Book: Другая история Московского царства. От основания Москвы до раскола [= Забытая история Московии. От основания Москвы до Раскола]



Другая история Московского царства. От основания Москвы до раскола [= Забытая история Московии. От основания Москвы до Раскола]

Дмитрий Калюжный и Ярослав Кеслер


ДРУГАЯ ИСТОРИЯ МОСКОВСКОГО ЦАРСТВА. ОТ ОСНОВАНИЯ МОСКВЫ ДО РАСКОЛА

[= Забытая история Московии. От основания Москвы до Раскола]

Всякая разумная мысль уже приходила кому-нибудь в голову, нужно только постараться ещё раз к ней прийти.

Иоганн Вольфганг Гёте.

ИСТОРИОГРАФИЯ

Идейный стержень истории

По общепринятому мнению, история — это комплекс общественных наук, изучающих прошлое человечества во всей его конкретности и многообразии. Однако доныне справедливо иное определение истории, — оно дано в Британской Энциклопедии 1771 года, — где этот предмет назван «Историей Деяний» (History of Actions):

«История деяний — некоторым образом упорядоченный ряд достопамятных событий».

Какие события считать достопамятными, каким образом их упорядочить — всё это остаётся на усмотрение историографа. Поэтому почти всё, что понимается под историей сегодня — это историография, в которой толкования, сделанные отдельными историографами, объединяются по тем или иным правилам в «курсы истории» на основе общественного компромисса в условиях определённой политической конъюнктуры.

Но это только одна сторона вопроса. В нашем прошлом остаётся много неясного из-за сложности самого процесса эволюции. Эволюция — процесс многофакторный, нелинейный, сопровождающийся производством огромного количества информации, из которого лишь ничтожная часть оказывается отражённой в летописях, к тому же неизвестно, с какой степенью полноты и достоверности.

История, конечно, является наукой хотя бы потому, что имеет свою область исследования и свой метод, — но в ней изначально и до сих пор главенствует не объективный подход, а идеологическая парадигма, определяющаяся геополитическими и региональными экономическими и политическими интересами. До XVI века «истории» различных регионов, и всеобщая история тоже, строились целиком на божественной идее, в интересах церкви. В период XVII–XIX столетий в Европе главенствующей стала идея гуманизма. В советский период в нашей стране считалось, что история стала наукой только на основе идей Маркса и Энгельса («исторический материализм»). Между тем, правильно сказано: если для идеологии нужно, чтобы дважды два было пять, то так и будет.

Таким образом, идейная направленность традиционной европейской истории совершенно очевидна. Она, как комплекс филологических наук, включавший в числе прочего и представления о прошлом человечества, сложилась в XVI–XVII столетиях, в эпоху Реформации и Контрреформации, в результате идейного компромисса между «клерикальными» историками и историками-«гуманистами» на почве идеи национальной государственности. Причём сами властители дум показали себя людьми беспринципными: яркие примеры — Никколо Макиавелли (1469–1527) и Мартин Лютер (1483–1546). Тех же, кто не уклонялся от компромисса, попросту уничтожали (Т. Мор в Англии, Д. Савонарола в Италии, М. Башкин в России и другие).

В 1563-м решением Тридентского Собора в Европе ввели современное летоисчисление, — впервые было официально и твёрдо заявлено, что год, стоящий на дворе, отстоит от Рождества Христова именно на 1563 года, а все источники, противоречившие этому, было велено сжечь. К счастью, сжечь ВСЁ оказалось невозможным. Тогда же объявилась и «Книга Пап», зарегистрировавшая якобы непрерывную смену Римских Пап с IV по IX век (до Папы Николая I).

Историки того времени, проявляя «принципиальную беспринципность», — то бишь цинизм, взяли на вооружение лозунг Макиавелли «цель оправдывает средства» и клич Лютера «кто не с нами, тот против нас». Так, создатель современной хронологии и придворный летописец Генриха Наваррского Иосиф Скалигер (1540–1609), воспитанный своим отцом-философом в духе «бумага всё стерпит, лишь бы было красиво», становился, вслед за Генрихом Наваррским, то католиком, то гугенотом. Он же сочинил непрерывную хронологию французских королевских династий с единственной целью: узаконить и увековечить права Бурбонов, изничтоживших прежнюю династию Валуа. Вся остальная мировая история оказалась просто декорацией для этой королевской «пьесы».

Аналогичную работу проделал австриец Куспиниан (И. Шписхаймер) для Габсбургов, выведя их непрерывную родословную от Юлия Цезаря. Наиболее же наукообразной стала история Великобритании в редакции отца и сына лордов-канцлеров Бэконов, снабжённая к тому же гениальным «пи-аром» в виде пьес-хроник Шекспира. Мирное объединение Англии и Шотландии под короной новой шотландской династии Стюартов предопределило и «непрерывную законную» историю династической смены шотландских правителей (в течение 1200 лет!) при весьма бурной и неясной английской истории.

Римско-католическая церковь, озабоченная сохранением своего политического влияния, приняла в процессе создания наукообразной «всемирной светской» истории самое активное участие. В этой работе особо отличился монах-иезуит Дионисий Петавиус (1583–1652).

Но комплекс документов и артефактов современной традиционной истории, в том виде, какой она приобрела к XVII веку, создался не только на основе идейного компромисса между императорами и римскими папами. Большую лепту в это внёс и бизнес. Ещё в XV веке «история» превратилась в занятие, весьма выгодное в коммерческом отношении! Люди обогащались на всём, от пустяков до «святого», начиная от изготовления и продажи «древних рукописей», и кончая торговлей «священными реликвиями», вроде мощей святых. Ярчайший пример — «Грамота Константинова Дара», подложность которой доказали Н. Кузанский и Л. Валла в середине того же XV столетия.

И как раз в это время происходит важнейшее цивилизационное событие: появляется книгопечатание. Его развитие, стимулированное неудовлетворённым рыночным спросом на книги, было очень бурым. Легко понять, что эта новая отрасль производства оставила без работы огромную массу переписчиков прежних, рукописных книг. Чем же занялись эти мастера каллиграфии, знатоки шрифтов? Не будем гадать, а просто скажем, что одновременно с появлением печатных книг на рынок внезапно и в большом изобилии начали поступать «только что обнаруженные» старинные рукописи и хроники.

Описанные во всех них события начинались и заканчивались в глубокой древности. Типичный пример: летопись Саксона Грамматика обрывается 1185 годом. Обнаружили её в 1514-м, и эта летопись легла в основание истории скандинавских стран. Аналогичную «древнепольскую» хронику, простирающуюся из глубины времён и до 1113 года, написал некий Галл Аноним, а публике она была явлена в том же XVI веке, и т. д. В древней истории каждой европейской монархии в течение XVI–XVII веков нашёлся свой «Нестор-летописец».

Н. А. Морозов писал в работе «Азиатские Христы»:

«Есть несколько очень простых признаков для отличия действительно старинного литературного произведения от недавнего. Прежде всего, мы здесь можем опереться на закон размножения рукописей в допечатное время в геометрической прогрессии с каждым новым десятилетием существования языка, на котором они написаны.

Я уже обосновывал этот закон в шестом томе моего исследования… но для связности изложения повторю и здесь, пояснив на наглядном примере из недавней русской жизни».

И далее Н. А. Морозов приводит подлинную историю о том, что когда около 1840 года Лермонтов написал свою поэму «Демон», и её издание было запрещено церковной цензурой, она всё же довольно быстро распространилась среди читающей публики. Как это произошло? Предположим, не более четырёх человек списали её у самого автора в первый же год. У каждого из них списали в следующий год тоже, например, четверо знакомых, и вот, во второй год имелось уже не менее 16+4 = 20 экземпляров. С каждого из этих экземпляров в следующем году было списано (положим) тоже по 4 экземпляра, и значит, ходило уже 80+20, то есть около сотни экземпляров и т. д., с каждым годом увеличиваясь вчетверо.

Геометрическая прогрессия — такой размножитель, действие которого прекращается только с полным насыщением интереса. «Демон» Лермонтова через несколько лет был уже в каждой помещичьей домашней библиотеке, он имелся во многих сотнях экземпляров. Переписывание его прекратилось лишь с появлением этой поэмы в полном издании сочинений Лермонтова; вот после этого рукописные экземпляры, как более не нужные, стали выбрасывать…

Н. А. Морозов продолжает:

«…Если бы печатный станок, сразу бы размноживший сочинения Лермонтова, не оттиснул с ними и эту поэму сразу в тысячах экземпляров, то процесс её рукописного воспроизведения продолжался бы и теперь. Она была бы во всяком случае настолько распространена в России, что желающему напечатать её стоило бы только выпустить объявление в газетах с обещанием приличного гонорара, для того, чтобы получить десятки списков, а не найти единственный на земном шаре экземпляр её у какого-то гидальго в отдалённой от центров испанской культуры усадьбе в Пиренейских горах…

И если бы какой-нибудь современный русский писатель, съездив в Испанию, вдруг объявил, что он нашёл там в развалинах одного дома в Пиренеях ещё неизвестный в России рассказ Лермонтова и предлагает его редакторам наших журналов купить его у себя за крупную сумму денег, то кто над этим не рассмеялся бы и не сказал, что написал рассказ он сам — путешественник?

Но вот… были открыты по такому именно шаблону д-ром Шпренгером в XIX веке, в недоступном для проверки местечке внутренней Индии уники биографий Магомета, которыми и пользуются теперь учёные жизнеописатели пророка. Почему эти биографии, как чрезвычайно интересные всякому образованному магометанину, не распространились за тысячу лет их существования по закону геометрической прогрессии в тысячах экземпляров, как распространились рукописи Библии, бывшие в каждом монастыре перед их напечатанием Гуттенбергом? Почему их единственные на нашем свете экземпляры оказались найденными арабистом Шпенглером за тридевять земель в тридесятом царстве от места, около которого происходило действие, подобно тому, как я предположил относительно Лермонтова».

Так пишет Н. А. Морозов, и делает вполне ясный вывод: всякое общеинтересное литературное произведение древности, найденное до сих пор (или ещё вернее: до своего напечатания) только в одном экземпляре априорно должно считаться подложным. И это сторицею относится к тем случаям, когда оно найдено не на территориях того народа, на языке которого писал автор, а в чужих для него странах…

О псевдо-древних «униках», лежащих в основе современной нам древней истории, часто говорят: «Очевидно, они хранились членаи какой-нибудь одной семьи, бережно передаваясь от отца к сыну, в тайне от посторонних». Но ведь это объяснение, во-первых, сразу уничтожает всю ценность документа: оно рисует его как никогда никому не известное, кроме одного человека, как индивидуальное случайное произведение, чуждое всему остальному миру.

Во-вторых, такое оберегание не свойственно человеческой природе. Пряталось от всех глаз только золото скрягами, которые скрывали его даже и от старшего сына, по совершенно иным причинам… Все такого рода объяснения существования общеинтересных литературных рукописных произведений в продолжение сотен лет в одном экземпляре, без их естественного размножения в геометрической прогрессии, способны удовлетворить только детей.

Вот причина, позволяющая говорить об относительной достоверности истории можно только для последних веков, начиная от XVII-го. Обращаясь же ко временам более ранним, придётся пользоваться термином «варианты истории». Это легко понять: и в нашем недавнем прошлом имеются события «вариативные», например, противостояние властей в России 1993 года. Тем более сложно разобраться с историей допечатного периода, а бесписьменное прошлое вообще покрыто мраком. И ведь об этом давным-давно известно!

Открываем первый том «Истории Древнего Египта» Д. Брестеда и Б. Тураева (курсив наш):

«Манефон, бывший египетским жрецом в царствование Птолемея, написал на греческом языке историю своей страны. Эта работа погибла, и мы знаем её лишь в изложении Юлия Африкана и Евсевия и по выдержкам Иосифа. Ценность работы была незначительна, ибо она основывалась на народных сказках и туземных преданиях о древнейших царях. Манефон делил длинный ряд известных ему фараонов на 30 царских родов, или династий; и хотя мы знаем, что многие из его подразделений произвольны, тем не менее его династии подразделяют царей на удобные группы, которыми уже так давно пользуются при изучении египетской истории, что теперь уже невозможно без них обойтись».

Характерно, что событийно все эти, «всплывшие» в XVI–XVII веках хроники не имели однозначной привязки к единой шкале времени. К какому времени отнести какую из них, определяла не общепринятая сквозная хронология, которой тогда ещё не было, а, скорее, историческая география. Рукопись привязывали сначала к какому-либо региону, а уж только затем, выверив по перекрёстным ссылкам в разных текстах разных стран, относили ко времени в прошлом. Понятно, что даже те из них, которые были сочинены от начала до конца, всё же сочинялись не в безвоздушном пространстве, ведь их авторы жили во вполне определённом «историческом» контексте, — так что составитель историографии вполне мог найти им место в якобы «действительном» прошлом. Это, кстати, означает, что метод перекрёстных ссылок, на который любят опираться историки, надо применять с большой осторожностью.

При выстраивании истории такими «хроно-географическими» методами неизбежным было возникновение хронологических разрывов, когда в той или иной стране развитие будто прекращается. Наука обходит эту проблему за счёт географии, «сшивая» временные отрезки перемещением событий в пространстве. Поэтому в традиционной истории любого региона есть провалы, сопровождающиеся бурным расцветом культуры в некотором другом, достаточно отдалённом месте, например: «В Европе настали мрачные века средневековья, и цивилизация откатилась на много веков назад, а в это же время на Арабском Востоке наступил расцвет новой цивилизации». Затем, лет через семьсот, глядишь, уже арабский Восток «впадает в варварство», а в Европе наступает Возрождение.

В статистической физике есть теорема, показывающая, что можно проводить усреднение по времени, и среднее будет таким же, как если усреднять по пространству. Или другой пример: по развитию зародыша можно восстановить эволюцию видов. Эти соображения позволяют нам понять, почему попытка создания умозрительного «прошлого», предпринятая первичными средневековыми философами на столь зыбких основаниях, оказалась удачной. Беда лишь в том, что такие усреднённые построения так и остаются литературоведением, не становясь историей.

О сложностях же привязки к единой шкале скажем ещё вот что. Перед любым историком, если он исследует события до XVII века, стоит сложнейшая задача: не только доказать непрерывности предыдущей хронологии, но и найти непрерывность при переходе её в хронологию новейшего времени, к достоверной истории. Ведь только в литературном произведении рассказ имеет начало и конец!

К сожалению, уровень даже современных естественнонаучных знаний не позволяет создать абсолютную шкалу времени, аналогичную, скажем, абсолютной шкале температур, которая отсчитывает состояние от некоей реперной точки — абсолютного нуля, — и потому в полном объёме эта задача неразрешима. В общем же случае достаточно иметь последовательность событий, знать временные промежутки между ними, а также уметь выбирать общие события разных хроник. Кстати, это нынче основной способ создания истории.

Если историк, например, в своих исследованиях Второй Мировой войны базируется на какой-либо непрерывной хронике, охватывающей события от 1939 до 1945 годов, — всё равно «абсолютная» датировка этой непрерывной хроники как целого всегда определяется относительно некоторой другой шкалы, включающей исследуемый интервал, и обычно датируемой от «начала новой эры», то есть Рождества Христова. Исследователь может сравнивать эту хронику с другой, относящейся к тому же периоду, и без этого, — но, только имея общую шкалу, он может встроить эти события в общую канву истории.

Речь — о единой шкале времени. Вспомним опять шкалу температур: их существует несколько, в частности, Цельсия и Фаренгейта, которые калибруются относительно физических констант: точек замерзания и кипения воды при нормальном давлении. Однако любая относительная шкала температур строго однозначно связана с абсолютной температурой, отсчитываемой от абсолютного нуля.

В хронологии же такой однозначной связи нет, — нет «абсолютного нуля» во времени. Даже устойчиво воспроизводящиеся астрономические циклические события протяжённостью от суток до года, лежащие в основе календаря, требуют периодической корректировки, например, введением високосных годов. Ещё сложнее с крупными циклами, вроде появления кометы, открытой Галлеем в 1682 году, с периодом обращения около 76 лет. Казалось бы, как это удобно для датировки какой-либо старинной хроники, упоминающей помимо прочего и появление кометы. Но оказывается, что совершенно необходимо, во-первых, независимо доказать, что это та же самая комета, что и открытая Галлеем, и, во-вторых, независимо определить коэффициент кратности её появления, то есть, в который раз, считая от Галлея в прошлое, она пришла.



Коэффициент кратности, равный 10, отнесёт событие хроники, упоминающей комету, на 760 лет назад от 1682 года, а равный 20 — на 1520 лет. Причём совершенно очевидно, что дата открытия кометы Галлеем должна заведомо быть привязана к единой шкале времени.

Мы приходим к выводу, что историю надо рассматривать с естественнонаучной точки зрения, изучая, прежде всего, материально-техническую эволюцию: что, когда, как и в какой последовательности могло реально появиться. Но даже это не даст истину! Подход должен быть комплексным, да и техническая эволюция требует дополнительного обоснования.

Начало историографии

Политическая историография имеет своего родоначальника. Это выдающийся государственный деятель Византии, основоположник учения о государстве Георгий Гемист Плифон (иначе Плетон, 1355–1450). Он предвидел распад Византийской империи и пытался обосновать необходимые перемены в государственном устройстве, но не успел; Византия пала в 1453 году. Именно этот старец, эмигрировав во Флоренцию, привёз туда свой архив и основал на деньги герцогов-меценатов Медичи «Платоновскую Академию», которую правильнее было бы назвать Плифоновской.

Эта академия и начала бурную деятельность по «обнаружению» и тиражированию «древних» источников, призвав к работе книгоиздателей и торговцев, типа П. Браччолини, которого собственные современники неоднократно уличали в подделке рукописей.

Также и Л. Бруни, флорентийский канцлер, славно поработал на своих хозяев Медичи, возвеличивая их род: опубликовал в 1439 году, через год после приезда во Флоренцию Плифона с византийскими архивами, 12-томную «Историю Флоренции». В ней просто переписаны византийские хроники с заменой места действия и действующих лиц на флорентийские. И вот, средневековая история Флоренции сразу «удлинилась» примерно на 260 лет!

В те года Флоренция стала всемирным художественным салоном, и торгует она «византийским антиквариатом» до сих пор. Именно здесь на задворках мастерской великого Микеланджело в XVI веке откапывают новоиспечённого «древнегреческого Лаокоона»; и тогда же, после появления шедевров Леонардо да Винчи и Рафаэля внезапно «обнаруживают» творения итальянских художников Проторенессанса (Джотто, Чимабуэ и др.). Весь этот товар был востребован, поскольку «византийских» изделий на рынке уже не хватало. Характерно, что иконами во Флоренции не торговали, поскольку за кражу православных икон в мусульманской Османской Империи отрубали руки, это было опасно, а флорентийские художники писать иконы сами не могли, — не умели. А вот изготовление «древних» рукописей было поставлено на поток (и не только во Флоренции) аж до XX века.

Для XIX века есть блестящий пример фальсификации европейской культуры. Вещий Александр Сергеевич Пушкин был не только великим поэтом. Он был историком; первая его должность — чиновник архива департамента иностранных дел, тогда же он написал научную работу по истории. После 1832 года он, сомневаясь в правдивости истории, составленной Карамзиным, всерьёз занялся изучением источников. И вот, при написании цикла «Песни западных славян» заподозрил, что поэтический сборник Проспера Мериме (1803–1870) «Гузла» («Guzla», 1827) основан не на настоящем боснийском фольклоре. По просьбе Пушкина его друг С. А. Соболевский в 1835 году написал письмо Мериме, с просьбой объяснить происхождение, по выражению Пушкина, этих «странных песен».

В своём ответе Мериме признался, что сам придумал весь свой «боснийский» фольклор, желая, ради шутки, посрамить бесчисленных, по его выражению, «фальсификаторов древней поэзии». По другой версии, он намеревался изданием сборника заработать денег на поездку в Боснию, дабы собрать настоящий фольклор. Он просил Соболевского извиниться за него перед Пушкиным, поскольку «даже Адам Мицкевич попался на удочку и счёл мои песни подлинно боснийскими, а правду теперь знают всего девять человек, включая Пушкина и Соболевского».

Пример с «Гузлой» наглядно показывает, как легко было даже в XIX веке создавать «древние» памятники. Если бы не проницательность Пушкина, имели бы мы теперь древнебоснийский = византийский фольклор XIX века выделки. И кстати обратите внимание на причину, толкнувшую Мериме к сочинению этой «шутки»: он желал посрамить бесчисленных фальсификаторов! Отчего же «посрамление» ограничилось оповещением девяти человек, да ещё по специальному запросу, Мериме умолчал. Может, в те времена любой фальсификатор, пойманный за руку, извинялся и сваливал свой грех на «желание посрамить». Да и другая «причина» не выдерживает критики: деньги-то Мериме собрал, а что с поездкой в Боснию и фольклором?..

Анализ наличного корпуса письменных источников порождает бесчисленные вопросы. Никаких оригиналов рукописей, написанных еврейским и греческим письмом ранее XV века, не существует. Всё, что есть у историков из «древних» документов, — это средневековые копии! Точно так же отсутствуют оригиналы рукописей, написанных по-латыни раньше XIV века, в частности, нет оригиналов рукописей Данте, Боккаччо и Петрарки в Италии, Д. Уиклифа и Р. Бэкона в Англии, Ф. Бонавентуры во Франции и других авторов, традиционно относимых к XII–XIV векам.[1]

Можно предположить, что только в XIV веке латынь и появилась. Так дадим же слово Лоренцо Валле (1405 или 1407–1457), римлянину по рождению:

«Никто не обогатил и развил свой язык так, как сделали это мы, которые, не говоря уже о той части Италии, что называлась некогда Великой Грецией, не говоря о Сицилии, которая тоже была греческой, не говоря обо всей Италии, чуть ли не на всём Западе и в немалой части Севера и Африки, превратили язык Рима, называемый также латинским… я бы сказал в царя над всеми остальными».

Эти слова объясняют всё. Оказывается, в эпоху Возрождения латинский язык не «возрождали», предварительно по какому-то наитию «вспомнив», а создали из своего языка, развили и превратили в царя над всеми остальными. И это утверждает современник!

Процессы дифференциации и интеграции языков изменяют их, особенно при широкой общественной деятельности, быстро и самым причудливым образом. В более развитом государстве и язык более развитой. Даже обходясь без всяких датировок, изучая только «направление движения», мы без натужных выдумок про «Древнюю Грецию» и «Древний Рим» видим Грецию — Византийскую империю с государственным греческим языком. Видим и явно отстающую от неё по всем статьям Западную Европу со Священной Римской империей германской нации и латынью, как «общим» языком администрации, религии и науки. И в учебниках истории находим сообщение, что Византийская (греческая) империя образовалась раньше Священной Римской (латинской) империи. Вот объяснение, почему «римляне» считали греческий язык более древним, нежели латынь.

Учёные греки, во множестве появлявшиеся в Италии до, а особенно — после краха Константинополя, долго учили итальянских гуманистов своему языку, ведь те мечтали читать Платона, Аристотеля и других мыслителей предшествующих времён в оригинале. Об этом вы можете прочесть в любом учебнике! Историки даже не спорят, — в XI–XII веках Европа узнала о великих греках от арабов Испании, а в XIII–XV — напрямую получила от византийцев «древнюю» греческую учёность!.. Правда, наши историки тут же добавляют, что византийцы не были носителями знаний; учёность сохранялась в «найденных» ими древних рукописях. Как можно отделять знания от их носителей, для нас загадка. Но историкам тут «всё ясно».

Традиционная историография творит с языком анекдотические вещи. Великий Данте объявляется творцом итальянского литературного языка, хотя после него, а также Петрарки и Боккаччо ещё двести лет все прочие итальянские авторы пишут исключительно на латыни, а итальянский литературный язык как таковой формируется на базе тосканского диалекта только в XVI веке. Исключительно на латыни пишет знаменитый итальянский писатель первой половины XV века Браччолини. Почему? Возможно, потому, что ни итальянского литературного языка, ни сочинений Данте во времена Браччолини ещё не было; они появятся только лет через пятьдесят, а то и позже. Потому и нет у Браччолини ссылок на Данте, хотя в подделке сочинений «древних» авторов его уличали, и не раз.

Не только итальянский, но вообще все национальные письменные литературные языки в Западной Европе начали формироваться в XVI веке. Это и насильственное внедрение Елизаветой I «правильного» английского языка, и появление «новофранцузского» и «новогреческого» языков, а также «общенемецкого языка Библии», созданного Мартином Лютером и т. п. А до этого? До этого писали на латыни и греческом, не параллельно, а вместо национальных языков.

До XVI столетия испанского языка в буквальном смысле вообще не было; в самой Испании он до сих пор называется кастильским (Castellano).[2] Также и французский стал официальным государственным языком Франции лишь в 1539 году, а до этого таким языком была латынь. А вот в Англии якобы в XII–XIV веках официальным языком был французский, за 400 лет до введения его в государственное делопроизводство в самой Франции! На деле же английский язык внедряется в делопроизводство на Британских островах в то же время, что и французский во Франции, то есть при Генрихе VIII в 1535 году.[3]

Но вернёмся к практике издания «древних» текстов, начавшейся за сто лет до официального признания национальных языков.

Главный импульс западноевропейской книгоиздательской деятельности (сначала на латыни, и только позже на «древнегреческом»), придала та часть Византийской библиотеки, включавшей архивы империи, которую привёз во Флоренцию в 1438 году Гемист Плифон и его сподвижники. Итальянский город Рим лишь только создавался, и ему, конечно, была нужна «древняя история».

Ведь скажем же прямо: не только все якобы «древние» рукописи «утрачены» и существуют только в позднейших списках. Это ещё можно было бы объяснить нестойкостью носителя текстов. Но трудно найти древние здания и сооружения, что уж совсем странно! Так, в Вене нет ни одного сооружения, построенного ранее XVI века. Сохранившиеся архитектурные памятники XIII–XIV столетий Флоренции или Пизы носят ярко выраженный византийский колорит. В Ватикане и Риме не сохранилось ни единого здания, возведённого ранее XV века, кроме недостроенного Колизея и некоторых развалин.

Всё свидетельствует в пользу того, что собственной западноевропейской культуры до этого не было, она существовала как периферийная часть византийской культуры. И мы видим это не только в Италии! Алтарные православные росписи Рублёва в России (скажем, «Деисусный ряд») и алтарные католические «ретабло» в Испании (например, в Севилье), выполненные в конце XIV века, композиционно и функционально однородны и принадлежат общей византийской культуре. Византийцы незадолго до того начали строительство Рима, а империя с центром в Константинополе (Царьграде) называлась отнюдь не Византийской, — это имя ей присвоили историки, — она называлась Ромейской, или Римской! Империя называлась Римом!

Вот почему флорентийская книгоиздательская активность сразу же привлекла внимание заправил итальянского Рима. Из флорентийского книгохранилища, которым заведовал Браччолини, тут же извлекаются и впервые публикуются только в 1469–1472 годах «неожиданно обнаруженные» исторические труды-романы Тита Ливия и Корнелия Тацита, столь нужные, чтобы узаконить «древность» Рима. Потрясающе точное название жанра — роман (то есть греко-римское сказание, поскольку византийцы сами себя звали ромеями) относится ко всем без исключения «историческим первоисточникам»: сочинениям Геродота, Плутарха, Фукидида, Тита Ливия, Светония, Евсевия и пр.

О том, насколько ненадёжны «древние» европейские письменные источники, прямо пишут наиболее откровенные историки:

«…нужно было бы отвергнуть большую часть греческих и латинских текстов… Точно так же надлежало бы отбросить все средневековые скандинавские тексты» (К.–Ж. Гюйонварх).

Ведь в это же время — в XV веке! — совсем не древнего, а вполне живого итальянца по имени Тито Ливио нанимают англичане для написания хроники Столетней войны! Много лет спустя, когда Скалигер уже создавал свою, ставшую теперь общепризнанной и официальной хронологию, люди помнили, какова степень «древности» древних авторов. Итальянский писатель конца XVI века Джованни Ботеро в книге «Разум государства» неоднократно называет своих предшественников-политологов Никколо Макиавелли и Корнелия Тацита именно в такой последовательности: сначала Макиавелли, а потом уже Тацит.

Всё то же самое можно сказать и о трудах «древних» философов, драматургов и поэтов: например, первая публикация антологии древнегреческой эпиграммы датируется 1494 годом. Это относится и к точным наукам. Одним из основоположников не только западноевропейской живописи, но и точных наук по праву можно назвать гениального Леонардо да Винчи (1452–1519), и только после него в Европе становятся известны труды Архимеда (в 1544), причём одновременно с трудами знаменитого математика и изобретателя Джироламо Кардано (1501–1576): Европа в один год узнала и про «архимедов винт», и про «карданов подвес». При этом Архимед, как и многие прочие «имена древних» — отнюдь не имя, а, по-гречески, «Начало начал». Это, скорее, название учебника.

«Начала» же Евклида (по-гречески, «Прославленного») широко публикуются в Европе одновременно с трудами Франсуа Виета (1540–1603), создавшего современную алгебру. Во времена Николая Кузанского и Николая Коперника «всплывают» труды астрономов Гиппарха, Птолемея и т. д.

Нет, мы не утверждаем, что Кардано сочинил всего Архимеда, а Коперник — Птолемея. Мы полагаем, что перед нами единый поток, та эволюция культуры, в которую западноевропейские народы включились много позже, нежели греки и арабы, населявшие Византийскую империю. Потому и узнавали здесь Архимеда, Птолемея и прочих так поздно. Просто следует говорить о них не как о древних, а как об иностранных по отношению к Европе авторах, предшествовавших европейской учёности, — так можно легко избежать возникновения многовековых, а то и тысячелетних разрывов между культурами. Иначе происходит подмена естественного процесса развития науки и культуры искусственным понятием «Возрождение». А ведь даже само это понятие появилось во Франции только в конце XVII века, в период Контрреформации, когда, по сути, закончился раздел наследства единой Византийской империи, раздел, в результате которого Европа присвоила себе византийскую историю.

Это «присвоение» происходило в условиях идейного компромисса между клерикалами (сторонниками мирового главенства института папства) и гуманистами (сторонниками главенства светской власти). Первых устроило признание в этой новой на тот момент хронологии древности института папства, а вторых удовлетворило «возрождение» дохристианской античности, из числа героев которой выводились родословные новых правителей и светской знати, обосновывая их наследственные права на власть.

Византийский первоутопист Плетон в начале XV века мечтал реформировать Византию во всемирное государство всеобщего благоденствия. А в конце того же века канцлер Флоренции и основоположник политологии Никколо Макиавелли сформулировал тезис, и по сей день определяющий отношение власти к истории: «история нужна правителю такой, какой она позволяет ему наиболее эффективно управлять своим народом». На этом тезисе и построен весь корпус источников традиционной истории, сочинённой в XVI–XIX веках. А основными создателями той версии истории, вместе с её хронологией, оказались Скалигеры — отец (Юлий Цезарь) и, в значительно большей степени, сын (Иосиф Юст).

Вот краткие данные об этих учёных.

Скалигер, Юлий Цезарь (Жюль Сезар) (Scaliger, Julius Caesar, 1484–1558), — французский филолог, критик, поэт. Настоящее имя Джулио Бордони (Bordoni). Родился 23 апреля 1484 в Падуе, в семье итальянского медальера и географа Б. Бордони. Изучал теологию и философию в Болонье, медицину и греческий язык в Турине. Около 1524 приехал во французский город Ажен в качестве врача епископа А. делла Ровере, женился и написал 15 книг — по числу детей, зарабатывая на жизнь медицинской практикой. До этого, по его словам, был изгнан ещё ребёнком из родового замка на озере Гарда, служил пажом у императора Максимилиана и изучал живопись под руководством А. Дюрера. Позднее участвовал в военных кампаниях в Италии и Нидерландах, и после битвы при Равенне был посвящён в рыцари самим императором. Отказавшись от желания стать монахом, уехал учиться в Болонский университет, хотя периодически принимал участие в сражениях.

Воинственный характер Скалигера проявлялся и в его научных занятиях. Он спорил с Эразмом Роттердамским, утверждавшим, что итальянские филологи, называющие себя «цицеронианцами», обращают христианскую Европу в язычество, а также ввязался в полемику с Ф. Рабле и другими гуманистами. Среди его полемических трудов выделяются Упражнения (Exercitationes, 1557), где он спорит с итальянским учёным Дж. Кардано. Подвергнув критическому анализу научные и философские взгляды Кардано, Скалигер написал учебник, который использовался в школах всё время, пока господствовала Аристотелева физика. Скалигер также внёс вклад в развитие биологии и ботаники и ещё до К. Линнея (1707–1778) указал на необходимость точной классификации растений и животных.



Помимо множества стихов издал первую латинскую грамматику, основанную на научных принципах: «О латинском языке» (De causis linguae Latinae, 1540). Главный труд его жизни — трактат «Поэтика» (Poetica, опубл. 1561), где была окончательно разработана ренессансная система жанров. Идеи Скалигера легли в основу нормативной эстетики классицизма и сохранялись в европейской критике вплоть до эпохи романтизма. Умер Скалигер в Ажене 21 октября 1558.

Скалигер, Иосиф Юст (Жозеф Жюст) (Scaliger, Joseph Justus, 1540–1609), — французский филолог-гуманист, издатель и комментатор античных текстов. Родился 5 августа 1540 в Ажене. Получив под руководством отца блестящее классическое образование, впоследствии самостоятельно изучил тринадцать языков, включая древнееврейский и арабский. Его издания Избранного (Catalecta) Вергилия (1575), текстов Катулла, Тибулла и Проперция (1577) заложили основы критического изучения источников. Впервые текстология и восстановление первоначального текста взамен догадок стали опираться на рационально разработанную методику.

Ещё большее значение для науки имели его работы Исправление хронологии (De emendatione temporum, 1583) и Сокровище времён (Thesaurus temporum, 1606), ставшие краеугольным камнем научной хронологии. Скалигер первым показал, что древняя история не начинается и не кончается греками и римлянами и что для построения сколько-нибудь убедительной хронологической системы необходимо использовать летосчисление таких народов, как персы, вавилоняне и египтяне. Гугенот с 1562, Скалигер после Варфоломеевской ночи бежал из Франции и поселился в Голландии, где занимал должность профессора Лейденского университета. Среди наиболее известных его учеников — Г. Гроций и А. Гейнзиус. Подвергался нападкам иезуитов. Умер Скалигер в Лейдене 21 января 1609.

В результате повсеместного внедрения хронологии И. Скалигера, вместо естественного поступательного развития цивилизационного процесса, в истории как всего человечества, так и многих отдельных государств появились периоды «древнего» расцвета, последующего «упадка» и «возрождения», разнесённые во времени и пространстве. А ведь Скалигеры просто выполняли политический заказ!

Скажем прямо, учёные отлично видят нестыковки в созданной ими истории, но… вместо исправления истории ищут хоть какие-то, зачастую нелепые объяснения. Для примера мы отсюда и до конца главы приводим очерк О. Карышева «Ананас опровергает историю» из вышедшего ещё в 1968 году альманаха «Хочу всё знать!» (стр. 348–350). Вот его текст, а наши комментарии мы даём курсивом в скобках:

«В Государственный Эрмитаж в Ленинграде отправилась группа школьников. Насмотрелись ребята на множество произведений изобразительного искусства разных стран и народов, и наконец попали в двухсветный Павлиний зал. В нём установлена огромная стеклянная клетка, в которой сидит великолепный павлин — это такие часы, сделанные английским мастером XVIII века Джемсом Коксом.

Пока все ребята толпились возле павлина, Витя стал рассматривать пол. На нём выложена по кругу красивая разноцветная мозаика, с орнаментом в виде всевозможных растений. Стал он узнавать, какие же тут ягоды, плоды, и заметил вдруг в их числе кукурузные початки.

А потом Витя прочитал этикетку. Оказалось, что перед ним копия мозаичной картины, обнаруженной при раскопках терм (бань) древнего города Окрикулума, близ Рима. Значит, картине две тысячи лет! Поразительно!

Возможно, вы, наши юные читатели, догадались, что так удивило Витю и его друзей. Вероятно, вы также умеете вдумчиво наблюдать окружающее, интересуетесь историей и ботаникой. Одно из ценных человеческих качеств — не только смотреть, но ещё и видеть, иначе говоря, всё замечать и понимать.

(Насчёт „понимать“ историк сказал ребятам неспроста. Он сейчас даст им отличный пример „понимания“.)

Тогда вы поймёте недоумение ребят: кукуруза, как и ананас, подсолнечник, картофель, томат — растение южноамериканское. До открытия Нового Света в конце XV века генуэзцем Христофором Колумбом европейцы и понятия не имели об их существовании. Спрашивается: как же могли римляне возделывать „индейское зерно“ за полторы тысячи лет до того, как оно к ним попало?

Поразительно?! Да, конечно. Факт никак не вяжется со всемирной историей. (Со всемирной историей также не вяжется упоминание Нового Света, якобы открытого римлянами, в книге Иосифа Флавия „Иудейская война“. И многое другое с ней тоже не вяжется.)

Одна загадка влечёт за собой другую. Если всё же, судя по мозаике, считать доказанным, что древним римлянам кукуруза была каким-то образом известна (убийственная логика, — датировка мозаики априорно считается абсолютно верной), то можно ли объяснить, почему её впоследствии забыли? (Прямо сейчас и объяснит, причём легко. Ведь дети — существа доверчивые!)

Приходилось ли вам видеть давно заброшенное, поросшее бурьяном поле? Если поискать, то на нём можно найти стебли ржи, выросшей из упавших зёрен. Рожь одичала и существует на равных правах с прочими травами.

В сущности, почти всякое культурное растение стремится уйти из под влияния человека — одичать. А человек, напротив, старается растение окультурить, приручить, сделать как можно более урожайным.

Но не зря говорят — нет правил без исключения. (Вот вам предпосылка для дальнейшего объяснения: „нет правил без исключения“!) Можно ли представить, например, одичавшую свинью? Или корову? Нет, эти животные не смогли бы жить самостоятельно: так изменили их долгие годы одомашнивания — они привыкли к опеке.

Так и кукуруза. Её початки столь прочно прикреплены к высоким стеблям, что их нужно обязательно отрывать руками (ломать кукурузу), а затем отделять семена от кочерыжки и заботливо сажать в хорошо удобренную землю.

Поэтому понятно, что если римляне перестали её возделывать, то сама она расти не смогла. (Здесь автор ограничился словом „если“, а дальше немедленно бросил римлян, и переключился на южных американцев. А отчего же римляне бросили возделывать столь хорошую культуру, он даже говорить не хочет. Как и о не подчиняющихся выведенным им самим биологическим законам птичках, которые выклёвывают зёрна из початка, и разносят их, куда угодно.)

Непонятно только, почему кукуруза стала таким сугубо „домашним“ растением. Этим вопросом интересовался ещё Чарльз Дарвин. Он считал невозможным, чтобы дикий вид растения изменился столь быстро и значительно, едва его начали возделывать. Дикий вид! А где он? Кто его видел? Правда, есть в Южной Америке так называемая тео-синте — мнимый предок кукурузной культуры, но уж очень велика между ними разница! Так что загадка, подмеченная Дарвином, до сих пор не разгадана».

Следующая главка альманаха называется «Новые тайны». Эти «загадки» и «тайны» будут преследовать юных школьников вечно, пока их учителя не поймут, что разгадка у них под носом: в хронологии.

Прочтём эту главку:

«1900 лет назад произошло извержение вулкана Везувия. Под слоем лавы и пепла оказались города Помпеи, Стабия и Геркуланум. И вот уже в течение многих десятилетий там ведутся раскопки. По отрытым мёртвым площадям и улицам ходят сегодня туристы со всего мира, удивляются искусству древних архитекторов и скульпторов. Удивляться есть чему: великолепные особняки украшены ещё и замечательными фресками — настенными росписями, воскрешающими сцены жизни и быта обитателей древних итальянских городов.

За последние годы в Геркулануме увидели свет новые кварталы, новые росписи, и среди них… Нет, конечно, далеко не всякий скажет, что это нечто особенно примечательное. Есть росписи и поярче и покрасивее, но для учёных-исследователей открытые фрески явили новую тайну.

Дело в том, что на них тоже изображены растения с плодами. И какими! Ананасами и лимонами — можете себе представить!

Находка потрясающая: её тоже нельзя примирить с известной нам историей. Ведь и ананас уроженец Нового Света, а культурный лимон, как и апельсин, происходит из Китая. Даже голландское слово „апельсин“ переводится как „китайское яблоко“. Однако начало связям между Европой и Китаем положил лишь путешественник Марко Поло. Было это в XII веке нашей эры. А Помпеи и Геркуланум погибли в I веке! (У автора никаких сомнений в датировках, они для него — окончательная и непреложная истина.)

Выходит, что древнеримские патриции уже хорошо знали вкус лимонного сока и приправляли ими блюда и напитки! Невероятно!

А фрески, словно нарочно восставшие из тьмы веков, чтобы бросить камень раздора между учёными, продолжают загадочно смотреть со стен: а ну, кто откроет нашу тайну!»

Н. А. Морозов, а вслед за ним С. И. Валянский, А. Т. Фоменко, А. М. Жабинский, А. К. Гуц, И. В. Давиденко и многие, многие другие, занимающиеся альтернативной историей учёные, показывают: проблема в неверной хронологии. «А ну, кто откроет нашу тайну»? — спрашивает в своём очерке О. Карышев из далёкого теперь 1968 года. Мы откроем вашу тайну, — отвечают ему все перечисленные авторы. Но в ответ на наши публикации выходят критические книжки-«антифоменки», называющие наши открытия «антинаучными сенсациями», а в Российской академии наук даже создана комиссия по «лженауке». Не хотят историки, чтобы кто-то открывал их «тайну».

А между тем О. Карышев продолжает свой очерк главкой «Путь пытливых, настойчивых»:

«И толкователи археологических открытий спорят по сей день, не в силах прийти к определённому выводу.

Если кукуруза была в Италии забыта, то этому можно подобрать кое-какие объяснения. (Прямо сейчас и подберёт, а мы ему поможем.) Страна переживала кризис рабовладельческого строя, нашествие готов, что, естественно допустить, вызвало упадок земледелия. (Тупые готы, не знающие земледелия, не догадались, что ЭТО можно есть, а мудрые римляне, обиженные их нашествием, забросили культурные поля, и все поумирали с голоду.) Ну а куда могли подеваться многолетние лимонные насаждения, не требующие в тамошнем климате особого ухода? (Готы, с кривыми от кислоты рожами, сожрали все лимоны вместе с лимонными деревьями, не найдя в Риме никакой другой еды.) А быть может, лимоны всё же погибли при каких-то катастрофах? Ведь и в наше время выдалась зима, когда замёрзли даже знаменитые фонтаны Рима! (А как же они сюда попали, китайские лимоны и американские ананасы? Он об этой „тайне“ уже забыл, а мы предположим, что, наверное, их тоже принесла в Европу природная катастрофа. Ведь и „в наше время“ бывают ураганы.)

И ещё. Если кукуруза и лимон росли в Европе в начале нашей эры, то странно, почему их следов не найдено в Египте и Месопотамии — центрах древнейшего земледелия? (Найдены не следы кукурузы и лимонов, а их изображения на произведениях искусства, датировку которых „началом нашей эры“ произвели такие вот учёные.)

Все эти вопросы (да только ли эти?) ждут разгадки, ждут молодых, пытливых умов, вооружённых знаниями и умением научно мыслить.

Возможно, что кроме изображения кукурузных початков, замеченных школьниками в Эрмитаже, есть на росписях древних ваз, на камнях, стенах, фресках и другие свидетельства, позволяющие по-новому взглянуть на историю человечества. (Сколько угодно.) По-новому… Но не так-то это просто! Карл Маркс следовал правилу подвергать каждую истину сомнению. (Историк рассказал нам здесь про две „истины“. Одна из них — датировка человеческой истории, выполненная нумерологами и астрологами XVI века. Другая — невозможность исчезновения культурных растений. Мы сразу видим из его текста, какую из „истин“ он подвергает сомнению.) Наука требует накопления фактов, мудрой неторопливости. Именно таким путём идут сегодня к цели настойчивые исследователи».

У нас — мешки накопленных фактов, опровергающих традиционную хронологию. У историков — «мудрая неторопливость».

Просто мы идём к разным целям.

Продолжим наш путь.

История и эволюция структур

Любая динамическая система[4] — к числу которых относится и человечество в целом, и какое-либо целостное сообщество, — структурирована. Различные подразделения единой общественной системы имеют разные названия: классы, конфессии, научные школы, отрасли производства, политические партии, социальные группы… Здесь мы называем их просто структуры, и это примерно то, что В. О. Ключевский назвал «историческими телами».

В нашем понимании структуры, образующие социальную систему, есть целостные части этой системы. Они характеризуются устойчивыми связями и интересами, которые позволяют им сохранять свои основные свойства во времени. Интересы структур не тождественны интересу системы в целом, но обязательно совпадают с ним в деталях.

Важно, что деятельность структур проявляется через деятельность людей, притом, что каждый человек может быть объектом или субъектом множества из них. Скажем, человек имеет определённую профессию, и в то же время принадлежит какой-то религии, и поддерживает какую-то одну политическую партию. В экономике он и производитель, и покупатель. Он всей своей деятельностью выдаёт некоторую информацию, но одновременно оказывается потребителем информации, и может быть объектом манипуляций. Так он вовлекается во множество пронизывающих друг друга структур единой системы.

Основной целью любой структуры является её собственное выживание, и в этом деле она использует все средства. Если для выживания выгодно сотрудничать с другими структурами, — будет сотрудничать. Если удобнее автономное развитие — будет существовать сама по себе. Но обычно отношения становятся антагонистичными, поскольку у структур один основной ресурс — люди.

Ещё одно важное соображение, которое следует учитывать: человек, как самостоятельная «единица», принимает решения, исходя не из конкретной ситуации, сложившейся в системе и её структурах, а из своих представлений о том, что происходит, и что должно произойти. Степень же верности его представлений обычно низка.

Например, школьник не просто пишет сочинение, а желает написать его так, чтобы его труд понравился учителю, представления которого о предмете, как он думает, ему известны. С другой стороны, учитель ждёт от ученика самостоятельности мышления, и, встретив в его работе трафаретный набор фраз, остаётся недовольным. Но ведь ученик совершенно искренне желал угодить учителю! И вот оказывается, что представления двух людей о результатах одного и того же действия — написания сочинения, диаметрально противоположны, что ведёт не к равновесию в их отношениях, а, наоборот, к уходу от него. Так — во всех сферах жизни: в экономике, науке…

Роберт Оппенгеймер, руководитель группы учёных Лос-Аламосской лаборатории, был гражданином США, евреем, физиком, либералом, и — участником военного проекта. Члены его группы принадлежали к разным национальностям, исповедовали разные религии или были атеистами. Приоритет государственного задания, на выполнение которого были выделены большие ресурсы, привёл к тому, что при наличии весьма разноречивого комплекса совершенно несовместимых групповых и личных интересов они все вместе создали ядерное оружие для Соединённых Штатов Америки. И сами же в дальнейшем выступали против его применения.

Учёный (научная структура) придумывает новый вид вооружений, исходя из того, что, при наличии столь страшного оружия войны станут невозможными. Но у представителей военной структуры свои понятия о добре и зле, и оружие начинают применять, убивая людей. Финансовый спекулянт желает увеличить свои доходы, но ему мешает надзирающее государство. Он инициирует борьбу за «свободу от тоталитаризма, не позволяющего людям быть богатыми», и простые граждане, натянув на худые плечи свою последнюю нарядную рубашку, с восторгом идут на баррикады, потому что тоже хотят быть богатыми. Став свободными, они обнаруживают, что с них сняли и эту рубашку, а спекулянт действительно разбогател.

Воспринимая историю как линейный процесс, учёный историк с детерминистским стилем мышления упускает огромное количество информации, теряет множество связей и смыслов. История, протекающая во времени, есть эволюция взаимосвязанных структур. Отнюдь не явные течения в одной из них (финансовой или властной) приводят к явным событиям в других (военных или религиозных) и находят своё письменное отражение в третьих (литературных или летописных). И у каждой — свои, весьма различные интересы! Историк получает «плоскую», спрямлённую историю, а она вовсе не такова.

Следующее важнейшее обстоятельство заключается в том, что любая структура возникает и развивается в неких естественных рамках, установленных возможностями среды, в которой существует данная структура. Иначе говоря, только от наличия или нехватки (вплоть до отсутствия) ресурсов зависит, какие структуры будут выживать, а какие нет. Борьба за ресурс, которым могут быть не только деньги или сырьё, но и образованные кадры, и близость к административной верхушке, — определяет характер взаимоотношений: антагонизм или сотрудничество.

В первобытные времена существовали неразвитые властные, жреческие, добывающие, бытовые и обменные структуры. В них было занято всё население. Пока «на войну», а точнее, на драку, ходили время от времени все мужчины, отвлекаясь от основных своих дел, не было военной структуры. Лишь когда война превратилась в основное занятие группы людей, эта структура начала свою бурную деятельность, выискивая врагов и выколачивая из остальных структур средства на своё содержание.

Затем точно также возник рынок, как самостоятельная сфера товарного обмена, а из его чрева вышли финансы и начали свою независимую жизнь. Довольно скоро выяснилось, что выживание финансовой структуры снижает выживаемость многих других!

Бернард Лиетар (Lietaer) в своей книге «Будущее денег» (перевод наш, — Авт.) пишет:

«Когда банк выпускает деньги и даёт вам ссуду в 100 000 долларов под ваш заклад, он создаёт только основной капитал. Однако он ожидает, что вы за следующие двадцать лет вернёте 200 000 долларов. Если вы этого не сделаете, то потеряете ваш дом. Ваш банк не создаёт процент; он посылает вас в мир бороться против всех и каждого, чтобы добыть вторые 100 000 долларов. Так как все остальные банки делают то же самое, система требует непременного банкротства некоторых участников, за счёт чего вы и будете обеспечены этими 100 000 долларов. Когда вы выплачиваете процент по вашей ссуде, вы кого-то разоряете».

Другими словами, фокус в том, чтобы создавать дефицит, необходимый для функционирования системы банковского долга, вовлекать людей в соревнование за деньги, которые не был созданы, и наказывать их банкротством всякий раз, когда они не преуспевают. Эволюция этой структуры, финансов, безусловно повлияла на историю человечества, и весьма существенно повлияла.

«Пока обмен был натуральным, и даже позже, когда появились деньги, исполнявшие роль только средства обмена, ситуация оставалась стабильной. Но однажды наступил момент (в Западной Европе в XI веке, в Византийской империи несколько раньше), когда стабильность оказалась нарушенной. Рынок требовал расширения сбыта, ведь возможность сбыта — это ресурс для экономики. Люди, попавшие под маховик экономического развития, начинали действовать не в своих собственных интересах, а в интересах экономики и связанных с нею военных и политических структур».[5]

Последовали без малого три столетия Крестовых войн между Западом и Востоком, ожесточённые внутренние европейские войны, потеря Византии христианами и потеря Испании арабами. Довольно долго интересы международной торговли обеспечивал сухопутный Великий шёлковый путь, торжище шириной в сотни километров, протянувшийся по всей Евразии на тысячи километров. В это время развились в Средней Азии знаменитые цивилизации, давшие миру великих учёных и писателей. С открытием морского пути в Индию прекратился и Шёлковый путь, и среднеазиатские цивилизации; — мы не найдём лучшего подтверждения, что структура рынка самодостаточна, а его цели не совпадают с целями общества. Ведь причина перехода с сухопутных на морские пути одна: возможность увеличить прибыль, ускорить её получение.

Так же развивалась и разнообразные структуры знаний о прошлом и настоящем; и они не миновали расхождения своих интересов с интересами других структур. Во время оно не было специальных людей, собиравших и передававших информацию; она распространялась естественным образом. Потом появились барды и сказители; затем начали выходить газеты, журналы. Когда интересы таких структур, как экономика и финансы, перестали соответствовать интересам общества, используемые ими средства массовой информации «поменяли знак». Речь не столько о рекламе, сколько о том, что распространители информации начали её производить. Информацию подменила дезинформация, что-то важное не упоминается совсем, «сенсационная» чепуха тиражируется несоразмерно своему значению, слова и понятия потеряли первоначальный смысл, журналисты превратились в интерпретаторов, по сути, навязывающих людям виртуальный, несуществующий мир.

Когда появились первые люди, записывавшие произошедшие события, они вполне могли делать это добросовестно, в меру своих знаний и понимания. Но первоначально не могло быть никаких правил летописания. Не проставлялись и даты, — не потому, что хроникёр был необразован, а просто не было ещё такого понятия, как «дата». Постепенно устанавливался стиль, в повествование стали вводить сообщения из других летописей или из Священного писания.

Приведём кусочек из рассказа о взятии Иерусалима, 1098 год:

«…И вот, захлёстнутые радостью, мы подошли к Иерусалиму во вторник, за восемь дней до июньских ид,[6] и чудесным образом осадили (город). Роберт Нормандский осадил его с северной стороны, возле церкви первомученика св. Стефана, где тот был побит камнями за Христа; к нему примыкал граф Роберт Фландрский. С запада осаждали герцог Готфрид и Танкред. С юга, укрепившись на горе Сион, близ церкви св. Марии, матери божьей, где господь был на тайной вечере со своими учениками, вёл осаду граф Сен-Жилль…»

XI век, никакой науки «истории» ещё не существует; то, что пишет этот крестоносец — источник для последующих историков. Даже и дата написания этого текста сомнительна. Но сразу заметно: человек пишет не то, что видит, а то, чего от него ждут те, кому предназначены записки. Он излагает свои представления о том, что происходит. Этот хронист, описавший осаду Иерусалима, никогда раньше здесь не был. Местные жители Иисуса не почитают, память о нём не хранят, путеводителей для туристов не печатают, и мемориальных табличек типа «Здесь в 33 году от своего рождения Господь проводил Тайную вечерю», на стенах не развешивают. Но автор мигом «находит» любые исторические места, о которых, надо полагать, много было разговоров дома, ещё до его отбытия из Европы.

Хроники о событиях XII века, говорит современная история, оставили крестоносцы, а ведь слово «крестоносцы» придумали только в XVI веке. Итак, в традиционной истории воюют крестоносцы с мусульманами, но в действительности те, кто воевал с европейской стороны, крестоносцами не были. Идём дальше. Оказывается, в хрониках «Крестовых походов» противники «крестоносцев» НИ РАЗУ не названы мусульманами или магометанами; европейцы в отношении своих противников употребляют латинские термины gentiles (язычники), pagani (опять же язычники, не христиане), infideles (неверные, не христиане), perfidi (вероломные). То есть и с азиатской, условно говоря, стороны традиционная история называет противника неправильно.

Кстати, в русских летописях точно также НИ РАЗУ не появляется слово «монгол», а пришельцев чаще всего зовут поганые (pagani), тартары (tartari, адские люди) или татарове (жители страны Татр).

В описаниях, оставленных «крестоносцами» об их противниках, мы видим разноплемённых людей разного уровня культуры. Вот византийский инженер при военной машине. Вот араб или турок, а вот античный грек, поклоняющийся украшенным золотом и драгоценными каменьями идолам Юпитера и Аполлона. Здесь же и кочевник, сопровождающий стада быков и овец, а сам живущий в юрте… Каждый хронист пишет об увиденном в меру своего разумения и в тех терминах, к которым привык, повествуя лишь о части правды.

Что же произошло дальше? А дальше появилась структура — специальные люди или даже их группы, профессионально занятые созданием исторических текстов. Они только историей и занимались, получая ПЛАТУ от своего владыки, и писали то, что было нужно владыке. «Первичные» историки вроде Фукидида обобщали разнообразные сведения (данные источников) о своей и о прошедшей эпохе, «подгоняли» терминологию под свой шаблон, и прошлое представало как бы в другом свете. Оно становилось другим!

Западная Европа давно знала о Византии, но вот в XV веке появились тут высокообразованные византийские эмигранты «латинского», «греческого» и «иудейского» толка. Они привезли с собой и фукидидовы, и геродотовы сочинения. Но в Европе уже была своя историческая школа, а потому сообщество летописателей немедленно разделилось на группы и группки, затеявшие борьбу за ресурс: гранты от власти и внимание читателей. Предметы византийской культуры стали раритетами, началась торговля не только византийскими произведениями искусства и рукописями, но и подделками под них. Самый популярный в Италии писатель первой половины XV века — уже упоминавшийся Браччолини, пишет «для избранных» по-латыни романы-«переводы» произведений «древнегреческих» мыслителей, которые позже (уже в XVI–XVIII веках) перевели на греческий язык!

Эволюция истории — на дивергентной (разъединительной) фазе развития: появляется множество разноязычных версий. Затем на конвергентной (объединительной) фазе из них остаются, если рассматривать укрупненно, несколько основных: иудейская, греческая, латинская. Основоположник политологии Никколо Макиавелли формулирует принцип циклизма. На протяжении всего XVI века идёт «утряска» датировок; вариантов — на любой вкус, их предлагают и астрологи, и нумерологи, и прочие маги. Иосиф Скалигер завершает очередной дивергентный этап созданием хронологии, в которой все версии и варианты выстроены в жёсткую схему друг за другом, — но до сих пор сохранилось полтора десятка весьма различающихся «дат» для «Сотворения мира», «Начала Древнего Египта», да и для «Рождества Христова» тоже.

Со времён Скалигера прошло четыреста лет. Сочинённая средневековыми схоластами «история», приобретшая его стараниями даты, превратилась в обожествлённую святыню. Поколения историков, её «жрецов», наработали свою терминологию, сильно украсив эту «святыню» собственными догадками и словечками. «Татаро-монголы», — хотя такого этноса нет, не было, и быть не могло. «Древняя Греция», — но не было такой страны ни на каких картах. И карт не было. «Мусульмане», — хотя о мусульманах участники крестовых войн не пишут. Для примера, С. Лучицкая, специалист по хроникам той эпохи, сообщив, что слова «мусульмане» в них нет, — тут же утверждает, что:

«…описание… вооружения мусульманских воинов занимает немалое место в хрониках…»

По мнению историков, им известна «реальность» прошлого. На самом-то деле известна лишь, — и об этом можно говорить уверенно, — именно СХЕМА исторического развития. Вот и С. Лучицкая просто проверяет тексты европейских хронистов XII–XIII веков на соответствие схеме. А в схеме есть древняя античность, населённая греками и варварами, и средневековый мир, населённый христианами и мусульманами. Хронисты говорят о язычестве местных жителей, а историк упорно называет их мусульманами. У читателя невольно складывается неверное представление о всей эпохе!

Нельзя не отметить, что свидетели «крестоносного времени» не всегда ограничивались обзываниями своих врагов неверными или вероломными. Они, бывало, записывали названия народов. Вот эти названия: ливийцы, ассирийцы, индийцы, финикийцы, эламиты, персы, мидяне, халдеи, парфяне. Как же объяснит историк упоминание древних народов наряду с «реально», по мнению традиционной истории, существовавшими в Средневековье? Очень просто:

«Этническая карта Ближнего Востока, которую чертят хронисты, ничем не отличается от античной. Древние наименования (такие как „парфяне“, „мидяне“ и пр.) употребляются для обозначения мусульман. Описывая мусульман Ближнего Востока, хронисты на самом деле излагают античную историю».

Дж. Карвилл, один из современных американских специалистов по стратегии, правильно говорит, что:

«…публика не может реагировать на то, чего она не знает. Вы не должны думать, что они знают нечто иное, если вы не сообщили им этого».

Публика — все люди Земного шара, в том числе и молодые историки, — знает о прошлом человечества исключительно то, что ей сказали прежние историки, и ничего другого. Людям навязывается ложная интерпретация, и дальше речь идёт только о сказанном. А в своём кругу историки уговаривают сами себя и друг друга, что очевидцы событий имели в виду не то, что имели в виду, а то, что в виду у них, историков.

Летописание на Руси

Официальное летописание на Руси началось в XV веке, почти одновременно с завоеванием Царьграда турками (1453 год), и вели его так называемые приказные дьяки, — сообщают историки. Этот всеми признанный факт означает лишь одно: мы не имеем надёжных источников по государственной истории России для более ранних времён. И что интересно, в летописях приказных дьяков никаких упоминаний о «древних рукописях» нет. А изучение истории и систематизация летописных данных начались ещё позже.

Между тем, считается, что первые летописи по образцу византийских хронографов были созданы в XI веке, а к концу XVII-го на смену рукописным творениям пришли печатные книги. За эти шесть столетий были созданы тысячи и тысячи летописных списков, но до наших времён их дошло около полутора тысяч. Остальные, включая и самые первые, погибли по разным причинам. Самостоятельных же летописных сводов, на деле, вообще мало: подавляющее большинство списков — это рукописное тиражирование одних и тех же первоисточников. Самыми старыми из сохранившихся считаются следующие летописи: Синодальный список Новгородской первой летописи (XIII–XIV века), Лаврентьевская (1377 год), Ипатьевская (XV век), иллюстрированная Радзивиловская (XV век) летописи.

Оригинальные летописи названы по именам создателей, издателей или владельцев, а также по месту написания или первоначального хранения (нынче все они находятся в государственных библиотеках или иных хранилищах). Например, три самые знаменитые русские летописи: Лаврентьевская, Ипатьевская и Радзивиловская — названы так: первая по имени переписчика, монаха Лаврентия; вторая по месту хранения, костромского Ипатьевского монастыря; третья — по имени первого известного владельца, литовского великокняжеского рода Радзивиллов.

Из перечисленных один из основных источников знаний о прошлом — Радзивиловская летопись. Документ написан полууставом конца XV века и украшен 604 интересными рисунками, за что и называется лицевым, то есть иллюстрированным списком. В 1716 году Пётр I приказал снять с этой рукописи копию, а во время семилетней войны в 1760 году и сам оригинал был приобретён для нашей Академии наук. И уже в 1767 году он был напечатан в Петербурге весь, как есть, «без всякой переправки в слоге и речениях», в издании «Библиотека Российская Историческая. Древние летописи».

Только в XIX веке, в 1805–1809 году Август Людвиг Шлетцер, немецкий историк на русской службе,[7] впервые опубликовал, да и то по-немецки, Несторову летопись, то есть «Повести временных лет Нестора черноризца Феодосиевого монастыря Печерского». Повествование в сём документе доведено до 1098 года. Этот список с именем Нестора принадлежал С. Д. Полторацкому (1803–1884), а до него — известному собирателю рукописей П. К. Хлебникову (ум. в 1777), а откуда взял его Хлебников, неизвестно. В 1809–1819 Д. И. Языков перевёл документ на русский язык, посвятив перевод императору Александру I. Дальше мы покажем, что В. Н. Татищев знал два разных списка этой летописи.

В самом конце XVIII века или даже в начале XIX-го графом А. И. Мусиным-Пушкиным (1744–1817) была открыта Лаврентьевская летопись, а издали её только в 1846 году. Где он её взял, неизвестно. Эта Лаврентьевская рукопись, иначе называемая Суздальским или Мусин-Пушкинским списком, имеет заголовок: «Се повести временных лет, откуда есть пошла Русская земля, кто в Киеве нача первее княжити и откуду Русская земля стала есть». Под заголовком рукописи можно разобрать: «Книга Рожественского монастыря Володимирского». Здесь переписан с мелкими поправками весь Радзивиловский список.

Современному человеку, интересующемуся русской историей, надо знать, что в отрыве от конкретных летописей такого документа, как «Повесть временных лет», не существует. Современные «отдельные» её издания — продукт современного же литературного творчества, искусственный гибрид, создаваемый на основе этой самой Лаврентьевской летописи с дополнением фрагментов, фраз и слов, взятых из других летописей. По объёму «Повесть временных лет» не совпадает со всеми летописями, в составе которых она имеется. Так, по списку Лаврентия «Повесть» доведена до 1110 года — текст самого Нестора с более поздними вставками «Поучения Владимира Мономаха», записи об ослеплении князя Василька Теребовльского и др., — и плюс к тому приписка 1116 года игумена Сильвестра.

«Повестью временных лет» и изложением Радзивилловского списка Лаврентьевская летопись не завершается: дальнейший текст написан совершенно другими хронистами. Доведённый до 1305 года, он иногда именуется Суздальской летописью, поскольку в таком виде был переписан на пергаментный список (полагают, в 1377 году) монахом Лаврентием, по заказу, как он сам сообщает, великого князя Суздальско-Нижегородского Дмитрия Константиновича. Повествование доходит до 6803 (по нашему счёту 1305) года, но вдруг заканчивается неожиданной припиской от 1377 года, то есть через 72 года после окончания летописи:

«Радуется купец, прикуп совершивший и кормчий приставший к пристане, и путник, пришедший в своё отечество. Так радуется и книжный писатель, кончая книгу. (Радуюсь) и я худой, и недостойный, и многогрешный раб божий Лаврентий монах. Начал я писать сии книги, называемые Летописец месяца Генваря 4 на память святых отцов наших аввад (аббатов), в Синае и Раифе избиенных, князю великому Дмитрию Константиновичу, по благословению священного епископа Дионисия (Суздальского) и кончил месяца Марта 20 в лето 6885 (1377 год). И ныне, господа, отцы и братья, если где описался, или переписал не кляните, занеже книги (которыми я пользовался) изветшались, а ум (мой) молод, не дошёл».

А почему же автор своё «последнее сказание» закончил за 72 года до «окончания трудов», неизвестно. Смущают также в этом тексте слова «книжный писатель», а также и «господа». Согласно Историко-этимологическому словарю П. Я. Черныха, формы господь, господний, господин в смысле главы семейства или хозяина собственности применялись с XI века (вывод сделан как раз на основе датировок подобных летописей), но вот склонение слова господа начинается только с XVII века. Поэтому не будет совсем уж лишённым оснований предположение, что Лаврентий-монах (или тот, кто скрылся за таким прозвищем) переписал некий текст в XVI или XVII веке, лукаво «набросив» 72 года к «последнему сказанию».

По Ипатьевскому списку «Повесть временных лет» доведена до 1115 года (учёные считают, что вслед за последней записью, сделанной рукой Нестора, каким-то неизвестным монахом дописаны события ещё за пять лет). Сама же Ипатьевская летопись доведена до 1292 года. Радзивиловская летопись, описывающая практически те же события — хоть и со множеством разночтений, доведена до 1205 года.

Итак, основательно обработанный и отредактированный Несторов протограф был положен в основу летописного свода, по заданию Владимира Мономаха составленного Сильвестром — игуменом Михайловского Выдубецкого монастыря в Киеве, а затем епископом в Переяславле Южном. Можно представить, как в угоду заказчику перекраивали и даже заново переписывали эти тексты. Сильвестров свод, в свою очередь, также основательно обработанный и отредактированный (но уже в угоду другим князьям), через двести пятьдесят лет послужил основой Лаврентьевской и других летописей.

И лишь современные нам учёные историки вычленили из множества летописных списков текстовый субстрат, предположительно принадлежащий Нестору, и сделали к нему множество дополнений, по их мнению, улучшающих содержание «Повести временных лет». Вот с этой литературной химерой и имеет дело современный читатель.

Но вернёмся к Радзивиловскому списку. Вторая важнейшая его копия — «Рукопись Московской Духовной Академии». На первом листе помечено: «Живоначальные Троицы», поэтому она называется «Троицкой», а на последнем листе написано: «Сергиева монастыря». До 1206 года текст копирует Радзивиловскую летопись почти дословно, с ничтожными поправками. А с того момента, на котором кончается Радзивиловский оригинал, она ведёт непрерывное внешне продолжение, но уже совсем в другом тоне, чем Лаврентьевская за те же годы, и доводит рассказ до 1419 года довольно самостоятельно, не повторяя оригинальной части Лаврентьевской летописи.

По сообщению Валерия Дёмина, в архиве Николая Васильевича Гоголя, который одно время мечтал стать профессором истории в столичном университете, сохранилось множество подготовительных заметок для будущих лекций. Среди них — размышления о безымянных русских летописцах и переписчиках:

«Переписчики и писцы составляли как бы особый цех в народе. А как те переписчики были монахи, иные вовсе неучены, а только что умели маракать, то и большие несообразности выходили. Трудились из эпитемии[8] и для отпущения грехов, под строгим надзором своих начальников. Переписка была не в одних монастырях, она была, что ремесло подёнщика. Как у турков, не разобравши, приписывали своё. Нигде столько не занимались переписываньем, как в России. Там многие ничего не делают <другого> в течение целого дня и тем только снискивают пропитание. Печатного тогда не было, не то что <теперь?>. А тот монах был правдив, писал то только, что <было>, не мудрствовал лукаво и не смотрел ни на кого. И начали последователи его раскрашивать…»

Множество безымянных переписчиков денно и нощно трудились в монастырских кельях, размножая документы, украшая манускрипты миниатюрами и буквицами. На создание подобных списков уходили многие годы. Летописцы трудились в столицах удельных княжеств, крупных монастырях, выполняя заказы светских и церковных властителей и в угоду им нередко перекраивая, вымарывая, подчищая и сокращая тексты, написанные до них. Любой из них, создавая новый свод, не просто копировал своих предшественников слово в слово, а вносил «авторскую» правку в хартию, то есть рукопись. Поэтому-то многие летописи, описывая одни и те же события, так разнятся между собой — особенно в оценке произошедшего.

В составе летописных сводов создавались и бесценные литературные шедевры. Литература развивалась в ходе создания исторических летописей. «Житие Бориса и Глеба» и других русских святых, «Поучение Владимира Мономаха», «Русская правда», «Повесть об убиении Андрея Боголюбского», «Сказание о Мамаевом побоище», «Хождение за три моря Афанасия Никитина» и другие произведения неотрывны от летописного свода; с другой стороны, точно также сами летописи являются литературными произведениями. «Русские летописи» и «древнерусская литература» — звенья одной цепи. Но в восприятии потомков эти «звенья» зачастую не воспринимались в единстве. Валерий Дёмин пишет:

«Литературоведы XIX и особенно XX века, преследующие собственную узкоспециальную цель, приучали читателя воспринимать шедевры русской духовности, вкропленные в летописи, как обособленные. Их публикациями заполнены все современные изборники и собрания, создавая иллюзию какого-то особого и самостоятельного литературного процесса, протекавшего на протяжении почти что семи столетий. Но это — обман и самообман! Не говоря уж о том, что искусственно расчленяются сами летописи — современные читатели теряют ориентацию и перестают понимать истоки культуры собственного народа в её органической целостности и реальной последовательности».

Так мало того. Ведь зачастую невозможно понять, что в летописях — «литература», а что — «историческая истина».

У лукоморья дуб зелёный,

Златая цепь на дубе том.

И днём и ночью кот учёный

Всё ходит по цепи кругом.

Идёт направо — песнь заводит,

Налево — сказку говорит.

Там чудеса, там леший бродит,

Русалка на ветвях сидит.

Там на неведомых дорожках

Следы невиданных зверей;

Избушка там на курьих ножках

Стоит без окон, без дверей.

Там лес и дол видений полны.

Там на заре прихлынут волны

На брег песчаный и пустой —

И тридцать витязей прекрасных

Тотчас из волн выходят ясных

И с ними дядька их морской…

И там я был, и мёд я пил,

У моря видел дуб зелёный,

Под ним сидел, и кот учёный

Свои мне сказки говорил…

Н. А. Морозов, приведя эти строки Пушкина в начале одной из глав своей книги «Азиатские Христы», писал:

«…Предисловие Пушкина к его поэме „Руслан и Людмила“ давно следовало бы поставить эпиграфом ко всей нашей древней истории, так как при систематических поисках первоисточников её действительно старинных сообщений, мы в окончательном результате всегда добираемся до „учёного кота“, и тут наши поиски приостанавливаются. А содержание первичного кошачьего рассказа всегда бывает, как и в поэме Пушкина, и с русалками на ветвях, и с тридцатью морскими богатырями, которых насильно приходится отлуплять от остальной более правдоподобной части сообщения. Но ведь и из „Руслана и Людмилы“ Пушкина можно сделать исторических личностей, выбросив из неё все куплеты с неправдоподобными сообщениями, и оставив лишь одно правдоподобное».

В самом деле: чем не исторично самое начало поэмы?

Дела давно минувших дней,

Преданья старины глубокой:

С друзьями в гриднице высокой

Владимир Солнце пировал.

Меньшую дочь он выдавал

За князя храброго Руслана,

И мёд из тяжкого стакана

За их здоровье выпивал.

Не скоро ели предки наши,

Не скоро двигались кругом

Ковши, серебряные чаши

С кипящим пивом и вином.

Они веселье в сердце лили,

Шипела пена по краям,

Их важно чашники носили

И низко кланялись гостям.

Н. А. Морозов спрашивает:

«Чем же это не исторично? Тут даже есть и описание быта очень правдоподобное, и не менее правдоподобны все события, — как только мы исключим из них чудесные эпизоды, и допустим, что похититель Людмилы Черномор только по легковерию автора принят за волшебника, а в действительности был печенегским царём с берегов Чёрного моря. Даже время описываемых событий легко определимо: они были между 938 и 1015 годами нашей эры. Ошибки тут быть не может и на несколько лет: так хорошо считается известным время пребывания Владимира в Киеве».

Совершенно таковы все исторические первоисточники. «Сказка», — то, что ладно рассказано. Первичный монах-летописец, выслушивая сказки очевидцев или даже не очевидцев каких-то, пусть и произошедших незадолго до времени записи событий, не мог отделять выдумки от правды. Да и «правда» была весьма условной. Расскажут летописцу, что во время битвы на небе появился сам Христос со своим воинством, предвещая «нашу победу», — он это запишет. А наплетут ему про леших, которые мешали «нашей победе», он этого писать не станет, потому что в языческих леших не верит. Современный же историк и Христово воинство, и леших отнесёт к разряду литературы, а «нашу победу» — к разряду фактов.

Некритическое отношение к авторам и текстам, а также к обстоятельствам их появления в поле зрения учёных заставляет усомниться и в выводах, которые делают эти учёные на основе изучения таких текстов. Об этом — наш дальнейший рассказ.

Появление русской истории

Составителями русской истории на основе имеющихся летописей — древнейший список которых не уходит ранее конца XIV века, стали: основоположник норманнской теории происхождения Русского государства Готлиб Зигфрид Байер (1694–1738) и ярый враг норманизма М. В. Ломоносов (1711–1765); В. Н. Татищев (1686–1750) и Герард-Фридрих Миллер (1705–1783), и князь М. М. Щербатов (1733–1790), написавший «Историю России с древнейших времён» в семи томах, ставшую как бы прологом к Карамзину (1766–1826). Посмотрите на даты жизни этих учёных! Они составляли древнюю русскую историю в XVIII веке, — что совсем не удивительно, если источники, на которых они базировались, накапливались в предшествующие им двести — триста лет.

Г.-Ф. Миллер, изучив русский язык, стал одним из первых российских историографов. Сторонник норманнской теории происхождения древнерусского государства, он приписывал влиянию варягов все важнейшие события его экономической, политической и культурной жизни, — и это значит, что он составлял историю, заведомо находясь во власти схемы. Написанная им история России вызвала горячие возражения, причём среди его оппонентов были М. В. Ломоносов и С. П. Крашенинников. Несмотря на это, собранные им 38 фолиантов копий актовых материалов («портфели Миллера») ещё долго питали материалами не только историков, но и географов, и писателей.

Первую связную «Историю Государства Российского» составил Н. М. Карамзин, который в 1816–1825 годах выпустил при субсидии правительства одиннадцать её томов, а последний двенадцатый том вышел в 1826 году после его смерти. Для своего времени это был серьёзный и важный труд. На его примере мы видим, что с небольшим отставанием от Европы российская историческая школа на основе одних только письменных источников, без всякой археологии и прочих естественнонаучных методов структурировала прошлое, начиная от Рюрика. Учёные то ли создали в ходе работы некую схему для тысячи лет развития на громадной территории, населённой множеством народов, то ли с самого начала исходили из схемы

Что интересно, вопреки этой утвердившейся схеме, Д. И. Иловайский (1832–1920), подробно разбирая все известные древнейшие хронологические своды, не находит там Рюрика!

«…Тем же отселе начнём и числа положим», — написано в летописи. Этим отселе, по отношению к русской истории, оказывается первый год княжения Михаила, которое хронист полагает в 852 году:

«А перваго лета Михаила сего до 1-го лета Олга, русскаго князя, лет 29, а от перваго лета Олгова… до 1 лета Игорева лет 31; а перваго лета Игорева до 1 лета Святославля лет 83; а перваго лета Святославля до 1 лета Ярополча лет 28; Ярополк княжи лет 8; а Володимер княжи лет 37; а Ярослав княжи лет 40; тем же от смерти Святославли до смерти Ярославле лет 85; а от смерти Ярославли до смерти Святополче лет 60».

Помимо поразительно длинных сроков царствования отдельных лиц мы в этом перечне видим, что начало Руси ведётся не от призвания варягов, а от той эпохи, когда Русь явно положительно отмечена византийскими историками. Где же Рюрик? — спрашивает Иловайский. Нет его. «Мы в этом случае допускаем только одно объяснение, — пишет учёный, — а именно: легенда о Рюрике и вообще о призвании князей занесена в летописный свод, чтобы дать какое-нибудь логичное начало русской истории, и занесена первоначально без года; а в последствие искусственно приурочена к 862 году».

Тот же Иловайский — ещё в XIX веке! — отмечает то, о чём неоднократно говорил позже Н. А. Морозов, да и мы тоже: что все летописные (хронологические) своды дошли до нас в списках, которые не восходят ранее второй половины XIV века! И ещё одна примечательная фраза Иловайского: «Некоторые домыслы грамотеев, удачно пущенные в массу, впоследствии принимают как бы оттенок неопровержимых истин, особенно если в них отражается какой-нибудь общий (политический) мотив». Верно сказано!

Но «отставание от Европы» в деле составления исторических схем позволило нашим грамотеям-историкам убрать из русской истории многие анахронизмы! Интересное

«Сказание Иоакима», изобилующее «странными» представлениям о до-варяжском времени, было известно Карамзину; в его библиотеке находилось и «Сказание о Словене и Русе». Но Карамзин отказался писать эту «древнюю историю». Он начал её с призвания варягов. Так из истории Руси исчезли анахронизмы, причём по одной причине: их сознательно «вычистили». Можно предположить, что если бы за основу взяли другую схему, то мы имели бы теперь древнюю славянскую историю, содержащую и античность, и тёмные века, и средневековье, и возрождение древней античности… Причём наше «средневековье» (почему-то именуемое ныне «историей Древней Руси») было бы совсем другим.

В Европе после того, как в XVII–XVIII веках скалигеровская версия стала широко известной, массы историков продолжали придерживаться «неправильных» представлений. Вопреки «новой» схеме, они считали правдивыми летописные сообщения, согласно которым античность и средневековье совпадают. До Карамзина так было и у нас: наше средневековье совпадало с «их» античностью. Русский историк петровских времён А. И. Лызлов, например, без сомнений увязывает средневековых «тартаров» с античными скифами:

«И меньшая половины Скифии, яже над морем Ассийским, называется Тартария великая. Разделяется же Тартария великая от Скифии Имаусом горой великою и знаменитою: еже со одной страны — то Тартария, а еже от сея страны — то Скифия».

Где же находилась Великая Тартария? И что это за гора Имаус? Ныне ею считают Уральские горы, поскольку такое объяснение укладывается в схему, считающую исторических «монгольских татаров» предками современных монголов. Однако, отождествление Имауса с Уральскими горами — не более, чем версия. А если это кавказский Эльбрус? Или Карпаты? Других-то гор вблизи Скифии нет. Тогда исторические монголы к современным не имеют никакого отношения, также, как и «древний Китай» к современному, и вся история становится совершенно иной.

«О сих татарех монгаилех, иже живяху в меньшей части Скифии, которая от них Тартариа назвалась, множество знаменитых дел историкове писали. Яко силою и разумом своим, паче же воинскими делы на весь свет прославляхуся… Никогда побеждени бывали, но всюду они побеждаху. Дариа царя перскаго из Скифии изгнаша; и славнаго перскаго самодержца Кира убиша… Александра Великого гетмана именем Зопериона с воинствы победиша; Бактрианское и Парфиское царства основаша».

Мы тут видим, что татаро-монголы XIII–XIV веков колотят героев античной древности. Далее Лызлов излагает версию Д. Ботера о еврейском происхождении монголов: якобы некий народ пошёл с запада на восток в страну Арсатер, и превратился затем в грозу Европы, придя назад на запад под знамёнами Чингисхана.

Лызлов пишет:

«Обаче множайшая часть списателей глаголют сице: яко Арсатер страна область есть Белгиана, отнюду же жидове под именем татарским изыдоша лета от воплощения 1200, во время великого Кингиса, иже утвержаше царство Китайское».

Комментарий историка Ю. А. Мыцыка:

«Мнение… о происхождении татар от угнанных ассирийцами в плен евреев лишено основания».

Понятно: основания не лишена только традиционная схема. Всё, что ей противоречит, необходимо выкинуть.

Но того же мнения, что и Лызлов, придерживались по многим вопросам Иордан (историки «поселили» его в VI веке), Орбини (ум. в 1614) и другие. У Орбини читаем, что славянский народ:

«…озлоблял оружием своим чуть ли не все народы во вселенной; разорил Персиду: владел Азией, и Африкою, бился с египтянами и с великим Александром; покорил себе Грецию, Македонию, Иллирическую землю; завладел Моравиею, Шленскою землёю, Чешскою, Польскою, и берегами моря Балтийского, прошёл во Италию, где много время воевал против Римлян».

Против древних, надо полагать, римлян.


В XVIII веке В. Н. Татищев писал:

«…из Диодора Сикилиского и других древних довольно видимо, что славяне первее жили в Сирии и Финикии… Перешед оттуду обитали при Чёрном мори, в Колхиде и Пофлагонии, а оттуда во время Троянской войны с именем Генети, Галли и Мешини, по сказанию Гомера, в Европу перешли и берег моря Средиземного до Италии овладели, Венецию построили и пр., как древние многие, особливо Стрыковский, Бельский и другие, сказуют».

Здесь для нас интересно, что в число древних авторов вместе с Диодором и Гомером попали Стрыйковский, Бельский «и другие», творившие за 200 лет до самого Василия Никитича Татищева. Такие высказывания, конечно, противоречат схеме, в которой от Александра до появления Польши, Чехии, да и Венеции прошли многие столетия. А мы заметим, что Лызлов, Иордан и Орбини, так же, как крестоносцы XI века, которые в своих записках «на самом деле излагают античную историю» (по словам С. Лучицкой), тоже рисуют единую картину, где античность и средневековье — одно и то же суть.

В такой хронологии переустройство мира, затеянное Александром Македонским, едва ли не предшествует эпохе московских царей: Ивана III Васильевича, Василия III Ивановича, а то и Ивана IV Васильевича Грозного. Нам могут возразить, что нет, — дескать, времена Александра, в отличие от эпохи перечисленных русских царей, столь чудовищно далеки от нас, что никак не могло обойтись без ошибок, которые и порождают теперь сомнения. Но ведь и с нашими Иванами — дедом и внуком, тоже не всё ясно!

Во-первых, оба оказываются Грозными. Во-вторых, иногда Ивана IV Грозного именовали Иваном II. Карамзин писал:

«Ему — Ивану III (он и ныне третий, — Авт.) — первому в России дали имя Грозного… не будучи тираном, подобно своему внуку, Иоанну Васильевичу Второму (который у нас теперь четвёртый, — Авт.), он без сомнения имел природную жестокость во нраве, умеряемую силой разума».

(См. Н. М. Карамзин, История государства Российского, том 6, гл. 7.)

В статье «Исторические примечания об Архангельской губернии…» («Родина» № 3 за 1992 год, стр. 66–71) приведена цитата из малоизвестной «Сибирской истории» И. Фишера:[9]

«Настоящая от города Архангельска с европейскими народами торговля открылась в 1553 году по поводу прибывшего на двинское устье английского корабля под начальством Рышарда Шанцелорда (в современной транскрипции Ричард Ченслер, — Авт.), который прибывающим на Холмогорах царским правителям, объявив себя послом англинского короля, требовал свободного пропуску в Москву ко двору царского величества; получа же дозволение ездил в оную и 15 марта 1554 года в царствование царя и великаго князя Иоанна Васильевича Втораго заключил торговый союз между Англиею и Россиею договор…»

Между тем, речь опять об Иоанне IV.

Также и В. Н. Татищев, когда вёл поиски древних русских карт, писал, что:

«…царь Иоанн II, о котором в 1552 году сказуется, что земли велел измерить и чертёж государства зделать»…

И далее:

«…токмо книга, имянованная Большой чертёж, осталась… в ней описаны реки, озёра, горы и знатные селения с разстоянием, которая начата, мнится при Иоанне I Великом (теперь он III, — Авт.), а при внуке его царе Иоанне II и после при царе Алексии допалнивана, но… яко описание Москвы реки и других знатных не находится, и тако явных погрешностей и проронок в ней немало».

(См. Татищев В. Н., «История Российская», т.1, стр. 348.)

Отметим кстати, что в исторических источниках наиболее интересны самые невероятные сообщения, ибо придумать что-то совсем новое очень трудно, а потому то, что на первый взгляд кажется небывальщиной, как раз и может быть правдой. Либо сочинял этот текст гениальный выдумщик. Был ли таким выдумщиком Татищев? Ведь он пишет:

«…о черкасах-черкесах, о которых упоминает Геродот (!), которые… татарским губернатором на Днепр переведены и град Черкасы построили, а потом усмотря польское беспутное правление, всю Малую Русь в казаки превратили, гетмана или отомана избрав черкесы именовались… при царе Иоанне II-м на Дон с князем Вешневецким перешед, град Черкасской построили…»

(там же, стр. 324–325).

У Татищева имеются и другие места, где Иоанн IV именуется Иваном II, более того, IV-м он именуется только составителями именного указателя. А сам Василий Никитич вдруг разъясняет, что наш традиционный Иван III, — Иоан в князях III, а в царях I. Очевидно, аналогичный подход применяет он и к Ивану Грозному. Причём, Ивана III Татищев обычно именует Иоан, а его внука Ивана IV-го — Иоанн, а иногда они именуются рядом, как Иоан I и Иоанн I. (См., например, Татищев В. Н., Избранные произведения, 1979, стр. 283.)

А в четвёртой части «Истории Российской» Татищева (стр. 137, 139), найденной и опубликованной в середине XIX века, то есть уже после издания книг Миллера и Карамзина, следом за Великим князем Иваном III описывается Иван Грозный, но именуется он Иваном V-м! Почему же у Татищева Иван IV значится то первым, то вторым, то пятым, но никогда — четвёртым? Наверное, у историков найдутся ответы. Но мы не вопросы задаём, а показываем, на сколь странных, а порою зыбких основаниях построена вся русская историография.

Кстати, у Миллера в «Истории Сибири» (издание 1938–1941 годов) цари нумеруются крайне редко. Однако, на стр. 202 Иван III назван «Иван Васильевич Первый — Великий Князь», а не «Первый — царь», как должно было бы быть. И, наконец, апофеоз нумерации Ивана Грозного: у Карамзина он именуется «Великий князь и царь Иван IV Васильевич II»!

В книге Лызлова «Скифская история», выпущенной в 1692 году, цари ещё не пронумерованы.

А. К. Гуц, а ранее А. Бушков заметили, что в «Скифской истории» не упомянут Иван Калита…

Обратим своё внимание и на другие удивительные сообщения.

М. В. Ломоносов в «Древней Российской истории» пишет:

«О грамоте, данной от Александра Великого славянскому народу, повествование хотя невероятно кажется, и нам к особливой похвале служить не может, однако здесь об ней тем упоминаю, которые не знают, что, кроме наших новгородцев, и чехи оною похваляются».

«Должно мне упомянуть о происхождении Рурикове от Августа, кесаря римского, что в наших некоторых писателях показано… Многие римляне преселились к россам на варяжские береги. Из них, по великой вероятности, были сродники кое-нибудь римского кесаря, которые все общим именем Августы, сиречь величественные или самодержцы, назывались. Таким образом, Рурик мог быть кое-нибудь Августа, сиречь римского императора, сродник».

В XVI веке все европейские дворы охватила страсть к поиску «престижных» предков, — историкам тогда только за это и платили. Удивительно ли, что и княжества Восточной Европы не миновала эта мания? И бродили повсюду соображения: какой царь от кого произошёл. А идеи, они, раз возникнув, а тем более будучи записанными, живут дальше своею собственной жизнью. Новые поколения подхватывают их, толкуют и перетолковывают, ищут сокровенный смысл даже в самых никчёмных выдумках. Вот и русский гений, Михайла Васильевич Ломоносов, зная уже традиционное деление прошлого на периоды, прикладывает к сим периодам неизвестно чьё мнение о происхождении русских князей от римских императоров. Между тем, если правильно понимать, кто таковы эти императоры, где и когда правили, сообщение может оказаться совершенно верным!

Как и в остальной Европе, у нас в каждый отдельный период историю писали из каких-то политических выгод. Ведь этими вопросами занимались великие князья, а историки были чиновниками при них. Историк — тот, кто пишет книгу о прошлом, не более того. Каждый следующий переписывает из книг предыдущих со своими комментариями; получившийся текст и есть история. Это видно и сейчас. Авторы современных учебников пишут то, что считают нужным, что будет, так сказать, востребовано издателем. А издатель будет печатать только тот учебник, который утверждён министерством образования. А это министерство справится о мнении исторического отделения Академии наук. А в Академию попадают только твёрдые и последовательные традиционалисты, умеющие учитывать требования момента.

Причём, если историк говорит: «это мне нравится, а это не нравится», и в зависимости от своего хотения что-то усиливает, что-то принижает, а что-то и вовсе исключает из своей «истории», он совершенно прав, ибо так же поступали все его предшественники. История — замечательная наука: каждый исследователь может всегда выбрать из предлагаемых «фактов» те, которые ему нравятся, и объявить ложью или заблуждением те, которые не нравятся. Ведь на деле никаких фактов нет в наличии, а есть только ТЕКСТЫ, заведомо дающие интерпретацию фактов. А поскольку тексты всегда противоречивы, выбор есть. Главное, «колебаться» вместе с научной линией Академии.

Взглянем с этой точки зрения на знаменитое вступление (зачин) «Повести временных лет»:

«Се повести времяньных лет, откуда есть пошла Руская земля, кто в Киеве нача первее княжити (выделено нами, — Авт.), и откуда Руская земля стала есть».

Здесь мы видим грамотный риторический приём, содержащий отнюдь не вопросы, а твёрдые утверждения, сделанные в политических целях, и, наверное, вполне понятные современникам Нестора. Ему надо было утвердить мысль, что киевские князья Рюриковичи первее на Руси (в Киеве) кого бы то ни было. Но Киев поминается только в Лаврентьевском списке «Повести», а в Ипатьевской летописи нет даже Киева: «…Откуда есть пошла Руская земля, стала есть, и кто в ней почалъ первее княжити». Отчего так? Не оттого ли, что к моменту составления документа рюриковичи перешли во владимирскую землю, а Киев и вовсе отпал к Литве?

И вот мы утверждаем, что первенство Рюриковичей не есть факт; единственным фактом, достойным изучения, является в этих текстах появление или исчезновение Киева.

Следует отметить и ещё одно свойство истории: постоянное перемешивание разных её версий.

Внимательное изучение «сказаний иностранцев о Московии» (творения С. Герберштейна, И. Массы и других), так же, как изучение наших старинных летописей, показывает недостоверность принятой историографической схемы. Например, в «Историю о великом княжестве Московском» П. Петрея (1620) периодически вставлены «горизонтальные» привязки к датам мировой истории. Но в те года она была ещё очень далека от скалигеровского «канона», который только ещё завоёвывал своих сторонников, а потому подобные привязки с головой выдают всю слабость нашей историографии. Например, читаем о временах княгини Ольги:

«Это было в 876 г., когда царствовал римский император Карл Лысый, шведской короной заведовал Биорн V, а польскою — Пяст Крушвицкий».

Здесь русско-варяжская княгиня Ольга-Хельга белыми нитками пришита к мифическим шведскому и польскому королям, притом, что в этих странах королей тогда вообще ещё не было, согласно скалигеровской истории! А эти мифические короли, в свою очередь, подвязаны к не менее мифическому французу Карлу Лысому, «римскому императору». (О мифичности всей французской династии Каролингов см. H. Illig. Hat Karl die Grosse je gelebt? Grдfelfing, Mantis Verlag, 1996.)

Или другой эпизод, о приходе «трёх братьев на Русь»:

«Это было в 752 г. по Р.Х, когда в Римской империи царствовал Константин Копроним, в Швеции король Беро III, а в Польше Лешко I или Примислав».

Однако, швед «Беро III» впервые всплыл в скандинавских сагах только в 1643 году, а поляк «Лешко» теперь вообще считается совершенно легендарной личностью, поскольку его биография оказалась списанной с истории византийского императора Алексея Комнина.

С такими же «ляпами» описано и крещение Руси:

«Володимир… крестился и был назван Василием в 989 г., когда царствовал император Оттон III, в Швеции Олай Сидень, а в Польше Мешко I».

Но согласно традиционной истории, до прихода к власти в Польше в 1587 году шведской династии Ваза ни о какой синхронизации «Мешко-Олай» ещё и речи не было, а Олая вообще полагали «вещим Олегом»!

По этой же книге (стр. 189) Новгород «завоевал и смирил Иван Васильевич Грозный в 1477 г.», — то есть, судя по дате, речь идёт об Иване III, который, по русским источникам, не завоевал, а уговорил новгородцев перейти под его руку. В связи с этим, со времён Карамзина все русские историки неловко объясняют путаницу в «Иванах Грозных» тем, что Ивана III некоторые тоже называли «Грозный» или «Грозные Очи». При этом «Грозные Очи» относили и к некоторым другим князьям, например, к Дмитрию Михайловичу Тверскому.

Несмотря на это, записки иностранцев о России, изданные до 1770 года, представляют несомненную ценность. Ведь они согласованы только с «допетровской редакцией» русской истории и содержат немало расхождений с последующей «екатерининской», что позволяет выявлять нестыковки, возникшие при сведении двух официальных версий в одну, ныне принятую. А они видны; в следующем, например, эпизоде, читаем:

«…сын Ивана Васильевича Грозного (в контексте — Ивана III), Гавриил силой захватил правление и назывался правителем и блюстителем государства при жизни своего двоюродного брата, по смерти же его он взял себе другой титул, велел короновать себя и назывался уж не Гавриилом, а Василием».

(«О начале войн и смут в Московии», стр. 230).

А в других источниках речь идёт не о двоюродном брате, а о сводном племяннике, Дмитрии. При этом ни точное время, ни обстоятельства, ни законность прихода к власти Гавриила-Василия в традиционной историографии вообще не установлены!

Любопытны также сообщения записок «О государстве Русском» англичанина Джильса Флетчера, составленные в 1591 году. Этот человек якобы был посланником английской торговой Московской компании в 1588–1589 годах (по другим данным, был послом), встречался с Борисом Годуновым. По мнению историков, Флетчера интересовала не только политическая ситуация, сложившаяся в России в конце XVI века, но также истоки и корни русской истории.

Правда, английского оригинала этих записок не существует, поскольку весь тираж был конфискован и уничтожен по просьбе… самой Московской компании, боявшейся навлечь на себя гнев и Годунова, и английской королевы Елизаветы I резкими суждениями автора о «жёстких московских порядках». Русский перевод неизвестно с какого оригинала всплыл только в XIX веке; его пытался опубликовать проф. О. М. Бодянский в 1848 году с подачи попечителя московского учебного округа графа Строганова. Однако тогдашний министр просвещения Уваров и в этот раз приказал конфисковать и уничтожить тираж, якобы из-за личной вражды со Строгановым. Впервые «Записки Флетчера» были изданы на русском языке только в 1906 году.

Собирая в Москве материалы для будущей книги, Флетчер, возможно, пользовался какими-то недошедшими до нас источниками, а скорее всего — «устной информацией», в пользу чего свидетельствует фраза из его трактата: «Русские рассказывают…» А рассказывали они ему совсем иную версию начальной истории Руси, не совпадающую с вариантом, изложенным в «Повести временных лет». Из записок Флетчера следует, что братьев, призванных на княжение в Новгород, было изначально не трое, а четверо. И четвёртого звали Варяг. И вот, Варяг оказывается не названием этноса или социума, а именем вождя.

Вообще же в первоначальном распределении власти участвовало, по Флетчеру, не трое братьев-варягов, как у Нестора, и даже не четверо, а целых восемь претендентов. Помимо Рюрика, Синеуса, Трувора и Варяга, то были ещё хорошо знакомые нам по легендам братья Кий, Щек, Хорив и сестра их Лыбедь. Получается, ещё при Годунове, задолго до начала изучения летописей историографами, в Москве считали всю эту восьмёрку жившими одновременно, а первой русской правительницей-женщиной была не благоверная княгиня Ольга, а легендарная язычница Лыбедь, ставшая прообразом прекрасной царевны Лебеди. Догадалась бы та Лебедь креститься, была бы теперь она первой княгиней русской истории!

Позже, когда писалась христианизированная история Руси, в ходе непрерывного редактирования, вставок и подчисток, таким деталям уже не придавали никакого серьёзного значения — их просто опускали за ненадобностью. Ведь в XVI веке продолжалась борьба между различными историческими школами, подразделениями одной структуры, что порождало иногда такие поразительные документы, как «Записки» Флетчера, изучение которых позволяет нам теперь проследить эволюцию самой исторической науки.

Можно, кстати, предположить, что русский перевод этих «Записок» — вообще подлог, который мог быть предпринят в XIX веке, дабы заретушировать нестыковки между екатерининской «имперской», и предыдущей «доимперской» версиями истории XVI века. Попытка не удалась оттого, что обе эти версии являются только версиями. По этой-то причине о «Записках» Флетчера затем «забыли».

Ни от одного «древнерусского князя» не осталось портретов. А теперь их рисуют в школьных учебниках! Откуда же взялись изображения, если их не было? А просто иллюстраторы учебников, исходя или из словесных описаний, приведённых в летописях (в большинстве случаев значительно более позднего происхождения, нежели описанные в них события), или из собственного представления о «предмете», выбирали себе натурщиков из числа собственных друзей, да и рисовали их. Точно также в своей близкой современности первичные наши историографы находили «краски» для оживления «русской старины». Например, краски для описания осады и взятия Казани войсками Ивана Грозного взяты из византийской хроники падения Царьграда 1453 года, и так далее.

Или: биографию византийского императора Иоанна Дуки Ватаца (1192–1254) сочинители «растащили» для оживления биографий многих правителей. Среди них монгольский хан Батый (1208–1255), основатель Золотой Орды; татарский хан Едигей (Эдигей, 1352–1412), основатель Ногайской Орды, и ещё целый ряд основателей.

«Шекс-пи-ар» по-русски

В «предпетровской истории» — уже при Романовых, впервые появились «плохие татары» и «иго» не просто как внешнее зло относительно Московии, но зло восточное. Затем Московию историки без достаточных оснований отождествили со всей русской землёй, — хотя, скажем, в Белой Руси ига не было. И теперь, откуда бы НА ДЕЛЕ оно ни исходило — от Западной Европы или из Византии, появилось основание, чтобы сгладить возможные к ним претензии. А русские цари получили возможность отвечать на упрёки, — что вы, де, русские, дикие антропофаги, — в таком ключе: нет, это не мы, а монголы из Тартарии (или татары из Монголии?..); а мы, напротив, закрыли вашу бедную Европу от разорения восточными людоедами.

Создание этого «допетровского» варианта истории во многом — заслуга приближённой к царям семьи Строгановых.

Строгановы проделали свой путь «из грязи в князи» будучи банкирами остзейского «дома Романовых», аналогично семействам Медичи при римских папах и Фуггеров при Габсбургах. Такой же финансово-промышленной опорой первых Романовых, как и Строгановы, были и другие олигархи — купцы-инородцы, например, обрусевшие голландцы Виниусы. И точно так же, как Медичи в Италии, Строгановы в России «поддерживали историческую науку», а если проще — давали финансовый ресурс этой общественной структуре, или, ещё проще, платили отечественным, а затем и чужеземным историографам за создание истории России.

Сами Строгановы пишут, что они родом из «поморских хрестьян». Они отнюдь не русские, а инородцы, и понимание этого держалось достаточно долго: так, в 1722 году Пётр I сразу трёх братьев Строгановых — Александра, Николая и Сергея пожаловал баронским титулом, который он сам же специально ввёл для инородцев, преимущественно выходцев из Восточной Пруссии.

Известно, что и правописание фамилии Строганов колебалось; часто встречается вариант Строгонов. Возможно, это связано с тем, что родом они были с реки Streu (откуда и Streugen, полабское Строгон) из окрестностей города Галле (историческая область Франкония в Восточной Германии), то есть происходили из франконских купцов, имевших привилегии беспошлинной торговли.

Именно Строгановы оплатили написание красочной истории, призванной обосновать преемственность власти Романовых от рюриковичей. Это история красочная в буквальном смысле: художники известной «строгановской школы» иконописи и миниатюр XVII века (братья Савины, Чирин, Истома, Москвитин и др.) иллюстрировали лицевые своды летописей в духе никонианских реформ.

Немаловажным для успеха такой «строгановско-романовской» истории было и то, что в руках Строгановых находилось производство гербовой бумаги. Вот поэтому «подлинные» документы допетровской эпохи обнаруживались в XVIII веке именно в архиве Строгановых, в том числе и Г.-Ф. Миллером в Сибири, причём часть «царских грамот» XVI века уже тогда была признана подделкой.

Даже в первой половине XVIII столетия определить ход и смысл событий прошлого, понять, насколько достоверны те или иные записи, было весьма непросто! Татищев, рассказавший в книге своей о полезной отечеству деятельности генерал-фельдмаршала графа Брюса, отметил, что тот был крайне заинтересован, для пользы отечества, в развитии географии, но не имел для сего труда достаточного времени. Далее Татищев пишет, как он от географии перешёл к истории:

«…Прибыв в Санкт-Петербург, видя, что ему (Брюсу, — Авт.) после присутствия в Сенате, в тайных советах и объявленных канцеляриях на оное (на географию, — Авт.) времени нисколько не достаёт, прилежно меня к сочинению оного поохочивал и наставлял; и хотя я из-за скудости во мне способствующих к тому наук и необходимо нужных знаний осмелиться не находил себя в состоянии, но ему, как начальнику и благодетелю, отказать не мог, и оное в 1719-м от него принял и полагая, что это из сообщённых мне от него знаний сочинить нетрудно, немедленно по предписанному от него плану (оную) начал. Однако в самом начале увидел, что оную в её древней части без достаточной древней истории и в новой части без совершенных со всеми обстоятельствами описаний начать и делать невозможно, ибо надлежало вначале знать об имени, какого оное языка, что значит и от какой причины произошло. К тому ж надлежит знать, какой народ в том пределе издревле обитал, как далеко границы в какое время распростирались, кто владетели были, когда и каким случаем к России приобщено…

Из-за того его превосходительство рассудил, что наиболее следует искать к изъяснению русской древней, именуемой Несторовой летописи, которую, из библиотеки его императорского величества взяв, мне отдал. Сию я, взяв, скоро списал и чаял, что лучше оной было не потребно, а поскольку тогда в начале 1720 года послан я был в Сибирь для устроения заводов горных, где, прибыв, вскоре нашёл другую того же Нестора летопись, которая великие различия с бывшим у меня списком имела (выделено нами, — Авт.), но к сочинению географии в обоих многого недоставало или так тёмно за упущениями переписчиков понималась, что подлинно о положении мест дознаться было нельзя. И сия их разность понудила меня искать другие такие манускрипты и сводить вместе, а что в них неясно, то более следовало от иноязычных изъясниться, и посему я, оставив географию совсем, стал более о собрании этой Истории прилежать».

Работа, за которую взялся В. Н. Татищев ещё при Петре, и впоследствии завершённая целой плеядой историков при Екатерине, была важна и своевременна. Но представьте, сколь сложно было и ему, и тем, кто шёл за ним, составить себе представление о древней русской истории, если даже о временах весьма к ним близких не было достоверных сведений!

В. Н. Татищев родился в 1686 году, всего лишь через семьдесят три года после того, как Собор 1613-го возвёл на престол первого Романова. Но вот оказывается, — как о том написано в юбилейной книге «Государи из Дома Романовых, 1613–1913» (изд. И. Д. Сытина, М., 1913), — практически нет документов ни о составе Собора, ни о его ходе. Судить о них можно только по «Книге об избрании» первого Романова, написанной боярином А. С. Матвеевым шестьдесят лет спустя! От тех времён осталось только два разноречивых экземпляра «грамоты об избрании Михаила Романова на царство», и грамота, адресованная Строгановым, в которой новоиспечённый царь и Собор просят Строгановых:

«…хотя теперь и промыслов убавьте, а ратным людям жалованье дайте, сколько можете».

Из этой грамоты, казалось бы, следует, что к власти Романовы вознеслись на бердышах и пиках наёмников («ратными» в русских летописях называли чужих воинов на русской службе), и на деньгах Строгановых. Но мы обратим внимание на то, что оценили заслуги Строгановых лишь через сто лет! Пётр I пожаловал дворянство Григорию Строганову (1656–1715), объединившему в своих руках все владения семьи, но — за развитие военной промышленности. Затем он же дал баронство его сыновьям. Внук Григория, Александр Сергеевич Строганов (1733–1811) получив от Екатерины II графский титул, стал членом Государственного Совета, президентом Академии Художеств. Нельзя исключить, что, будучи причастны к составлению документов «из русского прошлого», члены этой семьи приняли определённые меры, чтобы возвеличить вклад семьи в российскую историю.

Итак, понадобилось целых сто пятьдесят лет — от прихода к власти Михаила Романова и до воцарения Екатерины II, чтобы появилась связная «История Государства Российского».

Создание имиджа новой, имперской России (а не Московии) и написание нужных художественных и прочих произведений на исторические темы началось при Анне Иоанновне и всячески стимулировалось позднее при Елизавете Петровне. А первым «пиарщиком», подражателем Шекспиру в драматургии, становится А. П. Сумароков со своими трагедиями на «древнерусские» темы: «Хорев» (1747) и «Синав и Трувор» (1750).

Последний этап сочинения традиционной истории России происходит в период 1775–1795 годов, причём при непосредственном влиянии и деятельном участии самой Екатерины II. Часть этой работы, связанной с созданием истории «Древней Руси», Екатерина поручила А. И. Мусину-Пушкину, собравшему большую коллекцию древнерусских памятников литературы. Ими широко пользовался при написании своей «Истории» Н. М. Карамзин. Но создавалась, — подчеркнём это ещё раз, — не научная история прошлого нашей страны, а её политическая версия.

Шедшая вслед за древними версиями «предпетровская» историография XVII века — это историография не имперского, а местного московского масштаба. Её основная цель только в обосновании претензии Москвы на владение и управление огромными территориями Евразии. А реализованы претензии были Петром, что и отражено в истории. Характерно, что в декабре 1721 года по случаю торжественного въезда Петра в Москву на специально построенных триумфальных воротах герцога Голстинского в Немецкой слободе было два образа: Ивана Васильевича с надписью «Начал», и Петра — с надписью «Совершил» (сообщает И. Е. Забелин). «Екатерининская» же историография есть обоснование владения действительно завоёванными ею в 1764–1794 годах землями от Кракова до Владивостока и колониями в Северной Америке.

Екатерина II сама и набросала необходимую уже не для предыдущих Романовых-московитов, а для своей евроазиатской Российской империи «древнерусскую канву», сверяясь при этом с английским шекспировским образцом. Это видно из её «Записок касательно русской истории», в частности, из эссе «Чесменский дворец», где прямо показано, в какой последовательности надо выстроить историю, и какие из ранее заявленных персонажей должны в этой истории участвовать, например: Всеволод Большое Гнездо и Александр Невский.

В этом эссе повествуется, как некий старый инвалид, «обходя рундом вокруг Чесменского дворца», услышал разговор находящихся в дворце портретов и медальонов. А хранились во дворце изображения всех современных Екатерине государей Европы, и якобы всех вообще государей России.[10] Героев много; приведём в качестве примера разговор с древними русскими князьями:

«ФРИДРИХ [принцу Генриху]. Брат мой, кто этот бородач, которого я там вижу? Господин бородач, кто вы такой?

Cв. АЛЕКСАНДР НЕВСКИЙ. Не нужно судить о людях по бороде. Таков, как я есмь, я никогда не предпринимал несправедливых войн. Я защищал свою родину и своих союзников храбро и успешно против шведов, литвы и тевтонских рыцарей, основавшихся в Ливонии и Пруссии. Мои достоинства и в особенности моё бескорыстие привлекли мне доверие моего народа и моих соседей. Мои родные меня любили и уважали, потому что я был справедлив и без зависти по отношению к ним; моя праведная жизнь и мудрость способствовали моему причислению, после смерти, к лику преподобных.

ФРИДРИХ. Всего вам доброго, господин преподобный, поглядите-ка, сколько достоинства скрывалось под этой бородой.

Св. АЛЕКСАНДР НЕВСКИЙ. Дорогой сотоварищ, недостаточно остроумничать насчёт бороды своего ближнего; нужно понимать достоинства, не смотря на бороду. Я родился и жил до 1740 года. Вы могли бы меня знать, если б столько же занялись этой частью истории, которая меня касается, сколько французскими стихами. Не моя вина., если вы со мной знакомы не более, чем с немецкой литературой, хотя это литература вашей родины; а вообще, слуга покорный, я не имею ничего общего с вами ни на этом, ни на том свете.

ФРИДРИХ. И прекрасно, но кто эти другие господа с такими заросшими подбородками?

Св. АЛЕКСАНДР. Направо от меня вы видите моего отца, налево моих братьев; против меня Всеволод, мой дед, и двое моих дядей.

ФРИДРИХ. Полагаю, что всё это не умело ни читать, ни писать?

ЯРОСЛАВ ЯРОСЛАВИЧ. Никто из нас не мнил прослыть писателем, не зная грамматики и орфографии; но зато мы все умели воевать.

ФРИДРИХ. Но какое у вас громадное родство!

ВАСИЛИЙ ЯРОСЛАВИЧ. Дом Рюрика был в родстве с большинством из королей: племянница моя Анна вышла замуж за Филиппа, Второго но имени, короля французского.

ФРИДРИХ. А дедушка никогда не разговаривает?

ВСЕВОЛОД ЮРЬЕВИЧ. Я не люблю долгих разговоров; впрочем, я могу вам сказать, что я основатель Владимирского княжества, где прокняжил 35 лет».

Екатерина, кстати, была уверена, что Москву основал сын Невского Даниил в конце XIII века, а Юрия Долгорукого ни разу не упоминает; что варяги — родом с Дона, и пришли в Скандинавию из Руси, и т. д. Тур Хейердал уже в наше время искал доказательства этой версии. Но сама императрица, судя по её текстам, явно путалась, сколько должно быть Владимиров, сколько Ярославов, и кто кому кем приходится. А трёхсотлетний разрыв между Даниилом Московским и Василием Шуйским в екатерининской редакции истории России так и остался ничем не заполненным…

Она сочинила две драмы на темы прошлого: «Историческое представление из жизни Рюрика и Олега, подражание Шекспиру» и «Начальное управление Олега», обозначая главные вехи своей истории. Естественно, «шекс-пи-аровский» почин императрицы был немедленно подхвачен придворными литераторами.

В 1765–1770 годах Сумароков по заказу Екатерины пишет оды, призванные исторически обосновать сначала покорение Центральной России и Малороссии, а затем и историческую миссию Екатерины по объединению «Запада и Востока», то есть по созданию Российской империи. Исторические поэмы пишет М. Херасков («Россияда», «Владимир» и пр.), усердствуют в имперском славословии В. Майков, Г. Державин и другие.

Бурную деятельность развивает поощряемый Екатериной литературный кружок под руководством издателя Н. И. Новикова, преобразованный в 1782 году в «Дружеское учёное общество», а в 1784 в «Типографическую компанию». В 1773 году он начинает печатать «Древнюю Российскую Вивлиофику», то есть историческую библиотеку, и до 1790 года издаёт множество книг на исторические темы. Однако после французской революции (1789) Новиков, известный своим масонством, попадает в опалу; в 1792-м он арестован и сослан.

Конфискованные архивы его кружка попадают к А. И. Мусину-Пушкину, который среди неизданных материалов обнаруживает и труды умершего в том же году члена «Типографской компании» писателя, историка и экономиста М. Д. Чулкова. А этот М. Д. Чулков, помимо экономических трудов, известен своим фундаментальным четырехтомником «Собрание разных песен», в котором в 1770–1774 годах были опубликованы народные исторические песни и сказания в его собственной литературной обработке.

И вот, в 1795 году А. И. Мусин-Пушкин обнаруживает среди его бумаг рукопись «Слова о полку Игореве», и даёт его Екатерине для ознакомления. Её реакция была негативной, — но почему? Можно предположить, что такая история противоречила её версии, или, напротив, Екатерина хорошо знала «источник» этого труда. А. И. Мусин-Пушкин осмелился снова показать список «Слова» только после её смерти, уже в 1797 году, Павлу I. Павел публикацию разрешил: поначалу он одобрял всё, чего не одобряла его маменька. В первый же день воцарения он амнистировал опального Новикова, как и Радищева. Но подготовку к первому изданию «Слова» (1800) Мусин-Пушкин начал только в 1798 году, после смерти Н. И. Новикова, единственного, кто ещё мог что-либо сказать о возможном авторстве М. Д. Чулкова или кого-либо другого из своего общества восьмидесятых годов.

Воплощением «екатерининской редакции» истории России стал гигантский исторический 12-томный труд Н. М. Карамзина.

М. М. Тихомиров писал:

«По счастливой случайности Татищев пользовался как раз теми материалами, которые не сохранились до нашего времени, и в этом отношении его труд имеет несравненно большие преимущества, чем труд Карамзина, почти целиком (за исключением Троицкой пергаментной летописи) основанный на источниках, сохранившихся в наших архивах».

По поводу этого странного «счастья», выпавшего Татищеву, — все его источники пропали, а все источники Карамзина целёхоньки, — А. К. Гуц меланхолично заметил, что, наверное, именно в силу «счастливой» судьбы ко многим известиям В. Н. Татищева дальнейшие историки относились с сомнением. Его прямо обвиняли в выдумках, а иногда и в прямых подлогах, чего «несчастливый» Карамзин избежал.

И при этом творчество Карамзина ставят рядом с творчеством его современника, крупного английского писателя и историка Вальтера Скотта, блестящие исторические романы которого отличаются тем, что в них очень органично сочетаются реальные исторические события и художественный вымысел.

Нет, Н. М. Карамзин сам не занимался вымыслом; двадцать лет жизни он потратил на то, чтобы органично сочетать вымысел, уже содержавшийся в предыдущих «редакциях» российской истории. Вот почему его «История Государства Российского» заведомо романизирована и читается так же легко, как и романы Вальтера Скотта. Карамзин стремился уловить в хаотичных летописных сообщениях логику истории и Божественного провидения. Не чурался и «подсказать» читателю, как ему следует понимать образ того или иного деятеля. Например, именно он придумал для князя Ярослава прозвище «Мудрый»: ни современники, ни летописцы его так не величали.

В 1815 году Карамзин писал:

«Благодаря всех, и живых и мёртвых, коих ум, знания, таланты, искусство служили мне руководством, поручаю себя снисходительности добрых сограждан. Мы одно любим, одного желаем: любим отечество; желаем ему благоденствия ещё более, нежели славы; желаем, да не изменится никогда твёрдое основание нашего величия; да правила мудрого Самодержавия и Святой Веры более и более укрепляют союз частей; да цветёт Россия… по крайней мере долго, долго, если на земле нет ничего бессмертного, кроме души человеческой!»

Возможна ли реконструкция?

Александр Сергеевич Пушкин был историком, и нам кажется интересным проследить изменение его подхода к выбору исторических тем, которые он использовал в своём творчестве. В 1821 году он пишет поэму «Бахчисарайский фонтан», в 1824 — трагедию «Борис Годунов», в 1828 — поэму «Полтава», в 1833 публикует поэму «Медный всадник», заканчивает роман «Евгений Онегин» и… погибает в 1837 году, не успевая написать роман «Пугачёв».

Если в основе поэмы «Бахчисарайский фонтан» лежит только лирическая легенда о похищении русской девушки крымским ханом, то историческая основа трагедии «Борис Годунов» и поэмы «Полтава» уже почерпнута Пушкиным из «Истории Государства Российского» Карамзина, которой он тогда безоговорочно верил.

Но вот в «Медном всаднике» и в романе-мениппее (то есть имеющем сложную иносказательную конструкцию) «Евгений Онегин» уже можно увидеть некоторый крен в сторону «альтернативной» истории. Что же касается его подготовки к роману «Пугачёв», то кажется весьма правдоподобным, что Пушкин, получив высочайшее разрешение на доступ к архивам, слишком близко подошёл к раскрытию правды о завоеваниях Екатерины. Ведь именно при ней произошла смена мирного, не силового способа присоединения земель, на военный, то есть она разрушала натуральный федерализм страны, что и вызвало сопротивление, названное в дальнейшем «пугачёвщиной», — и при ней сложилась в основном российская историческая традиция.

Свидетельством в пользу этой гипотезы является и неосуществлённое намерение Пушкина написать статью о книге французского аббата и астронома Шаппа Д’Отроша (Chappe D’Hauteroche), про его путешествие из Петербурга в Тобольск и обратно в 1761 году. Эту книгу и тогда было днём с огнём не найти, поскольку её содержание показывало реальное положение дел в Сибири до Екатерининских завоеваний. Помимо пушкинского архива, об этой книге упоминается только в «Записках» Екатерины II, и более нигде!

Книга эта была издана в Париже в 1768 году и настолько разозлила Екатерину, что она поручила Мусину-Пушкину и Строганову немедленно подготовить её опровержение. Однако, представленный ими труд её не удовлетворил, поэтому она сама написала его по-французски и приказала издать и распространить в Париже под названием «Антидот» (что значит, противоядие). На русском языке ни книга Д’Отроша, ни «Антидот» Екатерины никогда не издавались по вполне понятным политическим причинам!

Совершенно замечательно одно неоконченное произведение Пушкина из цикла «Повести Белкина»: «История села Горюхина», изданная только после смерти поэта в 1837 году. В этой мини-мениппее содержится убийственная сатира на историографию России. Ключ к скрытым её сюжетам содержится в указании, что автор её, принадлежащий к старинному роду Белкиных, родился первого апреля 1801 года, в день одураченных, 1801 года: новый век, новая эра, новая историография!..

Среди своих «исторических источников» автор называет собрание календарей предыдущего века, которые составляли непрерывную цепь годов от 1744 до 1799, то есть ровно 55 лет, что даёт намёк на канонизированные 5500 лет истории «от Сотворения мира» до «новой эры» по византийскому календарю. Вот что говорит Пушкин об этих календарях устами героя прямым текстом:

«Летопись сия сочинена прадедом моим… она отличается ясностию и краткостию слога, например: 4 мая. Снег. Тришка за грубость бит. 6 мая — корова бурая пала… и тому подобное, безо всяких размышлений».

Как видим, собрание календарей прямо названо летописью, а, во-вторых, ясно показана её историческая бессодержательность.

Пушкин рассказывает и о склейке этой «летописи» из двух кусков, и об их нестыковке: «Собрание календарей. 54 части» (Выделено Пушкиным; частей-то должно быть ровно 55!!!). И далее о «частях»:

«Первые 20 частей исписано старинным почерком с титлами… остальные 35 частей писаны разными почерками, большей частью так называемым лавочничьим с титлами и без титлов, вообще плодовито, несвязно и без соблюдения правописания. Кой-где заметна женская рука… Евпраксии Алексеевны» (лавочничьим — выделено Пушкиным, — Авт.).

Очевидно, что здесь дано описание типичных русских летописей, которые при этом подвергнуты совершенно уничижительной критике, включая явный намёк на личное участие в летописании Екатерины II («Евпраксии» Алексеевны). Далее следует «лишняя» часть горюхинского «летописного свода», названная у Пушкина «летописью горюхинского дьячка», которая отличается «глубокомыслием и велеречием необыкновенным». Эта «лишняя» часть определённо указывает на вклеенный в «Повесть Временных Лет» лист с описанием призвания Рюрика на Русь. При этом двумя страницами ранее Пушкин устами автора уже сообщил:

«Я непременно решился на эпическую поэму, почерпнутую из отечественной истории. Недолго искал я себе героя. Я выбрал Рюрика — и принялся за работу… но, не умея с непривычки расположить вымышленное происшествие, я избрал замечательные анекдоты, некогда слышанные мною от разных особ, и старался украсить истину живостию рассказа, и иногда и цветами собственного воображения…

Быть судиею, наблюдателем и пророком веков и народов казалось мне высшею степенью, доступной для писателя. Но какую историю мог я написать с моей жалкой необразованностью, где бы ни предупредили меня многоучёные, добросовестные мужи? Какой род истории не истощён уже ими? Стану ль писать историю всемирную — но разве не существует уже бессмертный труд аббата Милота? Обращусь ли к истории отечественной? что скажу я после Татищева, Болтина и Голикова? и мне ли рыться в летописях и добираться до сокровенного смысла обветшалого языка, когда не мог я выучиться славянским цифрам?» (выделено нами, — Авт.).

О вымышленности и русской, и всемирной истории в приведённой цитате говорится напрямую. «Бессмертный труд аббата Милота» — это «Курс истории Франции», изданный в 1769 году, затем много раз переиздававшийся, но к 1820-м годам уже считавшийся безнадёжно устаревшим. Называя этот труд «бессмертным» Пушкин откровенно издевается над традиционной историографией. А пушкинский герой «не мог выучиться славянским цифрам», то есть «греческим» буквам, использовавшимся в XVII веке вместо цифр, поскольку в них постоянно путалась передача 6 и 7, отсутствовал нуль и не было позиционной системы счёта, совершенно произвольно ставилось обозначение «тысяча», и т. п.

Последний из перечисленных Пушкиным русских историков — Голиков, умер в 1801 году. Поэтому под своим «летописцем» Пушкин явно подразумевает не Карамзина (он начал писать «Историю Государства Российского» только в 1804 году), а А. И. Мусина-Пушкина, заведовавшего при Екатерине II сочинением русской истории.

В тексте повести есть также легко читаемое указание, что речь идёт об издании русских летописей, начавшемся в 1767 году:

«Летописи упоминают о земском Терентии, жившем около 1767 г., умевшем писать не только правой, но и левою рукою. Сей необыкновенный человек прославился в околодке сочинением всякого роду писем, челобитьев, партикулярных пашпортов и т. п. Неоднократно пострадав за своё искусство, услужливость и участие в разных замечательных происшествиях, он умер уже в глубокой старости, в то самое время, как приучался писать правою ногою, ибо почерка обеих рук его были уже слишком известны» (выделено нами, — Авт.).

Эта пушкинская оценка историографической писанины в комментариях вообще не нуждается.

Затем Пушкин устами своего героя даёт весьма любопытную картину русской истории, отличающуюся от традиционной летописной. Например, описывая географическое положение «села Горюхина» он совершенно ясно даёт понять, что речь идёт о Московии: «страна, по имени столицы своей… называемая». На западе она граничит с владениями помещиков «захарьиных» (родина захарьиных-романовых, Восточная Пруссия), на севере — с землёй, обитатели которой «бедны, тощи и малорослы» и заняты заячьей охотой («убогие чухонцы»). На юге «река Сивка отделяет её от владений карачёвских вольных хлебопашцев, соседей беспокойных, известных буйной жестокостью нравов» (река Сев и г. Карачёв, ныне в Брянской области). На востоке примыкает она к «диким, необитаемым местам… к непроходимому болоту… где суеверное предание предполагает быть обиталищу некоего беса».

Тут у Пушкина стоит примечательное нотабене: «NB. Сие болото и называется Бесовским. Рассказывают, будто одна полуумная пастушка… недалече от этого уединённого места… сделалась беременною и никак не могла удовлетворительно объяснить сего случая. Глас народный обвинил болотного беса; но сия сказка недостойна внимания историка, и после Нибура непростительно было бы тому верить». Это явная ирония Пушкина по поводу «Записок» Екатерины, в которых она просто навязывала читателю признание, что Павел рождён ею не от мужа, Петра III, а от кого — так и не сказала. Не случайно и упоминание Бартольда Нибура (1776–1831), основоположника научной критики мифологической истории.

Интересна и такая деталь, как язык этой страны. Пушкин сообщает, что язык этот «есть решительно отрасль славянского, но столь же разнится от него, как и русский. Он исполнен сокращениями и усечениями, некоторые буквы вовсе в нём уничтожены или заменены другими». Здесь речь идёт о церковнославянской реформе языка в Московии в XVII веке, о чём мы скажем в своё время.

Похоронный обряд страны предписывал схоронить покойника «в самый день смерти» (как у мусульман). «Музыка всегда была любимое искусство… балалайка и волынка… поныне раздаются в их жилищах, особенно в древнем общественном здании, украшенном ёлкой и изображением двуглавого орла», — то есть в кабаке, по закону опять-таки 1767 года.

Об истории страны Пушкин говорит следующее: «некогда… все жители были зажиточны… оброк собирали единожды в год и отсылали неведомо кому… Приказчиков не существовало, старосты никого не обижали…». Население «платило малую дань и управлялось старшинами, избираемыми народом на вече, мирскою сходкою называемом». И это описание в точности соответствует тому устройству местной власти, какой она и была в России до Петра!

О замене «третного» выборного правления в Московии, когда великий князь избирался из числа трёх кандидатов: от Московии, Володимерии и Новогородии, на монархию говорят следующие пушкинские строки: «В последний год властвования Трифона (т. е. Трёхголосного), последнего старосты, народом избранного, в самый день храмового праздника…» внезапно приехал некий приказчик и привёз «грамоту грозновещую…, принял бразды правления и приступил к исполнению своей политической системы».

Характерно, что, глядя на «Грозного Приказчика», горюхинцы «старались припомнить черты его, когда-то ими виденные» — как тут не вспомнить Карамзина, описавшего появление изменившегося до неузнаваемости Ивана Грозного, объявившего опричнину! В плане повести у Пушкина есть и такая ремарка: «Приезд моего прадеда тирана Ив. В. Т.», в которой в инициалах также вполне просматривается имя тирана — Иван Васильевич. Третий.

Далее Пушкин описывает наступление крепостного права, когда «мирские сходки были уничтожены… половина мужиков была на пашне, а другая служила в батраках, и день храмового праздника (скорее всего, день Св. Георгия, покровителя Москвы, то есть Юрьев день, 26 ноября по старому стилю, — Авт.) сделался не днём радости и ликования, но годовщиною печали и поминания горестного… В три года Горюхино совершенно обнищало». Здесь рукопись обрывается, но далее в плане повести у Пушкина стоял «бунт».

Пушкин полностью отдаёт себе отчёт в том, что реальная история весьма отличается от сложившейся к тому времени историографии. Его герой, завершив труд, говорит, что «ныне, как некоторый подобный мне историк, коего имени не запомню, оконча свой трудный подвиг, кладу перо и с грустию иду в мой сад размышлять о том, что мною совершено. Кажется и мне, что, написав Историю… я уже не нужен миру, что долг мой исполнен и что пора мне опочить!»

Сказав «некоторый подобный мне историк», Пушкин далее почти дословно цитирует Эдварда Гиббона (1737–1794), классика римской и византийской истории, скрупулёзный труд которого, что для нас особенно важно, не затушёвывал отсутствия достоверных данных для многих «исторических» построений, и выявил немало нестыковок и подтасовок традиционной историографии.

Очевидно, что эта повесть Пушкина — отнюдь не исторический роман. Это попытка высмеять негодную историографию, но также — показать возможные контуры реальной истории. А реальная история, в отличие от исторического романа, в начале любого своего сюжета не знает его конца. Сюжеты же традиционной истории запрограммированы историографами, поэтому она и не соответствует событиям, произошедшем на самом деле, а следует «программе», всемирной схеме, разработанной гуманистами — масонами, нумерологами, астрологами XVI–XVII веков.

Конечно, А. С. Пушкин в XIX веке не знал истинной истории; не знаем её и мы, в веке XXI. Восстановить доподлинно весь ход прошлого вообще нельзя: эволюция сообществ генерирует колоссальное количество информации, а в летописи попадает лишь минимальная часть. Исторические же артефакты, археологические находки — немы: они создают антураж, то есть дают сведения о вещах и местности, в которых что-то происходило, но что и с кем?.. Для примера: если в театр зайдёт человек «с улицы», он, увидев декорации, не сможет сказать, какое действие будет здесь разыграно. А если зайдёт театрал, то сумеет сделать какие-то предположения. Но будут ли они верными?

Вот с чего начинал В. Н. Татищев:

«Русских историй под разными названиями разных времён и обстоятельств имеем число немалое и об известных мне кратко здесь, без пространного о них толкования, объявлю, ибо читающий оные по любопытству может достаточно рассмотреть и по достоинству каждую почитать. Во-первых, общих или генеральных три, а именно: 1) Несторов Временник, который здесь за основание положен. 2) Киприанова Степенная, которая есть чистая архонтология, только в ней многие государи и их знатные дела пропущены или в ненадлежащих местах положены, а в главные по изложению введены те, которые великими князями никогда не были. Третье, Хронограф, переведённый с греческого без указания имени творца. Оный начат от сотворения мира, но в летах по греческому счислению много неправильностей. В него внесены некоторые дела русские, но кратко. К сим общим относится ещё сокращённая история, именуемая Синопсис, сочинённая в Киеве во время митрополита Петра Могилы. Оная хотя весьма кратка и многое нужное пропущено, но вместо того польских басен и недоказательных включений с избытком внесено. И сии все продолжены разными людьми до времён настоящих. Во-вторых, попредельные или, по греческому именованию, топографические, их несколько. Первая между ними — о построении и разорении Москвы, которая кем сочинена неизвестно, однако ж видно некто из доброхотов похитителя престола Бориса Годунова был, потому что он род его от древнего владетеля Москвы тысяцкого Тучка производит, но в хвале той весьма ошибся тем, хотя то и скрыл, что оный Тучко от великого князя Георгия II-го, и его дети от Михаила II-го за убийство великого князя Андрея II-го казнены, однако ж у знающих оное более к поношению его, нежели к чести разумеется. 2) Новогородская, хотя многими баснями наполненная, однако ж много нужного. 3) Псковская. 4) Станкевичем сочинённая Сибири и продолжена до наших времён. 5) Астраханская. 6) Нижегородская. 7) Слышал, что о Смоленске есть сочинение, только мне видеть не случилось. Но все сии недостаточны тем, что то о древности, которое из иностранных собирать и изъяснить нужно, оставлено. 8) Муромская, кем сочинена, неизвестно, но многими баснями, и весьма непристойными, наполнена, которую у меня в 1722-м изволил взять его императорское величество, уезжая в Персию».

Ситуация с нашим прошлым — такая же, как со сгоревшей уникальной книгой. Осталось от неё только несколько обугленных листов, да два десятка разрозненных клочков, и куски переплёта. Глядя на всё это добро, можно понять, на каком языке была написана книга. Можно определить имена некоторых героев и отдельные сюжетные ходы. Можно даже, пользуясь подсказками других книг, в которых упоминалась сгоревшая, частично восстановить ход событий, описанных в ней. Но вернуть книгу во всём её великолепии нельзя никаким образом. Вот, Гоголь сжёг второй том «Мёртвых душ», и нет его. То, что «рукописи не горят», — сказал Сатана; не следует этого забывать.

Давайте же внимательнее посмотрим хотя бы на «клочки»! Тем более, не мы первые пытаемся этим заняться. Но мы, может быть, первые, кто предлагает посмотреть на них с точки зрения теории эволюции общественных структур.

В соответствующей главе («История и эволюция структур») мы показали, что если возникают, например, исторические школы, то они со всей неизбежностью развиваются по общим законам эволюции, имея одну лишь задачу: собственное выживание. Они должны оправдывать себя, что на практике выражается в получении ими ресурса, или средств для выживания. Но вся система иерархична; имеется определённая соподчиненность структур. Любая историческая школа, без сомнений, зависит от государственной власти.

Всегда, а особенно до императорского периода российской истории царь был единственной надеждой крестьян в их противостоянии с дворянством. Крестьяне любили царя. Казалось бы, это очевидно: даже бунтовщики, вроде Пугачёва, завоёвывали сторонников среди крестьян тем, что назывались царями! Крестьяне готовы были положить свою жизнь за царя! Но попробовал бы какой-либо историк сталинских времён заявить о чём-то подобном на страницах газеты. Нет, — ответили бы ему: царь тиранствовал, а народ только и мечтал, как бы от него избавиться. И сослали бы такого историка куда подальше.

Парадокс в том, что Иосиф Сталин был единственной надеждой народа в его противостоянии с партноменклатурой. Народ любил Сталина. Советские люди были готовы положить свою жизнь за Сталина! Но откройте сегодняшние учебники истории: оказывается, Сталин тиранствовал, а народ только и мечтал, как бы от него избавиться.

Если бы В. Н. Татищев, вместо того, чтобы петь славословия Петру («…главнейшим желанием было воздать должное… его императорскому величеству Петру Великому за его высокую ко мне оказанную милость…»), стал бы ему доверительно рассказывать о своих сумнительствах касательно достоверности грамот, удостоверяющих избрание первого Романова на царство, пожалуй, не получил бы он от него «милостей». Погнал бы его царь палкой вдоль всей анфилады. Так Татищев ничего подобного и не делал, а писал то, что, по его мнению, соответствовало требованию момента.

Стиль мышления традиционного историка принципиально детерминистский, то есть он требует поиска среди фактов и событий безусловной причинно-следственной связи. Историки видят то, что есть сегодня, — например, в организации власти и её решениях. Одни полагают, что власть очень хороша. Другие (например, эмигранты) — что она плоха. Третьим вообще всё равно, лишь бы платили. Но любой из них стоит на том, что сложившееся положение дел определено тем, что было вчера. Для историка нынешняя ситуация закономерна, она — критерий истины, и он стремится доказать это совершенно бессознательно. Его пристрастностью определяется, что именно он отберёт из числа случайных фактов, изложенных в прежних текстах, а что оставит без внимания, дабы из выбранного им сделать связное повествование о прошедших событиях. Иным историк не может быть.

Затем появляется систематик (историософ), автор концепций, объясняющих, а почему и как развивался мир. Эволюция сообществ — процесс нелинейный, и жёстких причинно-следственных связей в нём, по правде говоря, не так много. Но в текстах прошлого всегда можно отыскать необходимые для концепции подтверждения. В истории царской России обязательно найдутся люди, недовольные царём; в истории СССР — недовольные Сталиным. Вот этих-то малоизвестных в своё время людей и выпячивают, ибо они что-то полезное «для концепции» сказали или сделали.

Исходя из этого, анализируя развитие истории как науки, даже нельзя говорить о фальсификации прошлого. Оно, прошлое, в каждый исторический момент такое, какого требует этот «момент». Признание же истории фальсификацией предполагает, что фальсификатору была известна «истинная история». А она никому не известна. То есть «фальсификация» обращена не в прошлое, а в будущее; историки новых поколений исправляют «заблуждения» своих предшественников.

До Петра трудами современных эпохе историографов сложились определённые представления о старине. В начале XVIII века они перестали соответствовать «моменту». Ведь очевидно, что исторические школы работали не только в России, и вот, именно при Петре, а тем паче после него, международные научные контакты потребовали некоторой взаимоувязки представлений.

При Екатерине II сложилась новая, достаточно целостная концепция, которую мы называем «екатерининской редакцией», чтобы отличать её от «допетровской» и «предпетровской» редакций. Но уже к началу XIX века обнаружились нестыковки уже этой версии с западноевропейской историей, и работа пошла дальше.

Самое, на наш взгляд, важное, что на Руси, а прежде того в Европе историографы скрывали источник своих национальных «историй», а именно — византийскую историю. А её события, в силу того, что были они «общими», оказались встроенными в истории Руси, Англии и других стран, центром притяжения для которых была та своеобразная «империя знаний», Византия. Скрывалась также и вообще идеологическая зависимость этих земель от Царьграда: новые, «независимые» власти христианских государств Европы желали, во-первых, возвысить себя, а во-вторых, — откреститься от мусульманской Турции, создавшейся на территории бывшей метрополии.

Кооптация в русскую историю византийских событий аукнулась в конце ХХ века: появилась версия Г. В. Носовского о некоей Руси-Орде, всемирной Империи с центром в Москве, созданной рюриковичами, и включавшей в себя всю Евразию. На деле же империя была византийской, с центром в Царьграде, а известное «монголо-татарское иго» на Руси было завоеванием, которое вели не дикие племена скотоводов-кочевников, а вполне государственные силы: армии восточной Византии (монголы), и крестоносные ордена Западной Европы (татары). Вдобавок многое из того, что сообщают о татарах Орды, есть апперцепция борьбы с кочевыми племенами Крыма, за которыми стояла Турция, от времён Василия III до Петра и даже Екатерины II.

Византийский исток ига скрыт, как и вся зависимость нашей истории от Царьграда, и эту ситуацию следует исправить.

МОСКОВИЯ И ЛИТВА

«Имя Русское имеет для нас особенную прелесть: сердце моё ещё сильнее бьётся за Пожарского, нежели за Фемистокла или Сципиона. Всемирная История великими воспоминаниями украшает мир для ума, а Российская украшает отечество, где живём и чувствуем. Сколь привлекательны берега Волхова, Днепра, Дона, когда знаем, что в глубокой древности на них происходило!.. Тени минувших столетий везде рисуют картины перед нами».

Н. М. Карамзин

«Эмпирия» — краткий очерк о Византии

Как биологическое существо человек, что бы там ни говорили, принадлежит животному миру. И человеческие семьи, с самого своего появления на Земле, неизбежно подчинялись правилам животного «общежития». А поскольку главным для выживания семьи является наличие ресурсов, постольку главным богатством, основой самого существования той или иной семьи стала территория, земля со всем её природным разнообразием, с которой кормится данная семья.

Медвежьи и львиные семьи, волчьи стаи придерживаются «своей» земли. Рысь охотится на своём участке, и выгонит с него чужую рысь. Даже птицы не подпустят чужака в пространство около своего гнезда. Городские собаки, не имя «своей» земли, поныне метят территорию вокруг дома хозяина. Животное инстинктивно защищает свою жизнь и свой ресурс, ибо они неотделимы друг от друга: без ресурса лишишься и жизни тоже.

Что касается людей, то установлено, — с IX века происходило выделение народностей в Европе, государственное их оформление (а с XIII–XIV — оформление национальных государств). Если верить традиционной истории, задолго до этого точно такой же путь прошли древние государства Азии, чтобы исчезнуть в одночасье и начать «с нуля» — будто Азия находилась на другой планете. Но мы оставим в стороне вопрос о верности или неверности традиционной хронологии, и посмотрим, как реально шло социальное развитие человека. Ведь от первобытной семьи до нации путь неблизкий!

Род — племя — народность — нация, — считается, что развитие шло именно так. Причём без особых оснований учёные сочли, что род — кровородственное объединение людей, — сменил первобытное человеческое стадо. Что это за «стадо» такое, мы вам сказать не можем. На наш взгляд, независимо от того, как появились люди — по Божьему повелению, или медленным «перерождением» отдельных обезьян, или в результате быстрой природной мутации, — они сразу объединялись в семьи, а семьи — в роды, и защищали свою территорию. В конце-то концов, обезьяньи группы в лесу тоже не гуляют абы где.

Род уже знает социальные и производственные отношения, но ему ещё не нужен выход вовне. Род самодостаточен, он — независимая социальная структура. Как правило, граница между соседними родами была естественной: речка, горка, — и с соседями не было никаких контактов. При нехватке ресурсов, возникающей из-за перенаселения или природных катаклизмов, воевали, — но попавшийся в руки чужак, пленник, не был никому нужен ни для хозяйственных, ни для дипломатических целей! Его просто убивали или съедали.

Отсутствие контактов приводило к быстрой дифференциации языков и вообще культуры. Н. Н. Миклухо-Маклай (1846–1888) обнаружил, что папуасы деревень северо-восточного берега Новой Гвинеи с трудом понимают своих соседей, живущих в 30 минутах пешей ходьбы от них, и совсем не понимают жителей более отдалённых деревень. Весь их интерес был сконцентрирован в узкой полосе: к морю (там рыба) и от моря (там плоды). Легко понять, что до перехода Европы от родового к племенному строю, дела тут шли так же.

Племя — следующий тип этнической общности и социальной организации. Происходит переход к экзогамности, подбору жён не в своей семье, а это требует, как минимум, наличия двух родов в племени, общения между ними. Характерные черты племени: своя территория; коллективные действия входящих в племя родов (войны, охота), единый племенной язык, племенное название и самосознание. В отличие от народности или нации, племя основано на общем происхождении входящих в него родов, на кровородственных связях его членов.

Племенной период знаменует выход интересов сообществ людей вовне. Появляется торговый интерес, потребность обмена женщинами, разными видами продовольствия, ремесленными изделиями. А как же и где это делать, если тысячелетиями люди придерживались принципа «нерушимости границ»? Естественным образом выявились географические точки контакта, места, в которых проводился такой обмен. Поддержание порядка в таких местах так же естественно приводило к появлению посёлков, выраставших затем в города.

Н. А. Морозов математически доказал, что города становились центрами административного, экономического и культурного притяжения для окружающих территорий.

Народность — исторически сложившаяся языковая, территориальная, экономическая и культурная общность людей, предшествующая нации. Иначе говоря, требования экономики, культурных связей, военной необходимости приводят к объединению племён. Причём племена объединялись по-разному. В ряде случаев возникал союз племён, родственных по происхождению и языку; так, польская народность возникла из славянских племён полян, вислян, мазовшан; немецкая — из племён швабов, баварцев, альманов и других.

В других случаях происходил захват одного племени другим; так племена галлов, выходцев с Апеннин, подчинили себе германские племена франков, вестготов и бургундов, образовав французскую народность, а пршемысловцы, вожди племени чехов, подчинили себе постепенно к Х веку пшован, дечан, лемузов, лучан, седлчан, доудлебов, эличан и хорватов. В этом случае общим языком становится язык или более развитого, или более многочисленного племени, остальные языки и диалекты исчезают, а у народности появляется общее имя, территория, экономика и культура.

Города, которые были до этого «окраинными» для всех племён, вдруг становятся столичными, вокруг них возникают поля притяжения, подобные гравитационным или электромагнитным.

Человеческие, общественные «поля притяжения», в отличие от физических, проявляются через деятельность людей, через затраты человеческой энергии и времени. Будь то масса войска или масса товара, затраты энергии на их передвижение и непрерывное возмещение возрастают пропорционально площади поля. Иначе говоря, чем дальше земли от административного центра, тем сложнее управлять. Чем дальше от экономического центра, тем дороже товары.

«В период развития лишь речного и берегового мореплавания реки и береговые полосы кажутся как бы проволочными соединениями электромагнитных масс. По ним, как по линиям наименьшего сопротивления, и направлялось всё действие экономических и административно-стратегических сил, а культурные силы, как не сопровождающиеся пропорциональным передвижением весомых масс, легко заходили и в стороны от такого экономического или административного русла», — пишет Н. А. Морозов.

Сейчас мир стал иным! Он менялся каждый раз с появлением новых средств передвижения и связи, со времён Великих географических открытий и развития океаноплавания и до наших дней. Ныне, когда человечество имеет авиацию, телевидение, спутниковые системы связи и сеть Интернет, география центров и полей притяжения изменилась кардинальным образом. Но вычтите из известного вам мира железные дороги, аэродромы, радиостанции, редакции газет, компьютерные сети, и что останется? Физическая география. Именно она, и только она определяла политическую, религиозную, экономическую жизнь и культуру разных регионов планеты.

Земная поверхность весьма разнообразна, а потому этнологические центры притяжения возникали в разных местах. Между ними образовывались граничные пояса естественной интерференции, то есть места, не подверженные влиянию ни того, ни другого центра, и были они всегда захолустьями и экономических, и политических, и культурных полей притяжения, возникавших вокруг сильных городов. Эти пояса и теперь можно проследить по границам человеческих наречий.

Однако, если на такой границе появлялся новый город, он неизбежно «перетягивал» на себя часть интересов соседних земель, а значит, и массы их население. Нарушалось равновесие между центрами, что вело к войнам и перемене влияний центров притяжения.

Именно в городах, а не в степях и пустынях и могли впервые возникнуть достаточно развитая речь и способность теоретического мышления, а вместе с ними и зачатки преемственно передающихся знаний и письменность, правила администрирования и дисциплины. И хотя происходили эти перемены ещё в неолитическое время, но отнюдь не десятки тысяч лет от нас, а в века уже нашей эры.

Следующая ступень развития — нация — историческая общность людей, которая имеет в основе территориальное разделение труда. Появляется общенациональный рынок, и теперь уже он формирует общий язык, культуру, экономическую жизнь, определённые особенности характера жителей. Многие этнические особенности нивелируются, подводятся под общий знаменатель, — но для всего мира это означает дифференциацию, более строгое разделение человечества.

Одновременно происходило структурирование таких общественных категорий, как государственность, идеология, шло политическое и юридическое оформления общественных отношений.

Но возникает вопрос: неужели же правила межплеменных и прочих отношений, верования, науки и всё прочее, составляющее в своей совокупности то, что называется общественной жизнью, каждый раз придумывалось заново каждым отдельным племенем? Думается нам, что — нет. Все эти правила и прочие категории общественной жизни, зарождаясь в каком-то одном месте, за более или менее продолжительное время становились достоянием племён и народов, соприкасавшихся с народом-изобретателем непосредственно, а через них — всем остальным.

Анализ достоверных источников позволяет сделать вывод, что первой такой культурной общностью, от которой распространились по всей Евразии правила совместной жизни, была народность, населявшая ту землю, которую принято теперь называть «Византийской империей». Конечно, название это условное. Не была эта империя империей, а если была, то занимала не очень большое пространство. И никто в те времена не называл её Византийской.

Понятно, что первобытные племена Евразии были вынуждены искать, кто рассудит их споры между собой, кто установит законы и обеспечит их выполнение. Властные структуры племён нуждались в общем иерархе. А кто выше всех, кто может «назначить» такого иерарха? Только Бог. Некая местность, первой освоившая опыт управления, стала центром притяжения, поскольку здесь высший иерарх получал помазание на царство от Бога. Это вопрос доверия, так же, как и в случае с деньгами, «обеспеченность» которых — только в доверии пользователей.

Само собой, структуры церкви и светской власти эволюционировали, вступая в противоречия. Было время судей, и было время царей.

Первым общим письменным алфавитным языком, применявшимся и в Византии, и в других странах, был язык библейский, или древнееврейский. К VIII веку н. э. от Испании до Уйгурии по всей Евразии протянулась цепь каганатов, государств, в которых власть держали цари-священники. Затем, с экономическим развитием территорий, вместо одного общего культурного центра в Византии, их стало два; мир распался на греческий Восток и латинский Запад.

По традиционной версии истории, с VIII века на основании латыни начали образовываться письменности народов Европы, в том числе французская и немецкая. Однако нет в природе оригиналов рукописей, написанных не то, что на французском или немецком, а даже по-латыни ранее XIII века, в частности, нет оригиналов Данте, Боккаччо и Петрарки в Италии, Д. Уиклифа и Р. Бэкона в Англии, Ф. Бонавентуры во Франции и других авторов, традиционно относимых к XIII веку. Все якобы древние рукописи «утрачены», они существуют только в позднейших списках. Так же, кстати, в Риме или Вене не сохранилось ни единого здания, построенного ранее XV века, — если не считать за древний недостроенный римский Цирк Максимум Колизей. А сохранившиеся архитектурные памятники XIII–XIV веков Флоренции, Пизы и других городов носят ярко выраженный византийский колорит. Да и упомянутый Колизей, если правильно прочесть его название, означает «Круглый Большой Храм».

И как раз в XIII–XIV веках в Европе началось образование наций и национальных государств. То есть, нации возникали одновременно с появлением латыни, отграничившем Запад от греческого Востока, и не непосредственно из народностей, а в результате распада культурной общности, которую очень условно можно назвать Византийской (Ромейской или Римской) империей.

Может быть, следует вместо «империя» придумать другое какое-то слово для обозначения этой первичной культурной общности. Иначе возникает путаница: будто бы непосредственно Византийская империя, самостоятельное государство, история которого более или менее известна, имела в подчинении едва ли не все земли планеты. Нет, они не были в её административном подчинении, но вся Византийская империя была культурным ядром той общности, которую представляли тогда из себя народы Евразии.

В 962 году легендарный император Оттон I на землях Германии, Чехии, Бургундии, Нидерландов, Швейцарии и севера Италии создал Священно-Римскую империю со столицей в Аахене. Она с конца XV века, то есть уже после перехода столицы Византийской империи — Царьграда к мусульманству (1453), стала называться Священной Римской империей германской нации; но уже с XIII века она утеряла Северную Италию, а Германия, занимавшая господствующее положение, распадалась на территориальные княжества.

Если же мы внимательнее присмотримся к истории этой империи, то, отбросив второстепенные детали, увидим, что главной функцией императора было утверждение высшего церковного иерарха, понтифика (с середины XI века получившего название папы римского), а понтифик, в свою очередь, признавал полномочия императора. Так происходила взаимная легитимизация светской и церковной властей.

С 1618 по 1648 год по всей Европе гремела Тридцатилетняя — по сути, Мировая — война; Вестфальский мир 1648 года закрепил превращение империи в конгломерат независимых государств. Причём и до этого, и после народности продолжали жить на своих исконных территориях и в большинстве случаев имели свою государственность, оставаясь в рамках всё той же империи, которая просуществовала до 1806 года, и была ликвидирована Наполеоном Бонапартом.

Итак, после падения единого культурно-идеологического центра (Царьграда = Константинополя в 1453 году) образовалось несколько империй нового типа, не таких, какой была Византийская: Османская, Испанская, Португальская, Британская и Австро-Венгерская в XVI–XVII веках, Российская в XVIII веке, Французская и Германская в XIX веке. Теперь, чтобы восстановить действительную картину развития цивилизации на Земле, нам необходимо прояснить, что подразумевали люди под словом «Империя».

В Испании и Португалии, в Италии и Англии, во Франции и России это слово выводят от книжного латинского impero («повелеваю»); в итальянском это — impero, в испанском и португальском imperio, в английском и французском языке empire. В немецком языке такое слово вообще отсутствует, а понятие «империя» передаётся словом «рейх», что значит просто государство.

А вот по-гречески «эмпириа» означает «знание, человеческий опыт», а понятие «империя» в смысле власти передаётся словом «автократия», то есть самодержавие. И эта разница в понимании смысла «империи» не только сразу показывает нам эволюцию слова от Царьграда до окраин, но и лишний раз подчёркивает значение Германии как центральной части латинской империи в Европе. А заодно объясняет, каким образом на колоссальной территории, от Британии до Индии, Таджикистана и некоторых районов Китая сложился так называемый индоевропейский язык, породивший затем столько диалектов и национальных языков Европы и Азии.

Ведь мы видели на примере папуасов, друзей Миклухо-Маклая, сколь быстро разделяются языки при отсутствии или ограничении совместной деятельности. Индоевропейский язык тоже разделился. Но что же привело к его распространению в прошлом? А вот что: наличие единого генератора культурно-идеологических правил, «империи», обеспечивавшей легитимизацию территориальных владык, общий суд и общие правила торговли.

Первичная империя технически не могла быть, и не была унитарным государством или абсолютной монархией, то есть империей в современном смысле слова. Неспешность передвижения определяла и неспешность развития общественных структур. Система взаимоотношений регионов с Царьградом строилась по-разному: от прямого правления в близлежащих регионах, до феодальных договоров с более отдалёнными правителями по образцу вассал-сюзерен, или даже «демократических» (формально равноправных) договоров с европейскими городами-республиками типа Венеции и Новгорода.

Но в каждой местности осваивали способы управления, а система власти требовала учёта и контроля. Поэтому нет ничего удивительного, что методы такого учёта и контроля разные владыки тоже «слизывали» с византийского образца, в те ещё времена, когда греческий язык был письменным языком межнационального общения.

Сегодня вряд ли кто задумывается над тем, что первоначально означали дворянские титулы владетельных феодалов: граф, маркиз, барон и т. п. А ведь, например, немецкое граф значило «писарь» (от греческого grapho — «пишу»). Итальянский «граф» — conte, как и французское comte означало «учёт» (итальянское contare и французское Compter — «считать»). В новых европейских империях «графьями» стали потомки прежних писарей и учётчиков. Так что между русским приказным дьяком (по сути, министром), французским дюком (герцогом) и венецианским дожем этимологически большой разницы нет. И это не должно нас удивлять: законы эволюции всеобщи, чиновники при родовом вожде повсюду «переродились» а аристократию.

Отсутствие национальных государств, юридически оформленных границ и миграционного законодательства, при наличии торгового интереса, вели к тому, что люди разных племён перемещались к центру притяжения — Царьграду, и обратно. Так в Царьград попадали знания обо всех открытиях и изобретениях, о разных диковинах и необычных природных явлениях, и город на этом только увеличивал своё преимущество: он был не только главной столицей, но и главным хранилищем и распространителем знаний.

Основная, хоть и не осознанная идея единственной тогда Империи заключалась отнюдь не в порабощении одного народа другим, не в подавлении инакомыслящих (иноверцев), а в сохранении единства человечества. Любая динамическая система имеет целью своё собственное выживание; вот почему знание (эмпириа) о том, как правильно жить, объединило людей. Создалась эта удивительная Империя естественным, эволюционным путём, а то, что в неё входила вся Западная Европа, подтверждается тем, что собственно западноевропейской культуры как таковой минимум до XIII века просто не было, — она была частью византийской культуры, и кое-где оставалась таковой даже позже XIII века. Так, алтарные православные росписи Андрея Рублёва (например, «Деисусный ряд») и алтарные католические «ретабло» в Испании (например, в Севилье), выполненные в одно и то же время (конец XIV века), и композиционно, и функционально однородны, они принадлежат общей византийской культуре.

А не странно ли, что старейшая православная церковь боснийского Сараева (XV век) по внешнему облику похожа не на христианский храм, — нет ни купола, ни креста, ни колокольни, — а на синагогу? Слово синагога греческое, означает «собрание». По внутренней же планировке эта боснийская церковь схожа даже с мечетью, с раздельной нефовой выгородкой для молящихся женщин.

Не менее удивительны церковные сооружения Западной Европы XIII–XIV веков — баптистерии, например, Флоренции и Пизы. По сути, они представляют собой крытые проточные бассейны, разделённые на сектора, предназначенные для массового крещения. Это — функциональные здания, а не памятники, и раз они строились в XIII–XIV веках, то значит, тогда и была реальная необходимость в массовом, а не в индивидуальном крещении, как сегодня.

Это прямо говорит о том, что христианство в Западной Европе стало массовым не в IV, как полагают историки, а в XIV веке. Да и не только в Европе; вряд ли сильно раньше перешла от иудеохристианства к христианству сама Византия.

В старом городе Пизе, помимо крепостных стен, сохранилось всего четыре памятника: самым древним считается уже упомянутый баптистерий, затем знаменитая падающая колокольня, собор Св. Иоанна, и… действующее до сих пор гебраистское (древнееврейское) кладбище византийского обряда, расположенное слева от ворот с внешней стены крепости. Всё правильно — иудейский обычай хоронить покойников за стеной города хорошо известен. Но «древние евреи византийского обряда» по-русски называются хазары, а поскольку христианских захоронений в старой Пизе нет, это означает, что хазары и построили этот самый город.

А что же это были здесь за иудеи? А это были те же самые жители, что и позже, но в рамках каганата. Примерно такие же перемены произошли в народонаселении России за ХХ век. «Народ православный» исчез, вроде бы без следа, затем откуда-то появилась «новая общность — советский народ», а теперь, когда и эта «общность» вслед за «народом православным» провалилась в тартарары, живут в России «россияне». Через 700 лет школьники, пожалуй, не будут понимать, что ЛЮДИ-то никуда не девались при этих переменах.

Между тем, хазарское вероисповедание весьма отличается от ортодоксального иудаизма — это именно иудеохристианская вера; надо полагать, ортодоксальный иудаизм сильно моложе, чем это принято думать: он возник на базе того же иудохристианства (иначе — апокалиптическое христианство), от которой произошли и христианство, и мусульманство. То есть «хазары» — не племенное название, а религиозное, вроде «христиан» или «мусульман»; в их среде выдвинулись священники иного закона, которые и крестили затем людей в баптистериях. Ведь было бы натужной выдумкой предполагать, что «неправильные» хазары построили город, а потом куда-то ушли, а потом пришли «правильные» люди, и приняли христианство.

Однако вернёмся к Царьграду.

Административно этой столице были подчинены только ближайшие земли. В отношении же отдалённых от неё территорий можно говорить про подчинение культурное, державшееся на традиции и заинтересованности в технических новинках, которые получали отсюда, пока другие местности не совершили технологический рывок и не обогнали Византию. А среди владык всех земель была целая система местничества, основанная на династическом первенстве того или иного рода, — ведь властители роднились в своём кругу.

Естественно, на разных землях Евразии постоянно возникали локальные конфликты. Однако, местные «разборки», будь они среди русских князей, французских графов или татарских ханов, не слишком волновали Царьград, если только не затрагивали его коренных идеологических и экономических интересов.

Но всё когда-нибудь меняется. После 4-го Крестового похода (1204), когда не только вся западная часть Византии, но и Царьград оказалась вне контроля императора, имперская власть создала на восточных землях некий союз, который теперь принимают за монголо-татарскую Орду. С подчинённых земель стали брать дань, чтобы получить средства для борьбы с западным засильем. В то же время, на Западе большую силу приобрели духовно-рыцарские ордена (ордэ по-латыни). Это слово означает просто «порядок», или, по-современному, «режим подчинения». За долгие века слова монголы (моголы, «великие»), татары (тартары, «адские») и орда преобразовалось в сознании народов в названия этносов и государств.

Но мы помним, что Россия совсем недавно называлась «СССР», и при этом оставалась Россией. Также и Византия, войдя в союз с восточными странами, и создав «орду», осталась Византией. Орда продолжала византийскую политику! Так, именно после взятия Батыем Киева там началось бурное строительство православных храмов, появился свой епископ, и так далее!

В 1261 году Византийская империя вернул себе Царьград, а ещё через двести лет — Грецию и Балканы. Дальнейший её закат определили события технологического и идейного характера.

В традиционной истории XIII–XV века считаются эпохой Проторенессанса (Предвозрождения) и раннего Возрождения, наступивших после «мрачных веков» общеевропейского упадка (VII–XII). Но «упала» Европа, если только сравнивать её историю с историей мифического «Древнего Рима». На деле же только с XIII века и смогла она совершать собственную экспансию; потому-то параллельно с Проторенессансом мы видим происходящее в 1212–1492 годах «отвоевание» испанцами и португальцами Иберийского полуострова у мавров (Реконкиста). И этот же период в истории Руси наполнен татаро-монгольским игом, длившемся примерно 260 лет, начиная с Чингисхана и кончая «великим стоянием на Угре» в 1481 году, во времена Иоанна III.

Тот, кто верит в случайные совпадения таких событий во времени, может наглядно увидеть границу между «игом» и «ренессансом». Приложите линейку к современной карте Европы, от Петербурга до каблука Итальянского «сапога». Справа окажутся преимущественно православные Россия, Беларусь, Сербия, Румыния, Греция, Болгария, вместе с мусульманскими Албанией и Турцией, а слева — католические и реформаторские Литва, Польша, Хорватия, Италия, Германия… Так что иго направо (на Восток), а Возрождение налево (на Запад).

Идейным же событием, подкрепившим экспансию Европы, стало реальное, а не мифическое, появление папской кафедры в итальянском Риме, произошедшее не ранее 1376 года. До этого высшее католическое духовенство скиталось по Франции, и короли использовали его в своих целях. Теперь латиняне попытались утвердить свой приоритет, перетянуть к себе «святое место», где помазывают на царство высшего мирского владыку, из Царьграда в Рим. Но это противоречило всем общепринятым старинным правилам, а потому католическая церковь не смогла ограничиться насильственным внедрением богослужебной латыни в храмах Европы, и пожелала сосредоточить в своих руках и религиозную, и светскую власть.

Борьба двух церковных структур — восточной и западной, перешла в борьбу римской церкви со светскими структурами всей Европы, привела к тотальной религиозной войне на континенте. Частью этой войны стали и Куликовская битва 1380 года, и битва на Косовом Поле в 1389-м, и восстания У. Тайлера в Англии и «чомпи» в Италии в 1381-м, и насильственное обращение Литвы в католичество в 1387-м… Причём нельзя забывать, что в основе противостояния лежали интересы торговых и финансовых структур всех стран!

Окончательный церковный раскол (1415) и провал попытки нового объединения (уния 1439) привели к серьёзному религиозному размежеванию между Западом и Востоком. Это предопределило падение Царьграда в 1453 году, после чего былая «культурная Империя» раскололась на три части: католический Запад, православный Восток и мусульманский Юг. Но, между тем, суть и внешний «вид» всех этих верований была иной, чем ныне.

Уже после 1415 года, а особенно после 1453 в Западной Европе появились из Малой Азии и Южной Италии высокопоставленные византийские эмигранты, которых можно условно назвать греками, латинянами и иудеями. На славянских землях, прежде всего в Белой Руси, приютили славянских беженцев с Балкан, православных греков и иудеохристиан. В русской истории это выглядит так: «на Русь выехали из Орды знатные бояре мурза такой-то и такой-то».

В Европе внедрение сначала латыни, а затем и письменных национальных языков на основе латиницы сопровождалось массовыми книжными аутодафе. На кострах инквизиции сожгли книги, которые назывались «рустика романа». Слово рустика теперь переводят как «деревенское, грубое», однако по-испански оно и сегодня означает «переплетённая книга», «книга в сафьяновом (кожаном) переплёте». А это был переплёт, характерный для византийской культуры.

Так произошла подмена: естественный процесс развития науки и культуры в рамках Византийской общности заменили искусственным понятием «Возрождение», раздробив предшествовавший период на историю «Древней Греции» и «Древнего Рима». Интересно, что само это понятие — Возрождение, впервые появилось во Франции только в конце XVII века, в период Контрреформации, когда, по сути, закончился раздел византийского исторического наследия.

Но русские Великие князья, имевшие родственные отношения с византийскими императорами, долго полагали Русь единственной наследницей Византии.

Возвышение Москвы

Огромное, недооценённое, на наш взгляд, значение в деле возникновения государств имеет международная торговля. Вообще структура торговли, обмена товарами, однажды возникнув, остановиться не может, — ведь именно здесь возникает прибавочный продукт, дающий ресурс и для множества сопряжённых структур, которые, ради своего собственного выживания, будут поддерживать торговлю всеми мыслимыми способами!

Представьте себе первичного торговца. Предположим, на берегу моря он договорился с рыбаками, что обменяет им десять селёдок на девять хлебов. Затем, отъехав подальше от берега, он договаривается с землепашцами, что обменяет им десять хлебов на девять селёдок. И те, и другие рады: чтобы обменять товар напрямую, им надо потерять рабочий день, недополучив изрядное количество селёдок или хлебов. Рад и купец; на пропитание семьи он добыл селёдку с хлебом.

Со временем торговые обороты возрастают, и на свои доходы он может нанять грузчиков и перевозчиков, учётчиков и охрану. Эти структуры тоже начинают развиваться, и они тянут за собой следующий слой структур, например, судостроение. Ведь понятно, тот, кто предложит перевозчику более вместительное и надёжное транспортное судно, выиграет, — а вместе с ним и перевозчик, и купец.

Но вот купцов становится много: дело выгодное, к нему примыкают новые люди, да и дети, внуки, шурины, племянники первоначальных торговцев тоже плодятся, — вместе с производителями товаров.

Пока торговля имеет межплеменной характер, то есть происходит только в специально выделенном для этого месте (городе) на границе племён, её регулированием, со взиманием налога и установлением внутренних правил, занимаются племенные вожди. Но интересы первых лиц такого города постепенно выходят за рамки интересов племенной власти, к тому же в их руках концентрируются весьма большие средства. Ничего нет удивительного, что происходит сращивание властных полномочий вождей разных племён с накопленными торговлей капиталами; власть и деньги всегда «дружат», а властители и капиталисты найдут возможность породниться семьями.

А когда племенной сепаратизм сломлен, торговля приобретает уже международный характер. Чтобы обслуживать торговый путь, — хоть сухопутный, хоть водный, — нужен некий персонал. Но ему тоже надо как-то существовать: где-то жить, питаться и одеваться. Все эти потребности можно удовлетворять за счёт местного населения и его трудами. А население для достижения поставленных целей нужно определённым образом организовать, то есть создать государство. И оно со временем создаётся путём утряски интересов, через конфликты, соглашения, новые конфликты и новые соглашения.

Царьград = Константинополь, нынешний Стамбул, расположен поразительно удобно для столицы государства, контролирующего торговлю. К Дарданеллам, проливу между морями, на котором он стоит, сходятся многообразные торговые пути. Любой корабль или караван будет замечен, и не пройдёт беспошлинно. И по тем же путям легко отправлять административных чиновников или войска.

Возможно, зародилась торговая структура не здесь, а, например, в Месопотамии (ныне Ирак), но вовлечение в неё всё новых и новых территорий привело к появлению столицы именно в посёлке Византий на берегу Дарданелл. Дальше речь шла только о расширении, о присоединении к союзу торгующих всё новых и новых земель и народов. Однако невозможность прямого управления столь отдалёнными землями создало уже отмеченное нами в предыдущей главе своеобразие Византийской (Ромейской, или Римской) Империи: Царьград обеспечивал в основном идеологическое руководство, то есть был церковной столицей, и рассуживал династические споры.

До появления на карте мира Руси среднее течение Днепра, одной из важнейших транспортных дорог средневековья, контролировали хазары венгерской Паннонии или подчинённые им (или входившие в их состав) племена: венгры, печенеги и прочие, совсем не «дикие кочевники». В определённый момент на арену вышли северные германцы, решившие «взять на себя» торговлю севера с югом. Результатом северогерманской экспансии (прежде всего, шведской) стало образование Русского каганата в Киеве, — как традиционно считается, в 839 году. Из-за этого начались трения с хазарами, а позже, когда устья рек, впадавших в Чёрное море, взяли в свои руки генуэзские купцы (половцы, тоже не дикие кочевники) — то и с ними.

Тот, кто составлял много столетий спустя «Повесть временных лет», использовал ряд древних устных преданий. У него было смутное представление о том, что южнорусские племена в некоторое отдалённое время принадлежали к великому союзу, эдакой Федерации, внутри которой каждое племя могло сохранять свои собственные обычаи. Греки называли её Великой Скифией; в едином государстве каждое племя держалось своих собственных правил, законов, преданий отцов; у каждого племени было своё свойство. В этой Великой Скифии историки усматривают отзвуки сарматской и гуннской эпох, но более естественно отнести Великую Скифию из «Повести временных лет» как раз к хазаро-венгерскому периоду, когда собственно русские производители не поставляли ещё товар на мировой рынок.

Образовавшийся позже Русский каганат занимался главным образом торговлей мехами. Историки считают, что Русский каганат того периода был сильной державой того же типа, что и государства хазар и волжских булгар, то есть имел главной целью контроль над важными путями международной торговли. Чтобы обеспечивать доставку мехов с севера, кагану, конечно, приходилось быть в контакте с некоторыми славянскими и финскими племенами Верхневолжского региона, не имевшими тогда своей отдельной государственности. Это означает, что русская держава с центром в Киеве безусловно включала в себя земли, относящиеся сегодня к Украине, Белоруссии, Прибалтике, а также России в её центральной европейской части.

Как видим, никакой Москвы пока ещё нет.

В XI веке разгорелось противостояние Царьграда со странами, которые теперь принято называть мусульманскими. Багдад забирал на себя функции центра азиатской торговли, направляя поток товаров в Средиземноморский бассейн не через византийские порты, а через Сирию. Зарождавшееся мусульманство давало идеологическую основу экспансии. Царьград, не имея достатка сил, обратился за помощью к князьям Западной Европы; начались так называемые Крестовые походы, но возникшая европейская «крестоносная» структура начала быстро крепнуть, пока в XIII веке не обрушилась на самоё Византию…

Днепровский торговый путь оказался в зоне сильной нестабильности, и тому было немало причин. Главная — в том, что возникло несколько крупных торговых центров на верхней Волге, и западноевропейские купцы, пока их воинственные соплеменники хулиганили на берегах Чёрного и Средиземного морей, направили потоки товаров в Азию и обратно через Волгу и Каспий. Это, кстати, послужило к вящему укреплению Новгорода. Второй причиной (дополнительно подтолкнувшей переход торговли на Север) стало появление в северном Причерноморье кочевников непонятного происхождения. То ли это были действительно кочевые скотоводы, согнанные с прежних мест природным бедствием вроде засухи, то ли отряды, специально присылаемые какими-то из враждующих группировок.

И вот, когда Киев из-за начавшихся вокруг Царьграда войн вдруг потерял своё ведущее значение, государственный центр, поблуждав в лесах между Владимиром и Тверью, закрепился, наконец, в Москве. Почему именно в Москве? Загадка?

Современные учебники рисуют такую сводную картину событий:

Основание Москвы связано с именем Юрия Долгорукого. Раньше это было обыкновенное село Кучково с усадьбой знатного боярина Степана Ивановича Кучки. Здесь на высоком берегу Боровицкого холма, 4 апреля 1147 Юрий Долгорукий, будучи князем ростово-суздальским, встречался с князем Святославом Ольговичем (правнук Ярослава Мудрого) с целью заключения союза. Это место на зелёном мысе, при слиянии двух рек — Москвы и Неглинной — приглянулось им. Боярин Кучка отказался тогда подчиниться Юрию, так как был властным потомком племенных князей — вятичей. Юрий приказал казнить боярина, а его владения присоединил к своим землям. Дочь Кучки Улиту выдал замуж за своего сына Андрея. По указанию Долгорукого село Кучково стало называться Москвой (по имени речки Москвы). Юрий долго вынашивал планы строительства города на этом месте, и успел частично претворить в жизнь свои замыслы, обжить междуречье Волги, Оки и Москвы. В 1156 году он «Заложил град Москву на устье Неглинной выше реки Яузы» (повесть «Сказание об убиении Даниила Суздальского и начале Москвы»). В продолжение большей части XIII века в Москве не было постоянного княжения. Лишь в поколении правнуков Всеволода III, по смерти Александра Невского в Москве является младший и малолетний сын его Даниил. Он стал родоначальником Московского княжеского дома.

Мы к Юрию Долгорукому сейчас вернёмся, но сначала напомним, что дальнейший перенос столицы из Киева на северо-восток был вызван, с одной стороны, экспансией русов на север и восток, заселением этих обширных территорий, а с другой — сменой направления мировых торговых путей. К тому же уход структуры управления из Киева позволял князьям создать власть без гнёта боярства, то есть начать отработку новой системы власти, монархии, характерной для Византии, но необычной для остальных княжеств Восточной Европы.

А вот «блуждания» столицы по различным городам северо-востока с окончательным закреплением в Москве определялись выбором и отбором. В чём разница? Выбор всегда случаен. На процесс случайного выбора — например, на распад радиоактивного атома в данный момент времени, — никак не влияет предыстория этого атома. Так и на выбор случайного места стоянки при походе (или для княжеского пикника) не влияет предыстория этого места, а только усталость путников и позднее время суток. Если же люди выбирают такое место в результате акта свободной воли, руководствуясь какими-то рациональными соображениями, подразумевающими использование предыдущего опыта, то речь идёт об отборе.

В XII веке новой столицы ещё не было нужно; Царьград ещё не был захвачен крестоносцами, торговля шла по Днепру, и объединяющим центром, самым желанным местом для княжения оставался Киев. Ведь и Юрий Долгорукий воевал за обладанием им.

Посмотрим, какую хронологию составили, компилируя сведения различных летописей, наши историки.

1147 год. — Первое летописное упоминание о Москве, основанной Юрием (I) Долгоруким, сыном Владимира Мономаха, князем Ростово-Суздальским (отметим здесь, что «первое летописное упоминание» находят к списке, составленном в XV веке, то есть через триста лет).

1149–1151. — Борьба за титул Великого князя Киевского между Изяславом Мстиславичем и его дядей Юрием Долгоруким.

1154 Юрий Долгорукий становится Великим князем Киевским. Церковный раскол в Киеве. Сын Юрия, Андрей Боголюбский наследует титул князя Ростово-Суздальского, а затем укрепляет свою новую столицу Владимир на Клязьме.

1155 год. — По просьбе Юрия Долгорукого Константинопольский патриарх поставляет в Киев нового митрополита, епископа Константина I. Новгород добивается автономии в церковных делах благодаря верности своего епископа Нифонта патриарху Константинопольскому во время киевского раскола.

1157 год. — Начало княжения Андрея Юрьевича Боголюбского (1157–1174). Он избран князем ростовским и суздальским, то есть земель, которые позже трансформировались в Московию, но отдельного Московского княжества ещё нет.

1158–1160. — Строительство Успенского собора во Владимире.

1158. — Начался конфликт между Андреем Боголюбским и митрополитом Киевским из-за того, что князь хотел иметь особого митрополита для своей столицы, Владимира. Однако патриарх Константинопольский подтверждает, что киевский архиепископ является митрополитом всея Руси, а Владимир имеет право лишь на собственного епископа.

1164. — Андрей Боголюбский переносит во Владимир икону Богоматери, находившуюся ранее в женском монастыре в Вышгороде.

1169, март. — Андрей Боголюбский захватывает Киев «на щит» и ставит на киевский престол своего младшего брата Глеба, отнимая таким образом у киевской княжеской власти верховную политическую роль, символически выражаемую титулом Великого князя. Этот титул Андрей присваивает себе и переносит на Владимирское княжество. Начало упадка Киевской Руси. В том же году — поражение Андрея Боголюбского (дважды) от новгородцев.

История Андрея Боголюбского очень примечательна; она иллюстрирует разницу между стилями правления, — с одной стороны, принятым в юго-западных землях Руси, с другой — необходимым на северо-восточной Руси. Суть в том, что в более тёплых, нежели Владимирщина, местах делами управляли бояре, собираясь на своё вече. Князья — как мы видим на примере борьбы Юрия Долгорукого с собственным племянником, воевали за право быть представленными на выборах. Это была, с позволения сказать, ярмарка претендентов. Затем следовало утверждение князя боярством, и боярство же могло его свергнуть и позвать кого-то другого.

В итоге князь не был самовластен в своей деятельности, а простой народ так и вовсе прав не имел.

Иная ситуация складывалась на северо-востоке. Здесь до поры бояре тоже выбирали князя, но дальше он не оглядывался на боярство, зато мог прямо апеллировать к народу. Тут княжеская структура постепенно приобретала преимущество перед боярской. И вот, Андрей Боголюбский отказался бороться за Киев для себя, — он отдал его брату, а сам предпочёл Владимир. Добавим, что в дальнейшем и в этих землях демократическое волеизъявление имело место, — но выборы лишь поначалу были боярскими, а с переходом власти к Москве исключительно сословными.

1171. — После смерти Глеба Андрей Боголюбский отдаёт киевский престол смоленским Ростиславичам.

В XII веке происходит 1-й фазовый переход в развитии единой динамической системы: на громадной территории существует три Руси, и соответственно три возможных центра для единого государства, а именно: Великий Новгород, Киев (ещё не вошедший в состав Великого княжества Литовского), и Владимиро-Суздальское княжество. Каждая «Русь» имеет административную целостность. Кто будет главным — ситуация случайного выбора.

Историк, много веков спустя, знает, кто победил. Он, конечно, начинает искать причины. А перед нами ситуация выбора, и никаких причин попросту нет: любой из этих городов мог стать центром единого государства, а возможности будущего отбора лишь создавались, ведь отбор возможен, когда один центр имеет преимущества, важные для принятия осознанного решения. То есть первый момент был совершенно произволен, и лишь позже в процессе развития ситуация перешла к отбору, когда можно было уже точно сказать: Новгород не может, а Владимир может.

Киев оказался в составе Литвы, которая, взяв за образец Запад, покатилась в сторону католичества; Новгород сконцентрировался на торговле, не обращая вообще никакого внимания на прочие вопросы, и быть общим центром уже тоже не мог. И когда следующие поколения решали, к кому присоединиться, Владимиро-Суздальское княжество уже имело преимущество. А главным преимуществом оказался способ правления, монархия без опоры на боярскую демократию. Демократия того периода была только для «больших людей», да и вообще демократия требует принципиального наличия угнетённых.

Смотрим хронологию событий дальше.

Идёт борьба за высшую власть внутри княжества, между Владимиром, Суздалем, Ростовом и Переяславлем Залесским.

1174. — Убийство боярами Андрея Боголюбского в его дворце в Боголюбове, как полагают историки, из-за соперничества между новой столицей Владимиром и прежними центрами княжества Ростовом и Суздалем. Первое упоминание в летописи названия «дворяне».

1174–1176. — Князья Ростова и Суздаля, призвав на помощь племянников Андрея Боголюбского, вступают в конфликт с Владимиром и Переяславлем, которые, обратившись к младшим братьям Андрея, в конце концов одерживают верх.

1176, июнь. — Липицкая битва. В этом году ростовчане и их бояре, зная о скорой кончине больного Великого князя владимирского Михаила (Михалка) Юрьевича, послали в Новгород Великий за сидевшим там князем Мстиславом Ростиславичем. Тот немедленно прибыл в Ростов и, собрав рать, двинулся к Владимиру, желая занять город, предупредив тем самым избрание другого претендента на великий стол. Но владимирцы уже целовали крест брату Михалка — Всеволоду Большое Гнездо, который двинул свои войска навстречу Мстиславу. Из Суздаля Всеволод сделал попытку примириться с Мстиславом. Он предложил остаться каждому в том городе, который его избрал, Суздаль же сам пусть выбирает князем кого захочет. Получив отказ, Всеволод у Юрьева-Польского соединился с переяславцами, а между тем Мстислав уже шёл на него. Битва произошла 27 июня у Юрьева, между реками Липица и Гза. Всеволод наголову разбил войско Мстислава, который с большим уроном бежал в Ростов.

1181. — Основание Вятки и Твери.

1203. — Началось очередное падение влияния Киева (с 1203 по 1214) и возвышение владимиро-суздальских князей. На киевском и владимирском престоле обострились усобицы.

1206. — Всеволод Юрьевич Большое Гнездо посылает своего старшего сына Константина княжить в Новгороде.

1207. — Всеволод заточает во владимирскую тюрьму рязанских князей вместе с семьями за отказ признать его власть над ними. Население Рязани за сопротивление Великому князю выслано, а сам город сожжён.

1212. — Смерть Всеволода, который в завещании называет своим преемником второго сына, Юрия. Старший же, Константин, отказывается признать отцовское решение и идёт на Юрия войной.

1214. — Раздоры внутри Владимирского княжества приходят к учреждению двух отдельных епархий: Ростовской и Владимиро-Суздальской.

1216, апрель. — Ещё одна Липицкая битва у Юрьева-Польского. С одной стороны в ней участвует владимиро-суздальская армия Юрия и Ярослава Всеволодовичей, желавших подчинить себе Новгородскую феодальную республику, при поддержке муромских князей, а с другой — новгородско-псковско-смоленско-ростовские войска Мстислава Удалого, Константина Всеволодовича и других. Окончилась поражением Ярослава и Юрия Всеволодовичей, привела к усилению политической роли Новгорода.

1217. — Волжские болгары захватили Устюг.

1218–1238. — Правление Юрия (II) Всеволодовича.

1221. — У впадения Оки в Волгу на Мордовской земле заложена крепость, Нижний Новгород, что закрепило победу над булгарами.

1222. — Ярослав Всеволодович становится Новгородским князем.

Москва, как видим, в событиях не участвует никак.

А что она собою представляла тогда, появившись на Боровицком холме, высоком мысу при слиянии рек Москвы и Неглинной? С наиболее уязвимой, напольной стороны был мощный ров-овраг, ширина которого достигала 16–18 метров, а глубина доходила до 5 метров. Этот ров, как свидетельствуют данные раскопок 1959–1960 годов, проходил в восточной части современной Ивановской площади. Здесь в 1975 году была обнаружена редчайшая оружейная находка: на глубине около 7 метров в древнем горизонте слоя, который смогли датировать по обломкам стеклянных браслетов и характерной, так называемой «серой» и «курганной» керамике, оказался клинок обоюдоострого меча — изделие западноевропейского оружейного мастера. На одной стороне лезвия сохранилось клеймо с именем мастера, на другой начертан традиционный рыцарский девиз «Во имя Божье».

Следы древнейшего крепостного вала, шириной 14,5 метров, шедшего вдоль берега Неглинки, были обнаружены к востоку от Троицких ворот. При исследовании насыпи выявлены остатки дубовых конструкций в виде горизонтально уложенных брёвен, диаметром 30–35 см, поперечно скреплённых с помощью более тонких лаг с сучьями на конце. Эта конструкция препятствовала раскату брёвен от оседания. Как полагают историки, укрепления такого типа могли сооружаться мастерами из Киевского или Владимиро-Волынского княжеств, знакомых с подобной системой крепостных сооружений в Польше, где она применялась аж с Х века.

Дальнейшие события происходят на фоне прихода на Русь иностранных войск и её политического им подчинения. Не будем тут спорить, кто их прислал, а просто обозначим версии.

Традиционная версия находит исток нашествия в далёкой скотоводческой Монголии.

Н. А. Морозов указывает на латинский Запад. По его мнению, воины Ордена Святого креста с красной звездой, стоявшего в Татрах, получили на Руси название татарове, или татровцы, а по созвучия ещё и тартары, то есть «адские люди».

А. М. Жабинский считает, что земли Руси подчинились законному византийскому императору, отошедшему после захвата Константинополя крестоносцами на восток, и руководившему из Никеи громадной территорией, включавшей не только мусульманские земли Персии и Ирака, но даже Китай и Русь.

Мы можем предложить версию, согласно которой на Русь одновременно попали и византийские, и западноевропейские войска: на наших землях византийские «монголы» схватывались время от времени с европейскими «татарами», и вся Русь была для них единым полем боя. Но сейчас это нам не суть важно. Продолжаем хронологический обзор событий, на фоне которых началось возвышение Москвы.

1221. — Взятие Галича новгородским князем Мстиславом Удалым.

1222. — Корпус из трёх туменов во главе с Субэдэем и Джебе прошёл через Кавказ, разбив войско грузинского царя Георгия Лаша.

1223, конец мая. — Первое появление иностранных войск у границ киевского государства. Половцы обращаются за помощью к князьям южнорусских земель, чтобы совместно противостоять «монгольскому» войску Субэдэя. Их общие силы разбиты при реке Калке близ Азовского моря, однако «монголы» после этого «возвращаются к себе», как сообщают историки, — но куда «к себе»? Не в Монголию же?

1223. — Изгнание из Киева доминиканских миссионеров. Резкое усиление антилатинских настроений на Руси.

1224. — Взятие Юрьева (ныне Тарту) немцами и переименование его в Дерпт.

1229. — Народное восстание в Новгороде, смена посадника, тысяцкого, архиепископа. Смоленский князь заключает с немцами договор о торговле.

Как видим, подтверждается тезис о нестабильности на торговой трассе «из варяг в греки».

1234. — Сражение новгородско-суздальского князя Ярослава Всеволодовича с меченосцами на реке Эмайыги в земле эстов.

1236. — Победа у Шауляя Даниила Галицкого над войсками Ливонского ордена. Поражение меченосцев от литовцев и земгалов. Разгром «монголами» Волжской Булгарии.

1237. — Победа Даниила под Дорогичином над войском Тевтонского ордена. Объединение Тевтонского ордена с Орденом меченосцев; образование Ливонского ордена. Папа Григорий IX утверждает устав пражского Ордена Святого Креста с красной звездой. Нападение Батыя на Рязань.

1238. — Взятие Москвы Батыем.

Москва пока всего лишь один из многих мелких городков.

Здесь мы пропустим даты военных событий, — они достаточно хорошо прописаны в учебниках, и пойдём дальше.

1252. — Умирает Андрей Ярославич, князь Владимирский. Великокняжеский престол занимает Александр Невский (с 1252 по 1263).

1255. — Принятие Даниилом Галицким королевского титула.

1257. — Начало переписи русского населения «монголо-татарами». Восстание против ига в Новгороде.

Про этот случай можно сказать особо. Александр Невский, пишут историки, «сохранил Новгородскую Русь в XIII в. от нашествий как с севера, так и с юга». Известно, что у князя был ханский ярлык, то есть ежегодно выдаваемые полномочия центра на региональное правление (по-немецки jhrlich); сейчас этого князя назвали бы губернатором. Ярл Александр время от времени бил шведского ярла Биргера, и при этом сохранял хорошие отношения с татарским ханом Бёрке, якобы младшим братом Батыя. Но вот интересно: известные данные о биографиях Биргера и Бёрке совпадают вплоть до мелочей (например, годы жизни 1209–1266). В книге же М. Орбини по истории славяно-руссов, изданной Петром I в 1722 году, «татарин-швед» Бёрке-Биргер просто одно лицо — славянский царь Берих.

Если избавиться от морока традиционной истории, становится понятной суть сложных взаимоотношений двух ярлов, шведского и новгородского. Это вполне обычные российские трения из-за «федерального» и местного налогообложения. Бёрке-Берих по поручению своего центра проводил в 1257 году перепись русских земель, что впрямую затрагивало региональные интересы, которые в данном случае отстаивал князь Александр.

Так стоит ли вести речь о «набегах»? Если оставить в стороне обычных разбойников (которые, конечно, тоже были), всё это — деятельность налоговиков с Запада, и не более того. А перед налоговой инспекцией воистину «несть ни эллина, ни иудея», есть только налогоплательщик. Сборщиков налогов и сейчас не очень любят, потому-то на Руси и приобрело ругательный смысл слово бусурман (от немецкого besteuermann — сборщик налогов, мытарь).

1259. — Окончание переписи русского населения; введение ордынского выхода. Восстание в Новгороде.

1260. — Победа русских и литовцев над немцами у озера Дурбе.

1262. — Союзный договор Новгорода с Литвой против крестоносцев. Восстания в Ростове, Владимире, Переяславле, Суздале и Ярославле против ига.

1263. — Начало княжения во Владимире Ярослава Ярославича Тверского

(1263–1272), брата Александра Невского. В том же году Александр Невский отдаёт Москву

в удельное владение своему сыну Даниилу (1261–1303).

1269. — Договор Новгорода с Ганзой.

1270. — Ханский ярлык, позволяющий Новгороду свободно торговать в Суздальской земле. Тоже интересный случай: если Суздаль и Новгород подчинены одному «монгольскому» владыке, то зачем нужно особое разрешение на торговлю?

1272. — Великокняжеский престол во Владимире занимает Василий Ярославич Костромской (1272–1276).

1275. — Первое употребление слова иго митрополитом Кириллом.

1276. — Великокняжеский престол во Владимире занимает Дмитрий Александрович Переяславский (1276–1281).

1276. — Образование удельного Московского княжества.

Именно с этих пор, от князя Даниила следует вести историю строительства города Москвы. Хоть и помещено в Тверской летописи (на деле, в историографическом сборнике XV века выделки) под 1156 годом известие о строительстве «града Москвы», всё же надо понимать, что без хозяина осмысленного строительства быть не может. А князь Даниил стал первым подлинно московским князем.

1281–1283. — Великокняжеский престол во Владимире занимает Андрей Александрович Городецкий. Золотоордынская рать, призванная этим князем, проводит карательный рейд по русским землям: Муром, Суздаль, Ростов, Переяславль.

1283–1293. — Великокняжеский престол Владимирский вновь занимает Дмитрий Александрович Переяславский.

1293. — Андрей Александрович Городецкий во второй раз сменяет Дмитрия Александровича на престоле.

1299 (или 1300). — Митрополия перенесена из Киева во Владимир (митрополит Максим). Начинается упадок киевской митрополии.

Москва, которая всё это время оставалась на задворках политической жизни, вновь появляется «в истории». С 1301 года началась её борьба с Рязанью, длившаяся до 1305 года. Коломна отнята у Рязанского княжества, и присоединена к Московскому. В 1302 к Москве мирным путём присоединяется Переяславское княжество.

В 1303-м, после смерти отца, князем Московским становится Юрий (III) Данилович (1303–1325), — на наш взгляд, очень недооцениваемый историей. При нём к Москве были присоединены Можайские земли, отвоёванные у княжества Смоленского.

Но Москва совсем ещё не столица!

1304. — Великокняжеский престол во Владимире занимает Михаил Ярославич Тверской (1304–1318), но уже и московские князья выходят на «широкую международную арену», начиная борьбу с Тверью за великокняжеский владимирский престол, ведь они имеют на это право по рождению. Здесь любопытно, что Михаил Ярославич Тверской — двоюродный дядя Юрия Даниловича Московского. Борьба завершится через четверть века, в 1328 году, с получением московским князем Иоанном Калитой ярлыка на великое княжение.

1311. — Освящение в Новгороде часовни, посвящённой Владимиру равноапостольному, крестителю Руси, — несколько запоздалое выражение почитания первого русского христианского князя, которое будет впоследствии приобретать всё больший размах. На наш взгляд, это чисто идеологическая акция, поскольку население всех без исключения княжеств продолжает оставаться не христианским.

1317 (или 1318). — Женитьба Юрия Московского на сестре хана Золотой Орды; Юрий получает от него ярлык на великое княжение владимирское, но престол занят его дядей Михаилом Тверским.

1318. — Михаил Тверской разбивает войско Юрия и берёт в плен его жену, она же — сестра великого хана.

1319. — Михаил Тверской, обвинённый Юрием в отравлении сестры великого хана, едет на суд в Орду, где его убивают. Титул Юрия то ли подтверждён, то ли нет, — из-за того, что не уберёг сестру хана.

1320. — Литовский князь Гедимин завоевал Киевщину.

1322. — Хан Золотой Орды даёт ярлык на великое княжение Дмитрию Михайловичу Тверскому Грозные Очи.

1324. — Юрий Данилович едет в Орду, чтобы вернуть себе титул.

1325. — Юрий Данилович убит в Золотой Орде Дмитрием Тверским, которого самого немедленно за это казнят. Великим князем становится брат Дмитрия, Александр Тверской, а брат Юрия, Иоанн Данилович по прозванию Калита, утверждён князем Московским.

1326. — Пётр, митрополит Киевский и всея Руси, приезжает в Москву, которая становится церковной столицей. Отныне все митрополиты Киевские и всея Руси будут находиться в Москве; Киев вновь станет митрополией для западной части русских земель лишь в следующем столетии при литовском господстве.

Отчего же переехали именно сюда церковные владыки, покинув Киев, а затем и Владимир (митрополит Феогност перенесёт в Москву, вслед за переносом сюда Киевской кафедры, и митрополичью кафедру из Владимира-на-Клязьме двумя годами позже)? Возможно, оттого, что во Владимире, да и в иных старинных городах сильны были антихристианские настроения. Там происходили восстания против христианских священников, и даже их убийства. А Москва строилась недавно, уже как город без языческих традиций.

Причём, нам кажется нелишним напомнить, что суть верований в те времена была не такой, как сейчас; в своё время мы расскажем о церковной истории Руси более подробно.

1328. — Вручение ярлыка на великое княжение Иоанну Калите. Образование Великого Московского княжества. Расчленение решением хана Золотой Орды Владимиро-Суздальского княжества, передача части земель Москве, а части — Суздалю. Начало собирания земель вокруг Москвы.

Совершается 2-й фазовый переход: Москва неожиданно становится центром. А ведь она во всём обозримом прошлом была самым захудалым княжеством среди всех! Заканчивается ситуация выбора, и начинается ситуация отбора между Москвой, Тверью и Нижним Новгородом. А Владимир в этом процессе не участвовал, ибо на тот момент своего князя не имел. Москва получила преимущество, поскольку все остальные князья-претенденты были родственниками разного «веса». И уже вскоре Москва, признанная центром, захватила всю реку и получила тем самым ключевое средство коммуникации, что в моменты неопределённости только увеличивало её преимущество.

Конечно, много значила умелость князя, Иоанна Калиты, собирателя земли русской. Находясь в Орде, московский и тверской князья по-разному ставили вопрос о налоге. Москва предложила более выгодные условия: взялась сама собирать налоги со всех земель, и передавать верховной власти (Орде), гарантируя качество «работы», — вместо старой системы, когда Великий князь только обеспечивал условия работы для ханских сборщиков налогов.

Итак, в XIV веке, при Иоанне Калите на Руси отменено баскачество. Интересно, что путешественник Плано Карпини слово баскак пишет «баскафо» (bascatho), что подозрительно похоже на западно-и южнославянское «бискуп» (нем. Bischof = епископ!), которые на территории, например, нынешних Сербии, Хорватии и Словении как раз занимались в XIV–XV веках не сколько церковными делами, сколько административно-хозяйственными, в том числе вели учёт сбора налогов. И в русском языке с исчезновением баскаков появляется слово «бискуп». Отмена баскачества означала, что за сбор дани берутся отвечать сами князья, которых, как указывает Р. Г. Скрынников, тогда называли «стольниками Византийского царя»! А ведь это время «монголо-татарского» ига.

Москва — столица

Приобретя даже предварительные преимущества, Москва быстро вошла в ситуацию отбора. И дальше победить её уже никто не мог. Так, однажды произойдя, случайность момента выбора переходит в отбор и становится необратимой; это всеобщий эволюционный закон. По этой причине история ничему не может учить, кроме понимания этих постулатов. А историк берёт за основу своих рассуждений свершившееся, и доказывает, что оно закономерно, совершенно не учитывая, что есть элемент случайности!

Все факты, вредящие идее закономерности, обычно откидываются. Любые факты, подтверждающие «закономерность», приветствуются. Например, Валерий Дёмин после серьёзного критического обзора русских летописей, переходя к Москве, вдруг пишет:

«Начиная с XIV века полюс российской пассионарности постепенно перемещается в Москву. Случайно это или не случайно? Безусловно — не случайно. Москве просто на роду было написано стать ноосферным и геополитическим центром Русского государства, что обусловлено её географическим, геофизическим и космопланетарным положением. Всё остальное — производное от данного факта и сопутствующих ему обстоятельств».

То, что пишет этот учёный дальше (а также и другие учёные), трудно воспринимать всерьёз. Оказывается, здесь образовалась столица, поскольку Московская геологическая котловина, расположенная между Валдайской возвышенностью и началом Чернозёмной зоны, когда-то являлась обширным дном древнейшего моря. Или вот ещё перл: Москва — в центре противостоящих геофизических полей, неразрывно связанных ещё и с энергетикой Космоса (см. Кочемасов Г. Г. Москвы священные пределы // Наука и религия. 1998. № 8).

Ни Киев, ни Владимир не имели таких «условий», но столицами были. Когда Пётр Великий переносил трон в Санкт-Петербург, не помогли Москве «геофизические поля».

Но нас продолжают уверять, что дело именно в них и в тектонических линиях, складывающихся «в семь концентрических колец». Не законы эволюции человеческих сообществ, живущих в определённых гео-климатических условиях, а «резкие перепады гравитационого поля», вот что, оказывается, определяет победы и поражения! С. Белов сообщил, что Москва располагается в пределах ярко выраженного гравитационного минимума, а территория Кремля и вообще «находится в области наибольших перепадов силы тяжести, и наивысший из них сконцентрирован как раз там, где взметнулась ввысь колокольня „Иван Великий“».

Вдобавок оказывается, что Москва располагается в пределах широтновытянутого древнего рифта, проходящего через район Тёплого Стана. Но от Тёплого Стана до колокольни Ивана Великого как минимум километров тридцать! Неважно: «Не подлежит сомнению, что аномальная эндогенная активность земных недр и повышенные земные энергопотоки непосредственно и опосредованно влияют на активность и духовную энергию отдельных людей и населения в целом, обусловливая в том числе пассионарность выдающихся личностей или же всего этноса», — пишет Валерий Дёмин, ссылаясь на того же С. Белова, а затем ещё рассказывает о сакральных «точках» Москвы, о языческих святилищах, о «геоактивных точках», слабовогнутой московской котловине, коия не что иное, как естественная антенна «не только для телурического и геофизического излучения, но и для приёма ноосферной информации».

Но интересно, что даже при наличии всех этих геофизических «преимуществ», Москва, став церковной столицей, очень не скоро стала столицей светской.

1340. — Умер князь Иоанн I Данилович Калита, правивший с 1328 года. Начало правления его сына, Симеона Иоанновича Гордого. Он занимает княжеский стол в Москве, и он же — Великий князь владимирский с 1341 по 1353 год.

1350. — Родился князь Дмитрий Иоаннович, будущий Донской.

1350–1351. — Эпидемия чумы опустошает Псков, Новгород, Смоленск, Чернигов, Киев, Москву, Суздаль, Владимир, Белозеро.

1353. — Симеон Гордый умирает от чумы и в своём завещании призывает наследников повиноваться епископу Владимирскому Алексию, будущему митрополиту. Титул Великого князя Владимирского переходит к Иоанну II Иоанновичу Красному. Он же княжит в Москве, с 1353 до своей смерти в 1359 году.

1359. — Начало правления Дмитрия Иоанновича (Донского). Усобица Дмитрия Иоанновича со своим дядей, князем суздальско-нижегородским.

Надо сказать, что князь Дмитрий Иоаннович так и не получил ни разу ярлыка на великое княжение. Сначала его получил суздальский князь Дмитрий Константинович; в 1363 году московское войско Дмитрия Иоанновича разорило его земли, и тогда Дмитрий суздальский уступил московскому князю своё право великого княжения. В 1365 ярлык снова был получен суздальским князем, и тот опять добровольно уступил его Дмитрию, а потом и выдал за него свою дочь Евдокию.

1362. — Победа литовского князя Ольгерда над «монголо-татарами» при Синих Водах и захват им Киева.

1362. — Слияние княжеств Владимирского с Московским (через 30 лет к Москве присоединится и Суздальско-Нижегородское княжество).

1367. — Строительство белокаменных стен Московского кремля.

1368. — Вокняжение в Твери Михаила Александровича. Начало войны Москвы с Тверью. Отражение Дмитрием Иоанновичем нападения Ольгерда на Москву.

1370. — Битва с войском Ольгерда под Волоколамском.

1371. — Разгром Дмитрием союзника Ольгерда — рязанского князя Олега.

1372. — Начало строительства Нижегородского кремля.

1372. — Третий поход Ольгерда и его поражение на реке Оке.

1374. — Съезд князей и бояр всей Руси в Переяславле Залесском; присоединение к Москве Ростова.

1374. — Избиение в Нижнем Новгороде послов тёмника Мамая и прекращение Дмитрием Иоанновичем выплаты дани Золотой Орде.

1375. — Окончание войны Москвы с Тверью; отказ тверского князя от великого княжения. Через 110 лет Тверь будет присоединена к Москве, вслед за Новгородом.

Так что же получается с появлением Москвы-столицы?

Из летописи, датируемой XV веком, историки делают вывод: «Основание Москвы связано с именем Юрия Долгорукого. Раньше (до 1147 года) это было обыкновенное село Кучково с усадьбой знатного боярина Степана Ивановича Кучки». Так обратим же своё внимание на то, что населённый посёлок, отождествляемый ныне с Москвой, был тут ДО появления Юрия Долгорукого. Что же «основал» сей жестокий князь, побывавший здесь лишь однажды? Придумал название? Нет, название Москвы уже носила река. Построил крепость? Но совершенно неизвестно, строил ли! Заложил на месте посёлка город? Нет, город строился с 1263 года при князе Данииле, сыне Александра Невского. Утвердил княжество? Нет, удельное Московское княжество образовалось в 1276 году, и крепло стараниями Юрия Даниловича.

Церковной столицей Москва стала в 1326, много позже легендарного «основателя», и ещё позже, при Иоанне Даниловиче Калите, — столицей политической, присоединяющей к себе окружающие земли.

Получается, что «Юрий I Долгорукий» только и сделал, что в Кучково на реке Москве знатно пообедал, ну и что?.. Рассматривая этот вопрос, историк-любитель В. Р. Соколов заметил, что если бы лично он пообедал в редакции газеты «Завтра», это отнюдь бы не значило, что он основал газету «Завтра». (См. В. Р. Соколов. Тайна Москвы. Размышления по истории. М.: Компания Спутник+, 2002.) И кстати удивительно, почему у нас есть памятник пообедавшему на пленэре Юрию Долгорукому и улица его имени, но нет памятников воистину московским князьям Даниилу, Юрию Даниловичу, Иоанну Калите, Василию Тёмному; нет улиц или площадей, что носили бы их имена.

В. Р. Соколов пишет:

«Сначала появилась новая духовная (православная) столица Москва, а потом пришло могущество Москвы. Юрий Долгорукий при этом не нужен для историчности, как „основатель“… Хозяин Москвы „Кучка“ был до него, а начало Могучей Москвы — с Великого князя Юрия III (Даниловича)… Формальный, но не истинный „основатель“ дезинформирует людей и затмевает подлинных основателей… До 1917 г. о Долгоруком известно лишь, как о разрушителе Киева, и нигде, никогда как основателе г. Москвы. Большевикам нужно было лишить Православие приоритета в основании столицы, вот откуда выдуман „основатель“ Ю. Долгорукий».

Вряд ли, — кажется нам, — какие-то большевики специально задумывались над этим вопросом. Но существовала такая общественная структура, как историческая наука, и с установлением Советской власти надо было ей каким-то образом выживать в новых условиях. Прежде всего, требовалось доказать власти свою полезность. Разумеется, учёным, занимавшимся историей XVIII–XIX веков, было проще: прикладывай к уже сложившимся представлениям ленинскую теорию исторического материализма, и все дела, — можно легко показать, что весь предшествующий период Россия стремилась к Великому Октябрю. Тут тебе и преобразователь Пётр Великий, и Пугачёв, и декабристы, Герцен, «Искра», народники, и Лев Толстой, как зеркало русской революции.

А вот как проявить себя специалистам по более глубокому прошлому? Какой-то один из них, — имя его, наверное, можно выяснить, — заявил однажды, что Юрий Долгорукий не просто проходная фигура из первого упоминания о Москве, а что он её и основал. Вполне вероятно, что коллеги этого учёного, услышав такое, немало над ним потешались. Но тут большевики затеяли перенести столицу из Петербурга в Москву, и новая версия оказалась как нельзя более кстати. Так сказать, пришлась ко двору. В самом деле: наука объявляет, что основатель Москвы — не религиозный фанатик Даниил, строитель Свято-Данилова монастыря, а Юрий Долгорукий: с прекрасной анкетой и восхитительным прозвищем, абсолютно беспринципный, чуждый всяких идеологий князь.

Так дальше и покатилось.

А мы вернёмся к княжьей хронологии.

1377. — Начало правления в Литве князя Ягайлы.

1378. — Победа Дмитрия Донского над «монголо-татарами» на реке Воже. Роспись Феофаном Греком церкви Спаса Преображения на Ильине улице в Москве.

1380. — Образование «антирусской коалиции» (Орда, Литва, Рязань). Куликовская битва. (В одной из дальнейших глав мы покажем иную, нежели традиционная, версию битвы.)

1382. — Оборона Москвы от Тохтамыша, разорение Москвы. Первое известное применение пушек на Руси.

В это время происходили крупные перемены династического и государственного характера на западе от Московии. В 1385 была заключена Кревская уния Великого княжества Литовского с Польшей. В 1386 литовский князь Ягайло сочетался браком с польской королевой Ядвигой и был провозглашён королём. Годом позже Литва официально приняла католичество.

В 1389 году умер Дмитрий Иоаннович Донской, и началось правление его сына, Василия I Дмитриевича, князя Московского (1389–1425). В 1392 он получил вдобавок ярлык на Нижний Новгород, Городец, Мещеру и Тарусу; присоединил к Москве Суздальско-Нижегородское княжество. Это был год смерти Сергия Радонежского, вдохновителя монастырского обновления на Руси.

1395. — Основание Казани. Столкновение войск Тамерлана (Тимура) и Тохтамыша на Тереке закончилось победой Тамерлана, после чего он вторгся в Рязанские земли, разорил Елец, составляя угрозу Москве. Начав наступление на Москву, неожиданно повернул назад, и вышел из русских пределов в тот самый день, когда москвичи встречали образ Богородицы, принесённый из Владимира. С этого дня икона почитается как покровительница Москвы.

1397. — Москва попыталась поставить под контроль Двинскую землю (1397–1398), но неудачно.

1399. — Поход русских в Закамье. Взятие Булгара и Казани.

1401. — Грамота Василия I митрополиту Киприану, освобождающая «церковных людей» от княжеского суда.

1404. — Витовт, великий князь Литовский, присоединил к своим владениям Смоленское и Вяземское княжества.

1407. — Первое упоминание в летописях о «Сибирской земле». Где она, по представлениям того времени, находилась, сказать трудно.

1408. — Договор Москвы с Литвой: Василий Дмитриевич и Витовт установили границу по реке Угре, что не исключало перехода князей с литовского берега на службу Москве. В том же году хан Егидей пришёл на Москву в наказание за отказ Василия платить дань.

1410. — Битва при Грюнвальде объединённых сил русских, белорусов, литовцев, чехов и поляков (и татар) с Тевтонским орденом, победа над ним. В 1411 году заключён Торуньский мир.

1419. — Православные литвины подчиняются московской митрополии.

1421–1422. — Голод «по всей земле Русской».

1421. — Торговый договор Новгорода с Ливонским орденом.

1425. — Умер Василий I Дмитриевич. Начало княжения в Москве Василия II Васильевича Тёмного (1425–1462), опекуном которого становится Витовт, великий князь Литовский, защищавший наследника от притязаний его дяди по отцу — Юрия, князя Галицкого и Звенигородского.

1430. — Смерть Витовта и вооружённое столкновение Василия II с Юрием Галицким, претендующим на Московский престол.

Напоминаем, что мы приводим здесь официальную хронологию. И «нумерацию» Великих князей (Юрий I, Юрий II, Юрий III; Василий I, Василий II) придумали не мы, и датировка выстроена не нами, и не на основе предлагаемых нами взглядов. Выдумывать княжеские истории, вместе с датами, вряд ли кто мог, но не забудем, что хронология событий составлялась много позже, — хотя «направление процесса», надо полагать, показано правильно. И тут мы выходим на, так сказать, физиологический аспект истории династий.

Предположим, нам представлена непрерывная династия, в которой престол всегда переходил от отца к старшему сыну. Понятно, что отец мог царствовать мало лет, сын долго, внук или долго, или мало и так далее. Но, несмотря на всё случайное разнообразие лет власти каждого из них уже для пяти-шести поколений мы обнаружим, что средний срок правления будет лишь на два-три года превышать время достижения половой зрелости, общий для всех людей.

В самом деле! Если князь-долгожитель просидит на троне сто лет, его сыну власти не перепадёт вовсе (нуль годов правления), а трон унаследует в лучшем случае внук, если не правнук. Невозможно представить, чтобы после такого папаши его родной старший сын держал трон ещё сто лет.

Ввиду того, что все династии стремились сохранять престол за своим родом, наследников обычно женили рано, и первый ребёнок рождался если не через год, то года через два-три после того, как юные родители могли его зачать. Отсюда ясно, что среднее время царствований в династии, где престол переходит от отца к сыну, должно лишь на год или два превышать время наступления половой зрелости, а, следовательно, и брачного возраста. Поэтому всякая историческая хронология подтверждается физиологией лишь тогда, когда мы видим среднее время царствований от 17 до 22 лет.

В случае перехода престола от деда к внуку в расчёт нужно принять и отца последнего, дав ему время царствования, равное нулю лет, а в случае перехода трона от старшего брата к младшему надо считать только младшего брата, прибавив ко времени его царствования года два-три, так как вторые дети рождались, в среднем, через два-три года после первых.

Наш расчёт подтверждается историй различных династий:

В Германии от воцарения Генриха IV (1056) до низложения Вильгельма II (1918) прошло 862 года, и было сорок смен владык, так что даже и при валовом подсчёте на каждую смену пришлось, в среднем, около 21,5 года, то есть половая зрелость достигалась принцами на 18 году. В английской династической истории от воцарения Эдуарда III Исповедника (1042) до воцарения Виктории (1837) прошло 795 лет, и было тридцать семь смен, по 21,4 года на каждую. Опять половая зрелость пришлась на 18 лет. То же и во французской истории: от воцарения Анри I (1030) до низложения Наполеона III прошло 840 лет, и было сорок две смены, на каждую в среднем 20 лет, что даёт половую зрелость около 17 лет.

Так и в русской династической истории Романовых от Михаила Фёдоровича (1613) до низложения Николая II (1917) прошло 304 года, и если исключить отсюда убиенных тотчас по воцарении Иоанна Антоновича и Петра III, было пятнадцать смен, на каждую в среднем 20,3 года. Опять получается половая зрелость в возрасте 17-ти лет.

Но вот, обратившись к хронологии древних русских великих князей, мы обнаруживаем удивительные, с точки зрения общечеловеческих физиологических законов, факты!

В приложении к «Продолжению Новгородской летописи» по списку Археографической комиссии находим родословную Московского великого князя Василия II Тёмного (1425–1462), написанную по образцу родословной Иисуса в Евангелии от Матфея («Авраам родил Исаака, Исаак родил Иакова, Иаков родил Иосифа…»):

Первый князь на русской земле Рюрик пришедший из немец (в 854 году).

1. Рюрик родил Игоря (1-й сын).

2. Игорь родил Святослава, что ходил к Царьграду ратью (1-й сын).

3. Святослав родил Володимира Великого, что крестил рускую землю (3-й сын).

4. Володимир родил Ярослава (3-й сын).

5. Ярослав родил Всеволода (5-й сын).

6. Всеволод родил Володимира (1-й сын).

7. Володимир родил Мономаха (1-й сын).

8. Мономах родил Юрия (7-й сын).

9. Юрий родил Всеволода Великого гнезда (5-й сын).

10. Всеволод родил Ярослава.

11. Ярослав родил Великого Александра храброго (Невского, 1-й сын).

12. Александр родил Даниила Московского (4-й сын).

13. Даниил родил Ивана (Калиту), что избавил русскую землю от воров и разбойников (3-й сын).

14. Иван родил Семеона (1-й сын).

15. Семеон родил Ивана (5-й сын).

16. Иван родил Дмитрия (1-й сын).

17. Дмитрий родил Василия (1-й сын).

18. Василий родил Василия (Тёмного).

Мы видим, что полный промежуток их власти (1462 год минус 854 год) равен 608 годам, а царствований было девятнадцать, значит, на каждое приходится в среднем тридцать два года. Если бы правили всегда первенцы, то половая зрелость достигалась бы этими царями лишь около 29 лет, а это невероятно поздно. Но преемниками были не всегда первенцы, а иногда даже и пятые сыновья. (Мы не видим здесь Юрия Даниловича, а сразу указан его брат Иоанн Калита, — поскольку приведено родословие Василия Тёмного, а Юрий его дядя.) Считая на каждое новое мужское рождение в среднем по два года, мы должны вычесть из суммы царствований семьдесят восемь лет, поскольку:

2? (3+3+5+7+4+4+3+5+5) = 78.

Результат — 530 лет (608 минус 78). Разделив их на девятнадцать царствований, получаем на каждое в среднем около 28 лет, а вычтя ещё три года (поскольку рождение происходит не сразу по достижении детородного возраста), имеем половую зрелость в 25 лет, что тоже слишком поздно. Это, скажем прямо, настолько поздновато, сравнительно с приведёнными выше английскими, немецкими, французскими и русскими позднейшими династиями, что поверить такой хронологии невозможно, а значит, нельзя считать достоверными и летописи, живописующие деятельность представителей этих династий.

Также приводит в смущение необыкновенно большая продолжительность царствования в череде Василиев и Иоаннов, открытой Василием I Дмитриевичем. Действительно, Василий I воцаряется в 1389 году, а Иоанн IV оканчивает своё царствование в 1584 году. Прошло 195 лет и всего лишь пять поколений, на каждое по 39 лет, что даёт достижение половой зрелости в возрасте более 30 лет. Но как же это могло быть? Ведь в наличности пять первопоколений, а недочёты продолжительности царствования предков обязательно возмещаются избытком продолжительности правления потомков и наоборот; мы рассматриваем среднюю величину. Здесь что-то неладно, или в хронологии, или в родословии.

Если же от этого вопроса отвлечься, и опять вернуться к геополитическому аспекту, то нужно сказать вот что. Великое княжество Литовское включало, в основном, земли, населённые русскими. Государственный язык был русским, и религия была православной. То есть Литва могла бы претендовать на роль объединителя русских земель. Но с переходом к католичеству она не только перестала быть привлекательной, как объединяющий центр, а даже стала играть отрицательную роль, ибо здесь произошло разрушение исторической традиции. После этого Москва окончательно оказалась без потенциального «противника» в борьбе за роль объединителя…

3-й фазовый переход в развитии нашей динамической системы — Руси, состоялся много позже описываемых в этой главе событий, а именно после Смуты в начале XVII dtrf. Это был выбор из группы предложенных вариантов власти. Решался вопрос, кто возглавит Русь, и основных вариантов было три: королевич Польский, или Шведский под контролем русских бояр, или править будет свой боярский царь. Среди «своих» претендентов были Романовы.

В итоге, как известно, выбрали умственно недоразвитого Михаила Романова, а на деле правил его даровитый отец, патриарх Филарет. Тоже довольно случайный выбор, но, однажды сделанный, он обеспечил Романовым триста лет власти.

B в заключение этой главы отметим, что процесс возникновения столицы — многопараметрический. Говорят, на Красной площади у Кремля «со временем» сложилось торжище. Нам кажется, что торжище здесь появилось сначала, а потом уже дошло и до крепости. Купцы, разъезжая с товарами своими среди немногочисленных городов, неминуемо должны были обнаружить, что в одном конкретном месте им приходится в течение года появляться чаще, чем в других. На их деньги были построены некоторые защитные сооружения. Защищённый посёлок привлёк население; появление торных дорог привлекло ещё больше купцов. Затем и князьям стало ясно, как удачно расположена Москва. Потом и учёные обратили на это своё внимание, и, зная «ответ», объяснили нам «условия задачи».

Белоруссия до вхождения в Великую Литву

Про начало истории Белоруссии, княжества которой стали с 1240 года главными составляющими Великого княжества Литовского, нам, как и в случае с историей Москвы, приходится рассказывать на основе сомнительных документов… Та хронология, что изложена ниже, легендарна, — она мифична в не меньшей степени, что и Киевская, и Московская, как минимум до начала XV века. Но мы приводим её, чтобы читатель мог сориентироваться в схождениях и расхождениях между версиями истории разных частей России, а мы — эти расхождения прокомментировать.

Далее мы широко используем книгу Игоря Литвина «Затерянный мир, или малоизвестные страницы белорусской истории» (на момент написания этой главы книга Игоря Литвина не была ещё опубликована; её текст любезно предоставил нам сам автор[11]), и «Хронологию памятных событий и дат в Истории Белоруссии».[12]

Около 25 тысяч лет назад. — Старейшие из известных учёным стоянок человека возле вёсок (посёлков) Юровичи и Бердыж.

Конец III тыс. до н. э. — VII век до н. э. — Бронзовый век.

VII век до н. э. — VIII век н. э. — Железный век.

VI–VIII века. — Начало славянизации территории Белоруссии.

VIII–Х века. — Основание союза летописных племён кричивей, драговичей и радимичей (крывічоў, дрыгавічоў і радзімічаў).

862. — Первое летописное упоминание Полоцка.

Середина Х века. — Появление Полоцкого княжества, первой старобелорусской державы.

947. — Первые известия о Витебске.

Около 980. — Летописные предания про первого князя Рогволода.

988–1001. — в Полоцке Изяслава, сына Рогнеды Рогволодовны.

992. — Появление Полоцкой епархии.

Согласно устоявшемуся стереотипу, новгородский князь Владимир захватил Полоцк, убил родителей Рогнеды, женился на ней, а затем, захватив ещё и Киев, крестил Русь. О том, было ли на такое событие самом деле, могли бы поведать полоцкие летописи — но, к сожалению, они погибли при пожаре Москвы 1812 года; последним их видел Татищев. А источник существующей ныне официальной версии — Радзивиловская летопись, — явно тенденциозна, она приукрашивала Киевскую Русь и чернила соседей, а потому не может быть признана объективной. Игорь Литвин пишет:

«Следует помнить, что во времена написания Радзивиловской летописи, конкуренты Киева: Полоцкое и Новгородское княжества сблизились и образовали союз. Возможно, накануне свадьбы новгородского князя Александра (будущего Невского) и полоцкой княжны Александры Брячиславовны, киевский летописец хотел подлить ложку дёгтя рассказом о кровавой свадьбе новгородца Владимира и полочанки Рогнеды…» (А мы заодно вспомним сказку о том, как Юрий Долгорукий женил своего сына Андрея на дочери московского боярина Кучки Улите, а самого Кучку, свата любезного, убил.)

Причём, если о крещении в 988 году Киева тем же самым Владимиром летописи сообщают, то совсем неизвестно, когда и как проходило крещение Полоцка. Никаких сведений о насильственном крещении белорусских земель нет, и, между прочим, «незамеченная» летописцами христианизация Полоцка сводит сообщение о крещении Киева в разряд чистейших легенд. Культуры народов, в том числе язык и верования, эволюционируют постепенно, а возникновение легенды о крещении Киева, как и запись «кто первее в Киеве начал править», определялось чётким политическим заказом.

Затем, если бы христианство было навязано полочанам силой, избавиться от него они могли много раз, хотя бы в годы правления Всеслава Чародея (1044–1101); независимость Полоцка в это время никем не оспаривается. Но вместо избавления от «навязанного» христианства, полочане в 1044–1066 годах построили Софийский собор.

Главный собор святой Софии находился столице Византийской империи — Царьграде, полагают, ещё в VI веке (сейчас это мечеть Аль София). В 1040-х годах, ещё до разделения христианства на католичество и православие,[13] были построены храмы святой Софии в соперничавших друг с другом городах: Полоцке, Новгороде и Киеве. Соборы не только символизировали равенство городов между собой и уважение Царьграду.

1003–1044. — в Полоцке Брячислава Изяславича.

1005. — Основание Туровской епархии.

1021. — Войска полоцкого князя Брячислава овладели Новгородом. Битва с дружиной Ярослава Мудрого на Судоме.

1029. — Родился князь Всеслав, прозванный позже Чародеем.

1044. — Начало княжения Всеслава Брячиславича Чародея в Полоцке (ум. 1101).

1066. — Всеслав Чародей взял приступом Новгород и снял с его Софийского собора колокола, перенеся их на звонницу храма Софии Полоцкой.

1067, 3. — Битва на Немиге между войсками Всеслава и дружинами князей Киева. Первые летописные известия о Менске.

В XI веке Менск занимал значительно меньшую площадь, чем теперь, и был простым пограничным городом Полоцкого княжества. Название города по-польски звучит как «Миньск», хотя белорусы так и звали его Менском; только в 1939 году советское правительство приняло решение о переименовании Менска в Минск.

1068–1069. — Княжение Всеслава Чародея в Kиeвe.

1078. — Победа полочан над войсками Владимира Мономаха.

1097. — Первые летописные упоминания Пинска.

1101. —князь Всеслав Чародей.

1101–1119. — Княжение в Минске Глеба Всеславича.

Прежде, чем двинуться дальше в изложении белорусской истории, остановимся и задумаемся над этой хронологией и списком князей. Мы узнали, что почти 25 тысяч лет, то есть 250 столетий, как здесь появились посёлки людей. Ничего об их житье-бытье, в смысле событийности, датировок, языка, веры, имён неизвестно. На VI–VIII века (три столетия подряд) пришлось «начало славянизации» (долгонько она начиналась), а затем с VIII по Х век шёл процесс основания «союза летописных племён кричивей, драговичей и радимичей». Наконец, в середине Х века появилось Полоцкое княжество (предположим, округляя, что в 950 году), и с этого момента история входит в чёткие хронологические рамки.

К 980 году относят упоминание имени первого князя — Рогволода. С 988 года правит сын его дочери Рогнеды от Владимира, киевского первокрестителя, то есть его внук Изяслав, и дальше по 1119 год идут прямые потомки: Брячислав Изяславич, Всеслав Брячиславич, Глеб Всеславич. В белорусской хронологии после Глеба полоцких князей длительное время не показано, а только то смоленские, то другие, да и Глеб правил в Минске, поэтому ограничимся этой династией. Всего с момента появления княжества (950) до смерти Глеба (1119) прошло 169 лет, и было пять правителей, но поскольку Изяслав — внук первого князя, а не сын, учтём ещё одно поколение, и будем считать, что их шесть. Поделив 169 на 6, получим средний срок правления в 28 лет.

В предыдущей главе мы рассказали о физиологическом аспекте династических историй. Средний срок правления в династии, когда власть идёт от отца к сыну, не может более чем на два-три года превышать срок половой зрелости, что подтверждается достоверной историей династий недавнего прошлого. И мы понимаем: 28 лет, приходящиеся в среднем на смену владык в династии Рогволода, слишком много, чтобы эта хронология была верной.

Но это ещё не все проблемы. Дело в том, что вопрос наследования власти довольно долго не удавалось решить однозначно ни в одной стране. Переход трона от отца к старшему сыну стали практиковать с XIII века, да и то войны за наследство между разными сыновьями были делом обыденным. А раньше действовало правило, пришедшее со времён родового строя, когда власть наследовал не сын, а самый старший в роду, а это был брат умершего вождя.

У С. М. Соловьёва читаем:

«Славяне жили особыми родами. „Каждый жил с родом своим, на своём месте, и владел родом своим“, — говорит наш древний летописец… Старшиною рода становился следующий за ним брат и так далее, всегда старший в целом роде. Таким образом, старшинство не переходило прямо от отца к сыну, не было исключительным достоянием одной линии, но каждый член рода имел право в свою очередь получать его».

А вот в Полоцке идеальная картина: деревянный век, каменный век, славянизация, первый князь, и — решение династических проблем по наитию. И что интересно, дальше вплоть до Миндовга династии вообще не прослеживаются, а правят всё какие-то заезжие молодцы, лишь в 1132 году появляется внук Всеслава Чародея, Василько. А позже был вообще «бескняжий» период.

Все эти соображения подтверждают мифичность, сконструированность традиционной истории более поздними специалистами. Мы отнюдь не хотим этим сказать, что событий, изложенных в белорусской или любой другой истории IX–XIII веков, не было. За малым исключением чисто литературных выдумок, которые, конечно, иногда принимаются за реальные факты, события были, — но насколько верно они «привязаны» к месту и времени?..

Возьмём, для примера, историю полоцкого князя Всеслава Брячиславича, прозванного Чародеем. Белорусы полагают его одним из самых славных властителей старобелорусского государства. А российская историография не то, что стремилась умалить значение его правления, но просто не упоминала.

Да, история удобная наука: можно выпячивать одних героев, — и не упоминать, а то и чернить других. Вот и судите сами, что «лучше»: излишне выпячивать, намертво замалчивать, чернить или обелять. На наш взгляд, надо просто избегать эмоций. В книге Игоря Литвина о белорусской истории — книге, которая очень хорошо написана и в целом нам нравится, — автор с гневом и болью за родную страну нападает на русскую (и не только) историографию, которая умаляет вклад белорусов в историю. И тут же делает то же самое, по отношению к истории других народов.[14]

Например, он совершенно правильно отмечает, что в исторических повествованиях разных стран, описывающих Грюнвальдскую битву (1410), преувеличена роль русских и поляков, и принижен вклад белорусов в победу над Тевтонским орденом. Затем, основываясь на тех же данных, что и все другие историки, он даёт свой очерк. В нём отчаянные белорусы в компании с татарами гоняют по всему полю тевтонов, а польский король в это время валяет дурака, разыгрывая посвящение тысяч своих воинов в рыцари, и, как истый католик, пугается штандарта папы римского, а в бой не спешит. Русских там, кажется, вообще нет.

Мы ниже приведём краткое изложение этого очерка, а пока вернёмся к истории Всеслава Чародея.

«Всеслав Чародей — из тех фигур прошлого, которую освещали негативно, что удавалось во многом лишь на половинчатом освещении битвы полоцких и киевских войск на Немиге, — пишет Игорь Литвин. — Сведения о битве 1067 года воспроизводятся только в редакции одной из противоборствующих сторон — киевлян, естественно, заинтересованных в приукрашивании себя и представлении противника в невыгодном свете. Могли ли они быть объективными?»

Но в случае с битвой на Немиге даже по версии событий, основанной на киевской летописи Нестора, вырисовывается картина победы полочан. Дело было так. Зимой 1066–1067 Всеслав двинулся на Новгород, а киевские князья — Ярославичи, не стали дожидаться, когда придёт их черёд, и решили сами пойти в поход на Полоцк. Их путь преграждал пограничный Минск. Несмотря на неравенство сил, горожане решили защищать свой город до подхода армии.

Судя по летописи, сопротивление не было символическим. Свирепость захватчиков, не пощадивших «… ни челядина, ни скотину», свидетельствует о стойкости горожан. Всеслав, совершив марш-бросок от Новогрудка к Менску, застал уже пепелище. Состоявшаяся затем битва отличалась крайней жестокостью. И вот, киевский летописец пишет, что Всеслав Полоцкий был побеждён, и с ним были начаты переговоры. Но если его победили, зачем вести переговоры? О чём? По военным канонам того времени, победителем считался тот, кто остался стоять на поле боя, «на костях», а это был Всеслав; киевляне отступили.

«Спустя несколько месяцев, летом 1067 года, Ярославичи повторили попытку поставить Полоцкое княжество в зависимость от Киева», — пишет Игорь Литвин. Читатель, конечно, уже забыл, что в первый раз киевские князья пошли в поход, опасаясь, что экспансивный Всеслав, захватив Новгород, нападёт на них. В этом и заключалась их победа: они остановили возможное нападение.

На этот раз по Днепру киевское войско дошло до Орши. Здесь две армии долго стояли друг напротив друга, — никто не решался под обстрелом противника переправляться через реку. Явным преимуществом не обладала ни одна из сторон, и братья Ярославичи предложили мирные переговоры, для чего пригласили Всеслава переплыть в лодке на их берег, а как гарантию безопасности, на виду обеих армий целовали крест. Но как только чёлн Всеслава с сыновьями причалил к берегу, его схватили, а затем отвезли в Киев, и посадили в темницу.

В темнице Всеслав пробыл не долго: в 1068 киевляне бывших князей изгнали, а его не только освободили, но и пригласили на престол. После удачного похода на Тмутаракань, которым он руководил, под властью Всеслава оказалась огромная территория от Балтийского до Чёрного моря. Поразительная история: и ста лет не миновало, как появилось первое в Белоруссии княжество, и вот уже налицо точная копия Великой Литвы, до которой, казалось бы, жить ещё триста лет!

Всеслав неоднократно упомянут в «Слове о полку Игореве», откуда, собственно, и взяты многие факты его жизни: в Киеве он слышал звон колоколов Софии Полоцкой, мучила его ностальгия:

«На седьмом веке Трояновом бросил Всеслав жребий о девице, ему любой. Изловчился, сел на коня, поскакал к городу Киеву, коснулся копьём золотого стола Киевского. Из Белгорода в полночь поскакал лютым зверем, завесившись синей мглой, утром отворил ворота Новугороду, расшиб славу Ярославову, поскакал волком от Дудуток до Немиги. На Немиге снопы стелют из голов, молотят цепами харалужными, на току жизнь кладут, веют душу от тела. У Немиги кровавые берега не добром были засеяны — засеяны костьми русских сынов. Всеслав князь людям суд правил, князьям города рядил, а сам ночью волком рыскал; из Киева до петухов, великому Хорсу[15] волком путь перебегая, в Тмутаракань добирался. Ему в Полоцке звонили заутреню рано у святой Софии в колокола, а он звон тот в Киеве слышал. Хоть и вещая душа была в отважном теле, но часто он беды терпел. Ему вещий Боян такую припевку, мудрый, сложил: „Ни хитрому, ни умному, ни ведуну разумному суда божьего не миновать“».

И однажды вывел князь киевлян в поход на польского короля Болеслава II, а сам с верным отрядом вернулся в Полоцк… Это что, исторические данные, или всё же литература?.. Кстати, полагают, что «Слово» написано около 1186 года, через 120 лет после этих событий.

Согласно же русской истории, Изяслав Ярославич сумел выгнать Всеслава из Киева, и вернул себе киевский престол в 1069 году, причём с помощью того же польского короля Болеслава II Храброго, на которого, было, пошёл Всеслав в поход, да загрустил о «малой родине» и с пути сбился. Дальше вокруг Киева разгорелась нешуточная борьба между братьями и племянниками Ярославичами, пока в 1093 году не умер последний Ярославич, Всеволод.

А нам тут кажется уместным сообщить, что в некоторых польских книгах про упомянутого Болеслава II Храброго пишется, как в 1025 году он основал Польское королевство, а в некоторых — как он же в 1079 году не то убил, не то казнил епископа Станислава. А другие историки полагают, что королевство основал Болеслав I Смелый, а убил епископа уже Болеслав II Щедрый. Куда подевался, в таком случае, Болеслав II Храбрый, мы вам сказать не можем. Но это так, к вопросу о достоверности источников и их толкований. Мифичность истории не знает границ!

1116. — Первое упоминание Слуцка.

1125. — Выделение Владимиро-Суздальского княжества из Киевской Руси.

1127. — Первые летописные известия о Гродно.

1127–1159. — Княжение в Смоленске Ростислава Мстиславича.

1129. — Высылка полоцких князей в Византию.

1142. — Первое летописное упоминание Гомеля.

Зимой 1127–1128 годов был страшный голод в Полоцком и Новгородском княжествах. Люди ели мох и солому; в Новгороде родители, чтобы спасти от смерти своих детей, бесплатно отдавали их в рабство. Полагают, что именно в те времена появились так называемые «Борисовы камни»; огромные валуны с надписями, сделанными, говорят, по приказу полоцкого князя Бориса: — «Господи, помоги рабу своему Борису», — можно видеть на них и до сих пор.

Киевом тогда правил Мстислав, сын умершего к этому времени Владимира Мономаха. Киевские князья воспользовались слабостью северных соседей и напали на них. Борис принял кабальные условия киевлян, но через год умер, а полочане ввиду его смерти сочли себя свободными от навязанных силой обязательств, и на приказ Мстислава идти в совместный поход на половцев ответили отказом, выраженным в оскорбительной форме. Поэтому после победы над половцами Мстислав пришёл в Полоцк со своим войском и затеял судить непокорных полоцких князей. Но показательный суд приговорил их не к заточению, а к высылке: князей отправили ко двору их родственника, византийского императора.

В целом, хотя Мстислав и сумел кое-что сделать для объединения княжеств (колоссальная империя Всеслава уже почему-то пропала), действовал он чрезвычайно жестоко, не оставляя никаких шансов местным властям и народам этих земель. Неудивительно, что после его смерти в 1132 году начался обратный откат к раздроблённости. В Киеве затеяли распри теперь уже потомки Мономаха, а в Полоцке, как только Киев дал слабину, избрали князем внука Всеслава Чародея — Васильку. Киевский ставленник Святополк, чтобы не оказаться на Друцком невольничьем рынке, бежал.

С 1130-х годов Смоленские князья всё чаще и чаще стали выступать в качестве гаранта княжеской власти в Полоцке. В 1180-х этот процесс вошёл в новую стадию. Специалисты (М. В. Довнар-Запольский, П. В. Голубовский, М. И. Ермалович, Д. Н. Александров и другие) сходятся на том, что из-за войн XI — начала XII веков Полоцка с Киевом и внутренних усобиц, князья смоленские, по выражению В. Е. Данилевича, постепенно приобрели «большое влияние на ход дел в Полоцкой земле». А затем они и вовсе подчинили её себе. Апогеем влияния Смоленска на полоцкие дела, как считает Л. В. Алексеев, были 1160–1170-е годы, когда Всеслав Василькович отдал смоленским князьям Витебск, а сам попал к ним в зависимость. Однако, в конце того же века влияние смолян упало: Витебск они потеряли, и оставили притязания на Полоцк.

Торговый путь «из варяг в греки» по Двине и Днепру был в два раза короче обходного пути вокруг Европы. Торговля приносила не только огромные барыши купцам, но и посреднические доходы тем, кто «держал» путь, а именно транзитным государствам — Полоцкому, Киевскому и Смоленскому княжествам. Ради этого дохода князья и дрались. Не удивительно, что нашлись надгосударственные силы — крестоносные ордена, желавшие тоже поучаствовать в делёжке, что в дальнейшем привело княжества к усилению объединительных тенденций.

История проникновения крестоносцев на эти земли такова. Около 1186 года к молодому полоцкому князю Володше, вместе с купцами из германского города Бремена прибыли с миссией латинские монахи. Они просили разрешения проповедовать слово божье среди язычников — подданных князя, живущих в низовьях Двины. Понятно: религиозные структуры всегда ищут и находят спонсоров, купцов.

Князь Володша не почувствовал в намерениях смиренных монахов ничего опасного для интересов собственного княжества. К тому же его благосклонность к латинянам тоже была продиктована торговыми интересами, ведь полоцким купцам были выгодны таможенные льготы, предоставляемые Бременом и Любеком, а монахи не только получили разрешение на такие льготы, но и привезли богатые подарки.

Монашеский приход в устье Двины постепенно расширился и превратился в епископство. Монахи обернулись рыцарями, а во главе их был уже не скромный монах, а ставший к тому времени епископом Мейнард. Немцы, конечно, проповедовали христианство среди язычников, но затем… взяли на себя сбор налогов для Полоцка.

В прежние времена полоцкие князья заставляли племена ливов платить дань, но всё-таки относились к ним, как к своим подданным и силу применяли в лишь особых случаях. Немцы же не считали язычников за людей и без сомнения пускали в ход мечи, а поскольку это мотивировалось сбором дани для Полоцка, то у населения формировалось негативное отношение к князю Володше.

На левом берегу устья Двины и в других местах началось строительство замков; ливам рыцари объясняли это необходимостью защиты их от Полоцка, а князю говорили, что озабочены защитой Полоцка от ливов. Действительно ли Володша в это верил? Едва ли. Но таможенные льготы, предоставляемые Бременом и Любеком, приносили неплохие дополнительные доходы. Кроме того, крестоносцы теснил конкурентов полочан — новгородцев. Поэтому князь смотрел на строительство замков «сквозь пальцы».

Когда старый епископ Мейнард умер, новый — Бертольд, к полоцкому князю уже с дарами не поехал. К 1201 году основные замки были построены, и даже дань перестали отправлять князю. Для обороны как от Полоцка, так и от ливов рижским епископом в 1202 году был учреждён рыцарский орден Христа (Ливонский орден), рыцарей которого стали называть меченосцами. Постепенно Ливонский орден поставил под контроль не только племена ливов, но и выход в Балтийское море. Так в торговой цепочке Север — Юг Европы появился ещё один посредник, а 1201 год считается датой основания Риги.

Епископ Бертольд столь рьяно взялся за дело крещения и подчинения ливов, что начались восстания местных жителей. Во время одной из битв напуганный конь Бертольда занёс хозяина в самую гущу противников, и он погиб. Смерть епископа на время охладила энтузиазм крестоносцев, и язычники стали возвращаться к старым обычаям: смывали в Двине христианское крещение, пускали по реке выкорчеванные кресты, ставили новых идолов.

Но Ливонский орден не собирался отказываться от своих достижений, тем более, что папа римский благословил очередную волну экспансии. Новые профессионалы креста и меча двинулись в Ливонию морем и по суше. За ними стояли все технические достижения того времени, финансовая, политическая и военная мощь Западной Европы. Что интересно, «новички» не считались уже не только с местным населением, но и с учредителями ордена — рижскими епископами.

Противостояние нарастало; недовольны были и ливы, и князь Володша. Он затеял переговоры с Новгородом о создании коалиции; одновременно готовилось восстание ливов против крестоносцев. В 1203 году всё было готово к походу, однако новгородцы надеялись, что рыцари дальше берегов Двины не пойдут, и угрозы их городу нет. Они припомнили полочанам старую обиду: как Всеслав Чародей снял колокола с новгородской Софии, — и от похода отказались. Володша отправился на войну без них, и смог своими силами взять несколько замков и на подступах к Риге.

Но однажды среди пленных рыцарей оказались специалисты-оружейники; полочане заставили их сделать пять осадных машин. И вот, когда у крепости Гольм решил испытать эти машины, то пленные немцы, обслуживавшие орудия, что-то сделали с ними, и снаряды полетели в обратную сторону. А все пять машин стояли напротив стены крепости, и за ними в готовности к штурму войско. Хотя погибло только пятнадцать полочан, моральный эффект был очень большим: пока княжеское войско оставалось в растерянности, открылись ворота замка, и рыцарская конница выиграла сражение. Так северные ворота торгового пути «из варяг в греки» оказались под контролем Ливонского ордена.

Овладев северной частью торгового пути, латиняне замыслили взять сам Царьград, являвшийся южными воротами торгового пути. Повод был объявлен самый благородный: восстановление справедливости и возврат престола бывшему константинопольскому монарху — Исааку Ангелу, изгнанному византийским императором Алексеем II.

В итоге Крестового похода против православной Византии, который позже получит у историков № 4, Царьград (Константинополь) был взят. События, последовавшие за взятием огромного и сказочно богатого города, вошли в историю как «разграбление Константинополя в 1204 году». Так и южные ворота торгового пути тоже оказались в руках европейских латинян, а возвращать престол династии Ангелов, естественно, никто не собирался. Они бежали и на окраине былой империи создали маленькое государство — Эпирский деспотат. Константинополь был объявлен столицей Восточной Латинской империи; православный император Феодор I Ласкарис и его зять, будущий император Иоанн Дука Ватац ушли в Никею.

Захват Константинополя повлёк тяжелейший кризис православия, выразившийся в многочисленных крещениях и перекрещиваниях восточноевропейских народов. Весь регион, включающий Польшу и большинство земель, составивших вскоре Великое княжество Литовское, на длительное время стал центром нестабильности и неблагополучия. Земли объединялись, разъединялись… То в Великом княжестве Литовском вводилось соправительство двух лиц, то оно соединялось с Польшей… Князья православных земель воевали с язычниками, и разрешали католикам крестить этих язычников, а потом воевали с теми же католическими князьями и объединялись с язычниками…

Полоцкий князь Володша правил тридцать лет, и половину этого времени сомневался: можно ли было пускать крестоносцев на свои земли, — а всю вторую половину пытался избавиться от них. Княжество много раз пыталось вернуть свои земли, но не терял времени и Ливонский орден: подкупом и льготами он привлекал на свою сторону вождей местных племён, хоть и не всегда удачно.

Основываясь на источниках, мы можем выявить крайне интересную картину того времени. В первую очередь скажем о западнорусских «крониках» — «Литовской и Жмойтской» и «Быховца». В «Кронике Литовской и Жмойтской» прослеживается целый ряд известий, относящихся к полоцкой истории XII–XIII веков (то есть как раз до и во времена Володши). Причём специалист по этому периоду А. В. Рукавишников прямо делает вывод, что события логически связаны между собою, ибо расставлены составителем «Кроники» и «отредактированы» им же согласно общей идее — исторической принадлежности Полоцка литовским князьям.

Очень интересны следующие сообщения: «О полоцкой свободности або Венеции», «О взятии Полоцка през Мигайла княжити», «Княжение Бориса в Полоцку, благочестивого князя», ряд более мелких сообщений. (См. Полное собрание русских летописей, М., 1975. т. 32, cтр. 17, 18, 20–23.) Например, отрывок «О полоцкой свободности…» хорошо показывает суть общественно-политической жизни Полоцка в это время. Посмотрим же на эту картину.

Верховная власть в городе принадлежит «полочанам». Высший орган «республики» — вече, куда собиралась вся община из посада и окольных волостей, а также с других подвластных территорий, по звону вечевого колокола. Однако вдруг оказывается, что такая система существовала лишь номинально, а реальное управление было в руках «30 мужей», занимавшихся «поточным» (текущим или линейным, как сказали бы сейчас) управлением.

Тридцать мужей (олигархов?) назначали в этой «республике» судей и сенаторов, то есть высших магистратов, причём, похоже, из своего числа. Велика была роль епископа, назначаемого напрямую патриархом цареградским и совершавшего «справы грецкие». Для 1240 годов прямо говориться об отсутствии князя в городе.

При этих условиях полочане продолжали бороться за возвращение утраченных земель, а между тем из-за частых боевых действий на участке Двины Полоцк — Рига, купцы стали осваивать новые торговые пути, в частности через бассейн Немана. Объект притязаний сторон — река Двина, стала утрачивать своё значение как торговая артерия. Перенос торговых, а значит и финансовых потоков, с двинских берегов на неманские просторы, постепенно приводил к ослаблению и Полоцка, и Риги, но этот же фактор усиливал перспективы нового государства — княжества Литовского. Постепенно в летописных описаниях совместных походов на ливонцев, фраза «Полоцк и Литва» уступала место новой: «Литва и Полоцк».

Как это часто бывает в истории, чужой пример ничему не учит. Вот и опыт князя Володши не пошёл на пользу прочим владыкам: через восемь лет после его смерти польский князь Конрад Мазовецкий разрешил рыцарскому ордену Святой Девы Марии, больше известному как Тевтонский, «нести слово божье» язычникам — прусам. До этого тевтоны почти поголовно истребили полабских славян, а их землю сделали «исконно немецкой» (ныне на ней находится город Берлин). Теперь пришла очередь прусов, а когда тевтоны истребили их тоже, то продолжили свою экспансию на соседние земли.

Территориальные претензии Ливонского ордена к Литве привели рыцарей к войне на два фронта. В 1236 году в битве с литвинами под Шавлами (совр. Шауляй) погиб магистр Ливонского ордена. В следующем году обескровленные меченосцы вынуждены был присоединиться к Тевтонскому ордену.

Игорь Литвин находит параллель между методами тевтонских рыцарей и «понятиями» современных криминальных «крыш». Польские князья, участвовавшие в многочисленных междоусобных конфликтах, часто обращались за военной и финансовой помощью к рыцарям. Однажды став их «клиентами», князья до самой кончины не могли расплатиться с тевтонами. Например, в конце XIII века польский король Владислав Локеток воевал с Бранденбургом за права на балтийское Поморье. Наняв тевтонов за деньги, он, казалось, решил проблему. Согласно заключённому договору, тевтоны обороняли Гданьск от бранденбуржцев в течение года. Но по его окончании рыцари не ушли, а остались ещё на год, потребовав дополнительную плату, а получив отказ, перерезали польский гарнизон замка. Тем временем, бранденбуржцы отказались от своих притязаний на Гданьск: «братки» — рыцари договорились с ними за 10 тысяч гривен. Так Гданьск на длительное время стал тевтонским Данцигом.

Государствам, находящимся вдоль трассы торгового пути, настоятельно требовалось объединение. В 1240 году возникло Великое княжество Литовское. В том же году появилась Золотая орда.

Монголо-татары — Орда и Орден

Школьный курс истории достаточно подробно описывает монголо-татарское иго на Руси. Подробности его настолько вызубрены, что люди не сразу верят, что на территории Белоруссии ига не было, никакой орде здешние княжества не платили дань, и вообще нет сведений, указывающих на их подчинённость монголам или татарам. Правда, они всё время дрались с крестоносными Орденами… Но что совсем интересно, и для Московии тоже нет никаких археологических находок, дающих чёткое представление о монгольском государстве. Было ли оно, и если да, — то каким, и где?

О внешности «монгольских татар» приходится судить по рисункам, но большинство из них сделаны или в наши дни, или в недавнем прошлом, то есть в XVIII–XX веках. На этих рисунках, выполненных отнюдь не очевидцами с натуры, а художниками по рассказам историков, изображены, как правило, тюрки, одетые в туркменские халаты, с кривыми саблями, на низкорослых лошадях, впервые описанных Пржевальским в XIX веке. Сборщики дани — баскаки, — судя по современным картинам, тоже выходцы из южных степей в своей своеобразной одежде.

Но по некоторым свидетельствам, татарская одежда отличалась от русской только тем, что запахивалась налево, что при отсутствии стандартов и массового швейного производства совершенно несущественно. Если же попытаться найти разницу между русскими и татарами, разглядывая миниатюры из русских летописей, пусть даже выполненных в XVII веке, обнаружишь, что татары выглядят вполне по-европейски. У их «хана» даже королевская корона на голове!

Но, может быть, русские летописцы не умели рисовать по-другому? Однако Батый приходил и в Польшу, и в Венгрию. И на здешних рисунках его воины выглядят вполне «цивилизованно». На картине, посвящённой битве с ними поляков и тевтонов под Легницей, мы видим «монголов», вооружённых византийским оружием — фальшионами.

В разных книгах мы посвятили немало слов доказательству неверности извода «татаро-монголов» из Монголии. Ведь если их походы на Русь были событием достаточно редким, и совершались в случае невыплаты дани, то как, и в каком виде возили ежегодно за тысячи километров, в Забайкалье или Пекин, саму дань? А если столица Золотой Орды находилась ближе, например, в Поволжье, то возникает и другой вопрос: что делали эти поволжские монголы с данью? Вкладывали в недвижимость, или закупали огромное количество имущества? Должны же было остаться от этой роскоши хоть какие-нибудь следы, — но их нет.

Н. А. Морозов, С. И. Валянский, А. М. Жабинский, а также и прочие авторы, — например, тот же Игорь Литвин, считают: вопрос «что такое орда?» не имеет никакого отношения к национальностям, потому что находится совсем в другой плоскости. Скорее всего, русское слово «орда» связано и с латинским «ordo», и с персидским «арта» — порядок, устройство. Во всех западноевропейских языках есть производные от этого слова: order, ordre, orden со смысловым значением: порядок, приказ, власть.

«Орда» — это религиозное и/или территориальное образование, с системой обязательного подчинения. В польском языке, находящемся на границе восточной и западноевропейской лексики, рыцарский орден обозначается словом «zakon» (Тевтонский орден — Zakon Krzy?acki). Так что ордынцы не обязательно были раскосыми всадниками на маленьких лошадках. Ордынец (орденец) — просто представитель центральной власти, чиновник либо военнослужащий, который, соответственно, собирает и распределяет налоги либо воюет. Можно предположить, что на смену каганатам пришла ордынская (орденская) система подчинения, и была она столь же наднациональной, что и при каганатах. Современный коллега ордынца — ординарец, сопровождает командира и передаёт его приказы.

Кто может уверенно сказать, каким было отношение людей ко всему, что связано с Ордой, ТОГДА? Теперь-то однозначно отрицательное. Мы видим на примере нашего недавнего прошлого, что любой новый режим умышленно навязывает отрицательное отношение к предыдущему. При советской власти поносили царскую, при «демократической» власти — поносят советскую. И люди привыкают к новому взгляду, хотя прошло совсем немного времени! Летописи «о древности» — из которых мы черпаем сегодня сведения, — появились достаточно поздно, когда новая власть уже сменила ордынскую. Почему же не может быть, что отрицательное отношение к предыдущему периоду правления было навязано специально?

Предлагаемая нами трактовка понятия «орда» одновременно упрощает и усложняет историческую картину Средневековья. Если «орда» — это нарицательное слово, обозначающее надгосударственную силу, то в роли кандидатов на роль средневековых ордынцев окажется множество народов, в том числе и западноевропейских. В разное время словом «орда» в русских летописях могли называться не существующие ныне государства: Тевтонский орден (или орден Святого креста, или любой другой, или их совокупность), или Византийская империя (с центром в Царьграде или, после 1204 года, в Никее).

Конечно, нам могут сразу указать, что многочисленные описания Орды изобилуют тюркскими словами типа «хан», «мурза», и т. п., взятыми из арабских источников. Да, они придают восточный колорит, но не уводит ли их некритичный перенос на всю средневековую историю Руси в сторону от истины? Ведь в русских летописях нет такого слова — «хан», есть только «царь». Понятно, что русские летописцы пользовались известными им терминами. Также и арабы, описывая чужую страну, использовали свою лексику, чтобы быть понятыми своими читателями. Это не означает, что в описываемом ими государстве превалировала арабская терминология и обычаи.

Российские историки, описывая Средневековье, настаивают на существовании ига, навязанного неимоверно далёким и малочисленным народом. Конечно, любая, даже самая фантастическая версия имеет право на существование, но она может быть и раскритикована. Почему мы должны принимать за истину невероятные истории и упорно не замечать реальное и близкое соседство Московии с весьма могущественными государствами и надгосударственными союзами?

Из многочисленных российских описаний татарского ига и поездок в Орду за ярлыком следует, что верховная власть находилась вне пределов русских княжеств. Куда же ездили за ярлыком русские князья? Неужели в леса и пустыни за тысячи километров на восток и юг от Москвы и Владимира? Посмотрим на некоторые сообщения.

Историки полагают, что столица орды Каракорум, где на приёме у ханши был отравлен отец Александра Невского — Ярослав, располагалась в районе озера Байкал. Скончался Ярослав 20 сентября 1246 года. Похоронили его во владимирском Успенском соборе. Как же довезли тело князя из Каракорума, если находился он так далеко, как об этом пишут историки? Другие историки, из числа тех, которые обладают всё-таки некоторым здравым смыслом, выдвинули версию, что князя отравили «медленным ядом», и до Руси он доехал сам, где и умер. Однако, средняя скорость передвижения составляла тогда 20 км/день, и значит, князь после отравления должен был провести в седле ещё 250 дней. Не много ли даже для «медленного яда»?

Самый вероятный претендент на роль «Монголии» — Византийская империя. Ведь она после разграбления Константинополя в 1204 году не исчезла без следа. Так называемая «Латинская империя» была создана крестоносцами только на землях центральных областей бывшей Византии, а на востоке и юге сохранилась власть византийских династий, и там образовались три государства: Трапезунд, Эпирский деспотат и Никейская империя. Глава последней — Феодор Ласкарис, более полувека вёл борьбу за возвращение Царьграда, которая успешно завершилась в 1261 году, когда его преемник Михаил VIII вернул столицу. После этого Империя существовала до её второго уничтожения турками в XV веке.

Если участниками походов на Киев и в Западную Европу были византийцы, и к их числу относились самые разноплемённые люди, — то нет ничего удивительного ни в высоком качестве «монгольского» оружия, ни в экзотической одежде, ни в разнообразии верований. В российской исторической литературе ещё до нас указывалось на родственность корней «цар» и «сар». Может быть, столица Золотой Орды находилась на берегах бухты Золотой Рог, и сам Царьград не есть ли не найденный поныне Сарай? Причём, названия городов переносили; когда Царьград был в руках крестоносцев, так могли называть любой город, где остановился изгнанный император.

1240. — Полочане участвуют в разгроме шведов на Неве, вместе с Александром Невским.

1242. — Разгром Александром Невским немецких рыцарей на Чудском озере; в битве также участвуют полоцкая и витебская дружины.

Описывая деятельность Александра Невского, обычно уделяют много места событиям 1240 года и победе князя на Неве, а также Ледовому побоищу в 1242 году. И лишь одним предложением ограничиваются, когда говорят о следующих двух десятилетиях его княжения: «Умелой политикой Александр Невский ослабил тяготы монгольского ига». А как только доходит до подробностей, то суть их сводится к попыткам Невского создать политический союз Руси и Орды.

Остаётся выяснить, о какой Руси идёт речь, и о какой Орде.

Дадим маленький очерк о жизни Александра Невского, опираясь на современные книги по истории.

После смерти новгородского князя Ярослава, два его сына — Андрей и Александр поехали в Орду, где Андрей получил ярлык на Владимирское княжество, а Александр на Киевское, Новгородское и Переяславльское. В 1250 (или 1248) году папа римский Иннокентий IV предложил Александру Невскому помощь в борьбе против татарского ига, в обмен на обязательство крестить подвластные ему земли в католичество. Согласно мнению православной церкви, он принял единственно правильное решение — остаться православным.

Спрашивается: если иго было таким ужасным, и речь шла о физическом выживании населения Руси, то какая разница, кто и на каких условиях окажет помощь? Легко понять, что и мотивация папы, предлагавшего помощь, и мотивация Александра, отказавшегося от неё, значительно искажены последующими летописателями и историками.

Затем, следует вспомнить, что основой его власти был военно-политический союз с Полоцком. Полочане активно поддерживали Александра Невского, — так, в битве на Неве треть его войска составлял отряд Якова Полочанина.

Разумеется, полочане тоже требовали от Александра поддержки, в том числе в борьбе против Ливонского ордена. Если бы произошло крещение Новгорода и Киева в католичество, Полоцкое княжество оказалось бы с трёх сторон окружённым иноверцами. Поэтому отказ Александра от предложения папы римского означает, что интересы Полоцка он считал более важными, чем проблемы угнетённых «монголами» русских княжеств. И не забудем, что полоцкие князья приходились родственниками византийской императорской династии! Если Византия — это и есть Золотая Орда, то предложение папы носит вполне конкретный смысл: ослабить союзников Царьграда.

Новгород и Полоцк были самостоятельными, хоть и действительно русскими княжествами. У них в первой трети XIII века были идентичные проблемы: укрепившийся в устье Двины Ливонский орден препятствовал торговле и непрерывно нападал на соседей. Объединение в 1237 году Ливонского и Тевтонского орденов требовало консолидации Новгорода и Полоцка, что и нашло своё воплощение в династическом браке Александра с дочерью полоцкого князя Брячислава, Александрой, состоявшимся в 1239 году. Породнившись с помощью брака с полоцкой династией, Александр Невский стал свояком и союзником византийских императоров.

А в Орде, как нам сообщают, Александр Невский породнился с сыном Батыя — Сартаком. Опять встречаем этот корень «сар» = «цар». Итак, по одному источнику Александр породнился с Сартаком, родственником Батыя, а по другому — с князем Брячиславом, родственником византийского императора. Опять же, где та Орда?

Жена Александра похоронена во Владимире. «Во Владимирском Успенском монастыре имеется надгробие некой княжны Вассы (или Василисы), где указано, что она была супругой Александра Невского» (см. Булацкий С., Правители России. Москва. 2001). Слово «Василиса» не есть просто женское имя. Basilik? по-гречески означает «царский дом», а Василий и Василиса — «царь» и «царица». Здесь ещё один клубок проблем: жена новгородского князя Александра похоронена во Владимире, Великим князем которого был брат Александра, Андрей. Вот Андрей — принял помощь папы римского, и затеял освобождение русских земель от ига.

Создавая «антимонгольскую коалицию», князь Андрей в 1250 году упрочил союз с галицким князем Даниилом (и женился на его дочери), а также заключил союз со шведами, Ливонским орденом и поляками. Александр Невский, как настоящий патриот… сообщил Батыю о намерениях братца. В июле 1252 года «монголы», не дожидаясь, пока сформируется против них коалиция, опустошили Владимирское княжество: по сути, в пользу Византии было сохранено православие на нашей земле. Андрей бежал в Швецию, а Александр Невский получил от Батыя ярлык на владимирский престол.

Между тем, русский город Новгород сильно тяготел к Западу. Его основным занятием была международная торговля западным товаром, его экономический интерес противоречил интересу остальных русских земель, и уж конечно, противоречил интересам Ордынской власти, если она была византийского толка. А представителем этой власти здесь был как раз Александр Невский и его посадники. Понятно, почему здесь противостояние приобрело наиболее ожесточённый характер. Вопреки мнению вече, Александр — в обход «Новгородской правды», то есть основного закона государства, лично выносил судебные решения таким образом, что расширял свои земельные владения и земли своих сторонников за счёт неугодных ему людей.

В 1257 году новгородцы убили его ставленника, посадника Михаила. Против Александра выступил даже его сын Василий. Александр Невский, со своей дружиной и «монголами», жестоко подавил восстание. Простым-то людям некуда было деваться, а Василий бежал в Псков. Как только Александр уехал из Новгорода, горожане убили его очередного ставленника; их продолжали убивали вплоть до 1259 года, когда, получив известие о приближении большого войска из Орды, новгородцы были вынуждены подчиниться.

В 1261 году византийский император вернул свою столицу, Царьград. Легко догадаться, что ему потребовались новые, ещё большие, чем раньше, средства. Он, конечно, мог собирать их только с подвластных ему земель. И понятно, что это были за земли, раз уже в 1262 году в Переяславе, Суздале, Ростове, Владимире, Ярославле и других русских городах из-за требования «монголов» выплатить большую дань опять началось восстание!.. Его очень успешно подавил всё тот же талантливый управленец и военачальник, ставленник «монголов», православный святой Александр Невский. Кстати, спросим: какие его заслуги, и перед кем, послужили причиной его канонизации константинопольским патриархом в XIV веке, во времена расцвета Золотой Орды? Ответ очевиден: он заслужил не перед монгольскими скотоводами из пустыни Гоби, а перед Византийской империей.

Ок. 1248–1263. — Княжение в Новогрудке князя Миндовга, первого Великого князя Великого княжества Литовского (первые достоверные известия про Новогрудок относят ныне к 1252 году, хотя ещё Всеслав Чародей хаживал по его улицам).

1249. — Миндовг разгромил около Крутогорья (ныне Койданово) войска татарского хана Койдана.

По всей Евразии происходили колоссальные военно-политические потрясения. Возможно, цари и некоторые великие князья имели какую-то, пусть и неполную информацию о сути совокупных событий. Простые князья, даже участвующие в них, довольствовались слухами; они достоверно знали только то, что непосредственно касалось их дел. Монахи и другие случайные люди, оставившие разрозненные записки о тех событиях, их причин и сути знать не могли вовсе; интересы общественных структур и занятых в них людей были смазаны конкретными драками конкретных людей.

Но и описание этих конкретных дел выполнялось в тех терминах, которые были понятны конкретному же летописцу. Например, один описывает, что в 1258–1259 годах на белорусские княжества шли походом монголо-татары, а другой — что в 1260 году войска Великого княжества Литовского разбили крестоносцев около озера Дурбэ. И никаких подробностей, и ничего больше, кроме этих описаний, сделанных с неведомо какой степенью понимания, нет! Получается, что на Литовское княжество движутся татаро-монголы, после чего русские войска этого княжества бьют… западных крестоносцев. Очевидно, есть сложносоставной пласт истории, в котором под словом «Орда» и «татары» скрывается именно западный крестоносный Орден.

После переноса в 1309 году столицы Тевтонского ордена из Венеции в Мальборк набеги рыцарей пошли конвейером, по несколько в год. И лишь Грюнвальдская битва (15 июля 1410) прекратила его нападения навсегда. А что касается восточной Орды, то в 1362 году, после победы войск под командованием князя Ольгерда над её соединёнными силами на реке Синие Воды, от неё отколются и войдут в состав Великого княжества Литовского Киевская, Черниговская, Волынская, Подольская и Переяславская земли. Так через триста лет будто бы «возродится» легендарная империя князя Всеслава Чародея.

Но вернёмся немного назад.

1264–1267. — Княжение великого князя Войшелка (Миндовгича).

1267. — Первые летописные известия про Могилёв.

1284. — Разгром войсками литовского князя Рингольда «монголо-татарских» войск у вёcки Могильная.

1295. — «Погоня» утверждена гербом Великой Литвы.

1307. — Добровольное вхождение Полоцкой земли в Великое княжество Литовское.

Так насколько же достоверна история монголо-татарского ига, которую нам преподавали в школе? Ведь получается, что Русь (Московия) закрывала Европу от нашествия с Востока, и Русь же (Белоруссия и Литва) закрывала Восток от нашествия из Европы! А на деле Западная Европа и Византия вели передел мира, в котором и Киевщина, и Белоруссия, и Литва, и Володимирщина были полем битвы ради торговых путей. Аналогичные битвы, только без нашего участия, происходили и на южной трассе Великого шёлкового пути, в Месопотамии, Иране, Индии, Средней Азии.

И, наконец, вспомним ещё одну загадку: перенос киевской православной митрополии в Москву в 1299 (1300) году. Традиционно считается, что это было сделано для духовной поддержки борьбы русского народа против монголо-татарского ига. То есть, картина такая: Орда владеет Киевом, и обирает Москву, и вот, чтобы Москве было удобнее с нею, Ордою, бороться, направляет в Москву главного идеологического руководителя из Киева.

На деле же, в этот период Киев потерял значение крупного торгового центра; торговые пути обходили его. Перенесение престола митрополита, понизившее статус Киевского княжества, просто последовало за уже состоявшимся падением авторитета этого города в мировой экономике и политике, — и сделать этот перенос можно было только с разрешения константинопольского патриарха. Киев же вновь стал митрополией для западной части русских земель только в следующем столетии, присоединившись к Великому княжеству Литовскому. Впрочем, эта история тоже весьма запутана: ведь, по мнению украинской историографии, Киевская митрополия во второй половине XV–XVI веках была вовсе не в Москве, а в Вильно и Новогрудке, хотя номинально находилась в Киеве.

Накануне Куликовской битвы

«Современные литовцы необоснованно приписывают себе историю Великого княжества Литовского, — пишет Игорь Литвин, белорус. — При этом ставится знак равенства между современными литовцами и жителями ВКЛ — литвинами… Древняя столица ВКЛ — Вильно, досталась литовцам совсем недавно: в октябре 1939 года, благодаря И. В. Сталину. Среди жителей Вильно представители современной литовской национальности составляли тогда всего 3 %… Литовская республика имеет такое же отношение к Великому княжеству Литовскому, как и современная Македония к империи Александра Македонского, т. е. составляет мизерную часть площади когда-то огромного государства».

Правда, и Белоруссия не может только себе «приписывать историю» Великого княжества Литовского. Ведь оно включало в себя не только все земли Белой Руси и Литвы, но и значительную часть современной Латвии, России, Украины, Молдавии и Польши. Но и то правда, что в современную Литовскую республику входят лишь две небольшие области бывшего княжества, Жемайтия и Аукштайтия, которые тогда были «разменной монетой»: так, знаменитый Великий князь Литовский Витовт четырежды (в 1384, 1390, 1398 и 1404) отдавал Жамойтию Тевтонскому ордену.

Земли жамойтов (жмуди) вошли в состав ВКЛ только в 1422 году, через 12 лет после Грюнвальдской битвы, и тогда же, чтобы подчеркнуть своё отличие от Литвы, жамойтские князья выхлопотали отдельное упоминание своей страны в общегосударственном названии: Великое Княжество Литовское, Русское и Жамойтское.

А какой язык использовали при написании указов, при чеканке монет? На каком языке, наконец, разговаривали литовские князья? И вот выясняется, что, например, Великий князь Ягайло, даже став польским королём, свой указ о назначении полоцким наместником своего брата Скиргайлы пишет на языке, вполне понятном русскому или белорусу, но не современному литовцу. Князь Витовт (Александр), прославившийся уничтожением язычников-жамойтов без счёта, теперь стал национальным героем Литовской республики «Витаутасом», но нет документов, в которых было бы написано «Я, Витаутас…», зато есть написанные им на языке, понять который русский читатель тоже может без переводчиков: современные специалисты называют его «старославянским».

Для князей Великого княжества Литовского этот язык был не «старым» или «древним», а современным, и называли они его русским. Сегодня, для отличия от современного «русского», литовские лингвисты называют этот язык «руский», с одной буквой «с», а российские — «старобелорусский».

А современный язык, который сейчас называется литовским, впервые встречается в документах XVI века, — в 1522 году, а художественная литература, написанная на нём, формировалась ещё позже — в XIX веке. Интересно, что в 1919 году, после получения литовцами независимости, они потребовали от России возврата старинных литовских летописей. Советское правительство «пошло навстречу» и предложило простой критерий отбора: все документы на литовском языке будут возвращены. Литовцы согласились, и остались ни с чем; среди более чем пятисот томов метрики Великого княжества Литовского таких текстов не нашлось ни одного! Абсолютное большинство документов написано на старославянском, и лишь небольшая часть на польском, немецком и латыни.

В княжестве жили люди разных верований: православного, католического или языческого толка. В зависимости от направления политики, князья крестились в ту веру, которая была необходима им в данный момент, при этом выбиралось новое имя; в итоге у каждого князя был «комплект» из трёх имён: православное + католическое + языческое. Это привнесло дополнительную путаницу, когда дошло до исследования истории Великого княжества Литовского.

А ведь после вхождения княжества в состав Речи Посполитой началась полонизация: православные имена князей, да и других исторических персонажей тщательно вымарывались из летописей при их копировании! Затем Белая Русь и другие земли вошли в состав Российской Империи, и произошло то же самое, но в отношении католических имён. Сегодня оставшиеся в истории языческие имена князей «национализируют» литовские историки, добавляя к ним свои окончания. Так полоцкий князь Товтивил не только остался без православного имени, но и превратился в «Таутивиласа».

Нет сомнений, что в некоторых случаях человек с разными именами принимается за разных людей. К сожалению, «разделить» их теперь почти невозможно, остаётся только делать предположения и выстраивать версии. Одну из них, относящуюся к героям Куликовской битвы, мы приведём ниже. Но сначала рассмотрим некоторые события, происходившие в Великом княжестве Литовском до этой битвы.

…Древняя столица Литовского княжества — Новогрудок (ныне в Гродненской области) был резиденцией князя Миндовга, перешедшего в связи с этим в православие. Историкам это известно: «После объединения летописной Литвы с Новогородским княжеством и создания таким образом нового государства, язычник Миндовг вынужден был принять христианство. Согласно Густынской летописи, уже в 1246 году в собственной резиденции в Новогородке он крестился в православие — веру своих подданных — белорусов. Однако политическая ситуация заставляла Миндовга спустя некоторое время ещё раз изменить вероисповедание» (См. Орлов В., Саганович Г., «Десять веков белорусской истории»). Причём описанное историком крещение Миндовга в Новогрудке в 1246 году противоречит официальной хронологии, которая утверждает, что князем он стал около 1248 года.

В 1253 году Миндовг принял от папы римского Иннокентия IV корону, которой и короновался всё в том же Новогрудке, а государство официально стало именоваться королевством. Затем изменившиеся политические обстоятельства, в частности вооружённые конфликты с ливонскими рыцарями за обладание Жамойтией, привели к разрыву с папством и положили начало затяжной борьбе с Орденом.

В это же время появляется новая угроза, о которой Игорь Литвин пишет так: «Зимой 1258/59 года, с юго-запада на территорию Беларуси вторглись татары, а точнее, галицко-волынские князья: Васильки и Даниил Галицкий». Сильно пострадал Волковыск. Похожая ситуация повторялась в 1275 и 1277 годах, когда порушили Гродно и Новогрудок. Но главным противником княжества Литовского всё же был Тевтонский орден, который, как уже говорилось, уничтожив к 1283 году коренное население Пруссии, с 1284 года начавший экспансию на восток. А с переносом в 1309 году его резиденции в прусский город Мальборк военные действия на границе Великой Литвы стали обычным делом; земли переходили из рук в руки по много раз.

В 1314 году поход тевтонов на Новогрудок возглавил маршал ордена — Генрих фон Плоцке. По дороге он оставил под охраной два обоза с награбленным, с тем расчётом, чтобы забрать их на обратном пути. Наместник Гродно Давыд Городенский не пошёл ему наперерез а, пока шла осада замка тевтонами, двинулся по их следу, уничтожая обозы. Затем побил крестоносцев у стен Новогрудка, а когда они отступили в надежде на резервные базы, то не нашли их и были почти все уничтожены. В тот раз маршал уцелел.

Помимо православных жителей, тевтонов по возможности били смелые ребята языческих племён. В 1326 году на лесной дороге под Медниками (ныне Медининкай в Литовской республике), в засаду жамойтов попал большой отряд тевтонов, возглавляемый всё тем же великим маршалом ордена, Генрихом фон Плоцке. Маршала убили на месте, а его заместителя пленили и стали готовить для обрядного жертвенного костра. Он пришёл в ужас и попытался соблазнить жамойтских боевиков большим выкупом, который, без сомнения, тевтоны за него дали бы. Но жамойты подошли к делу принципиально, и заместитель маршала был принесён в жертву вместе со своим конём.

1316. — Начало княжения великого князя Гедимина (до 1341).

1317. — Основание Литовской митрополии.

1320. — Вхождение Витебского княжества в состав Великого княжества Литовского.

1323. — Перенесение столицы державы из Новогрудка в Вильно.

На севере княжество выходило к Балтийскому морю, а на западе граница проходила далеко по территории современной Польши. Войско литвинов только из одного похода 1324 года привело 25 000 пленных поляков. В 1326 году посланный Гедимином отряд дошёл до Франкфурта-на-Одере; при возвращении из похода отряд потерял командира, князя Давыда Городенского, правнука Александра Невского: он был убит в спину польским рыцарем Анжеем Гостом. После расправы над убийцей дружинники на щитах принесли тело Давыда в Гродно, где его похоронили рядом с Борисоглебской церковью.

Кстати, интересно, что белорусские историки, со скромной гордостью рассказывая о подвигах Давыда, не скрывают возмущения, когда вспоминают о белорусских ремесленниках, некоторое количество которых позже угнали в Москву солдаты Петра I. А вот в польской историографии убийство Давыда Городенского оценивается положительно, ибо оно предотвратило опустошение мазовецких земель.

1331. — Победа войск Великого князя Гедимина над рыцарями Тевтонского ордена на реке Акмяне.

В 1341 году, во время осады тевтонской крепости, немецкая пуля пробила панцирь великого князя Гедимина. Его сыновья Кейстут и Ольгерд после похорон отца стали соправителями ВКЛ: его северо-западная часть, превышавшая по площади Польшу, со столицей в Троках (с 1917 года — Тракай) досталась Кейстуту, а юго-восточная часть со столицей в Вильно (с 1939 года — Вильнюс) — Ольгерду.

И опять мы вынуждены сказать, что так же, как мифологизировалась за долгие столетия история многих стран, приобрела легендарный характер и старинная история Великого княжества Литовского. Древнейшая история земель этого края изложена в «Початке Великого княжества Литовского»; историки датируют сам документ первой половиной XIV века, а написаны они, между тем, явно гораздо позже. Вот и о смерти Великого князя Гедимина в том же веке мы узнаем совершенно очевидно из источника более позднего происхождения.

Например, записано, что он был «от немцов в Прусех забит з ручницы», то есть застрелен из пищали, и его похоронили, «в труну зашпунтовавши». Между тем, пищаль-ручница даже по традиционным представлениям сконструирована не ранее начала XV века, а слово «шпунт», от которого произведён глагол зашпунтовать, заимствовано из немецко-голландского языка, а в нём оно появилось вообще только во второй половине XVI века!..

В характерном рассказе о литовских погребениях — «Погребы якие были литовские» (см. П. Ивинскис, стр. 10, 14) также имеются характерные особенности, выдающие реальное время написания текста — не ранее второй половины XVI века. Во-первых, среди них мы видим позднелатинские заимствования, пришедшие через польский язык: слова «уфундовал» = обеспечил (ср. фонд, англ. fund) и «офери» = жертвы (ср. англ. offer). Во-вторых, имеется двоякое написание имени князя Кгермонт и Гермонт, выдающее онемеченный взрывной характер первого «г», а не палатальное «украинско-греческое» (исконно-праславянское) г. Слово шата = плащ, не древненемецкое, как обычно считают, — оно обозначало русскую выходную шитую верхнюю одежду XV–XVI веков. Коротко говоря, версии древней истории Литвы, как и древней истории московской Руси, строились на основании источников, появившихся значительно позже событий.

Но здесь мы вынуждены приводить традиционную хронологию. Надеемся, когда-нибудь наука история обратит своё благосклонное внимание на высказываемые нами соображения, к вящей пользе дела.

1348. — Победа войск Литвы над рыцарями на реке Стреве.

Это был период расширения княжества Литовского.

Польский король Владислав Локеток заключил союз с Кейстутом, обеспечив себе безопасность тыла и помощь в борьбе с Бранденбургом. После смерти Владислава его наследники, вместо благодарности литвинам, поспешно разорвали союз. В ответ Кейстут в 1350 году занял Варшаву и всю Западную Мазовию.

Активно расширялась и та часть княжества, которая принадлежала Ольгерду. В 1362 году в битве у реки Синие Воды — левого притока Южного Буга, князь, в войске которого были витебские, полоцкие и новогрудские полки, разгромил три орды: Крымскую, Перекопскую и Ямбалуцкую. В результате обширная территория современной Украины, входившая в эти орды, а именно Киевская, Черниговская, Волынская, Подольская и Переяславская земли, вошли в состав Великого княжества Литовского. Теперь оно включало земли вплоть до устья Днепра; черноморское побережье в районе современной Одессы долгое время было литовским.

Теперь мы географически и хронологически приближаемся к Куликовской битве, произошедшей в 1380 году между князем Дмитрием Донским и ханом Мамаем. Князь Дмитрий отправился на ту битву, как известно, из Коломны, что на реке Оке. И вот, мы должны сказать, что хотя с определением восточной границы Великого княжества Литовского вопросов намного больше, нежели с определением его северной, западной и южной границ, всё же проходила она как раз по реке Оке. Князь Ольгерд устанавливал её по Можайску и Коломне, — другое дело, соглашались ли с ним московские князья.

Из некоторых источников может быть сделан вывод, что под властью Ольгерда была великорусская территория, занимаемая ныне Смоленской, Брянской, Калужской, Тульской, Курской, Орловской, Псковской и Новгородской областями. Тверь периодически то входила в состав княжества Литовского, то поддерживала с ним союз. Пограничные города вроде Коломны, возможно, тоже периодически оказывался то по одну, то по другую сторону границы.

В Новгородской летописи, которую учёные датируют XII веком, впервые упомянута система оборонительных сооружений вокруг Москвы. А ещё через сто — двести лет «Засечная черта» превратилась в сложную и хорошо продуманную линию обороны. Засеки из поваленных деревьев и заострённых брёвен, высокие земляные валы прерывались городами и крепостями монастырей. А основу этой оборонительной системы вокруг Москвы составляли города «девятиуголья» со вполне понятной «прорехой» в сторону Владимира: Коломна, Серпухов, Верея, Можайск, Руза, Звенигород, Волоколамск, Дмитров и Троице-Сергиев монастырь. Самый интересный из этих городов — Коломна. Она стоит на Оке в устье Москвы-реки, то есть представляет собою как бы прямое продолжение Москвы. Русские князья часто собирали войско, женились и принимали власть именно в Коломне.

В 1350 году Ольгерд закрепил свои отношения с Тверью династическим браком: тверской князь Всеволод отдал за него свою дочь Ульяну. Так Тверь, не желавшая подчиняться Москве, стала постоянным союзником Вильни и искала у неё защиты. А вскоре эта защита и потребовалась: в 1368 году московский князь Дмитрий (названный позднее Донским) послал войска завоёвывать тверские веси на правобережье Волги, а затем пригласил к себе в Москву тверского князя Михаила, арестовал его и бросил в темницу. Выйдя на волю, Михаил сразу же поспешил к Ольгерду с просьбой о заступничестве.

Готовясь к войне с Литвой, Дмитрий Иванович уже в 1367 году приказал срочно возводить в Москве «город каменный» (скорее даже не сам Дмитрий, которому в 1367 году стукнуло 17 лет, а митрополит Алексий, он же Елефверий Бяконт, фактически правивший в это время). Однако на границе долгое время было тихо. Только осенью 1368 года Ольгерд повёл войска на Москву из Витебска. Шли они скрытно и тихо, поэтому в Москве не сразу узнали об опасности. Получив известие, московский князь разослал по всей стране грамоты с приказом как можно скорее вести к столице собранных ратников.

Белорусские историки пишут: «Навстречу Ольгерду вышел воевода Дмитрий Минин, возглавлявший передовой полк, который был сформирован из москвичей и жителей близлежащих городов. В битве у Волока Ламского, недалеко от реки Троены, наши хоругви наголову разгромили это войско, и пошли прямо на Москву. Не встречая больше никаких препятствий, Ольгерд вскоре появился у стен Кремля».

Далее следует удивительная история: князь московский с войском затворился в Кремле, а Ольгерд, три дня и три ночи простояв у стен, «с пленными и богатой добычей» покинул Москву и спокойно возвратился к себе домой. Что там происходило на самом деле, почему «война» носила такой странный характер, — традиционная история ответа не даёт.

Но странности на этом не кончаются. Осенью 1370 года Дмитрий вновь напал на Тверь, опустошил много городов и волостей. Опять тверянин Михаил обратился к Ольгерду, и тот опять пришёл в Москву, да ещё и со всем семейством: сыновьями и братьями, а также привёл смоленского князя Святослава с войском. И опять князь Дмитрий закрылся в Кремле, и опять оккупанты потоптались возле твердыни, да и начали переговоры. Дмитрий прислал боярина с предложением мира, а Ольгерд «сжалился» над московским правителем, «любовь свою над ним учинил, из Москвы его не добывал и мир с ним взял», — так сообщает летописец. Соглашение подкрепили династическим браком: брат Дмитрия женился на дочери Ольгерда Елене.

В 1372 году история повторилась опять, один в один, разве что обошлось без свадьбы: Дмитрий «наехал» на Тверь, Михаил кинулся к Ольгерду, тот пришёл к Москве и согласился на очередное перемирие. Что-то, наверное, было в отношениях между этими тремя князьями, чего мы не знаем и, возможно, не узнаем никогда.

В 1377 году князь Ольгерд умер, а через три года, 8 сентября 1380, на поле Куликовом произошла знаменитая битва. В ней плечом к плечу бились князья и воеводы Москвы и Великого княжества Литовского против армии из «татар» и генуэзцев, и в которой тоже предполагалось участие литвинов.

Дмитрий Донской

Вспомним ещё раз князя Ольгерда. Его похоронили по православному обряду, а вот имя его православное неведомо, — так он и вошёл в историю под именем языческим. А его противоречивое завещание привело к смуте, поскольку свою часть Великого княжества (Виленскую) он завещал не старшему сыну от первой жены, Андрею Ольгердовичу Полоцкому, а Ягайле, сыну от второй, тверской жены.

По традиционной историографии, одновременно начинается смута в татаро-монгольской Орде. Причина — разногласия хана Тохтамыша с его же тёмником Мамаем. Противостояние приводит к Куликовской битве, где московский князь Дмитрий объективно оказывается на стороне Тохтамыша против Мамая, а упомянутый Мамай приглашает на свою сторону генуэзскую пехоту. Но ведь это ещё не всё! На стороне Мамая мы также обнаруживаем любимого Ольгердова сына, Великого литовского князя Ягайлу, а на противоположной, московской стороне — обиженных тем же Ольгердом, обойдённых наследством его старших братьев, князей Андрея и Дмитрия!

Мамай был тёмником, то есть одним из полководцев Золотой орды, но на территории Руси он выступал фактическим руководителем этой организации, хотя его легитимность и не была ничем подтверждена. Он был как бы сам по себе: и не «татарин», и не «монгол». Судя по контексту событий, он на неизвестных условиях пошёл в наёмники к генуэзцам, чтобы перекрыть в их интересах Дон, единственно по которому осуществлялась тогда международная торговля Москвы: Днепр был для неё закрыт Литвой, Волга — «монголом» Тимуром.

Если бы авантюра Мамая удалась, генуэзцы становились монополистами на северном отроге Великого шёлкового пути, а Мамай получал их безусловную и мощную поддержку, увеличив своё политическое господство по сравнению, например, с Тохтамышем.

Можно было бы ожидать увеличения потока товаров, но и прибыль стал бы сгребать Мамай, а не «татарин» Тохтамыш, что повысило бы экономическое могущество Мамая.

Нам представляется очень важной история о десяти сурожских (крымских) купцах, которые пошли в поход с князем Дмитрием. Зачем их взяли? Как это ни парадоксально, подобные «нелепые» сообщения крайне важны. Если бы их придумали, то постарались бы как-то объяснить. А те моменты, которые просто «выпирают» из текста и никак не обоснованы, и представляют наибольший интерес. Так в чём же здесь дело? Дело в том, что если купцы финансируют войну, то, значит, они видят в ней выгоду для себя. И посылают с войском своих наблюдателей. И это подтверждает, что сражение произошло из-за препятствий, чинимых Мамаем торговле Москвы с Крымом.

Ведь если Волга была перекрыта Ордой, а Днепр контролирует Ягайло, а теперь ещё мамаевские военные эскапады перекрыли Дон, то как же князю Московскому получать торговли налог? Чтобы его получать, ему благополучие купцов защищать надо. Наверное, всю историю следует переосмыслить с точки зрения развития торговли. Со стороны Мамая спосорами выступали генуэзские купцы, со стороны Москвы — сурожские.

А зачем понадобилась Мамаю генуэзская пехота, ведь тактика татар была совсем другая: они ходили «изгоном» на чужие территории. Быстро пришли, разгромили зазевавшихся, нахватали имущества и пленников и скорее назад. Так они поступали и до, и после Куликовской битвы, сообщают нам историки. Использование ими пехоты — уникальный случай. Через два года Тохтамыш обошёлся без неё.

В случае же «торговой» причины столкновения можно объяснить это тем, что не Мамай нанимал себе воинов, а сам был нанят генуэзцами как раз для перекрытия торговых путей и ликвидации, таким образом, конкурента в лице русских купцов-сурожан. А если Генуя финансировала операцию, то, естественно, дала Мамаю и своих пехотинцев, и своих стратегов, считая, что без них он проиграет. В конечном итоге, генуэзцы Мамая и убили: не оправдал доверия, зря денежки потратил.

Ягайло, враг немецких крестоносцев, отнюдь не был врагом всем прочим странам Европы. Оказаться на стороне Генуи, в случае победы Мамая, ему было бы выгодно. А оказаться на её стороне в случае поражения — невыгодно. И мы не видим его на поле боя, а видим болтающимся невдалеке от него, и убегающим при известии, что Мамай проиграл. А вот какого счастья искали в этой битве его старшие братья, Андрей и Дмитрий Ольгердовичи?..

Также следует отметить, что расстановка героев русско-генуэзско-литовско-татарской драмы на поле боя очень удивительная.

Если мы задумаемся над сообщениями историков, то обнаружим, что строил войска на поле отнюдь не князь Московский, Дмитрий-будущий-Донской, а, по его поручению, воевода Дмитрий Боброк-Волынский. Передним, Сторожевым полком командовали Симеон Оболенский и Иван Тарусский, стоявшим сзади него Большим полком — боярин Тимофей Вельяминов, засадным — который называют также «основным резервом», — князь Владимир Андреевич и тот же Боброк-Волынский, полком левой руки — князья Василий Ярославский и Фёдор Моложский.

А чем занимался в ходе подготовки, да и на поле во время битвы сам князь Московский, Дмитрий Иванович? Он ведь получил прозвище Донского за победу руководимых им войск на этом поле, у реки Дон! Но вот, оказывается, он не командует ни одним полком и совсем не руководит боем. Полюбовавшись, стоя «в партере» (в Сторожевом полку), на единоборство русского инока Пересвета и татарского богатыря Темир-Мурзы, он… переодевается простым пехотинцем, чтобы «сражаться в первых рядах вместе со всеми»! Так пишут историки на основе, понятное дело, литературного произведения. То ли он в кустиках переодевался, то ли ему кабинку специальную принесли, — сказать трудно. Мысль в бою выдавать за князя другого, в общем, здравая, но вряд ли он затеял меняться с кем-то княжескими штанами на глазах всей честной компании.

Итак, нас уверяют, что Мамай, как оно и положено военачальнику, руководил своими войсками с Красного холма, где была его ставка, — и проиграл, а князь Дмитрий ставки не имел, боем не руководил, а топтался «вместе со всеми» прямо посередине поля боя, — и выиграл.

Теперь вспомним «русских литовцев», и сразу скажем, что дружина под командованием литовского князя Дмитрия (Корибута) Ольгердовича стояла в так называемом «частном резерве» за левым флангом Большого полка. Это довольно странно: наёмников и союзников-чужестранцев всегда ставят или перед собой, или сбоку, но никак не сзади. Зачем же князь Московский добровольно поставил за собой заградительный отряд из литвинов? А может, всё было наоборот: литвины здесь были не наёмниками, а друзьями? А может, князья были и в родственных отношениях? Если так, то не удивительно, что на схеме расположения войск «частный резерв» князя Дмитрия расположен зеркально ставке Мамая. А его брат, князь Андрей Ольгердович (Полоцкий) руководил полком правой руки, состоявшим из полочан.

К сожалению, точно не известен весь комплект имён этих князей; Дмитрий и Андрей — это христианские имена, а имя их отца Ольгерда — языческое. Также, с другой стороны, имена Мамая и Тохтамыша языческие, они могли принадлежать людям, имевшим и православные, и католические имена. Этот период Средневековья для историков очень проблематичен из-за сложностей с идентификацией личностей. Кое-что известно: например, Скиргайло был ещё и Иваном, Свидригайло — Львом и Болеславом. Единокровный брат князей Дмитрия и Андрея, Яков, имел ещё языческое имя Ягайло, и католическое Владислав. Двоюродный их брат, Юрий, был «по совместительству» язычником Витовтом и католиком Александром. Причём в католичество он крестился как минимум трижды.

Любимый сын Ольгерда — Ягайло, он же Яков (под этим именем он княжил в Витебске), а позже Владислав, согласно традиционной версии, спешил на помощь Мамаю, но не успел, и встал в двадцати километрах от поля битвы. Существуют разные толкования, почему он не участвовал в бою: начиная от банального опоздания, заканчивая величием дружбы славянских народов, благодаря которой белорусы не стали оказывать помощь татарам.

Поиски «литовского следа» в истории Московии могут породить немало версий! Здесь мы коротко излагаем версию Игоря Литвина; она интересная, хоть и спорная. Литвин указывает на несколько странных совпадений.

За восемнадцать лет до Куликовской битвы, в 1362 году Ольгерд в битве на Синих Водах разгромил три татарские орды, которыми командовали «отчичи и дедичи Подольской земли», султаны Кутлубук, Качибей и… Дмитрий. Через год, в 1363 году «другой» Дмитрий получил власть в Москве. Но другой ли это был Дмитрий, — спрашивает Игорь Литвин. И ведь известны странные походы Ольгерда в 1368–1372 на Москву, без кровопролития и с неизменным выражением любви; также известно, что он обошёл старших детей, среди которых был и Дмитрий, в своём завещании в пользу Ягайлы. Войны между родичами за власть — отнюдь не редкость!

Версия о соответствии Дмитрия (Корибута) Ольгердовича Дмитрию Ивановичу (Донскому), выдвинутая Игорем Литвиным, объясняет две загадки. Первая: где был Дмитрий Донской во время Куликовской битвы, и вторая: почему он так странно вёл себя во время погрома Москвы Тохтамышем в 1382 году.

В первом случае Дмитрий находился там, где и положено полководцу, а именно в своей ставке, а отнюдь не «частном резерве», за Большим полком, не занимаясь дракой в рядах пехотинцев.

Вторая загадка сложнее.

Согласно традиционной трактовке событий, в 1382 году хан Тохтамыш совершает опустошительный набег на Москву. Дмитрий Донской ещё до подхода татар покидает город, — полагают, чтобы собрать войско, — и оставляет за себя… литовского князя Остея, внука Ольгерда. Мягко говоря, странное решение. Откуда бы взялся на Москве тот литовский князь?.. Но ещё удивительнее, что вместе с литовским князем Остеем оборонять Москву остаётся литовский митрополит Киприан!

А вот если Дмитрий Донской — это Дмитрий Ольгердович, то нет ничего странного, что он, отправляясь собирать войско, оставил командовать гарнизоном Москвы внука Ольгерда. Это, повторим, версия Игоря Литвина; на самом деле родство с Ольгердом вовсе не предполагает непременного отождествления двух Дмитриев.

Вызывает вопросы и странная синхронность двух событий: разгром Москвы ханом Тохтамышем 23–26 августа 1382 года, и государственный переворот в Великом княжестве Литовском в начале того же месяца. Там сначала (ещё в 1381 году) родной брат Ольгерда Кейстут, захватив Вильно, арестовал Ягайлу, — но затем его отпустил. Через год Ягайла при поддержке немцев захватил самого Кейстута, заточил его в башне Кревского замка, а 15 августа старый князь и вовсе был задушен. С его убийством Ягайло получил власть над обеими половинами княжества. Но тут на него обиделся сын Кейстута, ягайлов двоюродный брат Витовт, который даже переехал в Мальборк, рассчитывая при помощи тевтонов вернуть Великое княжество себе. А Андрей Ольгердович отдался под руку Ливонского ордена, союзного тевтонам. Куда делся Дмитрий Ольгердович?

Не менее интересные события произошли через несколько месяцев. В декабре 1382 года Ягайло просит поддержки у Дмитрия Донского! Неужели к московскому пепелищу взывал он о помощи? Подозреваем, что ужасы разорения Москвы сильно преувеличены, если москвичей зовут в качестве военного союзника. Правда, союз не состоялся, поскольку Дмитрий потребовал от Ягайлы… признания его старшинства. В излагаемой версии он был прав, ибо как старший брат мог этого требовать. Но Ягайло отказался признавать себя «младшим», вступил в союз с поляками, женился в 1385 году на польской королеве Ядвиге и после подписания Кревской унии стал королём Польским и Великим князем Литовским одновременно.

1385. — Кревская уния Великого Княжества Литовского и Польского Королевства. С юридической стороны означал инкорпорацию Литвы в состав Польши. Многие историки считают этот документ более поздней фальсификацией, о чём будет сказано ниже.

1387. — Вильно первым из белорусских городов принял магдебургское право.[16]

Согласно традиционной версии, во время московского погрома 1382 года князь Остей был убит. Но вот ещё одна странность: одновременно из Москвы исчез сын Дмитрия Донского, Василий.

«В одиннадцать лет он возглавил посольство к хану Тохтамышу и просил великокняжеский ярлык для своего отца. Ярлык был дан, но самого Василия оставили заложником в Золотой Орде. Через четыре года он бежал из плена. Путь юноши лежал через Литву, где он дал слово князю литовскому Витовту жениться на его дочери Софье. Впоследствии беглец сдержал своё обещание» (см. Булацкий С., «Правители России», М., 2001).

Можно подумать, что скитающийся подросток (наверняка без паспорта и миграционной карты), даже если он сумел бы кому-либо доказать, что он — сын зависимого от Орды московского князя, мог представлять интерес в качестве жениха. Но дело даже не в этом. По традиционным представлениям, Орда была в Заволжье. Как же это надо было петлять, чтобы попасть из Заволжья в Москву через Литву? А встретиться с самим князем Витовтом он и вообще смог бы только в результате специальных ухищрений, ведь в это время Витовт был у тевтонов в Мальборке. Как занесло Василия из Орды в Орден?

В рождество 1390 года в Коломне сыграли свадьбу сына Дмитрия Донского Василия с литовской княжной Софьей. И на этой свадьбе принял участие в рыцарском турнире… вполне живой Ольгердов внук, князь Остей! (См. Klein A., Sekunda N., Czernielewski K., Banderia Apud Grunwald, I, II?уd? 2000). И в заключение: в 1425 году, когда умрёт Василий I Дмитриевич, Великий князь Литовский Витовт станет опекуном его десятилетнего сына, Василия II Васильевича Тёмного: ведь он его внук, сын его дочери Софьи.

Грюнвальдская битва

1392. — Начало княжения Великого князя Витовта (ум. 1430).

1399, 12 августа. — В битве с татарами на реке Ворскле погиб полоцкий князь Андрей Ольгердович.

1401. — Витовт и Ягайло подписали новую, Виленскую унию, согласно которой Витовт пожизненно получал власть над Великим княжеством Литовским.

1404. — Вхождение Смоленского княжества в Великое Княжество Литовское.

1410, 15 июля. — Разгром армии Тевтонского ордена под Грюнвальдом объединёнными силами Великого Княжества Литовского и Польского королевства.

Грюнвальдской битве предшествовал целый клубок разнообразных событий. В 1385 состоялась уния Польского королевства и Великого княжества Литовского. В 1392 году беглый князь Витовт тайно встретился в Острове под Лидой с королём Польши Ягайлой (он же Владислав II), и эти двое договорились, что Витовт вернётся и займёт престол Великого княжества. Но тевтоны не желали его самостоятельности, а потому реакция Ордена не заставила себя ждать: рыцари совершили поход на Новогрудок, и сильно разрушили замок.

С этого момента начал раскручиваться маховик противоречий.

Первой «чёрной кошкой», пробежавшей между Великой Литвой и Тевтонским орденом, стала Жамойтия, — небольшой участок побережья, отделявший тевтонов от Ливонского ордена. Его время от времени «передавали» туда-сюда, но специфика была такова, что все передачи осуществлялись только на бумаге. Жамойты не желали быть ни под чьей властью, и вели ожесточённую борьбу за сохранение своей независимости, зачастую даже не зная, к какому государству они «приписаны» и с кем воюют.

Сама ВКЛ с этой Жамойтии ничего не имела, и потому, подписывая передачу земли тевтонам, Витовт только выигрывал: юридическая передача спорной земли снимала с него, и возлагала на тевтонов обязанность крестить местных язычников. Отныне папа римский требовал именно от тевтонов их обращения в христианство. Рыцари начинали силовые массовые крещения, получали очередное восстание и вынуждены были отступать на орденские земли. То есть максимум, что они могли делать — это совершать туда набеги, а непрерывная борьба ослабляла и рыцарей, и жамойтов. А Витовт тайно посылал язычникам деньги и военных инструкторов, и выглядел в их глазах защитником от тевтонской агрессии, получая возможность в дальнейшем опять присоединять их земли к себе.

Отношения Тевтонского ордена с Польшей тоже нельзя назвать тёплыми. В 1392 году тевтоны выкупили у польского князя Владислава Опольчика Добжынскую землю, — ведь польские магнаты были самостоятельными в своих решениях. Король не был готов к войне, и ограничился протестами. В 1402 году тевтоны выкупили ещё одну область, Новую Марку, и часть польских земель оказалась отрезанной от основной территории королевства. Отношения между Польшей и Орденом стали стремительно ухудшаться.

Нам это даёт возможность лишний раз подчеркнуть разницу в организации центрального управления. В Польше оно было вот таким, «польским», когда верховный властитель не только не мог воздействовать на независимых дворян, но мог вообще не думать об интересах страны в целом, ограничиваясь собственными интересами. В Московии же стиль правления был «византийским»: дворянин получал землю, чтобы, кормясь с неё, служить государству. Государственный интерес был приоритетен для Великого князя, и это определило в дальнейшем объединение Руси вокруг Москвы, и полное исчезновение Великого княжества Литовского.

В январе 1408 года в Ковно (ныне Каунас, Литва) прибыли для переговоров король Ягайло и магистр Ордена, а посредником выбрали Великого князя Витовта. Ягайло требовал возвращения земель. Магистр отложил решение до 24 июня, а сам передал дело на суд Витовта, продолжая, между тем, выкупать земли у местных польских князей. Стало ясно, что договориться невозможно.

Осенью 1408 года в Жамойтии полным ходом шла подготовка к очередному восстанию против тевтонов. Наместник Ордена и комтуры соседних земель с тревогой сообщали в Мальборк, ставку магистра, что Жамойтию «вдоль и поперёк проходят литвины, русины и татары, часто одетые купцами, и подбивают население к восстанию». Возможно, уже тогда мог произойти окончательный разгром Ордена, но он был отложен на два года из-за того, что младший брат Ягайлы, Свидригайло, оставшийся без трона, организовал — не иначе, как при поддержке тевтонских спецслужб — мятеж в Москве против Витовта.

Кстати, у московского князя Василия I Дмитриевича тоже были причины для недовольства. Его жена Софья Витовтовна была женщиной с жёстким характером, она постоянно вмешивалась в дела мужа и прославилась бесцеремонным отношением к московским боярам.

И вот, вместо того чтобы идти на север, в Жамойтию, армия Великого князя Литовского вынуждена была двинуться на восток, и маневрировать там, объедая подмосковные деревушки. Правда, и на этот раз обошлось без кровопролития: встретившись с зятем у берегов Угры, Витовт смог достичь у него понимания, что и было отражено в договоре от 14 сентября 1408 года.

А мы отметим, что разорение Подмосковья эмиром Едигеем в 1408 году, когда он, получив большой выкуп, удалился, сильно совпадает с аналогичным разорением Подмосковья Витовтом. Не являются ли эти рейды разными описаниями одного и того же события? Кстати, Витовт и Едигей одновременно участвовали также в битве на реке Ворскле в 1399 году. Современные историки полагают, что они были противниками. Но насколько это правильно? Ведь часто встречающаяся фраза «воевал с…» может трактоваться двояко: «воевал против…», или «воевал вместе с…». Многое зависит от точности перевода, даже если идёт речь о близких языках, белорусском и русском.

Ещё один факт: в знак благодарности за участие хана Джелал-эд-Дина (сына Тохтамыша) в Грюнвальдской битве, Витовт помог ему стать ханом Золотой Орды. После того как Джелал-эд-Дин был убит в Орде, Витовт привёл к власти следующего сына Тохтамыша, и так по очереди всех младших братьев. Едыгей в те же годы делал то же самое: выдвигал своих ставленников на ордынский трон, только считается, что они противостояли ставленникам Витовта.

После неудавшегося мятежа в Москве Свидригайло бежал в Польшу, к своему брату — королю Ягайле.

В декабре 1408 года в Новогрудке состоялась тайная встреча Витовта и Ягайлы. Был составлен план войны с Орденом, предусматривавший сокрытие союза Княжества Литовского с Польшей, направленного против тевтонов, как можно дольше; стороны сговорились имитировать подготовку к войне друг с другом.

Это был очень сложный компромисс. Отец Витовта, Кейстут, воевал и с Орденом, и с поляками, а позже был убит по приказу Ягайлы в Кревском замке. Но всё же интересы двух национально-государственных структур — королевства и Великого княжества, совпадали, а с интересами наднационального образования, крестоносного Ордена, расходились.

Мог тут быть и личный интерес: хотя Ягайла и был убийцей отца Витовта, но сыновья Великого князя были отравлены в Ордене Конрадом Валленродом. Если так, понятно, почему, хотя главным противником тевтонов были поляки, всё же в Грюнвальдской битве сражение между воинами Великого князя Литовского Витовта и рыцарями маршала Фридриха Валленрода проходило с особой жестокостью.

Обеим сторонам пришлось, в ходе подготовки к войне, предпринять определённые экономические усилия. Витовт не только вооружал свою армию и повстанцев Жамойтии, но и присылал деньги Ягайле, чтобы тот мог закупать вооружения для польской армии и оплачивать наёмников. (По иронии судьбы, швейцарские отряды наёмников были потом и на стороне тевтонов, и на стороне союзников.) Но и Польша наращивала обороты экономики, дабы собирать средства: так, по приказу Ягайлы, в соляных шахтах Величка, расположенных недалеко от Кракова, добытчики перешли с вёдер на двухтонные соляные бруски. Надо учитывать, что поваренная соль в те времена являлась исключительно дорогим, стратегическим товаром.

Также шла интенсивная идеологическая подготовка к войне. Тевтоны традиционно пользовались поддержкой при европейских дворах, поэтому ограничивались заявлениями о святости своей борьбы с язычниками. В свою очередь, Ягайло отвечал, что тевтоны не закончили даже крещения племён прусов на собственной территории, а уже берутся за Польшу и Литву. Европу заполонили письменные жалобы жамойтов (по-русски это племя звали «жмудь», по-белорусски Жамойць) на беспредел, творимый тевтонами. Поскольку князья-жамойты были неграмотными, можно предположить, что эти письма появлялись, скорее всего, в канцеляриях Польши и Великого княжества. Но массовость таких заявлений и, можно предположить, щедрые финансовые вознаграждения убеждали западных послов в их достоверности, и в итоге западноевропейские государства заняли в отношении конфликта выжидательную позицию, что, собственно, и было нужно Витовту и Ягайле. Так тевтоны, понадеявшись на традиционную поддержку Западной Европы, проиграли информационную войну ещё до начала боевых действий.

Затем Витовт вывел из дела Ливонский орден, былого верного союзника тевтонов: рыцарей соблазнили льготами в торговле с Полоцком. С ливонским наместником, фон Хевельманом, Витовт наладил почти дружеские отношения, и, видимо, сумел довести до его сведения, что ради интересов Великой Литвы псковичи и новгородцы могут в любой момент ударить по Риге. Оказалось, что собственные интересы ливонцы ставят выше общего крестоносного дела; присланную ими на битву под Грюнвальдом одну хоругвь можно считать скорее моральной поддержкой.

Венгерский король получил от тевтонов огромную сумму денег — 300 тысяч дукатов за участие в войне на стороне Ордена. Тем не менее, Венгрия не торопилась объявлять о своём участии, хотя и рассчитывала на раздел захваченных территорий.

31 мая 1409 года в Жамойтии «неожиданно» началось восстание против Тевтонского ордена. Витовт сделал вид, что находившийся в качестве военного советника у жамойтских вождей его посланец, Румбольд Валимунтович, совершенно ни причём.

Наконец, на переговорах с польскими послами, магистр Ульрих фон Юнгинген спросил, будет ли Польша поддерживать жамойтских повстанцев и Литву? В запале спора, архиепископ из Гнезно Михаил Куровский ответил, что если Орден нападёт на Литву, то Польша вступит в Пруссию. Магистр поблагодарил архиепископа за прямоту и сказал, что удар, приготовленный против Литвы, теперь будет направлен на Польшу. Началась Великая война 1409–1411 годов.

На первых порах удача была на стороне Ордена. Поляки ещё только начинали мобилизацию, и тевтонам удалось глубоко вклиниться в их территорию. Но к октябрю поляки оправились от первого удара, и им удалось вернуть часть земель, а с Орденом было заключено перемирие: решили передать рассмотрение территориального спора между Польшей и Тевтонским орденом на суд чешского короля Вацлава.

К этому времени Витовт при поддержке жамойтских племён занял Мемель (Клайпеду). Тевтоны, не ввязываясь в широкомасштабные боевые действия против его армии, попытались снова разыграть московский сценарий 1408 года, и опять поддержали Свидригайло, но заговор был раскрыт, и предателя заключили под стражу.

В споре Польши с Орденом чешский король полностью встал на сторону Ордена; впрочем, ещё до суда тевтонские посланцы привезли Вацлаву Чешскому 60 тысяч флоринов «за дружественное посредничество». Когда 15 февраля 1410 года его приговор стали оглашать по-немецки, поляки всё поняли, и в знак протеста покинули Прагу. Никто не сомневался, что продолжение войны неизбежно.

В вербное воскресенье, 16 марта 1410 года тевтоны напали на Волковыск. Витовт ограничился минимальными ответными шагами, ибо не был ещё полностью готов к войне. В это время по его приказу в Беловежской пуще продолжали делать запасы для дальнего похода: сотни бочек солонины и другого продовольствия. Заготавливались плавсредства, брёвна и разборные конструкции для двух понтонных мостов. Затем, хотя до 24 июня ещё продолжалось перемирие с тевтонами, армии двинулись навстречу друг другу. Перемирие было продлено до 4-го июля; за это время войска Витовта и Ягайлы объединились и 9 июля перешли границу Тевтонского ордена.

Историки критично оценивают оборонительную стратегию войны, избранную Ульрихом фон Юнгингеном. Возможно, она была вызвана надеждой на поддержку некоторых западноевропейских стран, выставив поляков и литвинов в роли агрессора. Кое-что тевтонам удалось: 12 июля, на марше, к Витовту и Ягайле пришло известие о вступлении Венгрии в войну на стороне Ордена. Чтобы не подрывать боевой дух, войскам об этом не стали сообщать.

Ещё до начала кампании 1410 года поляки несколько раз концентрировали войска у разных участков орденской границы, из-за чего тевтоны были вынуждены держать значительные силы на разных направлениях предполагаемых ударов. Эти части перекрывали несколько дорог, ведущих в столицу Ордена, Мальборк. Вот и в этот раз разведка Ордена определила предполагаемое место перехода союзников через реку Дрвенцу, брод у Кужетников. На противоположном берегу тевтонские сапёры построили палисады и артиллерийские позиции. Но это стало известно союзникам, и они изменили маршрут. Пока тевтоны строили палисады, литвины и поляки обошли реку стороной, по дороге взяв и разграбив город Дубровно.

Сегодня принято называть битву Грюнвальдской или Танненбергской, по названиям находящихся недалече посёлков. Но в летописях Великого княжества Литовского она именовалась Дубровенской, по названию именно этого, ближайшего к полю города.

Итак, разведка доложила магистру Ульриху фон Юнгингену о новом направлении движения союзников, и он занял позицию между озером Лубень и деревней Танненберг (Стенбарк). Ягайло обошёл это озеро слева, Витовт — справа, и после соединения на другом берегу озера союзники, наконец, встретили тевтонов, и произошла битва.

Из-за большого расстояния перехода Витовт взял в поход преимущественно кавалерийские части. Из огнестрельного вооружения, брались с собой пушки только малых калибров и лёгкое стрелковое оружие (ручницы). Существует спорная версия о том, что пехота, составлявшая 2/3 армии Витовта, была оставлена в княжестве, чтобы блокировать возможный удар Ливонского ордена со стороны Риги.

Попробуем теперь проанализировать состав и численность участвовавших в битве войск. Подразделения средневековых армий имели свои знамёна: хоругви. Из-за шума битвы сигналы горна были не слышны, поэтому команды отдавались движениями знамён. Подразделение, имевшее такую хоругвь, тоже называлось хоругвью, поэтому иногда в современной литературе хоругви называют полками, хотя средняя численность хоругви, скорее, ближе к современному батальону, ибо численность «штыков» в них колебалась в значительных пределах: от 150–200, и до 3000 человек.

Большой разброс оценки численности войск, участвовавших в Грюнвальдской битве, связан с тем, что количество воинов в хоругвях отличалась иногда в 10 раз и более.

Польский историк Ян Длугаш, описывавший битву спустя сорок лет после неё, называет 50 польских и 48 литовских хоругвей. Сегодня принято считать, что в Грюнвальдской битве участвовало около 40 хоругвей Великого княжества Литовского, из которых 30 (или 35) пришли под знаменем «Погоня», и 8 (или 10) — под «Калюмнами». Кроме того, в надежде, что Витовт поможет ему в возвращении владения отца — Золотой Орды, со своими татарами пришёл сын Тохтамыша, хан Джелал-эд-Дин. Численность татар в разных источниках варьируется в значительных пределах (от 500 до 40 000 чел.).

Рыцарская хоругвь делилась на более мелкие подразделения — «копья». Те в свою очередь состояли из рыцаря, одного или двух оруженосцев, а также арбалетчиков и пажей. В бою у каждого из них была своя, тщательно продуманная роль. Рыцарь сражался против рыцарей противника, а пажи и оруженосцы препятствовали его окружению, держали запасных коней, спасали упавшего рыцаря. Арбалетчики стреляли в лошадей и оруженосцев противника.

По средневековым меркам численность армий, участвовавших в Грюнвальдской битве, была огромной.

«Изучение списка хоругвей позволяет сделать однозначный вывод: основную массу участвовавших в битве воинов Великой Литвы составляли белорусы. Ведь такие этнические белорусские города, как Вильно и Медники лишь позже „оказались“ в соседних государствах относительно недавно», —

пишет Игорь Литвин. И далее:

«до недавнего времени… вклад белорусов в эту победу всячески принижался. Одна из самых значительных побед средневековья „разобрана“ на части и „приватизирована“ поляками, современными литовцами и россиянами».

В тот день в бой рвалась прежде всего Волковысская хоругвь, чтобы рассчитаться за набег тевтонов в вербное воскресенье, но приказ наступать был отдан не им. Приходится только догадываться, что побудило Витовта первыми пустить в бой именно татар: данные разведки о «волчьих ямах», интуиция, доскональное знание тактики тевтонов, многие из которых когда-то были его подчинёнными, или нарочито унизительный тон послания, призванный спровоцировать поспешную атаку? Так или иначе, но это решение Витовта определило ход всей битвы.

Увидев стремительно скачущих татар, тевтонские артиллеристы не хотели верить в то, что это и есть начало битвы. Они ждали появления в своих прицелах рыцарей Великого княжества Литовского до самого последнего момента. Тратить дорогостоящие заряды на легко вооружённую кавалерию они не собирались. Тем временем, татары пересекли линию огня и уже преодолевали последний овраг перед позициями тевтонов. Лишь теперь раздалась команда «огонь», но она явно запоздала: ядра просвистели в воздухе, нанеся татарам лишь незначительный ущерб. И хотя их первая линия провалилась в ямы, всё же пострадали в основном кони, а потому, пока артиллеристы лихорадочно перезаряжали пушки, легковооружённые татары быстро выбрались из ям. Не все пушкари успели сделать второй выстрел, но все были изрублены татарами. Началась сеча на второй линии тевтонов.

Тем временем поляки не проявляли активности на своём фланге и продолжали стоять на месте. Ягайло получил от врага рыцарский вызов, но не предпринял ничего и даже начал посвящать в рыцари своих подданных, ни много, ни мало — две тысячи человек.

Примерно после часа битвы татары начали ложное отступление — тактический приём, диковинный на Западе, но стандартный для армий Восточной Европы. Оценка этого манёвра вызывает споры по сей день. Поляки пишут, что татары из-за плохого вооружения не выдержали натиска и отступили. Однако, если вооружение у татар было таким плохим, почему же тогда сами поляки проигрывали им битвы? Вооружение у татар было лёгким, а не плохим, быстрота же и непредсказуемость манёвра были их сильными сторонами, но всё же для длительных позиционных боёв татарская конница были просто не предназначена. Осуществление ложного отступления, чтобы оно не переросло в настоящее, требует от исполнителей исключительной дисциплины. Целью такой хитрости является завлечение преследующего противника в засаду основных сил, или под обстрел артиллерии.

Хотя битва происходила почти шестьсот лет назад, её новые страницы продолжают открываться и сейчас. Относительно недавно была найдена переписка тевтонов после Грюнвальдской битвы, где пишется, что недопустимо было идти на поводу таких приёмов, как ложное отступление. Возможно, тщательное изучение тевтонских летописей даст и ответ на вопрос, какой сюрприз был приготовлен для тевтонов в обозе. «Хроника Литовская и Жамойцкая» гласит:

«Навели немцев на свои гарматы, навевши раскочилися, а тут зараз з гармат дано агню, где зараз немцов килька тысячий полегло».

Фактически, Витовту удалось сделать то, что тевтоны планировали сделать с литвинами, то есть заманить противника в артиллерийскую засаду.

Во время преследования татар тевтонские арбалетчики не могли стрелять, так как для того, чтобы зарядить арбалет, нужно одну ногу вставить в стремя оружия, одной рукой держать приклад, а второй приводить в действие натяжное устройство. Разумеется, сидя верхом на скачущем коне выполнить такое акробатическое упражнение весьма сложно. Для татар же стрельба из лука по догоняющему противнику — просто вид спорта. Тевтонским рыцарям татарские стрелы не причиняли вреда, но их пажи и оруженосцы во время преследования были уничтожены. Татарам удалось использовать всё преимущество своего конного строя, а тевтоны были вынуждены действовать по сценарию, навязанному противником.

Затем сошлись в бою тевтоны и рыцари княжества Литовского. Очевидцы сообщают, что грохот тысяч мечей и копий был слышен за несколько километров от поля боя. В первой шеренге рыцарского строя бились самые высокооплачиваемые профессионалы — обладатели двуручных мечей. Особая форма гарды и выступы на лезвии двуручного меча позволяли ломать копья и мечи противника, но фехтовать таким мечом было крайне тяжело, поэтому туда, где была проломана передовая линия обороны противника, устремлялись рыцари с обычными мечами.

Витовт, длительное время живший в Ордене, прекрасно знал рыцарское оружие и приёмы его использования, а также знал, что вооружение и доспехи рыцарского строя Великого Княжества Литовского ничем не уступали тевтонским. Об этом говорит хотя бы тот факт, что в некий момент боя поляки приняли идущий им в тыл резерв Ордена за рыцарей Витовта.

Помимо меча, воины использовали шестопёр и клевец. Даже если удар шестопёра по доспехам противника был неточным, сотрясение и серьёзные переломы были обеспечены, а глубокие и острые вмятины на доспехах от клевца ранили бойца, заклинивали подвижные суставы доспеха. Ещё одно серьёзное оружие — алебарда, гибрид копья и топора: фехтующий рыцарь не успевал отреагировать на её удар из второй шеренги противника и, как правило, оказывался сражённым.

Рыцарский строй тевтонов рассыпался. В разрывах тевтонского строя свистели татарские арканы. Петлю накидывали на рыцаря или на шею коня, а другой конец привязывали к своей лошади. Сорванный рыцарь становился лёгкой добычей мечей, а то и кинжалов оруженосцев—литвинов.

Среди современных историков существует заблуждение, что все рыцарские доспехи были настолько тяжелы, что упавший рыцарь самостоятельно встать уже не мог. Такое утверждение справедливо для турнирных доспехов, одевая которые, рыцарь и впрямь не мог без специальных механизмов подняться на коня. Боевые же доспехи XV века были относительно лёгкими, упавший рыцарь мог сам встать с земли, правда, надо было сначала прийти в себя после удара о землю, вытянуть ногу из-под лошади, выпутаться из стремян. Всё это время его должны были защищать и помогать пажи и оруженосцы.

Тевтонские оруженосцы были уничтожены во время погони за татарами, и теперь каждая ошибка стоила рыцарям, оставшимся без обслуживающего персонала, жизни.

Литвины уже который час бились с отборными частями маршала Валленрода, а над поляки ещё не тронулись с места. Возможно, их угнетало то, что предстояло биться против тевтонов, получивших благословение папы римского и развернувших над своим строем его знамя. Пассивностью поляков воспользовались тевтоны: Ульрих фон Юнгинген дал приказ своему правому флангу атаковать «в лоб» войска Ягайлы. Поляки бились по-простому, стенка на стенку, без изощрённых татарских хитростей. Их главной задачей было не дать сбить себя с места. Такая тактика, возможно, имела бы успех, если бы не одно обстоятельство.

Ульрих фон Юнгинген ввёл в бой свой резерв. Манёвр развёрнутого строя тевтонского резерва показывает их великолепную кавалерийскую выучку: обогнув холмы через место начального построения войск Витовта, они развернулись «левое плечо вперёд» и, словно дверью, захлопнули армию Ягайлы сзади. Причём приближавшихся с тыла тевтонов воины Ягайлы сначала приняли за литвинов, и не проявляли беспокойства. Тевтонская рыцарская конница на всём скаку врубилась в строй поляков.

Но ошибка быстро стала понятной. Ягайло со своего левого фанга отправил отряд для того, чтобы через лес, вокруг деревни Людвигсдорф выйти в тыл Ордена. Польский рыцарь Добеслав Олешницкий пробился через строй тевтонов и пробовал ударить копьём великого магистра, но тот увернулся, и сам ранил коня поляка.

На правом фланге поляков оставались воины Витовта, так называемые «смоленские полки»: смоленская, оршанская и мстиславская хоругви. Многочасовая битва в доспехах с использованием холодного оружия требовала огромных физических затрат, поэтому обычно уставших воинов в перерывах между атаками заменяли свежими, но окружённым с трёх сторон смолянам, оршанцам и мстиславцам меняться было не с кем. Несмотря на отмечаемый всеми историками их героизм, они постепенно устали, и почти все были уничтожены.

Тевтонский рыцарь Леопольд фон Кёкритц прорвался к королю Ягайле и пытался его убить. Ягайло ранил Кёкритца, а королевский секретарь Збигнев Олешницкий добил его.

Командир чешского отряда — будущий предводитель гуситов Ян Жижка, был ранен тевтонами в голову и у него вытек глаз. Среди чехов началась паника.

Убитый польский знаменосец выронил большой королевский штандарт с белым орлом. Флаг тут же был подхвачен, но тевтоны восприняли это как божий знак и начали петь псалмы в благодарность святой Деве Марии за скорую победу.

Наступил критический момент битвы.

Разбить польскую армию помешали хоругви Витовта, выполнившие свою задачу по разгрому крыла Валленрода, и ударившие в тыл тевтонскому резерву. Большие потери войска Витовта можно объяснить тем, что литвины за один день фактически участвовали в двух битвах — на своём и на польском фронте. Но без этого победить было невозможно: разгромив поляков, тевтоны, естественно, обрушились бы на армию Витовта.

Поле битвы стало похожим на многослойный пирог. В тылу поляков был резерв тевтонов, а у них самих в тылу литвины. Тевтоны уже заботились не о нападении, а о том, как самим вырваться из двух огромных котлов. Начали сдаваться тевтонские рыцари Хелминской земли. Сдали свою хоругвь и 40 оставшихся в живых наёмников. Хоругви тевтонского резерва, окружённые Витовтом, не желали сдаваться православным и язычникам. Они бились до последнего, и были уничтожены полностью. Пали смертью храбрых: великий комтур, великий маршал, великий казначей, великий шатный, комтуры: хелминский, бжегловский, покжывницкий, грудяцкий, гневский, нешавский, остродский, поповский, радзинский и другие знатные тевтоны.

Великому магистру предложили бежать с поля боя, на что он ответил: «Не дай бог мне покинуть это поле, где лежит столько знатных рыцарей, не дай бог». В польской историографии пишется, что магистра убил неизвестный простолюдин. Белорусские историки считают, что это сделал татарский хан Багардин.

Остатки тевтонской армии забаррикадировались в обозе, расположенном на окраине деревни Грюнвальд (по некоторым источникам — Грюмфельд). Туда собирались хозяйственные и вспомогательные подразделения, не участвовавшие в битве, а также остатки боевых частей с поля боя. Имелись также пушки. На приступ обоза была отправлена польская пехота, и это обстоятельство стало роковым обстоятельством в судьбе оборонявшихся, ибо пехота состояла из крепостных холопов, не обладавших имущественной самостоятельностью, а значит, и не имевших права брать выкуп за пленных рыцарей. Кроме того, как пишут историки, именно крестьяне больше всего терпели от тевтонских набегов, поэтому пленных они не брали.

На следующий день на поле были найдены тела великого магистра и главных тевтонских сановников. Разгром Ордена был полным, что, однако, не привело к поражению немецкого государства в Пруссии.

Нестабильность и её причины

История обычно тесно связана с географией. В самом деле, трудно ожидать, что полководцы поведут свои стотысячные армии в гору, чтобы свести их для битвы на узкой тропинке вдоль скалы. Ведь там достаточно одного лучника, чтобы сдержать всю армию. Да и потом: чем кормить такую прорву людей среди безжизненных камней?..

Но влияние географии на историю не ограничивается только возможностями выбора места для битв.

Разница в географических, а, конкретнее, в гео-климатических условиях мест проживания людей (их среды обитания) порождает разницу в среднем уровне экономики и благосостояния, влияет на выработку культурных традиций, а если посмотреть шире — то и на генофонд популяции.

Говоря о климате, прежде всего следует учитывать разницу между средними летними и зимними температурами воздуха (что влияет на объём и продуктивность биомассы данной местности), а для сравнения условий жизни людей на территориях, о которых мы ведём речь в этой главе, очень показательна разница между среднеянварскими температурами.

В Западной Европе климат существенно мягче, нежели в Восточной. Поздний приход зимы, кратковременность, а то и полное отсутствие морозов не только дают возможность собирать больший урожай при тех же затратах трудовых усилий, но также исключают дополнительные затраты, неизбежные в местах с холодной зимой.

В Европе Восточной — всё наоборот. В итоге трудовой коллектив, будь то просто семья или сельская община, даже работая больше, чем в других, благодатных местах, всё же имеет меньший прибавочный продукт. А ведь государство изымает налог на своё содержание именно из прибавочного продукта, — значит, в более холодных местностях, чтобы не быть слабее соседей, оно вынуждено забирать себе больше, «обижая» трудящееся население!

А поскольку земледелие в странах с холодным и неустойчивым климатом рискованное: урожай когда есть, а когда его и нет, — то такие страны в своём экономическом развитии время от времени «топчутся на месте», а западные соседи год за годом неуклонно накапливают свои преимущества. У них в среднем оказывается больше средств, людей, продовольствия, оружия. Они имеют возможность и желание для экспансии: у сильного, как известно, всегда бессильный виноват!

Чем же могут ответить на эту экспансию восточные, слабые соседи? Только объединением. Собирая средства хоть и от скудного прибавочного продукта, но зато с огромной территории, они получают возможность давать адекватный ответ на внешний вызов. Великое княжество Литовское на протяжении какого-то времени было таким государством. Но оно ведь не находилось на самом крае Ойкумены: восточнее лежали земли с ещё более суровыми условиями жизни. И они тоже нуждались в объединении.

Но геоклиматические условия диктуют также, какой быть системе власти. Чем благодатнее климат, тем менее люди зависят друг от друга в обеспечении себя всем необходимым, чем холоднее — тем больше потребность в коллективе, общине. При большой жаре вода испаряется; при морозе превращается в лёд, монолит. Соответственно на Западе издавна имеется склонность к демократии, сначала исключительно дворянской, а позже и народной. А Россия может существовать только при наличии сильной централизованной власти, жёсткой государственной идеи. Мы просим читателя отвлечься от мелких подробностей, — разумеется, и на Руси всегда были элементы демократии, а в Западной Европе централизованная власть, — и посмотреть на историю мира с этой точки зрения.

Литва и Польша оказались на стыке этих двух систем.

Законы природы всеобщи: что бывает на границах двух сред? Правильно, нестабильность. На границе воды и суши, — на берегу моря, например, — с одной стороны, почва мокрая, с другой — в воде висит постоянная муть. Откуда на земле песок и ракушки? — из моря. Откуда в воде обломки деревьев и трава? — с берега. А на границе земли и атмосферы, бывает, крутятся пылевые вихри: вроде уже и не земля, но и не воздух. И даже нельзя сказать, что земля, вода и воздух ведут между собою «борьбу»: просто таковы условия существования.

Если же глянуть на взаимоотношения человеческих «систем», в частности, Запада и Востока, становится очевидным; трения происходят не между системами, как целым. Здесь вынуждены взаимодействовать общественные структуры: религиозные, военные, финансовые, властные. Вот они и поднимают «пыль» на границах систем.

Монархический стиль правления, оптимальный для России, выработался и был доведён до определённого совершенства в Московии. Москва в конечном итоге и объединила все земли, а Литва в этом отношении оказалась несостоятельной. Она всё время колебалась: туда мне, или сюда? Так было, когда всю Европу для Москвы олицетворяла собою ближняя соседка, Польша; так было и позже, когда сама Польша оказалась в числе «лимитрофов», пограничных государств. Борьба западной и восточной систем не раз приводила к делёжке этих земель именно между странами Западной Европы и Россией, — причём, кроме головной боли, никому это ничего не давало, и вскоре опять поднималась «пыль».

Можно, конечно, искать причины в злобности или коварстве отдельных людей. А можно обратить внимание на законы эволюции.

Посмотрим же на дальнейшую историю этих стран.

После разгрома тевтонцев в Грюнвальдской битве Запад сразу пожелал возрождения Ордена, и оказал самую активную поддержку новому магистру Генриху Плауэну. И для Польши, и для Великого княжества Литовского война с Пруссией казалась неизбежной, вот почему Витовт и Ягайло сочли необходимым более тесное объединение сил. С этой целью в октябре 1413 года в Городце над Бугом собрались не только сами монархи, но и элита обеих держав: польские паны и боярство Великого княжества. Принятые ими грамоты стали актами новой, Городельской унии.

Казалось бы, уже была одна уния — Кревская, принятия в 1385 году. Но присмотримся внимательнее к её истории.

Одногодки Витовт и Ягайло (оба родились в 1350) были друзьями детства и юности. Их отцы, князья Кейстут и Ольгерд, соправительствовали в Великом княжестве Литовском. Тоже, наверное, знались по-дружески, но кончилось тем, что Кейстут арестовывал сына Ольгерда Ягайлу, а Ягайла умертвил отца Витовта, Кейстута. И между собою Витовт и Ягайло стали непримиримыми соперниками. И всё же…

Ягайло был Великим князем Литовским, а, став королём Польши Владиславом, пригласил на княжение в Литву Витовта. Его политика отвечала интересам и элиты, и многочисленной шляхты — тогдашнего польского «среднего класса», — но государство при этом не имело силы, оно нуждалось в союзе с Литвой. Княжество Литовское было больше; королевство польское — культурнее. И вот два государя, друзья-враги, якобы ещё в 1385 году объединили Польшу и Литву.

Согласно традиционной истории, Кревская уния — это фундаментальный документ, определивший устройство некоего совместного государства. Подписал унию, как полагают, Ягайло, но сам он нигде и никогда не ссылался на такой документ. Может, его и не было? Иначе как объяснить нужду в оформлении всё новых и новых объединений: в 1413 году, в 1444-м… Ведь когда наследник Ягайлы — молодой король Владислав, пропал без вести в битве с турками под Варной (1444), его брат, Казимир Ягайлович, правивший в это время в Литве, оказался одновременно наследником польской короны и правителем Великой Литвы; он-то и соединил эти два государства под властью одного монарха. Своей столицей он выбрал Краков.

Возможно, тогда и была сфальсифицирована Кревская уния, как историческое основание к союзу двух стран. Причём, даже если и подписали некий подобный документ в 1385 году, до правления Казимира он оставалась пустой бумажкой: Польша и Литва управлялись разными монархами, имели свои армии и независимую политику.

Теперь вернёмся к Городельской унии 1413 года.

Первой её грамотой объявлялось объединение государств, однако тут же была чётко признана самостоятельность ВКЛ: княжество сохраняло право на существование и после смерти Витовта. Правда, Великого князя в таком случае можно было выбрать только по согласованию с Ягайлой и его радой. В свою очередь, поляки брали обязательство не избирать короля после Ягайлы, не согласовав кандидатуры с Великим князем и его боярством.

Принявшим католичество панам и боярам Великого княжества подтверждались все старые привилегии, а также были гарантированы новые. Католики получили право полного распоряжения своей землёй и широкие политические свободы; их повинности ограничивались возведением укреплений и участием в военных походах на свои средства. По польскому образцу в ВКЛ создавались воеводства (вначале только Виленское и Трокское), однако право на занятие должностей в них и все привилегии имели только католики.

Православные земли — Витебская, Полоцкая, Смоленская — не участвовали в Городельском съезде, и акты унии их не касались. Они оставались в государстве автономными территориями.

В целом акты Городельской унии сделали католичество привилегированной религией, усилив нестабильность в этом и без того нестабильном, в силу природно-климатических условий, регионе. Конечно, постановление, запрещавшее православным занимать важные государственные должности, не всегда и не обязательно выполнялось, тем не менее, оно было серьёзной причиной внутреннего разлада в государстве, так как подвергало дискриминации значительную часть населения Княжества, и предопределило дальнейшее (при московском царе Иоанне III) бегство части земель под руку Москвы.

Современный историк А. Торопцев с удивлением констатирует: «Странной может показаться ситуация в Восточной Европе на рубеже XIV–XV вв.: Тохтамыш разорил Москву, а его дети нашли там приют. Витовт породнился с Василием I, мечтал покорить его, а в 1422 г. в войне с Тевтонским орденом ему помогали московская и тверская дружины. Одни ордынские ханы помогали великому князю в борьбе против Литвы, а другие делали с точностью до наоборот» (см. А. П. Торопцев, «Москва, путь к империи», стр. 190–193).

Недоумение историка вполне понятно, однако оно легко рассеивается, если принять во внимание, что речь идёт о семейной распре внутри единой династии. В 1399 году князь Витовт (традиционно католик), тесть московского князя Василия I (традиционно православного) и сюзерен Тохтамыша (традиционно язычника), владея всей Восточной Германией, Польшей, Центральной и Южной Россией, включая Азов, объявил, что теперь он будет брать дань в Орде и чеканить ордынскую монету со своим изображением (княжеские печати Витовта и Василия, кстати, совершенно идентичны).

Хан Темир-Кутлуй (традиционно язычник) пытался оспорить притязания Витовта, однако, приехав в Литву на переговоры, вынужден был признать, что Витовт старший в семье. В спор родственников вмешался эмир Едигей (традиционно мусульманин), заявив, что Витовт, конечно, старше и Темир-Кутлуя и Василия, но уж зато много моложе его, Едигея!

Тогда Витовта поддержал уж действительно самый старый и всеми уважаемый член правящей династии — Ягайло, но он уже был слишком стар, чтобы диктовать условия… Распря среди родственников переросла в войну, в результате которой Витовт проиграл, и вынужден был отказаться от притязаний на единоличную власть… Здесь даже традиционная история прямо свидетельствует, что распря князей-ханов-эмиров — «католика», «православного», «мусульманина» и «язычника» — была, по сути, семейным делом.

В 1426 году, после смерти своего зятя Василия I, Витовт предпринимает свой последний поход на Москву. Под его знамёнами, как пишет Карамзин, были «даже богемцы, волохи и дружина хана татарского, Махмета». Богемцы — это чехи и немцы, волохи, в контексте цитаты, — румыны, а «дружина Махмета-татарина» — это турки!

Но в конце правления Витовта Великое княжество Литовское было переполнено противоречиями. С одной стороны, оно выступало как одно из самых могущественных и милитаризованных государств Европы. С другой — для населения тяготы, связанные с содержанием государства, были неимоверно высоки. Добавляло своих трудностей религиозное противостояние. Имелись и прочие проблемы: Витовт жестоко уничтожал каждого, в ком видел угрозу своей власти; на острове рядом с его Тракайской резиденцией казнили заговорщиков.

Затеянный им гигантский интернациональный поход на Москву закончился ничем якобы «из-за страшной бури, ниспосланной провидением», и Москва, ведомая энергичной дочерью Витовта Софьей, устояла! Тут Витовт наконец-то успокоился, и в 1430 году перед смертью в своей резиденции Троки (Тракай) закатил многомесячный пир, на котором гуляли «все венценосные правители Восточной Европы», включая ещё более престарелого Ягайлу, православных митрополитов, папских легатов, византийских патрициев, татарских ханов, прусского магистра-датчанина и прочих. (Интересно, что сразу после смерти Витовта, в 1431–1435 годах, и в католической, и в православной церкви произошёл раскол, а в Крыму появился воспитанник Витовта, — мальчик Хаджи-Девлет, основатель династии крымских ханов-царей-киреев, то есть Гиреев).

1430. — Смерть Витовта.

1430. — распада Золотой Орды.

1430–1432. — Княжение в Литве Великого князя Свидригайлы.

1432. — Новгород перешёл под покровительство Свидригайлы.

1432–1434. — Гражданская война в Литве.

1432. — Начало княжения в Литве Великого князя Сигизмунда (Жигимонта) Кейстутовича (до 1440).

1432. — Феодальная война в Московии: сыновья покойного князя Галицкого и Звенигородского Юрия, Василий Косой и Дмитрий Шемяка, ведут войну с Василием II за обладание Москвой (до 1453 года).

1436. — Казанского ханства.

Витовт не смог создать механизма легитимной передачи власти, и его смерть в 1430 году разожгла беспорядки, приведшие к гражданской войне, — враждующие стороны возглавляли Сигизмунд Кейстутович и Свидригайло, следующие сыновья Кейстута и Ольгерда. Чтобы сбить остроту религиозного противостояния, Сигизмунд издал Трокский привилей (6 мая 1434 года), которым позволял иметь шляхетские гербы и привилегии православным «русинам», чтобы между народами Княжества «не было никакого разлада и чтобы они пользовались равными милостями».

После гражданской войны часть элиты Великого княжества нашла себе пристанище при дворе Софьи Витовтовны в Москве. Они, а позже византийцы, приехавшие из Рима с другой Софией — Палеолог, станут ядром оппозиции Вильне и Кракову.

В 1438–1439 годах проходил церковный собор в Ферраре и во Флоренции, который провозгласил объединение католической и православной церкви под властью папы. Последовавшие события привели к исчезновению Византийской империи в ходе гражданской войны, — ведь здесь тоже была религиозная чересполосица. Латиняне были изгнаны; в 1453 году Константинополь взяли турки. Но турки — это не пришлый народ, а коренные византийцы агрянского (мусульманского) толка, и на их стороне были те из православных, которые не признали решений Ферраро-Флорентийского собора.

Племянница погибшего византийского императора, София Палеолог, жившая при дворе папы римского Павла II, в 1472 году была сосватана за Московского князя Иоанна III. С нею в Москву приехали и бывшие императорские сановники; так за короткий исторический промежуток Москва стала приютом второй волны политэмигрантов. Тут сложилась целая прослойка лиц, входивших в имперскую общественную структуру, умевших и желавших организовывать власть по «византийскому» образцу. Началось массовое заимствование имперских символов и порядков. В то время, когда Польша вела активную полонизацию и окатоличивание белорусских и прочих земель Великого княжества Литовского, — что воспринималось православными, как захват их земель «Западом» и ненавистным папством, — Москва становилась притягательной для многих русских князей Литвы, и сама, в свою очередь, «двигала» на восток православную идею, вела христианизацию народов Поволжья.

При Иоанне III (1462–1505) закончился Владимирский период российской истории и начался Московский.

1467. — Появление Псковской судной грамоты.

1468. — Принятие Судебника Великого князя Казимира Ягайловича, первого сбора законов Княжества Литовского.

Казимир Ягайлович находился у власти с 1440 до 1492 года. Это было, в целом, благодатное время для страны. Хозяйство развивалось, население росло. Судебный кодекс, написанный на старобелорусском языке, систематизировал правовые нормы о наказаниях за уголовные преступления и о повинностях граждан. Правда, параллельно с существованием Судебника, который использовался только в центральных областях государства, другие земли пользовались своим собственным правом. Кстати отметим, что по терминологии и формулировкам к Судебнику Казимира Ягайловича оказался очень близок и первый сборник правовых норм Московского государства — Судебник Великого князя Иоанна III, принятый в 1497 году.

1478. — Присоединение к Москве Новгорода, конфискация земель новгородских бояр.

1480. — Падение «татаро-монгольского ига».

1485. — Присоединение к Москве Твери.

1487. — Признание Казанью вассальной зависимости от Москвы.

Вильня начала терять инициативу ещё в начале правления Казимира Ягайловича, подписавшего в 1449 году «вечный мир» с Москвой: Великое княжество отказывалось от активной роли на сопредельных землях, и московский князь смог вскоре подчинить себе Тверь, а затем Рязань. Новгород Великий под угрозой подчинения Москвы сам просил помощи у Казимира Ягайловича, но тот для поддержки Новгородской республики не сделал практически ничего.

Казимир на удивление спокойно относился к усилению восточного соседа; его политику в отношении Москвы иногда называют «странной». Эта странная политика может быть объяснена тем, что полонизация всей огромной территории Великого княжества Литовского была невозможна, и отдать часть мятежных областей было даже выгодно. И всё же его спокойное отношение к происходящему могло иметь и другие, династические причины: спорность его права на престол королевства Польского и Великого Княжества Литовского. Ведь если Дмитрий Донской и не был на самом деле Ольгердовичем (вопреки версии Игоря Литвина), то его сын Василий, родившийся от дочери Витовта, а уж тем более внук Иоанн III могли иметь больше прав на польско-литовский престол, чем сам Казимир.

Это объясняет логику Казимира: пусть потомки Дмитрия Донского называют себя великими князьями, а Москву Третьим Римом, лишь бы не претендовали на его престол, на владение королевством Польским и Великим княжеством Литовским. В таком случае, у идеи Иоанна III о «возврате русских земель» была основа.

Впрочем, она и так у него была.

Не любят акцентировать внимание на полномочиях Казимира и поляки, так как встал бы вопрос о законности присоединения Княжества Литовского к Польскому королевству.

А в целом Казимир Ягайлович, заботясь лишь о безопасности собственной власти, создал юридическую коллизию, ставшую поводом для нескончаемых войн по захвату территории Великого княжества то Польшей, то Москвой. Поднималась «пыль».

1492–1506. — Княжение в Литве Великого князя Александра.

1492–1494. — Первая война Московии с Великим княжеством Литовским.

Ещё в 1480-х Иоанн III после брака с Софией Палеолог позаимствовав у византийских цезарей и герб, и политическую доктрину, потребовал у Великого князя Казимира «Полоцка, Витебска, Смоленска и всех иных земель русских». Москва становилась единственным возможным центром для всех земель бывшей Киевской Руси, и начала их собирать. И как только умер Казимир Ягайлович, московские воеводы двинулись на запад и заняли Любуцк, Мценск, Мосальск, Серпейск, Вяземщину. Сил для противодействия у Литвы не было. Смоленский воевода Юрий Глебович сумел было возвратить несколько захваченных городов, однако в 1493 году московское войско продвинулось ещё дальше.

Новый Великий князь Литвы, Александр, направил к Иоанну своих посланцев с жалобами и предложениями. У хана Заволжской Орды и короля Польши он просил помощи, крымского хана пытался склонить на свою сторону, однако никто не спешил на выручку. Мир с московским правителем удалось подписать лишь в 1494 году. По этому договору Вильня теряла громадные территории, в частности Вязьму и земли в верховьях Оки. Мирное соглашение закрепили женитьбой Александра на дочери Иоанна, Елене. Что интересно, родство монархов не улучшило взаимоотношения государств, так как Иоанн стал «давить» на Александра как на своего зятя и в конце концов, ссылаясь на преследование здесь православной церкви, в 1500 году ещё до объявления войны начал боевые действия.

1498. — Полоцк вводит магдебургское право.

1499. — Магдебургским правом наделён Минск.

1500–1503. — Война Московии с Bеликим княжеством Литoвcким.

Закат Великого княжества Литовского

1506–1548. — Княжение великого князя Сигизмунда Старого.

1506, 5 августа. — Разгром белорусскими войсками под началом Михаила Глинского крымских татар под Клецком.

1507–1508, и 1512–1522. — Войны Московии с Bеликим княжеством Литoвcким.

1514, 8 сентября. — Победа 35-тысячной армии Великого княжества во главе с гетманом Константином Острожским над 80-тысячным московским воинством под Оршей.

Это одна из самых крупных битв Европы того времени. «Поражение 80-тысячного российского войска от 30-тысячного белорусско-польского отряда, под командованием воеводы Константина Острожского, уступает по масштабам разве что только 22-му июня 1941 года», — пишет Игорь Литвин, добавляя, что для России это была катастрофа. Тут наш белорусский коллега не вполне прав: катастрофа, всё-таки, слово слишком сильное. Петра I ещё и не так бивали. И действительно, начало войны в 1941, которому «уступает по масштабам» Оршанская битва, было весьма впечатляющим, — но мы же помним, каков был конечный результат!.. Поэтому не будем о катастрофе, но согласимся, — битва 1514 года замалчивается российской историографией, что лишний раз показывает нам политическую направленность любой национальной исторической школы.

1529. — Принят первый Статут Великого княжества Литовского.

1533–1584. — Правление в Московии Иоанна IV Грозного.

1534–1537. — Война Московии с Bеликим княжеством Литoвcким.

1548–1572. — Княжение Великого князя Сигизмунда Августа.

1557. — Принят «Устав на волоки», сборник законов, устанавливавший деление всей государственной земли на волоки (=21,36 га); волоки делились на три поля, то есть устанавливалось трёхпольная система земледелия, с различением земель по качеству. В крестьянские наделы отдавались части волоков, и налоги с крестьян исчислялись пропорционально волокам. Реформа усиливала крепостную зависимость крестьян и вводила ограничения на их выход.

1558–1683. — Война Московии с Ливонским орденом, Bеликим княжеством Литовским и Польшей.

1559. — Ливонский орден переходит под протекторат Великого княжества Литовского.

1563, февраль. — Войска Иоанна IV захватили Полоцк.

1564, январь. — Разгром московского войска на реке Вуле.

1566. — Второй Статут Великого княжества Литовского.

1569. — Объединение Великого княжества Литовского и Польского королевства в Речь Посполитую в результате Люблинской унии.

Геополитические процессы вели к перемене роли государств на международной арене. Как когда-то Жамойтия была разменной монетой во взаимоотношениях между ВКЛ, Польшей и тевтонами, так теперь уже само Великое княжество Литовское превращалось в такую «монету». Позже и сама Польша, вместе с другими «пограничными» странами (лимитрофами), находящимися на стыке двух систем, Западной Европы и России, стала такой монетой. Эти же закономерности мы видим в споре Западного и Советского военно-политических блоков.

В XVI столетии политическая эволюция мира уже не оставляла Княжеству Литовскому — «пограничному», в гео-климатическом и стратегическом отношении, образованию, — другого выхода: не сумев стать объединителем всех русских земель, оно неминуемо должно была сделать выбор, и присоединиться или к Московии, или к Польше. Внутри самой страны были тогда разные мнения на этот счёт.

Шляхта Княжества, собравшись на полевой сейм под Витебском, уже в 1562 году приняла обращение к Сигизмунду Августу с просьбой об объединении с Польшей, для создания «общей обороны». В 1563 году варшавский сейм, при участии делегации Великого княжества, начал официально обсуждать условия такого объединения. Польская сторона, ссылаясь на старые акты времён Ягайлы, добивалась полной инкорпорации Княжества в состав Польши, но послы Литвы желали на равноправного союза. Сохранение независимости Великого княжества в предполагаемом союзе было принципиальной позицией литовских магнатов — Радзивиллов, Хадкевичей, Валовичей и других.

Споры продолжались не один год, между тем трудности войны всё острее требовали новых сил, — а конкретнее, военной помощи от Польши. Шляхта, наиболее страдавшая от неравной борьбы с Москвой, соглашалась на польские условия и просила монарха срочно созвать общий сейм для подписания унии.

Совместный сейм для рассмотрения вопроса об объединении собрался в январе 1569 года в Люблине. Вновь обнаружились принципиальные расхождения в предложенных делегациями условиях объединения. Польские сенаторы и послы Литвы даже свои совещания проводили отдельно. Поляки обратились к Сигизмунду Августу, чтобы тот заставил литвинов присоединиться к коронному сейму и принять польские условия. Возмущённая делегация Княжества оставила Люблин. Тем временем польские паны, используя момент, добились присоединения к Короне части земель Великого Княжества — Подляшья и Волыни. Затем точно так же были инкорпорированы Киевское и Брацлавское воеводства.

В Вильне возмущались, даже рассматривали возможность войны с Польшей, но ещё более ослабленному потерей богатых территорий Княжеству не оставалось ничего иного, как вновь прислать делегацию на Люблинский сейм. Магнаты-литвины делали всё, чтобы отстоять максимальную самостоятельность своего государства.

В конце концов, 1 июля 1569 года присягой присутствующих сенаторов и послов был принят акт государственной унии — явно компромиссный и поэтому противоречивый по содержанию. Польское Королевство и Великое княжество Литовское объединялись в «одну общую Речь Посполитую» с одним монархом (король польский являлся одновременно и Великим князем) и сеймом. Предусматривались также единая монета и единая внешняя политика; на всей территории объединённого государства провозглашались равные права шляхты.

Однако помимо унитарных принципов акт содержал и нормы федеративного объединения: Великое княжество сохраняло своё название и титул монарха, собственную армию, систему государственных должностей, казну и даже право. Правда, предусматривалась переработка Второго Статута, чтобы приблизить его к польскому своду законов, — но почему-то получилось так, что новый кодекс права, Статут 1588 года, наоборот, ещё больше отмежевал Литву от Польши.

Главное, чего, по мнению сторонников унии, удалось добиться — это победного завершения войны с Московией. Но Речь Посполитая оказалась государством, способным эволюционировать в любую сторону: к унитаризации, или к обособлению объединённых стран, или, как показала дальнейшая история, к развалу и исчезновению.

1573. — Княжение Великого князя Генриха Валуа.

1576–1586. — Власть Великого князя и короля Степана Батуры (Стефана Батория).

Август 1579. — Вызволение Полоцка от московитов.

1579. — Переустройство Виленского колледжа в академию — первое высшее образовательное учреждение в Восточной Европе.

Около 1580. — Появление белорусского перевода Евангелия.

1581. — Появление головного литовского трибунала — высшего судебного и апелляционного органа Великого княжества Литовского. Открытие в Полоцке иезуитского колледжа.

1587–1632. — Власть Великого князя и короля Сигизмунда Вазы.

1588. — Третий Статут Великого княжества Литовского.

Продолжалось сползание земель Белой Руси в сторону Запада, что, конечно, не могло не волновать Москву. Происходившее можно сравнить только с событиями последних десятилетий нашей современной истории, — расширением НАТО на восток. Всё шло к тому, что скоро в Литве и Польше опять поднимется «пыль».

9 октября 1596 года Церковный собор в Бресте объявил объединение (унию) католической и православной церквей Речи Посполитой. Богослужения в униатских храмах устанавливалось по православным канонам, и велись на белорусском и украинском языках; главой церкви стал папа римский. «Переделка» православных «под папу» шла столь активно, что уже в следующем столетии 75 % населения белорусских земель было униатами, и только 6,5 % православными. Эти данные, вероятно, искажены в сторону уменьшения православной части населения, но превалирование униатства бесспорно.[17]

Также активно внедрялся «польский» (противоположный «византийскому») способ управления. Эта своеобразная «демократия» поразительно быстро ослабляла государственную власть. К XVII веку льготы и привилегии шляхетству превзошли все разумные пределы: каждый пан имел право содержать своё войско, с помощью которого мог добиваться от короля отмены не устраивавшего его закона, а принятие сеймом любого акта мог заблокировать даже голос одного шляхтича. Демократия стала скатываться к анархии.

1600. — Начало войны Речи Посполитой со Швецией, длившейся затем почти тридцать лет.

1609–1618. — Война Речи Посполитой с Россией, в ходе которой чего только не было: «Лжедмитрии», захват Москвы (в сентябре 1610), Иван Сусанин, и даже избрание на московский трон польского королевича Владислава, о чём мы расскажем в своё время…

1618. — Деулинское перемирие между Россией и Речью Посполитой: Великое княжество Литовское вернуло себе Смоленщину, Черниговщину и Новгород-Северскую землю с 30 городами. Перемирие было подписано 1 декабря 1618 года в деревне Деулино, недалеко от Троице-Сергиева монастыря.

1621. — Войска Речи Посполитой разгромили турецкую армию под Хотином.

В это время всё ещё продолжалась война Речи Посполитой со Швецией, начавшаяся в 1600 году. Что же представляла собой в то время шведская армия?

До начала XVII века Швеция была бедной и малонаселённой страной, далёкой окраиной Европы. Единственным богатством её были железные рудники; шведское железо считалось лучшим в мире. И вот, в 1610-х годах строительство больших каменных домен с мощной системой поддува, дающей более высокую температуру, позволило резко улучшить качество литья. В итоге Швеция создала такую новинку, которая в дальнейшем сформировала контуры европейской истории. Этой новинкой были шведские гаубицы.

В те времена пушки отливали преимущественно из меди, причём стенки ствола делали настолько толстыми, что даже малокалиберные орудия было трудно перевозить по полю боя из-за их тяжести. Шведы сумели наладить производство лёгких чугунных пушек. Правда, из них можно было стрелять лишь картечью на сравнительно небольшие дистанции, но зато отныне артиллерия могла сопровождать пехоту на поле боя; каждый полк шведской армии получил по две лёгкие пушки.

Полковая артиллерия оказалась всесокрушающим оружием. В деле оно показало себя, когда шведская армия во главе с королём Густавом Адольфом высадилась в Германии: в битве при Брейтенфельде шведские гаубицы расстреляли армию императора Фердинанда II. Шведы быстро стали хозяевами Центральной Европы; за двадцать лет войны им удалось сжечь 20 тысяч городов и деревень. Когда их армия обрушилась на Польшу, это был страшный «потоп»: были разграблены почти все польские города, и погибла половина поляков.

1632–1634. — Война России с Речью Посполитой (Смоленская война). Смоленск остался у Великого княжества Литовского.

1645–1676. — Правление на Руси царя Алексея Михайловича.

К 1648 году Речь Посполитая представляла собой место жалкого существования нищего и озлобленного народа. Выросло два поколения людей, никогда не видевших мира. Длительная и интенсивная война уносила огромное количество жизней. Вспышки недовольства запорожских казаков постепенно перерастали в восстания; тридцатилетняя война 1618–1648 годов без перерыва перешла в гражданскую войну 1648–1654. Попытки нового короля Яна Казимира подавить казачьи выступления дали обратный эффект: движение украинцев против его власти стало всенародным. Спасаясь от карательных экспедиций поляков, Богдан Хмельницкий попросил помощи у России.

Русский царь — Алексей Михайлович, отец Петра I, внимательно следил за событиями, происходившими в соседней стране. Защита запорожцев от польского короля стала прекрасным предлогом для начала войны, и стотысячная армия устремилась на запад. Обессиленная Речь Посполитая смогла собрать лишь 10 тысяч человек, которые выиграли несколько пограничных сражений, а затем были попросту смяты. Одновременно, с севера на польские земли напала Швеция и за короткий срок дошла до Чехии.

Для Белой Руси это была самая кровавая и опустошительная война в её истории. Действия московских войск в Белой Руси, как и действия шведских — на территории Польши, из-за количества пролитой крови называли «потопом». Причём расправлялись не только с униатами, но и с православными. Могилёв решил открыть городские ворота, о результате сообщает могилёвский полковник Поклонский: «…лупление домов Божих, что и от татар бывало; а христиан наших, которые в повседневном гонении от униатов пребывали, ныне в вечную неволю забрали, а иных помучали; а какие безделия над честными жёнами и девицами чинили…»

Между тем, «польская» система власти опять явила себя в полной красе. Собиравшиеся на сеймы шляхтичи никак не могли договориться о противодействии захватчикам, ведь действовавший принцип Liberum veto позволял принимать законы только при единогласном одобрении его всеми панами. Практически ни одно решение, каким бы оно ни было полезным, не могло быть принято. Оружие у всех было с собой, поэтому прения часто переходили в рукопашные схватки.

Власть короля также была не эффективной: многочисленные льготы и привилегии сделали дворянство неподвластным никому. Мало того, что каждый дворянин был самовластен, так ещё, согласно законам государства, шляхта, недовольная решениями короля, могла собираться в конфедерации и с оружием в руках добиваться отмены его указов. Вместо обороны страны, дворянство боролось с королём и с другими шляхетскими группировками.

1700–1721. — Война России против Речи Посполитой. Военные действия проходили на территории Белоруссии, унеся жизни третьей части населения.

1710. — Солдаты Петра I взорвали полоцкий Софийский собор.

Войска Петра действовали в Белой Руси крайне жестоко. Но мы не будем поддаваться эмоциям, а просто отметим, что и религиозные противоречия того времени, если их правильно прочесть, добавят многое в понимание событий. Ведь на Руси прошла уже реформа Никона, а в Белоруссии — нет. (В соответствующей главе мы об этом поговорим.) Затем, историк Михалон Литвин в конце XVI столетия писал, что «московиты тех, кто не выполняет предписания их веры, заставляют переходить в нашу или романскую». А ведь принуждение отступников в качестве наказания переходить в иную веру весьма отличается от всех других известных способов борьбы с еретиками, типа костров инквизиции…

Религиозная картина Польши-Литвы того времени не так уж проста. Нынешняя история Русской православной церкви показывает её читателю так, будто в конце XVI — начале XVII веков она была страной воинствующего католицизма, проводником антиправославия. У белорусских историков можно прочесть, что тут сохранялось православие. Цифровые данные говорят о превалировании униатства. Но вот что пишет А. Я. Ефименко о религиозном состоянии Польши-Литвы после Люблинской унии 1569 года (курсив наш):

«Польша в половине (в середине, — Авт.) XVI в. готова была сделаться страной протестантской. Брожение религиозной мысли проникло и в Южную Русь… Из различных сект, на первых порах, большим успехом пользовался в среде южно-русского дворянства кальвинизм… Скоро на смену кальвинизму явилось антитринитрианство, считавшее своим родоначальником сожжённого Кальвином Сервета и легко вытеснило своего предшественника почти отовсюду. Со своим отрицанием Св. Троицы, божественности Христа, благодати, предопределения — это учение не вмещалось даже в рамки религии христианской…

Здесь в половине XVI в. ожила было ересь жидовствующих в учении Феодосия Косого, Матвея Башкина и др., и нашла себе в свободолюбивом и терпимом Литовско-Русском государстве тот приют, какого она не могла найти на родине… Как бы то ни было, учение Феодосия уступает место менее крайнему направлению того же религиозного рационализма. В Южной Руси водворяется учение Фавста Социна, известное под названием социнианства или арианства.

Ариане окончательно овладевают положением и удерживают его за собою до тех пор, пока их не смыла, уже к половине следующего века, всё возраставшая тем временем и крепчавшая волна католической реакции… Из недр католицизма… выдвинулись новые борцы за римскую церковь небывалой силы и значения — иезуиты» (см. А. Я. Ефименко, «История украинского народа», стр. 168–169.)

Эта картина разительно отличается от той, что рисует нам РПЦ или белорусская история. Здесь, помимо только-только народившихся иезуитов, чего только нет: и кальвинисты, и «ересь жидовствующих», разгромлённая в Московии лет за 50 до этого, и явное иудеохристианство = «антитринитрианство». Здесь и еретики-ариане, которых, по традиционной истории повывели аж в VI (!) веке, не считая не упомянутых армянских церквей и татарских мечетей, построенных в тех же местах и в то же время, в частности, при короле Стефане Батории — человеке «свободомыслящем в полном смысле этого слова».

А вот изумительное по содержанию определение Брестского собора 1590 года (оно повторяет осуждение Константинопольским патриархом Иеремией «чрезмерного уважения южнорусского народа к пасхальным снедям»):

«Межи многими иными соблазны в епископиях митрополии нашеи обретеся некая соблазна, вымышленная паска злых еретических наук, яко в день Воскресения Христова носят до церкви хлебы и мясы посвящати, и взявши в домы своя, с набожеством великим уживают, яко бы некую святость законную, ругаючися Господу нашему Иисусу Христу (нанося этим оскорбление Господу, — Авт.), истинной пасце нашей, который за всех верных даде себе поживати, тело и кровь свою, а не так, як сии, уподобившеся неверным жидом (евреям, — Авт.) паску себе от хлеба и мяса составляют» (см. «Акты, относящиеся к истории юго-западной России», т. IV, стр. 29–30).

Не мудрено, что от такого внушения послушные своему патриарху члены Львовского братства вообще перестали приносить в церковь пасхальные снеди для освящения, после чего их епископ Геннадий был вынужден спешно дезавуировать запрет своего начальника: «Нехай будут по стародавнему обычаю христианскому приносы в церковь и посвящение брашен на Воскресение Христово…» (там же, стр. 40), но это заявление содержит одну тонкость, а именно, вместо патриаршего «хлеба и мясы» Геннадий употребил слово брашно. А словом брашно в церковнославянской практике всегда обозначалась исключительно мучная пища. (Правда, теперь это слово применимо к любому кушанию). Тем самым хитрый Геннадий сумел обойти впервые изданный запрет на освящение мясной пищи, то есть пасхального агнца иудеев, обозначавшего жертвоприношение.

Это жертвоприношение и имел в виду в своём осуждении патриарх Иеремия, употребив глаголы «уживати», «поживати», почему изобретательный Геннадий и заканчивает своё разъяснений так: «…жебы с посвящения тых брашен не волхвовали и чар не плодили, яко о том слышится». Иными словами: Ешьте, ребята, освящённую пищу на здоровье, но не занимайтесь при этом ворожейством, как о том говорят. Вот с какого момента иудейская и христианская пасхи стали реально различаться! И это не 33 год, а 1591-й…

Приведённые пространные цитаты показывают, как на рубеже XVI–XVII веков на стыке латинского и греческого мира конфессиональные институты сражались за власть над паствой.

Православный монархист Н. Н. Воейков с возмущением пишет, что «в некоторых местах евреи-арендаторы требовали платы за совершение православных богослужений!» (см. Н. Н. Воейков, «Церковь, Русь и Рим», стр. 400, 452). А вот ещё характерный пассаж, из «Истории Руссов» Конисского (стр. 48–49), относящийся к 1625–1635 годам:

«Пасхальные хлебы, продаваемые в городах, содержались под стражею урядников польских. Имевший на груди своей надпись „уният“ покупал паску (т. е. пасхальный хлеб) свободно, не имевший этой надписи платил пошлину в 38 польских грошей.

Во многих местах этот пасочный сбор был отдан на откуп евреям, которые взимали эту дань без пощады… В первый день Пасхи, когда православные приносили в церкви оплаченные уже паски, евреи, из опасения подлога, являлись на погост церковный, присутствовали при освящении пасок и тут же помечали мелом или углём как базарные, так и дома испечённые паски, оплаченные налогом».

Вот так-так! Мыслимо ли сегодня увидеть нынешних ортодоксальных иудеев на церковном погосте при освящении нынешних православных пасок?! Впрочем, дело совсем не в евреях, а в том, что таковой была ситуация с верованиями в Польше и Литве, — а именно, была она нестабильной, и могла развернуться в любую сторону, — вот почему православное население ВКЛ стремилось воссоединиться с Москвой, ведь любая общественная структура желает выживать. И то, что солдаты Петра I притесняли православных, говорит лишь о том, что мы не всё знаем о том православии. Кстати, Пётр даже в России православную церковь «задавил» государственным авторитетом.

1764–1795. — Правление великого князя и короля Станислава Августа Понятовского.

1767. — Возникновение Слуцкой конфедерации православной шляхты, созданной с помощью России и к её пользе.

1768. — Создание патриотической Барской конфедерации, выступившей за сохранение независимости державы.

1771. — Российские войска во главе с А. В. Суворовым победили около Столовичей силы барских конфедератов под командованием великого гетмана Михаила Казимира Огинского.

1772. — Первый раздел Речи Посполитой между Россией, Австрией и Пруссией, с переходом части Белоруссии к Российской империи.

1791, 3 мая. — Принятие Сеймом Речи Посполитой первой в Европе Конституции.

1792. — Торговицкая конфедерация магнатов и шляхты, недовольных принятием Конституции и реформами, обратилась за помощью к России, которая и ввела в Речь Посполитую свои войска.

1793. — Второй раздел Речи Посполитой, переход к России центральной части Белоруссии.

1794. — Восстание под руководством Тадеуша Костюшко.

1795. — Третий раздел Речи Посполитой и передача России западной части Белоруссии. Конец Речи Посполитой.

Новгороды Руси

История Новгорода — один из стержней традиционной историографии России. К нему «привязана» вся варяжская концепция образования Русского государства. Из русских летописей следует, что Новгород на Волхове стоял уже в 859 году, то есть хоть чуть-чуть, но он старше Киева (860). И хотя нынче легендарное основание Киева относят к VI–VII векам, Новгород не сдаётся. Карамзин писал о нём, что город основан после Р.Х., подразумевая, что он в любом случае древнее Киева.

Вообще с Новгородом связано много загадок и заблуждений.

Кажется, что само его название предполагает существование какого-то ещё более древнего города; не удивительно, что безуспешные поиски оного велись с XVIII века, с начала научной историографии. Некоторые русофилы полагали, что такой город должен иметь название вроде Старгорода, хотя наличие Новгорода отнюдь не требует наличия Старгорда (так, при Нижнем Новгороде нет Нижнего Старгорода), и называли в качестве претендента на «Старгород» Старую Руссу. Но первое упоминание о ней относилось только к XI веку. Ещё один кандидат — город Старица в Тверской губернии, считается известным только с 1297 года, да к тому же его название явно происходит от «староречья», отделившегося от реки части старого русла.

Добавим для любителей топонимических розысканий, что на севере Польши есть город под названием Старгард-Щециньский (XIII век), а остатки городища легендарной Великоморавской державы называются Старе Място (IX–X столетия).

Впрочем, и Новгородов немало. Новгород-Северский известен с 1044 года. Есть ещё Новогрудок в Гродненской области — якобы с 1116 года (хотя сам город Гродно, по-литовски Гардинай, известен только с 1128-го), и хорватский Новиград.

Нижний Новгород считается основанным в 1221-м, причём первоначальное его название — Новгород Низовския земли, то есть Новый город «Низовских земель» = Владимирского клина междуречья Оки и Волги, что, кстати, снимает вопрос о каком-либо «Верхнем Новгороде» на Волге. Однако, с XII века в Низовских землях известен Городец, где, по одному из преданий, в 1263 году умер Александр Невский. Новоград-Волынский известен с 1276, но носит это название только с екатерининских времён (с 1793), до этого он звался Звягель.

Понятие «Господин Великий Новгород», полагают, появилось в связи с образованием (в 1136) и последующим возвышением Новгородской республики на Волхове, вплоть до её падения в 1478 году, и присоединения к Москве Иоанном III. Мы написали здесь хитрое словечко «полагают», потому что точных данных об этом нет. Вообще не всегда понятно, что из легенд, упоминающих Новгород, относится к нашему реальному Новгороду, который и ныне стоит на Волхове.

О реальной же истории этого реального Новгорода впрямую говорят результаты тамошних раскопок. Раскопки начались ещё в 1930-е годы и не были обойдены вниманием Сталина, выстраивавшего свою историю России. Когда же в начале 1950-х там обнаружили первые берестяные грамоты, это стало настоящей сенсацией. С тех пор найдено несколько сот таких грамот и масса предметов материальной культуры.

Грамоты Новгорода отнесены археологами к XII–XV векам. Но о чём же говорят результаты их изучения? Во-первых, резные тексты берестяных грамот содержат, в основном, бытовую информацию на русском, а не церковнославянском языке. Во-вторых, в текстах грамот, насколько нам известно, нет упоминания ни об одном из русских князей XII–XV веков, включая Иоанна III, который этот самый Новгород присоединил к Москве. (Про Москву там также ничего нет, хотя упоминаются, например, Ярославль и Углич.)

Зато в грамотах содержится весьма недвусмысленная информация о реальном времени их написания, и вот, неожиданно оказывается, что это отнюдь не XII–XV века. Например, в грамоте № 413 читаем: «… пересмотреть москотье дабы хорь не попортил…» (см. В. Л. Янин, «Я послал тебе берёсту…», стр. 184). Начертано, полагают, в XIV веке, но слово «москотье» означает москательные товары, а само это понятие появилось не ранее XVI века. Да и что за «хорь» может попортить такое «москотье»? В научных кругах возникли сомнения, но автор цитируемой книги их развеял, вычитав в словаре Даля, что слово «хорь», помимо обозначения зверька, имело также (в XVIII веке!) значение «платяная моль».

Но В. Л. Янин заглянул не в тот словарь. Самое смешное в этом суждении заключается даже не в интерпретации слова «москотье» в смысле «бельё», а в слове «хорь», которого в XIV и даже в XV веках тоже не было, а было слово дъхорь, как и в других славянских языках — духорь, то есть вонючка. (См. например, М. Фасмер, «Этимологический словарь русского языка», т. IV, стр. 270). Написание же «хорь» относится, самое раннее, к XVI веку.

В грамоте № 500 упоминаются «сковорода, котлець и чепь котьльна». «Чепь» вместо «цепь» — обычное написание, но не для XIII–XIV, а опять же для XVI–XVII столетий (см. Фасмер), не говоря уже о сковороде, впервые появившейся в XVII веке. В грамоте № 354 (Янин, стр. 117), датированной концом XIV века, при перечислении мехов прямым текстом написано «2 кози корякулю пятен», что значит 2 шкуры пятнистого (или клеймёного, от пятно = клеймо) каракуля, а каракуль стал известен не ранее XVI века! Там же: «возьми конь за рубль», — по мерке слиткового рубля, за 170 г. серебра, — а это реальная цена лошади конца XVI — начала XVII, но никак не XIV века!

Приведём ещё один выразительный пример. Грамота № 496 — из наиболее поздних. Характерно, что она не резная, а написана чернилами. По янинской датировке она относится к 1478 году, хотя и найдена в слоях, якобы более ранних. Причиной этому её содержание: в ней содержится жалоба, что пришли «люди деи осударевы» и всё пограбили. Упоминание о «людях осударевых» и побудило датировщиков привязать эту грамоту к Иоанну III и 1478 году, когда он лишил Новгород независимости. Но вот странность: вслед за Карамзиным принято считать, что Иоанн III уговорил новгородцев смириться: хотя и с позиции силы, но всё же отнюдь не грабил их, а приказал забрать только вечевой колокол. Грабили, по тому же Карамзину, только лет через сто, уже при Иоанне Грозном, — то есть опять же в XVI веке.

Новгородские артефакты учёные находят, в основном, между слоями сосновых плах, которыми выстилались уличные мостовые. На основании глубины расположения слоя можно делать вывод о древности находки. Но археологи приняли за истину, что мостовые настилались заново примерно каждые 20–25 лет из-за поглощения их болотистым грунтом. Не есть ли эти расчёты поиском «условия задачи» (древности находки) по заранее указанному «ответу» (древности Новгорода в целом)? А, например, в г. Каргасок Томской области на аналогичном грунте в XX веке плаховые мостовые вынуждены были настилать каждые 5–10, а не 20–25 лет. И ведь никем не доказано, что город и его первая мостовая — ровесники.

Теперь о некоторых других находках. Совершеннейшим перлом среди них стала разведённая стальная пила длиной 39 см, содержащая 78 зубчиков, и датированная XI веком! Сообщение о пиле попало даже в сталинское издание БСЭ. И невдомёк горе-датировщикам, что, во-первых, такую пилу можно изготовить только из катанной, а не кованной стали, а катанки заведомо не было в XI веке, и, во-вторых, чтобы наточить такую пилу, нужен трёхгранный напильник, а его изобрели в XVII веке.

В. Л. Янин (стр. 201) на полном серьёзе пишет, что в XI веке произошла замена стальных ножей X века, лезвие которых вварено между железными щёчками, на более простые стальные же ножи, приваренные к железной полосе. И опять ему невдомёк, что закалённую сталь вварить между железными щёчками можно только сварочным аппаратом, а не кузнечной сваркой.

Обнаружив свинцовую чушку весом 151 кг с фабричным клеймом «К + одноглавый орёл», будущий академик Янин долго мучался, пока его не осенила догадка: это же краковское производство, времена Казимира Великого, 1333–1370 годы! Отправив образцы в Польшу, он приятно удивил польских коллег, — они-то до этого думали, что подобное производство началось только при Казимире Ягеллончике в конце XV столетия, и особенно развилось ещё лет через сто—двести, а тут, поди ж ты, советские братья им такой подарок…

При этом никто не задался простым вопросом: а зачем новгородцам XIV–XV веков вообще были нужны такие чушки? Не были они нужны, а понадобились только в XVII веке, когда их даже специально возили в армейских обозах, для переливки на пули по мере необходимости. Конструкционного же применения свинец практически не имеет в силу своей тяжести и пластичности.

Ещё интереснее, что эта свинцовая находка неожиданным образом перекликается с нумизматикой.

Историографы сочинили головоломную историю, суть которой сводится к следующему. Якобы в Новгороде XII века была вполне нормальная десятеричная денежная система — такая же, как позже и в Москве в XV веке. А в XIII–XIV столетиях от неё отказались: наступил «безмонетный» период, когда расчёты производились серебряными слитками, сначала гривнами, а затем рублями, и новгородцы вместо привычной им десятеричной системы зачем-то перешли на семеричную, а потом, под влиянием Москвы, вернулись к десятеричной.

Учёные мужи XX века выстроили целую систему пересчетов, чтобы связать концы с концами (интересно, а как новгородцы физически делили рубль на 216 частей?). При этом, сообщает Янин, рубль был беднее предыдущей гривны, поскольку должен был содержать 170 г. серебра вместо 196 г. в гривне. Гривна представляла собой прямоугольный брусок, а рубль — брусок покороче и горбатенький.

Каково же было изумление археологов, когда такой рубль точно уравновесил гривну на весах: в нём было тоже 196 г. Но не чистого серебра… И лишь после того, как под микроскопом на горбатом рубле был обнаружен шов, отделяющий нижнюю часть от горбатой верхней, был, наконец, сделан химический анализ рубля. И оказалось, что горбатый рубль отлит в два приёма: сначала нижний брусок из низкосортного серебра, а затем к нему прилита горбатая часть из высокосортного серебра, причём такого же, как у гривны. Очевидно, что нижний брусок рубля — подделка более тяжёлым металлом, но каким? Золото почти вдвое тяжелее серебра, но только идиот станет подделывать серебро золотом. Остаётся единственный доступный металл, — свинец.

Плотность серебра 10,5 г/см? а свинца — 11,3 г/см?. Читатель может сам определить соотношение свинца и серебра в смеси, необходимое для того, чтобы в нижнем бруске набрать недостающие до гривны 26 грамм, с учётом того что верхний серебряный горбыль по объёму примерно вдвое меньше нижнего свинцово-серебряного бруска. Нижний брусок вообще нельзя считать сплавом на основе серебра, это именно свинцовый сплав, по составу отвечающий черновому металлу переработки свинцово-серебряных руд и свинцово-серебряному припою.

И опять перед нами XVI век, ибо только тогда впервые появилась технология переработки свинцово-серебряных руд, как убедительно доказал английский археолог Джон Дейтон (См. J. Dayton. Minerals, Metals, Glazing & Man. London, Harrap & Co, 1978).

Совершенно потрясающую информацию несёт надпись на сосуде с перегородкой, датированном XIII веком, но мимо неё прошли Янин и его коллеги. Там с одной стороны написано «масло», а с другой «МЮРО», обозначающее миро, которое по всем канонам должно было писаться только через ижицу (греч.?), а никак не через букву Ю! Также в одной из новгородских грамот содержится завещание некоего «раба божия Моисея», в написании имени которого тоже никакой ижицы нет… В текстах грамот ижица вообще отсутствует, как и фита в азбуке, написанной мальчиком Онсимом (грамоты №№ 200, 201). Там же мы видим слоговой метод обучения азбуке, типичный для XVI–XVII веков, не говоря уже о бурсацких шарадах, описанных Дм. Помяловским («Невежя писа, недума каза, а хто сё цита…»).

Кстати, сам В. Л. Янин удивляется, что методы обучения в Новгороде XIV века «были такими же, как в XVI–XVII вв.» (стр. 55), а «шведы употребляли берёсту вместо бумаги в XVII–XVIII вв.». Чему он удивляется больше: что шведы такие «отсталые», или что русские такие «передовые», — непонятно. В действительности если и надо тут чему-то удивляться, так упорству, с которым В. Л. Янин пытается удревлять свои находки. Причём он даже не скрывает, что предметы, не вписывающиеся в его концепцию, не включаются в научные труды (как это было с грамотой № 354 в 1958 году). Как бы оправдываясь, академик пишет, что и до него «подретушировали» находки, — например, Е. Буринский «Кремлёвские грамоты», обнаруженные в Москве в 1894 году.

Но цель должна оправдывать средства, в том числе и денежные средства, выделяемые археологам на раскопки. А в чём она, цель?.. Как всегда, наука история подстраивается под политический интерес власти. Сегодня, когда «отец городов русских» Киев вновь оказался вне пределов России, возвеличивание «отца городов русских» Новгорода и его удревление — как нельзя более кстати…

Критика хронологических построений и толкований, полвека выдвигаемых учёными-историографами, отнюдь не умаляет ни колоссального труда археологов, ни, тем более, материаловедческой, культурной и исторической ценности самих обнаруженных материальных свидетельств. Просто они дают сведения об истории этого края не тех веков, к которым их приписывают: открытия в новгородской земле относятся не к XII–XIV, а к XV–XVII столетиям.

Но всё же: был ли Великий Новгород каким-то самодостаточным местом на планете? Мог ли он остаться отдельным государством в ходе объединения восточноевропейских земель? Наверное, нет. Здесь жили вполне конкретные люди, их группы и союзы с разными интересами, связанные многими делами с аналогичными группами и в Восточной Европе, и в Западной. Неторопливая эволюция огромнейшего количества интересов разнообразнейших структур, — культурных, идеологических, экономических, военных и политических приводила людей к тем или иным решениям и действиям. В результате Новгород оказался в большей степени встроенным в московскую, нежели в западную политическую систему; начало положил Василий II Тёмный.

Новгород был для него самой болезненной проблемой. Экономические интересы Москвы и Новгорода сталкивались на севере, где московские князья пытались расширить свои промысловые районы, на территориях совместных владений в Вологде, Бежецком Верхе, Торжке, Волоколамске, наконец, собственно в Новгороде.

Большинство в правящей элите Новгородчины было с конца XIV века последовательными противниками Москвы не только как центра объединения, но и как экономического конкурента. Проясним этот вопрос. Москва эволюционировала таким образом, что всё больше приобретала значение политического, военного, экономического, и в том числе торгового центра, для выполнения функций, одинаково полезных для примыкающих к ней территорий. Она объединяла земли для того, чтобы стал возможным адекватный ответ на геополитический вызов, на явную экспансию Западной Европы, в результате которой снижались возможности выживания народов на этой территории. Происходившие глобальные процессы были настолько выше юридических отношений между странами и частных династических споров, что, как правило, даже не понимались спорящими сторонами.

Новгородское боярство в конце XIV — середине XV века вело упорное наступление на древние «князщины», то есть институты княжеского суда и управления, пытаясь заменить единовластие боярской демократией. Сокращались княжеские прерогативы, падал авторитет и доходы Великого князя в Новгороде. При этом основной общественной структурой города была международная торговля, и она подавляла все остальные структуры. В таких условиях Новгород стать объединительным центром для земель с русской культурой не мог, а вот превратиться в форпост колонизации этих земель западными странами — мог. Для Руси он был точкой нестабильности.

В то же время, Великое княжество Литовское, то воюя с крестоносцами, то заключая с ними союзы, то снова воюя, в окончательном балансе дрейфовало на Запад. А ведь рыцарско-монашеские ордена были созданы как раз для подчинения латинской Европе некатолических народов, с соответствующим изменением их культуры. И мы видим, что в новгородских делах усиливалось (причём заметно) присутствие Литвы, литовские служебные князья получали в прокорм многие новгородские пригороды, дани с ряда волостей шли частью в Литву, на них распространялась судебная власть литовского Великого князя и его наместников.

Московских князей, в том числе Василия Тёмного тревожили и церковные противоречия: новгородский владыка Евфимий II получил посвящение от митрополита в Литве; наступившее после бегства московского митрополита Исидора в Рим безвременье на московской кафедре создавали основу для фактической автономии новгородской архиепископии. Обострялись давние споры московской митрополии и новгородских владык по поводу пределов и форм митрополичьего суда. В Новгороде явно происходил теократический перекос, началось подавление светской сферы церковниками.

Наконец, многолетняя поддержка Новгородом «оппозиционера» Шемяки (хотя в основном пассивная) не могла не провоцировать московского Великого князя на принятие серьёзных ответных мер.

Накопившиеся противоречия во всех структурах разрядились, естественно, в вооружённом противоборстве. В начале 1456 года Василий II предпринял поход на Новгород, как общерусскую военно-политическую акцию, — в ней участвовали и российские татары, что мы покажем в одной из следующих глав. Превосходство Москвы проявилось очень быстро, в сражении под Руссой в начале февраля, когда немногочисленный авангард московских ратей разгромил основные новгородские силы.

По инициативе новгородцев было заключено компромиссное соглашение: основной документ повторял традиционный формуляр новгородско-княжеских докончаний, а в текст второго документа были включены положения, расширяющие прерогативы князя и укрепляющие ослабленные институты великокняжеской власти в Новгороде (его наместников, дворецких и т. п.). Правительство Новгорода было вынуждено уплатить Василию Тёмному огромную контрибуцию.

Правда, принципиальных перемен не произошло: ведь ещё до этого, по московско-литовскому договору 1449 года Новгород был под патронатом Москвы. Но военное поражение усилило позиции промосковской партии. Поездка «миром» 1460 года, случившаяся уже при новом архиепископе Ионе (Евфимий скончался в марте 1458), подтвердила позиции Василия II в Новгороде, который, однако, сохранил в полной мере государственно-политическую автономию.

Оставаясь в плену детерминистского стиля мышления, и зная, что в дальнейшем Новгород (и не только) был окончательно Москвою подавлен, в том числе вооружённой рукой, некоторые учёные, а публицисты уж непременно, ищут причины в психологической сфере. Они делают вывод о принципиальной «имперскости» русской души, даже не замечая парадоксальности такого вывода для истории, в которой Тверь, Новгород, Владимир, Суздаль, Москва, Переяславль вели войны за руководство объективно единой страной, одновременно пытаясь сохранить свою самостоятельность.

Ещё более парадоксальны выводы основателя «новой хронологи» А. Т. Фоменко, которые, раскритиковав выводы В. Л. Янина о древности новгородских археологических находок, говорят об относительной молодости Новгорода, а из этого якобы следует, что никакого государственного подчинения Новгородии Москве до начала XVII века не было. И вообще, де, история Новгорода есть история Ярославля. Хотя новгородские находки сделаны всё-таки в Новгороде, и даже если они относятся к XV–XVII столетиям, совершенно непонятно, почему же город не мог быть покорён Иоанном III в 1478 году? Но вот, говорят «новые хронологи», все покорения Новгорода на Волхове Василием II Тёмным, Иоанном III, Василием III и Иоанном IV Грозным являются вымыслом конца XVII — начала XIX веков.

На деле же эволюция политической системы шла от «мягкого» централизма, для которого характерна самостоятельность регионов во многих внутренних делах, — по сути, монархического федерализма, к жёсткому централизму, не оставлявшем регионам свободы.

Вот что писал С. Платонов в своей «Русской истории», излагая речь земских делегатов на Соборе 1642 г.: «При прежних государях в городах ведали губные старосты, а посадские люди судились меж собой. Воевод в городах не было: воеводы посылались с ратными людьми только в украинские (окраинные, — Авт.) города для бережения от турецких, крымских и ногайских татар». «При прежних государях»! А уже к 1642-му централизация усилилась, а при Петре — усилилась ещё больше.

Новгород оставался самоуправляемым и практически независимым, действительно, по крайней мере, до середины XVII века, а Псков даже до 1708 года, то есть до Северной войны, когда Пётр I включил эти земли в Петербургскую губернию. До этого Новгород и Псков представляли собой принципаты (как бы «римские» республики). Причём Новгород постоянно «колебался» между Москвой и Литвой, нарушая свои обязательства члена «Федерации». Пять принципатов: Новгородский, Псковский, Бельский (с центром в г. Белый), Черкасский и Кабардинский окончательно попали под патронат Московии только после ухода турок из Вены в 1683 году и подписания Вечного мира между Московией и Польшей в 1686-м. Их границы и статус прямо указаны, например, на французской карте доминионов Московии, составленной в 1692 году H. Iaillot’ом.

Известно, что перед началом войны против Карла XII Пётр посылал своего посла по специальным поручениям А. Виниуса в Новгород, Псков и в Сибирь, чтобы заручиться их поддержкой. Псков тогда был пограничным городом со Шведской Лифляндией. Псковичи пропустили экспедиционный корпус Б. П. Шереметева, шедший на Нарву, поскольку больше опасались Карла XII, нежели Петра, но когда после поражения московские войска отошли ко Пскову, сомневались, впускать ли их, справедливо опасаясь мести шведов. Однако впустили…

Именно это стало фактическим концом Псковской республики, ибо ещё в 1650 году псковичи не только не пустили в город московские войска, а прогнали их с треском, так, что царь Алексей Михайлович вынужден был созвать Собор для замирения с Псковом, причём его предложения воевать с Псковом были Собором отвергнуты.

Чуть раньше псковитяне и новгородцы совместно реквизировали хлебно-денежный обоз Московии, направленный шведам в обход них. И Московия ничего не смогла с этим поделать.

История падения Новгорода на Волхове связана с появлением там в 1649 году (по книге «Государи дома Романовых» — в 1648) знаменитого Никона, будущего патриарха. Направленный туда в качестве нового митрополита, он начал насаждать свои порядки, организовал многочисленные пытки и казни непокорных новгородцев. А когда новгородцы отказали ему в доверии и подняли в 1650 году бунт, прогнав никоновского воеводу и полностью восстановив прежнее земское правление, Никон впустил в город вызванный им карательный отряд И. Хованского, устроивший там откровенную резню.

Это и есть реальное начало ликвидации самостоятельности Новгорода на Волхове. От окончательного разгрома город спасла тогда угроза вмешательства Швеции, а также активное сопротивление московской экспансии со стороны целого ряда других областей, в первую очередь, Пскова, Воротыни и Слободской Окраины, а позже — Рязани-Черкассии. В итоге статус ослабленной Новгородской республики-принципата ещё сохранялся до конца века.

Стоит сказать хотя бы несколько слов и о совершенно незаслуженно забытом Бельском принципате. Столица его, г. Белый (нынешний райцентр Тверской губернии) известен с 1359 года. И это, по-видимому, реальное время основания одного из центров Белой Руси ордынского периода. Но серьёзных раскопок, насколько известно авторам, здесь не велось.

К середине XVI века в России насчитывалось уже до 160 городов, и некоторые из них были весьма крупными. Так, в Москве жило до 100 тысяч человек, в Новгороде Великом свыше 25 тысяч. В городах развивалось товарное производство. Историки так и сообщают: «Появление и развитие товарного производства и региональной специализации означало, что наметились предпосылки образования единого всероссийского рынка». А это — основа возникновения единой нации.

МОСКОВИЯ И КАЗАНЬ

…Добрая слава Иоаннова пережила его худую славу в народной памяти… имя Иоанново блистало на судебнике и напоминало приобретение трёх царств могольских… народ в течение веков видел Казань, Астрахань, Сибирь как живые монументы царя-завоевателя; чтил в нём знаменитого виновника нашей государственной силы, нашего гражданского образования…

Н. М. Карамзин.

Василий II Васильевич

В предыдущих главах нашей книги мы показали, что политическая ситуация к западу от Москвы, вплоть до Польши определялась династическими и религиозными спорами различных владык. Среди высшей элиты сложилась своеобразная местническая система, в которой каждый князь имел «место» по своему рождению от знатного отца, и доказывал своё преимущество в соответствии со своими представлениями о «месте» при помощи всех доступных ему ресурсов. Религия была одним из таких ресурсов, дающих возможность идеологической апелляции к народу в случае нужды; князья принимали религию той земли, которой правили в данный момент, и соответственно могли менять своё имя.

Представления разных князей о «местах» зачастую были весьма различными, что приводило или к войнам, или к согласию с решением некоего высшего иерарха, чаще всего именуемого «царём Орды». Ещё одним способом решения сиюминутных проблем были династические браки, от которых рождались дети, — но когда они вырастали, проблем становилось ещё больше, поскольку в споре о «месте» аргументом становилась не только знатность отцов, но и дедов, иногда из самых разных родов.

Дальше мы покажем, что такая же ситуация была и на восток, и на юг от Москвы, с несколько иными религиозными компонентами.

1410. — Битва при Грюнвальде объединённых сил русских, белорусов, литовцев, чехов и поляков и татар с Тевтонским орденом, победа над ним. В 1411 году заключён Торуньский мир.

В том же 1411 году Великий князь Литовский Витовт и сын Тимура Джеляль-уд-дин начали «наводить порядок» и на востоке. Они свергли хана Сарая, и в дальнейшем в Сарае правил внук Тимура, Улу-Мухаммед. Они возвысились над Москвой и в 1412 обязали князя Василия I Дмитриевича (зятя Витовта) платить дань.

1421–1422. — Голод «по всей земле Русской».

1421. — Торговый договор Новгорода с Ливонским орденом.

1425. — Умер Василий I Дмитриевич. Начало княжения в Москве его десятилетнего сына Василия, опекуном которого становится князь литовский Витовт, защищавший наследника от притязаний его дяди по отцу — Юрия, князя Галицкого и Звенигородского.

1430. — Смерть Витовта и вооружённое столкновение Василия II с Юрием Галицким, претендующим на Московский престол.

В 1431 году Василий Васильевич (внук Витовта и Дмитрия Донского) получил в Сарае ярлык на княжение в Москве, а возвёл его на престол в Успенском Соборе Московского Кремля посол сарайского хана Улу-Мухаммеда. Видимо, православных подданных нового князя не смущало присутствие в соборе «басурманского» посла, да и он сам не чувствовал себя некомфортно.

Затем более сильные родичи изгнали Улу-Мухаммеда из Сарая, но он без дела оставаться не мог, и проявил себя очень кипучим человеком. Некоторое время правил в Крыму (фактически став основателем независимого Крымского ханства по договору с Кичи-Мухаммедом), затем пытался организовать новое ханство в Белёве и, наконец, в 1438 обосновался в Казани. С этого момента, собственно, и начинается военная «казанско-московская» история: в 1439 хан взял Нижний Новгород, затем пришёл под Москву, но Кремля не одолел, а только сжёг посады, а на обратном пути сжёг и Коломну. Василий, пока хан разбойничал возле столицы, из Москвы скрылся.

1445. — Поход «казанских царевичей» на Москву, пленение Василия II под Суздалем. Князь оказывается во власти Улу-Мухаммеда, полностью принимает условия данника, и его отпускают на княжение после уплаты огромного выкупа. Он также идёт на территориальные уступки казанцам.

Когда Василий Тёмный попал в татарский плен, Москва собрала для выкупа двести тысяч рублей. Чтобы представить себе огромность этой суммы по тогдашним масштабам, вспомним, что тот же Василий Тёмный, разгромив Новгород, наложил на него дань в десять тысяч рублей, а после Смутного времени, то есть полтораста лет спустя, Москва по Столбовскому миру уплатила Швеции контрибуцию в двадцать тысяч. Двести тысяч было совершенно неслыханной суммой. Зачем же москвичи собрали её, и почему московский посад отдавал последние рубли? Казалось бы, избавились от князя-«деспота», — и слава Тебе, Господи. Нет, собрали и заплатили. Любили, наверное, Василия Васильевича.

А он вернулся не одни; его сопровождали, и затем стали в Москве править присланные ханом пятьсот татарских людей — «князья татарские со многими людьми» (см. М. Худяков, «Очерки по истории Казанского ханства», стр. 27). Надо полагать, Улу-Мухаммед, раздававший в лучшие годы своей карьеры ярлыки на правление от имени высшей власти, так и продолжал считать Московию «своей» землёй, — но Василий так не считал, поскольку знал, что Улу-Мухаммед со своей властной должности уже снят, и подчинился только под давлением силы. А что касается этой «силы», то нам кажется характерным употребление М. Худяковым выражения «князья татарские». Казанское население не называло себя татарами. Здесь жили булгары, чуваши, черемисы, — а власть держали князья, пришедшие с Улу-Мухаммедом. Они и были татарами, поработителями самих казанцев.

Татары, приехавшие в Россию, стали устраиваться здесь так, как им было желательно, и начали сооружать мечети в русских городах, где поселялись. Впоследствии — через 100 лет! — русский посол в Турции заявил: «Мой государь не есть враг мусульманской веры. Слуга его, царь Саин-Булат господствует в Касимове, царевич Кайбула в Юрьеве, Ибак в Сурожике, князья ногайские в Романове: все они свободно и торжественно славят Магомета в своих мечетях… В Кадоме, в Мещере многие приказные государевы люди мусульманского закона. И в тех городах мусульманской веры люди по своему обычаю мизгити и кошени держат, и государь их ничем от их веры не нудит и мольбищ их не рушит».

Однако, и в Казани была полная веротерпимость. В городе находился христианский храм — армянская церковь; до сих пор уцелели надгробные плиты расположенного в Казани армянского кладбища. К язычникам-инородцам мусульмане относились тоже с полной терпимостью и никогда не пытались насильственно обратить их в мусульманство, а только проповедями. Свою проповедь суфийские шейхи закрепляли основанием школ.

За счёт «выхода» части капиталов из Московии в Казань этот город начал усиленно развиваться, быстро превращаясь в первоклассный центр международной торговли. Между тем, народ в Московии роптал: как раньше было засилие литовцев, так теперь — засилие татар.

Одновременно с появлением казанцев в Москве, в Мещерской земле на Оке основывается Касимовское царство. Младший сын Улу-Мухаммеда, Касим, правит в Мещере с 1446 года. Дань русского правительства в пользу Касимовских ханов упомянута в завещании Иоанна III, в договоре между его сыновьями от 16 июня 1504 года. Её платили даже при Иоанне IV. После покорения Казани «выход в Царевичев городок» (Касимов) упомянут в числе обязательств Москвы, наряду с «выходами» (платежами) в Крым и Астрахань. Русские историки не без удивления констатировали этот факт уплаты русскими государями дани Касимовским ханам, которых обычно представляют жалкими подручниками Москвы и безвольными исполнителями её приказаний. Вельяминов-Зернов говорит:

«Оказывается, что в Царевичев Городок (Касимов), в пользу управлявшего им царевича, действительно шёл от великого князя Московского „выход“, и что выход этот принимали в расчёт при распределении между великим князем и удельными князьями денег, следовавших на „татарские проторы“. Ни о каком противопоставлении татарам побеждённый Василий в то время не смел и мечтать, и татары, назначенные в русские города, совершенно не думали забывать своей национальности».

1446. — Дмитрий Шемяка захватывает Москву и ослепляет Василия II, вследствие чего тот получает прозвище «Тёмный».

1448. — Опираясь на Касим-хана и Якуба, Василий II Тёмный отвоёвывает Москву у Дмитрия Шемяки. Избрание митрополитом Рязанского епископа Ионы; автокефалия русской церкви.

1449. — Договор с Литвой; граница в 80 км от Москвы.

В 1453 году война Василия II Тёмного с сыновьями Юрия Галицкого и Звенигородского окончилась, но у князя назрели и другие дела. В 1454 он организует карательный поход против можайского князя Ивана Андреевича «за его неисправление», в 1456 — воюет с новгородскими войсками под Старой Русой; в итоге заключён Яжелбицкий договор с Новгородом.

1453. — Падение Царьграда; образование Османской империи.

Структура межнациональной власти, основанной на династическом местничестве, сотни лет объединяла огромные территории Евразии. В ходе эволюции подобных же местных структур, сложившихся на отдельных землях, — и с одновременным развитием экономики, с приобретением местными властителями ресурса — она постепенно переставала удовлетворять интересы большинства из них. С XIV века начали образовываться национальные государства, не склонные подчиняться кому бы то ни было. В 1431 году московский князь восходит на престол под присмотром посла сарайского хана; в 1440-х он — пленник Казани. Спустя двадцать лет Москва самостоятельная сильная держава (созданная не без участия татарских администраторов), и начинает вмешиваться в дела самой Казани; далее политическое значение Московского государства возрастало с каждым десятилетием, пока она не присоединила к себе и Казань, и Астрахань.

1459. — Победа над ордой Сеид-Ахмата на реке Оке.

1460. — Победа над татарами около Рязани.

О правлении в Казани старшего сына Улу-Мухаммеда, казанского хана Махмуда ничего не известно. Принято считать, что умер он вскоре после 1461 года.

1462. — Умер Василий II Васильевич (Тёмный), и к власти пришёл его сын Иоанн III Васильевич.

Был ли он реально сыном Василия, точно не известно. Также неизвестно, кто ставил Иоанна на княжение. Власть передана ему по духовной грамоте его отца, Василия Васильевича, но документ не имеет обязательной тамги, и к нему приклеена печать от другой грамоты.

О правлении в Казани старшего сына Махмуда, Халиля, тоже нет никаких сведений, кроме того, что он женился на ногайской царевне Нур-Салтан, правнучке не менее знаменитого Едигея. Считается, что умер Халиль бездетным в 1467 году, а на его вдове Нур-Салтан женился его брат Ибрагим. Эта вдова ещё себя покажет, — она не раз появится на страницах нашей книги!

1463. — Начало присоединения к Москве Ярославского княжества.

1467. — Начало войны с Литвой.

Из Литвы побежал народ в Московию; к ней «отлагались» князья вместе со своими землями, что было не так сложно, ибо граница проходила невдалеке от Москвы. Зато потом, при Смуте, получилось наоборот: народ побежал из Московии в Литву.

А если разобраться, отчего произошла Смута? До определённого периода Русь брала пример с Византии, а после её «кончины» в 1453 году — в какой-то степени с Турции, потому что они, каждая для своего времени, были передовыми государствами. Позже, для противостояния крымчакам и турецким янычарам, потребовалась военная модернизация, которая и началась при Иоанне Грозном: теперь за образец брали Польшу. Тамошний король Стефан Баторий тоже модернизировал свою страну — Польша приняла турецкие порядки. Но почему же именно Польша послужила образцом, ведь многие европейские страны обгоняли её? А она просто была ближе к России.

К сожалению, русские реформаторы обычно не вдаются в размышления, а можно ли вообще, да и нужно ли полностью копировать чуждый опыт. Попытались внедрить у себя боярские вольности, свойственные шляхетству, вот это и привело к Смуте. Её сутью стала борьба общественных структур, одна из которых стояла за вольности, другая — за традиционную культуру.

Для аналогии, ныне в России назревает такая же Смута, поскольку ответом на «демократизацию» (внедрение вольности) будет патриотизм (традиционная культура), и чем позже произойдёт кризис, тем более крайние формы примет противостояние. Но после очередного «рывка», вроде тех, что происходили при «жестоких царях»: Иоанне Грозном, Петре Великом, Иосифе Сталине, маятник вновь качнётся в сторону вольностей.

Отчего же так происходит?

В силу суровых климатических условий русское общество — это общество с минимальным объёмом прибавочного продукта. После вычета того, что нужно производителю и его семье, он может отдать на нужды государства много меньше, чем граждане стран с меньшими издержками. К середине XVI века на Руси проживало около 6,5 млн. человек, со средней плотностью в целом по стране 2,3 чел. на 1 км?. Для сравнения, в исторических областях Польши этот показатель равнялся 21 чел. на 1 км? во Франции чуть-чуть не дотягивал до 30 чел. на 1 км?. К тому же Россия — существенно более северная страна, чем другие страны Европы. Пашни лежали у нас примерно между 54° и 60–61° северной широты, и лишь с присоединением Северских княжеств несколько отодвинулись к югу: Путивль и Чернигов расположились совсем немного к северу от 51° северной широты. А житница Франции, её центральная и северная части находятся в благодатных местах, между 46–49° северной широты.

Сумма летних температур в освоенных районах была такова, что севернее 60° вызревали лишь скороспелые сорта ячменя и некоторые огородные культуры. Южнее 60° в принципе возделывались многие злаковые, технические и садово-огородные культуры, но это было сопряжено с немалым риском. Умеренно-континентальный климат характеризовался тогда вполне достаточным уровнем осадков, порой их было слишком много; засухи были нечасты, они редко упоминают летописи — зато они регулярно сообщают о сильных заморозках в конце весны и начале лета, о раннем выпадении снега осенью, о сильных морозах зимой.

Неблагоприятным для земледельца было соотношение зимы и тёплых периодов: к северу от линии Калуга — Нижний Новгород снег лежал, как правило, около полугода. В результате цикл сельскохозяйственных работ (не считая молотьбы) сжимался до 5–5,5 месяцев — со второй половины апреля до середины — конца сентября. А в странах Западной и Центральной Европы этот цикл занимал 9–10 месяцев.

Понятно, что для интенсивной работы и для простого поддержания жизнедеятельности жителям России требовалось намного больше пищи и энергии. Русский крестьянин не был нищим и ленивым. Иначе бы тут не выжил никто.

Пока существовал у нас целый набор мелких государств, удельных княжеств, каждое из них жило со своих средств, а верховная имперская власть, находившаяся вообще неизвестно в каком Сарае, изымала свою долю (кстати, не очень большую) насилием. За это она, находящаяся вовне высшая власть, осуществляла судебные функции, рассуживая князей и определяя, кто из них где будет княжить, не вмешиваясь особо во внутрихозяйственную и культурную жизнь княжеств.

Когда эта внешняя сила исчезла, потребность в верховной власти, которая взяла бы на себя суд и общую оборону, никуда не делась! Ведь обязательно необходим какой-то синхронизирующий элемент для всех общественных структур сообщества, поскольку полностью интересы ни одной структуры не совпадают с интересами других; должно быть что-то высшее по отношению ко всем ним. Что именно? Государство.

Где будет его центр — вопрос второстепенный. Так сложилось, что центром этим стала Москва. До 1302 года владения князя Даниила Александровича, родоначальника дома московских великих князей, ограничивались одними лишь берегами реки Москвы, а вся земля московская была весьма незначительна, принадлежа к числу второстепенных уделов Владимирского княжения. Случайным образом вышло так, что в течение XIV века именно Москве выпало быть местом, где разместилась основная резиденция Российской власти. Это нужно понимать: не Москва захватила власть в стране, а структура государственной власти страны выбрала Москву. А уж в ком она, власть, персонифицировалась, не суть важно. Из того же Шемяки мог бы получиться ничуть не худший князь, чем из Василия Тёмного.

Власти для выполнения своих функций нужны денежные средства и служилые люди. Средства можно получить через налоги, но, как уже сказано, наше хозяйство много дать не может, а потому аппарат управления на Руси должен быть либо меньше, чем в других странах, либо норма и порядок его содержания следует сделать совсем иными, нежели в других местах.

Выход из положения был найден естественным путём.

Об этом — наш дальнейший рассказ.

Закрепощение бояр и князей

Московские великие князья, создавая русское государство на развалинах удельного порядка, превратили и независимых бояр, и князей в покорных слуг государства; вольные бояре и князья обратились в закрепощённых служилых людей. Школьные учителя обычно не концентрируют внимание своих учеников на этом факте, а потому мало кто знает, что высшее сословие на Руси было закреплено много раньше, чем крестьяне. Хотя для учёных это, конечно, совсем не секрет; о том, как шёл процесс становления служилого сословия, подробно написано, например, в книге Н. П. Павлова-Сильванского «Государевы служилые люди».

Бояре на Руси — это было высшее феодальное сословие, соперничавшее с княжеской властью. Демократия в то время была именно боярской: в разных городах бояре принимали решение, легитимизирующее правление того или иного князя.

Поясним также, что сословие князей было весьма неоднородным. Немногочисленные Великие князья имели под рукой своей князей удельных. На землях удельных князей, в свою очередь, проживали «малые князья», слуги-вотчинники, — бывшие племенные вожди, будущие служилые дворяне. Вот они-то и составляли подавляющее большинство княжеского сословия. Такой бытовой роскоши, как Великие князья, они вовсе не могли себе позволить.

У нас нет достоверного описания их быта для XIV–XVI, и даже для XVII веков, но интересным представляется описание для времён существенно более близких, а именно для середины XIX века. Воспользуемся мемуарами Е. Н. Водовозовой «На заре жизни». Вот что она сообщает о жизни дворянства (Водовозовы были столбовыми дворянами) 150 лет назад:

«В то давнопрошедшее время, то есть в конце 40-х и в 50-х годах XIX столетия, дворяне нашей местности, по крайней мере те из них, которых я знавала, не были избалованы комфортом: вели они совсем простой образ жизни, и их домашняя обстановка не отличалась ни роскошью, ни изяществом. В детство мне не приходилось видеть даже, как жили богатейшие и знатнейшие люди того времени. Может быть, вследствие этого мы, дети, с величайшим интересом слушали рассказы старших о том, с каким царским великолепием жили те или другие помещики, как роскошно были обставлены их громадные дома, походившие на дворцы, какие блестящие пиры задавали они, как устраивали охоты с громадными сворами собак, когда за ними двигались целые полчища псарей, доезжачих и т. п. Ничего подобного не было в поместьях, по крайней мере, вёрст на двести кругом (речь о Смоленской губ., — Авт.). Не говоря уже о мелкопоместных дворянах, которых было особенно много в нашем соседстве, но и помещики, владевшие 75–100 душами мужского пола, жили в небольших деревянных домах, лишённых каких бы то ни было элементарных удобств и необходимых приспособлений. Помещичий дом чаще всего разделялся простыми перегородками на несколько комнат или, точнее сказать, клетушек, и в таких четырёх-пяти комнатюрках, с прибавкою иногда флигеля в одну-две комнаты, ютилась громаднейшая семья, в которой не только было шесть-семь человек детей, но помещались нянюшки, кормилица, горничные, приживалки, гувернантка и разного рода родственницы: незамужние сёстры хозяина или хозяйки, тётушки, оставшиеся без куска хлеба вследствие разорения их мужьями. Приедешь, бывало, в гости, как начнут выползать домочадцы, — просто диву даёшься, как и где могут все они помещаться в крошечных комнатках маленького дома…

Можно было удивляться тому, что из нашей громадной семьи умерло лишь четверо детей в первые годы своей жизни, и только холера сразу сократила число её членов более чем наполовину; в других же помещичьих семьях множество детей умирало и без холеры. И теперь существует громадная смертность детей в первые годы их жизни, но в ту отдалённую эпоху их умирало несравненно больше. Я знавала немало многочисленных семей среди дворян, и лишь незначительный процент детей достигал совершеннолетия. Иначе и быть не могло: в то время среди помещиков совершенно отсутствовали какие бы то ни было понятия о гигиене и физическом уходе за детьми. Форточек, даже в зажиточных помещичьих домах, не существовало, и спёртый воздух комнат зимой очищался только топкой печей… Духота в детских была невыразимая: всех маленьких детой старались поместить обыкновенно в одной-двух комнатах, и тут же вместе с ними па лежанке, сундуках или просто на полу, подкинув под себя что попало из своего хлама, спали мамки, няньки, горничные.

Предрассудки и суеверия шли рука об руку с недостатком чистоплотности. Во многих семьях, где были барышни-невесты, существовало поверье, что чёрные тараканы предвещают счастье и быстрое замужество, а потому очень многие помещицы нарочно разводили их: за нижний плинтус внутренней обшивки стены они клали куски сахара и чёрного хлеба. И в таких семьях чёрные тараканы по ночам, как камешки, падали со стен и балок на спящих детей. Что же касается других паразитов, вроде прусаков, клопов и блох, то они так искусывали детей, что лица очень многих из них были всегда покрыты какою-то сыпью. Питание также мало соответствовало требованиям детского организма…»

Это, напомним, условия жизни дворянства во времена, на триста лет более близкие к нам, чем те, которые мы здесь описываем. А при Великих князьях Московских разница между слугами-вотчинниками и крестьянами была лишь в том, что крестьянин работал на земле, а князь, семья которого жила в соседнем доме, служил вышестоящей власти в качестве воина, а кормился трудами крестьян. Ну и, конечно, любой феодал выказывал перед нижестоящими совершенно непомерный гонор. Судите сами, насколько отличается эта жизнь от нашей современной: ведь наши сегодняшние «баре» — это всё бюджетники, включая учителей, врачей и чиновников местных органов власти. Разве только налоги платим деньгами, вместо того, чтобы носить барину брюкву мешками и битую птицу, хотя и такое бывает.

В XV столетии, начиная выстраивание «властной вертикали», московские государи прежде всего озабочиваются борьбой с противоречащим государственному интересу правом отъезда бояр и князей (слуг-вотчинников), и в конце концов полностью его упраздняют. Пример такого решения был дан Великим Новгородом: ещё в эпоху полного господства удельного порядка, в XIV веке, новгородское правительство запретило боярам, отъезжавшим из Новгорода на службу к Великим князьям, удерживать за собою вотчины в пределах Новгородских владений. В договоре 1368 года так и было постановлено: «Сёла, земли и воды бояр, в случае их отъезда, ведает Великий Новгород, а тем боярам и слугам ненадобне».

Великие князья, не обладая той властью, какую имел Новгород на своей территории, не могли решиться ввести такое правило в отношении бояр и слуг-вотчинников. Правило «кто выйдет из удела, тот земли лишён» касалось только дворных слуг, владевших дворцовой землёй на поместном праве. В отношении же бояр князья ограничивались лишь противоправными действиями, ежели те решались отъезжать: грабили их сёла и дома, вопреки договорам, обеспечивавшим неприкосновенность имущества лиц, пользовавшихся правом отъезда.

А вот московское правительство в XV веке приобрело уже такую силу, что могло открыто объявить себя сторонником этого нового взгляда и отменить право отъезда. Но оно отнюдь не сразу пошло на это. Довольно долго Москва даже настаивает на сохранении права отъезда, обязывая к тому и союзных князей; в договорах московских Великих князей с другими Великими и удельными князьями повторяется древнее правило: «а боярам и слугам вольным воля».

Дело в том, что богатый московский великокняжеский двор как раз привлекал бояр и слуг из других уделов, а не страдал от их отъезда. Московские князья более приобретали новых чужих слуг, нежели теряли своих. При переходе к ним бояр других княжеств они опирались на договоры, а своим слугам не дозволяли переходить к другим князьям, карая их за это, как изменников, наплевав на договора.

Например, когда князь Оболенский-Лыко, обиженный несправедливым судом Иоанна III, уехал к брату Великого князя, удельному князю Борису Васильевичу Волоцкому, Иоанн послал за Оболенским своего боярина и велел его «поимати середь двора у князя Бориса на Волоце». Удельный князь не допустил такого самоуправства у себя на дворе и «отнял сильно» отъехавшего боярина у великокняжеского посла. Иоанн потребовал от своего брата выдать Оболенского головою, а получив отказ, поручил боровскому наместнику поймать беглеца тайно, что и было сделано. Между тем, Иоанн незадолго перед тем, в 1473 году, заключил с князем Борисом Волоцким договор, которым взаимно обеспечивалась свобода боярского перехода!

Важную помощь князьям в их борьбе с правом отъезда оказали церковные книжники, внедрявшие взгляд на отъезд, как на измену: «и сё паки и ещё вы глаголю чада моя, аще кто от своего князя ко иному отъедет, а достойну честь приемля от него, то подобен Иуде, иже, любим Господом, умысли предати его ко князем жидовским».

Общее правило о неотьезде служилых людей было утверждено в 1534 году, когда, по смерти Василия III, уже при малолетнем Иоанне Грозном, митрополит Даниил привёл к крёстному целованию удельных князей, братьев умершего Великого князя на том, что «людей им от великого князя Ивана не отзывати». Затем, в 1537 году князь Андрей Старицкий обязался не принимать к себе служилых людей великого князя, князей, бояр, дьяков, детей боярских и извещать правительство о таких охотниках до переездов, «на лихо великого князя».

Так был создана правовая основа, а уже вскоре — и прецедент исполнения нового правила: когда в том же году некоторые новгородские помещики замыслили перейти к князю Андрею, то московское правительство распорядилось «бити их кнутьем на Москве да казнити смертною казнию, вешати на новгородской дороге до Новгорода». И речь не о смердах, — о помещиках!

Отмена права отъезда произвела глубокую перемену в положении высшего класса населения, бояр. Из вольных слуг своих сюзеренов они превратились в невольных служилых людей. Такая же глубокая перемена произошла в течение XV–XVI веков в положении служебных князей; сначала закреплены были за государством территории их уделов; затем закрепостили самих владетельных князей. Причём московские государи довольствовались их политической зависимостью, но сохраняли им самостоятельность во внутреннем управлении вотчинными княжествами: так была решена проблема содержания служилых людей, при недостатке «бюджетного финансирования». Если позже крестьян закрепили за землёй, которую они обрабатывали, то в этом случае закрепили дворян за землёй, с которой они получали доход, дабы содержать себя на службе царю!

Когда князья пограничных с Литвою областей переходили к Москве, московское правительство также довольствовалось политической властью над уделами этих князей и оставляло им права на их наследственные княжества, а также право суда, забирая, однако, в своё обладание важные пограничные города: Одоев, Тарусу и другие. В конце XV века служилые князья Одоевский, Воротынский, Бельский ходили в поход со своими особыми удельными полками, — но захоти они отложиться от Москвы, лишились бы всего.

Если же литовские князья переходили на службу в Москву, не имея возможности передать в её обладание свои уделы, московские государи сами жаловали им земли в удел. Князю Ф. М. Мстиславскому был пожалован в первой четверти XVI века Юхотский удел Ярославской области. А когда в 1493 году московские воеводы взяли у Литвы Вязьму, великий князь пожаловал князей Вяземских их же «вотчиною Вязьмою и повелел им себе служити». Также поступил он с приехавшим тогда служить ему князем М. Мезецким; но братья последнего, привезённые в Москву насильно, были посланы в заточение.

Лишая служебных князей прежнего права сохранять за собою вотчины, ежели они решат перейти на службу к другому государю, Великий князь московский Василий II Васильевич Тёмный первоначально хотя бы оставляли им свободу при выборе места службы. То есть, уходить-то они могут, но «жилплощадь» сдают. Иоанн III Васильевич пошёл далее своего отца: при нём служилые князья не только не могли уже распоряжаться своими уделами, но и сами потеряли право перехода к другому государю на службу, они становятся лично несвободными.

Интересно, что Иоанн III Васильевич не запрещает отъезд впрямую, а берёт со служебных князей клятвенные записи о верной службе и неотъезде. Такие записи брались с конца XV века, преимущественно от южнорусских князей, выходцев из Литвы: Мстиславских, Воротынских, Бельских, которых московское правительство подозревало в желании уйти. В древнейшей из дошедших до нас записей этого рода, так называемых укреплённых грамот, князь Даниил Дмитриевич Холмский в 1474 году даёт следующие обязательства:

«Мне, князю Даниилу, своему осподарю, великому князю Ивану Васильевичу и его детям служити до своего живота, а не отъехати ми от своего осподаря, ни от его детей, к иному ни к кому. А добра ми ему и его детям хотети всегда во всём, а лиха не мыслити, ни хотети никакого. А где от кого услышу о добре или о лихе государя своего, великого князя, и мне ты сказати, государю своему и его детям вправду, по сей моей укреплённой грамоте, без хитрости… А крепости деля, князь Данило Дмитриевич Холмский осподарю своему, великому князю Ивану Васильевичу целовал еси честный и животворящий крест и дал семи на себя сию свою грамоту за подписью и за печатью осподина своего Геронтия, митрополита всея Руси».

Однако даже личным обещаниям Иоанн Васильевич не верил, а требовал, чтобы за слугу поручились другие и обеспечили свою поруку обязательством уплатить известную сумму денег в случае нарушения слова и отъезда. За князя Холмского поручились восемь служилых людей всего на сумму 8 тыс. рублей.

Закрепощение служилых князей, начатое Иоанном III Васильевичем, продолжили его сын Василий III Иоаннович и внук Иоанн IV Грозный. При малейшем подозрении в желании служебного князя отъехать, его брали под стражу, а затем требовали укреплённую грамоту с поручителями. Эти последние, в свою очередь, должны были представить за себя поручителей-«подручников». В неотъезде того или другого князя оказывались, таким образом, заинтересованными сотни служилых людей. В 1568 году за князя Ивана Дмитриевича Бельского поручились 29 бояр; шесть из них представили за себя 105 подручников.

Нам представляется важным, что вне Руси такое правило действовало в Византии, а позже, некоторое время, в Турции. То есть, создавая свою государственность, высшие руководители России брали пример не с мифической Монголии, ханам которой была якобы подчинена более чем четверть тысячелетия наша страна, а с Византии.

А ещё более важно, что такая же система применялась в отношении крестьян. Крестьянские выплаты нормировались от количества работников, и сельский сход подписывал обязательство выплаты за тех, кто ушёл. Естественно, община не позволяла никому уйти, ведь склонными к такому нехорошему поступку были молодые и сильные, самые нужные в общем хозяйстве работники. Задолго до введения крепостного права сами крестьяне осуществляли «крепость» людей за землёй. Современные либералы усматривают в этом наличие у русских «рабской души», но в природных условиях России выживает не личность, а сообщество, и права сообщества — выше личных.

Князь Курбский писал, что Иоанн Грозный своими мерами по закрепощению бояр и князей «затворил царство русское, сиречь свободное естество человеческое, словно в адовой твердыне». Как всегда, не могли согласиться между собою представители двух структур: структуры власти и структуры оппозиции. А ведь Иоанну Васильевичу невозможно было иным, кроме закрепощения верхнего служилого слоя, способом заставить работать государственный аппарат. Мало того, именно ему выпала задача завершения внутреннего объединения страны. Ведь, несмотря на все успехи государственного строительства при его отце и деде, внутри страны оставались ещё обособленные княжества, сохранявшие остатки удельной независимости: князья владели укреплёнными городками, выходили на войну с особыми полками своих слуг, у них были свои помещики, свои сотни стрельцов! Иоанну Грозному предстояло довершить внутреннее объединение Руси, стереть последние следы эпохи уделов.

Исполнение этой задачи облегчалось тем, что служилые князья не составили особого сплочённого круга лиц с общими интересами. Они вступали в ряды московской придворной и служилой знати и, служа при дворе или на воеводствах, ослабляли свои связи с родовыми вотчинами и теряли своё значение самостоятельных державных землевладельцев. Наконец, разъединённые княжеские владения, ничтожные в сравнении с обширными дворцовыми землями, всё более дробились между размножавшимися княжатами, сравниваясь с рядовыми боярскими вотчинами.

Боярская прослойка тоже проделала в новых условиях свою эволюцию. В удельный период бояре пользовались большим влиянием в качестве самостоятельных советников-думцев; великий князь должен был считаться с мнением этих своих вольных слуг, которые смело отказывали ему в повиновении, когда он что-либо «замыслил о себе», без ведома бояр. С объединением же Руси московские государи стали достаточно могущественными, чтобы умалить значение боярской думы вообще. Потом дошло до «приведения к общему знаменателю» и новых её, думы, влиятельных членов — князей.

По сведениям 1409 года, при княжении Василия I Дмитриевича (сына Дмитрия Донского) наиболее влиятельным лицом в боярской среде был московский боярин Иван Фёдорович Кошка. Крымский хан Едигей даже называл его старейшиной бояр. Затем, когда в среду московской аристократии вошло много князей Рюриковичей и Гедиминовичей, они оттеснили старые боярские роды. При Василии Тёмном виднейшее место принадлежало князьям Патрикеевым-Ряполовским и Оболенским; к ним присоединился род Холмских, бывших удельных князей Тверского великого княжества. Эти роды сохраняли своё первенствующее положение среди бояр и при Иоанне III Васильевиче.

Притязаниям думских князей московский государь противопоставил возвышение своей личной власти: он утверждает самодержавие. После брака на племяннице последнего императора византийского, Софии Палеолог (1472 год), Иоанн III, говорит С. Соловьёв, «явился грозным государем на московском великокняжеском столе; он… был для князей и бояр монархом, требующим беспрекословного повиновения и строго карающим за ослушание; он первый возвысился до царственной недосягаемой высоты, перед которой боярин, князь, потомок Рюрика и Гедимина должен был благоговейно преклониться наравне с последним из подданных; по первому мановению Грозного Иоанна головы крамольных князей и бояр лежали на плахе».

Знамением времени стала казнь в 1499 году князя Семёна Ряполовского-Стародубского, который, по выражению Иоанна, слишком высокоумничал, вместе с князем Иваном Патрикеевым. Несмотря на родство и заслуги как их самих, так и их отцов, Иоанн III велел схватить князя Ивана Патрикеева с двумя сыновьями и зятя его Семёна Ряполовского, и приговорил их к смертной казни, за тайные действия (как предполагает Соловьёв) против великой княгини Софии и её сына. Князю Ряполовскому отрубили голову; просьбы духовенства спасли жизнь князьям Патрикеевым, но их постригли в монахи.

За два года перед тем, в 1497 году казнены были отсечением головы менее значительный князь Палецкий-Хруль вместе с несколькими детьми боярскими и дьяками, за замысел убить внука Иоанна, Дмитрия, объявленного впоследствии наследником престола. За другое преступление князь Ухтомский был наказан кнутом.

Вельможи, в опасении таких санкций, трепетали перед государем, и не могли уже иметь значения в качестве независимых, свободных его советников. И это притом, что Иоанн III, как указывал впоследствии боярин Берсень-Беклемишев, любил тех, кто возражал ему на заседаниях думы, «жаловал тех, которые против его говаривали». А вот его наследник, Василий III, не допускал даже возражений. Берсень-Беклемишев сообщает: «государь упрям и встречи против себя не любит: кто ему встречу говорит, и он на того опаляется». Боярин испытал это на самом себе: когда в думе обсуждался вопрос о Смоленске, он возразил государю, и «князь великий, того не полюбил, да молвил: пойди смерд прочь, не надобен ми еси».

В новой геополитической ситуации — когда по всей Евразии, а прежде всего в Европе начали образовываться национальные государства, российская политическая система эволюционировала именно в том направлении, которое обеспечивало концентрацию руководства и сил, позволявших дать адекватный ответ на внешний вызов. Единоличный правитель должен был иметь возможность повелевать людьми, готовыми выполнять приказ.

Время Иоанна III, — пишет Н. П. Павлов-Сильванский, — было временем, когда «переставливались старые обычаи», создавалось единовластное Московское царство на почве былого многовластия и разъединения удельной эпохи. Перемены были направлены против сохранённых князьями прав, ущемлявших права государства. Но даже при Иоанне III военные силы многих уделов считались самостоятельными военными единицами и не вводились в общий строй московских полков. Владельцы этих уделов, князья Воротынские, Одоевские, Белёвские (Бельские), Мезецкие, Стародубский, Шемячич, составляли со своими дворами особые полки, и московский Разрядный приказ позволял им в походе становиться подле того или другого московского полка, справа или слева, «где похотят». В княжение Василия III исчезает и этот остаток прежней удельной особенности этих князей: их начинают ставить, не «где похотят», а где надо.

Следующий царь — Иоанн IV, указами 1562 и 1572 годов вообще воспретил служебным князьям отчуждать свои земли, каким бы то ни было способом: продавать, менять, дарить, давать в приданое. Владения княжеские могли переходить по наследству только к сыновьям собственников; в случае, если князь не оставит после себя сына, его вотчина берётся в казну «на государя».

Правительство очевидно стремилось к тому, чтобы переход княжеских земель из рук в руки не нарушал их военно-служебного значения. Поэтому указ 1562 года особо ограничил переход княжеских вотчин к женщинам, которые не могли нести военной службы. Княжеское владение так же, как всякая вотчина, не могло перейти ни к дочери, ни к сестре собственника. Вдова могла наследовать по завещанию только часть земель мужа, к тому же без права передачи их по наследству; после её смерти имение отбиралось в казну.

Власть, как всегда, одно, а оппозиция — другое. Князь Курбский об указах царя говорил: «обычай есть издавна московским князем желати братии своих крови и губити их, убогих ради и окаянных вотчин, несытства ради своего». И ясно, почему выдвинуто такое обвинение: в монархической стране государственное имущество оформлялось, как государево, — и это характерно не только для эпохи Иоанна IV.

Уже при Иоанне III, — которого впервые назвали «Грозным», главные центры и волости бывшего Смоленского княжества перешли в собственность московского государя. То же произошло и с владениями князей Черниговской области: Иоанн III завещал своему сыну Василию город Воротынск со всем, что было за князьями Воротынскими, город Тарусу, принадлежавший князьям Тарусским, город Мышегу, принадлежавший князьям Мышецким. Желая удалить некоторых князей из наследственных владений, правительство давало им земли в других местностях: так, князю Михаилу Мезецкому вместо города Мещовска дали город Алексин, но без права дани и суда.

В сношениях с иностранными государями Иоанн III особо указывал на полное подчинение ему служебных князей. На требование крымского хана собрать дань с Одоевских князей, как делалось в старину, государь разъяснил ему, что удельные порядки отжили своё: «Одоевских князей больших не стало, отчина их пуста; а другие князья Одоевские нам служат, мы их кормим и жалуем своим жалованьем, а иных князей Одоевских жребии за нами. Что они тебе давали и твоему человеку, теперь им нечего давать, отчина их пуста; и теперь твоего человека я жаловал, а им нечего давать».

К этому времени и новгородские бояре по своей самостоятельности и значению стали подобными служилым князьям. Поэтому Иоанн III, по покорении Новгорода, в 1484 году «поймал больших бояр новгородских и боярынь, а казну их и сёла всё велел отписать на себя, а им подавал поместья на Москве под городом». Также в 1489 году он поместил некоторых новгородских бояр во Владимирском уезде.

Московское царство Иоанна III

Рассмотрим подробнее эпоху от грозного Иоанна III Васильевича, и весь путь от него до Иоанна IV Васильевича Грозного. Но прежде отметим одну особенность: ото всей этой эпохи не осталось народных песен и сказов.

В крестьянской среде всегда находили отклик все крупные события государственного масштаба — войны, дворцовые перевороты, восстания, реформы. Но и точная информация, и слухи — всё сопровождалось собственной трактовкой. Крестьянство создало свою систему социально-утопических представлений, элементами которой были идеальная крестьянская община, живущая на основе божественных установлений, и идеальный монарх, действующий по законам высшей справедливости. Однако крестьянство в своём творчестве, в том числе в песнопениях, всё же опиралось на реалии своего времени, проявляя недюжинную в них осведомлённость.

И вот, профессор С. Шамбинаго в своей статье в «Истории русской литературы» с удивлением констатирует странный факт, что никаких исторических песен и сказаний русского народа, касающихся важнейших событий периода от Ивана Калиты до Ивана Грозного не существует. Это очень странно, и может быть объяснено или тем, что события, которыми историография насытила XIV–XVI века, происходили с другими персонажами в другое время и в других местах, или тем, что неправильна датировка фольклора, в котором все персонажи этой истории имеют иные имена.

Но пока нам не остаётся ничего, кроме официальной хронологии.

1462. — Начало княжения Иоанна III (1440–1505). Поход московских воевод в Пермскую землю.

1463. — Иоанн III выкупил у ярославских князей их владения.

1465. — Установление контроля Москвы над Югорской землёй. Ордынцы предприняли карательный поход против Иоанна Васильевича, который отказался подтверждать своё право на великокняжеский титул у великого хана, и отказался платить дань.

1466. — Тверской купец Афанасий Никитин начал путешествие в Персию и Индию (1466–1472). В том же году образовалось Астраханское ханство.

1467. — Появление наместников московского Великого князя в Псковской земле.

1470. — Киев превращён в воеводство Великого князя Литовского. В Новгороде возникла ересь жидовствующих, по которой отрицается божественность Христа и не признаётся власть церкви.

1471. — Азов взят турками. Иоанн III совершает поход на Новгород. На реке Шелони новгородцы разбиты и обложены данью. Казнь посадника Дмитрия Борецкого и ссылка части бояр.

1472. — Иоанн III вступил в брак с Софией Палеолог.

Россия богатела, торговала со всем миром, сманивала европейских мастеров, и… укрепляла свою государственность. Брак с племянницей погибшего при взятии Константинополя последнего византийского императора Софией можно рассматривать, как матримониально-политический манёвр, предпринятый папой римским, чтобы привязать Россию к Европе. Вот как говорится об этом в «Энциклопедическом словаре Граната»: «Когда Иоанн III в 1472 году женился на греческой царевне Софии Палеолог, приехал из Рима (вместе с нею, ибо она с рождения воспитывалась в Риме,[18] — Авт.) папский легат кардинал Антоний и уговаривал его принять унию…»

Однако никакой унии, союза с Ватиканом больше быть не могло. Россия шла к самодержавию, а это — когда власть в государстве САМА себя ДЕРЖИТ, не нуждаясь в разрешении кого бы то ни было.

1472. — Иоанн III приобрёл город Дмитров, удел брата, умершего бездетным, покорил Пермскую землю и пленил пермского князя Михаила, который прежде был в вассальной зависимости от Новгорода.

1473. — Заключён союз с крымским ханом Менги-Гиреем для совместной борьбы против Большой Орды.

1474. — Ростовское княжество присоединено к Москве покупкою.

1475. — Бунт в Новгороде против зависимости от Иоанна III. Московское войско вторглось в новгородские земли. Государь отправил послов в Персию с целью выяснить намерения возможного союзника против Большой Орды.

Именно в это время в Кремле завели большое строительство. Что же строили и кто? В 1479 году знаменитый болонский мастер Аристотель Фиораванти, как считается, ознакомившись с «русскими традициями» и с помощью русских мастеров возвёл стоящий и доныне Успенский собор. Ведь он не только требовал обновления, его к тому же следовало сделать обязательно больше, чем собор в городе Владимире, бывшей столице. Затем был окончен и освящён Благовещенский собор, игравший роль домового храма государя, и церковь Риз Положения. Последним из великих храмов, окруживших Ивановскую площадь Кремля, стал Архангельский собор, заново построенный миланским зодчим Алевизом Новым.

Храмам должен был соответствовать и роскошный каменный дворец Великого князя между Успенским и Благовещенским соборами и далее вдоль набережной к Боровицким воротам. Под руководством венецианца Марко Руффо стали расти на высоких сводчатых подвалах (подклетях) «великие палаты», самая знаменитая из которых выступает на площадь с Красным крыльцом и украшена гранёным камнем, а потому именуется Грановитой.

Дворец и соборы были окружены новым каменным Кремлём, прочно и красиво возведённым итальянскими и русскими мастерами. Периметр его составил более 2 километров, высота зубчатых стен различна, от 5 до 19 метров — в зависимости о того, на высоком или низком месте они стоят. Две стороны Кремля омывали реки Москва и Неглинная, вдоль других (в том числе и на Красной площади) был вырыт огромный ров глубиной до 12 метров, как то было принято в Европе. Впрочем, и сама кладка стен Кремля сделана по правилам итальянского крепостного зодчества: тело стены из белокаменного бута на кирпичном каркасе, облицовка кирпичная.

Под башнями устроены были хитрые тайники, в которых прятали сокровища. Значительно позже (в 1625) над вполне средневековыми европейскими башнями надстроили шатровые верхушки.

По примеру царя (как это всегда бывает) приближённые и среди них, например, митрополит, стали строить себе каменные палаты, хотя на Руси от веку было ведомо, что жить в деревянных домах полезнее для здоровья. Ведь и в самом деле в каменных, толстостенных палатах трудно было установить правильный температурный режим, а потому постоянно возникали «простудные» проблемы. Неудивительно, что деревянные терема для государя тоже поставили, позади каменного дворца!

Да, строительство вели иностранцы, — но не по причине русской тупости, а потому, что из русских мастеров лишь немногие были опытными в строительстве каменных сооружений, а большинство просто не имело такого опыта… а вот наше деревянное зодчество доныне поражает европейцев.

Роскошь царского двора требовала мастеров; их призывали из Италии, Германии, Греции. Итальянцы Пётр и Яков Дебосис лили пушки. Рудокопы Иоганн и Виктор нашли серебряную руду и стали чеканить в Кремле монету из русского серебра. Аристотель Фиораванти оказался не только архитектором и инженером, но мастером лить пушки и колокола, чеканить монету. Иоанн III платил ему изрядно, однако, когда мастер попросил отпустить его на родину, попросту посадил в острог. Совершенно очевидно «правило неотъезда» он распространял не только на своих соотечественников.

1478. — Новгород подчинён Москве окончательно. Земли сосланных новгородцев и служилого князя Василия Шуйского конфискованы. Новгородские бояре переселены в подмосковные поместья в обмен на военную службу.

Воюя за Новгород, Иоанн III также присоединяет, и заодно «крестит Пермь Великую». Однако затем «язычников»-пермяков пришлось неоднократно крестить заново; так и шло вплоть до времён Серафима Саровского. Однако Н. М. Карамзин пишет:

«Соглашая уважение к духовенству с правилами всеобщей монаршей власти, Иоанн в делах веры соглашал терпимость с усердием к православию. Он покровительствовал в России и магометан и самых евреев…»

Всё это время царила тишина в отношениях Москвы с Казанью, лишь в 1469 году Иоанн III проявил активность, подстрекая хана Касима занять Казанский престол, занятый в то время его племянниками. Касим, правда, скоро умер. В то же время, Казань полностью пресекла попытки Ивана установить контроль над Вяткой.

В 1479 году умер казанский хан Ибрагим, а у Иоанна III родился сын Василий. И вот тут ситуация резко меняется.

Хан Ибрагим имел детей от двух жён: от царицы Фатимы трёх сыновей: Али, Худай-Кула и Мелик-Тагира, — и от царицы Нур-Салтан (вдовы покойного хана Халиля) двух сыновей: Мухаммед-Эмина и Абдул-Латыфа. Кроме того, у него было несколько дочерей, из которых получила известность одна царевна по имени Ковгоршад. По смерти Ибрагима его вдова Нур-Салтан вышла замуж за крымского хана Менгли-Гирея и из Казани уехала в Бахчисарай. Это событие в дальнейшем имело важные следствия, так как явилось источником крупных политических событий. Вместе с матерью маленький царевич Абдул-Латыф отправился в Крым, ко двору своего отчима.

В это время в Казани сложилось две партии: про-крымская, и про-московская. Ханом стал старший сын от Фатимы, Али, поддержанный про-крымской партией. А старший сын от Нур-Салтан, десятилетний царевич Мухаммед-Эмин, при содействии про-московской партии отправился в Россию, под покровительство Великого князя. Русское правительство благосклонно приняло юного эмигранта и обещало оказать содействие ему в возведении на престол, — «но на деле Ивану III было не до него: он был занят свержением татарского ига», пишет М. Худяков. Это говорит нам прежде всего о том, что казанцев татарами никто не считал; татары — это была совершенно иная сила.[19]

Царевич Мухаммед-Эмин остался в России; в управление и на прокорм ему был дан удел — город Кошира.

1480. — Поход хана Большой Орды Ахмата на Русь. «Стояние на Угре». Здесь интересно, что Иоанн III ни от какого Сарая не зависел, а вот от Казани, Крыма и Касимова — зависел! Что это за хан такой Ахмат в тогдашнем раскладе сил?.. Но кто б он ни был, считается, что его бездействие на Угре освободило Русское государство от внешней зависимости.

1483. — Восстание «чёрных людей» в Пскове, недовольных грамотой о смердах.

В том же году князь Фёдор Курбский был назначен воеводой в Нижний Новгород со стратегическим заданием: не пропускать казанцев в земли Московского княжества. Также в Нижний была отправлена артиллерия с иностранными инженерами, в том числе знаменитым Аристотелем Фиораванте во главе, войско же собиралось к Владимиру. Иоанн III предполагал выступить в поход, чтобы посадить на трон в Казани Мухаммеда-Эмина, но война была предотвращена усилиями казанских дипломатов, затеявших переговоры о сохранении мира.

Что тогда представляло собою, в географическом смысле, Казанское царство? На востоке оно граничило с обширным Ногайским княжеством, на юге — с Астраханским ханством, на юго-западе — с Крымским ханством, на западе — с Московским государством, на севере — с Вятской общиной, которая в конце XV века была присоединена к Москве.

В состав Казанского царства входили своей землёю 1) мордва, 2) чуваши, 3) черемисы, 4) вотяки. В современных представлениях, мы должны включить в его пределы территорию современной Татарской республики, земель Марийской и Чувашской, Симбирской (ныне Ульяновская область), Пензенской, Саратовской и Тамбовской, на севере — часть Вятской территории, всю Вотскую область, а на северо-востоке небольшую часть Пермских владений.

Государственная граница Казанского ханства точнее всего известна на западе, здесь она шла по Суре и Ветлуге. На севере граница совпадала с позднейшей границей Поморья с Понизовыми землями, и шла по Пижме, от устья последней до устья р. Вой — по р. Вятке, включая в Казанское ханство весь бассейн р. Кильмези, большую часть бассейна Чепцы и верховья Камы, но не достигая города Кая, куда успела проникнуть русская колонизация.

На востоке Казанскому ханству принадлежали районы Сарапула и Елабуги, но позднейшая Уфимская губерния (Башкирия), за исключением Мензелинского уезда, целиком входила в состав Ногайского княжества: современные Нагайбак, Уфа и Стерлитамак находятся на территории прежнего Ногайского государства. Бугульминская и Мелекесская земли, очевидно, входили в Казанское царство, но Самарская степь фактически принадлежала кочевавшим по ней ногайцам. Правый берег Волги был во владении Казани вплоть до Царицына.

«Русские летописи совершенно не освещают казанских событий, происходивших между 1482 и 1487 годами», — пишет М. Худяков. Известно лишь, что в 1484 году там одержала верх русская партия, на поддержку которой и шло московское войско; хан Али был низложен с престола, и ханом был провозглашён Мухаммед-Эмин. Однако новое правительство оказалось неработоспособным. Восточная партия снова ободрилась, и даже Москва нашла целесообразным её поддержать: в следующем же 1485 году прислала войско, чтобы восстановить в Казани прежнее правительство. Мухаммед-Эмин опять покинуть Казань, и престол опять занял хан Али.

События следующего 1486 года в русских источниках противоречат друг другу, так как имена ханов в них перепутаны. Совершенно очевидно, что середина 1480-х годов была наполнена в Казани гражданскими войнами, в которых принимало участие и русское правительство, посылавшее войско к Казани и добивавшееся экономических выгод.

1484. — Переселение и аресты новгородских жителей, конфискация их земель. Псковские архитекторы начали строить в Москве Благовещенский собор (с 1484 по 1489).

1485. — Михаил Тверской, признавая главенство Москвы, заключает тайный союз с Казимиром IV, польским королём. Иоанн III осаждает Тверь и добивается присоединения Тверской земли к Москве.

1487. — Соглашение между Иоанном III и Ганзой на двадцать лет.

Весной 1487 года состоялся второй большой поход русских против Казани. Попытка хана Али задержать наступление московской армии окончилась неудачей. Среди защитников не было единодушия, и русская партия Казани настойчиво требовала заключения мира. Есть сообщения, что сами казанцы низложили хана Али и выдали его русским: 9-го июля городские ворота были открыты для осаждавших, и русское войско вступило в Казань. На престол вновь был возведён Мухаммед-Эмин, а Иван III в знак своей победы принял титул князя Болгарского.

Видные деятели восточной партии были казнены. Хана Али с жёнами сослали в Вологду, царицу Фатиму, а также братьев Али, царевичей Мелик-Тагира и Худай-Кула, и царевен — в Белозёрскую область, в отдалённый городок Карголом. Перемена режима в Казани озаботила соседние мусульманские государства; оно затрагивало их торговые интересы. Со стороны Ногайского княжества и Сибирского ханства последовал протест. Сибирский хан Ибак (его также звали Иван) писал московскому государю:

«Ты мне брат: я государь мусульманский, а ты христианский. Хочешь ли быть в любви со мною? Отпусти моего брата, хана Али. Какая тебе польза держать его в неволе. Вспомни, что ты, заключая с ним договоры, обещал ему доброжелательство и приязнь».

Ногайское правительство увязывало свой протест с экономическими требованиями, желая облегчения торговых сношений — право свободного въезда в Россию ногайских купцов и право беспошлинного ввоза товаров. Русское правительство отказалось освободить хана Али и изъявило согласие на установление с этими странами торговых сношений лишь при том условии, если в них казнят казанских эмигрантов, сторонников хана Али. Своё требование русское правительство подкрепило арестом одного из ногайских послов; однако в самой Московии сторонников хана Али отнюдь не казнили.

Посмотрим на дальнейшую судьбу казанских пленников. Хан Али скончался в Вологде; одна из его жён по его смерти была освобождена из-под ареста и, согласно обычаю, на ней женился Мухаммед-Эмин. Царица Фатима и царевич Мелик-Тагир провели остаток жизни в Карголоме. Сыновья Мелик-Тагира были крещены с именами князей Василия и Фёдора; из них Фёдор Мелик-Тагирович был в 1531 году наместником Москвы в Новгороде. Царевич Худай-Кул был освобождён из-под ареста и жил в Москве. В 1505 году он крестился с именем царевича Петра Ибрагимовича и женился на сестре Великого князя Василия III, Евдокии Ивановне. Он умер 1523 году и погребён в Архангельском соборе в Москве.

У Худай-Кула было две дочери, обе — Анастасии. Старшая Анастасия была замужем за князем Фёдором Михайловичем Мстиславским, имела сына Ивана Фёдоровича; её внучка Анастасия Ивановна вышла замуж за бывшего Касимовского хана Саин-Булата, крестившегося с именем Симеона Бекбулатовича.

Младшая Анастасия вышла за князя Василия Васильевича Шуйского, имела дочь Марфу Васильевну, которая, выросши, была замужем за князем Дмитрием Ивановичем Вольским.

В эпоху учреждения опричнины потомки ханов Казанских играли видную роль, благодаря своему происхождению; Иоанн IV выдвинул их на первое место среди русских князей, оказавшихся в «земщине»: Симеон Бекбулатович был назначен царём всея Руси, князья И. Ф. Мстиславский и И. Д. Бельский — поставлены во главе земщины в качестве бояр.

Их предкам в 1480-х пришлось, конечно, пострадать, но слой элиты узок, и в конце концов для них всё наладилось. А Великий князь Московский из данника Казанского хана превратился в самостоятельного государя. Дань больше никто никому не платил, остались только торговые пошлины.

1489. — Покорение удмуртов и включение Вятской земли под власть Москвы. Выселение из Вятки «лучших людей». Переселение новгородцев в Москву и в Вятскую землю, а на их место — москвичей, для ослабления духа независимости в Новгороде.

1490. — Собор против новгородских еретиков.

В том же году Москва в союзе с Казанью и Крымом участвовала в войне против Сарайского ханства. Соединённое московско-казанское войско, с отрядом касимовских татар в придачу, совершило удачный поход и отразило нападение сарайского войска на Крымское ханство.

1491. — Первая экспедиция за рудой на Печору.

1492. — Установление дипломатических отношений Московского государства с Турцией. Первая война с Литвой (1492–1494), начатая Иоанном III по случаю смерти Казимира IV. Захват, при поддержке крымского хана Менгли-Гирея, части владений Александра, великого князя Литовского.

В Литовском княжестве 95 % населения составляли русские, и многие пограничные князья, такие, как Бельский, Одоевские и Воротынские, перешли на московскую службу. Пока Иоанн III на переговорах с литовскими послами утверждал, что никакой войны с Литвой нет, его войска уже сражались за Вязьму, Мещовск, Любутск, Мезецк и другие города. «Якобы не бывшая» война привела к заключению договора 1494 года, по которому московскому государю достались земли всех перешедших к нему князей. Великий князь литовский Александр думал утихомирить Иоанна, женившись на его дочери Елене, но просчитался.

1493. — Иоанн III принял титул государя всея Руси.

1494. — Разгром ганзейского подворья в Новгороде.

Что же в это время происходило между Москвой и Казанью? Формально равные между собою государи, совершенно независимые один от другого, регулировали свои отношения договорами, которые скреплялись присягой. При скреплении договора казанское правительство приносило присягу, но на верность не Великому князю, а своему договору. Русский государь в свою очередь давал крёстное целование при заключении договоров между обоими государствами. Конечно, таковыми были формальные отношения между Казанским ханством и русским правительством; фактически степень русского влияния на дела соседнего государства в значительной степени колебалась

Договоры этого периода обычно заключали в себе три условия: казанское правительство обязывалось 1) не воевать против России, 2) не выбирать себе нового хана без согласия Великого князя, 3) охранять интересы русских людей, находящихся в ханстве. Русские граждане находились в ханстве в положении граждан как бы наиболее благоприятствуемой державы и пользовались покровительством местной государственной власти, которая должна была охранять их интересы.

Последний пункт показывает, что в пределах Казанского ханства проживало значительное количество русских людей: купцов, промышленников и предпринимателей, и что русское правительство старалось обеспечить их безопасность, неприкосновенность товаров, возмещение убытков и прочие торговые интересы (при этом в Казани было немало русских рабов). Вообще преобладание торговых интересов сильно звучит в договорах, по существу всё дело сводилось к борьбе за рынки, — очевиден экономический характер соперничества между обоими государствами.

Собираясь вступить в брак с дочерью ногайского князя Мусы, Мухаммед-Эмин осведомился у союзного русского государя, не имеет ли он что-либо против этого брака. Ведь такие дела были в значительной степени актом иностранной политики, и при неблагоприятных обстоятельствах могли вызвать дипломатические осложнения. Выбор невесты не вызвал никакого протеста, и брак был заключён.

«Русская партия, захватившая власть при помощи иностранного войска, не была популярной в стране, — пишет М. Худяков. — Несмотря на казнь виднейших вождей, восточная партия не была уничтожена, и к середине 1490-х годов оппозиция правительству вполне сформировалась. Во главе оппозиции стояли 4 представителя казанской аристократии — князья Кель-Ахмед, Урак, Садыр и Агиш».

Михаил Георгиевич Худяков (1894–1936) — один из самых серьёзных и скрупулёзных исследователей казанской истории. Раз уж он пишет, что хан Мухаммед-Эмин и русская партия не были популярны в Казани, — видимо, у части населения, — по той причине, что они пришли к власти с иностранной помощью, значит, так оно и есть. Но мы с вами должны отдавать себе отчёт в политизированности тех источников, на основании которых учёный делал свои выводы. Восточная партия была недовольна тем, что хан пришёл к власти с иностранной помощью, — и что же она сделала? Она решила опереться на иностранную военную поддержку, а кандидатом на ханский престол наметила сибирского царевича Мамука!

Оказывается, Мухаммед-Эмин поступил очень дальновидно, женившись на ногайской принцессе. Ногайское правительство было настроено к казанским властям лояльно, а сибирское правительство хана Ибака поддерживало казанских эмигрантов и оппозиционеров.

Весной 1495 года претендент двинулся к Казани с многочисленным войском, но казанское правительство, узнав об этом, попросило у Москвы поддержки. Русское правительство отправило на помощь из Нижнего пограничный отряд. Руководители восточной партии бежали из столицы; русский отряд вступил в Казань; сибирское войско приостановило своё наступление; русский отряд покинул Казань и вернулся в Россию. Тогда сибирское войско быстро подступило к Казани, и столица сдалась без сопротивления. Хан Мухаммед-Эмин с семейством и своими приверженцами успел бежать в пределы России, а ханом был немедленно провозглашён царевич Мамук.

1495. — Начало войны со Швецией (1495–1497).

1497. — Издан «Судебник», свод законов для всей страны. В том же году в Константинополь прибыло первое русское посольство во главе с Михаилом Плещеевым. Иоанн III потребовал от посольства добиться нормальных условий торговли для московских купцов в Азове и Кафе (Феодосии). Султан оказал посольству радушный приём.

1499. — Окончено покорение Москвой Югорской земли. Поход на Урал князя Курбского. В том же году, для борьбы с ересью жидовствующих, архиепископом Новгородским Геннадием сделан первый перевод Библии на старославянский язык.

1500. — Иоанн III унаследовал часть земель Рязанского княжества и получил право на управление остальной частью. Под власть Москвы перешли князья Новгород-Северский и Черниговский.

Русские войска заняли северские города в бассейне Десны: Брянск, Мценск, Серпейск, Стародуб, Путивль, Любеч и Рыльск. Взятие Гомеля открыло выход на Днепр. Второе войско наступало от Великих Лук, третье направилось на Дорогобуж. 14 июня Даниил Щеня наголову разбил литовские войска в сече на реке Ведроша. Новгородско-псковские войска взяли Торопец, князья северские порубили литовскую рать под Мстиславлем, московский полк захватил Оршу.

На помощь Литве устремился Ливонский орден: тесня русские отряды, рыцари сожгли Остров, осадили Псков. Но Даниил Щеня отразил войска магистра Вальтера фон Плеттенберга от города, а князь Александр Оболенский, ударив на немцев под городом Гельметом (недалеко от Юрьева), выбил и попленил их до нескольких тысяч, хотя сам пал в бою. Щеня двинулся в глубь Ливонии, а его товарищи разгромили литовцев у Мстиславля. Смоленск русской армии взять не удалось, однако союзный хан Менгли-Гирей скрасил эту неудачу, уничтожив напрочь остатки большой Орды, — так сообщают историки. Где же была эта Орда? Ведь война шла на запад от Москвы!

1500. — Второй поход на Литву под предлогом защиты права Елены, жены Александра, исповедовать православную веру. Номинальным главнокомандующим всей русской армии был назначен, в силу своего высокого титула, бывший казанский хан Мухаммед-Эмин.

1502. — Сын Иоанна III (родился в 1479 году) Василий получает титул Великого князя и становится соправителем своего отца.

1503. — Заключено перемирие между Иоанном III и Великим князем Литовским, признавшим за русским государем права на владения Черниговом, Брянском, Путивлем, Гомелем и большей частью смоленских и витебских земель. В том же году московское войско одержало победу над ливонскими рыцарями, напавшими на Псков. Заключено 50-летнее перемирие с Ливонским орденом, по условиям которого Орден обязан выплачивать ежегодно дань Великому князю за Юрьевскую землю. Московскому государству отошла огромная полоса русских земель от Себежа и Великих Лук до Чернигова, Курска и Рыльска, Ливонский орден был обложен данью. С верховьев Днепра и Западной Двины можно было двигаться к Киеву и Смоленску.

Не менее интересными были в прошедшем десятилетии дела и на внутреннем «фронте». Так, сообщается, что Иоанн III нанёс удар по иноземной торговле, обогащавшей русских оптовиков и перекупщиков, велев в 1495 году враз схватить и ограбить в свою пользу немецких купцов. В этом видят большую неправоту государя, хотя, надо полагать, он это сделал, чтобы иноземцы не мешали работать местным купцам… Не берёмся судить, насколько был не прав Иоанн III, но вот вам исторический прецедент: спустя 500 лет, в наше время, забвение интересов своих, российских производителей и купцов, разорило Российскую Федерацию. Перекупщики всегда страдают, когда идёт борьба между отечественной и компрадорской буржуазией.

Далее историки сообщают, что, обогащаясь крохами, московская казна теряла огромные доходы от возможного развития частной коммерции, значения коей власть якобы не понимала. И это происходило, по их мнению, потому, что богатством в глазах властей была земля с крестьянами, обязанными её обрабатывать. Эту-то землю государь и захватывал, беспощадно сгоняя крупных землевладельцев и крестьян, не щадя в своих походах даже церковные и монастырские владения. Огромный земельный фонд царь, как верховный владелец, раздавал переселённому боярству, московскому дворянству и мелким дружинникам, детям боярским в пользование под условием службы ему, царю. Надо отметить, раздача недвижимости — очень правильная политика для укрепления собственной власти, хотя она разоряет народ и не всегда ему нравится (а кто и когда спрашивал его мнение).

Ещё в 1490-х годах на Руси была проведена реформа, в результате которой появилась постоянная армия. На первых порах введения какого-либо военного налога на содержание нового войска не потребовалось. Иоанн III платил своей дворянской коннице почти исключительно землями. Государство не ставило целью получение доходов с земли; оно нуждалось в использовании земли в общих интересах.

1504. — Церковный собор о ереси. Сожжение еретиков в Новгороде и в Москве.

1505. — К Москве присоединены Пермские земли.

Политика внутренняя и внешняя

Не без влияния Софии Палеолог и в духе традиций Византийской империи к этому времени сильно изменился сам двор московских государей. Былое вольное боярство сделалось первым придворным чином; за ним следовал меньший чин окольничих. Появились чисто придворные чины ясельничего, конюшего и постельничих, зарождались приказы.

Чины играли собственные роли в придворном церемониале и государственной деятельности. Бояре занимали первые места в дворцовых церемониях и должны были заседать в высшем совещательном органе при государе, боярской думе. Им доверялись приказы — поручения и целые направления деятельности, превратившиеся в ХVI веке в центральные государственные учреждения. Бояре становились наместниками и волостелями, правителями и судьями крупнейших городов и земель от государева имени. Соответственно своей знатности они командовали армиями и полками. Все землевладельцы постепенно превращались в чины Московского государства. Владение поместьем, связанное с обладанием чином, обязывало в первую очередь к военной службе.

Многое в устройстве Московского государства, как видим, было взято из Византии и Европы, а не от загадочной Монгольско-татарской империи.

К чему же привели нововведения и войны? Можно упрекать русских царей: Иоанна III, и сменившего его Василия III, и внука Иоанна IV в византизме. Можно обвинить в жестокости и агрессивности. Можно пенять им за непонимание экономических законов. Однако, думается нам, смотреть надо не на внешние проявления деятельности столь сложной структуры, как власть, а прежде всего на итоги, на результат этой деятельности.

Чтобы оценить этот результат хотя бы косвенно, обратимся к свидетельствам иностранцев, побывавших в Московии.

При Иоанне III, с сентября 1496 по январь 1497 года в Москве находился итальянец Амброджо Контарини. Он не заметил здесь ни одного каменного храма, не говоря уже о домах:

«Город Москва расположен на небольшом холме; он весь деревянный, как замок, так и остальной город. Через него протекает река, называемая Моско. На одной стороне её находится замок и часть города, на другой — остальная часть города. На реке много мостов, по которым переходят с одного берега на другой».

Это довольно важное сообщение, поскольку автор бывал в гостях у архитектора Аристотеля Фиораванти, о котором сам же сообщает, что тот строит церковь на площади. И кстати, он встречался, помимо Иоанна III, с его женой, Софией Палеолог, по просьбе царя.

Через сто с небольшим лет, в 1598 году, при Борисе Годунове, сюда попал другой итальянец, историк и географ Джованни Ботеро. Он увидел уже совсем другую картину: по его мнению, Москва по величине и архитектуре является четвёртой первоклассной столицей мира после Константинополя, Парижа и Лисабона! Какое там «Москва — Третий Рим»: о Риме того времени как о первоклассной европейской столице у Ботеро и речи нет, — если только не понимать под Римом Константинополь.

Выходит, что по свидетельствам западноевропейских современников именно за столетие, начиная с Иоанна III, Москва выросла в первоклассную европейскую столицу! Вот это и есть результат его, а затем его сына и внука политики.

Мы говорили уже, что возвышение именно Москвы над соседями — случайность. Казань, как самое сильное из княжеств предшествовавшего периода, могла бы объединить русские земли ничуть не хуже. Но её географическое положение на крайнем востоке освоенных тогда земель, а также постоянная зависимость от иностранных государств при выборе власти (хана), не позволили ей стать регионом-объединителем. Москва получила первоначальное преимущество, и дальнейшие события были предопределены…

Между тем в Казани дела шли не так, чтобы хорошо. Хан Мамук оказался неудачной кандидатурой: царевич, выросший в тюменской тайге, не мог освоиться с обстановкой громадного культурного центра, куда он попал, и был не в состоянии управлять государством. Купцов и частных земских людей он грабил, вероятно, каким-то чрезвычайным налогом; с руководителями восточной партии не считался, и дело дошло до ареста князя Кель-Ахмеда, главного организатора переворота в пользу Мамука. После этого Кель-Ахмед понял, что допустил большую ошибку, и резко переменился в сторону Москвы. Очевидно, что казанская элита не могла уже сама добиться стабильности в своей стране, ей требовался посторонний «стабилизатор».

По какому-то поводу хан Мамук затеял поход против удельного Арского княжества, где правили туземные князья, издавна подвластные Казанскому ханству. Кель-Ахмед и другие противники нового хана воспользовались этим походом для совершения государственного переворота и восстановления прежней промосковской политики: они объявили хана низложенным и пригласили граждан к поддержке. Город был немедленно укреплён, крепостные ворота затворены, и переворот совершился; Мамуку не удалось вернуться на ханский престол, и он возвратился в Сибирь. Вместе с ним эмигрировала часть сторонников восточной партии, а казанское войско бросило свои манёвры в Арском княжестве, и вернулось в Казань.

(Отвлекшись немного в сторону, проследим судьбу сибирской династии. Столицей ханства в Западной Сибири в то время была Тюмень. Из ханов Тюменских наиболее известным был хан Ибак. Точных сведений о времени и обстоятельствах кончины Ибака мы не имеем никаких, но после 1493 года о нём не упоминается вовсе. Под 1496 годом является уже новый царь Мамук. У Мамука был брат Агалак, а в сибирских летописях под 1505 и 1508 годами упоминается племянник последнего — не сын ли Мамука? — царевич Ак-Курд, сын которого Ак-Даулет выехал из Сибири в Россию. Известный Кучум, последний хан Сибирский, был внуком Ибака и приходился, таким образом, близким родственником хану Мамуку.)

Благодаря Кель-Ахмеду, русская партия восторжествовала в Казани, и новое правительство решило возобновить договоры с Россией и принять хана по рекомендации московского государя, как оно и предусматривалось прежними договорами. Во главе нового правительства встал сам Кель-Ахмед. Это человек пользовался в Казанском ханстве огромным влиянием: он низложил трёх ханов с престола и в течение десяти лет стоял во главе государственной власти. Резкая перемена им взглядов может свидетельствовать не только о том, что личные мотивы перевешивали в нём принципиальные соображения, но и о том, что интересы страны были его главными принципами.

В итоге на престол вернулась прежняя династия; однако, Кель-Ахмед и другие члены правительства совсем не желали возвращения лично Мухаммеда-Эмина, и ханом был избран его брат, царевич Абдул-Латыф. Младший сын хана Ибрагима и Нур-Салтан, он родился в Казани около 1475 года. При выходе матери замуж за крымского хана Менгли в 1480 году, царевич был увезён из Казани в Бахчисарай и провёл детство и юность в Крыму.

В царствование там хана Менгли Крымское ханство находилось в дружественных отношениях с Москвой, и отчим отправил Абдул-Латыфа на службу в Россию, как только тот достиг совершеннолетия.

Абдул-Латыф был в Москве ласково принят, и получил в удел Звенигород, в то время как его старший брат Мухаммед-Эмин правил Коширой. Эти города принадлежали к числу коренных городов Московии. Нам кажется важным, что по завещаниям московских князей Кошира ВСЕГДА передавалась по наследству старшему, а Звенигород второму сыну Московского князя. Правда, отец Иоанна III, Василий Тёмный, передал своему второму сыну город Дмитров, а старший сын самого Иоанна уже соправительствовал с ним в Москве и, возможно, Кошира и Звенигород были просто «свободны», но мы всё же видим здесь противоречие, разрешить которое источники не позволяют.

Впрочем, Абдул-Латыф пробыл в своём новом уделе недолго: вскоре он был избран на казанский престол, и русское правительство дало на это согласие. Мухаммед-Эмин, конечно, был обижен тем, что его обошли, и в виде компенсации ему увеличили содержание, прибавив к Кошире Серпухов и Хотунь, что удваивало его доходы.

При вступлении на престол Абдул-Латыфу было чуть больше двадцати лет. Опять на престоле оказался хан, выросший и получивший воспитание за границей, на этот раз в Крыму. Для нового хана, хоть он и пожил какое-то время в России, всё русское было чужим. Возможно, потому Кель-Ахмед и предложил его кандидатуру, — причём опять ошибся. Хорошего хана для Казани из Абдул-Латыфа не получилось. В январе 1502 года в Казань прибыло русское посольство с новым князем Звенигородским во главе, и хан был низложен. Причём со стороны казанцев не произошло никакого отпора; возможно, Кель-Ахмед в очередной раз что-то «понял».

Протест последовал лишь со стороны Крымского хана, но и тут дело ограничилось дипломатической перепиской. Получив из Москвы ответ на свой запрос о казанских событиях в следующих выражениях: «Великий князь его (Абдул-Латыфа) пожаловал, посадил на Казани, а он ему начал лгать, ни в каких делах управы не чинил, да и до Земли Казанской учал быть лих», — казанский хан успокоился. Тем более, что с династической стороны положение не изменилось, ведь казанский престол получил другой пасынок крымского хана — наш старый знакомец Мухаммед-Эмин.

Низложенного Абдул-Латыфа отправили в ссылку в г. Белоозеро. Лишь в январе 1508 года русское правительство освободило его из-под ареста («из нятства») и дало ему в управление город Юрьев Польский, хотя Крымское правительство настаивало на том, чтобы Абдул-Латыф получил в управление г. Коширу. Зато Великий князь «в братство и в любовь его себе учинил», правда, потребовав соблюдения целого ряда формальностей. Например, крымский хан Менгли-Гирей, царица Нур-Салтан и старший сын Менгли-Гирея царевич Мухаммед должны были дать поручительство в том, что Абдул-Латыф не изменит Великому князю. С этих пор Абдул-Латыфа, как полноправный суверенный государь в своём уделе, получил право войны и мира, ведения дипломатических договоров, в официальных документах с Великим князем оба государя называли друг друга братьями, то есть считались равными между собою. В распоряжении хана было войско — огланы, князья и «казаки» = простые татары.

27 октября 1505 года, на 67-м году жизни, после 44 лет правления государством умер Иоанн III Васильевич.

1505. — Великим князем Московским становится Василий III Иванович (1479–1533). Он лично унаследовал три четверти владений государства, и получил исключительное право на власть в стране.

Новый государь продолжил расширение владений Москвы.

Однако ему пришлось ещё раз ввязаться в кровопролитную войну с Казанью (1505–1507), затеянную самими казанцами во главе с их новым ханом, вчерашним князем Звенигородским, Мухаммед-Эмином. Война не изменила положения сторон, они в итоге вернулись к исходному состоянию своих отношений, но она окружила хана ореолом победителя, укрепила его на престоле, прославила казанское войско и обогатила граждан добычей, а русские понесли огромный материальный и немалый моральный ущерб. А ведь в 1507 году началась ещё и русско-польская война из-за Смоленска, — она длилась затем до 1522 года.

Оправившись от поражений, нанесённых казанцами, русское правительство укрепило границу, и в 1508–1510-х годах построило каменную крепость в Нижнем Новгороде. В Казани же всё более или менее успокоилось; происходили оживлённые дипломатические сношения с крымским и московским правительствами, укреплялись коммерческие связи. Россия путём переговоров добилось в январе 1508 года освобождения из Казани своих военнопленных, взятых в 1506 году. А Мухаммед-Эмин решил вернуться к своей прежней дружелюбной политике, понимая, что рискует не только престолом, но ему в перспективе грозит ссылка на север в качестве арестанта, если не чего похуже.

1508. — Подписание «вечного мира» с Великим княжеством Литовским. Признание Литвой присоединения к Московскому государству Северских земель.

1509. — Разгорелась борьба между игуменом Волоцкого монастыря Иосифом, сторонником сильной великокняжеской власти, и новгородским архиепископом Серапионом, утверждавшим верховенство церковной власти над светской. Конфликт закончился снятием церковным собором Серапиона с архиепископства и заточение его в Андрониковом монастыре.

1509–1510. — Поездка Василия III в Новгород, имевшая большое политическое значение. В числе прочих знатнейших лиц Великого князя сопровождал Абдул-Латыф, бывший казанский хан, бывший ссыльный. (Правда, Москва не была удовлетворена направлением взглядов Абдул-Латыфа, и он не миновал нового ареста: в мае 1512 года его обвинили в содействии набегу крымских татар на Россию, арестовали и лишили всех владений.)

1510. — Присоединение Пскова. Псковское вече уничтожено, псковские семьи переселяются в московские волости. В этом же году Филофей, инок псковского Елизарова монастыря, в послании к Василию III развивает теорию о Москве — третьем Риме.

1512. — Король польский и великий князь литовский Сигизмунд начал войну с новым государем Москвы, но ничего не добился. Всё больше литовско-русских князей, таких, как Михаил Глинский, переходили к Москве. В 1512 году, узрев нарушение мира в нападении союзных теперь уже Литве крымских татар, московские войска двинулись на Смоленск.

В то же время с казанцами отношения только улучшались. В феврале 1512 года сеид Шах-Хуссейн совершил поездку из Казани в Москву и здесь подписал от имени казанского правительства договор об установлении вечного мира между обоими государствами: «мир вечный взяли с великим князем и любовь неподвижиму, доколе бог даст». Этому предшествовали следующие интересные события.

Царица Нур-Салтан, мать Мухаммеда-Эмина и Абдул-Латыфа, жила в Бахчисарае. По рождению она была Ногайской княжной и, дважды овдовев на казанском престоле, вышла замуж за крымского хана Менгли-Гирея. Сохранилась (в русских переводах) её замечательная переписка с сыновьями и с Иоанном III.

В 1494–1495 годах Нур-Салтан совершила большое путешествие на Восток: посетила Аравию и Египет вместе со своим братом князем Хуссейном, побывала в Медине и Мекке. Как лицо, совершившее паломничество ко гробу пророка, Нур-Салтан получила звание Хаджи, и с этого времени в дипломатической переписке всегда называла себя этим именем (в русской передаче — Ази). Возвратившись из путешествия по Востоку, Нур-Салтан прислала Ивану III в подарок того коня, на котором сделала путь: «Сухой бы поклон не был, молвя, к Мекке на котором иноходце сама ездила, с Ах-чюрою есми к тебе послала».

Детей от Менгли-Гирея у неё не было и, тоскуя по сыновьям от первых браков, она совершила в 1510 году большое путешествие из Бахчисарая в Москву и Казань, чтобы навестить своих сыновей. В поездке её сопровождал младший сын Менгли-Гирея — царевич Сагиб-Гирей. Царица прибыла в Москву 21 июля 1510 года и была торжественно встречена государем с боярами. Об этой встрече известно только задним числом из того, что рассказывали несколько лет спустя Герберштейну, который при этом пишет, что Василий называл себя отнюдь не государем, а всего лишь «губернатором», — видимо, по дипломатическому протоколу.

В Москве Нур-Салтан пробыла месяц, повидалась с Абдул-Латыфом, — он тогда ещё был на свободе, — и выехала в Казань. Там она провела девять с половиной месяцев и отправилась в обратный путь, затем ещё пять с половиной месяцев прогостила в Москве у Абдул-Латыфа и возвратилась в Крым по зимнему пути; русская свита провожала её до границы. (Скончалась она в 1519 году.) Это её пребывание в Москве сопровождалось дипломатическими переговорами между крымским, московским и казанским правительствами и завершилось уже упомянутым заключением вечного мира между Казанским ханством и Россией.

1514. — Смоленск переходит к владениям Москвы. Ганза вновь получает разрешение торговать в Новгороде и Пскове и право на проезд в Архангельск и Холмогоры.

1515. — Голод в Московских землях. Открылся солеваренный промысел Строгановых.

1516. — Василий III заключает с Данией договор о военном союзе против Швеции и Польши.

1517. — Император Священной Римской империи Максимилиан отправляет на Русь своего посла Сигизмунда фон Герберштейна как посредника между Великим князем Литовским и Василием III.

1517, март. — Василий III подписывает с Тевтонским орденом договор о взаимной помощи в случае войны с Польшей и Литвой.

При Василии III в Крым ежегодно посылались «ПОМИНКИ», дары хану и знати, дабы влиять на их политику и отвращать от набегов. Однако это была не дань, а плата за спокойствие, которая всё же мало помогала, а потому ежегодно на Окский рубеж выводились войска стеречь границу. В наиболее опасных местах на Оке и за рекой возведены были каменные крепости: Калуга, Тула и Зарайск.

Со стороны Казанского ханства такой обороны по условиям местности не было. Зато Василий III сумел после смерти Мухаммед-Эмина посадить на трон в Казани (хоть и с помощью войск) опять-таки «своего человека», хана Шах-Али.

Эта история тоже заслуживает подробного рассказа.

В 1516 году хан Мухаммед-Эмин, ещё не старый (ему было не более 48 лет), заболел «продолжительною болезнью», и перед казанским правительством снова встал вопрос о престолонаследии. Естественным наследником являлся Абдул-Латыф, как брат царствующего государя. В Москву было отправлено посольство из самых знатных лиц, известившее русское правительство о болезни Мухаммед-Эмина, и просившее об освобождении Абдул-Латыфа из-под ареста и признании его наследником казанского престола. Затем переговоры шли то в Москве, то в Казани, и наконец в ноябре 1516 года Абдул-Латыф был освобождён, и ему был дан в управление г. Кошира.

Но в Москве не доверяли Абдул-Латыфу и, даже признав его наследником Мухаммед-Эмина, не отпустили в Казань. Прошёл целый год, и раньше, чем успел скончаться Мухаммед-Эмин, его брат нашёл себе могилу в России: он погиб 19 ноября 1517 года от неизвестной причины. Русский летописец выражается глухо: «Тоя же осени, ноября 19, Абдыл

Летифа царя в живых не стало». («Царя», обратите внимание.) А Мухаммед-Эмин скончался годом позже, в декабре 1518.

Со смертью братьев прекратилась династия Улу-Мухаммеда на казанском престоле, ведь ни Мухаммед-Эмин, ни Абдул-Латыф не оставили после себя сыновей. Правда, царевна Ковгоршад, сестра умерших царей, проживала в то время в Казани, но её кандидатура не рассматривалась. Последний представитель рода — царевич Худай-Кул, жил свыше 30 лет в России и давно обрусел. Он крестился, женился на русской и утратил свои права на казанский престол. Таким образом, династия Улу-Мухаммеда пресеклась, и для казанского ханства снова встал на очередь вопрос о престолонаследии.

Ближайшими родственниками угасшей династии являлись сводные братья последних двух ханов — крымские царевичи, сыновья хана Менгли-Гирея, последнего мужа царицы Нур-Салтан, матери умерших братьев. Крымское правительство давно наметило в наследники Казанского ханства кандидатуру царевича Сагиба, — того самого, что в 1510–1511 годах сопровождал Нур-Салтан в её поездке в Москву и Казань. Надо полагать, Крым придавал этой поездке большое политическое значение, желая познакомить Казань с её будущим ханом.

Но в силу государственных и династических договорённостей, руководитель Казани не мог быть ни избран, ни назначен односторонне: следовало добиться согласия московского Великого князя. А Москве такой кандидат не нравился, и она всячески волынила переговоры. Никакого решения не было сообщено Бахчисараю ни ко дню смерти Абдул-Латыфа (1517), ни к кончине самого Мухаммед-Эмина (1518).

На самом деле, русское правительство для себя вопрос о наследнике казанского престола уже решило, и кандидатура была готова: Москва прочила в ханы Казани касимовского царевича Шах-Али, но до поры скрывала свои замыслы от крымского хана, продолжая вести с ним дружественные переговоры. А скрывала по той причине, что её кандидатура никак не могла бы устроить крымцев. Ведь Шах-Али был сыном Касимовского удельного царевича Шейх-Аулиара, приходившегося племянником Сарайскому хану Ахмеду, а с родом Ахмеда крымский хан Менгли-Гирей воевал лично.

Сыновья хана Ахмеда были последними ханами, царствовавшими в Сарае; в 1502 году Сарай пал под ударами войск Менгли-Гирея. Они бежали в Россию, и по обыкновению получили себе в управление волости и города. В 1502 году царевич Шейх-Аулиар владел Сурожиком (московской волостью по верхнему течению р. Истры, к северу от Звенигорода) и участвовал в литовском походе. Причём он был свояком самому Менгли-Гирею, ибо ещё в Сарае женился на сестре его жены Нур-Салтан, — княжне Шаги-Салтан, дочери князя Ибрагима Ногайского. Она и родила ему в 1505 году сына Шах-Али. Таким образом, Шах-Али приходился матери умершего Мухамедда-Эмина племянником, а Сагиб-Гирей — пасынком.

Около 1512 года, по смерти Касимовского владетельного царевича Джан-Ая, Шейх-Аулиар был назначен владетельным государем Касимовского удела. Кем «назначен», история умалчивает, но, судя по контексту — Москвой. В 1516 году у него родился сын Джан-Али, и в том же году Шейх-Аулиар скончался, а Касимовский удел перешёл к его старшему сыну Шах-Али.

В 1516 году крымское правительство протестовало против назначения Шах-Али владетельным царевичем Касимовским и ходатайствовало о предоставлении Касимовского удела царевичу Сагибу, но русское правительство не удовлетворило ходатайства. Теперь, через три года, Москва так же решительно отклонила кандидатуру Сагиба на казанский престол и выдвинула на это место опять Шах-Али.

Родившийся в России, выросший среди русских, Шах-Али, разумеется, не мог быть врагом Московии на казанском престоле; к тому же его юный возраст (мальчику было 13 лет) гарантировал Москве контроль и опеку над ним, и всё это делало кандидатуру Шах-Али действительно незаменимой для русских. Но по отношению к Крымскому ханству выбор Москвы мог быть сочтён вызовом. С другой стороны, кандидатура Сагиб-Гирея была самой подходящей для Бахчисарая, но она не устраивала Москву. Переговоры шли в напряжённой обстановке: со смертью Ивана III (1505) дружественные отношения между русским и крымским правительствами и так-то пошатнулись, а после смерти хана Менгли-Гирея (1515) военно-политический союз России и Крыма распался.

С политической точки зрения Москва в этом споре переиграла Крым вчистую. Сначала Василий III возобновил союз с преемником Менгли-Гирея, ханом Мухаммед-Гиреем. Затем крымское войско, добросовестно исполняя договор, вторглось в Польшу и дошло до самого Кракова, одерживая блистательные победы. И вот именно в это момент (1 марта 1519 года) русское правительство выдвинуло враждебную для Крыма кандидатуру на казанский престол. Крымское посольство, находившееся в то время в Москве, заявило протест, так как Василий III всего за несколько дней перед этим подписал союзный договор с крымским правительством и принёс присягу в том, что он будет «дружить его друзьям и враждовать неприятелям».

На это заявление русское правительство дало ответ, что оно предполагало предоставить казанский престол одному из крымских царевичей, но казанцы сами избрали на престол Шах-Али, и русское правительство согласилось на эту кандидатуру, во избежания ещё более нежелательного избрания, например, кого-либо из астраханских царевичей — непримиримых врагов Крымской династии. И в самом деле: казанцы приняли кандидатуру Шах-Али, предложенную Москвой, и ещё в феврале направили Великому князю посольство для извещения об этом и заключения договоров. Так Шах-Али стал ханом Казани.

При его вступлении на престол были заключён договор с Московией о взаимном именовании обоих государей в официальных бумагах «братьями»; также Шах-Али дал расписку («запись на себя») в том, что будет охранять интересы русских в Казани и до конца жизни не нарушит этого договора; члены казанского посольства дали от себя также расписку в том, что они будут охранять интересы русских в Казани, что ни они, ни их дети не нарушат договоров и не выберут на престол нового хана без согласия русского правительства. Все договоры были скреплены присягой, причём казанские послы принесли дважды присягу — от себя лично и от имени всего государства.

1519. — Гроссмейстер Тевтонского ордена направляет Василию III предложение присоединиться к антитурецкой коалиции, создаваемой западными державами. Василий III отказался.

1520. — Рязань и Псков официально присоединились к Москве.

1521. — Поход на Москву крымско-казанского войска.

Правление Шах Али в Казани устраивало далеко не всех. В сущности, государством управлял русский посол Фёдор Андреевич Карпов, который считал возможным вмешиваться во все дела. Во главе недовольных стоял оглан Сиди, причём, как всегда, оппозиция московскому «засилию» нашла себе естественную поддержку в Крыму. Противники хана, составив заговор, тайно пригласили на престол царевича Сагиба. Понятия о добре и зле тогда были несколько другие, чем теперь, и весной 1521 года в Казань отправился крымский отряд в 300 человек вместе с претендентом Сагибом.

Переворот был совершенно неожиданным для русского посла Карпова и воеводы Поджогина. При появлении крымского войска правительство растерялось и не успело оказать никакого сопротивления… Царевич Сагиб беспрепятственно вступил в Казань. Шах-Али, вместе с уцелевшими остатками ханской гвардии, будто бы тоже в числе трёхсот человек, бежал в Россию. Здесь местом жительства ему назначили Москву, — вернуться царём в Касимов он уже не мог, ибо это место теперь занимал его младший брат Джан-Али. А самому Шах-Али было во время переворота 15 лет.

Немедленно по вступлении на престол хан Сагиб начал войну; союзные войска казанцев и крымцев одновременно вторглись в Россию с востока и юга. К союзу пытались привлечь и Астрахань: крымский хан прислал туда посольство, со своими словами: «Между собою были мы братья — был я в дружбе с Московским, и он мне изменил. Казань была юрт наш, а теперь он посадил там султана из своей руки; Казанская земля этого не хотела, кроме одного сеида, да и прислала ко мне человека просить у меня султана; я им султана и отпустил на Казань, а сам иду на Московского со всею своею силою. Хочешь со мною дружбы и братства, так сам пойди на Московского или султанов пошли». Однако союз с Астраханью не состоялся.

Между тем крымское войско переправилось через Оку и разбило русское войско под начальством князя Андрея Старицкого, брата Василия III, а казанское войско заняло Нижний Новгород и двинулось к Москве вдоль Оки. Союзные войска соединились в Коломне и совместно двинулись на Москву, опустошая попутные селения. Множество жителей было забрано в плен и продано в рабство на невольничьих рынках в Астрахани и Кафе. Союзники сожгли Никольский монастырь на Угреше и великокняжеский дворец в селе Остров под Москвой. Василий III ушёл в Волоколамск, поручив оборону столицы своему зятю, царевичу Петру-Худай-Кулу. В Москве была паника.

Итогом кампании стал унизительный договор, — Василий III формально признал свою зависимость от крымского хана и обязался платить ему дань «по уставу древних времён», то есть так, как платили ханам Сарайским. По заключении почётного мира союзники покинули пределы России.

Зато на «западном фронте» Москва имела успехи. В 1522 году заключили перемирие на пять лет с Великим княжеством Литовским, причём Смоленск остался за Москвой. В следующем, 1523 году к Москве были присоединены все владения князей северских.

Был также заключён союзный договор с астраханским ханом Хуссейном, за что, естественно, крымское правительство объявило войну астраханскому хану, и Астрахань была крымцами взята, и одновременно, в силу союзного договора между Казанью и Крымом, казанцы бросили вызов России. Как и в 1505 году, в Казани произошёл ужасный русский погром, причём были убиты все русские купцы и посол Василий Юрьевич Поджогин. Русские летописцы говорили о хане Сагиб-Гирее: «Кровь пролил, аки воду».

Для Москвы было бы лепо начать войну; из таких соображений сам Василий III лично приезжал в Нижний Новгород, и пробыл там три недели. Однако русское войско, которым командовал Шах-Али, не отважилось идти на Казань. Русское правительство перешло к обороне и решило обезопасить свою границу со стороны Казанского ханства построением на Волге пограничной крепости при устье реки Суры. Для основания крепости был выбран не левый, а правый берег Суры, для чего захватили пограничный клочок казанской земли, так что русская крепость была построена на территории Казанского ханства, и получила название в честь великого князя «Василь-город» — нынешний Васильсурск.

И в этот момент был убит крымский хан Мухаммед. Он всегда оказывал поддержку казанцам против России, а вот новое правительство хана Сеадет-Гирея (и прежний, и новый ханы были старшими братьями Сагиба) обратилось к Василию III с посредничеством, предлагая ему заключить мир с Казанью, но русское правительство отказалось.

Потеряв союзника, Сагиб, не надеясь одержать верх над Московией в одиночку, вступил в переговоры с турецким правительством. Вскоре был заключён с султаном Сулейманом Законодателем договор на следующих условиях: Казанское ханство признаёт над собою верховную власть турецкого султана и принимает ханов по назначению турецкого правительства; со своей стороны, Турция оказывает Казанскому ханству поддержку в войне против русских и прочих врагов. Этим шагом Казань обязано именно крымской династии, для которой он был естественен: такие отношения уже существовали между Крымом и турецким правительством.

Отклоняясь в сторону, — а впрочем, даже не отклоняясь, — предлагаем вам оценить разницу в подходе Казани и Москвы к своей государственности. И «русская», и «восточная» партии Казани всегда ищут, к кому прислониться, — только первые предпочитают Москву, а вторые — Турцию или того, за кем она стоит. Никакой самостоятельности. Современное политическое размежевание в Татарии, конечно, не наша тема, но всё же отметим, что сторонники «широкой автономии», начав с перемены алфавита, продолжат принятием законов по чужому образцу (предположим, Турции), и неминуемо перейдут от «широкой автономии» в рамках России к «широкому союзу» с той же Турцией, с соответствующим назначением ханов.

Москва же встала на путь самодержавности, — никто ей царей не назначал, и к кому «прислониться», она не искала. Напротив, во внешних делах Великие князья, чтобы защитить пределы страны и обеспечить её интересы, стремились войти в союзы для участия в выборе или назначении руководителей окрестных регионов. Династия московских Великих князей имела Россию (Московию) своим приоритетом; разница с князьями династий, кочующих по удельным княжествам, очевидна. Если «кочующие» князья в своих решениях бесконтрольны, то могут нанести вред не только народам земель, которые возглавляют, но и Москве. Понятно, что Великий князь, даже если в политике он руководствовался требованием «момента», становился стабилизирующим фактором для всех сопредельных территорий и определял траекторию развития на будущее. Вот почему Москва стала объединяющим центром, вот почему она — третий Рим.

Не случайно девизом московских дипломатов, в формулировке посла Висковатого, стало: «Московские государи не привыкли уступать кому бы то ни было покорённые ими земли; они готовы на союз, но только не для того, чтобы жертвовать своими приобретениями».

Москва считала себя наследницей Византии; другой такой наследницей была Турция. Находившиеся между ними регионы не могли сами держать свою государственность, — представители их властной элиты, как правило, начинали карьеру с того, что стремились получить поддержку или Москвы, или Турции. Вся политическая борьба в Казани крутилась вокруг именно этого вопроса: кем будет поставлен хан, Москвой или про-турецким Крымом.

Но Москва, как геополитический центр, появилась позже Турции, а потому иногда терпела поражения, и всегда за её временными победителями маячила Турция.

А на запад от Москвы и Турции был ещё один такой геополитический центр, Западная Европа, что добавляло красок в политические интриги всей Восточной Европы.

Но закончим историю Сагиб-Гирея.

После смерти хана Мухаммеда в Крыму происходили волнения из-за престолонаследия, и Сагиб-Гирей был одним из кандидатов. Ему не удалось в тот момент занять Бахчисарайский престол, — ханом стал его брат Сеадет-Гирей, живший перед этим в Стамбуле и пользовавшийся благоволением турецкого правительства. Сагиб-Гирей последовал его примеру, уехал в Стамбул и оставался там в ожидании благоприятного момента для занятия ханского престола в Крыму. Его расчёт оказался удачным, и в 1532 году, после отречения хана Сеадет-Гирея от престола, Сагиб-Гирей получил от султана Сулеймана назначение крымским ханом. Царствование его было, говорят, блестящим. А в Казань он, перед отъездом, вместо себя вытребовал из Крыма царевича Сафа-Гирея, своего племянника. Правда, кончилась его жизнь печально: он был убит сыном этого Сафа-Гирея, царевичем Булюком.

В 1524 году Москва воевала с Казанью, но успехов не достигла. Думали отплатить за поражение, ударив по экономике Казани, и запретили русским купцам участвовать в казанской ярмарке, учредив взамен нижегородскую, — но это ударило по собственному населению, ибо резко прыгнули цены, и выявился недостаток многих товаров, прежде всего волжской рыбы.

1526. — С позволения митрополита Даниила расторгнут брак Василия III с бездетной Соломонией Сабуровой, и заключён брак с Еленой Глинской. 15 августа 1530 года у Елены родился сын Иоанн, будущий Грозный. В 1532 году, в ознаменование рождения наследника, возведена церковь Вознесения в Коломенском, близ Москвы.

В 1530 прошла новая попытка подчинить Казань Московии. Русская партия сгруппировалась вокруг царевны Ковгоршад, последней из династии Улу-Мухаммеда. В конце концов, оппозиция объявила хана Сафа-Гирея низложенным, и он вместе с семьёй бежал к тестю, князю Мамаю Ногайскому. По предложению Москвы, ханом стал удельный касимовский царевич Джан-Али.

1533. — Умер Василий III.

Московская торговля

(глава из книги «Другая история Руси»)

Чтобы прояснить события этого и более раннего времени, в частности, связанные с противостоянием Москвы и Новгорода, надо уделить больше внимания эволюции такой общественной структуры, как экономика, и прежде всего — организации внешней торговли.

Как бы мы ни оценивали значение торговли в средневековое время, всё-таки нужно признать её одним из важнейших факторов, способствовавших росту или упадку городов. Если возвышение Москвы нельзя объяснять только её географическим положением, выгодным для торговли, то в равной степени это положение нельзя и игнорировать. И уж тем более нельзя рассуждать о судьбе Великого Новгорода вне темы торговли.

Основная водная магистраль, способствовавшая росту Москвы — река, давшая название городу. Москва-река достигала ширины, вполне доступной для судоходства, по крайней мере, с места впадения в неё реки Истры. Но путь по Москве-реке и Оке изобиловал прихотливыми мелями, здесь могли ходить лишь малые суда, а большие ходили только по Волге, от Каспия до Нижнего Новгорода.

По Москве-реке добирались до Коломны, в среднем за четверо-пятеро суток. Город этот уже в ХIV веке имел большое торговое и стратегическое значение; существовала даже особая коломенская епархия. У Коломны речной путь раздваивался: главным был путь вниз по Оке к Мурому, затем до Переяславля-Рязанского (современной Рязани), в летнее время за четыре-пять суток. Отсюда начинался сухой путь к верховьям Дона, где по списку русских городов начала ХV века указан город Дубок. Здесь струги везли на колёсах.

Дорога от Переяславля до Дона занимала четверо суток, от Дубка по Дону до Азова — около 30 дней. Морское путешествие от устья Дона до Царьграда занимало месяц, а весь путь от Москвы до Царьграда два с половиной месяца.

Кафа и Сурож более всего посещались русскими купцами, торговавшими со средиземноморскими странами. Торговавшие с черноморским побережьем русские купцы, однако, носили название именно сурожан, а не какое-либо другое, которое мы могли бы произвести от Кафы, вроде «кафожан». Причины, выдвинувшие Сурож на первое место в русской торговле, легко объяснить его географическим положением. Желающие могут, конечно, обвинить нас в том, что мы всюду норовим найти ЕСТЕСТВЕННЫЕ, природные причины для человеческой деятельности, но куда ж деваться! Факт, Сурож был наиболее близким пунктом с хорошей гаванью на пути к Синопу на малоазиатском берегу. Поэтому Сурож и сделался пунктом, куда съезжались с севера русские и восточные купцы, а с юга греки и итальянцы. В русских письменных источниках даже Азовское море иногда называется морем Сурожским.

В 1365 году Сурожем владели генуэзцы, однако вопрос о владении этим городом имел важное значение и для московских князей. Столкновение между Мамаем и Дмитрием Донским в немалой степени было вызвано стремлением Мамая наложить свою руку на русскую торговлю со Средиземноморьем. Этим объясняется участие фрягов (итальянцев) в походах Мамая, а позже Тохтамыша на Москву, а также участие в походе князя Дмитрия против Мамая десяти гостей-сурожан. В общем, торговые интересы Москвы требовали непрерывного внимания к событиям, развёртывавшимся в ХIV веке на берегах Чёрного моря.

Согласно И. Е. Забелину, «Москва, как только начала своё историческое поприще, по счастливым обстоятельствам торгового и именно итальянского движения в наших южных краях, успела привлечь к себе, по-видимому, особую колонию итальянских торговцев, которые под именем сурожан вместе с русскими заняли очень видное и влиятельное положение во внутренних делах».

Связи Москвы с итальянцами в Крыму были постоянными и само собою разумеющимися. Поэтому фряги, или фрязины, не являлись в Москве новыми людьми. Причём московские торговые круги в основном были связаны не вообще с итальянскими купцами, а именно с генуэзцами. Выдвижение в митрополиты Митяя и поставление в митрополиты Пимена не прошли без участия генуэзцев. Пимен прибыл в Константинополь осенью 1376 года, а деньги, понадобившиеся ему для поставления в митрополиты, были заняты «у фряз и бесермен» под проценты. Перед нами пример взаимодействия политических, церковных и торговых структур в вопросе о том, кто будет русским митрополитом. Интересна и связь генуэзцев с «бесерменами».

Московские князья стремились поддерживать добрые отношения с итальянскими купцами. Дмитрий Донской уже жаловал некоего Андрея Фрязина областью Печорой, «…как было за его дядею за Матфеем за Фрязином». Пожалование подтверждало первоначальные грамоты, восходившие к временам предшественников Дмитрия Донского, начиная с Иоанна Калиты.

Путь из Москвы по Дону являлся кратчайшим, но вовсе не единственным. В некоторых случаях ездили из Москвы в Царьград по волжскому пути. Сначала вплавь до средней Волги, а оттуда по суше к Дону, и затем по нему до Азова. Этой дорогой ходил в Царьград суздальский епископ Дионисий в 1377 году.

Наконец, существовал и третий путь из Москвы в Царьград, который имел значение не столько для Москвы, сколько для западных русских городов: Новгорода, Смоленска, Твери. Этот маршрут пролегал по территории Литовского великого княжества, простиравшегося от Балтики до Чёрного моря.

Итак, все дороги с русского севера сходились к Царьграду, так что этот город на юге, а Москва на севере были конечными пунктами громадного и важного торгового пути, связывавшего Россию со Средиземноморьем. Причём торговые связи с югом интенсивно поддерживались и в ХV веке, и позже, когда в Царьграде (Стамбуле) обосновались турки. В конце ХV века главной базой русской торговли на берегах Чёрного моря стал уже не Сурож, а Кафа. И здесь, и в Азове правил турецкий губернатор, а главный поток русской торговли, по-прежнему направлявшийся в Стамбул и другие города Малой Азии, в основном шёл через эти пункты.

В торговлю Москвы с Царьградом, Кафой и Сурожем втягивались русские, итальянские и греческие купцы. Причём за определённую мзду иерархи русской церкви брали на себя обязательства помогать иностранцам. Например, сохранился заёмный документ, «кабала», выданная ростовским архиепископом Феодором совместно с митрополитом Киприаном, на одну тысячу новгородских рублей, полученную под обязательство помогать греческим купцам.

Торговые и церковные интересы давали иногда очень странные результаты. Мало кто знает, что впервые виноградный спирт под названием «аквавита», что значит «вода жизни», появился в России в 1386–1398 годах, в разгар «татаро-монгольского ига». Его привезли генуэзские купцы из Византии. При великокняжеском дворе спирт не произвёл особого впечатления; к нему отнеслись как к чему-то экзотическому, России не касающемуся, ведь у нас было принято пить малоградусные медовые и напитки.

В 1429 году на Руси вновь потекли большие количества аквавиты. Её везли сюда русские и греческие монахи и церковные иерархи, а также генуэзцы из Кафы и флорентийцы, торговавшие с Византией. Можно предположить, православную Византию к тому времени уже окончательно споили; через 24 года власть в Константинополе перешла в руки непьющих мусульман, а Русь вскоре после этого объявила себя наследницей Византийской империи. Но пить в Московии стали отнюдь не сразу после этого. Вот что писал Михалон Литвин в трактате «О нравах татар, литовцев и московитян», поданном им в 1550 году князю Литовскому и королю Польскому Сигизмунду II Августу:

«…случается, что, когда, прокутив имущество, люди начинают голодать, то вступают на путь грабежа и разбоя, так что в любой литовской земле за один месяц за это преступление платят головой больше [людей], чем за сто или двести лет во всех землях татар и москвитян, где пьянство запрещено. Воистину у татар тот, кто лишь попробует вина, получает восемьдесят ударов палками и платит штраф таким же количеством монет. В Московии же нигде нет кабаков. Посему если у какого-либо главы семьи найдут лишь каплю вина, то весь его дом разоряют, имущество изымают, семью и его соседей по деревне избивают, а его самого обрекают на пожизненное заключение. С соседями обходятся так сурово, поскольку [считается, что] они заражены этим общением и [являются] сообщниками страшного преступления. У нас же не столько власти, сколько сама неумеренность или потасовка, возникшая во время пьянки, губят пьяниц. День [для них] начинается с питья огненной воды. „Вина, вина!“ — кричат они ещё в постели. Пьётся потом эта вот отрава мужчинами, женщинами, юношами на улицах, площадях, по дорогам; а отравившись, они ничего после не могут делать, кроме как спать; а кто только пристрастился к этому злу, в том непрестанно растёт желание пить. Ни иудеи, ни сарацины не допускают, чтобы кто-то из народа их погиб от бедности — такая, любовь процветает среди них; ни один сарацин не смеет съесть ни кусочка пищи, прежде чем она не будет измельчена и смешана, чтобы каждому из присутствующих досталось равное её количество.

А так как москвитяне воздерживаются от пьянства, то города их славятся разными искусными мастерами; они, посылая нам деревянные ковши и посохи, помогающие при ходьбе немощным, старым, пьяным, [а также] чепраки, мечи, фалеры и разное вооружение, отбирают у нас золото».

Вторым важнейшим направлением московской торговли было восточное. Волга связана с Москвой прямым водным путём, но всё-таки Москва находилась в менее выгодном положении, чем стоящая на Волге Тверь, которая вела непосредственно торговлю с отдалёнными странами Востока. Из Москвы до Волги добирались двумя водными путями: первый вёл по Москве-реке и Оке, второй по Клязьме. Так, например, сообщалось, что в Казанский поход 1470 года москвичи пошли по Москве-реке до Нижнего Новгорода, а некоторые — Клязьмою. К первым по дороге присоединились владимирцы и суздальцы, ко вторым — муромцы. Дмитровцы же, угличане, ярославцы, одним словом, «вси поволжане», так прямо и шли Волгой. Местом встречи русских отрядов был Нижний Новгород.

Русские утвердились на Средней Волге ещё в ХIV веке, причём «Волжский путь» от Казани до Астрахани, согласно летописи, проходил даже и в середине ХVI века по пустынным местам (куда-то девались многолюдные татарские Сараи). Сами же историки без краски в лице сообщают, что русские ЗАНОВО колонизовали эти земли.

В Нижний Новгород сходилось немалое количество армянских и прочих купцов. Волжский путь вообще посещался самыми различными торговцами, русскими и восточными. А особенно торговля Москвы с волжскими городами усилилась после возникновения Казанского ханства, имевшего тесные торговые связи с Москвой.

Волжский путь связывал Москву с отдалёнными странами Востока, которые вовсе не были столь недоступными для русских купцов, как это порой представляется. Восточные купцы, в свою очередь, посещали Москву и пользовались в ней значительным влиянием, и мы обращаем на это внимание некоторых «патриотов». Не надо говорить: «понаехали»! Всегда вместе ради общей выгоды. Не войны двигатель цивилизации, а торговля.

По Волге шли на Восток меха, кожи, мёд, воск; с Востока привозились ткани и различные предметы обихода. Значение восточной торговли для русских земель ХIV — ХV веков было чрезвычайно велико, что нашло своё отражение в русском словаре. Так, в духовной Иоанна Калиты названо «блюдо ездниньское» — из Иезда в Персии, два кожуха «с аламы с жемчугом», что значит «богатые воротники с украшениями», от арабско-татарского слова «алам», значок (а не «ярлык», как можно подумать, читая учебники). Торговля Москвы с Востоком в это время приобрела систематический характер и достигла значительного объёма.

Связи Москвы с отдалённым Севером поддерживались через город Дмитров, к северу от Москвы. Могущество его особенно возросло с ХV столетия, когда Дмитров сделался стольным городом удельного княжества, и как быстро это происходило, можно проследить по тем князьям, которые получали город в удел. Дмитрий Донской отдал Дмитров четвёртому своему сыну, Петру. Василий Тёмный передал его во владение уже второму сыну, Юрию. Позже Дмитров попал также второму сыну Иоанна III, Юрию Ивановичу. Таким образом, Дмитров в конце ХV — начале ХVI веков доставался вторым сыновьям Великого князя и, следовательно, считался самым завидным уделом, поскольку великие князья наделяли детей городами и землями по старшинству. Самым старшим доставались лучшие уделы.

Экономическое значение Дмитрова основывалось на том, что от него начинается прямой водный путь к верхнему течению Волги (Яхрома, на которой стоит Дмитров, впадает в Сестру, Сестра в Дубну, а та в Волгу). Устье Дубны было местом, где речной путь разветвлялся на север и запад. Здесь товары нередко перегружались из мелких судов в большие. Дмитров вёл крупную торговлю с Севером, откуда везли соль, закупавшуюся не только дмитровскими купцами, но и монастырями, порой в очень больших количествах. Владея Дмитровом и устьем Дубны, московские князья держали под своим контролем верхнее течение Волги, поэтому Углич, Ярославль и Кострома рано оказались в сфере влияния Москвы.

Речной путь от Дмитрова шёл на север до Белоозера. В конце ХIV века появился «владычный городок» на Усть-Выми (при впадении Выми в Вычегду), сделавшийся резиденцией пермских епископов и оплотом московских князей на Севере. Вообще северный путь имел большое значение для Москвы, так как по нему в основном поступали меха, охотничьи птицы и соль, важнейшие товары средневековья.

Основным русским экспортным товаром были меха. С ганзейскими (северо-немецкими) городами наряду с мехами торговали воском и мёдом. Привозные товары состояли главным образом из тканей, оружия, вина и прочего. Из Италии везли также бумагу. В торговом обиходе русских людей ХIV—ХVII веков встречаем некоторое количество слов, заимствованных из греческого: аксамит (золотая или серебряная ткань, плотная и ворсистая, как бархат), байберек (ткань из кручёного шёлка), панцирь и другие. Сурожский ряд на московском рынке и в более позднее время по традиции именовался шёлковым. В казне великого князя хранились вещи, сделанные в Константинополе и отмечаемые в духовных как «царегородские».

И теперь мы переходим к ещё одному направлению торговли: к новгородскому. А ведь этот путь — лишь некоторая часть торговли Москвы с Западной Европой. С лёгкой руки И. Е. Забелина сложилось представление о большом значении для Москвы новгородской торговли, хотя никаких свидетельств о раннем развитии подобных связей Московы с Новгородом нет. Да это и понятно; ведь Новгород вёл торговлю почти исключительно с ганзейскими городами, а Москва теми же товарами — с итальянскими республиками. То есть Новгород и Москва направляли свои торговые усилия в разные стороны: новгородцы ориентировались на северо-запад, москвичи на юг.

Связи Москвы с Новгородом стали быстро усиливаться только в ХV веке, особенно во второй его половине, когда турки овладели Константинополем и итальянскими колониями в Крыму. Разумеется, неизбежен был некоторый упадок, снижение поступления европейского товара через юг. Вот тогда-то Новгород и сделался отдушиной для московской торговли; тогда-то потребовались Москве прочные и надёжные экономические связи с Новгородом, а его излишняя самостоятельность стала вредной, что сильно поспособствовало быстрому подчинению Новгорода московским князьям.

Каков был путь до Новгорода?

Из Москвы по Ламе и Шоше можно было добраться от Волока Ламского к Волге, но этот путь в конечном итоге выводил к Твери. К тому же река Лама под городом Волоколамском настолько ничтожна по глубине и ширине, что никак не верится в её торговое значение. Из Москвы к Твери легче было добраться или сухим путём, или по Волге от Дмитрова, причём путь от Дмитрова до Твери засвидетельствован летописями. Этой дорогой, например, великая княгиня Софья Витовтовна спасалась в Тверь (Шемяка догнал её на устье Дубны).

Помимо наиболее безопасной и оживлённой дороги в Новгород через Тверь, был и другой, окружной путь. Он вёл через Волок Ламский на Микулин, и далее прямо на Торжок, в обход тверских владений. Такой длинный путь имел свои удобства, поскольку позволял объезжать тверские таможенные заставы, и по нему нередко ездили из Новгорода в Москву и обратно. Поэтому Новгород и Москва упорно держали Волок Ламский у себя в совладении, чтобы иметь прямой доступ из Московской земли в Новгородскую.

А почему же шёл на такой союз сам Новгород? Этому есть простое экономическое объяснение. Новгородский край никогда не имел достаточного количества хлеба и зависел от поставок оного из окского региона и с юга. Поэтому все разговоры об абсолютной независимости Новгорода не выдерживают критики.

Московские товары для Новгорода состояли из мехов и сельскохозяйственных продуктов. Какое-то значение должны были иметь привозные итальянские, греческие и восточные предметы. Из Новгорода, вероятно, поступали оружие и ткани, в первую очередь сукна, привозимые из ганзейских городов. «Поставы ипские», штуки знаменитого фландрского сукна, известного на Руси под именем «ипского», неизменно упоминаются в числе подарков, поднесённых Великому князю новгородцами.

Путь из Москвы на запад помимо Новгорода шёл через Смоленск, куда вела сухопутная дорога, так как водный путь из Москвы к Можайску вверх по Москве-реке имел небольшое значение; верховье Москвы-реки слишком удалено от сколько-нибудь судоходных рек верхнеднепровского бассейна. Поэтому наши летописи и молчат о судоходстве от Москвы до Можайска или даже до Звенигорода. Верхнее течение Москвы-реки имело второстепенное значение; связи с Западом поддерживались главным образом сухопутными дорогами. Рост западной торговли привёл, в ХV веке к заметному подъёму западных подмосковных городов: Рузы, Звенигорода, Вереи, Боровска. Вязьма считалась промежуточным пунктом. Весь путь от Смоленска до Москвы в начале ХV столетия одолевался примерно в 7 дней.

Каждый год в Москву съезжалось «…множество купцов из Германии и Польши для покупки различных мехов, как-то: соболей, волков, горностаев, белок и отчасти рысей». В этом известии итальянского путешественника Москва выступает основным центром торговли мехами наряду с Новгородом. Главным товаром, ввозимым с Запада, было сукно. Неспроста суконный ряд в московских торговых рядах ХVIII века носил название Суконного Смоленского ряда. С XV века началось усиление экономических связей Москвы с Литовским великим княжеством. Некоторые московские купцы являлись контрагентами литовских заказчиков.

По мере роста населения возрастало значение сухопутных дорог, и центральное положение Москвы очень быстро превратило её в подлинный узел таких дорог. Без них некоторые удобства географического положения Москвы не играли бы столь большой роли. Так, Москва сообщалась со своей северной гаванью (Дмитровом) только сухопутным путём и на относительно большом расстоянии в 70 километров.

Итак, становится понятнее, что Москва ХIV—ХV веков принадлежала к числу крупнейших торговых центров Восточной Европы. Она имела несомненные преимущества и перед Тверью, и перед Рязанью, и перед Нижним Новгородом, и перед Смоленском. Она занимала по отношению к ним центральное место и одинаково была связана как с верхним течением Волги, так и с Окой, имея своими выдвинутыми вперёд аванпостами Дмитров и Коломну.

«Всея Русь» при Иоанне Грозном

После смерти Василия III его жена Елена Глинская осталась одна с малолетним сыном, будущим Грозным, и по завещанию мужа была регентом при нём в 1533–1538 годах. Умом и распорядительностью она превосходила окружающих мужчин, а действовать силой дозволила своему фавориту князю Ивану Овчине-Телепнёву-Оболенскому. Чин конюшего боярина давал этому богатырю право председательствовать в Думе, где никто не смел поднять голос против воли его любимой Елены. Крымские нападения были отражены, со шведами заключён договор о мире и свободной торговле.

Оценив значение для внешней политики крепостей, Елена стала энергично укреплять ими владения своего сына. Густо населённый посад Москвы был окружён мощной кирпичной стеной, Китай-городом, возведённым итальянцем Петром Малым. Были восстановлены или заново отстроены крепости во Владимире, Твери, Новгороде Великом,

Вологде, Ярославле, Устюге, Балахне, Стародубе, Пронске и Почепе. Крепкими городами укреплены были земли Пермские, Мещерские и Костромские.

При ней совершенствовалось отлаженное ещё при Василии III почтовое сообщение, позволявшее не медлить с отражением неприятеля от самых дальних границ, как об этом с радостью сообщают историки. Это происходит, наверное, из-за узкой специализации разных историков, так как другие историки уверяют, что почтовую систему придумал ещё монгол Чингисхан.

Продолжая дело мужа, Великая княгиня Елена стремилась превратить крестьян, принадлежащих вотчинникам, в плательщиков государственных налогов, которые до этого платили «чёрные», дворцовые (государевы) и помещичьи крестьяне. Дело было трудное, поскольку многие крупные вотчинники, особенно монастыри, имели великокняжеские жалованные грамоты, освобождавшие их владения от податей и пошлин. Сам Василий III, отбирая привилегии у одних, вынужден был жаловать ими других. Его хозяйственная вдова и в наступлении на податные привилегии оказалась более последовательной, нежели Василий.

1533. — В Москве прошли казни за «порчу денег». Голод.

1533, декабрь. — Чтобы обеспечить права сына на царство, Елена Глинская приказывает заточить в тюрьму обоих своих деверей. Один из них — удельный князь Юрий Иванович Дмитровский попытался выдвинуть свои права на престол; он умер в тюрьме в 1536 году.

1534. — Дядя Елены Глинской Михаил Глинский вступил в переговоры с Сигизмундом I и, совершая очередную афёру, попытался перебежать к нему, но был пойман, привезён в Москву и приговорён к смерти. После ареста был ослеплён, а несколько позже умер в тюрьме.

В эти же поры произошли улучшения в судьбе Шах-Али: в 1533 году в Казани был убит его брат, казанский хан Джан-Али; с крымской стороны на престол претендовал свергнутый до этого Сафа-Гирей, а Шах-Али оказался единственным кандидатом со стороны партии, сочувствовавшей союзу с Россией. Но в это время он был в России под арестом. Казанские эмигранты, приехавшие в Москву, заявили:

«Государь бы нас пожаловал, Шигалею бы царю гнев свой положил и к себе бы ему велел на Москву быти; и коли будет Шигалей у великого государя на Москве, и мы совокупимся с своими советники, кои в Казани, и тому царю крымскому в Казани не быти».

Правительство Елены Глинской нашло это целесообразным, и по постановлению боярской думы Шах-Али был освобождён в декабре 1535 года. В Москве состоялся официальный приём хана и царицы Фатимы Великим князем и регентшей, но далее дело не двинулось, так как престол силой вернул себе Сафа-Гирей, получив поддержку Крыма. В Москву прибыло посольство от князя Сафы, и русское правительство предпочло заключить с ним договор. Шах-Али в этот раз не стал ханом Казанским, но всё же вместо жизни под арестом получил в управление свой прежний Касимовский удел.

В дальнейшем, в качестве претендента на казанский престол Шах-Али участвовал в русских походах против Казани: в 1537 году он был в штабе русской армии во Владимире, в 1540 году действовал против казанцев на Муромском направлении, в 1541 году был вновь на сборном пункте русских войск во Владимире. В 1543 году он владел Коширой (может быть, вместе с Касимовым).

1535. — Образован разрядный приказ. Проведена денежная реформа. Завершено создание единой монетарной системы в стране.

1537. — Заключение перемирия с Литвой на пять лет. Удельный князь Андрей Старицкий (Новгород) попытался организовать заговор против Елены Глинской, опираясь на новгородское дворянство. Он приехал на переговоры в Москву, был арестован и умер в тюрьме.

Елена Глинская ввела в обиход главную русскую монету, копейку (до Петровского времени рублём назывался обрубленный слиток серебра, рубли не чеканили, в них только считали серебряные копейки).

Единая для всего государства копейка заменила новгородские и московские деньги. Прежние тоненькие монетки Василия III, на которых изображался всадник с мечом,[20] легко было подрезать по краям: великий князь казнил мошенников толпами, но число их не уменьшалось. Елена запретила хождение старой испорченной монеты и велела чеканить новую, совсем маленькую, с выбитым на ней от края до края всадником с копьём; так и получились копейки.

Но внешняя политика Глинской была неудачной: в войне с Великим княжеством Литовским Россия потеряла Стародуб, в 1537 году Литве уступили Гомель и Любич. Внешнее окружение страны претендовало на её земли.

Елена Глинская умерла 3 апреля 1538 года. В это время Иоанну IV было 8 лет, брат его Юрий был слабоумным. Её смерть (по слухам, её отравили) открыла период междуцарствия, боярского правления, борьбы за власть между знатными фамилиями и кланами; государственная система пришла в упадок. Усиливался произвол бояр-кормленщиков на местах: они желали жить хорошо, но скудный ресурс страны не позволял этого без наложения дополнительных тягот на народ. Население, спасаясь от притеснений, бежало на окраины; происходили восстания в городах.

Сначала власть перешла к боярским группировкам Шуйских и Бельских. Начался период боярского правления, в течение которого во главе государства находятся то одни, то другие. Впрочем, обе группировки пытались проводить внутреннюю политику своих предшественников: в частности, по-прежнему шла губная реформа. Но бесконечная борьба за власть сводила на нет все их усилия.

Бояре достигли желанного: получили царство без правителя, и ринулись к богатству и славе, вступив при этом в непримиримую борьбу друг с другом. Они стали присваивать себе дворы, сёла, и имущество, принадлежащее семье Великого князя. Расхватав в кормление города и уезды, бояре «грабили» жителей, не считаясь с нормами «кормов», секли плетьми посадских людей и вымогали у них деньги.

1538. — Бывший фаворит Елены Глинской князь Иван Фёдорович Овчина-Телепнёв арестован, а в следующем году умер в тюрьме.

1539. — Бельские берут верх над Шуйскими.

1539. — Губные грамоты белозерцам и каргопольцам.

1540. — Макарий редактирует «Четьи Минеи», чтения ежемесячные, официальный русский церковный календарь, действовавший до Петра I.

Казна Великого князя была расхищена, и полки было не на что содержать, а между тем, с юга приступала новая грозная опасность — турки. В 1541 году пала Венгрия. В битве под Будой янычары перебили 16 тысяч австрийских солдат, пытавшихся помочь венграм. Сулейман Великолепный считал себя повелителем всех тюркских ханств: Крымского, Астраханского и Казанского, и непобедимые янычары были готовы двинуться на север. Крымский хан грозил, что придёт на Москву с янычарами и «нарядом пушечным». Вскоре после битвы при Буде янычары впервые приняли участие в татарском набеге; над Московией нависла смертельная опасность, а воеводы ссорились за «места» и не хотели идти против крымцев.

В среде московских горожан всё больше росло недовольство боярским правлением. Налицо был кризис власти, экономики, армии. Следует понимать, что проблема была не в турках, а во внутреннем устройстве. В Европе возникли новые методы ведения войны, появилась новая техника. Сосед Руси — Польша, уже начала перестройку армии на новых основах, и чтобы не отставать в этом деле, Москве требовались радикальные реформы и большие материальные затраты. А вместо этого, при отсутствии твёрдой власти в стране шло её разграбление. Встал вопрос о выживании страны.

1541. — Поход крымского хана Сагиб-Гирея на Москву. После безуспешной осады Зарайска войска хана двинулись к берегам Оки, но русские войска, которыми командовал князь Дмитрий Фёдорович Бельский, вынудили их отступить.

1542. — Иван Шуйский захватывает власть и отправляет Ивана Бельского в заточение на Белоозеро, где его убьют в тюрьме.

1543, декабрь. — Иоанн IV приказывает своим псарям задушить Андрея Шуйского.

1544. — Волнения в Пскове.

1546. — Волнения в Казани, изгнание крымского хана Сафа-Гирея, и его очередное возвращение в Казань.

В этот краткий период Шах-Али совершил новую попытку вступления на казанский престол. Он прибыл в Казань по полой воде, и церемония возведения на престол была совершена 13 июня в присутствии русских послов. Однако история повторилась: свергнутый Сафа-Гирей успел заключить договор с Ногайским правительством, и со значительным военным отрядом двинул на Казань. Шах-Али бежал, и русское правительство долго не знало о его местонахождении. Оказалось, он бежал из Казани вниз по Волге на судах; на Волге встретил касимовских татар и на их лошадях добрался до русской границы.

Он опять поселился в Касимове.

В Казань беспрепятственно вступил хан Сафа. Однако в марте 1549 года он скоропостижно скончался, и опять встал вопрос о престолонаследии. И опять Крым пожелал видеть в Казани своего ставленника.

У Сафа-Гирея осталось трое взрослых сыновей, живших в Крыму, и один младенец при его вдове Сююн-Бике, жившей в Казани — Утямыш. Казанцами был избран царевич Булюк, но крымский хан Сагиб не дал согласия, и просил у султана Сулеймана назначения на казанский престол царевича Девлета, двоюродного дяди Булюка, жившего в Стамбуле. А царевич Булюк (будущий убийца Сагиба) был Сагибом арестован и заключён в Инкерманскую крепость. Вообще для Сагиба эта история закончилась как-то нехорошо: турецкий султан, за что-то на него сердитый, для вида назначил Девлета ханом казанским, но одновременно приказал Сагибу идти войной на черкесов. Сагиб, довольный своим политическим успехом, двинул всей ордой через таманскую переправу, а Девлет прибыл в Крым, захватил власть и освободил Булюка и прочих врагов Сагиба. Кстати, сам Булюк впоследствии «был убит собственноручно Девлет Гераем по самому ничтожному поводу», как сообщает крымский историк XVIII века Сеид-Мухаммед Риза.

В Казани же, как только выяснилось, что царевич Булюк не приедет, в том же 1549 году провозгласили ханом маленького Утямыша, а царица Сююн-Бике была объявлена регентшей. Правительство сформировалось в прежнем составе, — из крымских татар.

Тем временем в Москве, в январе 1547 года, на царство венчался Иоанн IV, официально приняв титул царя и Великого князя всея Руси. В конце 1548 года царь начал зимний поход против казанцев. Вдохновителем этого похода, как и следующего, был митрополит Макарий; русские источники говорят, что царь «умыслил поход вместе с митрополитом» — молодой государь в тот период был проводником широких замыслов, которые возникали у митрополита Макария. Первый поход Иоанна IV на Казань окончился неудачно; его организация оказалась совершенно неправильной.

Несколько слов об обстановке, в которой вырос царь. Историки частенько приводят сплетни, чтобы объяснить его жизнь и действия. Вдруг напишут: «он ещё ребёнком любил сбрасывать с крыши собак и потом любоваться их предсмертными судорогами, но в жестокий век на это не обратили внимания». И вот уже вроде как целая эпоха в истории государства Российского объяснена.

Однако вот что писал сам царь в первом послании Курбскому:

«…Когда по Божьей воле, сменив порфиру на ангельскую [монашескую] одежду, наш отец, великий государь Василий, оставил бренное земное царство и вступил на вечные времена в Царство Небесное предстоять перед царём царей и господином государей, мне было три года, а покойному брату, святопочившему Георгию, один год; остались мы сиротами, а мать наша, благочестивая царица Елена, — столь же несчастной вдовой, и оказались словно среди пламени: со всех сторон на нас двинулись войной иноплеменные народы — литовцы, поляки, крымские татары, Надчитархан, нагаи, казанцы, а вы, изменники, тем временем начали причинять нам многие беды — князь Семён Бельский и Иван Ляцкий, подобно тебе, бешеной собаке, сбежали в Литву — и куда только они не бегали, взбесившись! И в Царьград, и в Крым, и к нагаям, и всюду подымали войну против православных. Но ничего из этого не вышло: по Божьему милосердию и молитвам наших родителей все эти замыслы рассыпались в прах, как заговор Ахитофела. Потом изменники подняли на нас нашего дядю, князя Андрея Ивановича, и с этими изменниками он пошёл было к Новгороду, а от нас в это время отложились, и присоединились к князю Андрею многие бояре во главе с твоим родичем, князем Иваном Семёновичем, внуком князя Петра Львова-Романовича, и многие другие. Но с Божьей помощью этот заговор не осуществился. Не это ли то доброжелательство, за которое их хвалишь?.. Затем они изменническим образом стали уступать нашему врагу, великому князю литовскому, наши вотчины, города Радогощь, Стародуб, Гомель, — так ли доброжелательствуют?..

Когда же Божьей судьбой родительница наша, благочестивая царица Елена, переселилась из земного царства в Небесное, остались мы с покойным братом Георгием круглыми сиротами — никто нам не помогал… Было мне в это время восемь лет; подданные наши достигли осуществления своих желаний — получили царство без правителя, об нас, государях своих, заботиться не стали, бросились добывать богатство и славу и напали при этом друг на друга. И чего только они не наделали! Сколько бояр и воевод, доброжелателей нашего отца, перебили! Дворы, сёла и имения наших дядей взяли себе и водворились в них! Казну матери перенесли в большую казну и при этом неистово пихали её ногами и кололи палками, а остальное разделили между собой. А ведь делал это дед твой, Михаиле Тучков. Тем временем князья Василий и Иван Шуйские самовольно заняли при мне первые места и стали вместо царя, тех же, кто больше всех изменял нашему отцу и матери, выпустили из заточения и привлекли на свою сторону. А князь Василий Шуйский поселился на дворе нашего дяди, князя Андрея Ивановича, и его сторонники, собравшись, подобно иудейскому сонмищу, на этом дворе захватили Фёдора Мишурина, ближнего дьяка при нашем отце и при нас, и, опозорив его, убили…

Нас же с покойным братом Георгием начали воспитывать как иностранцев или как нищих. Какой только нужды не натерпелись мы в одежде и в пище! Ни в чём нам воли не было, ни в чём не поступали с нами, как следует поступать с детьми. Припомню одно: бывало, мы играем в детские игры, а князь Иван Васильевич Шуйский сидит на лавке, опершись локтем о постель нашего отца и положив ногу на стул, а на нас и не смотрит — ни как родитель, ни как властелин, ни как слуга на своих господ. Кто же может перенести такую гордыню? Как исчислить подобные тяжёлые страдания, перенесённые мною в юности? Сколько раз мне и поесть не давали вовремя. Что же сказать о доставшейся мне родительской казне? Всё расхитили коварным образом — говорили, будто детям боярским на жалованье, а взяли себе, а их жаловали не за дело, назначали не по достоинству; бесчисленную казну нашего деда и отца забрали себе и паковали себе из неё золотых и серебряных сосудов и надписали на них имена своих родителей, будто это их наследственное достояние…»

Нельзя даже сказать, что Иоанн всего лишь полагал себя владыкой Руси от Бога. Нет, он не разделял в уме своём её интересы от своих.

После венчания на царство в январе 1547 года он правил с помощью советников, среди которых его духовный наставник митрополит Макарий, священник Сильвестр, князь Андрей Курбский и Алексей Адашёв. Все они были сторонниками реформ.

Мы не раз ещё увидим случаи, когда всем в стране ясно: нужны реформы! — но стоит им начаться, и вчерашние сподвижники оказываются не просто недругами, а лютыми врагами. Ведь пока обсуждаются будущие перемены, нет ничего, кроме слов, планов и возвышенных мечтаний; но жизнь вносит свои коррективы. Сегодня можно сказать: при всех своих метаниях, сомнениях и ошибках царь видел дальше всех своих советников. На государстве замыкаются интересы всех общественных структур. Государю выбирать путь.

Сами историки следующим образом вскрывают подкладку завоевательных замыслов, возникавших в то время у государства:

«Дворянский публицист настаивал на энергичной внешней политике. Он требовал завоеваний. Прежде всего — завоевания Казани, а затем вообще наступательной, завоевательной войны… Для небогатых землевладельцев той поры не было другого источника достать денег для первоначального обзаведения хозяйством, как получая из казны жалованье. Жалованье давалось за походы. Отсюда для массы „убогих воинников“ походы представлялись желательными, не говоря уже о том, что во время походов можно было грабить, и что последствием завоеваний был захват обширных земель, где помещики надеялись найти выход из земельной тесноты. То, что Казань действительно была завоёвана вместе с Поволжьем до Астрахани именно в это время, показывает, что пожелания мелко-дворянской массы не были пустым звуком, что с её требованиями достаточно считались. В то же время мы видим, что её интересы сходились с интересами торгового капитала. Если помещику нужна была земля под Казанью, то торговому капиталу нужна была Волга, как торговый путь из России на Восток, откуда тогда шёл в Европу шёлк и разные другие, очень ценившиеся в Европе товары. Помещики имели, таким образом, могучего союзника в лице торгового капитала». (См. М. Н. Покровский, «Русская история», т. I, стр. 315.)

Вот, пожалуйста, перечислены все основные структуры, на совпадении интересов которых сама собою строится политика государства. Если бы военные желали завоеваний, а торговый капитал — нет, войны бы не начинались. Также и М. Худяков делает вывод: «Завоевательная политика была результатом совпадения интересов дворян-помещиков, духовенства и торгово-промышленного капитала». Историкам давно понятно, что политика государства определяется совпадением интересов различных общественных структур.

1547, 02 февраля. — Иоанн IV вступил в брак со своей первой женой Анастасией Романовной Захарьиной-Юрьевой.

1547. — Грандиозный пожар в Москве. Уничтожены дворцы царя и митрополита, оружейная палата и много церквей. Составление «Домостроя». Первый, неудачный поход на Казань. Предпринята попытка вербовки в Европе учёных и ремесленников.

1547–1550. — Волнения в Москве и других городах всей Руси из-за того, что положение народа ухудшилось из-за неурожая.

А что же представляла собою «всея Русь» во времена Иоанна IV? Его иностранный современник Джованни Ботеро в своей книге просто и ясно пишет, что Москва в

XVI веке была центром трёх образований: Володимерии (Владимирская Русь, она же «Низовские города» в междуречье Оки и Волги), Новогородии (Нижний Новгород — Ярославль — Тверь — Белый — Новгород — Псков), и собственно Московии (Замосковенские города от Вязьмы и Можайска до Серпухова и Коломны). Это были феодальные территории. Северные (Поморские) города имели только выборное крестьянское самоуправление, — там не было ни бояр, ни дворян! — и назывались провинциями (Двина, Устюг и т. д.). Напомним, что слово города имело ещё и в первой половине XVII века значение область, регион: «Низовские города», «Замосковные города», «Заоцкие города», «Северские города», «Украинные города», «Поморские города» и т. д.

Южные города (Северские, Заоцкие и Украинные) до поры, до времени Московии административно не подчинялись; эта местность входила в Тартарию, находясь под протекторатом Царьграда-Стамбула. Лишь «около 1638 г. … образовались „слободы“: Острожск, Чугуев и др. Впоследствии весь этот край стал называться „слободско-украинской областью“» (см. Н. Н. Воейков, «Церковь, Русь и Рим», стр. 453). Слово «слободы» православно-монархический историк Н. Н. Воейков здесь закавычил вынужденно, поскольку если кавычки убрать, то станет очевидно, что эти города и были свободными. Имперская администрация пришла сюда только в 1765–1768 годах!

Но не нужно воспринимать государственное строительство тех веков так, как мы понимаем его сейчас. Жизнь держалась в большей степени на обычаях, нежели на юридическом праве. В местностях, где шастали грабители-крымчаки, — за спиной которых маячил Стамбул, жители могли быть свободными только в той мере, в какой их свободу могли защитить. А кто мог бы это сделать? В частности, Москва. А нужда в сторонней защите возникала оттого, что, как и Сибирь, причерноморские степи были чрезвычайно мало заселены, и немногочисленное население затруднялось само обеспечить свою оборону. А потому, оставаясь до поры административно свободными от северного соседа, эти земли естественным образом склонялись к федеративным отношениям с Московией.

Русь двигалась к югу посредством строительства засечных линий. Засеки — это оборона от внешнего врага, заграждения из поваленных деревьев; создавать их начали ещё в XIII веке. Кроме засёк строились валы, рвы, частоколы; при этом использовались и природные преграды, — реки, овраги. На всём протяжении засёк появлялись опорные пункты: остроги, крепости, сторожки. Важнейшей была Большая засечная черта — линия обороны от Рязани до Тулы, но она была не одна, а новые появлялись всё южнее и южнее. В 1630–1640-е, как раз при юридическом оформлении здесь «слобод», была построена новая линия укреплений — Белгородская засечная черта для защиты от крымских татар, в неё входили крепости Белгород, Воронеж, Тамбов. В ходе войны 1677–1681 была создана третья оборонительная линия, Изюмская.

Москва к середине XVI века превратилась в столицу феодальной федерации, в состав которой, пусть и без должного порой оформления, входили и свободные земли. Впрочем, бывало, и с оформлением. Для примера посмотрим, на каких условиях вошли в состав России башкиры, населявшие бывшее Ногайское царство (кстати, примерно на этих же условиях предусматривался союз с Казанским царством; почему он сорвался, рассмотрим позже).

Как известно из школьных учебников, сразу после взятия Казани, в 1554–1557 годах главы большинства башкирских племён добровольно вошли в состав России. Оригиналы договоров между Иоанном Грозным и башкирами не сохранились, хотя, по сообщению исследователя из г. Миасса А. В. Горохова, ещё в начале XIX века главы башкирских племён берегли их как зеницу ока, ибо они были доказательством их исключительного права на собственные земли. Из сохранившихся же исторических фрагментов башкирских шежере (родословных) следует, что они были, по современной классификации, договорами о демаркации границ и совместных оборонительных действиях на союзнических условиях. В них признавалось полное право башкир распоряжаться своей территорией, иметь на ней собственное войско, администрацию, религию. А Россия брала на себя обязательства помогать башкирам в отражении внешней агрессии, за что башкиры должны были платить ясак и выделять войска для участия в оборонительных войнах России.

Важнейшим признаком вхождения Башкирии в состав России считается размещение на башкирских землях русских гарнизонов и назначение русского администратора-воеводы, однако, во-первых, русских войск во всех гарнизонах на территории Башкирии было менее тысячи человек ещё в начале XVIII века, а во-вторых, полномочия русской администрации были более чем скромными. Русские власти отвечали исключительно за своевременность и полноту сбора ясака, который им привозили в Уфу избранные самими башкирами главы племенных объединений, а также набор башкирского войска (тоже только через представителей племён) в случае необходимости.

В-третьих, русские воеводы не могли вмешиваться во внутренние дела башкир: отношения между племенами, выборы их глав, споры между башкирами. Они даже не имели права запрещать башкирам вести войны с другими кочевниками. При таких чудесных условиях, да с учётом богатой местной природы, в Башкирию бежал народ со всего Поволжья: булгары, мещеряки, русские, удмурты, чуваши, мордва, марийцы. И русская администрация не имела права ловить их на территории Башкирии, чтобы вернуть назад.

Даже через сто лет «Соборным Уложением» 1649 года под страхом государевой опалы запрещалась конфискация имущества у башкир. Вот текст: «…бояром, околничим, и думным людям, и стольникам, и стряпчим и дворяном московским и из городов дворяном и детям боярским и всяких чинов русским людям поместным всяких земель не покупать и не менять и в заклад, и сдачею и в наём на многие годы не имать». Лишь в имперский период отношения стали другими: уже Пётр I заявил в 1720-е годы И. К. Кириллову о необходимости окончательного покорения «этого самовольного народа».

Сходным образом были организованы отношения с другим «членом федерации», например, Войском Донским, где вплоть до Пугачёвщины существовала формула «с Дону выдачи нет». На «Великой Перми» крещённые Пелымские и Кондинские князья продолжали оставаться в своих землях самостоятельными правителями до 1740-х годов. Документы говорят, что они имели собственное войско, администрацию, законы; ходили в походы против недружественных соседних племён, не уведомляя об этом русскую администрацию, полностью распоряжались имуществом и жизнью своих подданных.

Эта оригинальная федерация по принципам построения во многом напоминала и канувшую в Лету Византийскую (Ромейскую) империю, и так называемую «Орду». Чуть позже к федерации присоединился Смоленск, ранее остававшийся предметом спора с Литовской (Белой) Русью, по случаю чего в 1589 году к девяти шатрам Иерусалима (так называли тогда храм Василия Блаженного) был пристроен десятый.

Важнейшей предпосылкой, обеспечившей Москве победу в борьбе за лидерство, стал монархический строй.

Любая страна характеризуется своим климатом, размерами, определённым экономическим развитием. Эти параметры являются как бы граничными условиями, в которых функционирует государство, и живут его граждане. Подобно тому, как закреплённая с двух сторон струна может издавать звуки не любой частоты, так и при определённых граничных условиях далеко не любой общественный строй может существовать в конкретной стране. Управлять общими делами большой страны с суровыми природными условиями можно только централизованно, а не с помощью «говорильни», пусть даже самой наидемократической. А вот «на местах» монархическая страна может, и даже должна позволить любую демократию.

Вообще монархия и демократия — понятия, лежащие в разных плоскостях. Польша, со своим выборным королём была, по сути, республикой, Речью Посполитой, где король правил по общественному согласию. Поэтому Польша и не смогла объединить Русь под своим контролем, хотя такие попытки и предпринимались. Не смог стать объединителем Руси и демократический Новгород. Напротив, образование Владимирской Руси стало как раз результатом отхода от боярской демократии; зато та же Польша, войдя в состав России, и присоединённая позже Финляндия имели собственные конституции. И мало того — финская письменность и литература появились лишь после перехода Финляндии от Швеции к России.

Но это более поздняя история.

Взятие Казани

Земли объединял ещё отец Иоанна, Василий III, но это не было созданием единого государства, ибо феодальная аристократия не желала терять свои права и привилегии. Извечный вопрос: что создаёт единую страну? Земли с народами, или народы с землями?

Для понимания весьма важны выработанные в ходе эволюции принципы взаимоотношений личности, общества и государства. Разброс цивилизаций на основе этих принципов очень широк.

На одном крайнем фланге окажутся общества, в которых развит принцип предельного индивидуализма. В идеале — это общество анархистов, где должна быть обеспечена полная свобода личности, но — подкреплённая абсолютным верховенством закона, который выше любого должностного лица.

На другом крайнем фланге расположены общества, стоящие на принципах абсолютного коллективизма, то есть полного подчинения личности обществу, его канонам. К числу таких относится Россия.

Промежуточное положение займёт всё разнообразие остальных форм взаимоотношений отдельной личности и общества.

Такое ранжирование цивилизаций, конечно, условно. В каждом обществе имеются многочисленные нюансы во взаимоотношениях личности и семьи, личности и разнообразных общественных структур. К тому же надо учитывать, что, невзирая ни на какие принципы, попадали во власть и дураки, и негодяи.

Но наша тема — Россия. Страна «абсолютного коллективизма». Как это ни парадоксально, оптимальный способ руководства такой страной — абсолютная монархия. Мы пытались уже показать: Москва стала центром, объединила все окружающие земли именно потому, что здесь, в лесах, подальше от всех былых центров, долгое время отрабатывалась именно такая система власти. А попутно выработалось интуитивное понимание каждым человеком, а значит, и все народом роли и места его национального государства. Для русского крестьянина, и не только крестьянина, всегда было важно, чтобы, по формулировке Пушкина, был в России человек, стоящий выше всего — даже выше закона. Чтобы где-то наверху был человек, заранее освобождённый от всяких соблазнов лежащей во зле земли, для которого по праву его рождения и по долгу его рождения ничего, кроме блага русского народа, больше не нужно. Так писал Иван Солоневич: «я знаю, что Русский Престол — это не дансинг, а это почти Голгофа».

Иоанн IV был царём, который ввёл Россию в рамки Закона.

В феврале 1549 года, в восемнадцатилетнем возрасте, он собрал первый Земский собор с участием верхушки церкви и высших представителей боярства и дворянства. Царь обвинил бояр в злоупотреблениях и насилиях, но призвал забыть все обиды и действовать всем вместе на общее благо. Было объявлено о намеченных реформах и подготовке нового Судебника. Решением собора дворяне были освобождены от суда бояр-наместников, и получили право на суд самого царя.

1550. — Вышел «Судебник» Иоанна IV, ограничивший власть наместников, отменивший податные льготы монастырей, ограничивший переходы крестьян двумя неделями (неделя до и после Юрьева дня). Появилось Уложение о военной службе дворян и детей боярских. Учреждено стрелецкое войско.

В усилении государства были заинтересованы практически все слои общества, то есть реформы проводились не в угоду какому-либо одному сословию, и не против какого-либо сословия. Реформы означали формирование Русского сословно-представительного государства. При этом подразумевалось и осуществлялось на практике разумное равновесие в распределении власти между рядом сословий (Земские соборы), правительством (Избранная Рада) и царём.

1551. — Московский собор принимает и обнародует «Стоглав», кодекс правовых норм русской церкви («Стоглавый собор» духовенства и боярства проходил в 1550–1551 годы). Двуперстие для крёстного знамения утверждено в качестве догмата. Боярская дума собирается отныне крайне редко, — её заменяет узкий круг советников, Избранная рада, во главе с А. Ф. Адашёвым. Эпидемия чумы. Перепись земель. Финансовая реформа (продолжалась до 1552).

При подготовке к Собору проводилась сверка богослужебных книг с «греческими книгами», и если сегодня учебники сообщают: «Некоторые ошибки Стоглавого Собора были внесены в богослужебные книги и сделались главными началами для последующего церковного раскола», — а мы знаем, что через сто лет, при начале церковной реформы Никона в Москве не могли вообще найти какие-либо «греческие книги», то следует спросить себя: насколько достоверны традиционные представления об истории религий?

В Свияжске в соборе, построенном как раз в 1551 году, сохранились уникальные свидетельства религиозных воззрений тех лет: во-первых, единственное полное фресковое византийское оформление церкви, с четырёхконечными равносторонними крестами (никаких шести— или восьмиконечных), с единственной сохранившейся в нашей стране, не замалёванной фреской Св. Христофора со звериной головой, опёршегося на меч, и с единственным же прижизненным портретом самого 28-летнего царя Иоанна.

Об изображении Св. Христофора ныне спорят. Неужели это христианская фреска? Да, вполне. Мученика Христофора обычно представляли с пёсьей головой, а в

Свияжске он — то ли с пёсьей, то ли с лошадиной. Сейчас таких изображений практически нигде не осталось; позднейшая церковь боролась с ними, как могла. Вот и о свияжских фресках бывший Тобольский архиепископ Евлампий Пятницкий в 1859 году писал в Священный Синод, что надо бы их переписать, ибо «порядок расписания не имеет богословской мысли и не каноничен». Но эта фреска цела, напоминая, что мы далеко не всё знаем об истории российских верований.

1552, июнь. — Реорганизовав свою армию и увеличив артиллерию, Иоанн IV отправляется на завоевание Казани во главе огромного войска — 150 тыс. человек и 150 пушек. Теперь стрельцы шли в поход вместе с «пушечным нарядом», не уступавшим турецкому артиллерийскому корпусу «топчу оджагы». Россия вовремя перенимала военные новшества у турок, — ведь янычары уже не раз приходили на Оку, а крымцы утвердились в Казани; ещё немного, и пределы Османской Империи достигли бы Волги.

Татарские историки видят большую несправедливость в том, как обошёлся с Казанью Иоанн Грозный. Однако нам хотелось бы рассмотреть этот вопрос поподробнее, и без эмоций. По всей Европе шёл процесс эволюции национально-государственных структур: одни союзы возникали, другие распадались; братья, возглавив соседние княжества, воевали друг с другом; враги искали общего сюзерена.

К воцарению Иоанна история военных контактов между Казанью и Москвой составляла уже 108 лет. Из одиннадцати войн шесть начинали казанцы (1439, 1445, 1505, 1521, 1523 и 1536 годы) и пять — московиты (1467, 1478, 1487, 1530 и 1545 годы). Войны 1549 и 1550 годов, проведённые Иоанном по настоянию митрополита Макария и бояр, войнами назвать трудно: это были походы, причём полностью неудачные. Но самое важное, что с московской стороны не было войн «с татарами»; не было даже династических войн. Шла борьба против общего врага, захватившего в Казани власть.

Ведь кто такие татары — вопрос не простой. Когда-то земли от Балтики до Урала занимали немногочисленные финно-угорские племена. Потом сюда пришли столь же немногочисленные славяне с запада, и тюрки с юга. Ассимилируясь с финно-угорами, славяне породили русский этнос, а тюрки булгарский. Это был многовековой процесс; не исключено, а даже скорее всего, были и перемешивания славян с тюрками, а русских с булгарами, через обмен женщинами. (Биотехнологи обнаружили, что генетически современным русским москвичам ближе казанские татары, чем, например, русские-костромичи.)

Существенно позже в Казани появились степняки — «чистые» тюрки. Но они появились не как равные среди равного оседлого населения, а принесли с собою новые для этих мест правила, выступая в качестве руководящей силы, ибо это были конные, мобильные воины. Со временем на всей казанской территории сложилась иерархия национальностей: чуваши, черемисы, булгары, — а на верху пирамиды оказались крымцы. Политически же казанская элита разделилась на две партии: «русскую» и «восточную». Мы здесь, кстати, видим аналогию с ситуацией в Великом княжестве Литовском, а позже и в Речи Посполитой, где тоже существовали «русская» (промосковская) и «западная» партии.

Первым пришлым ханом стал в Казани Улу-Мухаммед; он организовал два первых военных похода на Москву, в 1439 и 1445 годах. Затем ни разу в Казани не было «собственного» хана: их поставлял или Крым, или Московия. Но крымцы были явными, очевидными вассалами турецкого султана, — через них шла экспансия Турции. А ведь ни Турция, ни Крым никогда не были родиной булгар!

Кто же воевал с Москвой? И с кем воевала Москва?.. Не случайно в книге «Очерки по истории Казанского ханства» (которую мы здесь широко используем) М. Худяков никогда не применяет термина «татарское правительство», а только «казанское», хотя слово «татары» то и дело спадает с его пера. С другой стороны, московитов, жителей региона, который в тот период ещё не объединил всей России под своим началом, он неизменно называет «русскими».

Только две державы представляли геополитические центры по, условно говоря, меридиану 40 градусов восточной долготы: Московия, превращавшаяся в Россию, и Турция. Логика событий вела к тому, что если Казань не будет в союзе с Москвой, то непременно станет полным вассалом Турции. Уже до воцарения Иоанна ситуация на восточном направлении внешней политики стала для Москвы нетерпимой. И хотя для царя важнее было западное направление политики, он отвлёкся на решение казанской проблемы, и поступил совершенно верно. Что ж, были и ошибки: куда без них. Но проблема была решена.

Так рассмотрим же, что и как было сделано.

После двух неудачных походов занялись выработкой серьёзного и подробного плана действий. Он был составлен умно и осторожно, и самое главное — был вполне осуществим, как показала история присоединения земель Ногайского царства через несколько лет. К обсуждению деталей привлекли многих, считавшихся специалистами, в том числе и казанских эмигрантов: «И нача государь со своими бояры мыслити, како с Казанию промышляти? И призывати почал казанских князей, которые из Казани приехали к нему служити…»

Прежде всего, надо было подготовиться с военно-технической стороны. Важным элементом мыслилось строительство новой крепости, Свияжска. В отличие от построенного ранее Васильсурска, сооружения оборонительного характера, Свияжск должен был стать военной базой для наступления: «И умыслил государь город поставити на Свияге на устьи, на круглой горе, промеж Щучия озера и Свияги реки, и рать свою послати в судех многую и конную; да запасы свои царские посылати великие, да и вперёд к его приходам готов тот запас».

Проектировалось, а потом и было осуществлено создание по примеру Турции, передовой в то время страны, особого отборного войска, — и действительно был организован корпус стрельцов под командой «особых голов» (офицеров), в количестве тысячи человек, на 90 % набранных из провинциальных дворян. Царь испоместил из них всех, кто не имел подмосковных, владениями в ближайших окрестностях столицы в пределах 70-вёрстного радиуса от Москвы. Кстати, это позволяло подорвать частную военную службу у родовитых вельмож, создавав решительный перевес в пользу дворян. Царь получил регулярное войско, вооружённое огнестрельным оружием.

Армию усилили артиллерией; были вновь привлечены западноевропейские специалисты, которые ввели в военное дело новейшие инженерные изобретения, в том числе подкопы и мины под стены крепости. Пересмотрев причины неудач последних походов 1549 и 1550 годов, отказались от практики зимних походов, ранее представлявшихся более лёгкими в техническом отношении и экономными для населения, так как они не отрывали крестьян от полевых работ.

К выполнению военной части программы приступили ранней весной 1551 года. Внутри Руси была произведена заготовка строительных материалов для постройки крепости при устье Свияги, и весной сплавили лес по Волге. Одновременно началось установление блокады Казани. Один военный отряд пошёл к устью Свияги; также царь «с Вятки велел прийти Бахтеяру Зюзину с вятчаны на Каму, да сверху Волгою государь прислал многих казаков; а велел стати по всем перевозам по Каме, по Волге и по Вятке реке, чтобы воинские люди из Казани и в Казань не ездили». Кроме того, отряд касимовских татар пошёл «полем» на Волгу ниже Казани, чтобы, сделав на Волге суда, идти вверх по Волге и соединиться с русским войском в Свияжске. При русском отряде находились казанские эмигранты, числом до пятисот человек, а также Шах-Али, претендент на ханский престол.

24 мая в устье Свияги, внутри Казанского ханства, была заложена русская крепость.

Затем начался этап политической агитации.

Окрестное население пригласили от имени русского государя «у Свияжска города быти». Среди чувашей, черемисов и даже среди татар нашлись лица, которые заявили о принятии русского подданства и получили за это свободу от податей на 3 года и подарки — жалование, шубы