Book: Привычное проклятие



Ольга ГОЛОТВИНА

ПРИВЫЧНОЕ ПРОКЛЯТИЕ

Купить книгу "Привычное проклятие" Голотвина Ольга

Моим друзьям по форуму Prikl.ru — за то, что на форуме я как дома.

396 год Железных Времен

1. ВЫВЕСКА

Тролль возвышался в распахнутых воротах. Он был на голову выше собратьев, сгрудившихся у него за спиной. Вожак, главарь! Грудь, поросшая бурой шерстью, выпятилась так, словно вызывала на себя прямой удар тарана. Мощные ручищи обвиты мышцами, похожими на сытых змей. Ноги — как древесные стволы, только не врастают в землю корнями. Плечи такие, что кажется — сейчас тролль поведет ими и повалит столбы ворот! Харя со злобными красными гляделками и расплющенным носом, похожим на рыло кабана, могла бы навести страх даже на десяток бывалых наемников.

А уж кучка промокших, потрясенных, жмущихся друг к другу людей и вовсе была на грани отчаяния! У них не было сил не только сражаться, но даже разбежаться по двору в поисках укрытия.

Все навалилось на них быстро и страшно: и великаны-тролли, вошедшие по грудь в реку и опрокинувшие их корабль, и холодная осенняя вода, и выматывающий бег по берегу.

Тролли бегают медленнее людей, но они гораздо выносливее. Конечно, они загнали бы свою измученную дичь…

Если бы не высокий частокол, не гостеприимно распахнутые ворота. И не кряжистый седой человек, что стоял сейчас перед вожаком троллей, высоко подняв факел.

Человек был чудовищу по грудь, но глядел на него, как господин на провинившегося раба. И факел держал так, словно желал получше рассмотреть физиономию великана, хотя на дворе стоял белый день.

Беглецы с изумлением и ужасом ждали: вот сейчас тролль шагнет вперед, ударом могучей лапищи превратит голову смельчака в кровавую кашу. А потом двинется вперед, сокрушая все на своем пути.

Нет. Молчит. Не шевелится. А стая за спиной — та и вовсе отступила на пару шагов.

— Ты, Битая Рожа! — холодно и властно заговорил человек. — Осень только на двор, а ты уже по нашим краям шляешься? Зимы вам, уродам, мало?

Тролль переступил с ноги на ногу, склонил голову на короткой шее и что-то промычал.

Этот звук вывел спасшихся людей из оцепенения. Кто-то крикнул:

— Ворота! Закройте ворота, ради Безликих!

— Вот еще! — надменно отозвалась крепко сложенная женщина в синем платье. Она тоже держала факел. — Было бы из-за чего с воротами возиться! Сейчас муж этих недоумков выгонит, обедать будем… Кринаш! — повысила она голос. — Что ты с ними рассусоливаешь? Гони в шею, а то у меня еще младшенькая не кормлена!

— Сейчас! — отозвался муж, не сводя глаз с незваного гостя. — Ты послушай, что Битая Рожа вякает. Добычу свою требует! Ну обнаглели, пора опять учить!

И тут над двором зазвенел решительный голосишко:

— Уходи отсюда, Битая Рожа!

Карапуз лет четырех, выскользнув из-за подола хозяйки, бесстрашно сделал несколько шажков к воротам. Обеими ручонками он, как меч, сжимал большой кухонный нож.

Мать не остановила смелого малыша — лишь шагнула следом и с мрачной решимостью подняла факел, готовая защищать свое сокровище в любой драке.

Появление мальчугана не отвлекло его отца. Он повысил голос и заговорил медленно, почти сливая слова, так, что речь его походила на мычание тролля:

— Добычи нет. Мои люди. Моя стая. Рассержусь. Попорчу шкуру.

— Хозяин! — донеслось откуда-то слева. — Корабль вынесло на Загребущую косу!

Никто не обернулся на голос. Кринаш тоже не отвел взора от красных буркал тролля.

— Лодка на мели, — продолжил он протяжно. — Плохо. Стая берет лодку и несет сюда. Иначе сильно сержусь.

Вожак троллей шагнул назад. Соплеменники повторили его движение. Затем стая разом повернулась и бросилась наутек, словно за ними гнался отряд великого воина Керутана, прозванного Грозой Нежити. Тролли бежали, пригнувшись так, что руки почти касались земли, и на ходу громко ухали — то ли от страха, то ли от разочарования.

Спасенные люди с облегчением вздохнули. Кое-кто, обессилев, опустился на землю посреди двора. Женщины заплакали.

Кроме хозяйки, которая сунула факел в стоящее у ворот ведро с водой и спросила мужа:

— Ты впрямь ждал, что они тебе корабль притащат?

Хозяин тоже опустил свой факел в ведро и небрежно повел широким плечом:

— Ясно-понятно, не ждал. Зато уж точно не вернутся до морозов. Боятся, что и впрямь их в работу запрягу. — Он подхватил на руки малыша. — Ах ты, мой вояка!

Теперь стало видно, что он не так стар, как казалось из-за седых волос. Лет сорок пять, а то и меньше.

Женщина подобрала нож, который выронил «вояка», и зашагала к крыльцу, на ходу крикнув кому-то:

— Недотепка! Ты как за ребенком смотришь? Почему он до ножа добрался?

— Вот и все… — начал было «повелитель троллей», обернувшись к спасенным людям. Но договорить ему не дали.

— Да как же они тебя не сожрали?! — почти обвиняюще крикнула одна из женщин.

— Тролли умом не блещут, — спокойно объяснил хозяин. — Но самые тупые твари умнеют на глазах, если на них смотрит во-от такая штука!

Только сейчас — словно разрушились чары — все оторвали взгляд от своего спасителя и обернулись налево, куда небрежно указал Кринаш. И увидели то, что при иных обстоятельствах бросилось бы в глаза сразу же.

С внутренней стороны частокола была сооружена земляная насыпь, укрепленная досками. С ее вершины на округу хищно поглядывала катапульта. Настоящая. Из тех, что одним своим видом вселяют смятение в души защитников осажденного города.

— Да чтоб я сдох за бесплатно! — ахнул долговязый остролицый парень (единственный, у кого в руке был меч). — Слышь, хозяин, но она же в такую близь не ударит! За реку шарахнет, на опушке цель накроет, а здесь, в воротах… даже если лупить навесными…

— Наемник? — потеплел голос Кринаша. — Я и сам до десятника дослужился. А Битая Рожа сроду в войске не бывал. Откуда ему знать, что рядом с катапультой стоять безопасно?

— Ах, чтоб меня Серая Старуха в луже утопила! — шагнул к хозяину плотный пожилой человек с обветренным лицом. — Слыхал я про тебя, Кринаш, но чтоб этак… Ну будем знакомы. Я Фержен Лесной Шмель из Рода Нерхоут. Новый капитан «Шустрой красотки»… то есть был капитаном, пока ее тролли не потискали, «Красотку»-то… — Фержен помолчал, плечи его поникли. — А раз ей больше не плавать, так уж и не знаю, кто я теперь такой.

— Не торопись оплакивать мою давнюю подружку! — хохотнул Кринаш, ставя малыша на землю. — «Красотка» с троллями уже целовалась, а все плавает, стерва старая! Слышал, что сказал мой раб? Ее вынесло на Загребущую косу. Туда течение все прибивает — коряги, бревна… и твою лапушку. Может, сумеешь починить.

Нахлынувшая надежда потрясла Фержена, он даже не сразу понял, что говорит ему Кринаш. Ах да, спрашивает о прежнем капитане!

— Он решил осесть на берегу. Я у него «Шуструю красотку» и сосватал, дурень этакий! И ведь некого ругать, Хозяйка Зла под руку не толкала — сам вынул кошелек и денежки отдал! Знал бы, что в здешних краях так весело, потратил бы денежки поумнее.

— Ну, тролли — зимние твари. Битая Рожа в этом году что-то поспешил, осенью нагрянул… Да ладно, Многоликая с ним, с Битой Рожей! Добро пожаловать на постоялый двор, господа. Я — Кринаш Шипастый Шлем из Семейства Кринаш. Ясно-понятно, лучше б нас познакомил кто другой, не людоеды. Ну, Дагерта, — кивнул он жене, — веди женщин в дом, пусть у огня обсохнут. Господином, у которого сломана рука, займется Молчун. Остальным лучше пойти со мной к кораблю и глянуть, что из поклажи можно спасти. Прямо сейчас, а то здешние крестьяне не дураки растащить, что река к берегу прибьет. Эй, Верзила! Неси веревки, мешки, захвати обе лопаты. Может, корабль на воду спихнем, если не сильно поломан.

Как ни были путники потрясены пережитой опасностью, никто не отказался идти к выброшенной на мель «Шустрой красотке». Когда отступает смерть, будничные заботы набрасываются на человека прямо с остервенением.

Высокий, плечистый раб принес все, что было велено. Люди, превратившиеся из спасенных в спасательную команду, принялись разбирать веревки и мешки.

— Хоть лепешек возьмите! — Длинное, с квадратным подбородком лицо Дагерты хмурилось. — А лучше послали б Верзилу гонять чужаков от лодки, а сами поели бы по-людски!

Гости разом загомонили: им, мол, кусок в рот не полезет, пока не узнают, кого река обобрала дочиста, а кому удастся вернуть хоть что-то из своего добра. Хозяйка махнула рукой — мол, как угодно! — и велела растрепанной девчушке-служанке уложить в холщовый мешочек лепешки.

— И я пойду! — сообщил из-за спины Кринаша властный голосишко. Не попросил разрешения, просто поставил старших в известность.

— Да куда ж ты, сыночек! — всплеснула руками Дагерта. — Не покушал, и от реки холодом тянет!

— Пусть идет, — вступился за своевольного мальчишку отец. — Все равно из дому сбежит и за нами увяжется. А так хоть у меня на глазах…

Кринаш замолчал, оборвав фразу. Застыл, напрягся, словно матерый котище, заслышавший под лавкой подозрительное хрупанье. А затем грозно выдохнул:

— Ну, я ж его!..

И ринулся в распахнутую дверь сарая.

Послышалась возня. В дверь, протестующе кудахча, вылетели две возмущенные курицы. Наконец появился хозяин, волоча за шиворот упирающегося тощего, востроносого человечка, к потрепанной одежде которого пристало сено.

— Я тебе, зараза, покажу, как от меня прятаться! — приговаривал Кринаш.

— Я от троллей! — визгливо оправдывался востроносый. — Я не привык! У меня тонкая натура! Я не могу работать, когда вокруг чудовища!

— Врет! — отозвалась с крыльца Дагерта. — Он на пару со своей тонкой натурой еще с утра от меня запрятался. А то б я его хлев чистить отправила.

— О боги! — воззвал человечек в небеса. — Служителя высокого искусства — чистить хлев?! Да мои картины украшают дворцы и замки трех стран!

— Тогда почему мой постоялый двор до сих пор не украшает вывеска? — взрычал Кринаш. — Другие, у кого денег нет, не ленятся честно отработать ночлег и еду, а этот… Я же ясно-понятно сказал: намалюешь вывеску — и мы в расчете!

— «Намалюешь»… О Безымянные, вы это слышите?!

— Что ты с ним нянчишься, с прохвостом? — вознегодовала хозяйка. — То ему солнца мало, освещение неправильное, то сыро — краски, мол, не так ложатся! Врет он все, Кринаш, никакой он не художник. Спер где-то кисти-краски, а рисовать не умеет.

От такого оскорбления человечек онемел, запустив длинные пальцы в растрепанные светлые волосы.

— Не умеет — и впрямь отправлю чистить хлев! — посулил хозяин. — Но уж больно мне вывеску захотелось! Доски я сколотил? Сколотил. Чтоб большая была, чтоб от самой излучины видно! — Лицо утратило жесткость, стало мечтательным. — Чтоб во-от такими буквами: постоялый двор Кринаша!

— Завтра с утра и начну, — примирительно пообещал художник.

— А сегодня — бездельничать? — встрепенулся хозяин. — Ну уж нет! Пойдешь с нами разгружать корабль.

— Мне руки беречь надо. У меня ремесло тонкое. Я сегодня доску загрунтую.

— Тьфу! Ладно. Но чтоб завтра у меня…

Владелец постоялого двора шагнул к воротам. Вслед ему рванулось негромкое, молящее:

— Кринаш!

Хозяин обернулся к незадачливому постояльцу.

Художник, бледный, чуть не плачущий, беспомощно протянул к нему руки:

— Кринаш, ты пойми! Я не могу, я учителю слово дал! Он говорил: будешь размениваться на всякую мазню — талант уйдет, как вода в песок. Это как тигра заставить ловить мышей — сдохнет он, Кринаш! Не от голода сдохнет, так от стыда! И дрова колоть мне нельзя, и хлев чистить — я же обязан беречь руки! Это мой инструмент! Ну, ладно, я сейчас на мели, но я и вправду могу создать шедевр! Я чувствую, знаю это… но нельзя осквернять мою кисть малеваньем трактирных вывесок!

Кринаш был почти растроган, но последняя фраза все испортила. Его постоялый двор, его владение, его империю сравнивают с жалким трактиром! Вывеску, которой он заранее гордился, объявляют недостойной мазней! Кисть она осквернит этому проходимцу!

— Шедевр? — тяжело прищурился Кринаш и помолчал, словно пробуя на вкус незнакомое слово. — Шедевр… Вот тут его и создавай, раз такой мастер! Если завтра к вечеру вывески не будет — вышвырну тебя за ворота на ночь глядя! Слыхал небось, каково в наших краях ночевать под открытым небом? В деревню можешь не соваться. Хозяин «Жареного петуха» бесплатно родную мамашу не приютит.

Художник побелел, отшатнулся. А Кринаш сплюнул и вернулся к своим заботам, постаравшись выбросить из головы востроносого чудака с его капризами.

* * *

— А у тебя хорошо идут дела, приятель, — сказал капитан Фержен хозяину постоялого двора, выходя вместе с ним за ворота.

— Не жалуюсь, идут кое-как. На хлеб хватает.

— Не скромничай. Все-таки трех рабов купил.

— Трех? Я? Всего-то двух, и тех с изъянцем, по дешевке.

— Ну как же! Вон тот, здоровенный, что впереди вышагивает, — раз! Тот, что дома остался, купцу руку лечит, — два! И девчонка, которая нам лепешки…

— Недотепка? Она не рабыня. Так, прибилась, неизвестно чья, сирота вроде. Ей всего-то лет двенадцать. И она с придурью. Заговорит — несет несуразицу. Работать начнет — все из рук да вдребезги! Я поначалу хотел согнать со двора, да жена что-то к ней привязалась. Мол, погоди, муженек, из служаночки выйдет толк. Ха! Толк из нее давно вышел, а бестолочь осталась.

Фержен отвернулся, чтобы скрыть ехидную улыбку. Нетрудно догадаться, почему хозяйка так терпелива с девочкой. Для Дагерты, с ее лошадиной физиономией, была сущей находкой служанка еще более некрасивая, чем она сама. Девчонка, Недотепка эта самая — такие и с возрастом не расцветают!

— А теперь и подавно не выгоню, — вздохнул Кринаш. — Задолжал я ей.

— Задолжал? Ты? Девчонке этой?

— Ну да. Не усмотрели мы весной за Нурнашем. Убежал, негодник, на берег, влез на старую иву — и сорвался в реку. Там такое течение, что не всякий взрослый выгребет. А Недотепка — дура дурой, а плавает, оказывается, как щука! Сиганула в воду…

— Пап! — прервал рассказ детский крик, в котором звенели слезы. — Пап, мой тополек!

Отец тут же прервал беседу, махнул спутникам — мол, идите, я вас догоню! — и поспешил к сынишке, который стоял неподалеку, сжав кулачки.

— Пап, смотри! Это Битая Рожа! Зря мы его живым отпустили!

С первого взгляда отец понял причину такой кровожадности своего отпрыска.

Меж камней рос молоденький, чуть выше Нурнаша, тополек, дерево в здешних местах редкое. Должнобыть, клочок пуха с семенами добрался сюда на плаще какого-то путника. Нурнаш обнаружил деревце летом и почему-то к нему привязался. Даже, пыхтя от усердия, поливал из добытого на кухне ковша. Весь дом знал о новой забаве хозяйского сына. А теперь тополек сломан! Мальчик прав: деревце попало под ноги кому-то из удиравшей стаи.

Кринаш глянул в покрасневшее от горя и злости личико сынишки и бодро заявил:

— Поможем! Не до конца деревце сломалось! А ну-ка, я сейчас…

Выломать в кустах сухую прямую ветку, в два счета очистить ее ножом от мелких веточек… И вот уже четыре руки бережно прилаживают на место вершинку. Теперь надо примотать чем-нибудь к деревцу палку, как приматывают дощечку к сломанной руке…

Увы, у Кринаша не оказалось с собой веревки. А «спасательный отряд» успел далеко отойти по берегу.

Отец не успел даже огорчиться — малыш уже развязал свой поясок:

— На, пап, держи!

Когда у человека так гордо и счастливо светятся глаза, ни к чему напоминать ему, что красивый пояс с красными кисточками куплен у бродячего разносчика отнюдь не задаром и что мать за этот пояс им обоим еще задаст.

— Подержи вершинку, сынок, чтоб ровненько… Вот, вот… и вот!

Двое мужчин, большой и маленький, отступили, чтобы полюбоваться своей работой. Тонкое деревце, туго обмотанное детским пояском, неуверенно расправляло ветви на легком дразнящем ветерке.

— Пап, тополек не засохнет?

— Не должен бы. Ну, пойдем, а то отстали мы от своих!

Кринаш удивился бы, если бы узнал, как важно то, что он сделал сейчас.

А что он, собственно, сделал? Просто не дал пролиться детским слезам, которые уже закипали в темно-карих глазенках.

* * *

Синий мягкий вечер испуганно и недоверчиво заглянул в окно — и отшатнулся от ярких отблесков огня, веселых голосов, бодрого перестука глиняных кружек по столам.

А почему не праздновать людям, чудом избежавшим смерти, а потом спасшим почти все свое добро? Ни тролли, ни люди не разграбили груз «Шустрой красотки», да и сама она предстала взору капитана вовсе не грудой бревен и досок.

И теперь Фержен, раскрасневшийся от выпитого вина, уперся локтями в столешницу и благодушно внимал рассказу хозяина о том, как на постоялый двор попала катапульта. Грозное осадное орудие было брошено силуранской армией, в панике отступавшей из-под стен грайанской пограничной крепости Найлигрим. Тогда многое было брошено и потеряно — но только не голова десятника Кринаша. Он прикинул, что катапульта может пригодиться, и не пожалел мелочишки для местных, чтоб помогли укрыть «находку» в овраге. Позже, когда купил постоялый двор, вывез катапульту частями по Тагизарне, собрал, установил — разбегайтесь, вороги! Ни тролли не сунутся, ни речные пираты!



При слове «пираты» капитан встрепенулся, потребовал подробностей. В разговор вступили другие путники, подтянулись из-за соседних столов, сели рядышком.

Купец со сломанной рукой — человек, как выяснилось, бывалый и много повидавший — начал рассказывать о свирепствующем в верховьях реки наррабанце Сархе, которого Хозяйка Зла привела в этикрая. Как будто не мог вволю злодействовать у себя в Наррабане!

Кринаш тоже с удовольствием послушал бы страшные истории. Мог бы и сам кое-что рассказать. Например, про красавицу Вастер Долгую Метель, что два года назад стала супругой властителя Замка Трех Ручьев — и теперь округа полнится смутными и жуткими слухами об особых пристрастиях этой необычной женщины…

Но его отвлек шорох под столом.

Ну, ясно-понятно! Недотепка! Забилась под стол, насторожила лопушистые уши. Готова лечь спать голодной, лишь бы послушать, о чем гости беседуют.

Вот паршивка, а?! Дагерта одна должна вино гостям подливать, еду разносить, а эта бестолочь здесь прохлаждаться будет!

Опустив руку под стол, Кринаш точным движением цапнул лентяйку за шиворот. Раздалось отчетливое: «Ой!»

— Марш хозяйке помогать, горе мое разнесчастное!

Хотел отвесить бездельнице затрещину, но рука не поднялась. На дурочку Недотепку трудно сердиться. Уж очень нелепая и смешная рожица у девчушки! Больше всего похожа на игрушку из лоскутов, какие шьют матери детям в бедняцких семьях. Этакая славная уродина-кукла с торчащими косичками из соломенных жгутов и с плоской физиономией, на которой нарисованы круглые глазищи и растянутый в вечной улыбке рот.

— Ступай воды принеси, лупоглазая, — смягчившись, велел хозяин.

Девочка опрометью вылетела за дверь. В сенях раздался грохот. Кринаш безнадежно вздохнул — и тут уловил в общем гаме негромкий женский голос.

— …красивый сад с редкими южными деревьями. Я слышала: с огромными листьями, с цветами. Кажется, какой-то властитель развел…

Кринаш вздрогнул. Что его взволновало? Слова «южные деревья», которые вызвали в памяти что-то потаенное и недоброе? Или то, что заговорила молчаливая гостья в мужской одежде, до сих пор сидевшая в стороне от веселой компании и рассеянно, ложку за ложкой, отправлявшая в рот рыбную похлебку? Похоже, она не ощущала вкуса еды — так углубилась в раздумья.

А ведь эта постоялица, не назвавшая своего имени, будет познатнее прочих гостей, видно по манере держаться. Ну, может, не Дочь Клана — тогда Дочь Рода, не ниже. И совсем юная, лет девятнадцати. Прямая, тонкая, голову держит высоко.

— Ой, да что госпоже наговорили? — всплеснула руками Дагерта. — Какие у нас сады, какие южные деревья? Глухомань тут! Властителей с замками почитай что нету, потому как земли королевские. Есть, правда, замок одного из Спрутов, этак сутки пути, но сады высокородный господин не разводит. Уж я бы знала, на постоялый двор все слухи стекаются.

«Почему она путешествует одна? — недоумевал Кринаш. — В спасенной дорожной суме уцелел кошелек, юная дама платит не скупясь. Деньги, стало быть, имеются, а родни, чтоб позаботиться, — никого? Или такая родня не людская, что отпустила молодую женщину одну в опасный путь?»

Кринаш поймал себя на том, что думает о госпоже как о женщине, даме. Ни разу не назвал эту юную, хрупкую особу девушкой или барышней.

Гостья, помрачнев, поднялась из-за стола:

— Спасибо за угощение, хозяюшка. Пойду, спать пораньше лягу.

— Ой, — огорчилась Дагерта, — или мы госпоже не угодили? Съела-то всего ничего!

Гостья бросила взгляд в миску, словно пытаясь понять, что она, собственно, ела.

— Нет-нет, все было вкусно. Просто я устала.

— Сейчас возьму свечу, провожу…

— Не оставляй гостей, хозяюшка. Я помню, куда ты отнесла мои вещи.

Кринаш вскользь подумал, что его умница Дагерта отвела гостье лучшую комнату. Настоящие господские покои, даже кровать с балдахином!

Но про какие сады расспрашивала госпожа? Почему ее слова тревожат Кринаша?

«Южные деревья…»

Перед глазами поплыли тонкие прямые стволы, перистые легкие листья, цепкие змеи лиан, яркие цветы.

Да не может этого быть! Госпожа говорила совсем о другом! Может, в замке у Спрута растет какая-нибудь чахлая пальма в кадке, а слухи превратили эту кадку в сады!

Но на сердце тяжело, вино потеряло вкус, застольные истории скользят мимо слуха.

А зачем гадать? Пойти да спросить госпожу! Сейчас, сразу, пока она не легла спать!

Кринаш поднялся на галерею, опоясывающую трапезную. Впереди мелькнула женская фигурка, скрипнула дверь — гостья скрылась в комнате.

И сразу — вскрик, грохот, треск! Ну будто в комнате делает приборку Недотепка!

Хозяин без стука ворвался в комнату — и узрел невероятное зрелище.

Гостья, только что тихая и усталая, преобразилась странно и страшно. Свирепо оскалясь и выкрикивая что-то бессвязное, она лупила подсвечником забившегося в угол мужчину. Кринаш узнал бродячего торговца, который вчера завернул на постоялый двор. Парень даже не помышлял о защите, только закрывался руками от ударов и подвывал от ужаса. Будешь подвывать, если у обезумевшей от гнева женщины такое лицо — вот-вот клыки полезут!

Кринаш, разумеется, не стал этим любоваться. Решительно отобрал у гостьи подсвечник, твердо ухватил ее за локти:

— Все, все уже! Успокоимся, не будем никого убивать! Этот тип посмел дотронуться до госпожи?

— Вор! — гневно выдохнула женщина. — Ворюга!

А, вот оно что!

— Ты для этого влез в комнату госпожи? — строго вопросил Кринаш.

Потрясенный парень не мог даже кивнуть. Впрочем, все и так было ясно.

— Пошел со двора, — холодно сказал хозяин. — И чтоб я тебя больше не видел.

Эти слова вывели воришку из шока.

— Ради Безликих! — возопил он. — Под открытым небом, ночью! Это в ваших-то краях! Имей совесть, Кринаш! Душегуб ты!

— Насчет совести молчал бы, воровская морда. Беги, пока совсем не стемнело, в деревню, ткнись в «Жареный петух». Туда всякую сволочь пускают, были б деньги.

Парень шагнул к двери. Но страх уже перебродил в злобу. Он угрюмо оглянулся:

— Воровская морда… Ты, хозяин, глянь на подоконник. Вот из-за этого сокровища баба чуть человека насмерть не уходила!

Женщина метнулась к подоконнику, схватила что-то, спрятала в рукав. Но у Кринаша взгляд цепкий, приметливый. Он успел рассмотреть, из-за чего дама впала в такую ярость.

Крупная речная галька. Посередине просверлена, в дыру продет кожаный ремешок.

Хозяин поморщился, представив, какую историю расскажет в деревне выгнанный торговец о странных делах, что творятся на постоялом дворе Кринаша.

— Эй, ты! — окликнул он парня. — А ну, поди сюда! Если боишься по темноте топать, так и быть, оставайся.

Спать ляжешь в пристройке, где Верзила и Молчун. Скажешь парням, пусть за тобой приглядят, чтоб не спер чего. Понял? Брысь!

Торговец был в ярости, но не посмел даже сплюнуть себе под ноги. Просто повернулся и ушел, злобно топая по деревянной галерейке.

Кринаш со строгим лицом прислонился к дверному косяку:

— Теперь с госпожой беседовать будем. На этом постоялом дворе я хозяин. Отвечаю за гостей. И мне ни к чему неприятности. А потому хочу знать: почему моя госпожа изволила так гневаться из-за камня на кожаном ремешке?

Женщина сверкнула глазами, надменно вскинула подбородок и хотела что-то сказать, но Кринаш опередил ее:

— Только не надо красивых баек о подарке любимого, который тот подобрал на месте последнего свидания! Когда в моем доме появляется такая штуковина, я сразу думаю о магии. И хочу знать, чего от этой магии ожидать!

Женщина шагнула вперед, явно желая произнести что-то гневное. Но подвели нервы, которым сегодня крепко досталось. Гостья судорожно, со всхлипом вздохнула и разревелась. Горько, навзрыд.

Кринаш обреченно потер шрам на лбу: ему в очередной раз выпала роль утешителя и доброго советчика! Что ж, и это иной раз входит в обязанности хозяина постоялого двора.

* * *

— Мы с Хашуэри росли вместе: мой отец командовал стражей в Замке Белых Утесов. Играли, бегали в лесу. Он рвался на подвиги: побеждал чудовищ, завоевывал королевства…

Ульфейя Серебряная Иволга всхлипнула и плотнее закуталась в шаль, которую дала ей Дагерта.

Сама хозяйка возилась в пристройке-кухне, заваривая успокоительные травы. Она не задала ни единого вопроса. Если понадобится ее помощь, муж сам скажет.

Заплаканная гостья сидела рядом с Кринашем на заднем крыльце, куда увел ее хозяин, чтоб на холодном ветерке скорее погасли разгоряченные щеки.

— Когда в Хашуэри проснулся Дар, все в замке были в восторге. Как же! В потомке Первого Медведя пробудилась чародейная сила! — Ульфейя поджала губы, помолчала немного и закончила почти враждебно: — Все радовались. Кроме меня. Я как раз поняла, что жду ребенка. Я и раньше была ему не пара, а уж для Истинного Мага…

В голосе молодой женщины зазвенели опасные нотки. Не сорвалась бы на истерику! Кринаш спросил нарочито сдержанным тоном:

— А какой Дар у высокородного господина?

— Охранный. В детстве озорничал: проведет ладошкой над порогом — и полдня никто не может в комнату войти. Никто не знал, что это его проделки, а я не выдавала. И еще он хорошо чувствует чужую магию.

Ульфейя помолчала. Кринаш не торопил ее, слушая шум ветра в сосновых ветвях по ту сторону высокого частокола.

— Я не сказала ему… так и не сказала! Хотела, чтобы он сам… не ради ребенка, а ради меня! И Хашуэри поговорил с родителями. Тут такое началось — ой!..

Кринаш сочувственно кивнул. Это для простолюдинов вроде него Дети Рода — высокая знать. Но не для Детей Кланов, потомков двенадцати великих магов. Ясно-понятно, что родители Хашуэри не пришли в восторг от признаний сыночка!

— Отец тоже рассердился, грозил увезти меня из замка. Тогда Хашуэри пришел ко мне ночью. Сказал, что родители против нашего брака. Но он знает, как заставить старших с собой считаться. Ему известно, где достать древний талисман — ни у одного мага нет подобного! Когда в его руках окажется такое могущество, все узнают, кто такой Хашуэри Горячая Кровь из Клана Медведя! Никто не посмеет с ним спорить, даже родители. И он сам выберет жену. Так что я должна перестать реветь и спокойно ждать его возвращения.

Слезы все-таки прорвались наружу. Ульфейя закрыла лицо руками, плечи ее вздрагивали. Кринаш не утешал женщину: она справится со слабостью сама. Для нее важно выговориться.

Взяла себя в руки, продолжила глуховато:

— Он не вернулся. Просто исчез, и никто ничего не знает. Обращались даже к ясновидящей из-за Лунных гор. Но и грайанка ничего толком не сказала. Даже не почувствовала, жив или в Бездну ушел…

Приоткрылась дверь: Дагерта принесла травяной отвар. Муж быстро обернулся, коротко махнул рукой. Дагерта понятливо исчезла.

Ничего не заметив, Ульфейя продолжала:

— Полгода назад я родила девочку. Перед родами отец увез меня в Фатимир. Дом, деньги, служанки… Но родители на внучку даже не глянули. А она такая славная девочка, глазки ясные, умненькие…

Губы молодой матери задрожали, она заговорила быстрее, словно стараясь, чтобы слова обогнали слезы:

— А недавно приехал отец: нашел мне жениха. Сын его старого друга. Говорит, за мной такое приданое — на трех невест хватит. А я знаю, у отца больших денег не было.

— Клан Медведя, — кивнул Кринаш.

— Я почти согласилась, но оказалось, что жениху не нужна моя девочка. Отец сказал: не дадим ей пропасть… но она же останется без имени! Отребье… Этоже ужас какой — всю жизнь прожить Отребьем! Ты только представь себе…

— Я-то как раз представляю, — негромко и ровно отозвался Кринаш. — Я это тридцать девять лет очень хорошо представлял. Сам не так давно именем обзавелся.

Глаза Ульфейи расширились. До нее только сейчас дошло, как представился им хозяин, отогнав троллей.

Кринаш из Семейства Кринаш. Первый в своем Семействе. Основатель.

Женщина с новым интересом обернулась к собеседнику:

— Но как же ты… как удалось?..

— Твоей девочке так не удастся… Шесть лет назад я на поле боя спас жизнь королю Нуртору. За это он позволил мне основать Семейство. Но ты же понимаешь: на всех бедолаг из Отребья не наберешься погибающих королей!

— Ничего не скажешь, повезло тебе, — вздохнула Ульфейя.

— Да уж… — смущенно отозвался Кринаш. — Ясно-понятно. Это ведь только богам дозволено быть Безымянными.

Оба замолчали. Задумались о мире, который хуже чем жесток — равнодушен к тем, у кого нет имени. Просто не признает их существования.

Наконец Ульфейя мрачно продолжила:

— Я никому, даже отцу, не сказала, что на мне вина похуже, чем… чем… Словом, это по моей вине пропал Хашуэри.

— По твоей вине, госпожа? Почему?

— Вот! — На ладони ее лежал уже знакомый Кринашу камень на кожаном ремешке. — Я с ним теперь не расстаюсь. А на подоконнике оставила, чтоб высох ремешок, он же в воду угодил… Эта вещь когда-то принадлежала Первому Медведю.

У Кринаша перехватило дыхание. Он — в прошлом отчаянный наемник, а теперь властный и бесстрашный хозяин постоялого двора — содрогнулся, глядя на серый камешек.

Двенадцать магов. Основатели Кланов. Избранники богов. Их сила живет в крови потомков, иногда проявляя себя и даря миру новых Истинных Чародеев.

— Камень называется Серый Оберег, — объяснила Ульфейя. — Он передается от отца к сыну. Когда попадает к Истинному Чародею — увеличивает его силу.

— Тогда почему?..

Кринаш запнулся. Догадался, в чем вина этой девочки.

— Когда Хашуэри прощался со мной, я почти сломила себя, готова была сказать ему… Но он был таким гордым! Таким самовлюбленным! Так жил предвкушением подвига! Когда он уходил, я… — Дочь Рода запнулась, подбирая слова. — Я взяла камень. Думала: он заметит пропажу, мы вместе будем искать Оберег. С него слетит клановая спесь, и тогда…

Женщина замолчала, зябко повела плечиками под шалью и прихлопнула на руке злого осеннего комара.

— Пусть госпожа подождет, — бормотнул Кринаш. Встал, приоткрыл дверь в трапезную: что-то тихо там стало. — Дагерта, все уже разошлись?

— Намаялись, рано спать легли, — отозвалась жена.

— Неужто все наверху разместились? Много ж народу было!

— Фержен посулил матросам хорошую плату, чтоб до утра с ним «Шуструю красотку» охраняли. Костры разведут, будут спать по очереди. А остальные в комнатах улеглись.

Кринаш удивленно покрутил головой — вроде бы недолго он с постоялицей болтает, а гляди ж ты! — и обернулся к Ульфейе:

— Не угодно ли госпоже перебраться к огню? А то комары, и холодно уже…

У очага гостья немного расслабилась и рассказала о муках совести, изводивших ее после исчезновения любимого. И о том, как однажды, наплакавшись в постели, заснула с Оберегом в руке.

— Во сне я видела мир глазами Хашуэри. Он был совершенно неподвижен, но спокоен, словно привык к этому. Вряд ли связан или закован в кандалы — пожалуй, парализован, причем давно, успел с этим смириться. Должно быть, сидел у окна. Не заметила ни подоконника, ни ставней, но помню сад за окном. Именно сад, не лес: вперемежку с обычными деревьями росли странные, заморские, я такие видела на картинках в книге.

Женщина бросила взгляд на хозяина: не ухмыляется ли? Нет, серьезен.

— Наутро надела Оберег на шею и впервые почувствовала, что он пытается говорить со мной. Не словами, молча зовет куда-то, манит. Иду в одну сторону — радуется, я это чувствую. Пойду обратно — огорчается так, что мне самой реветь хочется. И я не выдержала. Надела дорожную одежду, взяла деньги, бросила малышку на служанок. Отцу написала, что если о девочке не будут заботиться, пока не вернусь, то я всю семью с последнего костра прокляну! И отправилась в путь — куда повел камешек. Сюда.

Кринаш протянул широкие ладони к огню.

— Моя госпожа слышала про «сход деревьев»? — негромко спросил он.

Ульфейя удивленно сдвинула тонкие бровки, припоминая.

— Но это же… детская сказка!

И посерьезнела, глянула неласково: мол, на какую ерунду мы перевели разговор!

Кринаш не смутился, продолжил серьезно:

— Рассказывают, что однажды всем деревьям на свете приснилось, что сошлись они и толкуют о делах своих извечных. От этого сна появилось на земле место, где встречаются деревья — и те, что в наших лесах растут, и всякие заморские. Захотят — и отправятся на свой сход. Людям кажется, что яблоня в саду шумит ветвями, а на самом деле она рядом с пальмами да соснами думает свою неспешную древесную думу. А уж о чем они промеж собой договариваются — о том нам, людям, лучше не гадать…

— Бред какой-то.

— А еще говорят, — упрямо продолжил хозяин, — что растет в чародейном лесу вечное дерево. Ему столько лет, сколько нашему миру. Большое, могучее, корни землю насквозь пронизали. А под корой, в древесине спрятан талисман, который древнее нашего мира. Такой огромной силы, что сравнить не с чем. И названия у него нет: когда он возник, некому было дать ему имя. Смельчак, который железом вырубит талисман из ствола вечного дерева, получит власть над землей и всем, что растет из нее.



Темные омуты глаз распахнулись на побелевшем лице женщины:

— Хашуэри?..

— Очень может быть. Ведь это в наших краях — ну, место где встречаются деревья.

— Хашуэри! Да, он о таком и мечтал. И мог бы почувствовать талисман сквозь кору… Ох, дурачок, дурачок мой! Ну, Серая Старуха ему нашептала!.. — Женщина закачала головой, словно от зубной боли. Но тут же опомнилась, с достоинством выпрямилась и спросила: — А с чего ты взял, что эти чудеса где-то здесь?

— Уж знаю! — вздохнул хозяин. — Как раз с постоялым двором история вышла…

Он плеснул себе вина, отпил глоток и степенно начал рассказывать:

— Тогда я только-только со службой распрощался. Деньги были, и хорошие. Махну, думаю, в столицу, поосмотрюсь… А только не добрался я до Джангаша. Плыл на «Шустрой красотке» — да-да, на этой самой, что лежит с пробоиной на мелководье. Причалили мы к этой пристани. Постоялый двор уже тогда здесь был, только содержался не в таком порядке.

Кринаш с законной гордостью крепкого хозяина обвел взглядом трапезную, сделал еще глоток из кружки и продолжил:

— Хозяином был невзрачный человечишка. Имя кое-какое имелось, да никто имени не помнит, а звали все этого недотепу Сорокой — ясно-понятно, не за молчаливость. Тарахтел, как колесо на каменистой дороге. А тут подвернулся бродячий певец, спел про хоровод деревьев. Хозяин и пошел бренчать, что знает, как в это самое место пробраться. Есть, мол, в лесу овраг, а в его песчаной стене — лаз, корнями да ветками заплетенный… Он, дескать, там побывал и вечное дерево видел. Ну, только что сам там корнями не пророс, уж до того бывалый человек! Его на смех подняли. Он горячится, по столу кулаком стучит — разошелся, как новобранец в кабаке. Я, мол, готов об заклад биться: пойду туда и ветку принесу с пальмы или еще какого дерева почуднее! Нашлись насмешники, ударили с ним по рукам. И ушел Сорока в лес, благо до ночи далеко было.

— И принес ветку?

— Он-то принес, да нам уже не до того было. Нам лишь бы ноги унести с постоялого двора, такое вокруг началось! Из стен полезли побеги, сразу набухли и полопались почки, зеленью брызнуло. Да что там бревна стен — даже столы ветвями покрылись! Чтоб мне прогореть, если вру! Мы и пожитки побросали, едва успели попрыгать в двери да окна, как дом в чащу превратился. А во дворе-то!.. Изгородь успела такими сучьямиобрасти, что мы по ним наружу карабкались — ворота наглухо ветки заплели! А обернешься — еще веселее на душе: земля прямо кипит, так из нее молодые всходы рвутся! Спрыгнули мы с изгороди. Смотрим — стоит Сорока перед бывшими воротами. Глядит на буйное свое хозяйство и говорит этак задумчиво: «А я ветку принес…» Ясно-понятно, человек переволновался, но и я не железный! Плюнул наземь и отвечаю: «А тебе, распротак перетак, веток здесь мало?!»

Ульфейя хохотнула нервным смешком, но глаза остались серьезно-напряженными.

— Этот Сорока оказался упорным парнем, — продолжил Кринаш мрачно. — Раздобыл в деревне топор и до темноты прорубался в ворота. Он ветви рубит, дровосек хренов, а они сызнова вырастают. Наконец кто-то надоумил его влезть по сучьям на забор и глянуть, что внутри делается. Влез. Глянул. Махнул рукой и отступился. Ночь мы все провели у костров. Тогда я и решил рискнуть: предложил хозяину купить у него постоялый двор — как он есть, во всей красе. Торговались до утра, к рассвету ударили по рукам. Честно скажу: цену я дал позорную. Так платить разве что погорельцу за пепелище! Впрочем, то, что я купил, было не лучше пепелища. Составили договор, капитан «Шустрой красотки» свидетелем подписался. Все надо мной смеялись: мол, буду среди леса дровами торговать! А я под их смешки расспросил Сороку, как пройти в тот волшебный овраг.

Ульфейя глядела перед собой неподвижным взглядом кошки, следящей за воробьем. И не упускала ни единого слова из рассказа хозяина.

— Топор я не взял. Да что топор — все железо с себя снял, даже пряжки с сапог!

— И ты был… там?

— Был… Дурак этот Сорока! С такой силой шутки шутить вздумал! Я там не то что ветки ломать — по сторонам пялиться не смел, а ведь я не трус! Правдуговорят: дурням страх неведом… это я про Сороку, ясно-понятно.

— И что… правду люди про это место говорят?

— Вроде того. Деревья… кружатся, как живые… Не это главное! Стоял я там один на один с могуществом, против которого не потрепыхаешься! Я не требовал — просил! Клялся, что никогда не подниму топор на живое дерево, на дрова у меня будет идти сухостой. Обещал, что мужиков из соседней деревни тряхну как следует, чтоб с лесом бережнее были.

— Ты сдержат слово?

— Сам не валю живые деревья. А если соседи в счет долга подбрасывают дровишек, не придираюсь, где и как нарублены. Я за чужой грех не ответчик… Так вот, когда я вернулся, побеги успели завянуть, высохнуть и рассыпаться трухой. А стены и ограда стояли как ни в чем не бывало. Всего-то работы было, что выгребать да жечь древесный мусор. Прежний хозяин после этого вроде рехнулся, на метле по двору скакал. И то сказать, такое подворье уступил почитай что задаром! Но потом Сорока опомнился и убрался из здешних краев…

Кринаш остро, испытующе глянул в бледное лицо гостьи.

— Заболтались мы, пора спать… Я к чему речь веду: надо госпоже отступиться от этой затеи. Место такое, что и без оружия не сунешься, а с оружием тем более. Тамошние хозяева издали чуют железо. И жениха госпожа не выручит, и сама погибнет, Хозяйке Зла на радость… Эй, Дагерта! Проводи гостью в комнату. Да и я пойду спать, пожалуй. Денек хлопотный выдался.

Деревянные ступени заскрипели под хозяйскими шагами.

Ульфейя не пошевелилась, словно не заметила ухода Кринаша. Ее глаза не отрывались от багровых углей очага.

С железом нельзя идти на поиски любимого. А с огнем?

Кринаш проснулся, словно от толчка. Тихо. Темно. Только полоска лунного света скользит между ставнями. В углу, в дубовой люльке тихо спит маленькая Дагвенчи. Еще недавно это место занимал Нурнаш, но теперь он торжественно выселен из родительской спальни: большой уже! Как тогда гордился сынишка и как переживала Дагерта: а вдруг ее кровиночке дурной сон приснится? Кто успокоит и утешит, если мамы рядом нет?

Сыну четвертый год. Дочурке скоро годик. Есть о ком думать заботливому отцу. Так почему в голове неотвязно кружится мысль о чужом ребенке? О девочке, которую Кринаш никогда в жизни не видел и не увидит?

О девочке, которой суждено вырасти Отребьем.

А что может сделать Кринаш? Ах, жалко девочку? Всех не пережалеешь! Его-то самого много жалели?

Дыхание лежащей рядом Дагерты чуть изменилось. Не спит. Муж проснулся, и она проснулась. Почувствовала.

Хорошая у него жена. Повезло.

— Ты госпожу сама в спальню проводила или Недотепку послала? — спросил Кринаш.

— Сама, — ответила Дагерта, словно продолжая начатый с вечера разговор. — И приглядела, чтоб улеглась. Даже горшок углей насыпала, постель согреть, а то она жаловалась, что ноги зябнут.

Кринаш рывком сел на постели.

— Угли, да? Ну-ка, жена, сходи глянь, все ли там в порядке! — Чуть помолчав, добавил: — Как бы госпожа нам пожару не учинила!

Требование было странным, но Дагерта и бровью не повела. Молча встала, набросила поверх рубахи длинный платок с кистями и вышла за порог. А Кринаш, словно зная, с какой вестью вернется жена, принялся одеваться.

Он уже натягивал сапоги, когда в дверях появилась взволнованная Дагерта:

— Ее нет…

— А горшок с углями? — глухо спросил Кринаш, сдергивая с подколенных ремней железные пряжки.

— Нету…

Кринаш завязал ремни узлом и, не сказав жене ни слова, вышел из комнаты.

* * *

Безобразие! Калитка распахнута настежь! А Молчун, зараза, дрыхнет под навесом у поленницы!

Хозяин пинком разбудил нерадивого сторожа. Молчун вскочил, ошалело заозирался — и рухнул на колени, поняв, как серьезно провинился.

Раньше двор оставался без охраны: засовы на воротах и калитке снаружи не откроешь, а изнутри ночью в лес выйти — такие дурни на постоялый двор не забредают!

Но с прошлой зимы Кринаш все чаще приказывал рабам нести караул во дворе. У него, мол, на душе неспокойно, так пусть полночи один по двору побродит, полночи — другой. И хотя Молчуна и Верзилу не радовала необходимость после полного трудов дня зевать и глазеть на звезды, ни один из них не считал хозяйский приказ блажью. И не потому, что Кринаш, как правило, на следующий день позволял им немного вздремнуть. Нет, рабы поняли: у их господина звериное чутье на опасность.

Чего стоил хотя бы случай, когда прибывший с мирными путниками сообщник разбойников ночью пытался отворить ворота своим дружкам из шайки Хвата. Или повторная — через две ночи — попыткаразбойников проникнуть на постоялый двор, забросив на частокол привязанные к веревкам крючья.

Ну, разбойники-то ладно, они получили по ушам и окончательно усвоили: Кринаша злить — что медведя в берлоге ногами пинать. А вот неведомая Подгорная Тварь, летучая такая, вроде пузыря со щупальцами, что спустилась с ночного неба на двор — ох, и вспоминать не хочется! Еле прогнали ее факелами.

И вот теперь — калитка открыта. Забегай или заползай любая хищная дрянь!

Не поднимая глаз, провинившийся раб ожидал вспышки хозяйского гнева.

Но Кринашу было не до него. Он окинул взглядом двор. Подошел к ивовому плетню вокруг огородика. Одним движением вырвал из земли угловой кол, не обращая внимания на то, что рухнула им же сплетенная ограда. Взвесил кол на руке — тяжелый, острый!

— Хоть меч возьми! — простонала с крыльца Дагерта. Платок упал с ее плеч, и высокая костлявая фигура в длинной белой рубахе походила в темноте на привидение.

— Нельзя, — отозвался Кринаш, — они железо чуют… Ступай в дом, а то холодно.

Дагерта не двинулась с места.

— Иди в дом! — строже сказал муж. — Грудь застудишь, а тебе маленькую кормить.

Женщина поспешно подобрала шаль, набросила на плечи, но с крыльца не ушла. Так и не отвела взгляда от мужа, который направился к калитке. Проходя мимо Молчуна, все еще стоящего на коленях, хозяин задержался, обернулся к дому:

— Собаку надо завести, вот что! Давно бы нам, жена, догадаться! А то и двух, позлее да горластее. Вернусь — решим… А ты, лежебока, закрой за мной калитку на засов.

* * *

Было темно, однако древесные кроны над головой Ульфейи не казались сплошным черным пологом. Они походили на грузные, набухшие тучи. Какая гроза обрушится из них, какие молнии ударят?

Женщина вспомнила, как однажды гроза застала их с Хашуэри вдали от замка. Она испугалась тогда, закричала. Казалось, молнии прицельно бьют именно в нее. Хашуэри засмеялся и сказал: «Ах ты, птичье сердечко!» Прижал ее к груди, закутал в плащ с головой — и сразу страх прошел. Пусть плащ был плохой защитой от тугих струй ливня, пусть гром грохотал над самой головой — Ульфейя была в самом безопасном месте на свете!

Сейчас Оберег уверенно вел ее к Хашуэри. Любимый ждет где-то за черным лесом. Он засмеется, скажет: «Ах ты, птичье сердечко!» И все будет хорошо, и беда отступит…

Горшок с углями, закутанный в плащ, не жег руки, а грел, словно она несла ребенка. Маленькую девочку, которой так нужен отец…

Ульфейя двигалась не задумываясь: ныряла под нависшие ветви, перелезала через упавшие стволы, раздвигала тяжелую сырую листву. Серый камень гнал ее сквозь чащобу, властно указывал путь в сплетении стволов, коряг, зарослей папоротника, густых кустов. Оберег пульсировал на груди в одном ритме с сердцем, и барышня, которая ни разу в жизни не была ночью в лесу, шла со сноровкой разбойника или лесовика. Даже горшок с углями не заставлял ее идти медленнее.

Внезапно женщина остановилась… прислушалась… прижалась к стволу кряжистого граба, едва не рассыпав угли.

Кто-то преследовал ее по ветвям — нагло, шумно, не заботясь о том, чтобы остаться незамеченным.

До сих пор звуки ночного леса — уханье совы, предсмертный крик зазевавшегося зайца, шум ветра в ветвях — скользили мимо ушей женщины, подчинившейся чарам Оберега. Но теперь она тревожно вслушивалась в мягкие, тяжелые прыжки, в хруст сучьев. Рысь не станет так шуметь. Наверное, это одна из Подгорных Тварей, которыми ее всю дорогу пугал капитан «Шустрой красотки». Или какая-то магическая нежить.

Серый Оберег, каменюка глупая, мучительно пульсировал, нестерпимо звал вперед, словно шептал: «Уже рядом! Не стой же!» Может, рискнуть, броситься наутек? Кринаш говорил: лаз в стене оврага… Юркнуть туда, забиться, спастись…

На волосы посыпались кусочки коры. Что-то большое возилось в ветвях.

Мир вокруг стал для Ульфейи совершенно беззвучным. Ничто не мешало ей слышать, как шуршит по коре сухая чешуя.

Из ветвей вытянулось что-то темное, похожее на толстую змею, и закачалось возле лица Ульфейи. Словно завороженная птица, глядела женщина, как растягивается ей навстречу пасть, окаймленная зубами, будто расцветает диковинный, страшный цветок.

Вверху с хрустом надломилась ветка под тяжестью твари.

Безглазая змея дернулась, это вывело женщину из оцепенения. Пронзительно завизжав, Ульфейя швырнула горшок с углями в хищную пасть и бросилась бежать.

Позади бушевали свирепые звуки — смесь шипения с хрипом. Лес примолк, внимая чужой, иномирной ярости. Ульфейе казалось, что гадина давится углями прямо над ее плечом. Ничего не видя перед собой, беглянка налетела на песчаную стену, в панике зашарила по ней и, разбросав в стороны корни и ветви, юркнула туда, куда звал ее Оберег.

По глазам ударил солнечный свет, вокруг плеснулась яркая, пышная зелень.

Женщина не успела удивиться тому, что ночь внезапно сменилась днем. Не успела порадоваться спасению от неведомого хищника. Не успела осознать, что достигла цели своего отчаянного странствия.

Потому что по плечам скользнули тугие зеленые веревки лиан. Прижали руки к телу, сковав движения. Оплели, опутали лодыжки.

И тут же на груди пленницы перестал пульсировать Оберег. Серый камень привел госпожу к господину.

* * *

Нужна собака! Ясно-понятно, еще как нужна! Давно пора завести!

Кто бы мог подумать: женщина проходит галерею, спускается по скрипучей лестнице, выходит во двор, отворяет калитку — засов, между прочим, тяжелый! В трапезной никого, хотя обычно на скамьях спит больше народу, чем в комнатах. И Молчун задрых во дворе. Ну, все как нарочно Хозяйка Зла подстроила!

А не она ли подстроила легкий хруст в кустах слева? Не ветер это, ох, не ветер! И не вспугнутая птица! Медведь? Росомаха? Или, храни Безымянные, какой-нибудь поганый гость из Подгорного Мира?

Страха не было, только злость. На себя, дурака. Дома среди ночи не сиделось, с женой и детишками! Понесло в лес выручать чужую паршивку!

Ладно, отругать себя можно и потом. Сейчас важнее темный силуэт, что на мгновение мелькнул меж стволов. И то, что треск — легкий, еле слышный — доносится теперь сзади. Кто ж это обошел его, зажал в клещи?

Фигура вроде человечья, но это, ясно-понятно, не разбойники. С чего бы разбойникам рыскать в темном лесу? Какая им тут добыча? Такие идиоты, как Кринаш, не каждую ночь попадаются!

Но эти морды, кем бы они ни были, нарвались на матерого наемника! Он знает, что паника и попытка удрать с поля боя опаснее, чем честная драка грудь на грудь. Да и далеко он ушел от дома, к оврагу пробиваться ближе.

Кринаш обмотал левую руку плащом (так можно отбить нож) и двинулся дальше, держа наготове дубовый кол.

Отличное, кстати, оружие! Сработало не хуже меча, когда из мрака на Кринаша молча обрушилось что-то тяжелое и свирепое. Сволочь луна именно в этот момент спряталась в тучу, поэтому Кринаш не разглядел толком, кого встретил колом. Угодил удачно: враг издал короткий всхлип, грузная туша осела у ног человека, обдав его запахом гнилой тины.

Кринаш перепрыгнул через недвижного противника, соображая, в какой стороне овраг. Тут слева навалился второй мерзавец, сбил с ног, клыки лязгнули у шеи. Кринаш, защищаясь, вскинул левую руку, и второй удар клыков пришелся по плащу. Зубы врага завязли в сукне, он дернулся — сильный, зараза! За это мгновение Кринаш успел удобнее перехватить кол, со всей силы оттолкнулся ногами и, вывернувшись из-под противника, хрястнул его наугад. И тут же длинные лапы, вскинувшись человеку на плечи, мощно стиснули, притянули ближе к врагу.

Луна бросила луч, высветила чудовищную морду с круглыми, темными, без белков глазами. Пасть твари была забита плащом Кринаша, враг яростно жевал сукно. Верхняя челюсть была неподвижна, а нижняя ходила вправо-влево, как пила.

В памяти отчаянно взметнулось слышанное когда-то… Это же Подгорный Людоед! Верная смерть! Он сильнее человека, и меч не берет его шкуру, и…

И у него на шее должны быть жабры!

Не размышляя, Кринаш повернул кол в руке и воткнул его сбоку в шею врага.

Людоед издал то ли вздох, то ли стон. Обмяк. Челюсти перестали терзать плащ.

Кринаш дернулся из объятий чудовища — и снова рухнул на скользкое мертвое тело. Спину обожгла боль. Когти! Эта падаль вцепилась ему в спину, но выручила куртка из толстой бычьей кожи, старая боевая подруга.

Кое-как он выполз из куртки, которую Людоед держал воистину мертвой хваткой. Спина, спасибо Безликим, вроде бы только оцарапана.

Луна уже светила вовсю — вернулась, трусиха, когда драка закончилась.

Победитель, словно завороженный, глядел на неподвижную голую тварь с белесо-серой шкурой — длиннорукую, узкоплечую, с крохотной узкой головенкой. А какой огромной казалась эта башка, когда Кринаш в нее почитай что носом ткнулся!..

Вот это да! Ай да Кринаш! Подгорного Людоеда один на один завалить — великий подвиг, а уж двоих… Везенье! Чистое везенье! Кому рассказать — ни за что не поверят. А стало быть, не надо и рассказывать. Поверила бы разве что Дагерта, но жене про всякие страхи знать как раз незачем.

В темноте что-то завозилось, ломая кусты. Очнулся второй Людоед! Ну-ка, ходу отсюда! Бывалый наемник всегда сообразит, когда пора смываться!

Так, в какой стороне овраг?

А ни в какой! Вот он, дорогой! Вот старый вяз, накренившийся над песчаным склоном. Вот пятно переплетенных ветвей и корней, укрывающих лаз…

Хлынувший навстречу солнечный свет и неистовая зелень не удивили Кринаша. Глаза сразу отыскали в пляшущем лиственном мареве женскую фигурку, скрученную лианами.

* * *

Закутавшись в платок и подобрав босые ноги под подол длинной рубахи, Дагерта сидела на крыльце. Молилась? Шла вслед за мужем сквозь черную чащу? Взор ее был недвижен и бесслезен.

Молчун маялся, не зная, чем помочь хозяйке. Он не мог даже сказать ей утешающего слова… проклятая немота!

А утешить хотелось. Он ведь помнил, как заботливо выхаживала эта суровая с виду женщина его и Верзилу, когда Кринаш по дешевке купил их у надсмотрщиков в каменоломне. Он тогда подыхал от воспаления легких, а Верзила, строптивая душа, был забит до того, что превратился в кусок мяса. Даже надсмотрщики, уж на что сволочной народ, честно предупредили Кринаша: выбрасываешь, мол, свои деньги! А тот рискнул и после уймы трудов получил двух рабов: один немой, другой с отшибленной памятью…

А теперь он, Молчун, проспал беду! Из-за него Кринаш может погибнуть!

Измученный угрызениями совести, бедняга пошел в дом — проверить, все ли в порядке. И от самой лестницы услышал сверху писк.

Это говорить он не может, а слух отличный! Кто другой бы решил — котенок замяукал… Какой там котенок! Дагвенчи проснулась, пробует голосишко. Попищит немного, а потом как заорет на весь дом! Есть захотела.

Вовремя, маленькая! Очень вовремя! Ты сейчас нужна своей матери!

Молчун бегом поднялся наверх, вынул малышку из колыбели, вынес на крыльцо и положил на руки Дагерте. А сам с устрашающе бдительным видом зашагал вдоль ограды — не лезут ли какие злодеи?

На сумрачном лице женщины мелькнула тень улыбки. Развязав ворот рубахи, Дагерта принялась кормить дочурку.

* * *

Какое оружие, зачем? Что из жалких человеческих выдумок могло бы повредить этому древнему, загадочному, могучему миру?

Кринаш труса не праздновал, но и дураком не был. Понимал, когда надо требовать, а когда не стыдно и просить. И не стучал лбом в крепостные ворота, раз нет под рукой тарана.

— Я не враг, — негромко, словно пробуя голос, сказал он в танцующее кружево ветвей и листьев. — Я уже был здесь однажды.

При звуках голоса все вокруг изменилось — словно взвихрилось зеленое пламя. Стена деревьев поднялась, закрыв солнце, и надвинулась на Кринаша. Навалились запахи — жаркие, влажные, душные, сильнее всего пахло тлением, гниением. Сомкнулись стволы, переплелись жадные ветви, смешалась жирная плотная листва. Лианы хищно потянулись к непрошеному гостю, оплели сапоги, поползли выше — к груди.

Кринаш даже не двинулся, чтобы защититься.

— Я не враг, — повторил он громче. — Я дал вам слово — и держу его!

Это было не совсем правдой, но сейчас Кринаш искренне верил, что во всех деталях соблюдал уговор, заключенный шесть лет назад на этом самом месте.

Стена неведомого южного леса подернулась маревом и исчезла. Вместе с ней исчезла и оплетенная лианами полубесчувственная Ульфейя. Пронзительный ветер хлестнул по плечам, прикрытым окровавленными лохмотьями рубахи. Кринаш поежился, узнав места, куда его заносило в юности и куда он совсем не желал возвращаться.

Граница Силурана и Уртхавена. Чахлый лесок — из тех, что сопротивляются буранам и метелям, гуляющим по уртхавенской тундре. Сейчас он не был заметен снегом. Уродливые, кривые деревца даже покрывала желтоватая листва. Но какими жалкими, старообраз-ными выглядели эти деревья с высохшими верхушками!

Протянув к человеку изломанные сучья, поросшие бородатым лишайником, лес словно говорил с ненавистью: «Уходи! Спасайся! Тебя не убили — радуйся и этому, как радуемся мы каждому дню, вырванному у ветра и стужи!»

Кринаш не сразу смог заговорить.

— Не могу я уйти! Отпустите и девчушку тоже, она-то вам ничего не сделала!

Словно морозный узор — только не белый, а буро-зеленый — затянул все перед глазами… и вот Кринаш в ухоженном, красивом парке с ровно подстриженными купами кустов. А на фоне изящной решетки — стройное деревце с большими белыми цветами. Молочные чаши лепестков источают аромат, крепкий, кружащий голову. Вместе с этим ароматом Кринаш уловил надменную брезгливость — словно знатная дама глядит на нищего, который нагло забрел на посыпанную желтым чистым песком аллею.

— Отпустите ее! — не дал себя смутить Кринаш. — Она всего-навсего разыскивает любимого!

Дрогнули жесткие блестящие листья — словно красавица повела плечиками. И тут же изысканный парк исчез.

Кринаш стоял посреди странного… леса? Никакого подлеска — только выгоревшая на солнце трава. И что-то вроде рощицы редко стоящих высоких деревьев. С белесых стволов лентами отслаивалась кора. Листья не шуршали на ветру — не было ветра, было лишь палящее солнце и полный неподвижного жара воздух.

Да эти кроны не отбрасывают тени, в смятении сообразил Кринаш. Что это — деревья или призраки деревьев? Где ж такое растет?

И вдруг отчетливо, словно получив ответ на свой вопрос, он понял: эта роща никогда не видела человека.

Он — первый. И он не понравился роще. Стволы источали неприязнь, сухую и горячую, как все вокруг.

— Эта девочка… — заставил себя продолжить Кринаш. — Отпустите ее… вместе с ее другом. Он не хотел плохого, просто еще очень молод и…

Горячее марево сгустилось меж белесых стволов, потемнело, стало весомым, реальным. Человек очутился перед гигантским деревом. Бесформенное, оплывшее, оно походило на башню. Могучие ветви не были украшены ни единым листом, но дерево не было мертвым. Кринашу был слышен гул бегущего под корой сока — или это шумела кровь в его ушах?

Так вот оно, вечное дерево…

До чего же глупый мальчишка этот Хашуэри! Посягнуть на это спокойное величие, на эту древнюю власть!..

— Те двое… — превозмог себя Кринаш, удивляясь тому, как дико и хрипло звучит голос. — Они не хотели дурного. Ну, пойми… они — как молодые побеги. Поросль рвется к свету и не соображает, где ее угораздило прорасти. Они…

Кринаш замолчал. Есть предел человеческой стойкости.

Перед кем он осмелился вякать о молодой поросли?

Человек успел толчками вдохнуть и выдохнуть воздух — и тут пришел ответ.

Пришел?.. Обрушился! Накатил! Налетел беззвучным вихрем!

Все горе и вся боль деревьев ударили в беззащитное человеческое сердце.

Мертвое молчание пней на вырубке. Смертный ужас, дымной тучей сгустившийся над лесным пожаром. Тупое отчаяние бревна, гниющего на берегу по вине нерадивого плотогона. Все страдание тех, кто не мог защититься от железа и огня.

Кринаш пошатнулся. К лицу тянулись обрубленные, опаленные, искалеченные сучья…

Вдруг эти мучительные образы поплыли в стороны. Их раздвинул ветвями молоденький тополек. Стройный, гибкий, туго перевязанный детским пояском с красными кисточками.

И тут же отступила тревога. Душа расправилась и зашелестела, как тополиная листва на легком ветерке.

«И все?! — потрясенно думал Кринаш, глядя, как уходит в густой клубящийся туман замшелый ствол вечного дерева. — Такой пустяк — и человек снова прощен за все, что натворил? Да сколько же в них терпения и милосердия…»

Он без удивления обнаружил себя в бесконечном, тянущемся вдаль саду. Стройными рядами застыли деревья. Словно ждут чего-то.

Рядом с Кринашем на мягкой траве сидела освобожденная от пут Ульфейя. Прикусив губку, она серьезно глядела по сторонам.

— Они превратили Хашуэри в дерево, — без тени сомнения сказал Кринаш.

— И мы должны его найти, — кивнула женщина.

Оно и просто… А как прикажете искать превращенного человека среди этих зарослей?

— Госпоже поможет Серый Оберег? — с надеждой спросил Кринаш.

— Нет. Здесь он мертв. Но я все равно разыщу Хашуэри.

Женщина поднялась на ноги, спокойно и уверенно двинулась от ствола к стволу. Иногда она поднимала руку и легко касалась ветвей.

Кринаш недоуменно пожал плечами и с кривой усмешкой огляделся.

Вот стоят рядышком две яблони, старая и молодая, словно, мать и дочь. Молодая вся в бело-розовых цветах, ветви старой прогибаются от огромных яблок. Цветы и плоды рядом, надо же! Впрочем, ведь это сон, который видят яблони… Ладно, а где возлюбленный Ульфейи? Может, этот красавец клен? Или незнакомое дерево с рыхлой кроной из кривых ветвей, мохнатыхот хвои? Или разлапистая, низкая, словно вставшая на колени ель?

Женский вскрик заставил Кринаша обернуться.

Ульфейя, задохнувшись от волнения, указывала рукой в гущу листвы. В два прыжка Кринаш оказался рядом с ней и сразу понял, что потрясло его юную союзницу. Невысокое стройное деревце ничем, казалось бы, не отличалось от своих «соседей», но…

Странная ветвь отходила от одного из сучьев! Светлая, совсем лишенная коры, гладкая, словно отполированная ладонями, она тем не менее покрыта была тонкими зелеными побегами. А увенчивал ее нелепый «плод» — проржавевший кусок железа, в котором с трудом можно было угадать очертания большого топора.

Секира! Длинная секира, приросшая к дереву и пустившая побеги!

Ульфейя, внезапно оробев, обернулась к своему спутнику. Но Кринаш молчал.

Всхлипнув, женщина сорвала с шеи оберег и повесила на ветку дерева.

От корней поползли вверх полосы тумана, окутали ствол и ветви.

Когда марево рассеялось, возле ствола недвижно стоял юноша с тонкими чертами лица и кротким, мудрым взглядом старца. Он держал секиру, рукоять которой была покрыта мелкими тонкими веточками.

Ульфейя не бросилась к возлюбленному. Наоборот, сделала движение, словно хотела спрятаться за широкое плечо своего спутника, — таким изменившимся предстал перед ней Хашуэри.

Юноша тоже не ринулся обнимать любимую. Он поднял руку, взглянул на ладонь, словно видел ее впервые. Сорвал с зазеленевшего топорища ржавый кусок железа и отшвырнул прочь — так узник отбрасывает опостылевшие кандалы, в кровь натершие запястья.

Тут же мгновенное отвращение исчезло с лица Хашуэри, и со спокойной, ясной улыбкой он обернулся к Ульфейе.

* * *

— Мне ко многому придется привыкать заново. — Хашуэри задумчиво покачивал в руке наполовину опустевший кубок. — До сих пор не могу забыть ощущение, когда сквозь тебя струится древесный сок. Не как кровь в жилах, а… нет, не могу объяснить.

Они сидели за столом, врытым в землю у крыльца. Почему-то не хотелось идти в дом. Ясная холодная ночь светлела, становилась легкой и прозрачной. Облака разошлись, и невесомая луна парила в небесах, словно сорвавшийся с неведомой ветви серебристый лист.

Мужчины пили вино вдвоем. Ульфейя, которая стойко держалась весь путь до постоялого двора (кстати, путь легкий и быстрый), при виде ограды — вот она, безопасность! — навзрыд расплакалась. Дагерта чуть ли не силой влила ей в рот успокоительный отвар и увела в комнату, где измученная женщина сразу уснула.

Хозяйка сновала между столом и кухней, выставляя перед возвратившимся супругом и спасенным Сыном Клана все, что можно быстро состряпать в такую рань. Она не улыбалась. Хотя муж и набросил на плечи новый плащ. Дагерта не могла забыть его изодранную спину. Кринаш сказал: «Ерунда, царапины!» Но жену он не убедил. Ей больше всего хотелось, чтобы пирушка поскорее закончилась и можно было промыть эти самые «ерунда, царапины» целебным настоем.

— Я очень благодарен тебе и Ульфейе, — негромко говорил тем временем Сын Клана. — Даже не знаю, как выразить мою…

— Да просто, — подсказал Кринаш, во хмелю растерявший почтительность. — Буду премного доволен, если мне заплатят за плащ и куртку. Хорошая была, из буйволовой кожи.

— Куртка? — не сразу понял Хашуэри. — Да, конечно, конечно! Боюсь, я отвык думать о житейскихмелочах, пока здесь произрастал. Зато многому и научился у деревьев: терпению, уменью жить неспешно и спокойно. А магия… думаю, моя сила возросла. И волшебным посохом я обзавелся. — Он с улыбкой погладил прислоненную к столу рукоять секиры в мелких веточках.

— А листья не завяли! — с опаской покосился на колдовскую штуковину Кринаш.

— И не завянут, я уверен. Может, к зиме пожелтеют и упадут, но по весне веточки зазеленеют снова. Это чары, которые посох впитал из земли. Ах, какие у вас удивительные места! Повсюду дремлет магия, древняя, как мир!

— Что дремлет, так это ладно, пусть бы до конца дней дремала. Вот как она перестает дрыхнуть — ох, весело всем приходится! А еще поблизости прохудилась Грань Миров. Лезут к нам такие чудища, что во сне увидишь — подушкой не отмашешься!

— Вроде тех, что напали на вас с Ульфейей?

— И похуже есть. Заходил летом Подгорный Охотник. Сказал: в лесу появились ящеры.

— Это что-то вроде драконов?

— Того Охотника послушать, так выходит, что опасней. Потому что умные, вроде людей, даже разговаривают. Есть у них сильные колдуны, могут перекинуться в кого угодно, даже в человека. Будет такой ящерок с тобой разговаривать, а ты и не поймешь, что это Подгорная Тварь.

— Да правда ли это? Ты сам видел этих ящеров?

— Врать не буду, не приходилось. И век бы их не видеть! Зато залетали на двор такие… с крыльями, со щупальцами…

— Интересно бы здесь пожить, осмотреться… Но надо спешить домой. У меня дочь до сих пор без имени.

— Ну, ясно-понятно! А уж родня-то как обрадуется! Не просто сын отыскался — чародей вернулся в Клан. Госпожа говорила — охранные чары…

— Да. Еще чувствую чужую магию, даже слабые следы. Это могут многие Дети Клана, но у меня это с детства. Поведу, бывало, вот так ладонями… — Хашуэри вытянул руки перед собой и легко развел в стороны, словно раздвигая высокую траву. Вдруг лицо его утратило беспечность. — Ладонями… Хозяин, а ты знаешь, что на твой двор наложено проклятие?

Ответом было ошарашенное молчание.

— Старое, — рассуждал вслух Хашуэри. — Цепкое. Долго набиралось силы, как зерно, что в земле ждет своего срока, а потом прорастает. Это стряслось года три назад… нет, пять!

— Пять? — призадумался Кринаш. — Это я только-только женился, рабов еще не купил. Кто ж мне так удружить мог? — Он замолк, припоминая, а затем ухмыльнулся. — Ох, не иначе как Гульда порезвилась!

— Гульда?

— Есть такая старая чума. То ли вправду ведьма, то ли просто ищет, чем у дураков поживиться. Где живет — неизвестно. Шляется от деревни к деревне. То пропадет надолго, то вдруг опять ее демоны принесут. И не просит милостыню, а требует, нахально так!

— Странное имя. Какой отец назовет так свою дочь — Дерзкая Речь?

— Во-во, и я думаю, что кличка. И Семейства своего не называет. Мужики ее боятся, как лесного пожара. А меня не запугаешь бабьими угрозами. Нужно тебе что, так попроси учтиво, а не грози, что порчу наведешь! Да и не похожа на нищенку: сама толстая, одежа добротная. Слово за слово — поругались мы… ух, сильна лаяться! Не сдержался, пихнул ее, да сил не рассчитал. Мы на берегу стояли, она в реку и плюхнулась. Выбралась — да как пошла честить меня и все мое хозяйство! Я — за палку. Она заткнулась и убралась.

— Зря смеешься, хозяин. Эти деревенские ведьмы — как старые лисы: много уловок знают. Толковыеслужанки Хозяйки Зла. Припомни-ка: что она говорила?

Когда-то Кринаш не придал значения угрозам старухи. Но сейчас встревоженно нахмурился, припоминая. Перед глазами встало круглое обрюзгшее лицо, обрамленное седыми патлами. Рот оскалился в злой ухмылке, которая выглядела жутковато: у Гульды не было верхних зубов, кроме двух, которые напоминали клыки вампира.

— Все не упомню. Кричала: «Чтоб у твоего порога сошлись все дороги — и по каждой прикатила неурядица! Чтоб вся твоя жизнь — вбок, да вкривь, да наперекор да под откос!» И еще: «Чтоб на твой двор ворохом валились чужие невзгоды, а ты б замаялся их перебирать!» Вот дура, а? Оно мне надо — в чужие дела лезть!

— Сегодня же влез!

— Ну, сегодня… это ж другое!

Оба замолчали, призадумались. Помрачневшая Дагерта села на крыльцо. Разговор этот ей совсем не нравился.

Постоялый двор просыпался. Чумазая Недотепка с деревянным ведром поплелась к Тагизарне по воду. Из пристройки показались Верзила и Молчун и, не дожидаясь, пока их накормят, принялись изображать бурную деятельность. Верзила, подхватив топор, начал сноровисто колоть дрова. Молчун скрылся в козьем загончике, который Дагерта гордо именовала хлевом. Оба разом поняли: у хозяйки не то настроение, чтобы торопить ее с завтраком и вообще соваться ей под руку.

— Еще вот что говорила, — вспомнил Кринаш. — «Чтоб у тебя три гостьи загостились: Суматоха, Сумятица да Неразбериха!»

— Лучше бы тебе со старухой помириться.

— А мы помирились. Она с тех пор много раз заходила: ворчит, ругается, еды требует и норовит стянуть, что плохо лежит… Нет, где уж Гульде проклятия накладывать! Навидался я таких, пока по свету бродил. Бабы как бабы, только хитрей да ленивее других, работать не хотят… Видать, гостил у меня маг, а я ему чем-то не угодил.

— А господин может снять проклятие? — Дагерта была так расстроена, что осмелилась вмешаться в беседу мужа с Сыном Клана.

— Нет, хозяюшка, этого не умею. Хочешь — заговорю ограду, чтоб ни твари из-за Грани, ни здешние колдовские существа не смели войти во двор без позволения твоего мужа? Ни из-под земли, ни с неба…

Дагерта выразительно закивала. Кринаш с интересом поднял голову.

Хашуэри поднял свой зеленеющий посох. Лицо стало отрешенным, взор застыл на чем-то, недоступном глазам обычных людей.

Узкие полосы золотистого света скользнули по земле вдоль ограды, зазмеились, заструились все дальше и дальше — и вдруг над подворьем встал, чуть колыхаясь, купол света. Он не слепил глаза, он был легким и прозрачным, его нежные переливы ласкали, как прикосновение материнской руки, сулили защиту и покой.

Из окон в изумлении глядели проснувшиеся гости.

Верзила, выронив топор, запрокинул голову в небо.

Дагерта потрясенно вскинула руки к щекам.

Молчун тихо стоял на пороге хлева. На его тонком, умном лице играли отсветы магического огня.

Из сарая выбрался бродячий художник с сеном в волосах — этот не просто глядел, а впитывал в себя дивную красоту, что просияла над постоялым двором.

Все кончилось быстро. Световые стены опали, исчезли, растворились в воздухе. И стало видно, что над лесом поднимается солнце.

И еще стало видно, что перед воротами торчит перепуганная Недотепка с ведром.

— Что встала? — прикрикнул на нее хозяин. — Неси воду на кухню!

— Да-а, — прохныкала девчонка, заходя во двор и указывая пальцем на ограду. — А чего оно светится?

Кринаш пригляделся. По земле вдоль ограды тянулась тоненькая золотистая полоска.

— Это так теперь и будет, — проследил его взгляд Хашуэри. — И без твоей воли не войдет сюда ни Подгорная Тварь, ни оборотень, ни упырь, ни лесовик. Вот только против магов чары не действуют.

— Слыхала? — грозно обернулся Кринаш к Недотепке. — Так оно теперь и будет светиться! А ты так и будешь ходить! Боишься — закрой глаза и иди не глядя!

Девчушка понятливо закивала, с готовностью зажмурилась, сделала несколько шагов — и грохнулась наземь, выронив ведро.

— Ох, дурочка, да сейчас-то зачем глаза закрывать? — пожурила ее Дагерта, бросив укоризненный взгляд на мужа. — Всю юбку изгваздала! Беги на кухню, просушись.

* * *

— Солнце клонилось к закату.

— У пристани стоял большой, с низкой осадкой корабль «Речная лилия». Он поднимался вверх, к истокам Тагизарны, и остановился здесь на ночлег.

— Очень удачно, — глядя на корабль, сказал Хашуэри хозяину. — На рассвете и отплывем домой. Хочется скорее увидеть дочку. Пожалуй, в память о том, что произошло, я назову ее Ульки Серебряное Деревце. Ты не против, дорогая? — обернулся он к Ульфейе.

— Та степенно кивнула. За день женщина успокоилась, привела в порядок одежду и теперь держалась с достоинством, приличествующим будущей супруге Сына Клана.

Внезапно в чинную беседу ворвался возбужденный крик:

— Идемте! Скорее, пока солнце не село! Поглядите! Все поглядите! Я ее все-таки… я ее нарисовал!

Художник, сияющий, взъерошенный, как воробей, размахивал руками в воротах.

Кринаш заинтересованно направился к нему. Следом потянулись все, кто был во дворе: Дагерта, рабы, гости.

Художник работал за оградой, чтоб не мешали любопытные зеваки. Еще утром Верзила помог ему перетащить туда огромный щит, сколоченный из гладких досок.

— Вот она! Я так быстро еще никогда не работал! Издали смотрите, она же большая!

Все замерли в очарованном молчании, только тихо ахнула Ульфейя да потрясенно ругнулся капитан «Речной лилии».

Картина была прекрасна, как сновидение ребенка под тихую колыбельную песню.

Со щита, улыбаясь, смотрел чародей. Он не был похож на Хашуэри. Таких чародеев представляешь себе в детстве: седобородый, ясноглазый, с веселыми морщинками у глаз, в мантии со звездами. Как сказал однажды маленький Нурнаш, «волшебный волшебник». Правой рукой он вздымал украшенный самоцветами посох, а на левой ладони держал крошечный постоялый двор, тщательно прорисованный во всех деталях. Над маленькими постройками реял купол золотистого света.

Лицо мага было мудрым и добрым. Самоцветы в навершии посоха таинственно мерцали, храня неведомые чары. Золотой свет проливался над игрушечными крышами с такой неизъяснимой красотой, что перехватывало горло. Это была сама сказка, явившая себя среди бела дня и застывшая перед глазами людей.

А внизу было крупно выведено: «Посох чародея».

— Ух ты! — выдохнула наконец Дагерта.

— Вот это скипетр! — негромко сказала Ульфейя жениху. — Не то что твое помело!

— Ты всегда будешь ревновать меня к моей магии? — с понимающей улыбкой шепнул в ответ Хашуэри.

— Всегда, — убежденно кивнула Ульфейя и обернулась к художнику. — Ну, если уж это тебе не шедевр…

Живописец тоже вспомнил вчерашний разговор.

— Да! — вскинул он руки к груди. — Я понял! Вдохновение делает возвышенным все, даже трактирную вывеску. Потому что вдохновение — это сопричастность чуду и…

— А почему название другое? — придирчиво перебил хозяин. — Я же хотел «У Кринаша»!

Художник оскорбился: он должен думать о таких пустяках? У него вдохновение!

Все, даже Дагерта, начали уговаривать Кринаша быть снисходительнее. Не переделывать же чудесную вывеску из-за такой мелочи! Вон как красиво посверкивают буквы среди звезд на мантии волшебника! А что до названия, так на реке все и так знают имя хозяина самого лучшего постоялого двора!

Кринаш огрызался и гневался до тех пор, пока не почувствовал, что его настойчиво дергают за штанину.

— Пап! — зазвенел снизу возмущенный голосишко. — Ну, что ты заладил: у Кринаша, у Кринаша… А у меня?

— Вот! — засмеялся Хашуэри. — Забыл ты, что здесь молодой хозяин подрастает. Придет пора ему принять дело в свои руки — вы что, название менять будете?

Кринаш подхватил сына на руки и расхохотался:

— Ладно, сдаюсь!

— Когда парень вырастет, — с сожалением сказал капитан «Речной лилии», — эту красотищу так и так менять придется. Ее же ветер будет бить, снег, дождь…

Все разом замолчали, осознав, как непрочна представшая их взорам красота. Художник не побледнел даже, а позеленел, словно уже увидел свой шедевр истерзанным дождями.

Дагерта спросила робко:

— А не поможет ли высокородный господин? Если можно не пропускать в ворота тварей, то почему нельзя сделать… ну, чтоб не подпускать к картине дождинки-снежинки и прочий ветер? Это ведь тоже охрана!

Лицо молодого мага стало отрешенным — как утром, когда он творил чары.

— Охрана… гм, почему я раньше не сообразил? Богатая идея, сулит многое, если обдумать. Кринаш, у тебя очень умная жена. А с картиной — да, должно получиться!

Он направился к вывеске, на ходу взмахнув ветвистым посохом.

— Краски не просохли! — в ужасе взвизгнул художник и метнулся следом, но Кринаш перехватил его, не дал помешать магу.

Золотистые змейки опоясали щит, бросая отсвет на картину. Теперь от нее и вовсе трудно было оторвать взгляд.

— Завтра я ее — на крышу, — мечтательно протянул Кринаш.

— Повезло тебе, хозяин, — вздохнул художник. — Такую картину — за несколько мисок каши! В столице за нее бы золота не пожалели.

— Ну уж и золота! — ощетинился Кринаш, готовый отстаивать свой кошелек. Но тут же его лицо просветлело. — Хотя вывеска и впрямь неплоха. Умеешь, парень, рисовать. Пожалуй, буду кормить тебя бесплатно каждый раз, как завернешь ко мне. Только не устраивайся тут на постоянное проживание, ладно?

Художник понял, что для хозяина это верх щедрости, и смирился, промолчал. А Кринаш представил себе светящуюся красоту, которую издали будет видно вомраке, и окончательно перестал жалеть о том, что не его имя поднимется над лесом и рекой.

— Ладно, — хлопнул он художника по плечу, — пойдемте все в трапезную. Дагерта, неси вино, я угощаю. Выпьем за «Посох чародея»!

2. СЕРАЯ ПТИЦА

Холеные белые пальцы женщины с нежностью перебирали крупные стеклянные бусины в изящной резной шкатулке.

Некоторые из бусин еще оставались молочно-белыми — как в тот день, когда четырнадцатилетней девчонке подарил ожерелье ее первый мужчина.

Первая любовь — как оказалось, она же и последняя.

Первый подарок, не выпрошенный холодно и расчетливо. Кажется, и единственный.

И первое осознание своего Дара.

Каким это было озарением, какой злобной радостью — понять, что в постели она может высосать из человека талант или мастерство и присвоить себе — хотя бы ненадолго…

А потом пришла способность заключать похищенное в бусины и хранить бесконечно.

Вот оно, ее сокровище — дороже кладов древних королей!

Пальцы вертят бледно-желтую бусину. Что здесь?.. Умение восхитительно играть на лютне. Память об одном музыканте. Не очень полезно для жизни — так, бренчание! Но ведь не знаешь заранее, что и когда может понадобиться…

Вот темно-коричневая, почти черная бусина, похожая на очи страстной, неистовой рабыни-наррабанки, что рычала и кусалась в ее объятиях, словно тигрица.

Она и видела по-тигриному — во мраке, сквозь мглу! Вот оно, это редкое свойство, заключено в карюю бусину, лежит смирно, ждет хозяйской воли.

А вот зеленоватая, цвета теплой морской волны, — в ней скрыто умение плавать и нырять на зависть дельфинам… он и сам был почти дельфином, тот загорелый рыбак.

А здесь? Ах да, сила! Удивительная силища того наемника из Фатимира… как его звали-то? Ну, не важно! Он был могуч, как тролль, на спор поднимал быка. Потрясающий мужчина! Жизнь в нем билась и пенилась, словно вода на каменных потоках Тагизарны. Он даже сумел выжить после… ну, после того как еще одна белая бусина поменяла цвет. Кажется, жив и теперь. Собирает милостыню по дорогам — жалкий калека с трясущимися руками, не способными удержать даже кружку с вином.

И все же — какое жизнелюбие! Кажется, из всех ее любовников и любовниц в живых остались только двое — этот наемник да ее первый муж…

Первый муж! Белые руки дрогнули над шкатулкой, алый рот недовольно скривился. Ну сколько можно портить себе кровь этим воспоминанием?

Чтобы вернуть хорошее расположение духа, женщина кончиком пальца откатила в сторону от остальных две бусины. Самая ценная добыча — и самая дорогая память.

Вот этот алый шарик хранит в себе Дар Истинной Чародейки!

Первая любовница… Как это было давно! Шестнадцатилетняя дурочка еще и не подозревала, что постель можно делить не только с мужчиной. И вдруг судьба дарит встречу с двадцатилетней Дочерью Клана — тонкой, хрупкой, с нервно подрагивающими ноздрями. Ее сжигало изнутри пламя желания, не гасло ни на миг, не отпускало… Позор Клана, распутница, от которой отказались родные, — но это ей было безразлично.

О-о, она умела заполучить добычу! Она не знала отказа — и не потому, что была высокородной госпожой. Чары, неодолимые чары влекли в ее объятия любого, кого она избирала. Стоило ей начать напевать… мурлыкать тихонько, вроде как для себя…

Две девушки уехали в глушь, в тагихарские леса, в охотничий домик. А вернулась из Тагихара лишь одна, другая разлетелась по ветру с чадящим дымом костра. Зато осталась алая бусина. Драгоценная. Лучшая из ожерелья. Проверенное оружие, способное уложить в постель — а затем и на костер — любого, чье умение или талант вызывает зависть.

Сравниться с ней может только эта, переливчатая, совсем недавно получившая свой дивный изменчивый цвет. А какая холодная! Сколько ни грей в ладонях, не согреешь.

Случайная добыча. Даже вспомнить смешно — так, забава, каприз. Захотелось проверить могущество алой бусины. Она томит сердца мужчин и женщин, возвращает силу старикам. Но сумеет ли она зажечь любовный жар… ну, скажем, в животном? Всякие быки-кони — как-то низко, недостойно. Ах, встретить бы в лесу медведя, на нем бы испытать чары!

Но выпал куда более редкий случай. Совершенно невероятная встреча в предутреннем лесу, когда она возвращалась в замок после одной из вылазок на поиски приключений.

Она получила приключение, о каком и не мечтала!

Ящер! Настоящая Подгорная Тварь! Чешуйчатое чудище с тремя глазами и змеиным языком, мечущимся в клыкастой пасти. Как грозно высился он над ней, поднявшись на задние лапы и опираясь на могучий хвост! Даже выше того гиганта-наемника из Фатимира!

Да, ей есть чем гордиться. Испугалась, но не дрогнула, не побежала. Привычно завела песню без слов — исама не заметила, как песня превратилась в низкое медленное шипение. Оно поползло по сырой траве и заставило монстра изумленно оцепенеть…

Женщина откинула голову, расхохоталась. Все самцы одинаковы — что в коже, что в чешуе! Интересно, что мерещилось хвостатому доверчивому придурку? Неотразимая клыкастая красотка? Во всяком случае, он оказался менее стойким любовником, чем человек. Люди, бывало, по месяцу оставались живы, ночь за ночью возвращаясь в объятия колдуньи. А у чешуйчатого урода к рассвету остекленели все три глаза, тугие мышцы бессильно обмякли, хвост дернулся в последний раз…

Воспоминания забавные, но не особенно приятные. Ободранные руки, разбитые в кровь колени, боль во всем теле — вот и все удовольствие. Даже почти пропала охота искать в лесу медведя. Зато подарок, полученный от умирающего ящера, выпитый из него вместе с жизнью… о-о, это нечто невероятное!

Слышала она от Подгорных Охотников, что среди ящеров есть могучие колдуны, умеющие принимать любое обличье. Оказывается, Охотники не всегда врут. Вот она, переливчатая бусина! Правда, ее хозяйка может пока принять не всякое обличье. Но со временем обязательно научится!

Улыбка исчезла с лица красавицы. Заигралась с любимыми игрушками, а ведь предстоит важное дело!

За тонкую нить она подняла переливчатую бусинку, надела на шею, в который раз пожалев, что нельзя носить все бусины сразу. Затем взяла со стола письмо, которое доставил гонец, и еще раз его перечитала.

Угроза, и серьезная. Мало того, что вернулся враг, которого она считала мертвым, — он хочет вытащить из небытия другого, куда более опасного врага!

Женщина взяла с мраморного столика колокольчик и позвонила. Вошла служанка, крепкая, рослая девушка со скромно опущенными глазами.

Госпожа не спеша убрала шкатулку с бусинами в потайной ящик туалетного столика, щелкнула хитрым замочком, открыть который умела лишь она.

— Я больна, — спокойно сообщила она служанке. — Головные боли, тошнота, нервы… ну, сама знаешь, что сказать. Проболею несколько дней.

— Да, госпожа Вастер, — без удивления поклонилась девушка.

— Никого не допускаю на глаза, лежу в постели, еду мне носишь только ты.

— Да, госпожа Вастер. — Голос служанки был так же ровен и негромок.

Вастер вышла в низкий коридор и по узкой каменной лесенке поднялась на башню. Остановилась меж невысоких зубцов, всей грудью с удовольствием вдохнула вечерний воздух. Предстоял дальний путь — до верховий Тагизарны, в сердце тагихарских лесов. Но такая дорога была ей по душе — прямая, как стрела, небесная стезя!

Внизу тянулась стена замка, по которой скучающе слонялся часовой — больше дань традиции, чем необходимость. Кому нападать на замок?

Дождавшись, пока лентяй с черно-синей перевязью на груди отойдет так, что не сможет видеть женщину на башне, Вастер сбросила на грязные камни бархатный плащ и, сев на край парапета, бесстрашно свесила наружу ноги.

Служанка спокойно подняла плащ и отряхнула его. Когда она отвела глаза от плаща, на парапете вместо женщины сидела гигантская светло-серая птица. Она была похожа на ворону — если бывают вороны размером почти с человека.

Птица повернула к служанке голову с мощным клювом и черными глазками. Среди взъерошенных перьев на груди поблескивала переливчатая бусина.

— Пусть госпожа не беспокоится, — заверила девушка птицу. — Все сделаю как надо.

Не издав ни звука, птица сорвалась с парапета. Крылья ее были мягче и бесшумнее, чем у вороны.

Служанка не глядела вслед улетающей в закатное небо серой тени. Она перебросила бархатный плащ через руку и начала осторожно спускаться по крутым ступенькам.

* * *

Гигантский черный пес с всклокоченной шерстью встревоженно выбрался из будки, хрипло и коротко гавкнул, но тут же забил хвостом по земле: на крыльце появилась Дагерта. В руках у нее была глубокая деревянная миска, источавшая аромат вчерашней похлебки, в которой плавали обглоданные кости.

— Заждался, псина? Несу, несу…

Пес атаковал миску. Дагерта с улыбкой глядела, как насыщается черный зверь.

Кринаш прав: собака во дворе нужна. И пса они завели хорошего: чуткого, в меру злого, а главное, понимающего, что такое дети. Когда Нурнаш удрал из-под присмотра Недотепки и полез знакомиться с «собаченькой», пес покорно снес все выходки ребенка. Даже когда малыш вытаскивал из спутанной шерсти колючки репейника — рычал, но терпел.

Да, с собакой им повезло. Вот только хотелось бы получить ее из других рук!

Хозяйка постоялого двора помрачнела, вспомнив грузную фигуру, седые растрепанные волосы, злой взгляд из-под капюшона плаща и пронзительный голос, повествующий о горькой участи одинокой старухи, о больной спине и о том, какие неотзывчивые мерзавцы живут на этом отвратительном свете.

Зачем опять заявилась старая ведьма? Если б не Кринаш, Дагерта заперлась бы в доме, оставив на крыльце кабаний окорок или пару старых сапог — пусть берет, лишь бы убралась поскорее! Но Кринаш не верит, что Гульда может всерьез навредить. Эта жуткая старуха его попросту забавляет.

Несколько дней назад Гульда притащилась на постоялый двор, волоча на веревке огрызающегося черного пса. Голосом, который наверняка было слышно на другом берегу, она жаловалась на жестокую судьбину, разлучающую ее с единственным другом. Вот это благородное животное она своими руками вскормила со щенячьего возраста. Пес охранял и защищал беспомощную старушку. А теперь злая нужда заставляет продать того, кто ей как сын родной!

«Сын родной» прижимал уши, скалил по-волчьи белые клыки и выразительно глядел на старухино горло. Но не пытался укусить. Может, Гульда и не такая уж сильная чародейка, но свести собаку с чьего-то двора у нее хватило умения. Правда, упирался пес так, словно его вели на живодерню. Кринашу пришлось помочь бабке затащить его во двор.

А уж цену заломила — будто за корову! Кринаш, которому пес понравился, торговался как демон и сбил цену. Сбил бы и ниже, да хитрая старуха сообщила, что ее питомца зовут Хватом. Кринашу понравилась мысль назвать пса кличкой атамана, что разбойничал в здешних лесах. Он подобрел и заплатил старухе больше, чем собирался вначале…

Забрав опустевшую миску, Дагерта потрепала Хвата по загривку и пошла прочь. Некогда здесь торчать, у хозяйки столько дел с утра!

Громкий смех заставил женщину обернуться. От пристройки через двор наперегонки бежали к бочке с дождевой водой Верзила и Молчун.

Первым успел Верзила. Нагнувшись, начал с удовольствием умываться. Широкая спина почти накрыла бочку. Молчун не мог упустить удобного случая — отвесил приятелю пинка.

Верзила гневно обернулся.

Молчун с невинным видом указал на будку: мол, это не я, это Хват…

— А-а, — кивнул Верзила понимающе. — Я так и подумал, что какая-то собака!

Обманутый его мирным тоном, Молчун сунулся к бочке. Это было большой ошибкой. Мстительная рука ухватила его за шиворот — и в воду!..

Дагерта глядела на эти забавы со снисходительной усмешкой старшей сестры. Ох уж эти мужчины! В любом возрасте остаются мальчишками!

И тут же спохватилась, напустила на себя хозяйскую суровость:

— Распрыгались, бездельники! Давайте на кухню, завтрак ждет. А потом ты, Молчун, задашь сена лошадям. А Верзила пусть воды натаскает.

— Дедушка, дедушка, я боюсь! Тут птица, такая большая, страшная!

— Где?.. Ах ты… Ну-ка, маленькая, беги в дом. Не бойся! Вот дед возьмет палку и задаст этой негоднице! Ишь разлеталась, внученьку мою пугает!

— Дедушка, это ворона?

— Что ты, глупышка! Она же вон какая большущая! Это прешагри, «серая тень». Они к нам из Подгорного Мира залетели и расплодились вдоль Тагизарны… Кыш! Кыш!

Огромная птица, склонив голову набок, без страха глядела на старика, размахивающего на пороге палкой. Из-под его локтя выглядывало любопытное личико девчушки. Убедившись, что крылатую гостью не прогнать, старик плюнул и захлопнул дверь.

Прешагри плавно слетела на землю и принялась вприскочку прохаживаться под окном, вслушиваясь в обрывки беседы деда с внучкой.

Вастер, принявшая облик птицы, готова была к долгому ожиданию. Но судьба сделала ей поблажку: обитатели хижины почти сразу заговорили о том, что ее интересовало.

— Ой, дедушка! Деньги! Откуда? Вчера же никто не приходил в храм!

— К богам — нет, а ко мне приходили. Завтра дедушка купит своей козочке новые башмаки, а то старые она совсем стоптала — скачет, скачет…

— Тот господин в синем плаще, да? Это он дал деньги?

— Он, милая. Помнишь книгу, куда я записываю, кто когда родился, женился, умер? Не все жрецы так делают. Ленятся — мол, кому это нужно? А вот пригодилось! Человек серебра не пожалел, чтоб я ему скопировал одну запись. Видишь, козочка: мне за аккуратность и старание боги послали награду. А ты всегда вещи разбрасываешь…

Дальше Вастер не слушала. В покрытой перьями голове бушевала совсем не птичья ярость. Опоздала! Опоздала! Мерзавцы-слуги поздно ее предупредили! Врагу известна ее тайна… верная погибель…

Девчонка сказала: господин в синем плаще приходил вчера. Отсюда ему один путь — вниз по Тагизарне… Догнать! Уничтожить! Но сначала — жрец и книга!

— Внученька, огонь гаснет. Принеси хвороста.

— Не пойду. Там эта противная птица.

— Не улетела еще? Вот дрянь! Погоди, сам схожу!

Опираясь на палку, старый жрец выбрел во двор и с усмешкой огляделся: где эта прешагри, так напутавшая его маленькую козочку?

И тут с крыши ринулась смерть на распахнутых серых крыльях. Крепкие когти впились в плечи старика. Тяжелый клюв ударил дважды, глубоко погружаясь в глазницы.

На хриплый предсмертный крик из дома выглянула девочка — и с визгом метнулась обратно. Но успелаувидеть, как с пыльной травы, от тела лежащего старика, поднимается на четвереньки страшная, растрепанная, похожая на зверя женщина.

Она кинулась в дом вслед за ребенком. Вцепилась в хрупкие плечи. Приблизила к помертвевшему личику свое мертвенно-бледное лицо с огромными, как омуты, глазами:

— Где книга?!

Онемевшая от ужаса девочка смогла лишь мотнуть головой в сторону сундука.

Отшвырнув девочку, Вастер бросилась к сундуку. Отлетела, грохнувшись о стену, тяжелая крышка.

Нарядная, аккуратно сложенная одежда жреца. Два платьица девочки. Маленькие меховые сапожки. И две книжки — «Численник» и «Землеописания».

С проклятием Вастер обернулась — и увидела, что девчонка успела выскочить за дверь.

Где же книга? Вастер дернулась к порогу: догнать соплячку, выцарапать из нее дедовы секреты! Но тут же остановилась. Огонь! Что скрывает тайны надежнее пожара?

Разодрав «Численник», она швырнула серые плотные страницы на догорающие угли очага. Пламя взвилось мгновенно, словно откликнувшись на страшный призыв. Выхватив из сундука детское платьице, Вастер скрутила его жгутом, сделала подобие факела и повела им вдоль деревянных стен. Если у старикашки был тайник — она не станет тратить времени на поиски. Огонь поищет за нее…

Притаившись в орешнике, внучка жреца с ужасом глядела, как из двери вместе с повалившими наружу клубами дыма вышла та жуткая женщина, обвела взглядом двор, ни на миг не задержавшись на неподвижном теле старика, И тут вместо женщины на дворе очутилась громадная птица. По-вороньи переступила когтистыми лапами, беззвучно распахнула клюв, распахнула серые крылья и взлетела в утреннее небо.

* * *

Руки Верзилы были заняты деревянными ведрами, поэтому калитку он открыл пинком. Вышел за калитку — и остановился в недоумении.

На темных досках причала, свесив ноги, сидел человек. Бродяга бродягой! Куртка уже много лет как перестала изображать щегольской наряд. Плаща и вовсе нет. На золотисто-каштановых волосах осели мелкие капли — ничего не скажешь, сырое утро выдалось.

Верзила, поставив ведра, воззрился на незнакомца. Обычно нищая шантрапа обходила двор Кринаша, предпочитая «Жареный петух»: трактирщик не гнушался брать за постой краденое барахло. И почему этот парень заявился с утра? Где он ночь-то провел?

— Эй! — окликнул наконец Верзила загадочного пришельца.

Тот не услышал, углубившись в созерцание могучего черного потока.

— Эй! — возвысил голос Верзила. — Я с тобой говорю, приятель!

Бродяга обернулся. Молодое лицо, длинное, лукавое, с веселыми серо-зелеными глазами.

— И сразу «эй», — огорченно откликнулся он. — Понимаю, по мне не скажешь, но у меня есть имя! И оно звучит совсем не похоже на «эй». И дал мне его, как ни странно, отец, а не надсмотрщик в каменоломнях!

Верзила дернулся: неприятный бродяга угодил в самую точку! Но ответить не успел: от калитки послышался хозяйский голос:

— Да неужто гости в такую рань?

Следом за Кринашем из калитки выглянула Дагерта: ей тоже было любопытно, кто это спозаранку прибрел в «Посох чародея». Бродяга вскочил на ноги. В глазах хозяйки скользнуло разочарование, но оносменилось одобрительным интересом, когда парень, махнув хозяевам поклон, поднял с досок причала не замеченную Верзилой лютню. Сразу все встало на свои места. Бродячий певец!

Парень уверенно пробежал пальцами по струнам и запел красивым, звучным голосом:

Мне приют за песню дайте

Хоть до ласточек в саду!

На мороз не выгоняйте —

По весне я сам уйду!

Кринаш довольно ухмыльнулся. Каждую осень звучит эта старая песня по Силурану, Грайану, Гурлиану. Бродячие актеры ищут кров на зиму — на постоялых дворах, в замках, в домах зажиточных крестьян.

И когда от бурь застонет

Серо-сизый небосклон,

Вам по жилам кровь разгонит

Струн веселый перезвон.

Дагерта попыталась нахмуриться: мол, подумаешь, бродячий певец, много вас тут шастает!

Но губы против воли растянулись в улыбке.

И когда зимы осада

Вечерами станет злей,

Призовет моя баллада

Тени древних королей.

Смягчился даже Верзила, которому поначалу пришелся не по душе вредный гость. Певец на постоялом дворе — это неплохо!

К вам в окно капель стучится —

Выйду, свистну, улыбнусь,

Запою весенней птицей

И назад не обернусь!

Струны умолкли, певец еще раз низко поклонился.

— Арби Золотое Жало! — торжественно представился он. — Из Семейства Лейтуш!

Таким тоном придворный герольд провозгласил бы явление государя.

Хозяин с широкой улыбкой обернулся к жене:

— Как, дорогая? Перезимуем с музыкой?

* * *

Бескрайнее море леса с желтеющими вершинами, среди которых островками темнели макушки елей. Серо-стальная полоса реки. И кораблик — маленький, словно игрушечный.

Серая птица, накренив расправленные крылья, поймала нисходящий поток воздуха.

Не может быть, чтоб она ошиблась! Ее враг должен быть на корабле! Не стал бы он пробираться в Джангаш по лесным дорогам, которые могут уже сегодня превратиться в хлюпающий кисель!

Плавно приблизилась палуба.

Бородатый верзила у руля. Матросы ставят парус. Темноволосая девица, указывая на берег, что-то говорит своему спутнику — бледному человечку с заметной лысиной.

Неужели все-таки ошибка?!

Не успела Вастер почувствовать всю глубину отчаяния, как открылась дверь каюты в палубной надстройке. Вышел румяный толстяк-капитан. А за ним — человек в синем плаще.

При виде ненавистного лица Вастер чуть не ринулась в атаку. Но вовремя удержала себя на безопасной высоте. Это не старикашка с палочкой. Такой ухватит за крыло — да шмяк о палубу! А главное — у негодяя бумаги! Их кто угодно с мертвого тела возьмет.

Птица закачалась на распахнутых крыльях. Внезапно вспыхнула надежда. Впереди у корабля — опасные пороги, что называются Пенными Клыками. А вдруг корабль разобьется и пойдет ко дну?

Да, Вастер подождет до Пенных Клыков, а там видно будет.

* * *

— Что-то Молчун мне на глаза не попадается.

— И не попадется. Я отправила его на пасеку, у нас меда мало осталось. Завтра вернется… Как думаешь, стражники у нас долго проторчат?

— А куда им спешить? Назад, в замок? Там десятник враз к делу пристроит. А здесь они вроде как не дурака валяют, а какого-то беглого ловят. Уж до завтра наверняка будут вино хлестать, тем более что дождь собирается. Мне вот интереснее, что за мальчишка к нам забрел — тот, что не назвался. Одежа плохонькая, а руки не натруженные. И перстень снять забыл — не из дешевых. И заплатил вперед без писка…

— Я его напрямик спрошу, кто да откуда, на женщину не обидится. А что ты думаешь про певца? Уж больно выхваляется…

— Вечером споет, тогда скажу, что о нем думаю. А что нос задирает, так ведь в их ремесле скромность еще никого не прокормила и…

Кринаш не окончил фразу: лежавший у его ног черный пес вскочил и разразился таким свирепым лаем, словно к воротам приближалась сама Хозяйка Зла.

Дагерта обернулась к калитке, поспешно натянув на физиономию лучезарную улыбку, предназначенную исключительно для гостей. Но улыбка сразу увяла, а Кринаш негромко ругнулся и бросил взгляд в сторону топора, всаженного в дубовую колоду.

За приоткрытой калиткой мялись двое парней весьма потрепанного вида. Один, как на посох, опирался на лук со спущенной тетивой. У второго в руке была дубинка, а из-за пояса торчали два метательных ножа.

— Явились! — встретил их хозяин недоброй усмешкой. — Холодом потянуло? Ищете, где зазимовать? Не боитесь, что оглоблей привечу?

На пороге конюшни возник Верзила. Небрежно прислонился к дверному косяку — мол, притомился работник! Но вилы из рук не выпускал.

Дагерта, не отводя глаз от непрошеных гостей, протянула руку к поленнице, нашарила суковатое полено.

— Ну, что так неласково — «оглоблей привечу»? — примирительно сказал смуглый косоглазый парень с хитрой рожей. — Повстречай мы тебя на лесной тропе, поучтивее бы вели беседу! Или забыл, как мы на этом самом дворе клялись тебе в вечной дружбе?

— Не в дружбе, — брезгливо уточнил Кринаш, — а что не станете пакостить моей семье и гостям. Ни тебе, Бурьян, ни шайке твоей поганой, ни атаману вашему я другом сроду не был.

— Да ладно, какая разница! — еще дружелюбнее продолжал Бурьян. — Главное, ту клятву дали, верно?

Суровая Дагерта хихикнула, как девчонка. Она прекрасно помнила, чем завершилась затяжная война с шайкой. Кринаш тогда ухитрился похитить атамана из-под носа у его дружков. И пообещал утопить Хвата в отхожей яме, если ватага не поклянется впредь не посягать на его имущество, на его близких и гостей…

— А я вам ни в чем не клялся, — широко улыбнулся хозяин. — Не надейтесь здесь зимовать, я лучше троллей на постой пущу. И закройте калитку, пока мой пес от вас блох не набрался… А ну, цыц, Хват, пошел в будку!

К удивлению Кринаша, разбойничьи физиономии расплылись в довольных ухмылках.

— Слышь, Горластый, Кринаш пустобреха назвал Хватом! — обернулся Бурьян к своему молчаливому приятелю. — Оно, конечно, верно, да только не обидно ли для псины?

Горластый кивнул.

Дагерта недоверчиво глядела на разбойников. Верзила хмурился. А Кринаш первым сообразил, в чем дело. Откинул голову, расхохотался, ударил себя ладонями по бедрам:

— Он все-таки смылся от вас? С добычей, ясно-понятно? Ай да Хват! Ну, ловок! Такой на эшафоте у палача удавку стибрит! Я ж вас остерегал, дурни вы лесные!

Пес лаем вторил этой восторженной речи.

Разбойники пристыженно маялись за калиткой. Им самим было непонятно: почему не заподозрили главаря в коварных умыслах? Не зря Хват норовил в одиночку припрятать самую ценную добычу! Говорил, так добро целее будет. (Поэтому, кстати, лесная братия так дружно выручала вожака из плена. Если бы он — единственный! — не знал, где зарыты общие денежки, так и пропади он пропадом, пусть бы его и впрямь в отхожей яме утопили!) И теперь, когда разбойникам в кои веки досталось настоящее сокровище, они ему даже порадоваться толком не успели.

Впрочем, о сокровище они Кринашу рассказывать не собирались…

А хозяин постоялого двора унял смех и сообразил, что упустил нечто существенное.

— Что встали у калитки, как нищие? — сказал он мирно. — Заходите, недотепы ограбленные! Рассказывайте, кто у вас теперь в главарях ходит? Комель?

Когда живешь в глуши бок о бок с разбойничьей шайкой, известие о новом атамане важнее, чем весть о смене короля в далекой столице. Кринаш не только знал разбойников в лицо и по кличкам, но и представлял, на что способен каждый из них. Как он добывалтакие сведения? Да на постоялый двор слухи сами стекались, знай держи ухо настороже!

— Комель? — переспросил Горластый. — Не… Мы это… костер ему на днях сложили.

У разбойника был слабый, писклявый голос, поэтому он предпочитал молчать.

— Надо же! — удивился Кринаш. — Кто ж его сумел ухайдакать? Я думал, у вас нет таких!

— А ты наших наперечет знаешь? — хмыкнул Бурьян. — К нам прибились остатки бывшей команды Сарха — слыхал про такого?

Вот это была уже всем новостям новость!

Кринаш посерьезнел и внимательно выслушал невероятный рассказ о гневе богов, обрушившемся на корабль речного пирата — распахнулась Грань Миров и вновь сомкнулась, поглотив наррабанца. Корабль сгорел, из команды уцелела разве что треть.

— Вот оно как! — присвистнул Кринаш. — И вы решили объединить шайки? Ясно-понятно. И кто ж теперь вами командует?

Калитка скрипнула, растворилась пошире.

— Я командую, — прощебетал прозрачный голосок — словно птица спорхнула с ветки.

Кринаша трудно было поразить. Но сейчас он ошеломленно взирал на возникшее перед ним хрупкое существо.

Сначала — из-за снежно-белых волос — ему показалось, что с ним заговорила маленькая старушка. Затем он сказал себе: «Ребенок, ясно-понятно, лет двенадцати!» А когда кроха в мальчишеской одежде встретилась с ним глазами, Кринаш понял, что вновь ошибся. У ребенка не может быть такого быстрого оценивающего взгляда. Холодные светло-голубые огни на миг сверкнули из-под длинных ресниц — и мужчина понял, что его изучили до последней косточки и назначили ему цену (кажется, не очень высокую). Женщина или девушка, уже освоившая все хитрости своего непостижимого племени. Но сколько же ей лет?.. А Серая Старуха ее знает!

Одно совершенно ясно: родом эта особа из Ксуранга. Тут уж не ошибешься: матовая гладкая кожа, тонкие неподвижные черты лица — словно дорогая фарфоровая кукла. Из-под корней волос по высокому лбу сбегает на висок тонкий завиток татуировки.

Настоящая ксуури! Это можно понять и с закрытыми глазами, если прислушаться к щебету, который у них называется речью. Откуда она здесь взялась? Ксуури — домоседы. За свои непроходимые горы почти не выбираются и чужаков к себе пускают неохотно…

Диковинная гостья правильно истолковала замешательство хозяина.

— Да, я ксуури. Когда я покидала мою страну, меня заставили оставить там имя. Называй меня Уанаи, ч го означает «изгнанница». — Взгляд голубых глаз скользнул мимо Кринаша. — Ой, это коза? Я никогда не видела живую козу. Можно ее погладить?

Сейчас она не выглядела взрослой женщиной. Этакая городская девчушка, впервые попавшая на крестьянский двор.

Из десятка ответов, смятенно суетившихся в мозгу Кринаша, на язык пробился один, не самый удачный:

— Осторожно, она бодается.

— Ничего, — пропела Уанаи и скользнула мимо хозяина к хлеву, откуда выглядывала любопытная черная голова с острыми рогами. Ксуури принялась нежно гладить козу. Вредная демоница на копытах, гордо носившая кличку Злыдня и не подпускавшая к себе никого, кроме Дагерты и Молчуна, смирно подставляла лоб под прозрачную белую руку.

Кринаш перевел ошарашенный взгляд на разбойников.

— Все так, — печально ответил Бурьян на его невысказанный вопрос. — Вот это самое нами теперь и командует.

— Сами удивляемся! — подтвердил Горластый.

Девчонка продолжала играть с козой. Тем временем Бурьян при поддержке Горластого поведал изумленным слушателям историю, в которую Кринаш не совсем поверил.

Оказывается, чужеземное создание объявилось в шайке в день, когда бывшие лесные молодцы Хвата затеяли объединиться с бывшими речными пиратами Сарха. Потому и возникло недоразумение. Пираты решили, что странная девица — из разбойничьей ватаги. Может, попала им в лапы как добыча и осталась для забавы и утехи. А разбойники решили, что белобрысую притащили с собой пираты.

Ошибка обнаружилась, когда принялись выбирать атамана. Особо не спорили: конечно, это будет Комель, в чьем характере удачно сочетались наглость и свирепость. С ним и Хват в свое время держал ухо востро. Люди Сарха немного потрепыхались, но никому не хотелось драться насмерть с неистовым кабаном, рожа которого была искажена злобной радостью: «А вот кого в клочья порвать?!»

Еще немного, и Комель был бы объявлен вожаком. Но тут на всеобщее обозрение вылезло белоголовое чудо и расщебеталось на всю поляну. Ей, мол, не нравится Комель, этот, как она выразилась, тролль с горячими углями вместо мозгов. Из него, мол, атаман, как из бешеной собаки звездочет. Если ватага не может предложить никого лучше, чем страдающий зубной болью хряк, то придется ей, Уанаи, взять дело в свои руки.

И все это ровным, приветливым, даже чуть извиняющимся голосом.

Парни онемели. Комель первым пришел в себя и Потребовал, чтобы тот, кто привел сюда эту шлюшку, немедленно задал нахалке хорошую порку. Выборы атамана — дело серьезное, нечего делать из них ярмарочную потеху.

Тут все зашушукались: что, мол, за девка, откуда взялась? А та без объяснений провела у ног разбойника черту и произнесла положенные слова вызова. Знает, стало быть, лесные обычаи.

Шутки кончились. Слова вызова нельзя не услышать. И отказаться от них нельзя. Из двоих один уже мертв, а кто — покажет поединок. Парни потребовали, чтобы Комель выбрал оружие. Тот обложил всех раскаленной бранью. Какое оружие, так их всех да перетак, через пень да об корягу! Он эту щуплую сучку задавит голыми руками! А прежде чем задавить, поимеет на глазах у всех, чтоб неповадно было потешаться над лесными порядками!..

— Только не говори, что малышка дралась с тем двуногим быком! — не выдержал Кринаш.

— Дралась? — почесал в затылке Бурьян. — Я бы это дракой не назвал — а, Горластый?

Второй разбойник хмуро кивнул.

— Какая же это драка? — развел Бурьян руками. — Она ему в первый же миг пальцами выбила глаза. А во второй миг перебила горло ребром ладони. Он еще на земле хрипел и корчился, а она от него отвернулась и вежливо спрашивает: «Кого еще я должна убить?»

Кринаш невольно глянул в сторону хлева, на пороге которого хрупкая гостья почесывала козу между рогами.

Бурьян меж тем рассказывал, как здоровенный пират по кличке Сом объявил: он не станет подчиняться бабе! Бабье дело — ублажать мужика и ни в чем ему не перечить. А если мелкая дрянь исхитрилась убить лесного молодца на позор всему бродяжьему народу, то такую девку надобно немедля истребить, чем он, Сом, сейчас и займется. Да чтоб не голыми руками драться, а двуручными мечами. Он желает поглядеть, сумеет ли тощая иноземная паскуда хотя бы поднять настоящее мужское оружие! (Пираты, знавшие Сома, уверяют, что это была самая длинная речь, произнесенная их приятелем за всю его жизнь.)

Ксуури учтиво напомнила, что вызов бросает Сом, поэтому выбор оружия принадлежит ей. Но она не хочет спорить из-за пустяка. Мечи так мечи.

Общими усилиями были найдены две жуткого вида двуручные оглобли. Парни принялись биться об заклад: поднимет или не поднимет? Речь, конечно, шла не о Соме.

К удивлению разбойников, Уанаи подняла меч. И даже приняла защитную стойку, хотя видно было, что чудеса ловкости в обращении с клинком она показывать не станет.

А Сом легко вскинул грозное оружие, играючи завертел над головой.

Уанаи ахнула и с уважением спросила:

«Как ты можешь его держать? Ведь рукоять раскалена добела!»

Тут Сом взвыл и выронил меч. А коварная чужеземка не стала терять времени. Чтоб зарубить безоружного, особого умения не надо… Но что интересно: рукоять меча (Бурьян сам трогал!) оказалась холодной. А ладони покойного Сома были жестоко обожжены — все парни видели, вот Горластый может подтвердить…

Дружок Бурьяна ничего подтвердить не успел. Уанаи, которой надоело изучать силуранскую домашнюю скотину, вернулась к настороженному Кринашу, на ходу отряхивая маленькие узкие ладони.

— До сих пор я видела коз только на рисунках, — виновато объяснила она. — Впрочем, мы побеспокоили почтенного Кринаша по делу, и он прозорливо угадал это дело. Впереди суровая зима, а лесной шалаш — не самое приятное место в морозы.

Она тронула руку хозяина и ласково, просительно заглянула ему в глаза.

Кринаш оказался во власти нового для себя чувства. Вот перед ним стоит самый близкий, самый родной человек. Давно пропавшая родственница, которую он всю жизнь разыскивал. И вот она нашлась! Надо вестиее в дом, ставить на стол лучшее вино, резать кур… хорошенько угостить дорогую гостью и этих славных парней, ее друзей…

Кринаш тряхнул головой и очнулся. Он что, спятил? Какие, к Хозяйке Зла, родичи? Есть Дагерта и малыши, а больше никого не было, нет и не будет! Родичи, ха! Родичи — это папаша, который забыл мальчишке имя дать. И мамаша, которая подбросила его чужим людям и смылась неведомо куда…

Кринаш Шипастый Шлем, человек без родни, твердо взглянул в умильные голубые глаза:

— Ты это брось, крошка, здесь тебе не Ксуранг! Атаманишь у этих волков блохастых? Поздравляю. Но на моем дворе хозяйничать не будешь.

Гладкое лицо Уанаи не дрогнуло, только зрачки чуть расширились.

— Ты очень сильный человек, — уважительно прощебетала ксуури. — Если захочешь выгнать нас, мы уйдем без спора. Но неужели нельзя хотя бы переждать ненастье?

Хозяин ненадолго задумался. Хвата он вышвырнул бы за ворота в любую погоду. Но выгнать под дождь женщину… или девчонку — кто их разберет, этих ксуури…

— Ладно, — решился Кринаш. — Можете даже заночевать, если до вечера погода не уймется. Ясно-понятно, за плату. И оружие — в сарай. Согласны?

— Конечно! — ответила за всех маленькая атаманша.

— Тогда — лаини слау, тали! — Кринаш широким жестом указал на дом и с удовольствием увидел, как расширились глаза Уанаи.

— Ты знаешь язык ксуури?

— Несколько слов. Нахватался, когда сопровождал ваше посольство в Джангаш. А вот чего не понимаю: вы же носите длинные волосы, даже у мужчин косы до пояса. А у тебя…

Гостья подняла руки к своим коротко остриженным снежным волосам.

— Я оставила их там же, где имя, — прощебетала она любезно. — Мне приказали остричь волосы, когда изгоняли из страны.

«Еще загадка! — подумал Кринаш. — Ксуранг далеко. Пока она сюда добиралась, волосы должны бы отрасти. Подстригает сама? Медленно растут? Или она перенеслась в наши края каким-то чудом?»

— Эй! — окликнул он идущую к дому ксуури. — За что тебя изгнали-то?

Та не услышала. Или не пожелала ответить.

— За многочисленные преступления, — хором сказали за его спиной два мужских голоса.

— Что? — обернулся Кринаш.

— За многочисленные преступления, — повторил Бурьян. — Она всегда так отвечает. Ох, чует мое сердце, вспомним мы еще добром Хвата, хоть он и сволочь!

* * *

С птичьего полета видно было, как сузилась Тагизарна, как белой шапкой взбивается пена вокруг хищных темных валунов. Пенные Клыки!

Распахнув широкие крылья, Вастер вцепилась взором в корабль. Если б взглядом можно было потопить проклятое судно!..

Нет! Не дрогнула рука у толстого капитана, который сам стоял у руля. И тролли не высыпали на берег, швыряя в корабль громадные камни!

Ах, чтоб его Серая Старуха в щепки разнесла! Прошел! Проскочил!

Впрочем… почему так тревожно засуетились матросы?

Птица снизилась. Теперь до нее долетали обрывки голосов:

— Зацепило все-таки!

— Сильно хлещет?

— До пристани продержимся!..

До пристани?.. Птица взмыла выше. Вот речная излучина, а за ней — обнесенный частоколом постоялый двор. И дощатая пристань. Значит, корабль причалит здесь?

Тогда именно здесь Вастер встретит своего врага!

* * *

Разнося миски с кашей и жареной рыбой, Дагерта настороженно поглядывала на гостей. Ой, не вышло бы потасовки! Чего еще ожидать, когда нос к носу сходятся лесные волки и сторожевые псы?

Вот они — сидят, искоса поглядывают друг на друга. Справа — двое стражников из Замка Трех Ручьев. Добротная одежда, черно-синие перевязи на груди: люди Спрута. Один широкоплечий, высокий, лицо утонуло в курчавой бороде. У того, что пониже, круглая смешливая физиономия и выпирающий над поясом кругленький животик.

Слева молча склонились над мисками Бурьян и Горластый. Рядом — эта белобрысая, их новая атаманша. С первого взгляда можно принять за девчушку, но Дагерту не проведешь: баба, да еще и хищница!

А между ними уплетают кашу певец Арби и бедно одетый паренек, у которого еще надо выспросить, кто он такой и куда путь держит…

— Слышь, приятель, — окликнул певца высокий стражник, — ты сюда пришел от верховий или со стороны Джангаша?

— Из столицы, — охотно откликнулся Арби. — Не слыхали снизу по течению отголоски рыданий? Это плачет покинутый мною Джангаш!

— Снизу, да? А не встречал по пути такого человека: лет сорока, сутулый, тощий, одноглазый, бороденка с проседью, одет в жуткую рвань? Мы беглого ищем.

— Вообще-то встречал как раз такого, — возвел поэт глаза к потолку. — Ну точь-в-точь! Только одежа справная, суконная.

— Может, снял с кого, — подался вперед стражник. — Где ты его видел? Давно?

— Пожалуй, и не такой уж сутулый, — продолжал рассуждать Арби. — И не на сорок выглядит, а помоложе. Тощий? Навряд ли, брюшко как у твоего приятеля… и бороды не было… верно-верно, гладкий двойной подбородок, так что насчет проседи ничего не скажу.

— Да что ты нам голову морочишь… — начал наливаться гневом стражник.

— Не сердись! — примирительно поднял ладонь Арби. — Ты же сказал: одноглазый! Вот я и подумал… Хотя постой-ка, пожалуй, у того были два глаза… Зато помню совершенно точно — и тут ты меня не собьешь! — он назвался здешним мельником.

Не успели стражники огрызнуться на явное издевательство, как вмешался Бурьян:

— Одноглазый, говоришь? Тощий? Борода с проседью? Припомни, Горластый: не с ним ли мы вчера повстречались?

— Похоже на то, — серьезно кивнул Горластый. — Я бороду не разглядывал — есть там проседь, нет ли. А так все сходится.

Забыв про шутника-певца, оба стражника насторожились, как псы, учуявшие след.

— Вчера? И где вы его видели?

— Да здесь, выше по реке, — услужливо объяснил Бурьян. — Он ехал верхом на драконе и играл на свирели. Просил передать, чтоб вы его не искали. У вас, мол, в замке такая тоска беспросветная, что крысы-мыши-пауки уже разбежались, теперь и людям пора врассыпную.

Низенький стражник рванулся к обидчику, но товарищ удержал его за плечо и сказал ядовито:

— Тоска, да? Верно, у вас повеселее живется! Вон какую кралю чужеземную себе раздобыли! Небось из кожи лезет, чтоб вас распотешить!

К разочарованию стражников, их недруги невозмутимо продолжали уплетать рыбу. Мол, ксуури сама за себя постоит!

Ободренный их молчанием, толстый стражник поднялся со скамьи, подошел ближе к Уанаи, оперся на столешницу возле самого ее локтя:

— Много люди болтают про дальние страны. Вроде в Ксуранге и люди не как люди, и бабы не по-нашему устроены…

Женщина даже не смотрела в сторону обидчика, розовым кошачьим язычком слизывая с ложки кашу.

— В Ксуранге небось и детей клепают не по-людски. — Стражник расплылся в гнусной ухмылке. — А я б не отказался поиметь тебя по-вашему, по-чужеземному. Может, договоримся? Я заплатить могу. Интересно же!

Будь на месте Уанаи другая женщина, Дагерта осадила бы наглеца. Но белобрысая ксуури вызывала у хозяйки неприязнь. К тому же она, как и Бурьян с Горластым, считала: раз баба сунулась в мужские игры, так нечего ей пищать и прятаться за чужие спины.

Атаманша и не пыталась пищать и прятаться. Не спеша отставила миску, спокойно взглянула в наглую рожу стражника и любезно прощебетала:

— Это хорошая мысль. Нет-нет, платить не нужно: я и сама скучаю по старым добрым обычаям моей родины.

Стражник поперхнулся, но взял себя в руки и продолжил напористо:

— Так, может, на сеновале, а?

— Сеновал — место не хуже прочих, — так же ровно и вежливо прожурчала ксуури.

Вот тут бы Дагерте и вмешаться: сказать, что ее дом — не бордель, что нечего на ее сеновале собачьисвадьбы играть. Но помешало неясное ощущение: что-то здесь не так!

То же почувствовал и стражник. Он с подозрением уставился в безмятежное личико ксуури: мол, в чем подвох-то? И сказал с напускной развязностью:

— Так пошли, что ли?

— Прямо сейчас? — почтительно удивилась чужестранка. — Мой господин даже не хочет поговорить с другом или сделать какие-нибудь распоряжения?

Тревога с новой силой всколыхнулась в душе толстяка.

— Распоряжения? Какие, к Серой Старухе, распоряжения?

— Ну, как же! — потупила взор Уанаи. — Господин хотел ознакомиться с обычаями Ксуранга? А если делать все по древним традициям, мужчина, как правило, не выживает.

И вскинула глаза на стражника.

Что увидел толстяк на дне этих льдистых очей? Почему отшатнулся, побелел? Не сказав ни слова, он сел, взял ложку и начал старательно выскребать из миски остатки каши.

Всех вокруг пробрал невольный холодок. Всех — кроме бродячего певца Арби. Он, не отводивший глаз от лица Уанаи, приметил, как блеснули ее глаза, и подумал, что с чувством юмора у этих ксуури все в порядке.

Кринаш, стоявший на пороге, решил перевести разговор в другое русло:

— Так ты из Джангаша, Арби? — спросил он, входя и хозяйским глазом окидывая трапезную. — Что там нового, в столице?

— В столице, — торжественно ответил певец, — раскрыт коварный заговор!

Слова эти не потрясли никого. Кринаш весело хмыкнул:

— Опять? И кто на этот раз… заговаривается?

— Все та же Стая. Никак им не надоест. Несколько высокородных господ заперты в Замке Темного Ветра, а Шадхар Северный Дуб из Клана Вепря объявлен изменником, лишенным честного погребального костра…

— Ой уж! — протянула Дагерта из кухни. — Чтоб с Сыном Клана обошлись, как с поганым самозванцем? Да будь этот Шадхар хоть трижды заговорщиком…

— А что такое Стая? — раздался из-под стола требовательный голос.

Дагерта, гремя на кухне мисками, не расслышала вопроса сынишки. Кринаш как раз подошел к оконцу и глядел на огород, где Верзила по черным голым грядкам волок за рога упирающуюся козу Злыдню. Поэтому мальчишке ответил певец Арби. Вытащив Нурнаша из-под стола и посадив рядом с собой на скамью, он серьезно начал:

— Стая — это друзья принца Нуренаджи. Тебе рассказывали, как принцы Тореол и Нуренаджи тягались за престол? Двоюродные братья…

— Знаю, — гордо сказал мальчик. — Клан Орла и Клан Вепря.

— А когда принц Нуренаджи был мальчишкой, у него были друзья, подростки из Кланов. Они играли, будто они — стая, а он — их вожак. Подросли — стали поддерживать своего вожака в борьбе за трон.

Из кухни выглянула Дагерта и залюбовалась сынишкой, который слушал внимательно, как взрослый.

— Среди них был даже маг — Верджит из Клана Лебедя. Опасный чародей, хоть и молодой. Говорят, это он наслал колдовской сон на великого воина Керутана…

Голос рассказчика стал глухим, зловещим. Нурнаш притих в предвкушении чего-то захватывающего. Он слышал о заговоре Шадхара, но одно дело — обрывки взрослых разговоров, а совсем другое — история, похожая на сказку.

— Сотник Керутан Разбитый Щит по прозвищу Гроза Нежити очистил окрестности Джангаша от тварейиз-за Грани. Зимой буду петь о его подвигах. Принца Тореола он учил владеть оружием и любил, словно младшего брата. Когда Керутана прямо во дворце объял непробудный сон, все шептались: «Стая, Верджит…» Но доказать никто ничего не мог.

— А что стало с Керутаном?

— Сотника так и не сумели разбудить и решили отвезти в замок, где прошло его детство, надеясь, что в родных краях с него спадут чары. По пути героя похитила влюбленная чародейка из Подгорного Мира и унесла к себе за Грань.

— Ух ты! А Шадхар — это кто?

— Он стоял за мальчишками из Стаи и незримо направлял их. Когда после необычайных событий, достойных быть воспетыми в балладах, Нуренаджи погиб, а Тореол пришел к власти, уцелевшие члены Стаи переметнулись к новому королю.

— А Верджит? — сжал кулаки мальчишка.

— Проиграл магический поединок с грайанской чародейкой — и потерял рассудок.

— Так ему и надо! А Шадхар?

— Тогда он вывернулся. Но не бросил плести интриги — и вот попался на горячем. Его ищут по всей стране.

— А! — догадался Нурнаш. Спрыгнул со скамейки, подошел к стражникам, встал перед ними, уперев кулачки в бок. — Вы ловите Шадхара? Одноглазого, тощего, сутулого?

Тут расхохотались не только стражники, но и все, кто был в трапезной. Дагерта взяла разобиженного сынишку за руку и утащила на кухню, там в два счета утешила его куском лепешки с медом. А Кринаш решил воспользоваться забавным случаем и кое-что выяснить.

— А кто знает, — преувеличенно грозно сказал он, — вдруг Шадхар и впрямь среди нас сидит? Вот, скажем, мы ж ничего не знаем про этого господина…

Светловолосый веснушчатый юнец лет восемнадцати под общими взглядами отчаянно смутился, даже уши стали пунцовыми.

— Я… я не Шадхар!

Снова грохнул общий смех.

— Мы догадались, — снисходительно объяснил хозяин. — Во время воцарения Тореола моему господину сколько было — шестнадцать лет, пятнадцать? Просто хотелось бы знать, кого в своем доме принимаю.

— Плохая примета — в дороге имя называть, — обиженно сообщил юноша. — А вообще-то я — бродячий лекарь!

— Вот как! — изобразил радостное удивление Кринаш, который не поверил гостю (молод для лекаря!). — Тогда господин может не платить за обед. Вечерком потолкуем о моей больной спине…

Заявление Кринаша вогнало гостя в панику.

— Я… не совсем лекарь… я по домашним животным… да, по скотине всякой!

— Ой, хорошо-то как! — поддержала хозяйка игру мужа. — У нас коза что-то ест плохо. И злющая стала — не подойти. Надо бы ее поглядеть!

Загнанный в угол юнец обреченно кивнул. Кринаш наблюдал за его агонией без жалости. Имя не назвать — это право гостя, но вот врать о себе…

Хлопнула дверь. Верзила сообщил с порога:

— Господин, сверху по реке идет «Летящий»!

* * *

— Но было же обещано, что мы не станем здесь задерживаться! Только причалим, узнаем, нет ли кого до Джангаша!

Бледный лысоватый человечек волновался, суетился, бросал несчастные взгляды то на невозмутимого капитана, то на Кринаша, то на худощавую высокую девушку, молча стоящую рядом с ним на пристани.

— Что ж поделать! — развел руками капитан. — С Пенными Клыками поцеловались. Вот разгрузим трюм, чтоб осадку уменьшить, залатаем дыру, отчерпаем воду, снова погрузимся…

— Когда? — нервно перебил человечек. — Когда снова в путь?

— А завтра к полудню и отчалим, — безмятежно отозвался капитан.

— Завтра?! — задохнулся человечек. — Но это же… это невозможно!..

В разговор вмешалась девица — врезалась, как наррабанская конница на полном скаку:

— Невозможно? О чем ты говоришь, отец? Очень даже возможно — если капитану заплачено, чтобы он задержал нас в пути! И нечего таращить на меня глаза! Я не первый день как на свет родилась, меня не проведешь!

Кринаш чуть поморщился. Девица не вопила, не драла горло, но ее пронзительный от природы голос звоном наполнял воздух, болью отдавался в голове, вызывал желание заткнуть уши ладонями.

Капитан не обиделся. Похоже, привык за время путешествия.

— От крика пробоина не заделается, — ответил он. — Нравится не нравится, а ночуем тут.

— В этом клоповнике? — прибавила металла в голосе девица. — В этой грязной дыре?

За плечом Кринаша шумно вздохнула Дагерта. Хозяин тоже обиделся: заезжая нахалка даже не зашла в дом, не поглядела, что да как, а сразу принялась хаять… Однако сдержался: гостья устала с дороги, нервничает. Видно, спешит куда-то, а тут задержка в пути.

— Деточка, деточка, — заискивающе засуетился отец, — не волнуйся, пожалей себя! Мы успеем, вот увидишь, успеем! Ступай в дом, покушай…

— Отстань! Лучше прикажи капитану, чтоб поторопил своих бездельников.

Гордо вздернув востренький носик, девица процокала каблучками по доскам. Отец поспешил за ней, на ходу учтиво попросив:

— Хозяин, наши вещи бы на берег снести…

За ними к дому прошел третий пассажир: сутулый, жилистый мужчина лет тридцати, в синем суконном плаще. Кринаш почти не обратил на него внимания, занятый мыслями о капризной гостье. Вот чума! Ясно-понятно, устроит она им здесь танцы!

* * *

Вастер стояла, прижавшись к стволу высокой сосны, и жадно глядела на калитку, за которой скрылся ее враг.

Вроде рядом, а не войдешь! Не потому, что негодяй может ее узнать: Вастер хитра, змеею проползет, лисою проскользнет. Но до замка дошел слух: у Кринаша, мол, ограда заколдованная: ни Подгорной Твари не пройти, ни упырю, ни лесовику, ни оборотню.

Впрочем, она-то не упырь и не лесовик! Правда, бусина помогает принять чужой облик — так то бусина! Сама Вастер не оборотень. А про колдовство служанка не упоминала.

Заморосил дождь. Двор опустел. Если б не псина, можно бы проскользнуть за калитку, пока хозяева не задвинули изнутри засов!

На крыльцо, кутаясь в старый платок, выглянула девчушка. Уныло побрела через двор к калитке, таща деревянное ведро.

Вастер решила рискнуть. Кончиками пальцев коснулась бусины, не отрывая взгляда от девчонки. Торчащие косички вразлет, большой рот, светлые, недоуменно вздернутые брови. Хорошо, что ростом девчонканенамного ниже Вастер. И просто замечательно, что чары, скрытые в бусине, изменяют не только тело, но и одежду…

Пес из будки проводил ленивым взглядом Недотепку, которая почему-то вернулась от реки очень быстро и без ведра. Встрепенулся, учуяв чужой запах. В горле зародилось тихое рычание. Но привычный вид Недотепки сбил пса с толку. Он помешкал с лаем. Девочка обогнула дом, скрылась за углом.

И почти сразу калитка открылась вновь. Вошла Недотепка. С ведром. Поставила его наземь, принялась возиться с засовом.

Озадаченный пес вылез из будки, разразился хриплым лаем.

На шум вышла Дагерта:

— На своих лаешь, дурень лохматый? Недотепку не признал? Вот я тебя метлой!

Пес обиженно вернулся в конуру, предоставив хозяевам самим заниматься своими непонятными делами.

* * *

На постоялый двор судьба приводит разных людей — грустных и веселых, тихих и шумных, кротких и раздражительных. Кое-кого Кринаш охотно выкинул бы за ворота. Случалось, и вышвыривал…

Но Рурита Танцующий Мотылек из Рода Унхашар ухитрилась выделиться в длинной череде постояльцев и оставила о себе память, поистине неизгладимую. Режущим слух голосом она без стеснения бранила все, что попадалось на глаза: двор, дом, отвратительные рожи толпящихся в трапезной мужланов, стряпню Дагерты — заранее, по запаху. (Позже она эту стряпню уплетала за обе щеки, но доброго слова все равно не сказала.)

Когда Рурите показалось, что Верзила недостаточно бережно поставил на пол дорожную сумку, она развопилась так, словно он этой сумкой с размаху дал ей по голове. Кричала, что непочтительный раб швырнул ее вещи, словно мешок с мусором! И если хозяин — как там его зовут? — не выпорет мерзавца самым беспощадным образом, значит, в этом сомнительном заведении никогда не принимали благородных постояльцев и не знают, как с ними обращаться!

Хозяин — как там его зовут? — заверил близкую к истерике девицу, что мерзавца он накажет, всю шкуру полосками спустит. Только позже: сейчас дел невпроворот, а как освободится, так сразу… А Верзиле он шепнул: «Уйди из-под обстрела!»

А когда Арби, искренне желая успокоить и отвлечь девушку, провел рукой по струнам и попытался запеть… вот тут-то и грянула настоящая, полновесная истерика, по сравнению с которой все предыдущие капризы были просто детским лепетом.

Ах, вот как! Над ней издеваются? Мало ей этого кошмарного дома, пропитанного чадом подгоревшей жратвы… этих ужасных, ужасных людей вокруг… этой наглой прислуги… мало того, что жизнь вот-вот пойдет под откос… так еще бренчать будут над ухом! Прямо по нервам! Весело им, да? Весело? Ну, пусть поют! И пляшут! Вот умрет она здесь, на грязной лавке, под их музыку… И не надо тыкать ей в лицо эту дурацкую кружку с водой! Она сейчас умрет, она хочет умереть, а они все пускай выплясывают вокруг ее костра!..

Что бы ни думала Дагерта насчет погребального костра для знатной гостьи, она оставила эти мысли при себе и предложила барышне подняться наверх и отдохнуть.

— Деточка, успокойся, — семенил отец за красной, растрепанной дочерью. — Деточка, не плачь, подумай о своем здоровье, пожалей папу, радость моя…

— Это ж надо, — задумчиво сказал Арби, глядя ей вслед, — какая прихоть природы! У зайчика родилась дикая кошка.

— Причем бешеная, — мстительно уточнил Верзила.

— Секли ее в детстве мало, — поставил диагноз Бурьян. И оба стражника — «мужланы с отвратительными рожами» — охотно согласились с разбойником.

— Барышня всю дорогу так?.. Или только нам решила удовольствие доставить? — обернулась Дагерта к гостю в синем плаще.

— Всю дорогу, — вздохнул тот. — Мы под конец готовы были за борт прыгать.

— И достанется кому-то такая жена! — посочувствовал неведомому бедолаге Кринаш.

— От такой жены на костер запросишься, — угрюмо согласился безымянный юнец.

Зря он подал голос. Дагерте надо было на ком-то сорвать досаду. Она вцепилась в парнишку, как ястреб в цыпленка:

— Ох, чуть не забыла! Ну и хозяйка! Коза-то, козочка моя, страдалица бедная! Господин обещал поглядеть, что с ней!

Парень позеленел, но покорно дал выволочь себя за локоть из трапезной. Кринаш не заступился. Врать в дороге — скверная примета. Вот она сейчас и сбудется…

Сверху донесся пронзительный женский вопль, грохнуло что-то тяжелое. Все разом глянули в потолок.

— Подался б я отсюда, — угрюмо сказал бородатый стражник, — да неохота мокнуть. Эй, парень… ты, с лютней, тебе говорю! У двери сидишь — глянь-ка, дождь не кончился?

Арби выглянул на крыльцо, вернулся, затворил дверь и ответил:

— Дождь нудный и затяжной, как мое безденежье. А все-таки скучно торчать под крышей. Да еще и спеть нельзя! — Он устремил умильный взгляд на Уанаи, которая чинно сложила руки на коленях и тихонько наблюдала за происходящим вокруг. — Я видел на том конце двора, под навесом, уютную скамеечку. Оттуда должен открываться вид на реку. Если барышня согласится вдвоем со мной полюбоваться красотой осени, я смогу рассказать много интересного. Побродил и по Силурану, и по Грайану, и по Гурлиану…

Кринаш хотел уточнить, что со скамьи открывается вид не на Тагизарну, а на изгородь и на стену хлева. Но не стал вмешиваться. Какая разница! На хитрой роже парня написано: о чем бы он ни начал рассказывать чужеземной красотке — все равно сведет на любовь.

Уанаи, раздумывая, склонила изящную головку:

— Господин хочет поделиться со мной своей мудростью? Ради этого стоит уйти от уютного очага и дышать сыростью… но только при условии, что речь пойдет о любви.

Физиономия певца из лукавой стала растерянной. Кринаш удивленно свел брови. Бородатый стражник поперхнулся вином.

— Из всех странностей вашей жизни, — скромно пояснила Уанаи, — непостижимее всего кажется мне любовь. Все, что я о ней слышала, так туманно и противоречиво! Все знают, что это такое, но никто не может объяснить! Один умный человек сказал мне, что о любви лучше всех говорят поэты, певцы и сказители. И что, возможно, они ее и выдумали.

— Охотно! — расцвел Арби. — Я готов говорить и петь о любви без устали, как ветер не устает шептаться с листвой, как кровь не устает петь в жилах! Расстелю перед тобой песню, словно ковер: иди по ней своими маленькими ножками!

Он услужливо распахнул перед ней дверь… и еле успел отскочить в сторону.

Под ноги ему кубарем покатился юный постоялец — глаза дикие, одежда в беспорядке. Вскочил, промчался через трапезную, взлетел по лестнице.

А за дверью шумела Дагерта:

— Уймись, Злыдня! Кому сказано, уймись! А вот метлой получишь, дрянь рогатая! Пошла отсюда! Пошла!

По трапезной пронесся хохот. Певец, ухмыляясь, выглянул на крыльцо.

— Можно! — сообщил он Уанаи. — Свирепое чудовище с боем оттеснено в хлев.

Уанаи вышла из трапезной и аккуратно прикрыла за собой дверь.

Косоглазый разбойник хотел сказать что-то ехидное, но промолчал, взглянув на лестницу: по ступенькам спускался отец Руриты.

— Моя девочка, хвала богам, задремала. Налей мне вина, хозяин. Мы там у тебя зеркальце нечаянно разбили, так не беспокойся, мы заплатим.

— «Мы разбили…» — хмыкнул Кринаш. — Ох, мне б такое терпение, как у господина!

Человечек смутился:

— Она хорошая девочка… просто у нее ранимая душа, тонкая натура. И еще… сейчас решается ее судьба, вся жизнь может оказаться сломанной!

* * *

Жамис Медовая Лепешка говорил правду. В эти дни действительно решалась судьба «ранимой деточки». И отец извелся, не зная, чем помочь любимой дочери.

Собственно, изводился он с того черного дня, когда умерла жена, оставив у него на руках пятилетнюю Руриту. С тех пор вся жизнь его была — для девочки. Без остатка.

Избаловал? Ну, не без того… Сам виноват, что у девочки нелегкий характер.

Хотя какой там ребенок! Дочку замуж пора выдавать. А за кого? Да будь она самой кроткой, нежной и тихой на свете — где в маленьком Шаугосе найдешь хорошего жениха?

Жамис был лавочником. Товары получал по реке от торговца Авиурши из Рода Зиннифер. Сам торговал в небольшой лавочке. Выручки кое-как хватало на сносную жизнь… но приданое? Да в округе почти и не было неженатых Сыновей Рода. Неужели свою лапушку в какое-нибудь Семейство отдавать? (А в глубине души унизительная мыслишка: возьмут ли ее в Семейство? Без денег, зато с тонкой, ранимой душой, от которой с утра до вечера в доме крик, визг и битая посуда?)

И вдруг все изменилось. Разом и резко.

Приказчик Авиурши вместе с товарами привез письмо. У Жамиса тряслись руки, когда он это письмо читал.

Конечно, он знал, что есть у них в Джангаше богатая родня… ну, не у него, у жены-покойницы. Да какая разница, если эти родственнички не хотят видеть их с Руритой!

А тут новость: умер старый Оммурат-стеклодув. Так и звали его «стеклодувом», хотя уже лет пятьдесят как не работал он сам в мастерских, только присматривал за делами. Цветное стекло его обогатило — не хуже наррабанского, а куда дешевле!

Прямых наследников у старого богача не было, со столичными племянниками он разругался. Взял да и вспомнил на смертном ложе о правнучке из далекого Шаугоса, да будет за это милостива к нему Бездна.

Все — Рурите! И обе стекольные мастерские, и дом в Джангаше, и землю южнее столицы, и рабов, и деньги, и драгоценности, что остались от жены Оммурата!

Это бы великолепно и расчудесно, однако вредный старик оговорил два условия.

Во-первых, заявил, что мастерские нельзя долго оставлять без хозяйского глаза. Пусть правнучка изволит принять наследство не позднее чем через месяц после кончины Оммурата. А если опоздает хоть на один-единственный денек, то ей, дурехе нерасторопной, наследство оставлять незачем. Пусть тогда племяннички забирают добро ко всем демонам.

Это бы ничего, это не страшно, в месяце сорок дней, можно трижды съездить в столицу и обратно. А вот как быть со вторым условием? Богач ни на медяк не доверял женскому уму. Считал, что не родилась на свет баба, которая видит дальше кухонного котла. А потому правнучку допустить к управлению мастерскими не намеревался. Только ее мужа! Причем чтоб был он Сыном Рода, не ниже. Нечего позорить кровь старого Оммурата!

Вот так. Успеть к сроку в столицу, да еще и мужа при себе иметь! А где его взять, мужа-то, об этом Оммурат не подумал?

Жамис так разволновался, что не сразу заметил еще один листок, приложенный к письму. Небольшая такая записочка от торговца Авиурши. Поздравительная. Мол, рады вашему счастью, весь Джангаш о нем знает. А если, мол, ваша девочка еще не замужем, так имейте в виду: у нас сын не женат, Авигир Чистый Ручей. Можем, если хотите, все для свадьбы подготовить. Чтоб, стало быть, с корабля — и под венец, не теряя времени…

Приказчик не задержался — сгрузил товары и уплыл назад, увозя с собой письмо Жамиса. Вежливое письмо, длинное, обстоятельное… но его мог бы заменить клочок бумаги с одним словом: «ДА!!!»

Рурита — редкий случай — была согласна с отцом. Покричала, правда, что Род Зиннифер ее совсем не уважает. Могли бы написать хоть пару слов про этого Авигира — может, он кривой, хромой или горбатый? Но это она так, по привычке…

Дочь и отец решили не тянуть с отплытием. Позволили себе задержаться лишь на пару дней — собратьвещи да пришить на старые платья новые ленты, чтоб не совсем нищенкой выглядеть наследнице старого Оммурата.

Но Серая Старуха за два дня может такое устроить!..

Какая-то сволочь сообщила Хранителю Шаугоса, что в городе якобы скрывается заговорщик Шадхар. Вздор, конечно. Что ему делать в городишке, где каждый приезжий на виду? Но Хранитель обрадовался случаю выказать бдительность и рвение: приказал, чтоб никто не смел покидать города.

Пока стражники прочесывали подвалы, чердаки, амбары и конюшни, хватая всех бродяг (откуда стражникам знать, как выглядит Шадхар?), несчастный Жамис потерял покой и сон. День за днем клянчил он у Хранителя разрешение на выезд из города — и ни с чем возвращался в комнатку за лавкой, где бедняжка Рурита валялась на полу, била ногами по половицам и во весь голос выла о заговоре столичных дядюшек, которые хотят перехватить наследство, и об эгоисте-папаше, который ничего не делает, чтобы ей помочь.

Другой бы на месте Жамиса рехнулся и убил кого-нибудь — возможно, любимую доченьку. Но маленький героический лавочник из Шаугоса был закален годами житейских тягот. Всю жизнь он следовал правилу: «Стисни зубы и держись!» И продолжал применять его даже тогда, когда зубов почти не осталось.

В конце концов Хранитель то ли убедился, что заговорщика в городе нет, то ли надоело ему играть в неусыпного стража. Кораблям дозволено было покинуть Шаугос — и на первом из них отплыли папа с дочкой. Времени оставалось всего ничего: прибыть в столицу, быстренько обвенчаться, а на следующий день получить наследство.

А теперь, выходит, свадьба и наследство — в один день. Если, храни Безымянные, в пути больше ничего не задержит!

Жамис коротко, но выразительно объяснил хозяину ситуацию. Кринаш и все гости, слушавшие рассказ, согласились, что дела и впрямь невеселые.

Дождь тем временем зарядил основательнее. Стало скучно. У хозяина нашлась коробка для игры в «радугу». Стражники и разбойники, забыв на время о вражде, принялись увлеченно бросать костяные пластинки с рисунками. Играли на медяки: крупных денег ни у кого не было, к тому же предусмотрительный Кринаш потребовал, чтобы игроки заплатили вперед за постой и ужин.

— А ты, приятель? — обернулся бородатый стражник к незнакомцу в синем плаще, одиноко сидевшему в углу. Тот с улыбкой качнул головой — мол, спасибо, не хочу.

Кринаш, спохватившись, подошел к забытому в суматохе гостю.

— Пусть господин простит меня! Угодно ли что-нибудь?

— Ничего не надо. Посижу у огня да и спать пойду.

— Не могу припомнить: господин раньше здесь останавливался? Лицо знакомое…

— Нет. Я ни разу здесь не был. Меня зовут Эйнес Надежная Ограда из Семейства Шухлек. Я почти всю жизнь провел в Замке Серого Утеса — не приходилось слышать?

Кринаш мотнул головой.

— Он принадлежит одному из Соколов. Красивые места. Глухомань, но красивые. — Бледное, худое лицо гостя с впалыми щеками и залысинами над высоким лбом оживилось, тонкие губы тронула нежная улыбка. — Пахотной земли мало, зато прекрасная охота и два рыбных озера. Мой отец был в замке шайвигаром, а потом я его сменил… — Мечтательное выражение исчезло из серых глаз Эйнеса, он замкнулся и скороговоркой закончил: — Но это в прошлом, а сейчас я направляюсь в Джангаш.

Хозяин понял, что беседа окончена, и пошел выяснять, что загремело на кухне. (Оказалось, ничего страшного: Недотепка обрушила со стола металлическое блюдо.)

Но заноза осталась: еще одна загадка! Этот человек был шайвигаром? Но Левая Рука — должность высокая, на шайвигаре все хозяйство держится. С такого места по доброй воле не уходят. За что же выгнали Эйнеса? Проворовался? Спился? Лицо осунувшееся, отрешенное, словно человек перенес тяжелую болезнь…

Темнело. Вернулся невеселый Жамис, который под дождем бегал на пристань узнать, как дела на «Летящем». Передал Кринашу просьбу капитана — прислать на корабль ужин. Оказалось, есть и вторая пробоина, небольшая, но «хитрая», не сразу доберешься. Еще капитан передал, что он с матросами будет ночевать на сеновале: так дешевле… Кринаш плюнул, высказался насчет мелочных скупердяев, позорящих честное сословие речных капитанов, и велел жене подавать ужин. А Верзилу послал на берег с кувшином вина, котелком каши с мясом и глиняной миской, полной горячих лепешек.

Ужинали гости невесело: подействовало затяжное ненастье. Правда, все немного оживились, когда вернулись Арби и Уанаи.

Певец отнюдь не выглядел счастливым или хотя бы довольным. Он негромко извинился перед Кринашем, что не сможет петь (слишком много разевал рот, наглотался холодной сырости!), и устало опустился на край скамьи.

Уанаи без приглашения пристроилась рядом с ним. В глазах ксуури светилось неутоленное любопытство. Хрустальным голоском она продолжала пытать нового знакомого:

— Все понимаю, кроме одного: зачем? Зачем нужно это помешательство? Ты говоришь: сладчайший дар богов, животворный родник всего сущего. А рассказываешь о мучительном безумии, о душевной неряшливости, об ужасающей несобранности. И кончается это всегда плохо! У всех твоих баллад печальный конец, а ты говоришь: это прекрасно!

Несчастный певец угрюмо глотал кашу, гости втихомолку пересмеивались, а ксуури, не обращая внимания на еду, упорно старалась дотянуться до ускользающего от нее смысла:

— Взять хотя бы балладу про дочь властителя замка! Хорошо, влюбилась она в этого сотника. Допустим, он был лучше всех на свете, хотя и не верится. По-моему, просто тупой эгоист. Да и откуда ей знать, разве она знакома со всеми мужчинами на свете? Ладно, не буду спорить. Встречались они в лесу. «Крапива хлестала ей нежные ноги, а ветви царапали белую грудь…» Не могла, дура, найти для свидания местечка приятнее! Хотя у всех разные вкусы… Но потом, когда он ушел на войну, а она вздыхала в башне и день за днем пыталась «взором дали пронизать»… это уже слабоумие! Она что, с первой попытки не поняла, что ничего с такого расстояния не разглядит? А когда пришла весть о его гибели, она не могла есть и пить, зачахла и умерла. Вот ты мне объясни: с какой целью она все это проделывала?

Кринаш посочувствовал бедняге-певцу и, тронув Уанаи за плечо, сказал, что наверху готова комната. (Конечно, много чести для разбойницы, но все-таки женщина! А Бурьян с Горластым пусть в трапезной дрыхнут, на скамьях!)

— Сейчас! — отмахнулась ксуури и продолжила увлеченно: — Кажется, я поняла! Складывается ясная картина: потеря сна и аппетита, нервное расстройство, помрачение рассудка, зачастую гибель… Это же болезнь! Серьезная! Как еще вы до сих пор не вымерли?

Придя к такому выводу, Уанаи успокоилась, поднялась из-за стола и, учтиво поклонившись хозяину, отправилась наверх.

— Да, — глядя ей вслед, выдохнул Арби. — Болезнь…

И такая тоска была в его негромком голосе, что Дагерта, убиравшая со стола посуду, бросила на парня тревожный, сочувственный взгляд.

* * *

Вечер прошел мирно, если не считать того, что Горластый обругал погоду: мол, денек мерзкий, как рожа стражника. Разбойник брякнул это просто так, не подумав, но чуть не схлопотал по шее от «черно-синих». Вмешался Кринаш, цыкнул на тех и на этих, восстановил мир и посоветовал гостям укладываться спать — темно уже!

Тут как раз вернулись капитан «Летящего» и матросы. Хозяин пошел приглядеть, чтоб они были поаккуратнее с огнем, не спалили ему сеновал.

— Ну, вроде всех разместил! — заявил Кринаш, вернувшись в дом и сняв с плеч наброшенную от дождя рогожку. — И охота капитану на сене валяться! Скупердяй паршивый… До чего ночка ненастная выдалась! Не завидую сегодня бездомным бродягам.

По правде сказать, Кринаш никогда не завидовал бродягам — он, лишь в сорок лет узнавший, что такое собственный дом. И сейчас, устало прикрыв глаза, он впитывал тепло догорающего очага и сонный, мирный уют. Тишину нарушало лишь похрапывание постояльцев в трапезной. Верзила уже ушел в пристройку. Недотепка на кухне прикорнула под старым тулупом — любила тепло, словно котенок.

Хозяева, как всегда, ложились последними.

— Все успокоились? — негромко спросил Кринаш.

— Этот… ну, козий лекарь… просил принести ему в комнату выпить.

— Так налей ему вина, — досадливо откликнулся хозяин. До сих пор Дагерта не имела привычки цепляться к мужу с мелочами.

— Если б вина! Он хочет «водички из-под кочки». Большой кувшин.

Кринаш опешил. «Водичка из-под кочки», жуткого вкуса и дикой крепости напиток, который мужики гонят из всего, что под руку подвернется… для непривычного человека — верная смерть! Да, они с женой держали в подвале немного этой пакости. Кринаш смеялся: «Мышей морить…» А если серьезно — на случай появления на постоялом дворе забулдыги, для которого уже вино — что вода.

— Кувшин? Он что, тролля в гости ждет? Ладно, зайду к нему, поговорю.

* * *

— Да, я заказал… кувшин… ну и что? Я же за него заплачу! — Мальчишка попытался бесстрашно выдержать взгляд Кринаша, но ему это не удалось. Круглое лицо покраснело, уши налились малиновым цветом. Юнец отвел глаза и нарочито грубо уточнил: — Я, может, хочу надраться вусмерть! В лежку!

Кринаш оценивающе оглядел гостя:

— Кружки за глаза хватит.

А про себя подумал: «Хватит и запаха…»

— Да? — растерялся парнишка. — Я не знал… Конечно, он не знал! Достаточно взглянуть на него: домашний, смирный, по-детски наивный. Котенок, еще не обученный ловить мышей.

Кринаш уселся на скамью рядом с парнишкой:

— Что стряслось? Может, чем помочь могу?

— Мне уже никто не поможет, — угрюмо отозвался тот. И вдруг подался к Кринашу, заговорил быстро, отчаянно: — Видел, что тут творилось сегодня? Весело было, да?

— Ты это про козу?

— Нет, про другую скотину! Про другую тонкую натуру! Тебе-то что, она завтра уплывет, у тебя снова тихо будет. А если каждый день… всю жизнь…

— Так ты и есть жених барышни? — догадался Кринаш.

— Именно. Авигир из Рода Зиннифер. Вот такой я счастливчик, везунчик и удачник.

Юноша потянулся к кувшину. Хозяин отодвинул кувшин подальше и приказал:

— Рассказывай!

А что рассказывать? Кринаш угадал каждое слово еще до того, как парнишка, уставясь в пол, начал изливать душу.

Все угадал! И про богатую семью, которую прочно объединяет воля отца — так обруч не дает рассыпаться бочке. И как давит, гнетет эта воля: не смей делать по-своему, не смей возражать, не смей искорки в глазах зажечь! Голос отца спокоен и негромок. Зачем кричать, если вокруг почтительная тишина?

Авигир мечтал стать наемником, но заикнуться об этом посмел лишь раз. Одного раза ему вполне хватило…. Нет, владеть оружием юноша научился, на это отец денег не жалел: такое умение и купцу пригодится. Но как можно оставить родной дом, дело, которым занимались дед и прадед, верную прибыль, что звонким ручейком стекает в потемневший от времени сундук с окованными железом углами!

А тут еще сказочная возможность завладеть наследством Оммурата-стеклодува!

Весь дом тихо радовался (радоваться громко семья давно разучилась). Согласия Авигира никто не спросил. Впрочем, он и не стал бы возражать. Незнакомая девушка, которую везут для него от верховий Тагизарны, — в этом было что-то притягательное для наивного юнца. Это вам не конопатая внучка оружейника, которую отец подумывал заполучить в невестки! Она, должно быть, изящна, нежна и прелестна, эта неведомая Рурита Танцующий Мотылек — ах, какое восхитительное имя! Как она, должно быть, трепещет, с тревогой рисуя себе образ жениха, которого увидит только на свадьбе! Когда невеста задержалась с приездом, взволнованный отец послал Авигира в сопровождении слуги вниз по реке — узнать, не случилось ли чего. Сыну велено было не забираться дальше постоялого двора Кринаша: туда все слухи сходятся. Если в Шаугосе свирепствует мор или стряслась другая какая беда, Кринаш об этом должен знать.

Когда до постоялого двора было рукой подать, романтическая душа подсказала юноше проделку. Он обменялся со слугой одеждой, отправил своего спутника в деревенский трактир, а сам, скрыв имя, заявился на постоялый двор. Что, если судьба позволит увидеть Руриту до свадьбы? Что, если они понравятся друг другу? Что, если будут всю жизнь вспоминать эту встречу?

Да уж, что сбылось, то сбылось! Авигир не забудет этот день до смерти!

— Она мимо меня прошла, глянула — словно помои выплеснула. И громко так: «Отец, за вещами надо смотреть в оба: здесь ночует всякий сброд!» Плечиком дернула и дальше пошла.

— Да, тонкая натура… А увильнуть от свадьбы нельзя?

Ответное молчание было выразительнее слов.

— Ты в семье единственный сын?

— Нет. Но двое старших женаты.

— Ясно-понятно…

Кринаш призадумался, потирая шрам на лбу. Сколько раз он зарекался вмешиваться в чужие дела! Но Разве удержишься, если перед тобой сидит неплохойпарнишка и уныло глядит в свою будущую жизнь — скомканную, неудавшуюся, загубленную. Жизнь, в которой он неразрывно связан со злобной, истеричной бабой.

Она спит сейчас за две комнаты отсюда, эта ранимая, глубоко чувствующая натура. А в воздухе словно продолжает звенеть ее пронзительный голос. И чаще всего звучат слова «мерзкий» и «отвратительный»…

Кринаш не выдержал. Со скучающим видом поднял голову и, разглядывая паутину меж потолочных балок, сообщил — не собеседнику, а шустрому паучку:

— Забавную штуку рассказали мне проезжие из Гурлиана. Собирают у них в Аргосмире корабли для дальнего похода. Слыхал легенду о Земле Поющих Водопадов, до которой добрался когда-то Ульгир Серебряный Ручей?

— Да, в Огненные Времена. Похитил прекрасную Жаймилину и с ней отправился…

— Ага, — бесцеремонно перебил Кринаш мальчишку. — Ученые люди как-то вычислили, где эта самая земля должна быть на самом деле. Вот гурлианцы и решили туда сплавать. Но наемники в путь особо не рвутся: легенда-то страшноватая! Людей не хватает, рады любому. Плавание впрямь будет опасным, можно ждать всяких ужасов…

— Самый ужасный ужас спит за две комнаты отсюда! — с выражением сказал Авигир.

Юноша изменился на глазах. Исчезла понурая сутулость, взгляд стал живым и блестящим. Сейчас Авигир не выглядел беззащитным, трогательно нелепым мальчишкой. Молодой мужчина глядел на стену над плечом Кринаша — и видел катящиеся волны, зеленые берега в цветочной пене, звонкие водопады, срывающиеся с темных скал.

— Ну, хозяин, я твой должник! Сколько проживу, столько и в долгу буду! О таком я и мечтать не смел! По стопам великого Ульгира!..

«Даже мгновения не раздумывал!» — укололо Кринаша чувство вины. Вряд ли он узнает, вернулся ли этот отчаянный мечтатель из опасного похода!

Но обратного пути уже нет: вон как светятся глаза юнца!

А если к утру передумает, струсит — значит, ошибся в нем Кринаш. Тогда не жалко, пусть живет подкаблучником у сварливой стервы, демоны с ним!

— Я прямо сейчас отправлюсь в путь! — словно прочел его мысли Авигир.

— Ночью-то? Ну нет, опасно! Я разбужу, когда начнет светать.

— Какой уж тут сон! Я пока напишу пару писем.

* * *

Прозрачная вода рассвета немного развела непроглядные чернила ночи.

Кринаш держал в поводу гнедую лошадь Авигира и чувствовал себя на собственном дворе конокрадом и злоумышленником. Впервые он так провожал гостя — крадучись, воровски, чтобы никого не разбудить.

Забрехал было Хват, высунулся из пристройки Верзила. Кринаш отвесил псу пинка, а рабу махнул рукой: мол, уйди! И продолжил настырно, как заботливый отец:

— Дорогу помнишь?

— Конечно!

— Денег до Гурлиана хватит?

— Если что, продам перстень.

— В харчевнях кошелек не вытаскивай, деньгами не хвались. Со случайными попутчиками не откровенничай. Слуга — человек надежный?

— Верю ему больше, чем себе.

Занятые беседой, эти двое не заметили, как на крыльце мелькнула темная фигура — и скользнула в дверь, которую Кринаш оставил приоткрытой…

— Ну, храни тебя Безликие! Письма я передам… Не написал, что едешь в Аргосмир?

— Не такой уж я дурак!

Авигир вывел свою гнедую за ограду, вскочил в седло — и копыта ударили по размякшей от недавнего дождя земле.

Хозяин затворил калитку, задвинул засов. Обернулся на одно из верхних окон и улыбнулся при мысли, что барышня Рурита в это оконце могла бы увидеть своего жениха, скачущего прочь.

Вины перед гостьей он не чувствовал. Не столько потому, что она хаяла «Посох чародея», сколько из-за ее жестокого каприза: пусть, мол, Кринаш высечет Верзилу…

Как же! Сейчас! Из-за прихоти проезжей дуры он положит своего раба под кнут!

Кринаш старался со слугами обращаться со спокойной, разумной строгостью, но от себя не скроешь: к Верзиле у него отношение было особое. В нем хозяин видел собственную судьбу — какой она могла бы стать.

Пусть бедняга потерял память, пусть не знает, кем был прежде и какое носил имя, — все равно многое в нем выдает прежнее ремесло.

Воин. Явно воин. Это помнят руки, помнят глаза, слишком гордые для невольника. Да, в каменоломнях плети надсмотрщиков научили его терпению, но терпение и смирение — не одно и то же. Хоть старается Верзила угодить нынешнему хозяину, нет в нем льстивого подобострастия, которое выдает того, кто рожден в рабстве.

Кринаш, бывший десятник, готов спорить на что угодно: парень был наемником!

Не забыть одного случая… Как-то в тревожное время, когда приходилось ждать нападения разбойников, Кринаш ночью вышел взглянуть, не спит ли Верзила, поставленный охранять двор.

Верзила не спал.

Он стоял в полосе лунного света — серьезный, собранный, с закаменевшим лицом. В руках держал палку от старой, давно растрепавшейся метлы. Сейчас палка не выглядела ни смешной, ни жалкой — так привычно подняли ее широкие ладони в позицию «верхний щит». Тело легко и естественно приняло боевую стойку, деревянный «меч» описал полукруг — прием этот назывался «крыло бабочки».

Кринаш бесшумно повернулся и ушел незамеченным. Не мог он на это смотреть. Больно было. Тошно.

Попавшему в плен наемнику дают, по обычаю, возможность откупиться. Не сможет — станет рабом. Такой участи Кринаш когда-то боялся хуже смерти. Деньги тогда у него не держались (может, оттого теперь и стал таким прижимистым), а родни, чтоб выручить, не было… А потерянная память… Да сколько раз Кринашу в битве перепадало по голове — вон и шрам на лбу остался. Могли ему память отбить? Могли. И очень даже запросто…

С тех пор и повелось: смотрит Кринаш на Верзилу — видит себя. И старается не обидеть его зря, не унизить лишний раз. Была даже шальная мысль: не даль ли парню волю? Но потом Кринаш прикинул: а что для бедняги изменится? Уйдет? А куда? Где ему будет лучше-то — без имени, без памяти, без друзей? А здесь честная работа, верный кусок хлеба и люди, которые к нему неплохо относятся. А раз так, то незачем Кринашу спешить с ненужными добрыми делами и разбрасываться собственным имуществом…

За раздумьями хозяин вошел в дом, остановился у деревянной лестницы. Надо отдать барышне письмо как можно позже. Пусть уж крики и вопли начнутся перед самым отплытием «Летящего»…

И ответом на эту мысль сверху донесся крик, полный боли и испуга. Мужской крик.

* * *

Лицо Эйнеса было белым, но глаза глядели неустрашимо, со злым весельем. Глаза смелого человека, который понимает, что легко отделался, столкнувшись лицом к лицу со смертью.

Он сидел на скамье в трапезной, стягивая правой рукой окровавленную рубаху на левом плече. Кринаш негромко объяснял перепуганной Недотепке, в каком сундуке лежит чистое полотно для перевязки. Дагерта на кухне грела воду. Постояльцы столпились вокруг пострадавшего. Надо ж, человека ножом ударили! Да еще в «Посохе чародея» — вроде бы спокойное, безопасное место!

Последним на шум выбежал Жамис. С лестницы оглядел происходящее, в ужасе расширил глаза при виде крови и брякнул нечто совершенно неуместное:

— Господа, умоляю, не разбудите мою девочку!

И смутился, осознав свою бестактность.

Превозмогая боль, Эйнес усмехнулся:

— Вот уж чего мы все не хотим, почтенный, так это разбудить твою девочку!

Недотепка с необычной для себя прытью принесла полотно. Кринаш сноровисто промыл рану теплой водой и перевязал, приговаривая, что это пустяки, он видал раны и похуже, а заживали за милую душу.

Закончив перевязку, он свирепо обернулся к Уанаи, которая спокойно взирала на происходящее:

— Твоих парней работа? Говори, гадюка чужеземная!

Ксуури не обиделась и не испугалась. Ответила примирительно:

— Зачем нам это? Я еще не потеряла надежды перезимовать здесь. Глупо было бы портить отношения с тобой.

— Не на тех войско ведешь, хозяин! Один в грехах, другой в ответе, да? — поддержал атаманшу Бурьян стаким оскорбленным видом, какой бывает только у мошенников, вообразивших, что совесть их чиста.

Кринаш раздасадованно замолчал. Убедили его не слова разбойника, а сама рана, явно нанесенная неопытной и не очень сильной рукой.

— Да кто б ни ударил, — хмыкнул бородатый стражник, — его уже след простыл!

— А вот и нет! — злорадно сообщил Эйнес. — Я просто ждал, когда меня перевяжут. А этот гад и не собирается удирать. Думает, я его не разглядел! — Эйнес скользнул взглядом по изумленным лицам и точным, как удар клинка, движением руки выделил из толпы одного человека. — Про тебя говорю, любезный, про тебя. Не прикидывайся барашком. Рассказывай, чем я тебе не угодил. Вроде впервые видимся!

Все отшатнулись от бродячего певца Арби. А тот в недоумении огляделся, пытаясь понять, на кого указывает Эйнес. Понял — и побелел, задохнулся от гнева:

— Я?! Да ты что… Да как ты можешь…

Он не успел договорить: на крыльце послышалась возня. В трапезную ввалился торжествующий Верзила:

— Поймал гада! Он уже у калитки засов снял. Еще чуть — и ушел бы.

И с победным рыком втолкнул в кольцо ошарашенных людей свою добычу.

Потрепанная куртка, длинные золотисто-каштановые волосы, перепуганные серо-зеленые глаза… Певец Арби!

* * *

С другого берега, с крутого откоса, на постоялый Двор глядели два ящера.

Они полулежали на мокрой опавшей листве, устремив на темный частокол неподвижный взгляд маленьких красных глазок. На макушке у каждого красовался еще один глаз — большой и зеленый, он глядел в небеса.

Одному из ящеров невыносимо хотелось подняться на задние лапы. Ящерок был почти детенышем — об этом говорил угольно-черный цвет чешуи. Пузо было по-детски тонкокожим, и мелкие камешки, затесавшиеся в листве, неприятно впивались в него. Но встать не позволяло воспитание: нельзя возвышаться над старшим! Это можно истолковать как вызов на поединок.

А учитель-то как распластался! Ему-то что: брюхо уже ороговело, все нипочем!

Чтобы отогнать неприятные мысли, черный ящерок завозился и прошипел:

— Это и есть человеческое логово?

Здоровенный хвост, мощный и гибкий, взлетев с желтых листьев, обрушился на хребет юнца. Вслед за ударом донеслось укоризненное шипение:

— Почтительный ученик не прерывает размышления учителя!

Человека такой удар убил бы на месте. Но для ящера это было что-то вроде беззлобного подзатыльника.

Ящерок жестом извинения убрал передние лапы под брюхо и жалобно просвистел:

— Учитель, а зачем нам эти суровые края? Мама говорила: иногда здесь так холодно, что вода становится твердой!

— Я это видел, — важно подтвердил старший ящер.

Он сам был еще молод: темная чешуя лишь недавно подернулась голубовато-сизыми разводами. Уткнувшийся носом в листву юнец был его первым учеником. Приятно было ощущать себя солидным и мудрым.

— Зато этот мир восхитительно неподвижен, — объяснил он, — не сминается в складки. Место, которое Большелапый назвал Дивной Купелью, может стать убежищем чуть ли не для половины самок с детенышами. Ведь их осталось так мало!

— Мы обязаны заботиться о самках и детенышах! — подтвердил юнец, горделиво задрав носишко (смешное это было зрелище). — А люди за рекой — мы убьем их?

— Если понадобится. Но сначала надо узнать о них как можно больше. Этим занимается Короткий Хвост.

Молодой ящерок от восторга издал хлюпающий звук и высунул раздвоенный язык.

Короткий Хвост — это имя! Кто еще обладает такой магической силой? Кто так искусно принимает любые обличья? Кто может так ловко высмотреть чужую тайну, слизнуть ее длинным языком, расхрупать на крепких клыках?

Как же здорово будет говорить когда-нибудь своим ученикам: «Дело, которым занимались Короткий Хвост и я…» Нет, пожалуй, иначе: «Я и Короткий Хвост…»

* * *

Два одинаковых человека в одинаковой одежде с одинаковой ненавистью глядели друг на друга. Оба были красными и растрепанными: только что тузили друг друга, катаясь по полу. Их растащили — и тут же вспыхнул спор среди постояльцев: кого из двойников приволок со двора Верзила, а кто всю ночь был в трапезной? Перепутались, мерзавцы!

Оба певца били себя в грудь и сбивчиво клялись в своей подлинности и неповторимости.

Толстый стражник, больше других боявшийся черного колдовства, предложил привязать обоим двойникам по камню на шею и швырнуть в Тагизарну. На всякий случай. В ответ Дагерта пригрозила его самого туда спихнуть, чтоб охолонул малость. В «Посохе чародея» еще никого зря не обижали. Разобраться надо!

Уанаи вежливо внесла предложение: оба «Арби» могли бы спеть, голос выдаст самозванца. Идею отвергли: во-первых, двойники порядком охрипли, обвиняя друг друга в злодейских замыслах, а во-вторых, настоящего Арби не слышал никто, кроме самой Уанаи (если не считать короткой песенки на пристани). А разбойнице-чужеземке никто толком не верил.

Но слова ксуури навели Кринаша на нечеткую мысль. Пение — музыка — лютня… где она, кстати? Ага, вот, висит на стене. Два певца, а лютня одна…

В глазах хозяина мелькнула искорка. Он что-то шепнул Верзиле. Тот кивнул и вышел.

А Кринаш обернулся к двойникам:

— Да чтоб вас демоны сожрали! Чтоб вас на последнем костре огонь не взял! В болото под кочку такие развлеченьица! У меня приличный постоялый двор, всякую шваль не пускаю, а тут… — Голос становился все громче. — Нет чтоб в «Жареном петухе» такие выкрутасы откалывать!

Все притихли. Дагерта недоумевала: ее муж, всегда сдержанный и спокойный, вел себя хуже барышни Руриты!

А Кринаш ярился все злее:

— Правильно люди говорят: обоим камень на шею — да в воду! Так и сделаю! А мне, дураку, вперед наука: смотри, кого на порог пускаешь! Музыки мне захотелось! — Кринаш окинул ни в чем не повинную лютню взором кровного врага. — Музыки, чтоб ее Серая Старуха наизнанку вывернула и узлом завязала! — Хозяин сорвал лютню со стены. — Знал бы заранее, взял бы эту бренчалку поганую — да об стену и… — Он широко размахнулся.

Тут один из двойников сбросил с себя оцепенение, метнулся к Кринашу, повис на его руке, спасая лютню.

А второй «Арби», воспользовавшись тем, что все отвлеклись на разыгранную Кринашем сцену, метнулся за дверь.

Тут же на крыльце послышалась возня. Верзила весело прокричал:

— Держу, хозяин, держу!.. Да не дергайся, зараза, удавлю!

— Возьми свою лютню, парень, — спокойно сказал Кринаш, опустив руку. — Я хотел только…

Он не договорил: на крыльце раздался вопль, свирепая брань Верзилы, топот по ступеням. Хозяин рванулся к дверям. За ним — все, даже морщившийся от боли Эйнес.

Но они опоздали. Верзила стоял у распахнутой калитки и смотрел вслед огромной серой птице, рывками поднимавшейся выше и выше.

— Смылся, гад, цапнул меня… — Слуга угрюмо глянул на прокушенное до крови левое запястье. — Засов уже был снят. Я догнал, за рукав схватил, клок выдрал. А он птицей обернулся, колдун проклятущий!

— Или колдунья, — негромко сказал Эйнес, глядя на кусок материи в кулаке раба.

Верзила опустил глаза на свою добычу — и чуть не уронил наземь. То, что было обрывком серого полотна — точь-в-точь как тот, из которого была сшита рубаха певца! — вдруг оказалось лоскутом узорной ткани с нежным серебряным отливом.

Гость прав: такая материя идет на женские платья, причем очень дорогие.

Лоскут пошел по рукам, но никто не успел высказать своего мнения о чудесах, творящихся на постоялом дворе. С крыльца донесся пронзительный женский голос:

— Неужели в этом ужасном заведении нет порядка и покоя ни днем, ни ночью?

На крыльце, поеживаясь от утреннего холода, стояла заспанная, но сердитая Рурита.

* * *

Происшествие, которое в другое время надолго стало бы темой для пересудов, забылось неожиданно быстро: его заслонили другие события, вихрем завертевшиеся в «Посохе чародея». Виной тому был Кринаш.

Он собирался отдать барышне письмо Авигира перед отплытием «Летящего». Или попросить капитана передать письмо в пути — так ему, капитану, и надо за скупердяйство! Но спокойной жизни все равно не предвиделось (какая разница, о чем голосит эта горластая девица!), и Кринаш решил порадовать мучительницу весточкой от жениха.

Результат оказался неожиданным: Рурита от шока потеряла голос. Выгнувшись дугой, она в немой истерике билась на руках Дагерты, белая, страшная, распялившая рот в беззвучном крике.

Хозяйка постоялого двора моментально изменила отношение к гостье: из скандальной стервы та превратилась в бедняжку, брошенную мерзавцем-женихом. Дагерта увела барышню в комнату, на ходу крикнув Недотепке, чтоб та принесла горшок с успокоительным отваром (еще с вечера травки были заварены — на всякий случай).

Жамиса хозяйка не пустила к дочери, и он сидел у стола, разглядывая винную лужицу. Вид у него был такой убитый, что оба стражника подсели рядом — утешить беднягу добрым словом.

— Пусть господин так-то уж не горюет, — фальшиво бодрым голосом начал толстячок. — С деньгами оно так: где потеряешь, а где и найдешь.

— Я не про деньги думаю, — безжизненно отозвался Жамис. — Каково будет Рурите вернуться в Шаугос? Ее же засмеют: жених удрал из-под венца, даже на приданое не позарился! А потом…

Он не договорил, но было ясно: а потом ей доживать век безнадежной старой девой.

— Ну, денег тоже жаль, — задумчиво промолвил бородатый стражник. — Там две стекольные мастерские с рабами, верно?

— Если б только мастерские! — Жамис побледнел, осознав грандиозность утраты. — А денег столько, что хоть третью мастерскую покупай, — это разве плохо? А драгоценности? А дом в столице — это тебе как? А имение в Лисьих Холмах — это не хочешь?

— Вообще-то хочу, — так же задумчиво протянул стражник. И тут же подобрался, глаза азартно засверкали, как вчера при игре в «радугу». — А ведь мы с господином так и не познакомились. Со вчерашнего дня под одной крышей, а имя я не назвал. Я Неркур Блестящий Коготь из Рода Уммедек. — Он голосом выделил слова «из Рода». — И если кому интересно — я не женат.

До Жамиса не сразу дошло, что хочет ему сказать надоедливый утешитель. А понял — захлопал глазами:

— А… как же… разве получится?

— Чего ж не получится? — хмыкнул Неркур. — Хозяин, тут вроде храм неподалеку?..

— Не храм, жертвенник. Рядом, в деревне, — с готовностью ответил Кринаш, который при виде отчаяния Руриты несколько смутился. — Но жрец самый настоящий. К нему со всей округи приезжают браки заключать — не в город же ради этого ехать!

— Ну, дела! — ошалело покрутил головой толстый стражник и тут же спохватился: — А я ведь тоже не женат!

— Сиди! — свысока бросил ему приятель. — Ты из Семейства, так не влезай в разговор Сыновей Рода!

— Я сейчас… — забормотал Жамис, вскочив со скамьи. — Мне проведать доченьку…

Вывести Руриту из комнаты удалось быстрее, чем ожидали постояльцы, дружно заинтересовавшиеся таким оборотом дела. То ли подействовало зелье Дагерты, то ли девушка усилием воли взяла себя в руки…

Шла бледная, но прямая, с высоко поднятой головой (Дагерта успела на скорую руку привести в порядок ее волосы и одежду).

— Деточка, — залебезил отец, — господин из Рода Уммедек делает тебе предложение…

И замер, боясь дохнуть. Его норовистая дочь запросто могла обругать жениха, повернуться, уйти — а потом всю жизнь жалеть об этом.

Почувствовав серьезность момента, хозяйка с лестницы подала реплику:

— А уж эти как иззавидуются, из Рода Зиннифер!

То ли вовремя пришлись эти слова, то ли Рурита оказалась разумнее, чем ожидал отец, но барышня вместо бурного отказа неохотно процедила сквозь зубы:

— Ну… может быть… если господин сбреет эту гадкую бороду!

Отец бросил на жениха взгляд, полный ужаса: обидится или нет?

Неркур расправил плечи и расхохотался:

— А почему бы и не сделать невесте перед свадьбой приятное?

* * *

На постоялом дворе было лишь одно зеркало. Именно его вчера грохнула Рурита.

Толстенький стражник двумя пальцами держал самый крупный осколок перед носом приятеля, который, наточив нож и густо намылив физиономию, избавлялся от бороды.

Время у Неркура было: Жамис вместе с хозяином постоялого двора ушел в деревню договариваться со жрецом, невесту Дагерта увела наверх прихорашиваться, а на пристани только-только начали грузить тюки обратно в трюм.

Толстый стражник до тошноты завидовал приятелю, на которого обрушилось богатство. И из зависти старался испортить везунчику настроение:

— Ты у нас теперь в дезертирах числиться будешь, так? Сорвался в бега, господину даже ручкой на прощание не махнул…

— Держи зеркало выше… Сам порядки знаешь: если хозяин задерживает плату больше чем на три месяца, наемник может разорвать договор. Кроме как в королевском войске, ясное дело. Припомни: когда мы от Унтоуса последний раз деньги видали?

Толстяк возвел глаза к потолку и углубился в подсчеты.

— А если даже что не так, — добавил Неркур, — с такими деньжищами я от любых неприятностей отмашусь.

— С такими деньжищами? — переспросил приятель. — А если не поспеешь к сроку? Останешься без денег, без бороды, зато при жене!

Неркур повернул голову, скептически обозревая в зеркале выбритую скулу.

— Что ж, это как в «радугу» все на кон поставить. Проиграю — не сдохну с горя. «При жене…» Так жена ведь не демон с рогами! Ладная девчонка. Глазки, бровки… мне нравится! Такие бойкие в постели хороши, уж можешь мне поверить.

— Бойкие?! — возопил толстяк. — К ней же страшно подойти без забрала! Да и то в прорезь плюнет!

— Сварлива малость, это так, — добродушно признал Неркур. — Так если чересчур надоедать будет, ее всегда можно древним средством полечить.

— Древним средством? Это каким же?

— А то будто не знаешь! Намотать косу на кулак Да всыпать как следует… Не верти зеркало, а то я себе чуть ухо не отхватил.

* * *

Вастер отчаянно била крыльями по воздуху — болело плечо, помятое негодяем-рабом! — и пыталась убедить себя, что не случилось ничего страшного. Да, она поторопилась, поддалась желанию одним ударом покончить с опасностью… Зато Эйнес ранен и вряд ли сможет продолжить путь. Останется отлеживаться на постоялом дворе. У нее будет время подготовить следующий ход.

Лучше всего напустить на врага головорезов из замковой стражи. Там найдутся такие — за горстку медяков родную мать пришибут.

Конечно, есть люди, служившие еще в замке покойного мужа и пришедшие сюда вместе с Вастер: Комар и наррабанец Дэрхи. Но… как же верить им теперь? Разве не они несколько лет назад сообщили Вастер о гибели Эйнеса?

Надо проследить за отплытием «Летящего» — будет ли ее враг на палубе? Если нет, можно вернуться в замок. Она же больна! Надо показаться на глаза мужу, а то как бы Унтоус не решил проведать хворающую женушку!

— Какая красивая чета! — вздохнул старенький жрец, растроганно глядя вслед крутобокому кораблю. Старик говорил искренне: почти полвека соединял он пары — и каждый раз семья, возникающая на его глазах, казалась доброму служителю богов красивой, любящей, счастливой.

А на борту «Летящего» и впрямь царило счастье.

Был весел капитан, которому Жамис пообещал неплохие деньги, если они к сроку успеют в Джангаш. А что ж не успеть, ветер хороший!

Довольно улыбался Неркур: невеста на свадьбе худого слова не сказала, да и сейчас стоит тихая, смирная, держится за его локоть. (Ох, надолго ли хватит этой кротости?)

Скромно румянилась новобрачная: жених без бороды оказался симпатичным, моложавым мужчиной. Статный, высокий, широкоплечий… Жаль, не видят их сейчас знакомые барышни из Шаугоса!

Лучился счастьем Жамис: деточка успела шепнуть ему, что новый жених нравится ей больше, чем тот цыпленок, который сбежал — и правильно сделал, туда ему и дорога…

— Вряд ли эта идиллия продлится долго, — хриплым голосом сказал Эйнес. — И я не завидую Неркуру, даже если он добудет богатство. Проклятые бабы… — Он резко оборвал фразу и поспешил к калитке. За ним поспешил жрец.

На причале остались Кринаш и Дагерта.

— Чем дольше я глядел на эту счастливую пару, — усмехнулся хозяин постоялого двора, — тем глубже понимал, как мне повезло с женой.

Дагерта нежно склонила голову мужу на плечо.

— Как здесь стало тихо! — шепнула она. — Как спокойно!

Они замолчали, наслаждаясь легкими всплесками воды под досками причала, шорохом ветра в ветвях ив…

— Да чтоб этот мир демоны в клочья драли! До чего гнусная штука жизнь, по хребту ее оглоблей! Троллю в задницу такую жизнь! У деревенских ни стыда, ни совести, ни добра, ни жалости! Гадючник поганый, а не деревня, гори она от околицы до околицы! Может, хоть у здешних будет сочувствие к бедной одинокой бабушке?

Разом обернувшись, Кринаш и Дагерта беспомощно взирали на крупную, толстую старуху, которая тяжелыми шагами брела вдоль реки, опираясь на посох.

Голос победно летел впереди незваной гостьи, точно конница, которая сметает все с пути катящегося на врага войска.

Ивы затрепетали, словно шарахнулись прочь. Река содрогнулась всеми струями. За частоколом негодующе взвыл пес.

Бабка Гульда!

Ну, добро пожаловать…

Нет и не будет тихого покоя в «Посохе чародея»!

3. ОГОНЕК ВО ТЬМЕ

Тореол Скала Встречи, государь Силурана, с отвращением глядел в окно.

Вид, представший королевским очам, отнюдь не заслуживал отвращения: это была знаменитая Галерея Предков, украшенная по фронтону изображениями животных и птиц — символами двенадцати Кланов. Три года назад выше всех вздымалась каменная фигура вепря. Сейчас над остальными статуями гордо простер распахнутые крылья орел.

Но Тореол не испытывал ни радости, ни гордости. Блистательная судьба короля уже успела обернуться к нему своей грязной и кровавой изнанкой.

Каким наивным дуралеем был он когда-то! Как важно было для него воссесть на престол! Казалось, этим он утвердит справедливость, исполнит волю богов, преградит путь к власти незаконному претенденту, способному погубить страну.

Не послужила предупреждением даже потеря Керутана — друга и великого героя. Прославленного бойца погубил чародей из Стаи!

Ну, вот Тореол и на троне. Получай, чего хотел! Ешь досыта! И льстивые улыбочки бывшей Стаи, исети заговоров гуще паутины, и… ох, они же до Фаури добрались, проклятые подонки! Ладно, ему, Тореолу, целят кинжалом меж лопаток — он мужчина, как-нибудь постоит за себя! Но Фаури, гибкая красавица с фиалковыми очами — ее-то за что?..

За спиной послышался тихий сочувственный голос:

— Хранитель Деймира сообщил: ларец уже в пути. Даже если посланные застрянут на осенних дорогах — доберутся до столицы, когда грязь подмерзнет. Они успеют, государь!

Король прикусил губу. К этому человеку трудно было привыкнуть. Угадывает мысли не то что по лицу, а по спине, по плечам! А сам как в плаще-невидимке: не вспомнишь о нем, пока не заговорит. За что и прозван Незаметным…

Тореол обернулся и сухо сказал:

— Хвалишься, что у тебя везде глаза и уши, а проморгал такой ужас возле престола!

Незаметный потупился — не только потому, что долгая служба трону приучила его как можно реже спорить с королями. Нет, он в самом деле чувствовал себя виноватым. Заговор раскрыл не он, матерый придворный хищник, а тихая, добрая, далекая от интриг королева.

У светлой Фаури магический дар: она может видеть прошлое — и показывать другим то, что увидела. Но лишь тогда, когда ей очень плохо.

А ей было очень плохо в тот день, когда дала о себе знать беременность. Настолько плохо, что позеленевшая, разом осунувшаяся женщина решила: это яд! И прокричала, вцепившись в руку мужа: «Я — хочу — знать — кто — решил — меня — извести!»

Воля чародейки исполнилась. И сама она, и король, и находившийся в комнате Незаметный воочию увидели встречу злодея Шадхара и некоего наррабанца. И услышали их беседу. Заговорщик, оказывается, нанял заморского колдуна для своих поганых замыслов. Им, видите ли, по каким-то причинам нежелательно устранять Тореола именно сейчас, но нельзя допустить, чтобы он обзавелся наследником… Проклятый колдун заверил Шадхара, что порчу навести легко. Если королева забеременеет, до последнего дня у нее все будет в порядке, но во время родов ребенок погибнет…

Когда омерзительное видение исчезло, Тореол не сразу смог перевести дыхание — в такой тутой ком сбилась в горле черная брань. Выплюнул самые свирепые проклятья — и обнаружил, что Незаметного в комнате нет. Значит, розыск преступников уже начался…

Проклятый заговорщик тогда ускользнул, зато наррабанский колдун удрать не сумел!

Впервые в жизни Тореол присутствовал при пытке и хладнокровно смотрел на мучения того, кто пытался погубить Фаури и ребенка.

Колдун сломался быстро: не только выдал сообщников, но и признался, что не может снять им же наведенную порчу. Но знает, как это сделать.

На юге, у Лунных гор, стоит Трех башенный замок, им владеет Клан Медведя. Дед нынешнего властителя привез из Наррабана безделушку на цепочке: цветок из слоновой кости, сердцевинка серебряная. Как досталась силуранцу эта вещь — долго рассказывать, но цены ей он не знает: так, занятная побрякушка. А талисман этот носит имя Лотос-Целитель, он избавляет от злых чар. Наррабанец, оказывается, для того и прибыл в Силуран, чтобы вернуть амулет, некогда принадлежавший его семье.

Тут же во дворец был вызван почтеннейший Айдаг из Клана Акулы: старик мог на расстоянии беседовать со своими внуками, Хранителями двух портовых городов. В Деймир полетел приказ: немедленно известить Арджита Золотого Всадника, властителя Трехбашенного замка, — пусть срочно доставит в столицу Лотос-Целитель.

Вскоре из Деймира пришел ответ: гонец прибыл в замок, Арджит разыскал полузабытую вещицу и послал в столицу надежных людей с ларцом…

И все! Больше никаких сведений! Вот-вот хлынут осенние дожди, а Лотос-Целитель так и пропал где-то вдали от Джангаша.

— Берега Тагизарны… — вздохнул король. — Я там бывал. Дикие места… Неужели до зимы ничего нельзя узнать?

— Постараюсь, государь, — кивнул Незаметный. — Есть у меня в тех краях один человечек. Чистое золото, а не человечек…

Тореол не спросил, как Незаметный свяжется со своим «человечком». Все равно услышит невнятную отговорку.

А Незаметный, бросив сочувственный взгляд на осунувшееся лицо молодого короля, решил отвлечь и слегка позабавить своего господина:

— Кстати, повеление государя насчет молодого Аурмета уже исполнено.

Король не сразу понял, о чем речь. Какой Аурмет, какое повеление? Разве сейчас можно думать о чем-то, кроме Фаури?

Но тут же губы Тореола тронула улыбка: он вспомнил! Он действительно как-то пожаловался Незаметному, что с трудом выносит Стаю — уж очень назойливо выражают свои верноподданнические чувства бывшие дружки принца Нуренаджи. А настырнее всех Аурмет Ароматный Шелк — в спираль закручивается от желания угодить! Так и хочется дать ему по зубам, а нельзя: оскорбишь весь Клан Альбатроса в его лице… вернее, в его роже. В его наглой смазливой роже. Услать бы его подальше от столицы с поручением — так ведь провалит! Служил уже в Замке Темного Ветра, но вежливо выставлен оттуда из-за полнейшей непригодности к делу. (Хранитель замка добавил неофициально: к любому делу, не только к этому.)

Вот король однажды и пошутил: мол, неплохо бы измыслить для молодого Альбатроса занятие, достойное его незаурядных способностей. Послать его, например, на Янтарное взморье для поголовного пересчета морской рыбы. Или, скажем, в Уртхавен за финиками…

И оба — Тореол и Незаметный — ухмыльнулись, представив себе щеголеватого русобородого красавчика среди вьюг и льдин Уртхавена…

— Согласно пожеланию государя, — лукаво сказал Незаметный, — Альбатрос отправлен на юг с миссией, достойной его происхождения. Возможно, на обратном пути его задержит распутица, и тогда двор до самой зимы лишится одного из блестящих молодых вельмож.

— До зимы, да? Просто не знаю, как я это переживу!

— Зато обществом этого способного юноши будет наслаждаться старый знакомый государя — властитель Замка Трех Ручьев.

— Унтоус?!

Тореол недобро нахмурился. У него остались тяжелые воспоминания о том, как в юности он был несправедливо обвинен в покушении на дядю-короля. Пришлось скитаться, скрывая свое имя. Тогда и привела его дорога — в компании других путников — к воротам Замка Трех Ручьев. Унтоус поначалу неплохо принял гостей, но потом по своей прихоти бросил их в темницу. Чудом удалось вырваться из башни, носящей выразительное название Людожорка. Как выяснилось позже, Унтоус испугался, что выплывут на свет его преступные дела: он покровительствовал банде, которая продавала в рабство мирных путников, и разбогател на этом. Став королем, Тореол приказал Незаметному разобраться в делишках, что творились в Замке Трех Ручьев. Не будь Унтоус Сыном Клана, пришлось бы ему поплатиться жизнью. А так он расплатился лишь золотом — но основательно…

— А что за поручение? — спросил король.

— Вроде заготовки фиников в Уртхавене, как изволил пошутить государь. Это по поводу Морских Кланов.

— Ты серьезно? Этот Спрут в своем лесу… Неужели ты думаешь, что мы сможем от него чего-нибудь добиться?

— Конечно нет, государь.

* * *

— Неужели они думают, что смогут от меня чего-нибудь добиться?

— Конечно нет, дорогой! — Вастер коснулась плеча мужа.

Унтоус раздраженно дернул плечом и хватил кулаком по лежащему перед ним пергаментному свитку. Не слишком почтительное обращение с посланием из столицы, скрепленным королевской печатью красного сургуча.

— Они что, и впрямь ждут, что я выстрою им корабль? Где? На пруду позади замка? А потом волоком дотащу до моря, да?

— Вероятно, они хотят, чтоб ты деньгами внес свою долю в общее дело.

— Деньгами! Откуда у меня деньги? Два года назад король подчистую меня ограбил. Все, что оставили предки, что удалось нажить…

Вастер опустила глаза, с трудом сохраняя на лице серьезное выражение. Она кое-что слышала о способах, которыми ее супруг наживал деньги.

— Но, дорогой, король лишь попросил Морские Кланы помочь в строительстве флота. Не было указа, любой может отказаться…

— Отказаться, да? Тореол сказал: «Кто любит свою страну и верен своему королю…» Откажешься тут, после этой череды раскрытых заговоров! Да каждый из шкуры вылезет, доказывая, что он не изменник! — Голос Унтоуса стал плаксивым. — Вот свинство! Морские Кланы живут на побережье, торговля через их руки идет, кое-кто пиратствует втихомолку. Спруты, Акулы, Альбатросы — их море кормит. Но я-то, я! Моему предку еще при Гайгире достался вот этот замок. Глянь с башни — где здесь море, а?! Любая чайка, пока сюда долетит, от старости сдохнет! Все мои необозримые морские просторы — утиный пруд, где рабыни белье полощут. И я должен создавать для отчизны флот?!

Голос Спрута пресекся. Он безнадежно махнул рукой, отошел к окну и мрачно уставился на бегущие по небу тяжелые тучи.

Вастер глядела в спину мужу холодным взглядом. Проблемы Унтоуса не очень волновали ее. Разберется. Выкрутится. Он только выглядит этаким толстячком-добрячком, безобидным румяным любителем простых житейских радостей. На самом деле хватка у него, как у тезки — спрута. Своего не отдаст и чужого не упустит.

Гораздо больше занимал женщину цветущий вид супруга: румянец во всю щеку, округлый животик, блестящие выпуклые глазки. И спит, мерзавец, сладко, как дитя в колыбельке. А ведь ему уже полагалось быть тощим, желтым доходягой с трясущимися руками. Да что там — он давно должен был разлететься золой с погребального костра! А вот живет себе и не тужит!

Когда Вастер несколько лет назад избавилась от первого мужа, она не думала отдавать свою веселую злую свободу в чьи-то руки. Да вот не удержалась, соблазнилась добычей!

Горничная, родом из этих мест, рассказала о здешнем господине. Унтоус Платиновый Обруч унаследовал от предков магический талант. Скромный такой, полезный только для своего владельца. Дар несокрушимого здоровья. Спрута не берут ни болезни, ни отрава, раныбыстро заживают. Даже старость Унтоуса будет крепкой и бодрой, как у его отца, деда, прадеда…

Понятно, что Вастер захотела добавить такой дар в свое магическое ожерелье!

Найти повод для посещения замка и опутать своими чарами властителя оказалось делом нехитрым. Спрут и опомниться не успел, как оказался перед жертвенником рука об руку с приезжей красавицей, а жрец творил свадебный обряд.

Но потом… Как же Вастер не сообразила, что магический талант мужа сам себя защищает? Как в пословице: нарвался топор на секиру! Чего только не вытворяет колдунья в постели, надеясь извести мужа, а он, подлец, даже аппетита не теряет…

Вастер глубоко вздохнула и спросила:

— Неужели будешь платить?

— Еще чего! Но предстоит нудная переписка, объяснения… Вся эта история и затеяна, чтобы меня унизить. На мои деньги всерьез никто не рассчитывает.

— Кроме приезжего Альбатроса! — весело уточнила жена.

— Верно! — с досадой обернулся к ней Унтоус. — Где только король нашел такого рьяного идиота? Как рот откроет, так про высокий долг Кланов, про покорение морей…

«Ну, со мной-то он ведет другие речи!» — ехидно подумала Вастер.

Муж словно прочел ее мысли:

— Он эти монологи произносит, когда не заглядывает тебе за вырез платья. Не был бы он Сыном Клана, спровадил бы я его на постоялый двор до самого отъезда в столицу!

— А ведь хорошая мысль, господин мой! — оживленно откликнулась жена.

Ей не доставляла удовольствия назойливость столичного хлыща. Вастер и в юности не была падка на смазливые физиономии, а уж теперь ее интересовало одно: чем украсить свое волшебное ожерелье? У Аурмета взять было нечего: ни ума, ни редких способностей, ни магического дара. Пустышка!

— Альбатрос говорил мне, — припомнила она, — что мечтает раскрыть заговор пострашнее и тем упрочить свое положение при дворе. Может, дать ему понять, что ближайший постоялый двор — подозрительное место, где могут собираться враги короны? Пусть катится туда и вынюхивает крамолу!

— Умница! — восхитился Унтоус. — Как бы ему это всучить, чтоб ничего не заподозрил?

— Особо не старайся, дорогой. Для этой рыбы хитрая наживка не нужна. Этот карась сам из воды выскочит, на сковородку шлепнется и еще будет радостно хлопать плавниками!

* * *

— Беда в том, что ей еще год до совершеннолетия. Даже если ее официально признают наследницей, родня потребует назначения опеки. А родня такая, что ой-ой-ой! — передернул плечами рослый молодой человек с круглым лицом, густо усыпанным веснушками.

С высоты крыльца Кринаш глянул на юную тоненькую девушку с длинной русой косой. Гостья стояла возле будки и опасливо решала: погладить пса или не погладить? Рука тянулась к лохматому загривку — и в последний миг отдергивалась, хотя Хват добродушно постукивал хвостом по земле.

— Родственнички уже наложили лапу на наследство, — озабоченно говорил собеседник Кринаша. — Оно бы и ничего: получит девочка свое состояние — прекрасно, не получит — не пропадет. Такая и без приданого в два счета найдет мужа. — Гость бросил взгляд на ту, о ком шла речь, и встрепенулся: — Госпожа, не надо! Отойди от этой зверюги! Еще цапнет!

Кринаш сдержал усмешку. Понятно, кого парень имел в виду, говоря о муже, которого девушка может заполучить в два счета и без всякого приданого.

— О чем я?.. — не сразу смог вспомнить встревоженный собеседник. — Ах да, родня… Наследство потерять — полбеды, а вот как бы не извели девочку! Болела она весной — не яд ли? И брат ее старший погиб три года назад. При очень странных обстоятельствах.

Девушка решилась: быстрым ласковым движением взъерошила свалявшуюся черную шерсть, присела на корточки и принялась чесать за ухом разнежившегося Хвата.

— Я ее с детства знаю, дружил с ее братом. Родичи, хвала Безымянным, опеки не потребовали, но на всякий случай я решил увезти девочку подальше. В глушь, где никто не сыщет. Перезимует в безопасности, а там видно будет.

Хозяин сдержанно кивнул. Трудно было представить, что кто-то хочет погубить такую юную, ясноглазую, приветливую красоту. Но Кринаш, бродя по свету, повидал много жестокости и подлости. Он знал: есть люди, которые за медяк младенца в колыбели удавят.

— Про твой постоялый двор идет добрая молва. Вот, держи!

Кринаш молча взвесил на ладони бархатный кошелек и вновь кивнул.

— Если мало — ты скажи, я человек не бедный.

— Хватит. Пусть живет. Как мы должны называть барышню? А заодно — и господина?

— Ну, ты же понимаешь, настоящего имени не скажу: мало ли как до родственничков дойдет! — Парень еще раз глянул на русокосую красавицу, ласкающую пса, и его добродушное лицо засветилось нежностью. — Меня зови Опекуном, раз я за это взялся. А ее… В детстве я дразнил ее Камышинкой. Она была такая… стройная. Вот и вы ее так зовите. А я, пожалуй, пойду. — Он озабоченно глянул на небо. — Тучи собираются.

— Неужто господин даже не пообедает?

— Хочу до темноты уйти как можно дальше.

— В наших краях опасно ночевать под открытым небом. Нежить, Подгорные Твари.

— Как-нибудь пережду до рассвета у костра.

— Разбойники шастают…

— Я могу постоять за себя.

Опекун спокойно положил руку на эфес меча. В этом жесте не было бахвальства. Кринаш сразу поверил: да, гость сумеет постоять за себя. Но продолжал убеждать его:

— Бродить по здешним краям в одиночку — дразнить судьбу!

— Почему же «в одиночку»? — послышалось из-за приоткрытой двери. На крыльцо вышел Эйнес: левая рука на перевязи, дорожный мешок на правом плече. — Прошу прощения, но я слышал часть разговора и рискну напроситься в попутчики к этому господину… Хозяин, деньги за постой я отдал твоей жене.

— Не рано ли в путь? — засомневался Кринаш. — Рана не откроется?

— Какая там рана! Царапина! — Эйнес обернулся к Опекуну. — Ты, почтенный, не сомневайся: драться, в случае чего, сумею.

Опекун несколько мгновений колебался, затем решился:

— Что ж, вдвоем дорога короче. Только мне надо проститься…

И вскоре два путника двинулись вдоль берега — на север.

В это время к воротам постоялого двора подошел Молчун. Он нес липовое ведро с медом и туесок с сотами — побаловать Нурнаша. Раб задержался на пасеке дольше, чем рассчитывал: помогал пасечнику чинить крышу.

Когда Молчун увидел уходящих путников, лицо его побелело. Он поставил ведро на землю и двинулся былоза ними: догнать, остановить… Но сдержался, лишь пристально поглядел вслед.

Из калитки вышел Верзила.

— А мы тебя вчера ждали! Устал с ведром? Дай донесу…

Немой дернул его за рукав и вопросительно кивнул вслед путникам.

— Эти? Одного зовут Эйнес, он два дня здесь пробыл. Его саданула ножом какая-то колдовская гадина. Тут такие дела творились!.. А второго по имени не знаю. Он барышню привел, дальнюю свою родню или невесту, я не понял. Она всю зиму здесь проживет.

Молчун оторвал взгляд от уходящих и нагнулся было за ведром, но Верзила первым подхватил тяжелую ношу, не переставая рассказывать новости:

— А вчера к нам знаешь какая радость заявилась? Бабка Гульда притащилась!.. Да не дергайся, ее сейчас здесь нет. Немного и не застал-то — в Замок Трех Ручьев подалась. Но обещала, что вернется и зазимует здесь. Говорит, лихоманка старая, что ей у нас нравится… Одна надежда, что по пути свалится в какой-нибудь овраг и свернет себе шею!

* * *

Глубокий, крутой овраг чуть ли не доверху был заметен палой листвой. Он представлял собой унылое и безрадостное зрелище. Мало кто залюбовался бы этим воплощением скучной и мокрой осени.

Однако крупная седая старуха в коричневом плаще, прервав свой путь, не сводила с оврага глаз. Она подошла к его краю так близко, словно хотела спрыгнуть вниз. Лицо ее было пристальным и строгим. Рука подняла посох — но тяжелая палка замерла, не коснувшись влажных бурых листьев.

— Вот оно как! — негромко, серьезно сказала Гульда. — Прячемся? Ну-ну…

Поправив капюшон плаща, женщина неспешно зашагала дальше. Она тяжело опиралась на посох, а мысли витали где-то далеко и были невеселыми.

За поворотом дороги ветер хлестнул старуху по лицу, но Гульда лишь тверже сжала губы. Нужно было что-то посерьезнее, чем порыв сырого ветра, чтобы отвлечь ее от размышлений. Например, двое верзил, шагнувших ей навстречу из зарослей боярышника.

— Здравствуй, бабуля! — бодро окликнул путницу смуглый косоглазый Бурьян. — Куда спешишь? Неужели ничем не порадуешь двоих бродяг?

За его плечом Горластый поудобнее перехватил дубинку и смерил старуху суровым взглядом.

В глазах Гульды вспыхнул огонек, но она ответила мирно, без обычной своей брани в адрес всего света:

— Ох, парни, вы и шутники! Была б я помоложе — порадовала б вас обоих, да и сама бы порадовалась! А так — какой вам интерес?

— Никакого интересу, — подтвердил разбойник. — Мы, бабуся, про другую радость говорим.

— Которая звенит, — сипло уточнил Горластый.

— Ох ты! — хлопнула себя по боку старуха. — До чего докатилась лесная братия — нищих на дороге останавливает! Это вас новая атаманша надоумила?

— Вообще-то своя голова есть…

— Одна на двоих, да? И как же эта ваша голова так умно скумекала, чтоб с бездомной старушки денег требовать? — Гульда гневным движением распахнула плащ. — Платье для вас снять, да? Кто из вас его первым примерять будет?

— Ты, бабка, не бушуй, ты ж у нас не зимняя вьюга! — хмыкнул Бурьян. — Про Гульду, знаешь ли, всякое говорят. Слыхал я, что есть у тебя захороночка — и не медью набита!

— А вы, парни, чужие глупости не слушайте, у вас своих глупостей — по самую завязку. Да будь у меняхоть горстка меди, разве шлялась бы я по лесным дорогам — бесприютная, голодная, холодная! — В причитаниях бабки звенели пронзительные профессиональные нотки. — Если б вы, парни, меня к костерку пригласили да обедом накормили, уж как бы я богов молила за вашу удачу!

— Насчет костерка — это мысль! — толкнул Горластый приятеля в бок.

— Во-во, — с ходу поймал его идею Бурьян. — Сейчас найдем местечко посуше, разведем огонек, потолкуем о твоей захоронке.

— И на том огоньке, как я понимаю, будет жариться не оленья нога для одинокой старушки? — неожиданно тихо и печально спросила Гульда.

— Нога-то будет жариться, — надтреснуто захихикал Горластый, — только не оленья!

Гульда бросила на него взгляд — и разбойник поперхнулся, попятился. На лице старухи вдруг полыхнули молодые яростные глаза — и почудилось оробевшему парню, что стоит перед ним гневная красавица, в чьей власти карать или миловать его, ничтожного…

Это продолжалось лишь мгновение. Старуха потупилась и смиренно сказала:

— Ваша взяла, парни. Давайте пропустим скучные беседы у огонька. Так и быть… припрятано у меня кое-что.

— Умные слова богам в радость! — восхитился Горластый, а его дружок подозрительно покосился на вредную старуху: что-то быстро она сдалась! Бурьян сощурил свои косые глаза и угрожающе протянул:

— Ты, бочка гнилая, не вздумай нас морочить! А то скажешь, что денежки твои зарыты за Рудным кряжем или в Смрадном болоте!

Ох, милые, годы мои не те — по болотам скакать! Еще прихватит спинушку больную, а помочь-то в глухомани будет и некому, кроме рыси с дерева да волка из-под куста! — Бабка оборвала причитания и деловито сообщила: — Повезло вам, бродяги! Совсем рядом мой тайничок — за поворотом, в овраге. Только не очень-то облизывайтесь: ничего там особенного нет. Так, мелочишка на черный день.

— Черный день как раз и настал, — заверил ее Бурьян. — Но если ты, колода трухлявая, вздумала брехать… сама соображай, что с тобой будет!

— Соображаю, касатик, соображаю, я с детства ужас до чего сообразительная!

В этом разбойникам довелось убедиться очень быстро — вскоре после того, как встали они на краю оврага, вглядываясь в побуревшую листву.

— Что ж ты у обочины деньги прятала?

— Я же говорила: в глухомань не забираюсь. Годы мои не те…

— Эх, лопаты нет! — огорчился Горластый.

— И не надо, — предупредительно сказала бабка. — Там из земли корень вылез, так я под него маленькую такую шкатулочку запрятала. А чтоб лопатой махать…

— Слыхали уже, годы твои не те! Бурьян, повороши листву, а я за бабулей пригляжу.

— Пригляди, — кивнул Бурьян, — а то, может, по кустам сигать у нее годы как раз те…

Он спрыгнул вниз, уйдя по колено в рыхлую, не слежавшуюся еще листву. Тихо выругался: надо было хоть палку взять! Нагнулся, загреб охапку сырых листьев — и замер.

Листва взбугрилась, приподнялась шатром. Из нее, как жуткий гриб, выросла чешуйчатая голова со свирепыми красными глазками.

Несколько мгновений царило молчание.

А затем, яростно разметав листву, перед парнем поднялся на задние лапы ящер. Он был грозен и страшен, по темной чешуе струились сизые разводы, из распахнутой пасти хлынул хриплый рык.

— Ма-а-ама! — впервые за двадцать шесть лет завопил разбойник.

Он не вскарабкался по глинистому откосу — взмыл, взлетел! Опомнился лишь на ветке придорожного дуба — и совсем не удивился, увидев на соседней ветке Горластого.

Внизу возился ящер — шипел, хрипел, рычал, царапал кору, но на дерево, хвала Безликим, не лез.

Разбойники вцепились в жесткую кору и мысленно воссылали Безымянным клятвы, что будут отныне вести жизнь праведную и безгрешную.

Впрочем, срок таким клятвам — до первого облегченного вздоха. Бурьян и Горластый сразу забыли о своем духовном перерождении, как только увидели, что монстр опустился на четыре лапы и заскользил краем оврага прочь. За ним следовал второй ящер, поменьше, угольно-черный.

— А бабка куда делась? — нарушил молчание Бурьян. Голос его звучал так же сипло и надтреснуто, как у его приятеля.

— В ящера превратилась. Их же двое было!

— А я вроде видел — на небо улетела.

— А видел, так чего спрашиваешь? Ну, размазала она нас! Ну, стерва старая!

— Думаешь, уползли чудища? Можно спускаться?

— В кустах небось сидят, поджидают…

— Ах, поджидают? Плохо они знают лихую лесную братию! Мы еще посмотрим, кто кого… — Бурьян глянул вниз и закончил куда менее воинственно: — Кто кого пересидит!

* * *

Камышинка, новая гостья, оказалась милой, приветливой девушкой. Чуть всплакнув после расставания с Опекуном, она тут же осушила слезы и шустро обежала весь постоялый двор. Восхитилась козой Злыдней, окончательно скрепила дружбу с дворовым псом, с удовольствием понянчила маленькую Дагвенчи, рассказала Нурнашу сказку про богатыря Оммуката, который забросил на небо свой щит. А теперь не чинясь сидела в трапезной и вместе с Недотепкой весело чистила яблоки для пирога.

Барышню не смущало, что за соседним столом шумно гуляют четверо матросов с «Шустрой красотки», поднимают за удачное плавание кружки с кислым ягодным вином.

А для их капитана был откупорен кувшин наррабанского. Фержен, сидя отдельно от матросни, вдвоем с Кринашем наслаждался благородным напитком.

— Мы уж тебя и не ждали, — говорил Кринаш. Думали, до весны ни одного корабля не увидим.

— Да, я чуть не застрял на зиму в столице. Самая горячая пора, за перевозку грузов цены растут, а я торчу у берега и чиню свою лоханку! Чтоб этих троллей так об утес шмякнуло, как мой бедный кораблик!

— Как же ты по такой погоде пойдешь через Пенные Клыки?

— А что мне Клыки? — Фержен раскраснелся от вина и сознания своей лихости. — Главное — чтобы верный глаз и рука твердая! А парни в команде такие подобрались, что за хорошие деньги дракону зубы пересчитают. Да чтоб нас задержала какая-то непогода?! Нет уж, зазимую в Шаугосе.

— Семья небось заждалась, — сочувственно обронила Дагерта, проходя мимо.

— Семья? — хмыкнул Фержен. — У меня-то? Я — бродяга, перелетный ветер. Сейчас вот вздумал угомониться, купил домик в Шаугосе. А семья… — Капитан поднялся, выглянул в маленькое, похожее на бойницу окно. — Тучи-то какие, а? Все небо обложили!

— К вечеру грянет гроза.

— Пожалуй, ночью… — Лицо Фержена вдруг стало мечтательным. — А знаешь, хозяин, в такую же грозовую ночку я чуть не обзавелся семьей!

Дагерта, уже шагнувшая за порог кухни, заинтересовалась, вернулась:

— Как это, господин мой?

— Я любил грайанскую девушку… давненько это было! Ее родители не пускали меня на порог, не то что дочку замуж… Их можно понять. Завидный жених: в карманах пусто, в башке ветер, ноги не хотят стоять на месте, глаза ухитряются смотреть во все стороны разом. Непоседа, шатун, чудак! А дочке я вроде был по сердцу. И сговорились мы с ней бежать. Вот на такую грозовую ночку и условились, какая сегодня ожидается. Я же говорю: молодой был, глупый. А она умнее оказалась: взяла да и передумала в последний миг… Эй, хозяюшка, ты чего пригорюнилась? Все к лучшему вышло. Девушка, по слухам, выскочила за богача, а я остался вольной птицей. Куда хочу, туда лечу!

— Ясно-понятно, и залетел к нам на Тагизарну, — подхватил Кринаш. — И стало у нас больше одним смелым капитаном, которому и тролли нипочем, и непогода.

— Это так, — без ложной скромности признал Фержен. — Ставлю золотой против медяка, что этой осенью к твоей пристани не причалит больше ни один корабль.

— Можешь биться об заклад, хозяин, — послышался от двери веселый голос Верзилы. — Лови гостя на слове! Сверху по течению идет корабль!..

* * *

Первым по сходням сбежал на причал высокий, стройный молодой человек в нарядном бархатном камзоле. Не обращая внимания на встречающих, он обернулся и поймал в объятия хрупкое, изящное существо — облачко легких светлых волос, задорно вздернутый носик и сияние синих глаз. Не без сожаления выпустив прелестную добычу, молодой человек вновь повернулся к сходням, чтобы помочь сойти на берег еще одной путнице.

Две гостьи встали рядышком — и всем бросилось в глаза их сходство. Родственницы, явно родственницы! Обе невысокие, светлые, розовощекие, с покатыми плечиками и тонким станом. У обеих алые губки и длинные темные ресницы, которые даже не собираются прятать веселые дерзкие глаза. Обеим очень идут платья нежных, пастельных тонов и мягкие плащи из дорогой шерстяной ткани.

При взгляде на милых незнакомок можно было подумать — сестры. Но Кринаш этой ошибки не совершил. Если младшая глядела на мир с веселым нетерпением (какие еще восхитительные сюрпризы он ей готовит?), то спокойный, властный взгляд старшей говорил об умении видеть этот мир насквозь (а при случае — заставить его подчиниться).

Хозяин почтительно поклонился старшей путнице:

— Добро пожаловать в «Посох чародея»! Надеюсь, дорога не очень утомила госпожу и ее милую дочь.

Старшая заулыбалась, а младшая забила в ладоши, оглянулась на своего спутника:

— Ну вот, говорила же я! Говорила, что бабулечку все за мою маму принимают!

Бабулечку?!

Кринаш быстро пересмотрел свое мнение об этой семье. Она еще богаче, чем кажется с первого взгляда. Женщина имеет взрослую внучку — и сохраняет безупречно гладкое, без единой морщинки лицо. Тут не обойтись без рабынь, знающих все тайны женской красоты. Такая ухоженная внешность — дорогое удовольствие.

Он не ждал, что путники назовут себя. Но старшая приветливо сказала молодому человеку в бархатном камзоле:

— Что ж ты молчишь? Ты у нас теперь глава семьи, тебе нас всех и представлять.

Тот на миг смутился, но тут же приосанился и важно сообщил:

— Мое имя — Зарлек Береговой Стебель из Рода Шаурши. Я служу в грайанском торговом доме «Заморские пряности» и вместе с моей женой Ауриви еду в Джангаш — открыть и там наше отделение. Нас сопровождает почтеннейшая Науфина Ласковая Ягода, невестка владельца компании, господина Сауфеста.

Дагерта тихо ойкнула и поспешила в дом — проверить, все ли в порядке в лучших комнатах.

Кринаш низко поклонился. Весть о богатстве старого Сауфеста давно уже с ветром перелетела через Лунные горы. Этот человек не боялся конкурировать с Морскими Кланами. А теперь, похоже, добрался до Силурана.

Невестка… Кринаш слышал, что в «Заморских пряностях» женщины участвуют в делах наравне с мужьями и братьями. И единственный человек, с которым считается Сауфест, — его невестка, вдова погибшего в чужих землях сына, которая ведет счетные книги…

Эти мысли не заняли у Кринаша больше времени, чем требуется для почтительного поклона. А затем он радушно пригласил гостей в дом. Зарлек, нежно придерживая юную супругу за локоток, проследовал в калитку. Молодожены, можно спорить на золотой! Повезло парню: женился на правнучке самого Сауфеста, да еще такой красотке! Как забавно она старается держаться с солидностью взрослой дамы!

Науфина шла следом за молодой четой. Госпожу сопровождала служанка-наррабанка со злым костлявым лицом.

У крыльца гостей встретила Дагерта:

— Прошу, прошу! Комнаты готовы, обед скоро подам, сейчас пирог ставлю!

Старшая из женщин, милостиво кивнув хозяйке, начала подниматься на крыльцо. Ауриви задержалась, заинтересовалась:

— С чем пирог, хозяюшка?

— С яблоками, ясная госпожа, да еще с малинкой сушеной.

— А корица? Корицу ты кладешь?

Растерянная Дагерта забормотала, что корицу в еду сроду не клала, даже пробовать не приходилось, хотя слыхала, конечно, слыхала…

Юная госпожа весело заявила, что еда без приправ — что кошелек без денег или соловей без голоса. Сейчас служанка распакует сумку с образцами — и она, Ауриви Ароматный Ландыш, поможет готовить обед. Найдется для нее фартук?

Дагерта была очарована тем, как приветливо и мило держится богатая гостья. А Кринаш расслышал, как Зарлек негромко сказал «бабулечке»:

— Она прелесть! Похожа на котенка, который пробует когти на клубке ниток. Учится ловить мышей.

Науфина ответила:

— Не учится, а уже ловит. С постоялых дворов по миру растекаются слухи. О «Заморских пряностях» будут чаще говорить, а за это не жаль щепотки корицы. — И повысила голос: — Девочка моя, пойдем!

Когда путницы вошли в трапезную, там смолк хмельной гул. Матросы и капитан «Шустрой красотки» на пристань не вышли из самолюбия: мол, плевать, кто там плавает по Тагизарне так же поздно, как мы! Но появление двух красавиц заставило всех замолчать. Под восхищенными взглядами гостьи скромно пересекли трапезную и ступили уже на лестницу, как вдруг услышали грохот отлетевшей скамьи и неистовый крик:

— Науфина!

Женщины обернулись.

Краснолицый плотный человек в потертой кожаной куртке простер перед собой руку, словно пытаясь задержать исчезающее видение.

Ауриви, испуганно пискнув, отступила на шаг. Ее муж, наоборот, шагнул к дерзкому незнакомцу:

— Да как ты смеешь!..

Науфина властным жестом остановила Зарлека. Подошла почти вплотную к человеку, окликнувшему ее по имени. Взглянула в глаза. Одним изумленным взмахом ресниц отбросила прочь почти сорок лет.

— Фержен!

* * *

— Когда стихли звуки волшебной песни, Великая Мать огляделась — и увидела созданный ею мир. Он был прекрасен: мелкие болотца, до дна прогретые солнечными лучами, и глубокие протоки меж ними, полные рыбы; коряги, выступающие из пышных облаков тины, и заросли, где неведомая живность шуршала так аппетитно, что Великая Мать жадно клацнула клыками. И поняла она, зачем пела Песню Творения: эти края должны быть населены! Но самке, даже самой могучей и мудрой, не дано в одиночестве дарить миру детей. Поэтому Великая создала самцов: первого — из ночного мрака, второго — из воды и болотной тины, третьего — из камня, четвертого — из ветра. Так возникла первая семья. Самцы подарили Великой Матери свою любовь и силу, и отложила она первую кладку. С тех пор и повелось, что семья — это самка и четыре самца…

— А почему вас у мамы было шестеро?

Тяжелый хвост взвился для удара, но замер, не коснувшись узенького хребта малыша. Конечно, перебивать учителя невежливо, но как познавать жизнь, не задавая вопросов?

— Наш народ переживает тяжелые времена. Черное колдовство смяло в ком наш мир и несколько соседних. Для тебя-то это привычно — движение складок, когда можно шагнуть в сторону и вместо родного болота оказаться в пустыне или посреди морских волн. Тебе забава, а каково самке, которая только что отложила яйца, лежит без сил и чувствует, как надвигается складка! А яйца ведь мягкие, их нельзя передвигать с места на место…

Сизый поймал себя на том, что разболтался. Может, ему надо было стать сказителем, а не следопытом? Досадливо закончил:

— Словом, самок мало, а каждому хочется, чтобы у него был ученик… Ты лучше смотри в три глаза!

Внизу, на дороге, люди чинили повозку. Один подвел под нее длинную палку, другой прилаживал колесо. Рядом лежали снятые с повозки тюки и паслось ездовое животное. От Короткого Хвоста ящеры знали, что оно называется лошадью.

Можно обойти людей, пересечь дорогу севернее. Но лучше идти знакомыми местами. Брести наугад по чужой территории — что ползти по лесному пожарищу: обязательно попадешь пузом на тлеющие под золой угли. Люди опасны, очень опасны! Уж как старательно они с Учеником зарылись утром в листву — а люди их все равно заметили. И сразу напали. Еле удалось удрать. Может, и эти только делают вид, что чинят повозку… а сами ка-ак набросятся!..

Пока зоркие красные глаза подмечают каждое движение врага, мысли заняты совсем другим. При малейшей опасности Сизый вернется в мокрый чужой кустарник, а пока можно плавно скользнуть в воспоминания о своем первом брачном сезоне.

Каким счастьем было учуять на замшелых корягах пахучие метки и услышать вдали гортанный рев самки, скликающей семью! Как заиграли мускулы под чешуйчатой кожей, как начал извиваться хвост, как упруго, толчками забились все три сердца!

Он нашел ее, эту незнакомку с манящим голосом, и приготовился к бою, обнаружив вокруг нее еще пятерых самцов. Но добрая умница, собравшая их, сказала: «Угодья богатые, дичи хватит. Оставайтесь все шестеро. Разрешаю придумать мне новое имя!»

Без споров они нарекли свою самку Желанной. Она была прекрасна: крупная, мускулистая, с широко поставленными глазами и зеленовато-коричневой, как тина, чешуей. У многих самок клыки маленькие, самцам приходится разрывать для них дичь на части. А в пасти у Желанной красовались такие клычищи, что можно дракону глотку перехватить! Но самцы все равно разрывали для нее мясо, выхвалялись перед ней силой, ловкостью, добычливостью.

Она была самкой, повелительницей, центром мироздания. Ей отдавали силу и любовь, на потеху ей затевали шуточные поединки, для нее со дна болота добывали лакомые корневища лиан-кровохлебок и от полноты чувств грозно рычали даже на безобидных каменных улиток: нечего ползать там, где гуляет наша красавица!

Это было чудесное время. Иногда в их охотничьи угодья забредали чужаки и смиренно просили позволения передохнуть. Тогда семья собиралась вокруг гостя и слушала новости из чужих краев или предания древних времен — Желанная была неплохой сказительницей и не упускала случая пополнить свои запасы легенд.

Однажды к ним сунулся дракон — и получил такой лихой отпор, что семья крепко себя зауважала. Желанная сказала: «Герои вы мои, бойцы, защитники!» Всего несколько слов — а при воспоминании по телу проходит сладкая тягучая судорога.

Им было так хорошо, что они начали сговариваться провести вместе следующий брачный сезон. Но Плоский Гребень, старший из них (он воспитал уже двух учеников) хмуро посоветовал не загадывать наперед. У самцов вся дружба — до дележки детенышей.

Прав оказался Плоский Гребень! Каким для них было ударом, когда Желанная отложила всего лишь три яйца!

Самцы, удалились в холмы, оставив Желанную охранять кладку. Время от времени кто-нибудь подбиралсяк яростно шипящей самке, бросал ей тушку только что убитого зверька и поспешно удалялся. И бродил, бродил вокруг логова, высматривая, не появятся ли враги…

Когда вылупились малыши, Желанная крикнула издали, что все дети живы и среди них даже есть самочка. Это хорошо, самок осталось мало.

Крадучись, как к добыче, подбирались самцы к логову, подглядывали, как играют на мелководье крошечные угольно-черные ящерки. С надеждой повторяли имена, что дала детям мать: Шустрый, Глазастик, Юркая. Растроганно вспоминали свое детство, первое имя, материнские уроки жизни.

Время стало бесконечным, неподвижным. Самцы продолжали охотиться вместе, но это была уже не семья, а стая. Дружба кончилась.

Наконец настал день, когда Желанная громко известила мир о том, что готова расстаться с детьми. И шестеро врагов спустились с гор в болото, бросая друг на друга злобные взгляды и прикидывая свои шансы в предстоящей драке.

Тут на бывшую семью обрушилась нежданная беда. Из зарослей крапивняка выполз еще один ящер. Седьмой. Белый чуть ли не до прозрачности, клыки от времени сточены почти до половины, один глаз давно кем-то выдран. Но хорохорился, словно он великий боец, не хуже Большелапого или Драконоубийцы. И заявил, что хочет взять ученика.

Ну, не хамство, а? Он самку весь брачный сезон кормил? Врагов от нее отгонял? Прочие семейные обязанности исполнял? Хотя какие от него, старого бронекрыса, «прочие обязанности»? А теперь притащился на готовенькое! Ученика ему подавай!

Самцы рассвирепели. Драки за детенышей редко кончаются гибелью, но все же пришлый доходяга крепко рисковал.

Но вмешалась Желанная. Она заявила, что этот мудрый ящер — ее учитель. Первый закон ученика — быть готовым умереть ради учителя. Так что драки не будет, пока она жива. Ну-ка, есть ли в семье выродок, который посмеет разинуть пасть на самку?!

Выродка не нашлось. Сбившись в кучу и гневно шипя, самцы беспомощно глядели, как Желанная подталкивает к старому негодяю перепуганную малышку Юркую. Наглец ритуальным жестом забрал головенку ящерки себе в пасть: мол, ты в моей воле, захочу — откушу башку! А потом, выпустив притихшую кроху, произнес положенные слова: «Я не хочу знать, как называла тебя мать. Отныне для меня ты — Одиннадцатая Ученица!»

Потрясенные самцы перестали шипеть. Ого! У старика в прошлом — десять взращенных учеников! Но Сизый все-таки подумал: «Ах ты, жадная старая коряга, пора бы тебе уняться, уступить молодым…»

Старик невозмутимо уплыл по протоке. За ним, бойко работая лапками и хвостом, следовала маленькая самочка. А на мелководье развернулся бой за оставшихся детенышей.

Сизый был великолепен! Он ревел, как дракон, и валил врагов в тину, а прижавшиеся друг к другу малыши смотрели на него со страхом и восхищением. А потом он навис над крохами, как над добычей, распахнув пасть и сверкая глазами, а Желанная поспешно посоветовала: «Возьми Шустрого, ты вырастишь из него отличного следопыта…»

— Люди уехали, — пискнул Первый Ученик.

— Вижу. Держись за мной и не отставай.

— А куда мы идем?

— К норе, где человек по имени Хват хранил ящик с добычей… помнишь, Ловец Ветра объяснял, что такое «ящик»? Сейчас там просто пустая яма, но Короткий Хват просит ее осмотреть. Ты же знаешь, какой у меня нюх! Могу учуять след птицы в воздухе, рыбы в воде. Сейчас учитель покажет тебе работу настоящего следопыта.

* * *

— Старая, да? Старая? Ну, что так смотришь?

— Любуюсь… — Голос Фержена был непривычно тихим.

За дверью Ауриви гневно сжала кулачки. Ей хотелось ворваться в комнату и потребовать, чтобы краснолицый мужлан убрался прочь. Но останавливал страх перед бабушкой. Науфина только выглядела кротким воздушным созданием. Сауфест сказал о ней однажды: «Кобра в веночке из фиалок!»

— Любуешься? — Науфина невесело засмеялась. — О, здесь есть на что полюбоваться! Одно платье чего стоит! Шил сам Афнат из Тайверана, все заказы ради меня отложил. Кружева старинные, эстамирской работы — это в дорогу-то! Туфельки — не поверишь, ценой почти как верховая лошадь! Что еще? Ах да, лицо! Чуть не забыла! Шедевр наррабанки Тайхары — уж такие травяные маски делает, такую воду для умывания…

— Что ты злишься? — перебил ее Фержен. — Науфина — она и есть Науфина, во что ее ни одень. У тебя раньше из глаз два солнышка светили — и сейчас светят. А что до нарядов — кому они и к лицу, как не моей девочке! Послала тебе судьба богатство, так и…

— Богатство! — горьким эхом откликнулась женщина. — Наверное, все эти годы корил меня за то, что променяла тебя на богатого жениха!

— Нет, что ты, я не…

— Не надо лгать! — Голос женщины стал глубоким и страстным. — Фержен, я позарилась не на деньги! Безликими клянусь, не на тряпки я променяла твою любовь, не на побрякушки!

Она замолчала. Мужчина ждал. За дверью внучка холодно просчитывала: может, пора впорхнуть с милым щебетанием о том, что обед почти готов и пирог будет такая прелесть!.. Но молодой женщине было интересно, что ответит бабушка своему потрепанному кавалеру.

— Я много слышала о «Заморских пряностях». Говорили, что все, кто служит в этом торговом доме, — одна семья, сплоченная, как… как пиратская команда! Они и начинали с морского разбоя, еще в Огненные Времена. Мужчины этой семьи пересекают моря, сражаются с пиратами и дикими племенами, держат в кулаке отчаянных наемных головорезов, строят склады, огромные, как дворцы, и кипящие жизнью, как развороченные муравейники. У них общая цель — ну, пусть нажива, зато эта цель не дает закиснуть душе. А женщины не убивают время вышиванием, поджидая из похода своих повелителей. Женщины — душа и мозг торгового дома! Если мужчины — воины, то женщины — полководцы! Определить стратегию торговли — это наше! Расхвалить товар крупным закупщикам — это наше! Привлечь нужных людей на сторону «Заморских пряностей» — это тоже мы! А главное — мы ведем счетные книги. А для меня с детства цифры были как живые… так и ластились к пальцам, когда я вела подсчеты. Не богатство разлучило нас, милый, хотя жених говорил как раз о богатстве. Нет, я польстилась на заманчивое дело для рук и души! Сначала меня в семье не воспринимали всерьез — так, пирожное с кремом, изящное украшение для дома. Ошибались они, очень ошибались! Как я оттеснила свекровь от счетных книг — это была эпопея!

За дверью хмуро улыбнулась внучка. Уж она-то не считала Науфину изящным украшением для дома! Ее бабулечку-лапулечку поставь командовать отрядом наемников — через год она завоюет королевство, а через пять лет превратит его в империю! И что самое обидное, Ауриви прекрасно понимает, почему бабулечка едет с ними в Джангаш. Старый Сауфест приставил няньку к двоим несмышленышам! Как будто они с Зарлеком сами не справились бы с делами!

— Ну так что же? — спросил Фержен мягко. — Ты счастлива?

— Да, — сразу ответила женщина. Помолчала и повторила менее уверенно: — Да, наверное… У меня есть дело, меня уважают, я нужна семье. Только иногда устаешь. И появляются сомнения: а зачем все это? Да еще молодежь подрастает такая шустрая! Вот хоть внучка моя, Ауриви. Люблю ее, горжусь ею, вылитая я в молодости! Но иной раз бывает страшновато. Будто лежит на солнышке киска, прелестный ласковый кусочек меха, мурлычет… но горе крысе, которая высунется из норы неподалеку от этой милой кисоньки!.. Впрочем, что это я все о своих делах? Ты-то как жил, Перекати-поле? Счастлив?

— Я? Без моей девочки? Да ни мгновения!

— Ой, неправда, Фержен!

— Ну… неправда. Но вот гляжу на тебя — и понимаю, что почти сорок лет не жил вовсе. Ждал тебя. Ты нужна мне, как же я, дурак, до сих пор этого не понял! Почему не нашел тебя, не увез из того чужого дома… от мужа, не от мужа — плевать!..

«Так бы тебя и впустили наши охранники!» — молча негодовала за дверью Ауриви.

— А хочешь — сейчас? — вдохновенно продолжал капитан. — Бросай все эти дорогие висюльки, пусть в них внучка красуется! Я укутаю тебя в мой плащ, возьму на руки и унесу на борт «Шустрой красотки». В Шаугосе у меня, конечно, не дворец, но мы будем вместе. Разве не этого не хватало нам, как воздуха, как солнца — да, любовь моя?

Ауриви сжала кулачки так, что ногти впились в нежные ладошки. И представила себе, как этими самыми ногтями впивается в физиономию обтрепанного проходимца. Вот тут бы и войти, вмешаться! Но бабушка ответила разумно и достойно:

— Нет, милый, мы оба уже стары. Подумай, я выдала замуж внучку! Конечно, ты взволнован встречей, но, уверяю тебя, к вечеру это пройдет. А сейчас, извини, мне пора идти, а то мои домашние уже, наверное, беспокоятся: куда бабушка пропала!

Дверь распахнулась, скрыв прижавшуюся к стене Ауриви. Науфина, высоко держа голову, с каменным лицом прошла по лестнице. Сейчас она не была похожа на свою внучку. Бездонные глаза, твердо сжатые губы, а на щеках — гляньте-ка! — неужели следы слез?

Такой ее увидел певец Арби, поднимавшийся навстречу по лестнице. Лишь на миг мелькнуло перед ним это трагическое видение, но поэту большего и не надо.

Арби в задумчивости прошел в комнату, которую еще недавно занимал Эйнес, и взял забытую там лютню: утром он развлекал больного песнями и оставил инструмент на столе. С лютней в руках он вернулся в трапезную. Науфина была там — прелестная, оживленная, щебечущая что-то смешное о кулинарных способностях своей внучки.

Арби сел у огня, тронул струны и запел — негромко, вроде бы для себя, но постепенно голоса в трапезной стихли и все лица повернулись к певцу:

Подземные реки, гранитное ложе…

Поди догадайся, веселый прохожий, —

       Река под ногами!

Ни смеха купальщиц, ни пенного брода,

Ни звезд колыханья в задумчивых водах —

       Молчанье и камень…

Но корни, что черные своды пробили,

В воде свои жесткие лапы омыли, —

       Расскажут о солнце!

На волю — о небе, о ветре тоскуя, —

Река устремит исступленные струи!

       Пробьется, прорвется!..

Взгляни в свою душу — не ты ли, не ты ли,

На медь разменяв свои дни золотые,

       Живешь, как живется?

Привык — и доволен такою судьбою…

Но страсть затаилась подземной рекою —

       Пробьется, прорвется!

* * *

Тайник оказался нишей в обрывистом склоне берега. Дожди не залили нишу, потому что в свое время Хват надежно укрыл ее лапником. А разъяренные разбойники, обнаружив атаманову захоронку, лишь приподняли плотный настил из колючих веток, убедились, что под ним ничего нет, и с проклятиями отправились ловить своего беглого вожака.

И теперь Сизый, просунув голову под лапник, ровно и размеренно вдыхал запахи чужого мира. Ящер и впрямь был великолепным следопытом. Недаром сам Большелапый, отважный исследователь чужих земель, позвал его в свой отряд!

Когда Сизый обернулся к поджидавшему его малышу, красные глаза победно блеснули:

— Эй, Первый! Пора учиться мастерству следопыта! Ну-ка, сунь головенку под ветки и скажи, чем здесь пахнет… Чего боишься, глупыш? Это не нора бронекрыса, никто башку не откусит. Нюхай! Нюхай, говорю! Чутье дано всем, просто некоторые его не упражняют!

— Ветками пахнет, — донесся из-под лапника писк.

— У людей это дерево называется «ель». Изволь учить язык врага! Этот запах самый сильный, но забудь о нем. Представь, что запахи текут струями, не смешиваясь.

— Еще землей пахнет, — уныло сообщил ученик.

— Конечно, пахнет, — терпеливо отозвался Сизый. — Странно было бы землю не учуять, раз ты в нее носом уткнулся. Закрой глаза и попробуй увидеть, как мимо тебя катят цветные потоки. Самые сильные — запахи земли и веток. А еще?

— Странный запах. Будто каменная улитка проползла.

— Умница! Правильно мать говорила: из тебя выйдет хороший следопыт! Там есть и человеческие запахи, но слабые. А этот — яркий, острый. Даже люди, с их убогим чутьем, уловили бы. Ну, думай: это было живое существо?

— Нет, — неуверенно пропищал малыш. — Но и не камень. Что-то живое… и неживое!

— Молодец! Ну, что бывает живым и неживым одновременно?

— Растение! — догадался ящерок.

— Правильно. Причем в этом лесу такое нам еще не попадалось.

— Ящик! — продолжал блистать смекалкой ученик.

— Да. Из пахучего дерева. По такому следу я не то что пойду — бегом побегу!

Детеныш восхищенно взирал на Сизого. Как ему повезло с учителем! Великий следопыт, великий герой, великий мудрец и вообще самый-самый-самый!

Тем временем «самый-самый-самый» сосредоточенно обходил берег, отыскивая след того, кто много дней назад нес пахучий ящик. Не всякая собака справилась бы с такой задачей, но ящер умел напрягать чутье, как люди напрягают слух.

— А-апш! Вот оно! Здесь эту штуку поставили на камни. Зачем?.. Ага, тут была привязана лодка. Вот ветка потерта веревкой.

— Лодка — это вроде корабля? — спросил Первый. Он уже видел издали корабли.

— Поменьше. Люди слабые и трусливые, реку им не переплыть, вот и придумали всякие лодки. А мы сейчас без всяких лодок махнем на тот берег!

Малыш попятился. Пугала не ширина реки: плавать было привычнее, чем ходить. Но такое сильное течение! И чужой мир, где не знаешь, какие чудища поднимутся со дна!

Сизый скользнул в воду. Даже не обернулся — так был уверен в повиновении Первого.

Малышу стало стыдно. Что сказал бы Большелапый, если бы увидел, как ученик великого следопытатрусит на берегу? Ведь ящик нужен для завоевания новых земель! Короткий Хвост зря болтать не будет… Вот, кстати, ужас так ужас: жить под чужой мерзкой личиной среди тварей, у которых даже чешуи нет! Вот где настоящее мужество, а речка — так, ерунда…

Эту мысль Первый додумывал уже в воде, отчаянно гребя маленькими лапками, чтобы догнать учителя, который уверенно плыл далеко впереди.

* * *

— Почему ты сразу не рассказала об этом? — недовольно свел брови Унтоус.

— Виновата, господин! — Служанка опустила голову, весьма правдоподобно изображая смущение. — Думала — болтовня, хвастовство. А потом решила: дай лучше скажу хозяину.

— Ой, глупости все это, — капризно вмешалась Вастер. — Чужой слуга крутит голову моей дурехе, набивает себе цену: мол, мне известны важные дела! Дорогой, неужели ты принимаешь всерьез эти россказни о заговоре, о тайных встречах мятежников?

— Да я бы и слушать не стал, — задумчиво почесал бровь Унтоус. — Но еще летом бродячий торговец говорил, что видел на этом дворе каких-то подозрительных людей… чуть ли не самого Шадхара!

И бросил быстрый взгляд на гостя: ага, зацепило! Белая холеная рука Аурмета теребит аккуратную русую бородку, зубы нервно прикусили полную нижнюю губу…

— Хватит! — бросила Вастер. — Ступай, голубушка, да меньше точи лясы с парнями. А то сегодня тебе — про гнездо мятежников, завтра — про дракона над замком, послезавтра — про вражеский набег… а там, глядишь, живот из-под передника выпирать начнет.

Служанка с сокрушенным видом поклонилась и вышла.

— Горничная, конечно, дура, но… — протянул Унтоус.

— Ты что, вздумал проверять эту чушь? — изумилась его супруга.

— А хоть бы и вздумал… Моих людей на постоялом дворе знают в лицо, при них лишнего болтать не станут.

— А меня там не знают! — оживленно вмешался Аурмет. — И моих людей не знают! Где этот постоялый двор?

— Ну, о таких скучных вещах беседуйте без меня! — фыркнула Вастер. Поднимаясь из-за стола, она успела бросить на мужа веселый заговорщический взгляд: ловушка сработала!

Размышляя о человеческой глупости вообще и о приезжем идиоте в частности, супруга властителя вышла во двор. Две большие собаки завертелись вокруг хозяйки, подставляя лобастые головы под рассеянную ласку тонких белых рук.

Горизонт обложили тучи. Ночью будет гроза. А жаль! Сегодня бы взлететь птицей с башни, упасть в траву на десной поляне и брести, брести сквозь сырую листву, чувствуя, как рвется из горла песня без слов — просто так, ни для кого… для случайного путника, который на свою беду услышит этот напев… Она огорченно опустила взгляд — и вспыхнула от негодования. Картина, невыносимая для хозяйского глаза! Стоит посреди двора крупная, толстая бабища — судя по всему, нищенка. А рабыня с кухни сует ей в мешок целый круг колбасы и еще что-то в полотняном узелке. Причем физиономия у рабыни испуганно-почтительная: мол, и еще добавим, ежели твоей милости угодно…

От гневного изумления у Вастер перехватило дыхание. Кухонная девка, не заметив оцепеневшей госпожи, Повернулась и побежала прочь. А нахальная побирушка не спешила уходить. Стоит себе, оглядывает замок с таким видом, словно прикидывает: купить этот домик или не стоит тратиться на починку крыши?

Оторопь прошла. Вастер скомандовала с холодной злостью:

— Ветер, Бурый — взять!

Ласковые псы в мгновение ока превратились в ревущих чудовищ и ринулись туда, куда указал взмах хозяйской руки.

Старуха обернулась на окрик с молодым проворством и мгновенно оценила опасность.

Не закричала. Не побежала. Даже палку свою не вскинула, чтоб защититься.

Навстречу разъяренным псам метнулось рычание — низкое, горловое. Псы, вспахав когтистыми лапами, утоптанную землю, резко остановились у ног чужой женщины. Свирепый лай перешел в растерянное, виноватое повизгивание. Сторожевые звери поджали хвосты и чуть ли не ползком вернулись к ногам хозяйки.

Надменная супруга властителя замка, застыв, глядела, как неспешно приближается к ней… нет, не жалкая побирушка, а сам ужас в человеческом обличье. Холодной беспощадностью веяло от непостижимой гостьи, глаза ее были окнами в Бездну, а руки, сжимавшие посох, сулили страшную кару оскорбительнице…

Наваждение исчезло так же стремительно, как нахлынуло. И вот уже перед Вастер обычная старая бродяжка, хоть и рассерженная. Плюнула под ноги госпоже, повернулась и пошла прочь. Вастер ее не остановила: кошмар не сразу дал волю онемевшему языку.

И все-таки хорошо, что хозяйка замка не слышала, какими словами честит ее, уходя, старуха. Самым почтительным из этих выражений было: «Чтоб тебя медведь на коряге поимел!» Причем бабка Гульда вряд ли подозревала, что этими словами она желает исполниться заветной мечте госпожи Вастер.

* * *

Науфина глядела из окна на острый верх частокола и сереющую за ним гладь воды. На постоялом дворе это называлось «комната с дивным видом на Тагизарну». Но сейчас даже самый прелестный пейзаж не смог бы развлечь и успокоить женщину.

Почему ее так взволновала встреча с давним возлюбленным? Неужели тому причиной воспоминания о коротких свиданиях, особенно сладких из-за их запретности? Но ведь с сердцем давно срослась память об удивительном звездопаде, заставшем их на берегу певучей грайанской речушки. И о том, как чудак Фержен нырнул под мельничное колесо за оброненным ею дешевеньким браслетом.

Что же сейчас не дает покоя? Неужели его слова: «Ты счастлива?» Смешной вопрос! Конечно, счастлива!..

Ой, не надо, Науфина, себе-то не лги.

Не было в твоей жизни счастья. Была гордость, чувство победы. Например, когда ты убедила всех, что свекрови пора оставить дела, отдохнуть, заняться внуками. Помнишь ее глаза, Науфина? Они не мучили тебя тогда своим опустевшим, остывшим взглядом, ты была злой и веселой, ты бросилась в дела, как воин в сечу…

А теперь?

Ты по-прежнему правая рука Сауфеста, попробовал бы кто-нибудь сказать иначе! Но ты же замечаешь, что все чаще важные решения принимают без тебя, а твоего согласия спрашивают лишь формально? Ох, Науфина, близок день, когда кто-нибудь посоветует тебе отдохнуть от скучных торговых забот. Какая-нибудь шустрая племянница или сноха…

Или любимая внучка — Ауриви…

Если все по-старому, если «Заморские пряности» еще во власти Науфины — почему старик отправил ее в Джангаш? Неужели молодые не управились бы без нее? Может, это и есть начало конца?

Еще вчера эти мысли заставили бы сердце истечь кровью, а сейчас лишь неприятно царапают. Больше занимает другое: как жил Фержен все эти годы? И как сложилась бы его жизнь, если бы в ту давнюю грозовую ночь Науфина выбежала к нему через садовую калитку, задохнулась от счастья в его крепких объятиях и не оглянулась на родной дом?..

Что за вздор занимает голову рассудительной, серьезной женщины, недавно выдавшей замуж внучку!

* * *

— Здесь не так красиво, как в Дивной Купели, — да, учитель?

— И не сравнить. Это же не болото! Скалы да мох. И охота здесь наверняка скверная. Между прочим, Короткий Хвост говорит, что Дивную Купель люди называют Поганым болотом. Глупые, правда?

Разговор не мешал Сизому идти по следу. Старый пышный мох неплохо хранил запахи. К тому же ящик, видимо, был тяжелым и неудобным, потому что человек часто ставил его наземь, и пряный аромат заморского дерева отмечал еще одну веху на пути следопыта.

Малыш старался не отстать от учителя: чужой лес был таким враждебным, звуки и запахи — такими незнакомыми! Еще недавно его пугала река, но теперь он вспоминал о ней с тоскливым чувством беззащитности: ящеры не любили удаляться от воды.

Внезапно Сизый завертелся, зарыскал, а потом сообщил, что след сдвоился: поверх старого, почти выветрившегося, лег свежий. Человек, который когда-то нес ящик, недавно еще раз побывал в этих краях.

Теперь запах был таким сильным, что даже детеныш шел по следу уверенно, чувствуя себя взрослым и опытным и почти перестав бояться громоздящихсявокруг мрачных, поросших мелкими кустами скал. Но не успел он порадоваться своей чуткости, как след оборвался. Причем самым невероятным образом: у подножия отвесной голой скалы. Словно камень расступился и пропустил человека.

Растерянный малыш сел на свернутый кольцом хвост и предоставил учителю разбираться в хитрых людских уловках.

А учитель в смятении метался под скалой, пытаясь снова взять след.

Люди не могут летать. Люди не умеют карабкаться по гладким крутым склонам. Люди не проходят сквозь скалы. Так что же, во имя Великой Матери, здесь произошло?!

Наконец Сизый беспомощно затих. Такой позор — на глазах ученика! Кроха сидит, помаргивая третьим глазом, и чинно ждет, когда его мудрый учитель разгадает загадку…

Нарастала ярость. Сизый с маху хлестнул хвостом по скале — мощно, злобно, будто ломая хребет смертельному врагу.

Глупая, нелепая выходка! Через мгновение Сизый устыдился бы ее, но…

Послышался треск, и ящер с недоумением уставился на дыру, возникшую там, куда только что врезался хвост. За спиной восхищенно верещал Первый.

Вот оно что! Пещера! Дверь, искусно замаскированная под замшелый гранит!

Из пролома хлынули запахи — незнакомые, тяжелые, затхлые. И среди них явственно читался аромат пряного дерева.

— Ящик там, — без удовольствия прошипел Сизый. Ему совершенно не хотелось лезть в пещеру, наверняка полную неведомых опасностей.

Но малыш, получивший подтверждение гениальности учителя, рвался выразить свой восторг и преданность.

— Сейчас принесу! — пискнул он и юркнул в пролом так шустро, что Сизый не успел его остановить.

А-шш! Ученик может попасть в беду! Хочешь не хочешь, а надо защитить и прикрыть!

Поспешно расширив пролом двумя ударами, Сизый ринулся во мрак.

Впрочем, для него этот мрак был не таким уж непроглядным: глаза ящеров лучше человеческих приспособлены к темноте. Сизый уверенно двигался по пещере, ловко избегая каких-то странных предметов: то массивных и угловатых, то плоских и лохматых, то причудливо изогнутых. Человек на его месте отшиб бы себе бока, блуждая во тьме. Впрочем, человек догадался бы зажечь факел, закрепленный в скобе у входа. И был бы вознагражден за это странным зрелищем.

Кто-то пытался превратить пещеру в роскошные покои, но результат его стараний выглядел, мягко говоря, причудливо. Ворох шкур на полу (среди них драгоценная шкура уртхавенского белого медведя). Наррабанская жаровня с недогоревшими благовониями. Гирлянда позолоченных колокольчиков под потолком. Хрустальный кораблик на серебряной подставке и хрустальные водяные часы без воды. Изящный инкрустированный столик, а на нем грязный серебряный бокал и старинная миниатюра в деревянной рамке: дракончик, только что вылупившийся из яйца. Везде россыпью толстые фолианты и свитки. Грудой, в беспорядке — ларцы, шкатулки, сундуки. Все заросло пылью, а оптимист-паук развесил свои кружева поверх роскошных тайверанских шпалер на стенах.

Все же можно было догадаться, что пещера — не просто хранилище разномастных ценностей. В украшенном рубинами подсвечнике — два огарка, а шкура белого медведя закапана воском. Здесь же, возле оскаленной медвежьей морды, небрежно брошена толстая затрепанная книга. В этой нелепой роскоши и грязи кто-то жил, хотя бы время от времени…

Все эти мысли занимали бы человека. А два ящера чутьем разыскали на крышке большого сундука ларец из ароматного дерева тхау — изящную вещицу, которую только они и могли именовать «ящиком». И поспешили покинуть человечье логово, отнюдь не интересуясь его мрачными тайнами. Ничего больше не взяли они в пещере — не из благородства, а потому, что ничего не показалось им там ценным.

* * *

— Ну зачем нам мучить друг друга? Обо всем поговорили, все решили…

— Правда, любимая? А почему у тебя такие грустные глаза?

Грустные? Неужели? Науфина мысленно упрекнула себя: стареет. Раньше ей лучше удавалось скрывать чувства. Бывало, вся лучится весельем, никто и не догадается, что на сердце кошки скребут.

Возьми себя в руки, Науфина. Делать глупости хорошо в юности, тогда это слаще меда. Даже в слезах, которые проливаешь, тоже есть сладость. А в солидном возрасте… Стыдно, Науфина! Сейчас вы расстанетесь, уже навсегда. Фержен погорюет и успокоится. А станет одиноко — найдет себе молоденькую, для мужчин старость наступает позже…

Что он говорит?.. Бедный, милый чудак, он еще пытается ее убедить!

— Нет, Фержен, не надо! Расскажи лучше, как ты живешь. Кринаш говорил, что ты купил дом в Шаугосе.

— Ну, дом — это громко сказано. Так, домишко. Впрочем, для меня он даже слишком большой. Я же там совсем один!

— Но зимовать в столице ты не захотел?

— Там жизнь дороговата, в Шаугосе все дешевле.

— Да, верно. — Науфина обрадовалась, что нашлась такая безопасная и близкая ей тема разговора. — Но не опасно ли в такую погоду подниматься по реке? Там же Пенные Клыки!

— Не бойся, солнышко! Таких капитанов, как я, поискать надо! Перед Ферженом подводные скалы сами расступаются!

— Прямо шарахаются! Хвастунишка…

— А все-таки лучше было мне остаться в Джангаше, — неожиданно хмуро сказал Фержен. — Как подумаю: вот подплывает «Шустрая красотка» к пристани… Мой дом с реки виден — он на берегу, над обрывом. И темный, как сундук! Ни огонька в окошке! А это, наверное, такое счастье, когда для тебя кто-то огонь в окне зажигает.

Разговор опять съехал на скользкую дорожку. Науфина поспешила спросить:

— Ну не совсем же один живешь, хоть прислуга имеется?

— А как же! Одного старого раба получил в придачу к дому, от прежних хозяев остался. Жуткий лодырь, но умеет вовремя изобразить неустанную работу. Трудно поймать на том, что бездельничает. Еще купил рабыню — по дешевке, потому что одноглазая. Но она одним глазом видит больше, чем иные — двумя. Ястреб, а не баба! Характер свирепый, язык злющий. Ухожу в плавание — радуюсь, что отдохну от этой грозной особы.

— А между собой слуги ладят?

— Да ничего, нашли общий язык.

— Ну, я рада, что у тебя все хорошо сложилось… Ты извини, мне надо подняться к себе. Я обещала внучке проверить список расходов — на дом в Джангаше, на склады…

Внезапно эти трезвые, разумные слова показались женщине полным бредом. Огорченно махнув рукой, она повернулась к лестнице.

— По-моему, они меня обкрадывают, — сказал ей в спину Фержен. В голосе не было досады — просто хотелось удержать хоть на мгновение эту бесконечно дорогую женщину.

И ему это удалось! Науфина резко обернулась. Синие глаза тревожно распахнулись:

— Кто… обкрадывает?

— Раб и служанка. Я им деньги даю на хозяйство, то да се… Что-то много выходит.

— «То да се»? Сколько у тебя в месяц уходит на хозяйство?

— По-разному. Только почему-то не выходит экономии, когда я в плавании.

— О Безликие! Как эти мерзавцы перед тобой отчитываются? Каждый раз, как возвращаются с рынка, или раз в несколько дней?

— Ну… когда им захочется.

— Да ты их просто толкаешь на воровство! — разгневалась Науфина. — А как ты их проверяешь? Какие у вас в Шаугосе цены на мясо?.. А на муку?.. А на овощи?..

— Я… я приблизительно…

— Не знаешь! — Науфина задохнулась.

Ох, эти мужчины! Выглядят героями, а на деле за ними нужен присмотр, как за малыми детьми! Ее Фержен, ее Перекати-поле, единственный, кого она любила, возвращается в холодный, темный дом, где некому зажечь для него свет в окошке. А там его поджидает пара бессердечных чудовищ, готовых вытянуть его деньги до последнего медяка.

Скалы от этого героя, видите ли, шарахаются! Грозы он, видите ли, не боится! А уберечь свой кошелек ему не по силам!

Правильно. Для этого нужна любящая женщина.

Что тут Науфина насочиняла? Молоденькую он возьмет? Да молоденькая его сама и обворует! Хапнет его сбережения и сбежит с любовником! Разве эта смазливая дрянь сможет любить Фержена так, как любит она, Науфина!

Любит?

Да! И никому не отдаст! И никому не позволит его обидеть!

— Я еду с тобой, — сказала женщина ровным голосом полководца, объявляющего свою волю: быть сражению!

Фержен от неожиданности потерял дар речи.

— А прислугу твою я так выдрессирую, что бархатная станет, атласная! Только не говори пока никому, иначе мои родные захотят нам помешать.

— Пусть только попробуют! — вернулся голос к счастливому Фержену.

— Они попробуют, милый, можешь не сомневаться!.. Сейчас вернусь к себе, напишу внучке письмо и оставлю ей самые дорогие украшения.

— Оставь все!

— Конечно, конечно! — с подозрительной готовностью согласилась Науфина. — Так, кое-какие безделушки захвачу на память. А ты жди меня, милый! — На губах женщины расцвела гордая улыбка. — На этот раз я не подведу тебя.

* * *

Беседа не клеилась, хотя оба путника честно пытались ее поддержать. Впрочем, не до разговоров тому, кто бредет по смеси опавших листьев и грязи и тревожно поглядывает на затянутый тучами небосвод: как бы гроза не прижала тебя к земле!

Не способствует дружеской беседе и вертящаяся в голове мысль: а что понесло твоего спутника в дорогу по такой мерзкой погоде? Про свои тревожные обстоятельства ты знаешь все, а этому типу чего не сиделось на уютном постоялом дворе, у жаркого очага, средилетящих с кухни аппетитных запахов… ох, лучше не вспоминать!

Можно счесть странным то обстоятельство, что Эйнес и парень, называвший себя Опекуном, не задавали друг другу вопросов о цели путешествия и о причинах спешки. Перебрасывались репликами насчет близкой грозы и обсуждали, насколько удобнее идти берегом Тагизарны (дорогу севернее деревни могла затопить разлившаяся от дождей Барсучья речка). И все время были настороже. Чего опасались — разбойников, троллей, нежити? Или… или друг друга?

Но взаимные подозрения разом исчезли, когда послышался властный оклик и в ствол дуба предупреждающе ударила стрела.

Те, кто высыпал из чащи навстречу путникам, не были ни троллями, ни Подгорными Тварями. Не были они и разбойниками: на них были черно-синие перевязи. Однако ни Опекун, ни Эйнес не почувствовали облегчения от встречи с замковой стражей. И когда командир отряда с небрежной угрозой предложил странникам воспользоваться гостеприимством высокородного Унтоуса, ответ был дружным и решительным.

Два меча разом вылетели из ножен.

— Спиной к спине! — крикнул Эйнес, морщась от боли в плече, но проворно отбивая выпад стражника.

— Не выстоим! — откликнулся его союзник. — Пробиваемся к берегу — и ходу!

— Легче, парни! — предупредил своих людей командир стражи, здоровенный смуглый наррабанец. — Его велено взять живым!

Ни Эйнес, ни Опекун не поинтересовались, кто из них нужен страже. Каждый явно принял внимание Спрута на свой счет.

И заработали клинки!

Хмуро, с недоумением вслушивался лес в звон стали. Мало этим людям зверья и чудовищ, так они еще и друг на друга напасть норовят!

Один из нападавших рухнул наземь, зажимая обеими руками рану в боку. Эйнес перепрыгнул через поверженного врага и крикнул:

— Давай!

Его товарищ понятливо рванул следом. За ним с воплями устремились стражники.

Погоня выкатилась к обрывистому берегу. Опекун перехватил меч в левую руку и, цепляясь правой за ветки, с ловкостью наррабанской обезьяны стал спускаться по склону, поросшему молодым ракитником. Вскоре он исчез из глаз.

Эйнес не подумал, что раненное недавно плечо вряд ли позволит ему проделать тот же трюк. Впрочем, он не успел и попробовать: из-под ноги вывернулся коварный камешек…

В первый миг беглецу показалось, что кто-то сильно дернул его за лодыжку. Потом в глазах потемнело, подкатила боль. Сгоряча Эйнес шагнул к обрыву — и понял, что не сумеет уйти от преследователей, возбужденные голоса которых слышались совсем рядом.

Скрипнув зубами, он отцепил от пояса металлическую флягу с плотно завернутым колпачком и взмахнул рукой. Фляга беззвучно канула в черную воду недалеко от берега.

И тут же на Эйнеса навалились подоспевшие стражники. Боль ударила безжалостно и резко, погасила солнце перед глазами…

Когда Эйнес очнулся, он обнаружил, что стражники не теряли времени зря: успели связать его по рукам и ногам и теперь обыскивали, раздраженно переругиваясь.

— Госпожа велела искать бумаги.

— Сам видишь, нету ни хрена… Э, да он очнулся!

Над лицом пленника нависла смуглая физиономия наррабанца-наемника… Проклятье, знакомая рожа!

— Комар, глянь, кого словили! Старый приятель! И каким ветром его сюда… Эй, зараза, где бумаги?

Пинок по ребрам заставил Эйнеса сжаться.

— Слышь, Дэрхи, — тихо сказал наррабанцу второй стражник — низкорослый, жилистый, — может, тут его и придавим? Втихаря, а? А то как бы хозяйка не спросила: мол, что это вы мне давным-давно про его смерть доложили — а он живехонек!

— Поздно, — так же тихо ответил Дэрхи. — Раз послала нас по его следу — стало быть, все уже знает. Придется за старое вранье держать ответ…

Пленник не произнес ни слова, как будто рядом говорили не о его жизни и смерти. Только тоскливо глянул поверх голов своих мучителей.

И увидел еще одного стражника, ловко спускающегося по ветвям высокого дуба.

— Не видно второго! — сообщил тот, спрыгивая наземь. — Ушел, собака проворная!

— Ну и демоны с ним, хозяйка про него не говорила! — хмыкнул командир. — Потащим вот этого в замок, пусть госпожа сама с ним разбирается!

— Вы идите, — поспешно сказал парень, который только что слез с дерева, — а я малость задержусь. Погляжу, не бросил ли этот гад бумаги в кусты, когда драпал.

И гаденько ухмыльнулся, отведя взгляд. Что-то он с дерева увидел. И это «что-то» его весьма взволновало.

* * *

Когда брала в тонкие пальцы перо, когда обмакивала его в чернильницу, казалось, что письмо вместит всю горечь и пустоту неверно прожитой жизни, всю любовь и нежность к тем, кого приходится оставить, все душевное смятение, всю тревогу, печаль и надежду.

А перо само вывело недлинные строки: прощание, скомканное объяснение своего поступка и теплые пожелания. Ладно, пусть так и остается…

Оставив письмо на столе, Науфина встала перед привезенным с собой зеркалом, требовательно глянула на свое отражение. Долго ли продержится эта хрупкая поздняя красота без ежедневных забот наррабанки Тайхары? Скоро ли Фержен раскается в своем безрассудном решении?

Ничего! Науфину трудно запугать, это подтвердят все, кто имел дело с «Заморскими пряностями». Она сражалась с конкурентами и с честолюбивыми родственничками — теперь попробует дать бой старости! Кое-чему у Тайхары успела научиться!..

За этими мыслями женщина не заметила скрипа двери. И встрепенулась лишь тогда, когда отражение раздвоилось. Над плечом возникло второе лицо — такое же розовощекое, голубоглазое, обрамленное таким же светлым водопадом волос.

Науфина обернулась, встретила жесткий взгляд внучки — и застыла. Ничего не надо было объяснять.

Женщины стояли друг против друга, словно две медведицы на горной тропе, словно две рати на поле боя.

У стола раздраженно хмыкнул Зарлек: он только что пробежал глазами письмо.

— Ты была права, дорогая. Я тебе не верил, а ты была права, — признал он. — Ах, как это неприятно! Госпожа Науфина, как ты могла?.. Нехорошо, как нехорошо…

При первых звуках мужского голоса обе женщины обернулись к Зарлеку. Ауриви вскинула пальцы к вискам, словно снимая мгновенно вспыхнувшую боль, но тут же мило заулыбалась, вновь превращаясь в «девочку-цветочек-мотылька»:

— А что «нехорошо», милый? Ничего же не случилось! Бабулечку растрогали воспоминания о прелестном полудетском флирте: девичьи мечты, венки из ромашек, пение малиновки в ветвях… я правильно угадала, бабулечка-лапулечка? Ну, все, все, вытрем слезки и забудем эту чепуху!

И она легко поцеловала бабушку в щеку. Науфина, в глазах которой не было слез, молча ждала, понимая, что разговор не окончен.

— А теперь бабулечка успокоится, посидит у себя в комнате и никуда-никуда не будет выходить, чтобы ее опять не расстроили чужие грубые люди. Не сердись, бабулечка-лапулечка, это для твоей пользы, сама мне потом спасибо скажешь… Тайхара, побудь с госпожой. Никого к ней не пускать! Бабушке нездоровится.

И воздушное видение порхнуло за порог. Зарлек, смущенно последовал за женой.

А наррабанка Тайхара осталась. Она прислонилась к дверному косяку и с бесстыдным спокойствием глядела в лицо госпоже. Высокая, костлявая, со скрещенными на груди длинными руками. Сильные руки! Сколько раз они делали Науфине массаж! В драке Тайхара справилась бы, пожалуй, и с мужчиной, а не только с хрупкой немолодой женщиной, у которой отныне в жизни не осталось ни радости, ни надежды…

* * *

Поэты сродни волшебникам. И те и другие превращают в явь свои потаенные желания. Правда, когда чудо творит волшебник, это видно всем вокруг, а когда становится частичкой жизни мечта поэта, это чаще всего видит только сам поэт. Хотя порой его стихи позволяют и другим людям приобщиться к чуду, сотворенному вдохновением…

Но как назвать то, что предстало на берегу лесного озера бродячему поэту Арби? Что это было — видение, сотканное больной душой из шороха тяжелых сырых ветвей, предгрозовых порывов ветра и заметающей воду листвы? Или впрямь судьба с высокомерной щедростью швырнула бедному поэту бесценный дар?

Несчастный Арби с утра блуждал по раскисшему мху, по вылезшим из земли скользким корням, по мокрым листьям, по грязи — в надежде уйти от звучащего в ушах голоса. Прозрачного, щебечущего, птичьего…

Что говорила Уанаи про любовь?

«Душевное неряшество… Ужасающая внутренняя несобранность…»

Нечестно! Неправильно! Женщина, которая говорит о любви в подобных выражениях, обязана быть безобразной… Нет, еще хуже: бесцветной, жалкой старой девой!

Нельзя, чтоб такие слова произносили губы, твердо очерченные и изогнутые, словно лук. Это жестоко, если любовь презирает красавица, необычная и загадочная, как… как далекий Ксуранг, отгородившийся от путников отвесными горными кряжами!

Уанаи тоже отгородилась — милой приветливостью, сквозь которую сквозит надменность, чувство превосходства. Не все это понимают, но Арби ощущает ее высокомерие так же остро, как бредущий в метель путник чувствует удары ледяного ветра.

Уанаи — алмаз в куче щебня… как же мучительно сознавать себя этаким щербатым обломком булыжника рядом с ее холодным совершенством!

Воин отвечает судьбе на удар ударом, а поэт — песней. Губы Арби зашевелились:

Сколько раз ты был нежно влюблен:

Поцелуи, признанья в тиши…

Но любовь — это пленный дракон

В беспощадных оковах души!

Вспомни: ночь, серенада, балкон.

Нежный смех, лунный свет, соловьи…

Но любовь — это пленный дракон,

Что терзает оковы свои!

О, влюбленности ласковый сон,

Мотыльковый, хрустальный полет…

Но любовь — это пленный дракон.

Зазевайся — тебя разорвет!

И тут, словно песня была заклинанием, свершилось чудо. Кусты расступились, и Арби, который брел без цели, очутился на крутом берегу озера. Внизу лежала темная чаша воды. А на самом ее краю, как жемчужинка на черном атласе, нежно белело женское тело.

Ксуури, совершенно нагая, стояла по колени в воде. Не считаясь с тем, что осенняя вода была холоднее ее души, женщина неспешно совершала омовение.

Вцепившись в колючие ветви можжевельника и не чувствуя боли в ладонях, Арби мягко опустился на колени. Мир исчез, осталась лишь тонкая белая фигурка на темной воде.

Фигурка девушки-подростка: узкие бедра, маленькая грудь. Арби приходилось ласкать женщин с куда более эффектной и броской внешностью. Но в этот мучительно-блаженный миг никакие воспоминания не тревожили его очарованное сердце. Если бы Арби мог связно рассуждать, он взмолился бы Безликим, чтобы они остановили время. Пусть бы вечно светилась серебристым светом ее гладкая кожа и ветер перебирал короткие легкие волосы.

Но боги быстро отбирают у людей свои подарки.

Окружающий мир разом вернулся, наотмашь хлестнул грубым окриком:

— Эй, крошка, тебе не холодно?

Голова Арби качнулась, словно от пощечины. А его богиня не завизжала, не обратилась в бегство, не попыталась беспомощно прикрыться ладошками. Спокойно, чуть удивленно обернулась она к идущему по берегу краснорожему типу с перевязью замкового стражника.

— А я тебя с дерева углядел, — сообщил тот, ухмыляясь во всю пасть. — Мы вообще-то другого гада ловили, но и ты сгодишься. Слыхали, слыхали про новую разбойничью атаманшу! А тут стоит себе голая — ну, как мимо пройти, не глянуть?

— Ну и как? — прожурчала в ответ ксуури. — Увидел что-нибудь, чего нет у прочих женщин? Или вообще не приходилось видеть женской наготы? Бедняга! В твои-то годы…

— Ишь ты, бойкая! Языкастая! — разозлился стражник. — Лучше вылезай, пока лапки ко дну не примерзли. Небось знобит?

— Озноб — всего лишь состояние тела, — пожала плечами Уанаи. — А над своим телом я хозяйка. Захочу — буду ощущать холод, захочу — тепло.

— Надо же! Это тебе в Людожорке пригодится, там холод собачий, в этом каменном мешке… Вылезай по-хорошему, чтоб мне ноги не мочить! Тут, на бережку, и согреемся.

Стражник сочно, со вкусом начал описывать, что он проделает с пленной разбойницей, прежде чем отведет в темницу. От его речей стошнило бы и мартовскую кошку.

Арби слушал вполслуха, спускаясь с кручи и мысленно проклиная судьбу за то, что вывела его к озеру с обрывистого берега. Там, где стоит проклятый стражник, берег совсем пологий!

А ксуури не смутилась. Сказала с равнодушной вежливостью:

— Да? Мой господин уверен, что сумеет проделать со мной все эти странные вещи? И что я пойду с ним в эту — какое смешное слово! — Людожорку?

— А куда ты денешься? — хмыкнул стражник. — Ты ж без оружия. И голая, как цыпленок на вертеле.

Арби был уже близко. Он спускался шумно, не таясь, но ни распаленный стражник, ни разбойничья атаманша не обернулись к нему.

Голос ксуури отяжелел, вместо перезвона колокольчиков в нем звякнул металл:

— Без оружия? Жалкий глупец! Ты видел когда-нибудь «прыгающий цветок»? Ну, так это будет последним, что ты увидишь!

Арби уже спустился со склона. Он четко разглядел и изменившуюся рожу стражника, и разбойницу, летящим движением подавшуюся вперед, и грозный взмах ее белой руки…

Верзила-стражник коротко вскрикнул, вскинул руки к груди чуть пониже горла и рухнул, как под ударом топора.

Ксуури не торопясь вышла на берег, без особого интереса глянула в лицо лежащего неподвижно мужчины и обернулась к Арби:

— Здравствуй! Я помню тебя, певец. Далеко ты забрел от постоялого двора, успеешь ли вернуться до грозы?.. Кстати, будь любезен сойти с моей рубахи.

Арби перевел ошалелые глаза себе под ноги — действительно, он стоял на аккуратно сложенной одежде. Он шагнул назад, и ксуури неспешно начала одеваться.

Певец тупо глядел, как скрывается под грубой тканью тело, которое только что казалось ему воплощением высшей красоты. Сейчас он не испытывал ни восторга, ни желания. Его смятенный ум пытался решить загадку.

Нагая женщина, стоявшая по колено в озере. Узкие ладошки, зачерпывавшие темную воду… Ну, негде ей было спрятать оружие, негде! Даже эту мелкую наррабанскую штучку — стальной кружок с зазубренными краями!

— Так у тебя был «прыгающий цветок»? — бухнул Арби напрямик.

— У меня? — хрустально засмеялась Уанаи. — Чудак, кто же купается с оружием?

— Но тогда как же?.. — Арби склонился над телом стражника. Из-под пальцев, все еще прижатых к груди, не сочилось ни капли крови.

— Не ранен он, не ранен, — проследила его взгляд разбойница.

— Но почему же он умер?

Женщина была уже одета. Она бросила беглый взгляд на свое отражение (неужели даже этим ледяным ксуури не чуждо кокетство?).

— Я поверила, что у меня есть оружие, — не без удовольствия объяснила Уанаи. — И он поверил, что у меня есть оружие. Разумеется, ему осталось только умереть.

— Поверил? И все? И от этого — умер?!

— Конечно. Видишь, я выдаю тебе суть того, что называют «колдовством ксуури». — Женщина звонко рассмеялась. — Попробуй сам. Главное — поверить во что-то и заставить поверить других… А теперь прощай, мне пора.

— Постой! — воскликнул сбитый с толку Арби. — А как же… этот? — Он глянул на труп стражника, словно опасался, что после слов ксуури тот передумает умирать.

— Этот? — удивилась женщина. — Кому он нужен, кроме волков? — Она заметила отвращение на лице поэта. — Ах да, я забыла: ваши обычаи, погребальный костер! Ну займись этим, если хочешь… Постой, лучше пришлю своих парней. Пусть сложат костер для стражника, убитого атаманшей. Это пойдет им на пользу, впредь будут почтительнее.

* * *

— Ну нет, со мной такие шутки не пройдут! — рычал Фержен. — У меня под рукой четверо отчаянных парней. Этот Зарлек у нас в окно вылетит! Вот свистну своим ребятам…

— Погоди свистеть! — Хладнокровие Кринаша щитом поднялось на пути у ярости Фержена. — Зарлек сюда не пешком пришел. У него тоже парни под рукой, пьяные и злые, как тролли.

— Плевать! Его команда против моей!

— Плохо считать умеешь, капитан. Думаешь, позволю буянить в «Посохе чародея»? Сам против тебя встану — а уж в драке я покрепче любого матроса. Да Верзила с оглоблей, да Молчун в стороне не останется, да моя Дагерта возьмется за ухват. Тебя никогда баба ухватом не била?

Фержен озадаченно замолчал. Он не был испуган, но нелепость нарисованной хозяином картины заставила его призадуматься.

— В жизни всякое бывает, — гнул Кринаш свою линию. — Если вам с госпожой на роду написано вместе быть, так и Безликие вас не разведут. А мордобой — дело поганое. Ступай-ка ты, капитан, на «Шуструю красотку» — на время, чтоб все успокоилось.

Фержен уступил, но не сдался. Он согласился не громить постоялый двор и даже обещал некоторое время побыть на борту своего судна, но почти сразу после этого разговора пойман был на том, что уговаривал Камышинку передать Науфине записку.

Кринаш отчитал несчастного влюбленного за нарушение мирного соглашения, а растроганную, опечаленную девушку увел в сарайчик за домом и усадил на пару с Молчуном плести тростниковые циновки. Хозяин давно перестал церемониться с гостьей, обращался с ней, словно со своей старшей дочерью: просто, ласково и властно… Молчун ровно обрубал ножом стебли, а девушка плела циновки. Но работа не отвлекала ее от грустных дум.

— Это несправедливо! — жаловалась она. — Фержен… на него смотреть больно! Они столько лет любили друг друга, наконец встретились — а их разлучают. Бедная Науфина!

Ее «собеседник» деловито возился с сухими стеблями. Лицо было каменным, без тени сочувствия.

Окажись тут Верзила, который давно научился понимать, что думает и чувствует Молчун, он мог бы объяснить девушке, что его приятель с опаской и недоверием относится к женщинам, старается держаться от них подальше — и ситуацию, в которую попал Фержен, вряд ли расценивает как трагедию.

Впрочем, ничего Верзила не стал бы разъяснять заезжей барышне. Какое ей дело до мнения раба с постоялого двора!

А барышня продолжала — больше для себя, чем для Молчуна:

— Чего бы я только не сделала, чтоб им помочь! Это же просто невозможно — сидеть тут и плести эти дурацкие циновки, когда рядом мучаются два человека!

По губам Молчуна скользнула презрительная улыбка, он поспешил отвернуться.

— Но я же ничего не могу сделать! Не могу даже сказать Фержену, что я на его стороне. Если сунусь на причал, Кринаш меня сразу углядит. А что-то сделать так хочется! Вот если бы я была не одна… если бы…

Она запнулась. До сих пор Камышинка изливала переживания в пустоту, почти не думая о «собеседнике». А сейчас словно вдруг увидела склоненное над работой лицо, повернутую к ней скулу и завитки темных с проседью волос (откуда у него проседь, ему же и тридцати, наверное, нет?).

— Молчун, — заискивающе начала девушка, — а ты бы не хотел помочь двум хорошим людям?

Раб резко ударил ножом по стеблю. Он даже не повернул головы — словно был не только немым, но и глухим.

— Молчун, пожалуйста! Знаешь, какой была Науфина, когда спустилась к обеду? Говорит о пустяках — а сама светится таким ровным, мягким светом. Это потому, что Фержен рядом был… Фержен на нее смотрел…

Нож вновь поднялся, ударил, снес разлохмаченную верхушку стебля.

— Я почти придумала… Понимаешь, за обедом Ауриви хвасталась, что хорошо знает наррабанский язык и обычаи. А рабыня, которая караулит Науфину, она из Наррабана! Обе хозяйки смеялись, какая она суеверная, случаи разные рассказывали… Ну, Молчун, прошу тебя! Ну хотя бы сходить на корабль, передать весточку Фержену…

Молчун отложил нож. Обернулся к барышне. Твердо, дерзко глянул в молящие глаза. И решительно покачал головой. В этом жесте был не только отказ, но и насмешка.

Камышинка в отчаянии закусила губу. Внезапно ее лицо просветлело:

— А если… если так?

Она подняла до локтя широкий рукав и сорвала с руки браслет — серебряный вьюнок с мелкими чеканными листьями:

— Вот! У меня здесь больше ничего нет, даже деньги Опекун оставил не мне, а Кринашу. Но это ценная вещь.

На тонком, выразительном лице Молчуна мелькнуло смятение. Он перевел взгляд с пылающего румянцем личика девушки на подрагивающую узкую ладошку, которая протягивала ему браслет. Затем безмолвные губы тронула нагловатая улыбка. Молчун небрежно сгреб браслет. Взгляд, казалось, говорил: «А ты думала, я постесняюсь взять эту штуковину?»

Раб вышел из сарайчика, почти сразу вернулся — уже без браслета. Бесцеремонно уселся напротив госпожи и с веселым ожиданием глянул ей в лицо: мол, ты купила мое внимание — и что мы теперь будем делать?

Камышинка повеселела.

— Сейчас напишу Фержену, чтоб не делал глупостей и ждал сигнала. Потом… вот не знаю, как бытьс рабыней! Для Ауриви я кое-что придумала, а вот для рабыни… Она суеверная, напугать бы ее, но чем?

Молчун усмехнулся. Ногой размел обрезки тростника, обнажив земляной пол. Ножом нарисовал на полу круглую рожу с выпученными глазищами и грозно оскаленной пастью. Волнообразными линиями изобразил вокруг рожи что-то вроде извивающихся щупальцев.

Камышинка с недоумением наблюдала за его художествами. Вдруг вскочила, засмеялась, захлопала в ладоши:

— Гхурух! Какой же ты умница! Ну конечно, Гхурух!

* * *

Сильнее всего задело и унизило Науфину то, с какой готовностью, не размышляя, рабыня переметнулась на сторону внучки. Слуги всегда знают, кто истинный глава семьи.

Значит, ее время действительно кончилось. Значит, поездка в Джангаш — почетная ссылка… Что ж, не пропадут «Заморские пряности» без Науфины, вон какая зубастая молодежь подросла!

А только не дождется эта самая молодежь, чтобы Науфина превратилась в домашнюю утварь! «А вот это, в кресле, — наша бабулечка-лапулечка. Видите, она вяжет рукавичку. Она у нас целыми днями вяжет… Бабулечка, поздоровайся с гостем… А теперь сиди-сиди, бабулечка, мы не будем тебя беспокоить…»

Как бы не так! У Науфины впереди большая любовь и собственное королевство. Пусть крошечное, размером с маленький домишко, зато свое!

Вот только рабыня, демон ее дери, караулит, как цепная псина…

Науфина уже успела предложить ей деньги, припугнуть гневом наррабанских богов и воззвать к памятио добром старом времени, когда госпожа и ее верная служанка жили душа в душу. Что теперь? Изобразить припадок, поднять шум, заставить вынести себя, несчастную, на свежий воздух, заморочить всем головы и улизнуть к Фержену? Не очень-то надежная задумка, но попытаться можно. Главное — чтоб поверила Тайхара…

Не успела госпожа произнести про себя это имя, как комнату сотряс крик…

Нет, «крик» — это скромно сказано! Вопль, который сорвался с побелевших губ наррабанки, воздушной волной ударил по бревенчатым стенам, заставил забить копытами лошадей в конюшне и вогнал в панику Недотепку. Прочие обитатели постоялого двора кинулись наверх — спасать того, кто так пронзительно орет.

Их ожидало странное зрелище. Костлявая долговязая наррабанка, серая от ужаса, указывала дрожащей рукой на окно и продолжала издавать вопль за воплем.

Протолкавшийся к ней Зарлек схватил ошалевшую служанку за плечи, встряхнул, хлестнул ладонью по лицу. Это привело женщину в чувство, безумные крики сменились всхлипываниями. Рядом возникла Ауриви, сунула Тайхаре кружку и строго прикрикнула:

— Пей!

Пока служанка давилась вином, пленница оценивала обстановку. Науфина понимала в происходящем не больше, чем те, кто сбежался на шум, но на всякий случай прикидывала: не воспользоваться ли ситуацией? Увы, не выйдет, столько народу в коридоре!

Тайхара пришла в себя и на дикой смеси из наррабанских и силуранских слов сообщила, что в окно только что заглянул бог смерти Гхурух. Огромные глаза, чудовищная пасть, беспощадные щупальца…

Народ с облегчением загомонил. Дагерта начала уговаривать господ постояльцев разойтись и спокойно заканчивать ужин. Ауриви с нервным смехом объяснилатрясущейся дурехе-рабыне, что здесь ей не Наррабан. В Силуране заморские боги не хозяйничают.

Тайхара еще бормотала что-то, окончательно перейдя на родной язык, но Ауриви приказала ей замолчать и извинилась перед Кринашем за поведение своей служанки, которой что-то померещилось за окном.

Вскоре Науфина вновь осталась один на один с наррабанкой. Та всхлипывала и время от времени бросала робкие взгляды на окно.

Науфина поймала себя на том, что ее тоже тянет покоситься на окно. Вдруг на фоне темного предгрозового неба маячит похожая на спрута фигура!

— Запри ставни, — хмуро приказала госпожа.

— Что ему ставни! — возразила рабыня. — От него не запрешься!

— Пошел он в болото, твой Гхурух! Дует из окна, дождь начинается.

Служанка шагнула к окну — и снова заорала. На этот раз не только лошади в конюшне задергали ушами — рыбы заметались в речных омутах! Науфина вскочила, зажата ладонями уши. С полки упал и разбился кувшин.

Тем не менее выступление Тайхары на этот раз собрало меньше зрителей. Примчались, конечно, Ауриви и Зарлек. Прибежали Кринаш и Дагерта. Появился Верзила с поленом в руке. Проскользнул меж ногами взрослых маленький Нурнаш. Позади всех маячила Недотепка, чье любопытство на этот раз оказалось сильнее страха.

А вот капитан, на чьем корабле прибыл сюда Зарлек, остался со своими матросами внизу. Они пустили по кругу только что распечатанный кувшин вина и начали увлекательную беседу о чужеземных суевериях.

(Кстати, не явился на шум и Молчун. Тому была серьезная причина: он сидел на краю крыши и, морщась от мелкого дождя, сматывал веревку. На конце веревки раскачивался мешочек, украшенный клыкастойрожей — самой страшной, какую может намалевать скромный уголек из печки. Впечатление довершали пришитые к мешочку куски веревки.)

На сей раз толпа рассосалась быстро. Кринаш, уходя, попросил Зарлека унять горластую рабыню, пока она не докричалась через море до родного Наррабана.

— Дорогая, — изо всех сил сдерживаясь, сказал жене Зарлек, — вот ты этим и займись. А я проверю, стоит охрана возле товаров или эти бездельники попрятались от дождя.

— Но я думала, что твердая мужская рука…

— Милая, разве будет лучше, если эта твердая мужская рука придушит твою любимую служанку?..

, Когда посторонние разошлись, Ауриви захлопнула ставни, обернулась к Тайхаре — и поняла, что так будет только хуже. Остекленевший взгляд наррабанки явно пронзал ставни и прозревал за ними ужасное видение.

— Ладно, глупая, ступай прочь. Поужинай и ложись спать. Я сама посижу с бабулечкой.

Тайхара не успела отойти далеко по коридору, когда-то чья-то лапа, возникнув сзади, зажала ей рот. А вторая лапа, обняв, прижала обе руки женщины к бокам.

Казалось бы, паникерша, взбаламутившая постоялый двор из-за мелькнувшего в окне видения, сейчас забьется в отчаянных попытках вернуть себе свободу. Ничего подобного! Наррабанка лишь потрепыхалась Для приличия. Она знала, что из мужских объятий нельзя вырываться слишком резко — а не то, чего Доброго, и впрямь вырвешься!

Неизвестный приподнял женщину — ах, какой сильный, негодяй! — и поволок по коридору. Пожалуй, именно это и нужно было Тайхаре после ужасных переживаний…

А ведь зря говорят про силуранцев, что они холодные и вялые! Вон какой темпераментный злодей попался! Тащит бедняжку Тайхару, словно тигр — газель! Кстати, а куда тащит? Ага, в темный чулан… что ж, разумно. Несчастная жертва не сможет никого позвать на помощь… даже если бы ей и захотелось кричать…

Веревками-то он зачем ее опутывает? Неужели не ясно, что женщина почти в обмороке и не сможет дать насильнику достойный отпор?..

Лишь очутившись на полу со связанными руками, Тайхара поняла, как жестоко ошиблась она в намерениях этого подонка.

Дверь отворилась, выпустив мужчину. Хлопнула — и тут же приоткрылась вновь. С порога донесся девичий голосок:

— Ты извини, что пришлось с тобой так… Полежи немножко, тебя выпустят. Ничего не бойся, крыс тут нет.

И Тайхара осталась одна.

Бояться? Да она клокотала от гневного разочарования!

Грязный шакал! Мерзавец!! Гад!!!

* * *

Ауриви была достаточно умна, чтобы не пытаться веселым щебетом развлечь свою приунывшую пленницу. Она достала из висящего на поясе серебряного футляра свиток и занялась изучением каких-то записей.

Но углубиться в это занятие ей не дали. Дверь тихо отворилась. На пороге стояла девушка с длинной русой косой. Она явно была встревожена.

— Прошу прощения, что побеспокоила, а только не вышло бы беды! Ваша рабыня…

— Что случилось? — Ауриви резким движением отложила свиток.

— Может, и ничего. Я даже здешним хозяевам пока не стала говорить, и так было много шуму! Ваша наррабанка — она вроде как не в себе, верно? Как бы постоялый двор не подожгла!

— Где она? — побледнела Ауриви.

— В том-то и дело, что на чердаке! Поставила там зеркало, зажгла две свечи, положила между ними нож, сама села рядом и бормочет что-то…

Тут и бабушка, и внучка разом рванулись к двери, хором выдохнув непонятное слово:

— Йорлахо!

Но молодая женщина тут же опомнилась:

— Нет-нет, бабулечка, я сама! А тебя, светлая госпожа, умоляю побыть с моей бабушкой, она нездорова. Я скоро вернусь и одарю тебя за хлопоты. Только ни в коем случае не позволяй ей выходить за порог!

* * *

Фержен маялся под окном своей любимой — ситуация, почти забытая с юности. В записке, которую принес немой раб, русокосая благодетельница обещала помочь Науфине покинуть комнату. Растроганный капитан передал с рабом трап из тонкого каната. И теперь глядел вверх — ждал, что зашуршат, разворачиваясь, веревки, расстелются по стене прочные плетеные ступеньки.

Поглощенный нетерпеливым ожиданием, Фержен не услышал шагов за спиной и пришел в себя лишь от раздраженного оклика:

— Ну и зачем здесь шляться, под окном?

Зарлек проверял, как охраняются товары, и, возвращаясь, заметил несчастного влюбленного. И теперь он стоял перед беднягой, исполненный гневного высокомерия. За него были молодость, богатство, удача. Ему не надо было вздыхать под окном любимой женщины — синеглазая любовь ждала его наверху, в лучшей комнате постоялого двора.

— Под дождем гуляешь? Мокнуть нравится? Так сейчас кликну своих людей, они тебя в Тагизарну скинут. Еще не так вымокнешь!

У Фержена не было ни молодости, ни богатства, ни высокомерия. Но гнева и гордости было не меньше, чем у Зарлека.

Чтоб он отступил перед двадцатилетним сопляком?!

Тяжелый кулак речного капитана смел наглого юнца с ног, швырнул в черную тень под стеной. Фержен встревоженно склонился над противником: не пришиб ли он, упаси Безликие, этого молокососа?.. Нет, дышит. Вот и хорошо, пусть полежит немножко…

И тут же забыл про Зарлека, вскинул голову: скрипнули ставни?

* * *

Йорлахо! Ритуальное самоубийство! Неужели эта идиотка решила, что ее призвал Гхурух?

Ни в коем случае нельзя позволить наррабанке зарезать себя! Не только потому, что Тайхара — дорогая рабыня, знающая много тайн женской красоты. Просто она… ну, своя! Ауриви ее почти любит, курицу суеверную!

В темном коридоре никто не встретился. Ауриви знала, куда бежать: из приоткрытого потолочного люка слабо сочился свет.

Женщина не заметила, как взбежала по крутой деревянной лесенке.

Длинный чердак был завален каким-то хламом. С того места, где стояла Ауриви, был виден лишь отсвет двух свечей.

Позвать Тайхару? Но вдруг хозяйский оклик заставит ее поспешить с самоубийством? Ауриви осторожно шагнула на свет… И тут за спиной, отрезая путь назад, захлопнулась крышка люка.

* * *

Когда Молчун стукнул в дверь, Науфина уже была в дорожной одежде. Мужской наряд делал ее похожей на девочку-подростка. Глаза сияли молодо, задорно, щеки раскраснелись. Камышинка закалывала ей волосы узлом на затылке. Молчун вошел в комнату и, чинно поклонившись обеим женщинам, последовал к окну. Распахнул ставни. Зацепил трап железными крючьями за подоконник. Перебросил веревочную лестницу за окно, подергал ее: надежно ли держат крючья? Еще раз поклонился и невозмутимо вышел за порог.

— Бежать подано! — шутливо склонилась Камышинка перед Науфиной.

— Я… я даже не знаю, как благодарить…

— Нет времени! Капитан ждет! Надо спешить, пока не помешали!

Науфина кивнула и легко, как девчушка-сорванец, вылезла в окно.

В этот миг сверкнула молния, высветив внизу лицо Фержена: запрокинув голову и не замечая катящихся по лицу дождевых капель, он обеими руками придерживал лестницу.

Словно ящерка, Науфина скользнула по узким ступенькам. Гром ударил в тот миг, когда она очутилась в объятиях возлюбленного. Содрогнулись бревенчатые стены, содрогнулась земля под ногами, содрогнулись тучи в небесах. Науфина счастливо рассмеялась и прижалась к груди Фержена. А тот поспешил укрыть ее плащом: дождь уже превратился в ливень.

— Пойдем! «Шустрая красотка» готова к отплытию. Пришлось крепко позвенеть кошельком, чтобы парни согласились — в такую грозу, ночью… Ты не боишься?

— Не боюсь! Идем скорее!

— Идем, любовь моя… Ох, во имя Серой Старухи… да ведь я же буду первым капитаном, который миновал Пенные Клыки в грозу и ночью!

* * *

— Пенные Клыки!.. В грозу!.. Ночью!.. — рыдала Ауриви.

— Наш капитан говорит, что это невозможно, — угрюмо откликнулся ее муж и раздраженно оттолкнул руку Тайхары, которая мазками наносила травяную пасту на расплывшийся лиловый синяк под глазом господина. — Больно, дура!

— Они утонут! — плакала Ауриви.

— Я послал рабов на Загребущую косу, — вмешался хозяин постоялого двора. — Если корабль разбился, хоть доску непременно на отмель выбросит. Пока ничего не нашли.

— А зачем ты им калитку отворил? — обвиняюще обернулась Ауриви к Кринашу.

— Я выпустил капитана, а госпожу в мужской одежде не признал, — с сокрушенным видом солгал хозяин. — Думал, юнга с «Шустрой красотки».

— Все эта виновата! — процедил сквозь зубы Зарлек и, оттолкнув рабыню, обернулся к скромно стоящей в углу Камышинке. — Ты, дрянь, все подстроила!

Лицо девушки было бледным, в глазах стояли слезинки, но голос не дрогнул:

— Да, господин мой. Это я помогла им бежать, потому что хотела им счастья. И что ты со мной за это сделаешь? Изобьешь?

Задохнувшись от возмущения, Зарлек махнул рукой, вновь уселся на скамью и предоставил рабыне хлопотать вокруг своего синяка. И правда, что сделаешь с девчонкой? Влепить ей от души — так Науфину этим не вернешь. Только будешь выглядеть идиотом.

Зато Ауриви так и взвилась от слов Камышинки:

— Счастья ты ей желала, да? В полночь, в бурю, с этим проходимцем!.. И она даже теплый платок не взяла! Ой, бабушка, бабушка…

Ауриви заставила себя замолчать, отвернулась к окну и с тоской уставилась на серое утреннее небо. Гроза прошла, оставив позади шлейф из мелкого дождя.

Зарлек бросил на жену удивленный взгляд: заметил это идущее от сердца «бабушка» вместо обычного «бабулечка-лапулечка».

Кринаш, о котором молодые супруги забыли, тихо вышел, поманив за собой Камышинку. Следом выскользнула рабыня.

Зарлек встал, обнял жену за плечи:

— Не переживай! Фержен хоть и проходимец, но капитан, говорят, отменный. Они доплывут!

— Доплывут! — истово, как молитву, выдохнула Ауриви.

Но она была настоящей внучкой Науфины и не позволила бы себе предаваться отчаянию слишком долго. Обернулась к мужу и сказала со спокойным неодобрением:

— До чего нелепое письмо она оставила! Про какой-то темный дом, огонек в окне… И ни слова о том, что делать с конкурентами. И про нужных людей в Джангаше.

— Сами разберемся! — гордо повел плечом Зарлек.

Муж и жена глянули друг другу в глаза, разом подумав об одном: впервые остались они без присмотра старших. Одни в чужой стране, которую предстояло завоевать. Захватить, скрутить и бросить под ноги торговому дому «Заморские пряности».

Зарлек довольно сощурился. Ауриви слабо улыбнулась. Затем подняла руку и легко коснулась синяка на лице мужа:

— Но, дорогой, ты был великолепен! Ты дрался с этим грубияном, чтобы спасти бабушку… да ты же у меня просто лев!

«Лев» польщенно ухмыльнулся, начисто забыв в этот миг, что подраться он, собственно, не успел и что побит был вовсе не грубиян Фержен.

* * *

— Ну зачем было барышне лезть в чужие дела? — отечески выговаривал Кринаш Камышинке, стоя у двери ее комнаты.

— Я пожалела Науфину и Фержена, — упрямо повторила девушка. Внезапно в глазах ее метнулось лукавство. — К тому же Ауриви велела не выпускать Науфину за порог. Так она у меня к порогу и близко не…

— Ладно веселиться-то, — с добродушным укором перебил Кринаш. — Мне вот что интересно: кто наррабанку в чулан затащил? И Гхуруха изображал?

Камышинка твердо встретила взгляд Кринаша:

— Один матрос с «Шустрой красотки».

— Матрос, ясно-понятно… Тогда получается, что этот матрос тут и остался, в «Посохе чародея». Потому что за калитку ночью вышли двое — Фержен и эта беглая госпожа.

— Не знаю, как он вышел, — не дрогнула девушка, — но уверена, что весь экипаж «Шустрой красотки» уплыл вместе с капитаном!

— Ну и хорошо, — покладисто согласился Кринаш. — Матрос так матрос, уплыл так уплыл. Оно и мне спокойнее, не придется никого пороть за шуточки над богатыми гостями. А барышне надо бы выспаться хорошенько, раз уж ночью она заговоры устраивала.

Камышинка юркнула в комнату, как лисичка в свою норку.

И впрямь хочется спать! Забиться под лоскутное яркое одеяло, укрыться с головой и ощутить, как уходят напряжение и страх. Ведь она боялась, еще как боялась!

Девушка скинула платье, оставшись в одной рубашке. Нетерпеливо откинула одеяло…

И замерла, увидев нечто такое, что ей даже спать расхотелось.

На подушке лежал ее браслет — серебряный вьюнок с мелкими чеканными листьями.

4. «ЖИЗНЬЭТО В БЕЗДНУ ПЛАВНОЕ СКОЛЬЖЕНЬЕ…»

Ящеры лежали, подобрав под себя лапы и уткнув морды в грязь. Клыкастый, Три Шрама, Пожиратель, Тень Дракона, Ловец Ветра… Отборные бойцы, матерые охотники, крепкие, мускулистые, отважные — другие не пошли бы завоевывать чужой мир.

Только что они лязгали зубами, громко жаловались на тоскливое безделье и требовали, чтобы вожак вел их на великие дела. А теперь застыли в позе безусловного подчинения, вжимаясь в холодную мокрую землю и стараясь дышать неслышно.

Потому что над ними живой яростью, живым вызовом возвышался Большелапый.

Он был огромен и могуч. Гладкая чешуя редкого багрового цвета волнами вздыбилась над напряженными мускулами. Язык метался в распахнутой пасти, хлестал по чудовищным клыкам.

У такого не побунтуешь!

А ведь были в стае ящеры не мельче Большелапого — хотя бы Тень Дракона! Но и они не смели подняться во весь рост перед главарем. Было в багровом великане нечто такое, что повергало в трепет не только врагов, но и соратников.

— Вы будете нападать по моему приказу — и сидеть тихо по моему приказу! А кто посмеет передо мной языком вертеть, тому раздеру пасть до самого хвоста!

Даже такой тупой задира, как Пожиратель, не осмелился оторвать пузо от грязи и подняться в бойцовскую стойку. А ведь именно он громче всех рычал, что стыдно стае врастать в трясину. Надо, мол, попросту идти куда глаза глядят и рвать в клочья все живое, что попадется на пути. Не отдадут же люди такое великолепное болото без драки! И вожака для такого случая надо подобрать посуровее, чем Большелапый. Конечно, он первым открыл путь в эти чудесные места, но для боя нужен кто-нибудь посерьезнее пустоголового крикуна. Вот хоть бы он, Пожиратель, сгодится…

Тут-то и заговорил «пустоголовый крикун». И багровой грозой обрушился на бунтующий отряд. Прямо-таки растер мятежников по грязи. Как говорится, под корягу загнал. Горлопаны захлопнули пасти — и Пожиратель крепче всех.

Наконец вожак, удовлетворенный общим смирением, свернул хвост кольцом и уселся на него. Стая облегченно завозилась.

— Скучно вам? — успокаиваясь, заговорил Большелапый. — Ну, так я вам нашел развлечение. Нужно поймать несколько человек — но обязательно живыми!

Стая молчала, недоуменно задрав морды.

Вожак снизошел до разъяснений:

— Сизый с учеником добыли какую-то человеческую штуковину. Короткий Хвост уверяет, что она прямо-таки сочится магией. Людям эта вещь очень нужна — значит, и нам пригодится. Но нужно, чтобы кто-то объяснил, как ею пользоваться.

Стая с уважением зашипела, одобряя слова главаря. Сизый, все время благоразумно державшийся за чужими спинами, тихо сказал ученику:

— И запомни, малыш: ум против силы не бунтует!

* * *

— И запомни, Горластый: ум против силы не бунтует!

— Знаю, — отозвался Горластый. — Только противно звать «силой» белобрысую малявку.

Он раздраженно всадил топор в поваленную сосну, разогнулся и бросил взгляд вниз, в лощинку, где встали два сруба, еще не перекрытые крышами. Вокруг муравьями сновали люди.

— Не злись, — примирительно сказал Бурьян, тоже прервав работу. — Она вообще-то неплохо придумала — не зимовать по чужим дворам поодиночке, а поставить пару изб да переждать холода всем вместе.

— Неплохо, да? Вот и вкалывай, а я разбойник, а не лесоруб! — Горластый разошелся, перестал стесняться своего писклявого голоса. — Я согласен махать топором, только по головам, а не по этим веткам! А наша госпожа заморская на пне расселась — вон, гляди, пальчиком не изволит пошевелить!

— А какой интерес быть за главного, если со всеми бревна таскать? Она присматривает, чтоб никто от работы не отлынивал… ты хоть для виду топор возьми! Опять-таки не развалишься, если малость сучья пообрубаешь. А она свое дело сделала, когда эту лощинку нашла. Удачное место: скалы со всех сторон…

— Во-во, удачное. Как отыщут нас стражники, как зажмут в этой мышеловке…

— Не каркай. Сюда тропку и не заметишь. А вдоль ущелья белобрысая четверых часовых рассадила. Я сам на дерево доски приколачивал — будем по очереди сидеть, как в гнезде. Видно издали — ну, каждый листик, что еще с куста не сорвался! Птица не пропорхнет, мышь не проскочит…

— Мышь, может, и не проскочит, рожи вы кошачьи, — гаркнул вдруг сзади нехорошо знакомый голос. — А вот я вам не мышь!

Разбойники разом обернулись, вскинув топоры.

Седые патлы вразлет по ветру. Злющая беззубая улыбка. Рука, сжимающая увесистый посох. Глаза, странно молодые на круглом старческом лице.

Бабка Гульда!

Стоит себе, нагло посмеивается, наслаждаясь оторопью разбойников. Еще и издевается, змеюка старая:

— Это вас ксуури к работе приставила? Ой, как хорошо-то! Трудитесь, парни! Да радуйтесь, что на свежем воздухе топорами машете, а не в каменоломне на цепи!

— Надо же… — вымолвил Горластый, придя в себя и яростно стиснув топорище. — Явилась, ведьма старая! Хватило нахальства! Ну и как тебе, бабушка, с нашей встречи жилось? Больше житься не будет!

— А вот мне интересно, — угрюмо процедил Бурьян, — как она мимо часовых прошмыгнула? Тропка одна, парни на нее в восемь глаз таращатся…

— В семь, — поправила бабка. — Один — одноглазый… Да и вы б меня не заметили! Просто вижу: старые знакомые. Дай, думаю, подойду, поздороваюсь…

— Я с тобой сейчас поздороваюсь! — мечтательно выдохнул Горластый. — Я с тобой, жаба старая, так поздороваюсь! Я тебе покажу, как всяких чудищ на людей натравливать!

— Не забыл? — прищурилась вредная старуха. — А глянь-ка вон на ту кучу веток: не боишься, что она сейчас ка-ак зашевелится?

Разбойники опасливо покосились на груду сосновых ветвей. И почудилось им вдруг, что лапник рассыпался, открыв чешуйчатую голову со сверкающими глазами и жуткими клыками…

— То-то! — хмыкнула Гульда, проходя по тропе мимо ошалевших парней. — А то мало прошлый раз на дереве насиделись! Следующий раз столько просидите, что гнездо вить начнете!..

Появление Гульды произвело в лагере переполох. Парни побросали работу и столпились вокруг этой загадочной особы. Вид у разбойников был отнюдь не героический: в лапах оружие, в глазах смятение, в душах паника. Откуда взялась зловредная ведьма? Каким манером проскользнула мимо часовых? А главное — что нужно ей от лесных бедолаг? Не зря же так сварливо причитает: мол, грабителям, душегубам и прочим мерзавцам можно загладить свои грехи, если быть щедрее к бедной, одинокой, беззащитной старушке!

Она замолчала лишь тогда, когда сквозь расступившуюся толпу ей навстречу шагнула Уанаи. Деревенская ведьма бестрепетно встретила голубой льдистый взгляд, который мог бы вселить ужас в матерых головорезов.

Тревожная тишина нависла над потаенной горной лощинкой. И почудилось оробевшим лесным бродягам, что в холодном лесном воздухе легко звякнула сталь. Словно два клинка пробуют друг друга — не смертная битва, а так, проверка мастерства…

А затем рожа Гульды расплылась в добродушной ухмылке, словно ведьма повстречала давнюю подружку. А ксуури поклонилась и широким приветственным жестом повела рукой в сторону грубо сколоченных козел, накрытых досками, которые служили разбойникам столом.

— Лаини слау, тали! Добро пожаловать!

Разбойников так и отшатнуло от этих непонятных, опасных женщин. Нашли общий язык, змеюки, сшипелись!

— Не стану спрашивать, — журчала ксуури, — как прошла ты мимо моих постов. Не стану даже наказывать часовых…

— Да? — огорчилась Гульда. — А я-то надеялась, что ты им уши на затылке завяжешь.

— Завяжу еще, будет случай… У нас кабан жарится, сейчас угостим нашу дорогую гостью!

— Перекушу, перекушу, — снисходительно откликнулась Гульда, по-хозяйски устраиваясь на скамье. — Нищую старушку накормить — с богов вдесятеро получить…

Разбойники изумленно пялились на то, как их грозная атаманша обхаживает старую побирушку. Вот уже толстяк-кашевар тащит сочный, курящийся парком кусище кабанятины, да не как попало, а на единственном в лагере блюде! И с неприязненным видом бухает рядом кувшин с наррабанским вином — такой нектар на нищенку переводить!

Ксуури знай щебечет — угощает бабку. А та в уговорах не нуждается:

— Отведаю, милая, отведаю. Я за столом стесняться не люблю. Не у мачехи росла, по рукам не шлепали!

И орудует ножом, который, словно фокусница, извлекла из складок своего плаща.

Оторвалась от еды, утерла тыльной стороной ладони жирные губы:

— Ко мне-то ты ласковая, а о своих людях почему не заботишься? Ходят слухи, что у Спрута в Людожорке один из твоих ребят сидит.

Ксуури посерьезнела:

— Курохват? Верно, сидит. Я подумывала его освободить, но, как ни крути, выходит, что на этом деле несколько человек положить придется. Невыгодно.

— Очень вы, ксуури, расчетливые, — хмыкнула Гульда. — Выгодно, невыгодно…

Она обеими руками отодвинула блюдо. Атаманша выжидающе молчала. Разбойники тоже помалкивали, понимая, что деловая беседа только началась.

— Знаешь про подземный ход в замок? — спросила наконец Гульда.

— Знаю. И все знают. Внутренняя дверь не только заперта, но и заколочена снаружи досками. Начнешь ломать — свод обрушится, там ненадежная кровля.

— Все так, — кивнула Гульда. — Унтоус оттуда беды не ждет.

Только что она вертела в руках нож, измазанный кабаньим жиром… и гляди-ка — вместо ножа в ее пальцах большой железный ключ!

— Держи! А что дверь изнутри заколочена… будешь приятно удивлена, атаманша!

Ксуури задумчиво покачала ключ на ладони:

— Госпожа проделала неблизкий путь только для того, чтобы сделать мне подарок?

— Эта шлюшка Вастер спустила на меня собак. Хочу ей тоже развлечение устроить. — Верхняя губа старухи предвкушающе дрогнула, приоткрыв два зуба и черноту меж них.

— Но какое дело хозяйке замка до того, что из темницы сбежит разбойник?

— Это если вы окажетесь дурнями и утащите только своего дружка.

Ксуури медленно кивнула:

— Да. У одного парня — подружка из прислуги, так что замок он знает. Ты ведь хочешь, чтобы мы побывали в комнатах хозяйки?

— Хочу, умница моя, хочу. Там есть что взять, не зря прогуляетесь.

— Если хозяйка окажется у себя — убивать не стану. Не люблю лишней крови.

— Не будет хозяйки! — безмятежно отозвалась Гульда. — Ты что, не слыхала про ночные прогулки госпожи Вастер?

— Слыхала. Про них, наверное, только Унтоус не слышал. Но почему ты думаешь, что именно сегодня она…

Гульда усмехнулась и запрокинула голову, подставив лицо солнечным лучам:

— Да разве она дома усидит! Погода-то какая славная! Может, последний теплый денек в этом году выдался!

* * *

Погода-то какая славная! Может, последний теплый денек в этом году выдался!

Солнце прямо летнее, даже грязь на дорогах подсохла. Понятно, что Кринаш не мог упустить такой случай и отправил Верзилу на дальнюю вырубку — за дровами. У хозяина постоялого двора вся деревня в долгах, так возвращают чем могут.

Поездка легкая, приятная, да еще в веселой компании: певец Арби напросился. Мол, потом непогода зажмет в четырех стенах, успеем насидеться под крышей, так хоть напоследок на ясное небо полюбоваться…

Верзила его взял, отчего же не взять! Славный попутчик, всю дорогу распевает. Оно и хорошо, что бедняга развеселился, а то бродит мрачный, словно зубы болят. Из-за разбойницы белобрысой переживает. И что он только в ней нашел?

Поскрипывают колеса, неспешно вышагивает рыжая кобыла Рябинка, сзади тащится вторая телега — двое мужиков из деревни наладились привезти домой дровишек.

Арби уже спел и «Тетушкин сундук», и «Васильковые глазки», и «Смотри, красотка, догоню!». А теперь, посерьезнев, выводил балладу о том, как Керутан Разбитый Щит один на один сошелся в ущелье с драконом, прорвавшимся сквозь Грань Миров:

Ты был командиром бесстрашным — но где теперь твой отряд?

Есть только твой взор горящий — и этот змеиный взгляд!

В балладах тебя воспевали — но кто тебя видит здесь?

Есть только сверканье стали — и пасти клыкастой спесь.

Ты был для бойцов кумиром, но в этом бою — одинок.

Ты злобу чужого мира ломаешь о свой клинок!..

Верзила поморщился. Лучше бы этот голосистый чудак пел про васильковые глазки! Не любил Верзила баллады про воинов и битвы. Они словно пытались напомнить о чем-то, а память отталкивала их, отворачивалась, и это было мучительно…

Поэтому Верзила обрадовался, когда из-за поворота навстречу выехали два всадника. Струны тут же смолкли.

Один из верховых спросил властно:

— Эй, мужичье, тут где-то должен быть постоялый двор?

Верзила натянул вожжи, спрыгнул с телеги, низко поклонился. Он не таращил глаза на всадника, но за один быстрый взгляд успел разглядеть и надменную стать, и шитый золотом плащ… а главное — большую застежку в виде альбатроса, которая скрепляла этот самый плащ.

Сын Клана!

Позади шумно встала вторая телега.

Верзила стоял молча: не его дело вякать, когда рядом есть свободные. Мужики попросту растерялись, двух слов от страха не могли связать. Поэтому на вопрос господина ответил певец Арби — смело, звонко и витиевато.

Господин раздраженно обернулся к своему спутнику на гнедой лошади, который держался чуть поодаль:

— Вот! А ты, дурень, уверял, что не в ту сторону едем!

Второй всадник (по виду воин-наемник, сопровождавший господина) виновато пожал плечами и хотел что-то сказать в свое оправдание, но треск ветвей заглушил его слова. Дико заорали мужики. Пронзительно взвизгнул молодой господин. Чаща вдруг оскалилась клыкастыми пастями, взревела, зашипела, вскипела разноцветной чешуей.

Застигнутым врасплох людям было не до того, чтобы считать напавших ящеров. Они дружно обратились в бегство.

Крестьянская лошадь, налетев боком на оглоблю, упала, забилась в упряжи, опрокинула телегу. Один из мужиков попытался помочь лошади подняться, но при виде ящеров, приближающихся скачками, кинулся улепетывать по дороге вслед за своим приятелем.

Верзила, развернув свою телегу, подхлестнул рыжую Рябинку — впрочем, она не нуждалась в понуканьях.

Певец Арби, сжавшись в комок на телеге, с ужасом глядел на бегущих следом чудовищ.

Всех обогнали верховые — господин и наемник. Они первыми и нарвались на засаду.

Обезумевшие кони вынесли их на Большелапого. Багровый ящер нетерпеливо ревел, забыв в азарте о том, что собирался хватать людей живьем. Рядом жадно хрипел Пожиратель: этот про пленников и не думал, этому лишь бы терзать клыками живую плоть!

Самыми опасными противниками — опаснее людей! — ящерам показались лошади. Большие, с зубами и копытами, с безумно выпученными глазами! И мчатся прямо на врага!

Ящеры с восторгом приняли бой. Хвост Пожирателя хлестнул по ногам гнедой лошади. Та покатилась по земле, рядом растянулся вылетевший из седла наемник. Большелапый скачком ринулся вперед, вцепился когтями в шею второго скакуна, одним движением клыков разорвал ему горло. Но даже хлынувшая в пасть горячая, одуряюще ароматная кровь не затуманила голову чешуйчатого бойца. Его хвост метнулся к третьей лошади. Немного промахнулся — угодил по телеге. Сухое дерево затрещало. Рыжая кобыла с паническим ржанием унеслась прочь, волоча за собой разбитую оглоблю. Телега осталась на дороге — и под нее юркнул Сын Клана Альбатроса.

Ненадежное убежище! И пропал бы Альбатрос, и пропал бы оглушенный наемник, и пропал бы насмерть перепуганный поэт Арби, и пропали бы оба мужика, за которыми гнались ящеры-загонщики…

Если бы не Верзила.

Он не потратил ни мгновения на растерянность, на панику. Спрыгнул с телеги, могучим рывком выломал уцелевшую оглоблю. Другой рукой подхватил тележное колесо, держа его, словно щит.

— Все сюда! — факелом вспыхнул над дорогой властный голос. — Пробиваемся к Кринашу, растак вас и перетак! Кончай метаться, мужичье, а то я вас сам поубиваю! Помогите тому парню встать!

Большелапый одним прыжком оказался возле человека-вожака и взмахнул хвостом. Одного удара хватило бы, чтоб снести врагу голову с плеч… если бы этот удар угодил в цель! Но Верзила уклонился — гибко, красиво — и сделал выпад оглоблей, целясь в глаз ящера. Большелапый пригнулся, уходя от удара… и тут же в голову ему врезалось тележное колесо. Чудом не выбив третий глаз, оно оглушило ящера, заставило его оцепенеть.

Рядом возник Пожиратель, и отважному бойцу не увернуться бы от когтистой лапы. Но один из крестьян, вдохновленный примером Верзилы, подоспел справа, ударил чудище топором. Удар пришелся наискось, почти плашмя, но отвлек ящера. Пожиратель оскорбленно рявкнул — и тут же в пасть ему вломился конец оглобли, раздробил небо, вошел в мозг.

— К постоялому двору! В кусты не соваться, нас там переловят! А по дороге они не быстрее нас бегают! Ты, с топором, держись рядом со мной — прикроем отход. Арби, помоги раненому… О д-демоны, куда делся Альбатрос?!

Альбатрос обнаружился в груде обломков. Потеряв соображение от ужаса, он вцепился в тележную ось и не давал себя от нее оторвать, пока Верзила, в запале тоже позабывший обо всем на свете, не влепил высокородному господину затрещину. Дикий поступок затерялся в безумии схватки. Альбатрос вскочил, ошалело заозирался и дробной рысью ударил по дороге.

Крестьяне поспешили за Сыном Клана. Один из них помогал Арби тащить оглушенного наемника.

Верзила, не выпуская из рук оглобли, отходил последним. Он не паниковал: погоня приближалась, но и постоялый двор был недалеко.

* * *

Не напрасно доверенного слугу короля прозвали Незаметным. Он держался так скромно и тихо, что превращался в невидимку — до тех пор, пока не начинал говорить. И тут уж все слушали с полнейшим вниманием, потому что каждое его вежливое, негромкое слово могло сломать человеку жизнь — или даже лишить жизни.

Но сейчас поведение Незаметного было таким странным, что бросилось бы в глаза любому. Вот только никакого «любого» рядом не было. Незаметный был один в крошечной комнатушке, которая служила ему кабинетом.

Смахнув прямо на пол несколько свитков, он водрузил на темный деревянный столик небольшую жаровню. Угли уже тлели в ней, оставалось лишь бросить пригоршню заморских благовоний, чтобы ароматный дымок потянулся к низкому потолку.

Но черная сморщенная горошина, извлеченная из шелкового мешочка, не похожа была на сухие благовония, которые привозят купцы из Наррабана и Ксуранга. Да и держал ее Незаметный с явным недоверием и опаской, словно изловленную за хвост мышь.

Колдовство — штука непонятная и страшная. Чувствуешь себя Ночным Магом, которые и слова доброго не стоят. Но на королевской службе приходилось делать вещи и похуже чародейства. Отсюда не докричишься до берегов Тагизарны, а связаться со своим «человечком» нужно срочно.

Мысленно попросив прощения у богов, Незаметный бросил горошину на угли. Та вспыхнула голубоватым мерцающим облачком и тут же погасла.

Воздух над жаровней сгустился — и в мозгу Незаметного зазвучал чужой голос, которого никто другой не услышал бы.

— Успокойся, — ответил вслух Незаметный, глядя в марево над жаровней. — Ведь знаешь, я не стал бы дергать тебя по пустякам.

Он четко и коротко рассказал о чарах, наложенных на королеву, и о талисмане, который мог бы ее спасти. Затем воцарилась тишина: Незаметный выслушивал ответ.

— Разбойники? — охнул он вдруг. — Ну, подстроила Многоликая! И что делать?..

Короткое молчание — и тревожное выражение исчезло с лица мужчины.

— У тебя? Уже? Да как же ты… ах, себе оставить хотелось? Не выйдет! Для блага королевства необходимо… Не перебивай! Вовсе я тебя не морочу красивыми фразами! Насчет награды можешь не сомневаться. Где сейчас амулет?.. А оно надежное, это твое логово?.. Ладно, молчу, молчу. Беги за амулетом и постарайся скорее доставить его в Джангаш. Обещаю, что королевская щедрость… Да заткнись ты! И не думаю пичкать тебя пустыми обещаниями! Тем более что плата пойдет не из моего кармана… Это тебя-то обманывать? Мне еще жить не надоело. Жду тебя и талисман!

* * *

На постоялом дворе «Посох чародея» ко многому привыкли: места опасные. Поэтому не перепугались, а лишь встревожились, когда во двор с диким ржанием ворвалась рыжая кобыла Рябинка, чуть не стоптав замешкавшуюся на пути Недотепку.

Кринаш, Молчун и Дагерта, вооружившись чем попало, выбежали к воротам.

По дороге приближалась кучка измученных людей, на ходу отмахиваясь топорами от наседающих ящеров.

Зрелище было не только жутким, но и странным. Почему чудовища до сих пор не настигли свою добычу, почему не навалились скопом?

Секрет был в том, что среди ящеров редко встречаются истинные воины. Охотиться — это пожалуйста, но биться насмерть… Большелапый и Пожиратель были самыми свирепыми бойцами в отряде — и вот один погиб, другой контужен! Люди куда опаснее, чем кажутся! Поэтому ящеры изображали друг перед другом грозную погоню, но на топоры не лезли.

Люди без потерь добежали до «Посоха чародея». И сразу же за ними в распахнутые ворота с ревом врезалась стая… Именно врезалась! Даже крепостная стена не сдержала бы чешуйчатую банду надежнее, чем тонкая золотая полоска на земле.

Вой разочарования и оскорбленное шипение смешались с радостными криками спасенных.

Кринаш и Дагерта, не обращая внимания на чудовищ, хлопотали над потерявшим сознание Сыном Клана. Мужики вслух благодарили всех богов. Наемник-охранник что-то бормотал, держась за голову. Верзила, не бросая оглоблю, пристально следил за чудовищами: не очень-то он доверял чарам! Камышинка, поймав за шиворот восторженно визжащего хозяйского сына, уговаривала малыша уйти в дом: мало ли что… Певец Арби пронзительно свистел, Хват лаял до хрипоты, а Недотепка, красная и растрепанная, стояла у золотистой черты и кричала, сжав кулачки:

— Дураки! Дураки! Зачем сюда притащились? Уходите сейчас же! И не возвращайтесь! Я кому сказала?!

Словно поняв слова девочки, длинный ящер с глубоким шрамом на носу издал такое шипение, что оноперекрыло общий гам, и прыжками ринулся прочь. Стая, признав временного вожака, потрусила следом.

— Прогнала! — восхитился Верзила. — Ух ты!

Ух я! — не стала скромничать Недотепка. Верзила положил оглоблю и с ухмылкой обернулся к хозяину:

— Господин, а телегу-то я не уберег!

— На этот раз тебе с рук сойдет, а впредь будь аккуратнее! — так же ухмыльнулся Кринаш.

Эти двое всегда хорошо понимали друг друга.

* * *

Пламя свечи было совсем близко от стоящего на коленях человека. Так близко, что воск капал на запрокинутое лицо, бледное, с запрокинутыми глазами. Пленник не сопротивлялся сильным лапищам, державшим его за плечи. Замер, застыл, оцепенел.

— Госпожа, — прогудел над ним голос стражника, — мы его в лесу малость потрепали, а он, зараза, молчит!

— Плохо трепали, — промурлыкал женский голос. — Я недовольна тобой, Дэрхи! И вам с Комаром еще предстоит объяснить, почему столько лет я считала этого негодяя мертвым!

Пленник не открыл глаза, только вздрогнул — то ли от ужаса, то ли от омерзения.

— Верный слуга! — Голос женщины сочился ядом. — Как пес верный! А вот я пощупаю, где границы этой верности!

Бескровные губы шевельнулись. Голос мужчины был тихим, но твердым:

— Все равно не поймешь, где кончается служба и начинается дружба. Это не для таких, как ты, сука.

Руки стражников крепче вцепились в пленника, встряхнули. Мужчина с трудом сдержал стон.

Вастер вспыхнула. Закусила губу, отвернулась к окну.

Вот же он, враг! Рядом! Протяни руку — и сомкнешь на горле пальцы!

А руку протянуть как раз и нельзя.

Негодяй Эйнес где-то припрятал документы. А идиоты-стражники, вместо того чтоб там же, в лесу, пытать, пытать, пытать мерзавца, приволокли его к любимой хозяйке — пусть сама разбирается с пленником.

Вастер разобралась бы, да еще как! Увы, в замке торчит муж, отвратительный тип, которому место на погребальном костре — а он этого не знает и живет в свое удовольствие. При взгляде на его румяную довольную рожу Вастер задыхается от бессильного гнева — а Унтоус принимает волнение жены за любовный трепет!

Порой призадумаешься: а так ли наивен этот толстенький веселый Унтоус? Нельзя забывать, что под его покровительством много лет действовала шайка охотников за людьми. А вдруг он слеп лишь тогда, когда не хочет чего-то видеть? Слеп, когда жизнь идет привычной колеей и ничто не угрожает его кругленькой жизнерадостной особе?

Но интерес жены к незнакомцу, которого стражники приволокли в замок, допросы, пытки… о-о, это заставит Спрута насторожиться! Храни Безликие, еще захочет побеседовать с Эйнесом! А это крах, конец всему — даже без документов, даже без доказательств!

Нет, пусть Эйнес поголодает в Людожорке. Там уже сидит какой-то разбойник, им вдвоем скучно не будет. Когда Унтоус отлучится на охоту, можно будет без помех вытряхнуть из пленника все тайны вместе с потрохами!

А этим вечером муж не дождется жену на супружеской постели, под траченным молью парчовым балдахином. Верная служанка распишет Унтоусу тошнотуи головокружение госпожи Вастер. (А если господин захочет, служанка заменит госпожу.)

А для Вастер — пронзительный ветер на вершине башни, и плотный воздух под крылом, и летящие навстречу верхушки елей, и темная гладь ночной реки. И песня, песня без слов — сквозь ночь, наугад. Для того, кого судьба сделает добычей липких, жадных чар…

* * *

— Они промахнулись, эти чешуйчатые уроды! Им очень не повезло! Рассчитывали напасть на беспомощных мужиков, а нарвались на воина! Я еще при осаде Найлигрима… при покойном короле Нурторе…

Вино ударило Аурмету в голову. Сын Клана раскраснелся. Сейчас он искренне верил в свою удаль и отвагу. И в свое боевое прошлое.

— Я наметил себе первого противника — собственно, двух, они напали с двух сторон. Но пока я отражал атаку, третий гад вцепился в горло моему коню. Несчастное животное рухнуло в гущу чудовищ…

Кринаш сочувственно покивал и придвинул к заезжему Альбатросу блюдо с ломтями окорока — дескать, закусывай, гость дорогой! Аурмет уставился на блюдо, словно не понимая, зачем оно здесь находится, а затем с энтузиазмом продолжил:

— И когда среди обломков телеги на меня насела матерая тварь — клыки с мою руку! — мне пригодились былые навыки бойца…

Кринаш с почтительным видом внимал, не веря ни единому слову.

Во-первых, Верзила успел сказать ему пару слов о стычке в лесу. Да и мужики молчать не стали.

Во-вторых, наметанный глаз хозяина постоялого Двора легко отличал трепачей от настоящих воинов.

В-третьих, у Кринаша была хорошая память. Видел он этого хлыща под Найлигримом. Мельком, правда, но этого хватило, чтоб верно судить о его доблести…

— А что повело моего господина в путь по осени? — спросил хозяин, когда в россказнях знатного гостя возникла пауза.

Аурмет проглотил недожеванный кусок окорока, но отвечать не стал. Сначала просто не сообразил, возбужденный собственным хвастовством: какой путь, зачем? А потом сквозь хмельную лихость пробилось осознание: он в гнезде заговорщиков! Здесь плетутся интриги против короля! Он же для того здесь и появился, чтоб выслеживать, высматривать и разоблачать!

Заметив, что господин устал от хвастовства, Кринаш откланялся и, оставив жену прислуживать за столом, поднялся на чердак.

У открытого чердачного окна караулила Недотепка.

— Махали? — коротко спросил хозяин. Ответ не понадобился: Кринаш сам увидел, как над верхушками деревьев взвился и заметался клочок красной материи.

— Добрались, добрались! — запрыгала Недотепка, девчонка бестолковая, но глазастая.

— Вижу. Беги вниз, помоги хозяйке. — Кринаш не отрывал глаз от красного пятнышка в листве. Значит, мужики благополучно вернулись в деревню…

Кринаш представил себе, какой переполох поднялся сейчас в Топорах. Спешно запирают на тяжелый засов ворота изгороди, что тянется вокруг деревни. Несут хворост для костров — вдруг ящеры полезут через частокол! А какой-то шустрый парнишка влез на высоченную сосну, что растет посреди деревни, и размахивает красной тряпкой (не иначе как праздничным плащом старосты!). Для него, Кринаша, старается. Знак такой: добрались мужики до деревни. Как уговорено.

Все-таки уважает Кринаш своих соседей. Ведь могли в «Посохе чародея» заночевать, с них бы и денегникто не взял, — так нет же! Надо, мол, своим насчет ящеров сказать!

Крепкий народ эти топоровские мужики! Земля здесь для посева нелегкая, каждый кусок у леса отвоеван, так ведь и его спокойно не засеешь. Ладно бы разбойники, а то ведь чудища всякие шляются! А зимой тролли одолевают. Вот народ друг за дружку и держится. Всякую работу стараются вместе делать. Даже бабы по грибы да ягоды толпой ходят.

Крепкая деревня. Ко всему готова. Ограда — хоть ломай тараном! В каждом доме — глубокий подпол, чтоб малышей да стариков во время драки прятать. Хворост для костров всегда наготове, по ночам караульные прохаживаются. А сосна, что посреди деревни растет, потому и не пущена на дрова, что в ветвях — помост из досок. Для наблюдателя, когда тролли уж очень близко шастать начинают.

И у всех — у мужиков, у баб, у ребятишек постарше — или вилы всегда с собой, или коса, а чаще всего топор за поясом. Не потому ли и деревня так называется — Топоры?..

Кринаш потянулся к ставням, чтобы закрыть окно, но замер, глядя на видневшийся за оградой кусочек дороги. Путник! Надо же! Верховой, в одиночку! Ни ящеры не тронули, ни тролли, не разбойники!

Хозяин постоялого двора поспешно захлопнул оконце и поспешил встречать гостя…

Когда Кринаш вышел во двор, незнакомец уже спешился. Верзила держал под уздцы его старую пегую кобылу.

До хозяина донесся красивый, звучный голос, полный горечи и насмешки:

— Ящеры? Ха-ха! Что мне их когти и клыки? Моя судьба страшней любых чудовищ, и лязг ее клыков я постоянно над ухом слышу! Путь мой в Бездну лег…

— И ничего подобного, господин мой! — поклонился Кринаш этому мрачному типу. — Твой путь лег вмою трапезную. Там светло, уютно и чисто. И кормят хорошо.

Путник вскинул красивую седую голову, словно изумляясь, что его осмелились прервать. Приподнял бровь, в упор разглядывая хозяина. Наконец снисходительно кивнул и проследовал через двор к крыльцу.

Кринаш кротко шел следом и прикидывал: кого это судьба привела к его порогу? Одежда поношенная, но бархат есть бархат, а на манжетах и у ворота уцелело серебряное шитье. Держится надменно, речи ведет странные…

Кринаш размышлял, а вот Аурмет, обернувшийся от стола к вошедшему гостю, даже раздумывать не стал. Он мгновенно раскусил приезжего.

Заговорщик! Самый настоящий заговорщик! Весь в черном, седые волосы, красивое лицо, наводящее на мысль о хищной птице. Впрочем, лицо не очень разглядишь: черная широкополая шляпа надвинута на самые брови.

Дагерта приветливо спросила, что угодно господину: тушеного зайца или олений окорок в тесте?

Гость вздохнул, словно ему предложили ответить на вопрос: зачем Безликие сотворили человека?

— Желудок жалкий, — уронил он глухо, — злобный наш тиран! Что пред тобой все доводы рассудка, что муки сердца? Дани ежедневно ты требуешь… Окорок, хозяюшка. И не сюда, а в комнату. Найдется комната?

Дагерта вытаращила глаза. У Сына Клана отвисла челюсть. А Кринаш, стоящий на пороге, с удивлением заметил, что начинает привыкать к этим нелепым речам. Что-то в незнакомце внушало уважение. Затейливые фразы шли ему, как может идти ладно сшитая одежда. Каждое движение этих красивых рук, каждый поворот головы сочетались с необычными словами, что слетали с этих твердо очерченных губ.

— Есть комната, как не быть! — ответил гостю Кринаш.

— А! Это хорошо! — Незнакомец бросил на стол две монеты. — Сейчас и поднимусь. И запомни, хозяин: меня здесь нет. Ни для кого. Я прискакал сюда сквозь мрак и ветер, безвестность серая меня плащом укрыла…

Кринашу очень не понравились последние слова гостя: в «Посохе чародея» не приветствовались тайны и загадки.

Зато Аурмет расцвел. Незнакомец, который шествовал сейчас по лестнице, был не просто явным заговорщиком — он был воплощением самой идеи Заговора! Чего стоила одна черная широкополая шляпа! А плащ, полностью скрывавший фигуру гостя!..

Кстати, почему этот тип не может оказаться самим Шадхаром? Еще как может! Правда, тот злодей вроде бы моложе…

Сын Клана отогнал неприятную мысль (в конце концов, Шадхар мог напялить седой парик!) и погрузился в сладостные мечтания. Вот он возвращается в Замок Двух Ручьев, отправляет в Джангаш с почтовым голубем весть о поимке главного заговорщика… Затем фантазия перенесла его во дворец: король Тореол называет его спасителем Силурана и дарит замок с богатыми землями. А Клан Альбатроса в полном сборе восхищается мудростью и отвагой Аурмета. Старики им гордятся, молодежь откровенно завидует…

Что еще нужно для счастья скромному Сыну Клана?

Новую прислужницу нужно. Тоненькую, гибкую, с русой косой и ясными глазами. Таких красоток и в столице мало. И нечего ей делать в лесной глуши, на жалком постоялом дворе. Такую приодеть да обучить хорошим манерам… впрочем, они у нее и так недурны. Явно не служанка, хоть и помогает хозяйке. Либо хозяйская родня, либо постоялица из небогатых. Голову держит высоко, говорит мало и разумно, одета неброско…

Аурмет и не заметил, как заговорщик в черном ушел на цыпочках из мыслей, а его место заняла тихая сероглазка. Он как раз таких скромниц и любил. С ними чувствуешь себя господином. А когда смазливая стерва налетает на тебя горячим наррабанским ураганом и тащит в постель, недолго и… гм… осрамиться.

Унизительное давнее воспоминание мелькнуло и исчезло, растворилось в горячей волне желания. Пережитый ужас, радость возвращения к жизни и выпитое вино вскипятили кровь, замутили душу и взбудоражили тело.

Аурмету нужна была женщина. Немедленно. Сейчас. Подхватить бы вот эту девчонку на руки, утащить наверх, захлопнуть за собой дверь комнаты…

Он еще сидел неподвижно на скамье, а рукам уже казалось, что они тискают, мнут горячее тугое тело.

А тут — как нарочно! — Дагерта попросила русокосую девицу:

— Не принесешь ли из погреба сметану? А то мне недосуг, малышку пора кормить.

— Бегу! — улыбнулась красотка. И хозяйка заспешила наверх.

Какая-то сила потянула Аурмета к выходу, вслед за тоненькой девушкой. Он брел, ничего не соображая, видя перед собой лишь стройную спину и русую пушистую косу. На крыльце в лицо ударил холодный ветер — не погасил пылающего в мужчине огня, но слегка прояснил мысли. Сын Клана смог оценить подарок, сделанный ему то ли богами, то ли Многоликой: на дворе не было ни души. Ни хозяина, ни рабов.

Завернув за угол, мужчина увидел деревянную крышу погреба, похожего на замшелый бугор. Девушка уже приоткрыла дверцу, но обернулась, заслышав шаги. Взглянула на физиономию мужчины, красную от вина и возбуждения. И застыла на месте — поняла…

«Рано заметила! — мелькнуло в голове Аурмета. — В погребе бы ее прижать!»

— За сметанкой? — Он старался говорить нежно, но в голосе хрипела похоть. — Брось! Придумаем что-нибудь повеселее… позабавим друг друга… Ах ты, моя красоточка!

Девушка кинула взгляд на приоткрытую дверцу, но тут же сообразила, что хлипкий засов не выдержит даже пинка.

Страх и отвращение на ее тонком лице подхлестнули Аурмета:

— Молчишь, умница? Не зовешь никого? Правильно. Никто и не придет. Кто посмеет мешать высокородному? Да ты не бойся, я щедрый, вот увидишь!

И пьяно, широко раскинул руки, загораживая путь бледной Камышинке.

А та и впрямь не звала на помощь. Молча, как напуганная птица, трепыхнулась в сторону дома. Мужчина шагнул вбок, чтобы поймать девушку в объятия. Но ее порывистое движение оказалось хитростью: Камышинка метнулась в другую сторону и, проскочив рядом с жадной рукой Аурмета, бросилась бежать.

Мужчина кинулся за ней. На миг в нем вспыхнул гнев, но тут же сменился радостной догадкой: хитрая девчонка бежит к конюшне! Вот она в двух шагах от двери… Наверняка полезет на сеновал, как будто хочет спрятаться. Отлично придумала! Что может быть лучше темноты, уединения и душистого сена?

Но змея с русой косой не перешагнула порога, а бросилась к стоящей возле конюшни собачьей будке.

Громадный черный зверь вскочил, гремя цепью, и оскалил белые клыки. Девица упала на колени рядом с жуткой зверюгой, бесстрашно обняла пса за шею и снизу вверх дерзко глянула на опешившего Сына Клана. Она так и не произнесла ни звука, но глаза теперь сияли отчаянным вызовом: подойди, если посмеешь!

А проклятая собака рычала негромко, но очень выразительно. Это рычание заставило бы даже дракона взмыть на безопасную высоту.

Аурмет еще не рехнулся, чтоб соваться к таким клычищам! Это людей заставляет трепетать застежка в виде альбатроса. А грубый зверь на высокое происхождение нагадит и хвостом разотрет!

Желание пропало без следа. Но отступать было поздно.

— Дура, не ломайся! Я ж не задаром покувыркаться предлагаю! Я щедрый… я…

Рычание стало громче. Вот-вот оно перейдет в лай, который соберет здесь всех, кто есть на постоялом дворе…

Дверь конюшни распахнулась настежь, на пороге появился раб — не тот, что был с Аурметом на лесной дороге, а второй, темноволосый. Встал в дверях и тупо, но пристально уставился на происходящее.

— Пошел вон! — прикрикнул на него Сын Клана.

Раб не двинулся с места, продолжая бессмысленно таращиться на господина. Аурмет припомнил слова Кринаша: мол, этот парень немой… Похоже, он еще и глухой. И придурковатый вдобавок.

Зло плюнув себе под ноги, Альбатрос повернулся и побрел к дому.

Как только знатный постоялец повернулся спиной к конюшне, с лица Молчуна слетело идиотское выражение. Он поспешно подошел к девушке, которая все еще стояла на коленях возле черного пса, и встревоженно склонился над ней.

Плечи девушки подрагивали. Пес уже не рычал, но продолжал напряженно глядеть вслед чужаку.

Камышинка подняла от собачьей шкуры лицо, по которому текли слезы, быстро глянула на Молчуна — и снова спрятала потрясенные глаза.

И Молчун остро почувствовал, как ударил этот случай по чистой, доброй, чуткой, не привыкшей к обиде и страху душе.

Парень сочувственно кивнул, исчез в конюшне и вернулся с ведерком воды. Камышинка поспешновстала, подставила ладони. Молчун аккуратно полил ей на руки.

Умывшись, девушка утерла лицо рукавом. До сих пор она не произнесла ни слова.

Молчун кивнул в сторону дома и выразительно покачал головой.

Камышинка встрепенулась. Она сразу поняла, о чем предупреждает этот странный темноволосый парень с грустным лицом. И стряхнула потрясение, потому что надо было думать о других.

— Да, конечно, — заговорила она горячо, — я не скажу Кринашу. И Дагерте не скажу. Они такие славные! Зачем ссорить их с Сыном Клана, правда?.. А тебе — спасибо.

Почти совсем успокоившись, она взглянула на Молчуна и впервые подумала о том одиночестве, в которое замкнула беднягу немота. Можно объясниться жестами насчет повседневных дел, но как выскажешь знаками то, что у тебя на душе?

Глаза девушки вспыхнули. Не задумываясь, она выпалила:

— Молчун, хочешь, я научу тебя грамоте?

Парень явно растерялся, а Камышинка ободряюще затараторила:

— Правда, как же я сразу не сообразила! Тебе это очень пригодится! Да не бойся, у тебя получится. Сегодня же и начнем — вечером, когда у тебя найдется время. А сейчас я за сметаной, а то Дагерта меня хватится!

И побежала к погребу.

Молчун проводил ее взглядом. Затем перевел глаза на угол дома, за которым только что исчез Сын Клана. Лицо раба исказилось горькой и презрительной гримасой, и он плюнул себе под ноги так же ожесточенно, как это только что сделал Альбатрос.

* * *

Кринаш, вернувшись в трапезную, пытался угадать: что случилось со знатным гостем? Только что светился пьяной радостью спасения, врал в три горла про свои лихие подвиги — а теперь сидит мрачный, словно его проклял призрак предка или словно живот прихватило…

Возможно, Кринаш догадался бы, что произошло с Альбатросом, но тут залаял Хват, стукнула калитка, заржал конь. В трапезную ворвалась Недотепка и заверещала:

— Еще господин! Еще приехал!

Аурмет вынырнул из трясины горького разочарования и с интересом уставился на дверь. Как он мог забыть, что охотится за изменником? Может, этот путник прибыл сюда для встречи с Шадхаром?

— Надо же! — хмыкнул Кринаш. — Я-то думал, что до весны больше никого…

Гость вошел в трапезную — светловолосый стройный юноша в добротной дорожной одежде. На тонком безусом лице горел румянец волнения, а голубые глаза светились так ясно и доверчиво, что Аурмет чуть не выругался: этот молокосос вряд ли мог быть заговорщиком!

Но первые же слова юноши заставили Аурмета воспрянуть духом.

— Хозяин, — начал парнишка с грайанским акцентом, — не заезжал ли сюда всадник — седой, в черной одежде, на пегом коне?

Кринаш замялся. Аурмет обратился в слух, про себя восторгаясь: «Грайанец! Вот они, чужеземные связи Шадхара!»

Юноша по-своему истолковал молчание хозяина:

— Не может быть! Он же проезжал мимо деревни! Мне сказали, что он опередил меня совсем чуть-чуть! И еще они сказали… ох! Неужели он нарвался на ящеров? Это было бы ужасно!

«Еще бы! — ликовал Сын Клана. — Это было бы ужасно — для ваших замыслов!»

Аурмет искренне забыл, что три года назад сам был в числе друзей принца Нуренаджи и старался помешать Тореолу взойти на престол. Забыл, что арестованные в столице заговорщики — его бывшие дружки. Если и вспоминал порой об этом сомнительном эпизоде своей жизни, то лишь потому, что жалел: не удалось увидеть Шадхара! Слышать о нем доводилось много, а встретиться лицом к лицу — увы!..

Тем временем юный грайанец расспрашивал хозяина, по какой еще дороге путник мог двинуться от деревни. Кринаш отвечал неохотно: не любил играть с завязанными глазами.

Все изменил наивный голосок Недотепки с лестницы:

— Путник? Тот господин, которого нету? Я ему сейчас свечку отнесла!

Юноша ни словом не упрекнул хозяина. Он рванулся вверх по лестнице, на ходу крикнув Недотепке:

— Показывай!

Девчонка поспешила за ним, услужливо приговаривая:

— Последняя дверь, последняя!

Кринаш встревоженно двинулся следом: не стряслось бы беды! Но не успел он дойти до лестницы, как сверху раскаленной лавой хлынуло:

— Но почему?.. Ведь я просил меня оставить милосердному забвенью!

— Мастер, не волнуйся! Мастер, побереги голос!

По галерее отступал светловолосый юноша. За ним, гневно жестикулируя, шаг в шаг следовал незнакомец в черном. Замыкала это нелепое шествие Недотепка.

— Зачем же шумной сворой преследовать меня? Зачем срывать завесу прошлого?..

— Какая свора?! Мастер, я же тут один! Я беспокоился!

Незнакомец в черном заметил, что на него таращатся все, кто был в трапезной. Но это его не смутило. Наоборот, он приосанился, выше поднял голову, голос стал еще звучнее:

— Я мчался в ночь, как загнанный беглец! Я гнал коня, я торопил мгновенья! Я…

Тут голос сорвался на хрип. Незнакомец побелел, вскинул руки к горлу, пошатнулся. Юноша подхватил его за плечи, крикнул через перила вниз:

— Воды!

Дагерта метнулась на кухню. Юноша, поддерживая старика, начал осторожно сводить его по ступенькам. На середине лестницы тот оскорбленно освободился от заботливых рук и сошел вниз сам.

Прибежала Дагерта с кружкой. Юноша перехватил у нее кружку, снял с пояса серебряную флягу и накапал в воду темной густой жидкости:

— Мастер, ты даже настойку болотной копытницы не взял!

Старик упрямо сжал губы, но под укоризненным взглядом юноши опрокинул в рот содержимое кружки, передернулся и хриплым шепотом пожаловался:

— Горькая! Гадость!

— Терпи! Ты о чем думал, когда в дорогу пускался? Непогода, разбойники, чудища всякие… Случись что худое, какая была бы потеря для Грайана!

Незнакомец солидно кивнул, молча соглашаясь с последней фразой.

Кринаш не упустил случая узнать, с кем имеет дело:

— Неужели мой скромный дом почтил своим посещением великий человек?

Юноша повернул к нему сияющее лицо:

— Конечно! Раушарни Огненный Голос из Семейства Оммугир — гордость аршмирского театра и лучший актер нашего времени!

* * *

— Что значит «чужие запахи»? Это теперь твой мир, сюда ты приведешь свою самку! Нюхай! Зачем Великая Мать подарила нам обоняние? И каждого зверя изволь называть так, как велит Короткий Хвост! А то опять начнешь: «Серый, прыгучий, кровь горячая, лапы длинные…» Нет чтоб коротко и ясно: заяц!

Сизый вытянулся на краю обрыва, глядя на темную реку, что разбухла от дождей, как скальный ползун от богатой добычи. Ящер еще не привык к резким сезонным изменениям в этом мире. А ведь он увидел здешние края вообще зимой и был потрясен лютым морозом, падающими с неба мерзкими белыми хлопьями, а особенно толстой коркой, что покрывала воду. От холода кровь медленнее бежала по жилам, все три сердца работали вразнобой, а мысли были медленными, тягучими. Почти все время приходилось сидеть в реке: вода была чуть теплее воздуха.

К счастью, в этом мире не обязательно жить круглый год. Достаточно привести сюда весной самку, чтоб она отложила яйца: летом здешние болота чудо как хороши. Только не надо делить Дивную Купель на клочья: твое, мое, Большелапого… Пусть это будет мир самок и малышей, а добычу для них можно носить из-за Грани. Здесь и хищников настоящих нет: шкура ни у кого не покрыта броней — рви в свое удовольствие!

Ящер причмокнул от разыгравшегося аппетита, но сразу подобрался, вскинулся, услышав шипение ученика:

— Свежий след!

Эти леса изобиловали живностью, следы густо наслаивались друг на друга. Сейчас он велел Ученику проверить только самые свежие.

— Чей след?

— Белка, — замешкавшись, неуверенно ответил Ученик.

— Не годится для охоты: мала, редко спускается с дерева. Но если хапнешь ее в пасть — глотай, твоя.

— Еще что-то мелкое. Не помню…

— Наверное, мышь… — Сизому лень было вставать. — Чему только тебя учит Короткий Хвост? И Ловец Ветра старается, долбит тебе человеческие слова…

Ящерок непочтительно хихикнул:

— Ну, имечко!

Вот тут бы и дать ему хвостом по хребту, чтоб старших уважал. Но ведь имечко и впрямь смешное! Означает — «неудачник».

— А откуда у него шрам на морде?

— Не вздумай его об этом спросить! Нашел нору, чтоб хранить припасы, да толком не обнюхал. А там прятался бронекрыс.

Ученик в веселом восторге запрыгал по кустам: даже он не сделал бы такой глупости!

— Работай! Нюхай! — прикрикнул на него Сизый. — Кстати, вот тебе пример мудрости Великой Матери: никто из ее потомков не оставлен без таланта, только его надо найти. Ловца Ветра до сих пор самцы не брали ни в одну стаю, а самки — в семью. А теперь сам Большелапый позвал его на завоевание Дивной Купели. Потому что талант к человеческому языку! Короткий Хвост учит его…

Назидательную речь прервало резкое шипение:

— След! Совсем свежий!

— Что орешь, будто тебя дракон за хвост держит? Чей след-то?

Ответом было тревожное молчание. Сизый поднялся на задние лапы:

— Кто прошел? Медведь, рысь, волк?

— Человек.

* * *

— Актер? — с брезгливым негодованием выдохнул Аурмет, потрясенный и взволнованный до глубины души. — Паршивый актеришка? А шуму-то, шуму…

По лицу седовласого гостя скользнула тень. Не обида была в его глазах, а печаль: мол, как несовершенен мир, как люди грубы и невежественны…

А его молодой спутник не был так терпелив и сдержан. Вскинув голову, он подошел к Аурмету и произнес звенящим голосом:

— Кто не дорос до уважения к таланту, должен уважать хотя бы старость. А иначе — есть много способов научить грубияна хорошим манерам. Вплоть до… мордой об стол!

Последние слова резко противоречили эффектной тираде, и актер Раушарни поморщился, словно услышал фальшивую ноту в музыке.

Аурмет не оскорбился даже, а изумился: так говорить с Сыном Клана! Но тут же сообразил, что, отправляясь в погоню за девчонкой, оставил плащ на скамье. И серебряная застежка в виде альбатроса — там же, к плащу приколота. Сопляк не знает, с кем имеет дело! Что ж, тем забавнее будет его осадить.

Для начала он сказал сдержанно:

— Сразу видно, мальчишка, что ты не бывал в Джангаше. Иначе догадался бы, кто стоит перед тобой.

Юный грайанец вгляделся в собеседника:

— Нет-нет, — сказал он неожиданно любезно, без прежней задиристости. — Мне приходилось бывать в Джангаше. И я определенно где-то видел господина! Только темновато здесь, вот если бы немножко к свету!..

Забавляясь в душе, Аурмет встал, шагнул к окну.

— Очень знакомое лицо! — озабоченно сказал юнец. — А если подбородок чуть повыше?

Сын Клана полуобернулся, подставляя мальчишке свой подбородок для обозрения.

— Сейчас вспомню, сейчас, — заспешил молокосос. — А если в профиль?..

Затея начала надоедать Аурмету, но он не успел выразить свое недовольство.

— Почти вспомнил! — обрадовался мальчишка. — А если ушами подвигать?

— Ты что, змееныш, издеваешься надо мной? — гневно взвился Аурмет.

— А господин только сейчас догадался? — мягко удивился грайанец.

От порога засмеялась Камышинка, которая, оказывается, видела эту безобразную сцену.

Положение надо было исправлять немедленно.

Высокородный господин метнулся к своему плащу. Сдернул с ворота застежку. Взмахнул серебряной птичкой перед глазами грайанского наглеца.

— Аурмет Ароматный Шелк, — отчеканил он. — Клан Альбатроса. Требую уважать мое высокое происхождение.

Грайанец расширил глаза. Удивленно покрутил головой. А затем — вот уж чего Аурмет совершенно не ожидал! — вытащил из-за ворота рубахи длинную стальную цепочку. На цепочке покачивалась фигурка волка — очень искусной работы, со вздыбленной шерстью, оскаленными клыками и крошечными глазами-изумрудами.

— Лейчар Веселый Зверь, — представился юноша. — Клан Волка, Ветвь Логова. С полнейшим уважением отношусь к Альбатросам. Готов доказать это любым способом, в первую очередь — Поединком Чести!

Охнула Дагерта. Взвизгнула Недотепка. Не сдержавшись, хлопнула в ладоши Камышинка.

У Аурмета перехватило дыхание, словно он беспечно переходил вброд мелкую речушку — и вдруг с головой ухнул в подводную яму.

Ну, подстроила Многоликая! Мало ему было ящеров! Не любил Аурмет все эти забавы с оружием. Хоть и хвалился участием в осаде Найлигрима, но сам-то помнил, что за всю заварушку ни разу не взялся за меч. Он был при короле — для всякого рода поручений.

А грайанский волчонок хоть и моложе Аурмета года на три, а держится нагло и глазами сверкает. Похоже, умеет играть клинком!

И все же привычка к безнаказанности настолько въелась в душу Альбатроса, что в первых вырвавшихся у него словах прозвучало негодование, а не страх:

— Ты же называл этого актера «мастером»! Я подумал, что он твой учитель!

— Я брал у Раушарни уроки дикции, — пояснил Лейчар. — Надеюсь, теперь я говорю разборчиво? Все понятно, что я хотел сказать?

О Безликие, спасите Аурмета! Этот паршивец так и клонит к поединку! Страх свел кишки в узел, и Аурмет с усилием проговорил:

— Я… не думал…

— А зря, — приветливо откликнулся юный Волк. — Думать — занятие приятное и полезное. Пусть мой господин как-нибудь на досуге попробует…

Аурмет почувствовал, что поединок подкатывается со злой неотвратимостью.

Кринаш, который вовсе не хотел, чтобы в его доме один Сын Клана убил другого, поспешил вмешаться:

— Я слыхал от заезжих грайанцев про знаменитого артиста Раушарни. Очень господа его хвалили. А в наши-то края какими судьбами?

Актер ответил охотно: то ли тоже хотел предотвратить поединок, то ли просто любил поговорить о себе. Перемежая свой рассказ торжественным строками старинных трагедий, он начал повествовать о «темных тропах средь кустов терновых, чьи корни, словно выводок змеиный, ползут под ноги путнику ночному».

Эти тропы, мол, и завели его на гостеприимный постоялый двор.

Лейчар, легко оставив мысль о поединке, непринужденно включился в беседу — и даже почти завладел рассказом.

Перед очарованными слушателями зашумел веселый, бойкий город Аршмир. Город моряков и торговцев, грузчиков и рыбаков, контрабандистов и воров. Город, где свились в клубок десятки языков и наречий, где прохожие не оглядываются на чужеземца в диковинном наряде — видали и не таких!

— Да отблагодарят боги Хранителя Аршмира! — впервые улыбнулся Раушарни. — Он мудро рассудил: в таком городе — да чтоб без театра?!

Просторное помещение, озаренное десятками подвесных светильников, длинные дубовые скамьи — и сцена, волшебная сцена, где люди не перебрасываются скучными обыденными фразами, а произносят звучные монологи, завораживающие ритмом звенящих строк. Место, где в любви объясняются в стихах, а умирают под трогательную музыку. Причем умирают не от старости или больного желудка, а от стали, яда и безумной страсти. А потом обязательно оживают и выходят к зрителям на поклон.

Лейчар не противился магии этого мира. С распахнутыми глазами следил за происками коварных советников против законного государя. До крови прикусив губу, переживал за пленного героя, который и в цепях держался достойнее вражеских вождей. Уронил не одну слезу, сострадая чистой юной деве, которую оклеветала злобная соперница. Кричал от восторга, когда падали ворота Кровавой крепости и в них врывалось победоносное войско во главе с полководцем-чародеем Шадридагом.

И плевать, что на полководце Шадридаге наряд из крашеной мешковины, что ворота сколочены из тонких кривых досок, а подозрительно одинаковые воины наводят на мысль, что одни и те же люди уходят в правую кулису и вновь появляются из левой.

Главным в театре были не декорации и не костюмы, а люди, которые заставляли верить и в святую подлинность выспренних фраз, и в королевскую роскошь тряпья, и в бескрайность просторов, намалеванных на деревянных задниках.

Актеры.

И лучший из них — Раушарни. Не только Лейчар — все зрители так считали. Да что там зрители — им восхищались даже актеры, а это говорит о многом. В маленьком мирке, где женщины прекрасны, а мужчины горды и величественны, Раушарни был повелителем. Его появление на сцене обрывало шушуканье в зале, а голос… О-о, голос Раушарни! Он гремел дивными перекатами, он покорял и завораживал, и каждое слово было драгоценностью — так и хотелось подставить ладони, чтобы фраза упала в них, сверкая безупречными гранями.

Лейчар был самым верным поклонником этого пламенного таланта. Не пропускал ни спектакля, знал наизусть все монологи, в компании «золотой молодежи» щедро угощал актеров и готов был затеять драку с любым, кто непочтительно отзовется о его кумире.

А были и такие. Завистники. Интриганы. Змеи ползучие. Твердили: мол, Раушарни еще неплох в ролях королей и злодеев, но пылких любовников играть ему уже не по возрасту… Ха! Они не видели его в «Принце-изгнаннике», эти злопыхатели!

«Ко всем болотным демонам старость! — смеялся Раушарни. — Пусть годы берут свое, но почему именно У меня?»

Увы, козни завистников не ограничивались сплетнями. Нашлись подонки, подсыпали великому актеру в вино отраву — и с горлом случилось что-то непоправимое. Нет, голос не исчез, даже не оскудел глубиной и оттенками. Но в любой момент красивая тирада моглаоборваться хрипом и вороньим карканьем. Прямо на сцене, посреди спектакля.

Это был конец. Тогда и повела его судьба темными тропами средь кустов терновых, чьи корни, словно выводок змеиный… ах, он это уже говорил?

Можно было остаться в театре — на мелких ролях без единого слова. Стоять с обнаженным мечом у трона заморского правителя. Красться, закутав лицо плащом, вслед за главарем заговорщиков. С кривой саблей в зубах лезть на абордаж в толпе пиратов.

После того как был владыкой сцены? Ну нет!

Раушарни решил уйти. Исчезнуть. Скрыться. На севере Силурана живет его вдовая сестра, разводит пуховых коз, торгует всякой вязаной всячиной. К ней и направил свои стопы поверженный талант, дабы безвестность серая своим плащом… ах, он и это уже говорил? Пусть господа его простят…

Может, это и было мудрым решением. А вот Лейчар с этим не согласен! И никогда не согласится, пусть вспыхнет океан и небо рухнет наземь! Он поскакал следом, чтобы нагнать своего кумира и крикнуть ему в лицо: нельзя ему разводить коз! Он же пропадет!..

— Не надо меня жалеть! — разгневался Раушарни. — Я не спившийся бродяга, что подыхает под забором. Другие живут без сцены — попробую и я.

— И не пробуй, мастер! Для других это честная, здоровая жизнь. Для тебя — погребальный костер заживо.

— С какой стати?

— А с такой, что ты чужой для этой жизни. До сих пор ты шутил, пил вино, читал стихи, любил красивых женщин — и они любили тебя. Ты менял маску за маской, и старость не могла найти тебя под ними. А там, в глухомани, старость быстренько тебя разыщет и раздавит, как трухлявый гриб.

— И пусть! Кто я таков, чтобы считать себя хоть на медяк ценней людского сора, что равнодушная рука судьбы сметает на костер?

— «Проклятие Главы Клана», акт второй! — восхитился юноша. — А свою ценность ты знаешь сам. Раушарни много лет заставлял людей смеяться и плакать. Заставлял каждого — каждого! — почувствовать себя героем. Заставлял жить чужой жизнью — яркой, гордой, даже если горькой… Покажи мне хоть одного разжиревшего лавочника, хоть одного наглого наемника, который оставался равнодушным на скамье аршмирского театра. Укажи мне такого зрителя — и тогда можешь катиться к своей родне вычесывать коз!

— Господин красиво излагает! — оценил Раушарни. — Ему бы самому писать пьесы!

Юноша смутился так, что уши побагровели. Вдохновенный строй речи сломался.

— Я… как раз хотел показать… Два акта, про юность Ульгира… Но я сейчас про другое!.. Ты сам пойми: неправильно это! Несправедливо! Лекарь сказал: ослаблены голосовые связки… Неужели все чудо в каких-то связках? Есть же что-то еще… талант! Этого не отнимешь травкой, подброшенной в вино!

Раушарни покачал головой. Он не был убежден, но призадумался. А Лейчар обвел взглядом всех, кто был в трапезной, словно надеясь найти в них союзников:

— Если бы вы послушали мастера…

— А и послушаем! — подхватил Кринаш. — Отужинаем, а потом попросим почтенного Раушарни — пусть нам что-нибудь этакое, красивое…

Это предложение явно не обидело старого актера. Он хотел ответить, но за дверью грянул такой неистовый лай, что Кринаш кинулся на крыльцо. Все выбежали за ним.

У калитки Молчун и Верзила поддерживали под руки невысокую круглолицую женщину. Ноги ее разъезжались по грязи, подол платья был перемазан в глине. Сбившийся с головы платок открывал растрепанные светлые косы.

Кринаш поспешил к нежданной гостье:

— Не знаю, какими судьбами привело сюда госпожу, но добро пожаловать! Я…

Представиться ему не удалось. Гостья приободрилась и затараторила:

— Ну хвала Безликим не ждала не надеялась думала конец слуги подлецы кто же будет бедную вдову защищать ну и дороги тут у вас говорил мне покойный свекор дура ты Сайвамара бабье дело дома сидеть это и есть «Посох чародея» мне в Шаугосе говорили жуть какая эти тролли а собака с цепи не сорвется?

И резко замолчала, глядя хозяину прямо в лицо.

Кринаш опешил. Вроде бы эта особа говорила на его родном языке, но трещала с такой скоростью, что понять ее было непросто. Впрочем, из этих отрывистых и спутанных речей он выхватил промелькнувшее имя:

— Мою госпожу зовут Сайвамара?

Гостья встряхнулась, как уточка, всем телом, одернула платье на круглых бедрах и закивала так яростно, что крупные бусы запрыгали по груди:

— Сайвамара Осенний Вечер из Семейства Тисабет можно горячего молока зачем вы тут селитесь всякие тролли бродят а слуги сказали все равно ее никто не хватится а хватятся так на троллей подумают а меня в Джангаше жених ждет и нечего меня под локоть хватать сама на ногах стою небось не пьяница какая мне покойный свекор говорил ты Сайвамара хоть и дура дурой а все-таки настоящая дама жених сукном торгует может бывали в Джангаше воды бы согреть умыться!

И снова резко оборвала тираду и устремила благожелательный взгляд в лицо хозяину.

На этот раз Кринаш не был застигнут врасплох и уловил ключевые моменты рассказа:

— Госпожа ехала в Джангаш к жениху? А по дороге ее ограбили слуги?

Сайвамара сделала безнадежную попытку одновременно закивать и замотать головой — весьма забавное зрелище.

— Хотели ограбить со мной не пройдет ушки на макушке до чего собака жутко лает кошелек под юбкой спрятан кольца хотели снять я подслушала сказала мне к речке умыться приспичило как настоящая дама видел бы покойный свекор как я по кустам сигала зато деньги при мне остались может и не дура а тролли правда женщин едят или для чего другого утаскивают а мы так и будем у калитки стоять?

— Не будем у калитки стоять, — любезно улыбнулся Кринаш. — Госпожа много пережила, но теперь все позади. В «Посохе чародея» все рады милой гостье.

Собачий лай взлетел чуть ли не до небес, словно Хват доказывал: нет, не все на постоялом дворе рады милой гостье!

* * *

— Легче, пень еловый, не сверни подпорку! Наверх глянь, орясина! — рассыпалась в полумраке беглая скороговорка. — Как сейчас эти доски на нас хряпнутся! Той чугунной чушке, что у тебя на плечах, ни хрена не будет, а вот мою голову надо беречь!

— Да я осторожненько… — отозвался медленный густой бас — и тут же налился запоздалым возмущением: — Это у кого чушка?! Вот как тресну по твоему гнилому кочану!

— Сразу видно — старые друзья, хорошо друг друга знаете, — влился в ссору презрительный хрустальный голосок. — А наверх все-таки гляньте — оба!

Воцарилось молчание. Даже в темноте, которую слегка рассеивал свет небольшого фонаря, свод подземного хода выглядел ужасно. Доски покоробились, прогнулись, корни деревьев раздвинули щели. Возможно, когда-то это было надежным сооружением, но сейчас больше походило на ловушку для нахальных визитеров.

— Если мечтаете быть закопанными заживо, — продолжила женщина, — предупредили бы заранее. Я взяла бы с собой кого-нибудь поумнее, кто не станет в пути ссору затевать.

— А я и не напрашивался! — строптиво отозвался бойкий голос. — И Тумба тоже! Нужны тебе умные, так их бы и брала, да не двоих, а побольше. А нас с Тумбой оставила бы в лагере кашеварить, мы б не рыдали из-за этого.

— Угу! — красноречиво согласился из мрака Тумба.

Уанаи повыше подняла стеклянный фонарь с толстой свечой внутри. Все-таки неплохой лаз, просторный. Даже наклоняться почти не надо. И воздух не очень затхлый, откуда-то сверху тянет сквозняком.

— Я могла бы справиться и одна, — соизволила атаманша ответить своей бунтующей команде. — Но с вами проще. Тумба понадобится, если Курохват после пыток не сможет идти сам. Унесешь его, Тумба?

— Троих таких унесу, — самодовольно откликнулся Тумба, уже забывший недовольство. У него в голове две мысли одновременно не уживались, как две хозяйки у кухонного очага.

— А у тебя, Бурьян, есть подружка из прислуги. Сам говорил, что вы с ней в замке каждый уголок…

— Да чтоб я еще раз хвастаться вздумал! — покаянно взвыл Бурьян. — Многоликая меня за язык тянула! Которые помалкивали, те сейчас у костра греются, а я тут, как червяк земляной, ползу по какой-то норе…

— Все, — перебила его ксуури. — Приполз, господин червяк.

— Это — дверь?! — вопросил Бурьян. — Вот к этому можно прикоснуться, да? А ты уверена, атаманша, что властитель замка захочет с нами возиться — откапывать, на костер укладывать?

Опасения Бурьяна были вполне объяснимы: над черной дверцей потолок просел так, словно земля собралась плюнуть в непрошеных гостей.

— Госпожа Гульда сказала, что все будет в порядке! — Уанаи, переложив фонарь в левую руку, правой тронула дверь. Та распахнулась бесшумно и легко. Троица разбойников поспешила перешагнуть низкий порог.

— Тут не просто гвозди вынуты, — оценил работу Бурьян, оглядев дверь при свете фонаря. — Тут еще и петли салом смазаны.

— Ведьмино колдовство! — убежденно пробасил Тумба.

— Ну, почему же? — не согласилась с ним ксуури. — Просто слуги в замке уважают госпожу Гульду.

— Точно! — подтвердил Бурьян. — Они ее уважают больше, чем болотного черного демона! Больше, чем чуму и лихорадку! Вот такая она уважаемая особа. Здешний народ по ее приказу хоть гвозди, хоть что повыдергивает — пока она им самим чего не выдернула! Бабка Гульда…

— Ты всегда так болтлив — или только когда трусишь? — в упор спросила атаманша.

Бурьян заткнулся. А ксуури выше подняла фонарь:

— Это, как я понимаю, та лестница, о которой ты рассказывал. На нее выходят несколько дверей, верно?

— Ну да, это вроде как черный ход. Которая дверь нам нужна — за той коридорчик и выход на задний двор… О, да вот же она! — Бурьян поднялся по узким каменным ступенькам и толкнул узкую дубовую дверь. — У-у, демонская рать, изнутри засов заложен!

— А пусти-ка! — добродушно отпихнул его Тумба. Набычился, с вызовом глянул на дверь и без разбега пихнул ее плечом. Дверь, хрупнув вырванным с корнем засовом, отлетела внутрь и крепко стукнула о стену.

И сразу незваных гостей оглушил пронзительный визг.

* * *

Убирая со стола посуду, Дагерта поглядывала на гостей и посмеивалась про себя. Она уже не раз замечала, что после вкусной и сытной еды люди становятся спокойнее и добрее, ссоры начинают казаться вздором, а невзгоды — мелкими неприятностями.

Вот и нынешние гости…

Альбатрос до ужина злился на весь белый свет, а теперь поглядывает на всех благодушно и снисходительно. Камышинка была чем-то расстроена, даже всплакнула, а теперь вон какая веселенькая! Поглядывает на грайанского актера, словно ребенок, который ждет обещанной игрушки. А сам актер, зажмурившись от удовольствия, смакует последний кусок лепешки с медом. Совсем не похож на человека, у которого над ухом лязгают клыки судьбы… или что он такое страшное про себя говорил?

Сайвамара привела себя в порядок, умяла миску тушеного мяса с репой, успокоилась и вспомнила, что она — настоящая дама… Славная толстушка, приветливая и не капризная. Только речи ведет такие, что голова от них болит. Словно порвали нитку бус, бисер рассыпался по углам — попробуй собери!

Ну, кое-что понять можно: вдовушка из Фатимира, просватана за торговца сукном в Джангаше. Жених и приданое вперед получил, на него дом отделал, чтоб было куда молодую жену привести. Да что-то задержался, не едет за невестой. Та и махнула в Джангаш, чтоб не ждать до зимы. Как сама объяснила с милым простодушием, очень замуж хотелось. Да не задалась поездка. Сначала путники наткнулись на троллей и еле спаслись. Потом слуги решили ограбить госпожу — едва убежала…

А теперь пригрелась у очага, разнеженно поводит плечами — так, что подрагивает большая грудь (вот уж чем боги не обидели, хоть тарелку сверху ставь!).

А Камышинка, робея, что-то шепчет юному грайанцу. Тот выслушал, кивнул и через стол обратился к Раушарни:

— Мастер, мне напомнили про твое обещание прочесть нам что-нибудь!

Раушарни не без сожаления глянул на недоеденную лепешку, отложил ее — и преобразился. Погрустнели глаза, чуть опустились уголки губ, все лицо как-то осунулось. Ну, ясно: сейчас будет оплакивать утраченный талант. Ломаться, стало быть, начнет…

Но тут оживилась Сайвамара:

— Меня покойный свекор водил смотреть пьесу королю привезли обезьяну не помню как называется в нее вселилась Многоликая всем нашептывала гадости королю начать войну принцу убить короля советнику переспать с принцессой а что Серая Старуха не могла в кого поприличнее превратиться?

И уставилась на Раушарни в ожидании ответа.

Все заухмылялись, кроме актера, который произнес мечтательно:

— «Дары из-за моря». Не шедевр, но есть выигрышные роли. Я там принца играл — давно, почти мальчишкой.

— Обезьяна, — снисходительно растолковал женщине Лейчар, — воплощает в себе все темное, что есть в наших душах.

— Ничего себе если б со мной обезьяна заговорила я б окно лбом вышибла страхи такие принцесса бедненькая как плакала как молилась я тоже ревела свекор сказал дура ты Сайвамара а боги нас с принцессой услышали послали орла он унес обезьяну я так боялась что веревка не выдержит на которой орел и обезьяна поднимались в небеса а господин тоже про страшное будет читать?

— Нет, — улыбнулся Раушарни. — Ничего страшного. Пожалуй, пару монологов из одной старой комедии. Есть там два персонажа. Хозяин — угрюмыйфилософ, разуверившийся в жизни. Слуга — тоже по-своему философ, только более жизнерадостный и наглый… Итак, хозяин ведет разговор с воображаемым собеседником…

Он сплел пальцы, устремил взор перед собой, чуть нахмурил лоб. Все напряглись, глядя на незнакомца, что возник вдруг за столом. Не актер Раушарни, даже не загадочный скиталец, что «прискакал сюда сквозь мрак и ветер». Просто грустный человек со взглядом, припорошенным усталостью. И голос был негромким и горьким:

Жизнь — это в Бездну плавное скольженье.

Ничто нам так хлопот не прибавляет,

Как наше появление на свет.

Плачь, протестуй, хоть надорвись от крика,

Коль ты родился — это на всю жизнь!

Сначала нас судьба еще морочит.

Ты мнишь, что бурной, бешеной рекой

Сметешь преграды и прорвешь плотины.

Но реки, выходя из берегов,

Теряют прыть, мельчают, разливаясь.

И не заметишь, не запомнишь день,

Когда поток в болото превратится.

О зрелость, возраст сытый и степенный!

И, недостатков больше не стыдясь,

Достоинствами мы их почитаем:

Мы трусость осторожностью зовем,

А похоть — жизнелюбием…

О да, Благословенна чопорная зрелость!

Ты в юности парил под небесами?

Не любят люди тех, кто рвется ввысь!

Причем неважно, дегтем или медом

Измажут крылья легкие твои —

Ты ими не взмахнешь! Солидно, чинно

Вышагивай хозяином по жизни,

Ищи что хочешь — только не себя!

Заглядывать себе опасно в душу!

Познать себя — трагедия, поверь!

Куда спокойней натянуть личину,

Чтоб сохранить лицо… А коль тоска

И одиночество приникнут к сердцу,

Ты вспомни: есть на свете зеркала!

Ты в зеркале всегда увидишь друга!..

Молчишь, глаза печально отведя?

Тебя не умиляет эта рожа,

Что на тебя из зеркала воззрилась?

Ну что ж, тогда утешить я не в силах

Тебя, мой мудрый и несчастный брат!

Закончил. Провел рукой по лицу, словно стирая грим. И прежним голосом объяснил ошеломленным зрителям:

— А его слуга услышал этот монолог. И толкует о господских чудачествах…

Губы расплылись в улыбке — то ли простоватой, то ли издевательской. Глаза стали круглее и шире, на дне их замелькали насмешливые искорки.

Да колдун он, что ли, этот Раушарни? Вновь перед зрителями другой человек — причем явно простолюдин! Еще и рта не раскрыл, а видно уже, что лишь с виду простак, а на самом деле — очень даже себе на уме! И первые же слова это подтвердили: выговор грубоват, а речь гладкая, бойкая, почти правильная:

Кто я такой, чтоб презирать себя?

Ведь это, я б сказал, нескромно даже!

Ах, жизнь моя — стоячее болото?

Я на мели сижу? И хорошо:

На мелком месте утонуть не страшно!

Мой господин частенько повторяет,

Что все мы в Бездну медленно скользим.

Ах, медленно? Так это ж превосходно —

Вот уж туда не стану я спешить!

Над «сытой зрелостью» вздыхает он.

Оно и видно — голода не знает!

Не лучше ли обед без аппетита,

Чем аппетит без денег и еды?

Нет, я не стану сетовать на жизнь!

Судьба ко мне спиною повернется —

Я засмеюсь: «Кокетничаешь, стерва,

Чтоб я твою фигуру оценил?..»

И если точат зубы на меня,

Я улыбнусь: меня еще не съели!

Зачем же перед зеркалом скулить

О том, что жизнь сквозь пальцы утекает?

Не лучше ль брать обеими руками

Все, что под эти руки подвернется?

А если подвернулось и чужое…

Что ж, виноват не тот, кто согрешил,

А кто в грехе покаялся прилюдно!

Греши, но потихоньку… А услышишь

Занудный голос совести — ответь: «Сама такая!..»

И вновь это немыслимое превращение — словно разом сорвана маска! И Раушарни — прежний! — обводит зрителей смеющимся взглядом: ну как, понравилось? Сейчас в нем нет трагического надлома — человек хорошо сделал свое дело и ждет похвалы.

Молчание затянулось — но и оно было похвалой.

— Мастер, — почему-то шепотом сказал наконец Лейчар, — и такое умение ты хотел променять на каких-то паршивых коз?

— Не паршивых, а пуховых! — строптиво возразил артист, но было видно, что в душе он согласен с Лейчаром.

Внезапно Сайвамара вскочила со скамьи и, нагнув голову, побежала к лестнице. Дагерта, мимо которой проскочила гостья, заметила на ее круглом лице дорожки слез. Ну и ну! С чего бы это? Актер, конечно, здорово изобразил хозяина и слугу, но чтоб расплакаться из-за их разговоров?.. Чудачка эта Сайвамара! Небось опять свекра покойного вспомнила…

Тем временем гости дружно уговаривали Раушарни прочесть что-нибудь еще. Актер явно был не прочь, но Лейчар воспротивился: мастеру надо беречь голос!

Поняв, что развлечению конец, Кринаш обернулся к слугам, с восторгом глазевшим на артиста, и с нарочитой строгостью поинтересовался:

— Уши развесили, ясно-понятно? А по дому все дела уже переделаны?

Слуги заухмылялись. Они, как и хозяин, понимали, что все дела по дому не будут переделаны никогда.

— Недотепка, беги наверх, погляди, как там малышка в люльке. Верзила, ступай на конюшню, задай лошадям сена. Молчун, принеси воды, да не забудь на обратном пути задвинуть засов на калитке.

Помещение, куда ввалилась тройка разбойников, оказалось просторной кладовой. И там — вот незадача! — обнаружилась парочка, чье сладкое уединение прервали непрошеные гости.

Бродячая жизнь учит действовать быстро. Не успел вопль девицы взлететь под сводчатый потолок, как разбойники уже взялись за дело. Тумба сграбастал дюжего полураздетого парня, припечатал его головой о стену. Бурьян ухватил девицу за локти. Та отчаянно брыкалась, продолжая орать. Уанаи взяла из стоящей в углу корзины небольшое яблоко и сунула его в разинутый вопящий рот — вместо кляпа. Подоспел Тумба, сдернул с крюка моток веревки, помог Бурьяну связать неукротимую деваху.

— Ты своего пришиб? — спросил Бурьян приятеля.

— Вроде дышит, — отозвался Тумба неуверенно.

— Почему мы здесь? — ледяным голосом поинтересовалась атаманша.

— Ну, ошибся в темноте… — неохотно ответил Бурьян. — Слышь, Тумба, засунуть бы их куда-нибудь… Вдруг сюда еще парочка лизаться притащится, увидит этих на полу и шум поднимет!

— А куда их?

— Лучше в шкаф. Вон какой здоровый, на каждую полку по человеку можно запихнуть! Только заперт…

— Да плевал я… — прогудел Тумба, довольный, что может еще раз показать силу. Тут же шкаф с хрустом и протестующим скрипом отворился под его рукой.

— Подходящие полки! — оценил Бурьян. — А что за сундучок?

С замком сундучка Тумба справился так же небрежно и красиво. Откинутая крышка открыла взорам разбойников груду столового серебра: блюда, кубки, вилки, ножи.

— Любят нас боги! — возликовал Бурьян. — Только как мы это потащим? Мешок бы…

— Ты с мешком полезешь на стену? — ровно спросила ксуури. — Разве мы пришли за этим?

— За этим, не за этим… А не спихнуть ли нам нашу затею в выгребную яму, а? На кой нам сдался Курохват, чтоб его демоны слопали? — Бурьян опасливо глянул на атаманшу и продолжил, ободренный ее молчанием: — Брат он нам или другая какая родня? Вот же добыча — настоящая, звонкая! А без того Курохвата мы еще сто лет проживем и горевать не будем! Что до меня, так я бы этого Курохвата…

Он вновь посмотрел в лицо атаманше — и осекся.

Неподвижное, как маска, бледное лицо — но глаза, глаза…

— Ты с самого начала не собирался вести нас в Людожорку, — спокойно сказала Уанаи. — Про это серебро ты узнал от подружки, верно?

Струхнувший разбойник хотел вякнуть что-то в свое оправдание, но язык словно размазался по губам.

Уанаи обошлась с Бурьяном так же изящно и непринужденно, как Тумба — с дверью. Со стороны казалось, что она ласково потрепала его пониже скулы. Но от этой «ласки» парень рухнул на колени, задыхаясь и хрипя.

Ксуури невозмутимо ждала, когда судорожно всхлипывающий Бурьян сможет подняться на ноги. Он попытался заговорить, но из горла вырвалось болезненное мычание.

К этому моменту до Тумбы наконец дошло, в чем дело (быстро соображал он только в драке). Разбойник взъярился. До Курохвата ему не было дела, но вранья он не любил.

— Своим мякину за зерно продаешь, сука? Я ж тебе так наверну!

Бурьян как раз справился со своим голосом.

— Наверни, друг! — просипел он, поглаживая горло. — Лучше ты наверни, чем эта заморская барышня! Уау, больно как! Чтоб меня на костер положили, а поджечь забыли!..

— Продышался, раз болтаешь, — без сочувствия глянула на него атаманша. — Показывай дорогу, да без фокусов, не то убью. Пленников оставим здесь, не будем возиться.

Она легкой походкой направилась к двери. Тумба затопал следом. Бурьян на несколько мгновений задержался: наугад выхватил из сундучка длинную ложку для соуса, сунул ее за голенище и поспешил догнать приятелей.

* * *

Чудесный теплый день перелился в недобрый, тревожный вечер. Ветер затаился, как разбойник в засаде, и лишь редкими порывами выдавал себя. Он мог не спешить: впереди была вся осень. Горизонт обложили тучи, а в верховьях ливни уже хлестали вовсю — не зря же Тагизарна разлилась по-осеннему! Стылая черная вода уже захлестывала доски причала, касаясь деревянных башмаков Молчуна.

Но парень не думал о грозной красоте осеннего разлива. Он радовался тому, что близкие дожди задержат на постоялом дворе молодого грайанца. До самых морозов. Если мерзавец Аурмет опять посмеет пристать к Камышинке, девушка сможет найти защиту у грайанского Волка. Потому что Кринаш — неважный заступник против Сына Клана. До сих пор он не давал в обиду никого из постояльцев, но и случая такого гнусного еще не было!

Вздохнув, Молчун взял одно из деревянных ведер, стоящих рядом на причале, нагнулся, зачерпнул воды…

И тут по нервам, по памяти хлестнул отзвук далекой песни. Где-то в лесу женский голос выводил медленную мелодию без слов.

Деревянное ведро выпало из разжавшихся пальцев и поплыло по течению. Молчун даже не глянул в его сторону. Медленно разогнувшись, он устремил взор на опушку — какой враждебной, какой хищной казалась она!

Голос завел ту же мелодию, и каждая речная струя, каждая звезда в небе отразили эту влажную, манящую песню.

Медленно, нехотя сошел мужчина с досок пристани и двинулся вдоль берега — на голодное, жадное пение.

* * *

Если дело не заладилось с самого начала, дальше оно пойдет еще веселее — в этом Бурьян был уверен. И не удивился, когда впереди хлопнула дверь и раздались негромкие голоса.

Стража!

К счастью, узкий коридорчик, по которому шли разбойники, слегка изгибался, голоса стражников звучали за поворотом. Всего несколько мгновений выиграно — и все же…

Бурьян тряхнул фонарем, чтобы погасла свеча, и хлопнулся на пол, попутно успев дать тычка Тумбе. Приятель тут же растянулся на полу. Факелы стражи разорвут темноту в лохматые клочья, и два человека с плащами, наброшенными на головы, будут замечены не сразу. Лишь бы эти цепные псы подошли ближе…

За атаманшу Бурьян не беспокоился: такая не пропадет!

И действительно, когда из-за поворота показались двое стражников, никакой ксуури у них на пути не наблюдалось. Стала невидимкой или взлетела под потолок?

Не удержавшись, Бурьян глянул вверх. Под темным потолком вытянулась ксуури, упираясь руками И ногами в стены. Она зависла над самыми головами стражников, пламя факелов почти лизнуло ей щеку.

Разбойник не успел оценить ловкость атаманши: один из стражников внезапно грохнулся на пол. Бурьян даже не уловил мгновения, когда ксуури скользнула на плечи своей жертве.

Идущий впереди стражник обернулся, высоко подняв факел. Бурьян вскочил, но не успел напасть на врага со спины: стражник рухнул на колени, качнулся пару раз и завалился на бок рядом со своим приятелем. Уанаи успела перехватить факел из его разжавшейся руки.

— Насмерть? — поинтересовался Тумба, вставая.

— Зачем? Они очнутся не скоро.

Тумба довольно хмыкнул. Он все больше восхищался новой атаманшей.

Бурьян, который прежде надеялся, что девчонка в шайке долго не продержится, теперь тоскливо сказалсебе: нет, с этой заморской холерой они связались всерьез и надолго!

Он мог позволить себе роскошь мысленно порассуждать на эту тему: судьба на время стала благосклоннее к лесным бродягам. Они не только проскользнули в густом сумраке через задний двор, но и благополучно поднялись по узкой каменной лесенке на стену.

Вернее, почти поднялись. Шедшая впереди ксуури выглянула из-за зубца, поспешно шагнула на две ступеньки вниз и через плечо негромко сказала сообщникам:

— Стражник. Не расхаживает, со спины не нападешь. На коленях арбалет. Заряженный.

— Пустите меня! — шепотом вызвался Тумба. — Я его по камням размажу!

— Он пристрелит тебя раньше, чем подойдешь на два шага, — отрезала атаманша.

Бурьян молчал: в опасных ситуациях он предпочитал не лезть вперед.

— Ладно, — решилась ксуури, — попробую его удивить.

И быстро поднялась на стену. Тумба преспокойно остался на ступеньках: он уже полностью доверял атаманше. А Бурьян тихо выглянул наверх.

Зрелище и впрямь оказалось любопытным.

При виде странной беловолосой женщины стражник вскочил на ноги и вскинул арбалет. Но окликнуть пришелицу не успел: она всплеснула руками и плаксиво запричитала голосом, не похожим на хрустальное журчание:

— Что ж это творится, опять ты пьян! О чем я думала, когда за тебя шла? У всех мужья как мужья, а у меня пьянчужка горький… Арбалет отведи, дурень! Не приведи Безликие, жену пристрелишь!

Бурьяну было видно, как ошеломленное выражение сменилось на роже стражника глуповатой пьяной ухмылкой. Жало арбалета начало выписывать загогулины. Женщина пошла к нему, сердито тараторя:

— Хоть бы детишек пожалел, мерзавец! Еле стоит на ногах, зенки налил по самое донышко! Ведь свалишься сейчас, где стоишь, и продрыхнешь до утра!

Последние слова она произнесла как раз в тот момент, когда подошла достаточно близко, чтобы принять в объятия полубесчувственное тело.

Заботливым движением она отняла у «пьяницы» арбалет, положила на парапет меж зубцами и нежно помогла «супругу» улечься. Тот повозился, что-то бормоча, и захрапел.

Разбойники поднялись на стену. Остановились над спящим стражником. Переглянулись.

— Интересно, — протянул Бурьян, — а есть ли у него на самом деле жена?

— Откуда мне знать? — хрустально удивилась ксуури. — Я его в первый раз вижу. Хорошо бы и в последний.

* * *

— Где тебя носило? — поинтересовался Верзила, глядя с крыльца на усталого, исцарапанного ветвями Арби. Слуга не церемонился с бродячим певцом. — Опять весь день по лесу шлялся? Что ты там забыл?

— Твою бабку за хвост ловил! — огрызнулся певец.

— А поблизости, сам знаешь, бродят ящеры. Сожрут тебя целиком, лютню выплюнут!

— И пусть сожрут, — глухо уронил Арби.

Верзила зорко глянул в посеревшее от тоски лицо парня.

— Надеешься в лесу на свою белобрысую наткнуться? Так лес-то большой, а она маленькая! Какая разница, где вздыхать по красотке, так вздыхай дома, оно безопаснее! И на кой тебе сдалась эта, как в твоих балладах поется, неразделенная любовь?

— Неразделенная, так целее будет! — с горьким вызовом отозвался Арби. — И вся мне достанется!

Верзила смягчился:

— Голодный небось? Я тебе оставил пару лепешек и кусок мяса. Тут без тебя новые постояльцы заявились… — Взгляд Верзилы скользнул к ограде. — Погоди, а как ты вошел? Что, калитка была не заперта?

— Угу.

— Уши Молчуну оборву! Ладно, сейчас заложу засов, пойдем ужинать… Эй, что с тобой?

Арби вскинул голову, взгляд стал тревожным:

— Я хотел сказать, ты меня отвлек… на пристани стоит ведро.

Мужчины глянули друг другу в глаза и молча ринулись к калитке.

На причале они огляделись. Было темно. Лохматым затаившимся зверем залег вдоль берега черный лес.

— Ты налево, я направо! — скомандовал Верзила. Оба, забыв о ящерах и троллях, побежали по берегу…

Молчуна обнаружили неподалеку от пристани, под старой ивой. Он привязал веревку-опояску к толстому суку, а другой конец намертво захлестнул у себя на левой руке. И теперь бился в припадке — белый, страшный, распяливший рот в беззвучном крике. Похоже, он грыз веревку — губы были в крови…

Верзила и Арби не смогли распутать узел. К счастью, у певца оказался с собой нож.

Освобожденный Молчун даже не потер свою распухшую, посиневшую руку. Он упал наземь, покатился по траве. Спасители вцепились ему в плечи.

— Ты чего из себя зайца в силке изображаешь? — с гневным отчаянием спросил Верзила, забыв, что не получит ответа.

Молчун рванулся из дружеских рук. Из горла вылетело хрипение.

Арби осенило. Он повернул лицо немого раба так, чтобы смотреть глаза в глаза:

— Ты слышал ту гадину, да? Слышал, как она поет?

Над его плечом охнул Верзила.

Глаза Молчуна широко раскрылись — и тут же тело обмякло в руках друзей. Арби и Верзила подхватили беднягу на руки, потащили к калитке.

Верзила процедил сквозь зубы:

— Как же он догадался себя привязать… хватило рассудка…

На постоялом дворе их появление не вызвало переполоха. Кринаш помог уложить слугу в пристройке и принес «водички из-под кочки», чтоб тот скорее уснул и не мучился кошмарами. Дагерта заботливо размяла пострадавшую руку, смазала барсучьим жиром. Все без шума и суеты, чтобы не беспокоить постояльцев.

Тем временем Верзила запер калитку и хотел было идти в дом, но услышал из-за угла калитки тихий перебор струн. Он пошел на этот звон и сел на скамью рядом с Арби.

— Видал, что творится? А ты по лесу бегаешь! Нарвался бы на ту голосистую стерву…

— Я не Молчун, — грустно усмехнулся певец. — Вот здесь, — коснулся он кончиками пальцев своей груди, — уже сидит одна колдунья со своими чарами. Место занято!

Его собеседник хотел высказаться насчет самонадеянного дурачья, которое может пропасть ни за грош. Но тут снова вступила лютня, и Верзила примолк, слушая, как Арби медленно выводит:

Не смейся, выслушай добрый совет: опасно бродить дотемна,

Когда сплетает над берегом сеть усталая тишина,

Когда ступни роса холодит, осока угрюмо шуршит, —

Над черной водой тогда не ходи, туманом речным не дыши!

В омут уйдет потревоженный сом, ветер забьется в камыш.

Ты обернешься, но мирный свой дом в сумерках не разглядишь.

Ивы недобро листвой прошумят, словно твой путь стерегут…

Тут-то она и настигнет тебя — песня на том берегу!

Странные звуки, сливаясь, струясь, тихо возникнут в ночи.

Песня тебя обовьет, как змея, в сердце твоем зазвучит.

Серым крылом туман разметав над неподвижной рекой,

Птица возникнет возле лица, словно призрак ночной.

Серая птица, седая мгла, холод от сонной воды…

Ах, как взметнутся два мягких крыла неотвратимой беды!

Голос умолкнет за сонной рекой, птица уйдет в высоту…

Вдруг ты поймешь, что беспечный покой отдал за песню ту.

Больше походка не будет легка, и потускнеет взор…

Ветер завозится в тростниках, словно в засаде вор.

И побредешь по холодной росе в дом опостылевший свой,

Память о серой птице-тоске взяв навсегда с собой…

Чем лиха искать над черной водой, у очага сиди:

Жаркий огонь, добрый огонь от всяких бед оградит…

Но разве ты усидишь у огня, взоры клоня к очагу,

Если струится, коварно маня, песня на том берегу?

Рослая служанка шла по темному коридору. В одной руке у нее был фонарь со свечой, в другой — поднос с едой, якобы для больной госпожи. Впрочем, почему «якобы»? К утру вернется — слопает в охотку.

Все шло как всегда, не было причин для беспокойства. Но у служанки на сердце было тяжело. Словно чья-то рука мягко трогала ее шею, чуть пониже стянутых в узел волос.

Женщина резко обернулась.

Никого. Пустой коридор.

Хмыкнув, она решительно зашагала дальше. Резко остановилась. Снова круто обернулась. Мысленно выругала себя за глупость. Но… ведь показалось же ей, что тень на мгновение раздвоилась?

Вздор! Просто фонарь качается в руке! В этом замке слишком много странного и жуткого, чтоб еще бояться теней по темным углам!

Гордо вскинув голову (жест, позаимствованный у госпожи), служанка зацокала каблучками по каменным плитам пола. Больше она не оборачивалась.

А за ней — след в след — шла ксуури. Ноги в мягких сапожках ступали бесшумно, тело точно повторяло каждое движение женщины. Как резко ни поворачивалась служанка, Уанаи каждый раз оказывалась у нее за спиной. Со стороны казалось, что обе танцуют тщательно отрепетированный танец.

Лицо Уанаи было отрешенным. Эта детская забава не стоила ее внимания. Ксуури отпустила свое тело на свободу. Руки, ноги, плечи сами делали все, что нужно, а мысли были далеко.

Что за человек этот Эйнес, которого они вытащили из темницы в придачу к Курохвату? Хорошие глаза, держится достойно. Помогал измученному пытками разбойнику вскарабкаться наверх по веревке.

Впрочем, даже если бы в Эйнесе с первого взгляда можно было распознать дрянь, Уанаи все равно не смогла бы оставить его в Людожорке. Какая мерзость! Как могут люди придумывать такое друг для друга? У башни нет ни дверей, ни окон — только отверстие наверху. Пленников сталкивают вниз по наклонной каменной горке, а обратно — только по веревочной лестнице. И еду тоже сбрасывают вниз. Или не сбрасывают…

Каким застарелым смрадом хлестнуло снизу по чутким ноздрям ксуури! Но еще невыносимее были отголоски чужой боли, десятилетиями копившиеся в башне.

Это почти так же непостижимо, как любовь. Кто-то мешает тебе жить? Ну, убей его. Но зачем мучить и лишать свободы?..

Служанка остановилась у двери в конце коридора, загремела ключами. Вошла в спальню госпожи, поставила поднос на столик, огляделась и вышла, не заметив, что в комнате осталась ее вторая тень.

Из мешочка на поясе Уанаи достала огарок и огниво. Не спеша зажгла свечу, огляделась. Выбросила из головы посторонние мысли.

Золото и драгоценные камни.

Она медленно отпускала из поля зрения все, что не было золотом и драгоценными камнями. Замерцало и исчезло зеркало на стене. Расплылась кровать под парчовым балдахином. Зарябил и уплыл куда-то тяжелый сундук с узорчатой оковкой. Пропал мраморный столик.

Только два предмета оставались прочными, вещественными. Так и просили, чтобы их потрогали рукой. Резная полочка с какими-то безвкусными безделушками. И низенький дубовый столик перед зеркалом, уставленный баночками с кремом, притираниями, румянами и прочей дребеденью, которую Уанаи презирала всей душой. (До какой же степени нужно не быть хозяйкой собственному телу, чтобы поддерживать молодость и чистоту кожи такими убогими способами?)

Ксуури тряхнула головой — и комната в мгновение ока приняла прежний вид.

Осмотр полочки с безделушками занял несколько мгновений. Ксуури резко отвела полочку в сторону — за ней открылась выдолбленная в стене небольшая ниша. Тайничок простенький, но содержимое вполне заслуживало внимания: Унтоус баловал жену.

Разбойница пропустила сквозь пальцы ожерелье с рубинами, небрежно смела в мешочек несколько колец, благосклонно глянула на два увесистых браслета и пояс из золотых звеньев. Похоже, в тайнике лишь самые ценные вещи. Ни серебра, ни изделий из кости, которые, по слухам, в моде у знатных дам… Разбойница и не искала эту мелочь.

Теперь столик… А вот со столиком что-то не в порядке. Почему она видела его особым, пронизывающим взором? Золота там нет, это чувствовалось!

Зато есть что-то другое. Оно без спроса вторглось в разум ксуури, нагло заявило о себе.

Уанаи присела на корточки и при свете свечи оглядела столик. Вот он, ящичек, под столешницей. Заперт, разумеется.

Уанаи поставила свечу на пол. Неизвестно откуда в ее руках появилась тонкая стальная штуковина, похожая на изогнутую дамскую шпильку. Женщина неспешно занялась замком.

Видно, удачное извлечение Курохвата из башни притупило бдительность разбойницы. Из замка вылетел острый стальной штырь и чуть не пробил ладонь. Только изумительная реакция спасла руку Уанаи.

Как глупо! Как неосторожно! И ведь жало наверняка отравлено!

Ксуури подняла свечу к концу штыря. Огонь лизнул сталь — и изменил цвет…

Прокалив штырь, ксуури продолжила работать с замком, теперь осмотрительнее. Наконец взгляду взломщицы предстала изящная шкатулочка. А что под крышкой?

Бусины. Стеклянные разноцветные бусины из разорванного ожерелья.

Неподвижное лицо ксуури ничем не выдало разочарования. Уанаи потуже затянула мешочек с золотыми украшениями и шагнула к двери. Но заколебалась, ввернулась к столику. Простерла над шкатулкой ладонь, не касаясь бусин.

Вдруг Уанаи резко, с шумом выдохнула воздух сквозь сжатые зубы. Любой ее соплеменник понял бы, что женщина вне себя от гнева и отвращения.

Плюнув в шкатулку, Уанаи закрыла крышку. Ей эта мерзость ни к чему!

Но вдруг в памяти возникло круглое старческое лицо, седые пряди волос, сильная рука, сжимающая посох. И глаза, глядящие сквозь кожу — в душу.

Особенная женщина. Первая зрячая женщина, которую ксуури встретила в этой стране слепых.

Здешняя хозяйка, жалкая тварь, посмела оскорбить госпожу Гульду. Госпожа, вероятно, захочет отомстить. Тут ей и пригодятся колдовские бусины!

Не сомневаясь больше, Уанаи спрятала шкатулочку вместе со всей добычей. Обернулась к двери — и тут острый штырь, зацепившись за штанину, разорвал ткань.

Вторая неприятность. И опять из-за неосторожности. Придется себя наказать — перед сном сто раз повторить мудрое изречение: «Тот, кто чаще смотрит под ноги, дальше уйдет».

Но что делать со штанами? Саму ксуури не смущало, что в прореху светит голое бедро. Что недостойного в виде человеческой кожи? Но возле подземного хода ждут трое разбойников и спасенный из неволи незнакомец. В ее присутствии, конечно, никто ничего не скажет, но за глаза языкастый Бурьян непременно начнет сочинять забавные байки об атаманше, которая пошла за добычей, а вернулась почитай что без штанов.

Уанаи уже поняла: тот, кто командует лесными бродягами, может быть великодушным или жестоким, щедрым или алчным, мудрым или безрассудным. Но очень опасно для него прослыть трусливым или смешным.

Она сдернула с горы подушек тонкое кружевное покрывало. Обернула вокруг талии, закрепила узлом на поясе. Получилось что-то вроде юбки. Жаль, что белая: будет заметна в темноте. Зато не очень стесняет движения.

Ладно, пора уходить. Дверь отпирается только снаружи, а изнутри — железный крюк (это Уанаи разглядела, еще входя в комнату). Замок можно выпилить: отмычка действует и как пилка. Но это возня надолго, проще уйти через окно.

Задув свечу, Уанаи настежь распахнула ставни. Как стемнело! Выглянув в окно, ксуури прикинула высоту. Размотала на поясе ту самую веревку, что сослужила сегодня хорошую службу Курохвату. Закрепила ее на ставне.

Придется прыгнуть с карниза, да оттолкнуться посильнее, чтоб маятником качнуться вдоль стены. Зато она сразу очутится возле двери, через которую вышла на задний двор. А дальше коридорчик — черная лестница — подземный ход…

Но что шевелится внизу, в темноте?

Ксуури приказала глазам стать зоркими, как у совы. Помедлила, привыкая к новому зрению.

Стражники. Двое. Стоят спиной к ней, беседуют. Что делать? Отказаться от этого плана и начать пилить дверь? Или рискнуть?

Забыв про мудрое изречение, которое сегодня предстоит повторить сто раз, Уанаи порхнула на карниз. Вцепилась в веревку. Оттолкнулась. По-ле-те-ла!

Именно в этот момент оглянулся один из стражников — молоденький паренек, совсем недавно надевший черно-синюю перевязь.

В лунном свете перед ним пронеслось дивное белое видение в развевающемся призрачном одеянии.

— Дядя! — вцепился юнец в локоть своего старшего приятеля. — Глянь-ка!..

Тот обернулся. Ночь насмешливо молчала. Ничто не нарушало лунный покой заднего двора Замка Трех Ручьев.

— Ты чего? — уставился старший стражник на племянника.

— Тут девица пролетела! — истово выдохнул тот.

— Не хозяйка? — быстро и тревожно спросил старший стражник, который ожидал от госпожи Вастер чего угодно.

— И не похожа даже! Что я, хозяйку не видел? Эта — вся белая… и светится!

Старший крепко ухватил парнишку за плечи, вытолкнул в полосу лунного света, вгляделся в блаженно-ошалелую конопатую рожу.

— Да… Выходит, рано тебе, племяш, с нами, старыми цепными псами, пьянствовать. Мы бочоночек под ветчину уговорили — и порядок! А тебе вон чего мерещится!

— Но я же видел…

— Хорошо-хорошо, видел. Летучую девицу. По мне, так хоть целую стаю! Ступай, племяш, спать, да десятнику на глаза не попадись. А коль попадешься — не рассказывай, чего видал. Очень он не любит, когда вокруг нашего брата белые девицы порхают и светятся!

* * *

Наконец-то уснул Молчун. Отправились на покой Верзила и Арби. Недотепка кончила чистить кухонный котел — скоро она свернется калачиком под любимым теплым тулупом. Дагерта спела сынишке колыбельную, и малыш серьезно и сосредоточенно углубился в сон, как путешественники углубляются в незнакомый лес, полный тайн и загадок.

А Кринаш вспомнил, что надо спустить с цепи пса. Вышел на крыльцо, но остановился на ступеньке, заслышав за углом голоса. Хозяин досадливо поморщился: он-то был уверен, что все гости уже спят! А у этих спор в самом разгаре…

Кринаш остановился, чтобы не мешать беседе.

— Ничего мне не нужно! — кипятился Раушарни. — Ни славы, ни поклонников — ни-че-го!

— Поэт Джаши сказал, — парировал Лейчар, — что талант нуждается в поклонниках, а гений — нет… Впрочем, не в этом дело. Без славы, может, и проживешь. А без театра?

— Но я же не из каприза бросил сцену! Я больше не могу…

— Я не про сцену, а про театр! Сам только что сообразил, когда ты произносил монологи… Ты не можешь в полную силу напрягать связки, но мастерство-то при тебе осталось! Вспомни пьесу «Бескрылая птица»! Там художнику отрубили руки. Он сначала нищенствовал и пил, а потом встретил талантливого юношу и сделал из него великого живописца…

— Ты хочешь, — медленно проговорил Раушарни, — чтобы я вернулся в Аршмир и начал объяснять своим бывшим партнерам, как они должны играть?

— Нет. Ты для них уже никто. Нужно начинать все сначала, мастер!

— Ну-ну… Тогда остается только ждать, пока кто-то не создаст специально для меня театр! Совсем пустяк: здание, труппа, реквизит, костюмы!

— Не «кто-то», а я! Деньги есть, давно пора думать, куда их вложить… а я все в зрительном зале штаны просиживаю! Правильно родня ворчит… Хранитель Аршмира сказал мне как-то, что театр дает прибыль.

— Мой господин хочет стать владельцем театра? О Безликие! Где? В Аршмире?

— Вот еще! Зачем мне конкуренты? В Джангаше. Там постоянного театра нет, только бродячие труппы заезжают…

— Сумасшедшая идея.

— А театр вообще занятие для сумасшедших. Его придумали сумасшедшие. Ты можешь представить себе трезвого, здравомыслящего, солидного человека, который первым додумался бы выйти на помост с раскрашенным лицом, в нелепой одежде, и заявить толпе, что он — древний король или великий герой?

— Да еще сообщить об этом в стихах! — Раушарни невольно повеселел, но вдруг снова стал серьезным. — Но если мой господин действительно вложит деньги в такое рискованное дело — что в этом театре буду делать я?

— Будешь учителем… мастером… ну, не знаю подходящего слова! Главным в труппе. Представишь себе до мелочей будущий спектакль — и добьешься, чтобы он таким и стал, наяву! Помнишь, ты называл себя Хранителем театра?

— Я же это в шутку!

— А я — всерьез!

Раушарни озадаченно замолчал. А когда актер заговорил, голос его был капризным и обиженным:

— Звучит заманчиво, но где мой господин собирается брать актеров? Причем таких, которые сумеют достойно воплотить мои замыслы?

— Переманим из других театров. Из аршмирского, тайверанского…

— Ой уж!.. Эти жалкие ремесленники!.. Предлагаю биться об заклад. Если господин сумеет назвать хоть одного истинного актера — не нанять, просто назвать! — я забуду про пуховых коз, отправлюсь в Джангаш и остаток жизни посвящу новому театру.

— Попробую… Что ты скажешь о Заренги?

— Деревянная кукла. Шагает, словно у него колени не гнутся. И никогда не учит роль.

— М-да… А вот Барилла — она очень нравится публике!

— Эта шлюха? Конечно, нравится! Напялит такое тесное платье, что груди вот-вот наружу выскочат, начнет задницей вилять — зрители тут же забывают, о чем пьеса. А она сама это забывает еще до начала представления.

— На тебя не угодишь… А как тебе Аральджи?

— Из него артист, как из кролика лошадь. Прыгает помаленьку, но барьеры не берет.

— Да что вы за люди такие — актеры? — возмутился юный Волк. — Сроду друг о друге за глаза доброго слова не скажете! А знаешь, что эти трое говорили о тебе?..

«Так, — прикинул Кринаш, — деловой разговор закончен, назревает ссора…»

Он вышел из-за угла.

— Господа дышат воздухом? Время-то позднее! Я собаку с цепи спускать собрался…

Кринаш глянул в сторону будки — и резко оборвал фразу.

Не так уж ярко светила луна, но можно было рассмотреть будку. И бегущую от нее цепь с пустым ошейником.

— Вот зараза! — возмутился Кринаш. — Из ошейника вылез! Даже знаю, как он это делает. К нему мой сынишка играть прибегает, не уследишь за проказником. А хитрая псина перед ним пьесу разыгрывает, не хуже чем… гм… Словом, катается по земле, хрипит, будто вот-вот задохнется. Ну, малыш, ясно-понятно, его и пожалеет, ошейник ослабит…

— Хорошо, что он к нам не прицепился, твой пес, — опасливо сказал Раушарни. — Зубищи у него — как у дракона, что в тоске несытой кругами рыщет над…

Фраза из монолога осталась неоконченной, потому что в дальнем конце двора, за баней, свирепый собачий лай слился с истошными воплями.

Трое мужчин кинулись на шум. За баней в свете луны им открылась жуткая картина. Среди сухого бурьяна простерлось недвижное тело. Юбка разметалась по земле, длинные светлые косы ручейками убегали в бурьян.

А на груди неподвижной женщины сидел громадный черный зверь, и глаза его отсвечивали зеленым огнем.

Мужчины невольно остановились. Кринаш глянул на суковатое полено в своей руке — успел выхватитьиз поленницы, пробегая мимо. Бросить в проклятую зверюгу? Или послушается хозяйского голоса, отойдет от добычи?

Но пес начал действовать без команды. Помахивая хвостом, приблизился он к хозяину и гордо положил к его ногам оторванную женскую грудь.

Большую. Накладную. Набитую тряпками.

* * *

Из нор, из-под коряг и корней в лес выползла ночь. Заклубилась, сгустилась, выманила из дневных убежищ орду хищных тварей…

Во всяком случае, такой видел ее человек, который устало выбрел на опушку и вздохнул так облегченно, словно ему довелось живым спуститься с эшафота.

Человек был смел. Но он не был лесным жителем.

Река пугала его меньше, чем лес. Здесь, на берегу, он и остановится. Выберет обрывистый склон, чтоб звери не пришли сюда на водопой. Спустится ближе к воде, разложит костерок — маленький, незаметный…

Здесь обрыв нависает над водой слишком круто, почти козырьком. Надо идти дальше. Но сначала — хоть несколько глотков воды! Этого требует пересохшее, саднящее горло, требует неровно бьющееся сердце. До воды можно добраться по корням, торчащим из земли. Вот только снять меч да положить наземь дорожный мешок…

Ловко, словно моряк по трапу, ночной путник спустился к воде. Держась левой рукой за тонкий корень, протянул правую к стылой черной глади. Досадливо охнул: не достать!

В зыбком лунном сиянии поверхность реки казалась неподвижной, словно из смолы. И не скажешь, что это катится на север могучий поток, способный разрушитьгород — если бы какой-нибудь могучий маг сумел изменить русло Тагизарны.

В этом черном зеркале человек увидел свое неясное отражение. А над головой — что-то темное, большое, с изломанными очертаниями. Должно быть, ветви прибрежных кустов. А выглядит, как корона. Не знамение ли? Забавно!

Усмехнувшись, человек поднял голову и бросил взгляд вверх, чтобы развеять наваждение.

Прямо над ним, закрывая луну, нависла чешуйчатая башка неведомого чудовища.

От неожиданности человек дернулся, нога соскользнула с корня — и он с криком сорвался в ледяную черную реку. От холода сразу свело мускулы. Тут бы и смерть бедолаге — но следом за ним с обрыва метнулись два гибких темных тела. Два ящера, для которых вода была привычнее и роднее суши.

* * *

— Хороший парик. Сейчас хуже делают. — Раушарни взвесил на ладони две толстые светлые косы. — Сразу видно старую работу.

— Старая и есть, — последовал ответ. — Парику почти полвека.

Сообщив это, парнишка лет восемнадцати-девятнадцати уселся на скамью и с вызывающим видом закинул ногу за ногу. Поскольку на нем все еще было женское платье, зрелище было весьма нелепым. Особенно потому, что на месте оторванного псом накладного бюста была большая прореха.

— В этих косах, — небрежно сказал юнец, — еще мой отец играл Эсталину-страдалицу. И коварную наррабанку Гархайту.

— Наррабанку? — усомнился Раушарни. — В светлых косах?

— Какие были, в таких и играл. Труппа-то бродячая…

— Ты нам, щенок, зубы не заговаривай! — угрюмо вмешался Кринаш. — Лучше вот про это расскажи! — Он подбросил и ловко поймал большую золотую серьгу в виде рыбки.

— А чего рассказывать? — огрызнулся юнец. — Сам небось все помнишь!

— Ясно-понятно, помню! У меня из-за этой штуковины весь постоялый двор перетрясли! — Кринаш обернулся к Лейчару и Раушарни. — Это весной было. Забрели ко мне слепой сказитель с поводырем. А следом нагрянули стражники: мол, эти бродяги у госпожи серьгу стибрили.

— Не стибрили, — хмуро поправил парень. — Она сама ее посеяла.

— Она посеяла, а вы урожай собрали, да?.. «Черно-синие» у меня тут все перевернули, ничего не нашли, но бродяг все равно с собой забрали.

— Потрепали да выпустили, — хмыкнул парень. — Доказательств-то не было!

— А ты это доказательство, выходит, успел спрятать?

— Угу. Под порожек бани. — Парень понимал, что глупо разыгрывать оскорбленную добродетель.

— Ясно-понятно. А теперь ты явился забрать свою захоронку, да мой Хват не дал.

— Хват? — Парнишка оживился. — Ты псину в честь нашего атамана прозвал? Славно!

— Еще чего! — хохотнул Кринаш. — Это ваш атаман прозвался в честь моей псины… А ты, стало быть, из ватаги?

Парнишка понял, что сболтнул лишнее, и вновь помрачнел.

— Ну, я в ватаге недолго пробыл. Прибился к ним как раз перед тем, как Хват исчез… Да ладно, что про это болтать!

— А почему бы не поболтать? — властно вмешался Раушарни. — Мне, например, интересно, как мог актер докатиться до грязной разбойничьей шайки!

Последние слова старого артиста гневным рокотом раскатились по трапезной. Кринаш с тревогой оглянулся на окна — не разбудил ли этот львиный рык постояльцев?

Парень оскорбленно вскинулся:

— Да уж не для забавы! Ты сегодня декламировал: «Жизнь — это в Бездну плавное скольженье…» Не такое уж плавное! Я себе к девятнадцати годам всю задницу ободрал!

— Вот и расскажи! — мирно предложил Лейчар.

Пленник хотел огрызнуться. Но стальная цепочка с волчьей фигуркой сейчас висела поверх одежды Лейчара, на виду. Хамить Сыну Клана не рискнул даже этот изловленный за руку разбойник. Он согнан с круглой физиономии дерзкую ухмылку и сообщил, что зовут его Нилек Зоркий Стебель из Семейства Мидхоут. Родители были бродячими актерами, с детства он кочевал с труппой по Грайану и Силурану. Подрос немного — сам вышел на подмостки. Хорошая была жизнь! Нилек, как волшебник, превращался в самых разных людей: то в слугу наррабанского вельможи, то в королевского гонца, то в юного пленника пиратов, а то и вовсе в принцессу, на жизнь которой покушаются подлые заговорщики…

Все закончилось неожиданно и страшно: отец подцепил лихорадку в окрестностях одного паршивого городка и слег. А Хранитель этого самого паршивого городка приказал не впускать труппу в город. Даже у ворот представление дать запретил. Убирайтесь, мол, бродяги. Все вы — ворье, а ваши бабы — шлюхи…

Труппе пришлось уезжать. Мать Нилека осталась на постоялом дворе — ухаживать за мужем. А сыну велела отправляться с остальными.

Нилек тайком выпрыгнул из фургона, вернулся с дороги. И через три дня стоял у погребального костра, на котором лежали рядом, как в супружеской постели, два родных человека: мать заразилась от отца лихорадкой.

Мальчик слышал, как лекарь сказал хозяину постоялого двора: мол, у женщины болезнь развивалась стремительно, как вспышка. Словно жена спешила догнать мужа у края Бездны…

Ну, хозяина постоялого двора такими речами растрогать было нельзя. Он выставил подростку отцовский счет — за еду, лекарства, проживание. И пригрозил, что за долг мальчишку продадут в рабство.

Откуда Нилеку было знать, что в рабство продают только за крупные долги, а не за паршивый трактирный счет? Испугался, попытался добыть денег воровством. И попался…

С тех пор у Нилека жизнь пошла наперекос, словно пьяный суфлер все время подавал ему не те реплики… Эх, да что уж дальше рассказывать, и так ясно, до чего он докатился с голодухи и постоянного невезения. Вроде даже свыкся с поганой воровской жизнью — что уж делать, раз так повернулась судьба! Только иногда бывает особенно скверно — как этим вечером, например, когда Раушарни читал монологи. Оказаться лицом к лицу с великим мастером — и подумать о том, кем мог стать ты сам, если бы не позволил паскуде-судьбе тащить себя на веревке, словно теленка на убой!.. Нилек даже расплакался от стыда и тоски, чуть себя не выдал…

В трапезной сгустилось хмурое молчание. Кринаш вертел в руках дурацкую серьгу, которая теперь будет оплачена жизнью или свободой человека. Жаль парня! Ясно-понятно, не злодей, не душегуб — так, неудачник. Были б они вдвоем — может, Кринаш отпустил бы дурня на все четыре стороны. Но на глазах у постояльцев… н-да!

Нилек тоже глянул на серьгу в руках хозяина.

— И на кой я за этой штуковиной потащился! — тускло проговорил он. — Захотелось дураку мастерством похвастаться. Парни в шайке говорили: Кринаш кого раз увидел — хоть через десять лет признает! А я говорю: только не меня! — В голосе бывшего актера проскользнула нотка гордости.

— Я и не узнал, — кивнул Кринаш. — Если б не пес…

Внезапно Лейчар, загрустивший во время рассказа Нилека, оживился:

— Раушарни, — заговорил он негромко, но азартно, — а ведь ты проиграл спор! Вспомни уговор: если я назову хоть одного истинного актера… Этот паренек провел не каких-нибудь простачков! У Кринаша острый глаз, на постоялом дворе иначе и нельзя. Я — зритель, каких мало, я видел больших артистов. А ты, Раушарни, великий мастер. Посмей только соврать, что разглядел этого паренька под маской болтушки Сайвамары!

— Пожалуй, господин прав! — склонил седую голову Раушарни.

Лейчар обернулся к хозяину постоялого двора:

— Кринаш, я прошу тебя, и Раушарни просит!.. Неужели бедняга сгниет в подземном руднике? Жалко его, ведь талантлив! Может, придумаем, как спасти мальчишку?

— Тем более, — встрял Раушарни, — что милосердие в глазах богов есть ценность выше всех земных сокровищ. И сами боги в том пример дают, когда после суровых холодов даруют нам весенние щедроты!

Что ж, раз господа постояльцы сами об этом заговорили…

Кринаш приосанился:

— Вообще-то надо бы этому шельмецу клеймо на спину — и в рудник! Сколько у меня весной из-за него беспокойства вышло! Но раз Сын Клана изволит за него заступаться… Опять-таки про богов душевно сказано… Будь по-вашему! Как позволит погода, отнесу серьгу в замок. Скажу, случайно отыскалась. А постояльцам завтра объясню: дескать, молодой актер хотел показать себя в деле великому Раушарни — вот и сыграл Сайвамару!

Нилек радостно и недоверчиво вскинул голову.

— Спасибо! — просиял Лейчар и обернулся к Раушарни: — Вот тебе и звезда нового театра! Пожалуй, стоит пошарить по бродячим труппам. Может, еще кого подберем.

— Попытаемся, — благосклонно кивнул Раушарни. — Правда, молодого человека мы видели лишь в комедийной роли. Неизвестно, годится ли он для высокой трагедии… Впрочем, материал хорош. Я им займусь.

Тут вмешался парнишка. Он быстро сообразил, что судьба сделала поворот, и вслед за облегчением к нему вернулось привычное нахальство:

— Эй, самому-то материалу дозволят вякнуть? Я, конечно, господам до самой Бездны благодарен, что за меня словечко замолвили… а только мне тут, похоже, уже работу сватают? А если, скажем, плата не подходит или другие какие условия?

Раушарни и Лейчар воззрились на него с удивленной укоризной.

— Как говорил твой покойный свекор, дура ты, Сайвамара, — вздохнул Лейчар. — Тебя сам Раушарни Огненный Голос в труппу зовет, а ты…

— Да неужто самую малость повыламываться нельзя? — по-детски воскликнул Нилек.

— Нельзя! — жестко сказал Лейчар. — Как хозяин театра говорю: никому из вас ломаться не позволю! Кроме Раушарни, который вам будет учитель, король и бог! Понятно?

— Не спорь, мой юный друг, — посоветовал Раушарни. — Моего согласия этот тиран тоже не спрашивает…

Оба артиста и Лейчар облегченно расхохотались. К их смеху присоединился Кринаш, весьма довольный тем, как обернулось дело. А под окном сердито брехал Хват, словно обиженный тем, что у него отобрали добычу.

* * *

Но не везде было так весело, как в «Посохе чародея»!

В Замке Трех Ручьев, в своей комнате, госпожа Вастер, рухнув на колени, выла гневно, пронзительно и безнадежно, словно получив стрелу в живот. Служанка, застыв на пороге, в ужасе глядела на зияющую в стене нишу, на опустошенный потайной ящик столика.

А вдали от замка, на правом берегу Тагизарны, у порога ограбленной пещеры почти такой же вопль метался среди покрытых мхом скал — и в ужасе разбегалось прочь мелкое лесное зверье. Кто посмел вломиться в заветное укрытие?

Кто унес ларчик из дерева тхау — ларчик с бесценным колдовским содержимым? Кому надоело жить на этом пасмурном свете?

А-а-о-оу!!

* * *

Большелапый раздраженно ударил по земле кончиком хвоста. Как люди различают друг друга? Все мягкокожие, с отвратительной шерстью на голове, третьего глаза нет! Не поймешь, кто молод, кто стар: без чешуи разве угадаешь? Да еще натягивают на себя фальшивую Шкуру! И почти все одного роста, что самки, что самцы. Кажется, у самок фальшивая шкура — одежда — длинная, доходит до земли…

Впрочем, бесхвостая тварь, которую приволокли Сизый и его ученик, сейчас была без одежды. Пленный человек стоял у костра, протянув руки к огню, а рядом на палочках сохла его одежда. Это потому, что Сизый его в речке изловил. Рядом крутился Ловец Ветра, булькал что-то по человечески. Проверял на деле, чему научился у Короткого Хвоста.

Вокруг костра в темноте поблескивали красные глаза, слышался шорох, шипение — почти весь отряд собрался поглазеть на изловленного живьем человека.

Вроде бы все в порядке: вожак приказал доставить пленника — и повеление исполнено. Однако что-то беспокоило Большелапого…

Вот в чем дело! Запах! Даже детеныш, что крутится возле материнских лап, знает, что испуганная тварь пахнет не так, как спокойная. Большелапый уже встречался с людьми. Помнит запах их страха. Этот человек — не боится!

Без оружия, даже без одежды, в ночном лесу, среди стаи ящеров — не боится!

Помнится, учитель говорил Большелапому: «Если кто-то не страшится силы — значит, уверен, что он еще сильнее…»

Может, этот человек — маг?

Большелапый грозно шагнул к костру:

— Кто позволил пленнику разжечь огонь?

Ответил Сизый (человек все еще считался его добычей):

— Люди так легко подыхают от холода…

Он говорил робко, виновато, припав брюхом к земле.

— Пусть греется, — сменил вожак гнев на милость. — Сизый, твоя добыча достойна охотника, твой ученик может тобой гордиться.

Из темноты донеслось тоненькое восторженное верещание.

А вожак, забыв о Сизом, обернулся к Ловцу Ветра:

— Ты выяснил, это не самка?

— Взрослый самец, — без удивления ответил переводчик.

Вопрос был отнюдь не праздным. Известно, что с самцами любых тварей можно поступать как угодно. Самок можно убивать только в сезон плохой охоты, но и тогда эта добыча не считается достойной. А детеныши и яйца идут в пищу лишь тогда, когда почти умираешь от голода…

Ну, с самцом церемониться нечего! Вожак поднялся на задние лапы и рявкнул так, что позавидовал бы матерый дракон.

Шорох в темноте смолк: стая прониклась грозным величием главаря.

А человек повернул голову, сказал что-то Ловцу Ветра на своем квакающем языке, выслушал ответ, неспешно повернулся к нависшему над ним ящеру и растянул губы, обнажая мелкие, как у самки, клыки.

По рассказам Короткого Хвоста вожак знал, что у людей обнажение клыков означает разные оттенки веселья, а не угрозу. Но почему веселится эта бледнокожая тварь?

Большелапый обернулся за разъяснениями к переводчику.

— Я побеседовал с пленником, — с готовностью начал тот. — Не все понимаю, что он говорит. Большинство слов знакомые, но речь идет о каких-то непостижимых вещах. Кажется, он недоволен вожаком человеческой стаи… упоминает какую-то самку… Я понял главное: он хочет вести нашу войну и делить с нами добычу.

Большелапый озадаченно молчал. Вот уж чего он не ожидал, так это перспективы превращения пленного в члена отряда!

Ловец Ветра увлеченно расписывал невероятную пользу от этого человека с его знанием людских порядков и обычаев. Вожак прервал его коротким рыком:

— Где ящик?

Из темноты к костру вышел на задних лапах ученик Сизого. В зубах он бережно нес ларчик из ароматного дерева. Малыш был преисполнен такой трогательной важности, что Сизый тихо зашипел от умиления.

По приказу вожака пленник (пленник ли?) взял ларчик в руки, открыл, уставился на лежащую внутри маленькую вещь из кости. И тут дурацкий оскал сошел с плоской бледной морды. Сейчас — только сейчас! — изменился его запах, выдавая смятение и тревогу.

Ладонь скользнула над странной вещицей. Дрогнула, словно обожглась. Человек осторожно закрыл крышку и что-то сказал Ловцу Ветра. Тот выслушал и перевел:

— Человек — не маг, но умеет читать следы чужого колдовства. Этот костяной цветок полон волшебной силы. Наш пленник искал его, но мы нашли эту вещь первыми. Он поздравляет нас с богатой добычей. Чтобы заполучить этот цветок, человечий вожак и его воины согласятся отдать очень многое. Наш новый друг готов вместо нас говорить с человеческой стаей.

При словах «наш новый друг» Большелапый хлестнул хвостом по земле. Друг? Не рано ли? Не слишком ли гладко все складывается?

— Почему он не боится нас? — грубо спросил вожак переводчика.

— Ты про запах? — догадался Ловец Ветра. — Кто их знает, этих людей… Но тебя, Большелапый, он боится, и даже очень. Когда ты появился у костра и взревел, он повернулся ко мне и спросил: «Это что еще за багровое пугало? Он у вас, похоже, самый горластый!» Я не знаю, что такое «пугало», но думаю, это от слова «пугать». Так что твой грозный рык в должной мере устрашил пленника.

Несколько мгновений вожак пребывал в нерешительности. Запах — это важно… но раз пленник сам сказал, что боится… в конце концов, кому это и знать вернее, чем ему самому?

— Что ж, — прошипел Большелапый, обращаясь напрямую к человеку, — веди нашу войну и дели с нами добычу. Разрешаю тебе назвать свое последнее имя.

Человек выслушал перевод. Вновь оскалил свои жалкие клычишки и произнес одно-единственное слово:

— Шадхар.

5. КЛЕЙМО СЛАВЫ

В замке давно привыкли к постоянным «болезням» госпожи Вастер, но на этот раз она чуть не слегла по-настоящему.

Бешенство, бессилие, гнев, горячее желание убить, задавить своими руками — но кого?

Из богатства, рассыпанного по дну шкатулки, уцелели только две бусины. Две — из всего ожерелья!

Одна — переливчатая, многоцветная — была на шее прешагри во время последнего полета. Она-то и позволила Вастер сменить облик.

Вторую — ярко-алую — птица несла в клюве, чтобы там, у реки, вернув себе человеческий образ, заманивать колдовской песней несчастных путников.

Крылья и песня — вот все, что осталось у Вастер. Как мало!..

А в придачу к этой беде — вторая: из Людожорки сбежал Эйнес!

Вастер кожей чувствовала неодобрительные взгляды богов, которые наконец-то вспомнили про грешницу и решили отсыпать ей полной пригоршней все, что заслужила.

Женщину душил страх, но она готова была драться, как лиса, чью нору раскапывают собаки.

Поэтому, когда служанка нагло сунулась в комнату к страдающей госпоже, в физиономию бестактной Девчонке полетело сорванное со стены зеркало.

Служанка с ловкостью циркового жонглера перехватила зеркало на лету и сообщила, что в замок пришел бродячий торговец, увиделся с нею с глазу на глаз и потребовал, чтоб его тайком провели к госпоже Вастер. Не попросил — потребовал!

Высокородная дама разразилась таким потоком брани, что протрезвел бы и пьяный грузчик… но вдруг оборвала свою изысканную тираду. До нее дошло: бродячий торговец, жалкая тварь с лотком, не просит, а именно требует свидания с супругой властителя замка!

Одно из двух: либо этот человечишка спятил — и тогда Вастер спустит на него псов, хоть душу слегка отведет… либо он так нагл потому, что твердо знает: это сойдет ему с рук. Может, его прислали воры — договориться о выкупе шкатулки с бусинами!

Госпожа топнула ногой. Догадливая служанка тут же подставила пред ее ясные очи зеркало. Вор или принц — ни к кому Вастер не выйдет зареванная и растрепанная!..

Когда мужчина в потертой кожаной куртке шагнул через порог, Вастер не закричала, не потеряла сознание, разве что слегка побледнела. У нее хватило самообладания жестом отправить прочь служанку. И лишь оставшись вдвоем с нежеланным гостем, женщина отчаянно выдохнула:

— Шадхар!

— Так ты не забыла меня, милая? — послышатся благодушный ответ.

Забудешь его, как же! Может забыться красивое ухаживание, забавное приключение или случайная удача — но разве уйдет из памяти осознание опасной ошибки, страх перед судом и карой?

А ведь когда-то она подумывала взять в мужья именно Шадхара! Она была наивной, неосторожной, тщеславной. Молодая вдовушка явилась в Джангаш в полной уверенности, что столица рухнет к ногампрекрасной колдуньи. Шадхар показался ей тем самым человеком, который завоюет для нее все вокруг. Дерзкий, энергичный, решительный — и в то же время хитроумный, изворотливый…

Нет, она не пробовала на нем свои чары: была слишком уверена в своей неотразимости. Этого человека хотелось поработить без колдовства. А он, змей ползучий, играл на ее тщеславии. Обещал, что при дворе будущего короля Нуренаджи она займет блестящее положение — выше королевы! Называл Звездой Стаи — и ей это нравилось, да-да, вот такой дурой она была! И помогала Шадхару в тайных делах… помогала, не уйдешь от этого!

Когда все рухнуло, когда к власти пришел Тореол, когда Стая забилась по щелям, а Шадхар скрылся, перепутанная Вастер поспешила исчезнуть из столицы. Кто знает, смогли бы ее защитить чары ожерелья? Вдруг при дворе нового короля найдется колдун, которому нипочем ее простенькая любовная ворожба? Да и королева Фаури, по слухам, обладает способностью видеть прошлое и показывать его другим…

Пропади оно пропадом, завоевание Джангаша! Назад, в глухомань, где никто не знает, как запуталась в грязных дворцовых играх эта красивая глупая женщина!

Но по пути в унаследованный от мужа Замок Серого Утеса Вастер изменила планы и скоренько выскочила за Унтоуса…

И теперь в налаженную, надежную жизнь ворвалось прошлое. Оно стоит посреди комнаты, щурит свои бессовестные глаза и явно чего-то хочет от бедняжки Вастер. Хорошо, если только денег…

Женщина взяла себя в руки и ответила нежданному гостю приторной улыбкой:

— Рада видеть тебя, дорогой… живым. А то до нас Доходили слухи: тебя, мол, скормили голодным псам. А ты решил укрыться в наших глухих местах? Разумно, очень разумно!

В переводе с языка слов на язык души фраза эта звучала так: «Ты изгнанник, ты беглец, твоя жизнь висит на волоске. Помни об этом и не баламуть воду!»

Шадхар улыбнулся еще шире и дал сдачи:

— Хорошо везде, где можно встретить старых друзей. Где всегда можно поговорить о прошлом… а в случае беды — рассчитывать на помощь.

Вастер, не дрогнув от замаскированной угрозы, приняла бой:

— Увы, мой друг, какая уж польза от слабой женшины! Мой супруг больше всего на свете боится прогневать короля. Если он узнает, что в его владениях появился опасный заговорщик… о-о, Шадхар, я так боюсь за тебя!

— Да, — кивнул ее бывший любовник, — это было бы ужасно… для нас обоих. Я уж молчу о постельных забавах, которые могут стать известны твоему супругу… а вот если, скажем, король узнает, чья прелестная ручка на пиру бросила в кубок великому воину Керутану колдовское зелье, от которого тот уснул непробудным сном?

— Ах, — изобразила женщина легкую безмятежность, — за меня не беспокойся! Даже если будешь болтлив и нескромен — муж слишком любит меня, чтобы всерьез разгневаться. Он просто скроет прошлое навсегда — вместе с тобой!

— Как ты могла подумать, что я буду болтлив и нескромен? Впрочем, это не имеет значения. Я же здесь не один! Если исчезну — мои друзья решат, что меня выдала ты. И постараются, чтобы не муж, а король узнал о том, как… — Шадхар сделал вид, что смутился, смещался.

— Ладно, — сдала позиции Вастер. — Чем я могу помочь своей былой любви?

Охотнее всего она привязала бы своей былой любви камень на шею и утопила в пруду, где прачки стирают белье.

— Да почти ничем, — заверил ее Шадхар. — Пока справляюсь сам. Вот разве что… У вас гостит Сын Клана из столицы. И он привез клетку с почтовыми голубями. Верно?

— Четыре голубя, — кивнула женщина. — Он мне их показывал. Сам сейчас на постоялом дворе у Кринаша, а клетку оставил в замке.

— Мне нужна одна из этих птиц. Хочу послать письмо в Джангаш. Во дворец.

Вастер не стала интересоваться подробностями очередной затеи матерого заговорщика.

— С радостью, дорогой, прямо сейчас. Моя горничная достанет голубя. Никто на нас не подумает. Решат, что слуга, который чистит клетку, упустил птицу. Накажут его, вот и все!

Вастер вышла в коридор, подозвала стоящую неподалеку служанку и коротко объяснила, что нужно сделать.

Госпожа вернулась в комнату. Шадхар сидел, устало прислонившись к стене и закрыв глаза. Лицо, до сих пор дерзко-любезное, сейчас выглядело измученным. Но едва он почувствовал взгляд женщины, как тут же выпрямился и, твердо глядя на Вастер, сказал:

— Теперь о второй услуге, которую ты можешь мне оказать. Сейчас в моде украшения из слоновой кости, верно?

Женщина недоуменно кинула.

— У тебя наверняка есть такие безделушки. Ты всегда старалась не отстать от моды.

— Есть кое-что… — медленно начала Вастер. Но тщеславие взяло верх над осторожностью, и она добавила: — Даже пара вещей работы самого Тиршиала!

— Правда? Вижу, муж балует тебя. А найдется хоть одно украшение, которое было бы похоже на цветок лотоса?

— Но зачем тебе… — Вастер осеклась. Чем меньше знать о замыслах этого прохвоста, тем лучше.

— Умница, — кивнул мужчина. — Поищи. Мне нужен костяной цветок.

Откинув крышку сундука, Вастер вытащила бархатный мешочек и высыпала на стол шесть изящных резных украшений, которые по прихоти моды ценились на равных с творениями ювелиров.

— Ну, не знаю… Сам видишь, цветков всего два. Вот браслет: змея держит в пасти розу…

— Не пойдет! К чему эта гадюка? Она мне только мешает!

Вастер скрыла облегченный вздох: ей совсем не хотелось расставаться с маленьким шедевром Тиршиала.

— Тогда только вот эта заколка для волос. Но ты же видишь, это василек!

— Да, на лотос не похоже…

— И кость не слоновая, а моржовый клык! — уточнила Вастер.

— Это как раз плевать, а вот лепестки такие зазубренные… — озабоченно бормотал Шадхар, вертя в пальцах заколку, украшенную большим серовато-розовым цветком. — Клянусь Безликими, хоть бери нож да обстругивай… Ладно, милая, заколку я забираю.

— Пожалуйста, дорогой!

Эти слова прозвучали совсем не похоже на «подавись ты ею, проклятый грабитель!», но в глазах Шадхара метнулись веселые огоньки — он правильно понял собеседницу.

Тут горничная принесла белую голубку, спокойно глядевшую на людей глазками-бусинками. Служанка поклонилась и исчезла, не проявляя ни малейшего любопытства.

Шадхар бережно убрал птицу под куртку и, не прощаясь, шагнул к дверям.

Женщине захотелось напоследок сказать ему какую-нибудь гадость.

— Как ты рискуешь бродить по здешним краям в одиночку? Здесь полно разбойников! А ближе к реке видели страшных ящеров из Подгорного Мира!

Шадхар обернулся, блеснул глазами. Сейчас он был похож на мальчишку.

— Со здешними разбойниками я уже знаком, заботливая ты моя! Искал одну волшебную вещичку из их добычи. Да они ее сами потеряли, недотепы! А ящеры… ну, это моя личная армия. Сделают все, что прикажу!

— Не может быть! — заинтересовалась Вастер. — Как же ты ухитрился?..

— Просто попал к ним в плен. Эти наивные зверюшки собираются завоевать Мир Людей. Так смешно, что даже трогательно! Да их же может прибрать к рукам первый встречный. Вот я и прибрал! Понимаешь, милая, прежде чем идти войной хоть на самую захолустную деревушку, им надо научиться одному полезному искусству: распознавать чужое вранье — и врать самим!

* * *

На лесной тропе, под моросящим дождем прощались две женщины в темных плащах с капюшонами.

— Спасибо за подарок, милая! — Гульда убрала в, суму шкатулку с бусинами. — Ну, теперь я устрою этой… — Старуха глянула мимо разбойничьей атаманши и затараторила, словно обращаясь к невидимой третьей собеседнице. — Этой крысе продажной, этой паскуде измочаленной, гнилому отродью помоечной суки и чумного хряка, чтоб ей сдохнуть от дурной болезни и быть выброшенной в выгребную яму! — Гульда осеклась и добавила елейно: — Да простят Безликие, чуть не выругалась!

Фарфоровое личико Уанаи не дрогнуло. Ксуури Учтиво поклонилась:

— И тебе, госпожа, спасибо за то, что подняла на ноги нашего больного. Здешние люди не хозяева своему телу. Из-за какой-то воспалившейся раны позволяют себе валяться и бредить!

— Ты-то попросту велела бы своему плечу перестать болеть, — добродушно усмехнулась Гульда. — Да и парня этого мы вместе вылечили. Я своими травками его только в чувство привела, а уж ты ему так ловко объяснила, что он здоров, как жених на свадьбе, как бычок на лужайке, как Унтоус в своем замке…

— Я говорила не так.

— Главное — он поверил!.. Да, я забыла, как того беднягу звать…

— Эйнес. Наша находка в Людожорке.

— Что он такое болтал в бреду? Утопленная фляга, бумаги, женщина…

— Бред — он и есть бред! — По ровному, презрительному голосу ксуури было ясно, что она никогда не позволит себе так распуститься.

Гульда задумчиво кивнула — и ее собеседница бесшумно растворилась в серо-буром месиве мертвой листвы, ветвей и мелкого дождя.

Старуха побрела по тропе, не заботясь о том, чтобы остаться незамеченной. Да и кого опасаться, если разбойничья атаманша лично проводила ее за линию караулов? Да и это было скорее знаком уважения, чем желанием уберечь гостью от неприятностей. Неужели кто-нибудь посмеет сунуться поперек дороги вредной ведьме?

А вот нашлись такие наглецы!

В ствол осины в двух шагах от женщины ударила стрела. Неприязненный голос хлестнул откуда-то из сырых крон:

— Не вздумай бежать, старая корова!

Гульда покладисто остановилась и подняла голову, высматривая в ветвях обладателя знакомого голоса. Тяжелый капюшон сполз на плечи, дождь немедленнозанялся седыми прядями волос. Холодные струйки потекли за воротник платья.

Старуха поморщилась, но отозвалась приветливо:

— Куда уж мне бежать! Годы мои не те — по грязи да по лужам погони устраивать!

— Опять она про свои годы! — пискляво возмутился куст дикой смородины слева от старухи. — Ты поосторожнее, Бурьян, с прицела ее не спускай!

— Ни к чему портить тетиву на дожде, парни! — кротко посоветовала старуха. Тут ее чуткий слух уловил хруст ветки справа от тропы. — Неужто втроем из-за меня, бедной, по сырости околачиваетесь?

— Поменьше болтай, жаба толстая! — прикрикнул из кроны дуба Бурьян. — Влепить бы тебе стрелу в лоб без разговоров! Вся окру га бы мне спасибо сказала! Да сперва охота потолковать насчет твоей захоронки…

— Вот усердие! — восхитилась Гульда. — Из-за медяков нищенки они тут мокнут, как шкуры в чане дубильщика! Лучше б поискали, куда прежний атаман золотишко припрятал!

— А ты знаешь? — прогудел справа заинтересованный бас.

Гульда чуть улыбнулась. Ответила уклончиво:

— По свету брожу, всякое услышать случается. Вот про Бурьяна люди говорят, что выше по Тагизарне, в Серых Соснах, он одной девушке пузо надул. Так ее отец и братья словили Бурьяна. Посреди деревни, на людях, спустили с него штаны, подвесили за ноги на…

— Заткнись!! — перебил ее истеричный вопль из ветвей. — Пристрелю, сука старая!!!

— Попробуй только! — рассердился смородиновый куст. — Так тебя отделаю, что в Серые Сосны прятаться побежишь! Она же нам про атаманов клад расскажет…

— Точно! — донеслось справа авторитетное рявканье. Затрещали ветки, на тропу медведем вывалился Тумба. — Хорош языком чесать, парни, давайте сюда! Попрятались, словно дракона подкараулили, а не бабу старую!

— Да уж лучше бы дракона… — с опаской отозвался Горластый, выбираясь из укрытия.

— А кто на деревьях засел, тех я ждать не стану! — решительно заявила бабка. — Хватит, настоялась под дождем. Дальше будет ельник. Лапы — как шатры, хвоя — ковром, любую непогоду пересидеть можно. Там и потолкуем.

И зашагала вперед, не обращая внимания на протестующие окрики. Здоровяк Тумба попробовал остановить старуху, но та сверкнула на него глазами:

— Только тронь — слова не услышишь про атаманов клад!

Тумба и Горластый поспешили за капризной ведьмой. Бурьян, в кровь исцарапавшись о ветки, ссыпался наземь и помчался напролом за своими приятелями.

Гульда покусывала губу, стараясь не ухмыляться. Хитрая старуха была довольна. Она ведь не зря дразнила Бурьяна! Когда оскорбленный разбойник дурным голосом взвыл со своего «насеста» в ветвях дуба, его дружки невольно взглянули туда, в крону. В этот миг бабка осторожно и мягко уронила с плеча холщовую суму. А затем пошла прочь, рискуя схлопотать стрелу. Главное, чтобы шкатулка с волшебными бусинами не досталась разбойникам, а уж вернуться за ней можно и после. Если, конечно, останешься в живых.

* * *

Какая сказочная погода — смешавший воду с ветром дождь! Немного холодновато, зато как освежает чешую, как промывает все три глаза, как бодрит! Летом это вообще восхитительно: в жару, в пыль, в сушь — и такое купание с неба! Но и осенью дождь радует, как удачная охота. Ученик замучил Сизого вопросом: почему так редко идут дожди за Гранью, над родными болотами, почему там все больше туманы? А что ему ответишь? Да здравствует фраза-выручалочка: «Такова воля Великой матери!»

Ящерок резвился, прыгал, запрокидывал голову, подставляя дождю распахнутую пасть. Сизый снисходительно поглядывал на эти проказы. Он понимал, что веселое настроение Первого вызвано не только дождем. Малыш до сих пор живет счастливым мгновением, когда вожак при всех похвалил учителя. И когда нес в пасти добычу, чтобы положить к ногам главаря. До сих пор, наверное, в ноздрях пряный аромат той пахучей древесины.

Радость детеныша передалась Сизому. Тоже захотелось покувыркаться на этих пластах мха, так сочно пропитавшихся дождевой водой. Но, разумеется, ничего подобного на глазах у Первого ящер себе не позволил. К тому же они здесь не для потехи: Большелапый велел еще раз сплавать на тот берег и пошарить вокруг загадочной пещеры. Кто знает, вдруг удастся еще раз удивить союзника-человека волшебной добычей?

На этот раз ящеры, удаляясь от берега, не чувствовали себя беззащитными. Места уже знакомы, да и дождь — словно река послала вслед свое доброе напутствие…

Вот и расслабился Сизый, непростительно расслабился! С его-то нюхом, с его опытом следопыта!..

Вокруг громоздились высокие скалы, а колючие кусты, сплетаясь, словно устроили засаду, когда наконец-то ящер уловил вражескую вонь. Тут же залег и коротким шипением велел залечь Первому:

— Тролли. Впереди. Трое.

— Ну и что? — пискнул ученик, но получил хвостом по загривку и заткнулся.

Вжимаясь в мох и принюхиваясь, Серый подумал, что удивление ученика вполне понятно. Чего и ожидать, если любой воин и охотник обожает хвастаться своими победами над троллями! Как сползутся двое самцов, так и начинают шипеть: мол, пришлось недавно с парой троллей переведаться, да еще какие крупные попались! А черношкурая молодежь верит каждому слову, как речам Великой Матери. Вот и растут ученики, уверенные, что тролль — это что-то вроде бронекрыса, хорошая тварь для отработки боевых навыков.

Когда передряга останется позади, надо будет объяснить детенышу, что, конечно, в войне с троллями соотношение сил «один к трем» — дело возможное и нормальное. Но только чтоб это были три ящера на одного тролля, а никак не наоборот!

Как всегда, мысли не мешали носу тщательно собирать запахи, ушам — вслушиваться в каждый звук, глазам — обшаривать скалы вокруг, а заодно и тучи над головой.

Наконец Сизый принял решение. Он не объяснял малышу, что тролли приближаются, а позади вроде бы тоже какие-то голоса слышны… Просто приказал:

— За мной!

И заскользил по звериной тропе по крутому склону, под распростершее голые ветви сухое дерево. Внизу журчал ручей, куда лесные твари ходили на водопой. Даже если у троллей настоящее охотничье чутье, все равно запах ящеров смешается с запахом зверья, и тогда…

Что «тогда» — Сизый не успел додумать. Его тело свилось в судороге от прозвучавшего позади пронзительного вопля. Никогда еще малыш не кричал так! Ужас, боль, отчаяние, призыв на помощь…

И было отчего звать на подмогу! Сработала ловушка, поставленная не то людьми, не то троллями на идущих к водопою зверей.

Гибкий черный малыш извивался и раскачивался меж землей и сухой ветвью, что простерлась над тропой. Бедняжка, схваченный за заднюю лапку, изо всех сил пытался освободиться, но только вращался на веревке.

Помогать ему было поздно: из-за скалы один за другим начали появляться тролли. Здоровенные, мускулистые, с мерзкими плоскими мордами и неизменными корявыми дубинками в волосатых лапах.

Сизого они заметили не сразу. Их внимание привлек бьющийся на веревке детеныш. Тролли разразились отрывистыми хриплыми звуками, а затем тот, что шел впереди, протянул отвратительную пятерню к верещащей добыче.

Тут бы Сизому и ускользнуть, затаиться в кустах…

Какое там «ускользнуть»! Тело само сжалось в комок — и распрямилось в таком великолепном броске, что впору Большелапому! И таким внезапным и страшным был этот бросок, что тролль не устоял, шмякнулся на тропу — а чешуйчатый герой уже сидел на его груди, над горлом. Сверкнули клыки…

Но тут дубина второго тролля мощным боковым ударом смела Сизого с побежденного врага, швырнула вниз по склону, к подножию скалы.

Удар оглушил ящера лишь на мгновение. Поваленный наземь тролль еще бессмысленно хлопал глазами, даже не делая попытки встать, а Сизый уже развернулся в боевую стойку, кинул вверх свирепый взгляд и с урчанием начал карабкаться по склону.

Увы, если тролли в чем-то разбираются, так это в камнях. И в горных склонах.

С отрывистым хохотом тролль ударил дубиной по гигантскому валуну. Камень казался незыблемым, словно врос в широкий карниз. Но от удара покачнулся, просел вперед и покатился по склону. Тут же поверхность скалы зашевелилась, словно на нее швырнули горсть сухого гороха. Камнепад хлынул навстречу Сизому.

Ящеру удалось увернуться от большого валуна, но лавина мелких сбила его, повалила, накрыла тяжелым покрывалом. Что-то живое задергалось в каменном месиве — и стихло.

И только плачущий голосишко детеныша безнадежно звучал среди скал…

* * *

В незапамятные времена, еще до того, как пришли в эти края предки нынешних силуранцев, жил в здешних суровых землях неведомый народ. Не строил домов, не пахал, не сеял — охотился да ловил рыбу. Почему исчез — неведомо. То ли сгинул помаленьку от голода и болезней, то ли пал в бою с пришлыми чужеземцами-южанами, потомки которых теперь себя никакими чужеземцами не считают.

Сами силуранцы утверждают, что на племя «прежних» обрушился гнев богов. Не понравилось, мол, Безликим, что дикое то племя поклонялось каменным истуканам, мазало их звериной кровью, водило на полянах пляски, заклиная лесных духов…

Только эти гранитные идолы и остались в лесах памятью о былых хозяевах земли и воды. Да кое-где в скалах — пещерные «города»: выбитые в откосах норы, к которым ведут крутые ступеньки…

— Это что! — глубокомысленно сказал Бурьян, запрокинув голову и разглядывая черное пятно пещеры. — Вот я был в Джангаше, так там есть гора, вся как есть пещерами источена. Хоть полстолицы туда упрячь!

— Было время, и прятали, — негромко отозвалась Гульда. — В Огненные Времена. Когда с моря нападали враги, жители прятали жен и детей в скалах, а сами брались за оружие… — И задумалась, словно припоминая что-то очень давнее.

— Здесь тоже люди прятались, — вмешался Горластый. — Наш брат разбойник! Еще при прежнем атамане здесь лагерь был, да недолго. Из низовьев пришли королевские войска — троллей гоняли, заодно и бродяг пошерстили. Меня тогда в отряде еще не было. Говорят, дымом выкуривали лесную братию из пещер…

— Вы б еще Лаограна Узурпатора вспомнили! — осерчал Тумба: он не любил никчемной болтовни. — Показывай, баба, где атаман золото прятал!

— Показать? — возмутилась Гульда, измеряя взглядом лестницу до ближайшего черного пятна. — Пусть тебе тролль задницу покажет! Наверх лезть повелишь? Годы мои не те!

Каждый раз, когда ведьма упоминала свои годы, Горластый опасливо озирался в поисках очередного пакостного подвоха.

— Ты, бабка, нас за дурней не держи, — заявил он твердо. — Не на зайцах поле пашем! Думаешь, мы трое наверх полезем, а ты тут одна останешься? Силком тебя наверх потащим!

— Ух ты! — восхитилась Гульда. — А это как?

Горластый озадаченно замолчал, представив себе, как тащит на себе тяжеленную старуху по крутым полуразрушенным ступенькам.

— И чего бы ему внизу деньги спрятать! — вздохнул Тумба. — Вон какая пещера! — Он кивнул на зияющую перед ними гигантскую нишу.

— «Кабы, что бы, если бы» — ваши зенки треснули бы! — протараторила Гульда детскую прибаутку. — Может, Хват для твоего удобства прямо на бережку, на песочке должен был сундук оставить? Не поленился атаман свое добро наверх поднять да камнями завалить!

— Ладно, — стряхнул задумчивость Бурьян, не сводивший взгляда с темного отверстия над нишей. — Я полез. Держите эту болтливую квакушку с двух сторон!

Положив арбалет и колчан на песок, он проворно поднялся по ступенькам и нырнул в ближайший лаз. Оставшиеся внизу собратья по шайке проводили его глазами.

— Да, — сказала Гульда непривычно добрым голосом. — Завидую я вам, парни. Дружбе вашей хорошей завидую. Там три пещерки меж собой соединяются, укромных уголков хватает, а сундучок невелик. Кто мешает вашему дружку перепрятать сундук, а вам сказать: мол, ничего не нашел?

Горластый и Тумба переглянулись.

— А можно и похитрее устроить, — задумчиво продолжала старуха. — Часть клада, что поценнее, под камешками укрыть, а сундук с мелочишкой вам предъявить. Трясите тогда в горсти, что каждому на долю придется. Или потащите находку делить на весь отряд?

— Да-а, — протянул Горластый. — Тумба, крепче держи эту стерву. Вцепись в нее, как скряга в медяк. А я — наверх: пригляжу за нашим другом.

Не дожидаясь ответа, он устремился по ступенькам с проворством рыси, которая боится, что кто-то влез в оставленное ею логово с детенышами.

Тумба неласково глянул на пленницу. Лапа разбойника неумолимо стискивала сырой суконный капюшон ее плаща.

Дождь стал слабее, только водяная пыль густо висела в воздухе. По сравнению с ливнем, который только что держал в густом ельнике разбойников и их жертву, это можно было и дождем-то не считать.

Горластый не успел исчезнуть в пещере, как Гульда обернулась к своему «сторожу»:

— Мне, сынок, чужих денег не жаль, пусть за них Хват душой страдает. Сама-то я старая, много ль мне надо? Отдала бы захоронку, как горячий уголек — из ладони в ладонь! А только обидели меня те двое, Бурьян с Горластым. Сам, сынок, подумай: каково это беззащитной старухе, когда ее огнем пытать грозятся? Вот кабы твою матушку так, а?

Физиономия Тумбы приняла озадаченное выражение. Разбойник честно пытался вообразить эту сцену: какой-то придурок смеет угрожать его мамаше, которая до самой смерти промышляла звероловством и ходила на медведя с рогатиной.

А Гульда настойчиво продолжала:

— Надо их проучить, а то больно умные! На других свысока поглядывают да командуют. А те, другие, ничем не хуже будут: и ростом повыше всяких там Бурьянов, и в плечах пошире, и силушкой не обижены…

— Угу! — кивнул разбойник, с удовольствием примеряя на себя это описание.

— Я тех дурней нарочно подальше услала, а тебе, голубок ты мой лесной, укажу, где клад лежит. Воротятся они — злые, уставшие, руки о камни ободрали! — а ты сидишь на берегу возле сундучка да пересыпаешь золото с ладони на ладонь…

Толстые губы «лесного голубка» расплылись в довольной улыбке. Но тут же он нахмурился, в могучем умственном усилии припомнив, с кем имеет дело.

— Если врешь — пришибу! — И перед лицом старухи закачался кулачище, похожий на окорок.

— Ох, не пугай меня, старую, не то со страху язык проглочу, кто ж тебе про клад расскажет? Про него только двое знают: Хват и я. Он прятал, я заклятие накладывала.

— Заклятие? — Широкая безбровая физиономия разбойника нахмурилась.

— Да ничего страшного! Хват утопил сундучок возле берега — вот здесь как раз… А я заговорила золото, чтоб оно по приказу со дна всплывало… Не веришь, касатик? А вот встань на колени да глянь с обрыва в реку…

— Я на колени встану, а ты наутек, да? — проявил Тумба чудеса сообразительности. — А ну, вставай рядышком!

Бабка, не прекословя, бухнулась на колени рядом с ним. Разбойник, правой рукой держа ее за капюшон, левой уперся в замшелый валун — не вздумала бы вредная ведьма спихнуть его с обрыва! — и вытаращился на темно-серую, тяжелую поверхность реки.

— Видишь? — тяжело сопела над ухом бабка (которую Тумба цепко держал за руку). — Видишь, как золото сияет сквозь волну?

— Да ни хрена не вижу, ворона ты беззубая!

— Ох, совсем я от старости из ума выжила! Плащ-то, плащ волшебный, ты ж без него ничегошеньки не углядишь! Пусти капюшон, дурень, куда я убегу? Погоди, вот плащик на тебя накину… Да не дергайся! Подумаешь, вода за шиворот… небось не шилом тебя ткнули! Вот теперь — гляди!

Тучи разошлись, осеннее тусклое солнце краешком зарябило на речной глади. До боли, до рези в глазах Тумба вглядывался в эти блики, вдруг почувствовал себя мальчишкой, который попал на представление бродячего цирка и надеется за свой медяк увидеть настоящее, полновесное чудо.

Рядом неторопливо зажурчал женский голос:

— Струи светлые, струи серые, струи струнные, струи быстрые… Пряди струнные скрыли сокровище… А под струями — глубь бездонная, тина мягкая, тьма холодная… яма омута… В черном омуте, под корягою, сом-хозяин не спит над сокровищем… Сом-хозяин, не гневайся, плесом не бей, что укрыл — покажи, что хранишь — возврати… Поднимись, клад речной, в струи светлые, струи серые, струи струнные…

Или это она уже говорила?.. Голос обволакивал разбойника, звучал со всех сторон, голова отяжелела, веки опустились…

Нет, конечно, не опустились, иначе как бы Тумба видел сквозь серое марево мерцание золотых монет, алые и синие огоньки камней, тяжелые звенья серебряной цепи, вырезные зубцы неведомой короны… Что за корона, откуда? Не было такого в разбойничьей добыче!.. Но вот же она, массивная, матово-желтая, только руку протянуть… ближе, ближе, почти улица…

Гульда, кряхтя и бормоча что-то про больную спину, тяжело поднялась с колен. Огляделась — надо же, дождь перестал, а она и не заметила… Брезгливо глянула на замершего в трансе разбойника. Быстро заснул. Впечатлительный. Спихнуть, что ли, дурня в реку?..

Вдруг на старческом лице расцвела проказливая, совсем девчоночья улыбка: Гульда сообразила, что со спины они с разбойником очень даже похожи: оба широкоплечие, крепкие и… ну, плотные. А на громиле сейчас серый плащ Гульды.

Продолжая улыбаться в предвкушении восхитительного зрелища, женщина отступила в густой ивняк и умело схоронилась (ей видно все, ее — никому).

Торчать в мокрых кустах старухе пришлось недолго. Два прохвоста перевернули каждый камешек в верхних пещерах, сообразили, что ведьма Гульда оставила их в дураках, и в ярости устремились вниз — изловить ехидную бабку и вышибить ей последние зубы!

На крутых ступеньках особо не поругаешься. Зато сверху прекрасно открывался берег. И видна была, как на ладони, плотная фигура в сером плаще, что припав к земле, вглядывалась с обрыва в реку. А Тумбы рядом видно не было. Не утопила ли его хитрая ведьма, змея ядовитая?

Спустившись со скалы, оба разбойника не стали задавать никаких вопросов, а бросились, пылая местью, к неподвижной фигуре. Бурьян на ходу подхватил замшелую корягу и, подбежав к обрыву, обрушил ее на серый капюшон. Горластый добавил «ведьме» сапогом в бок.

Тумба вышел из транса так стремительно, что старуха в своем укрытии восхищенно цокнула языком.

Может, парень и не мог похвастать быстротой соображения и тонкостью ума. Но что такое побои, он знал превосходно. На любой удар реагировал мгновенно — и всегда одинаково.

Серый плащ полетел на камни. Перед опешившими приятелями словно поднялся на дыбы силуранский медведь, гневный, ревущий!

Нападение дружков слилось в бесхитростном мозгу Тумбы с золотыми видениями колдовского сна. Разбойник понял: пара жадных хорьков вздумала присвоить себе найденные им сокровища! Ну, Тумба их сейчас размажет, как мед по лепешке!

Бурьян и Горластый не пытались даже объясниться — просто дунули прочь. За ними гневно устремился Тумба, вращая над головой оброненную Бурьяном корягу. На ходу он во весь голос требовал, чтобы поганые ворюги вернули серебряную цепь, ожерелье и корону!..

Когда крики и хруст ветвей стихли далеко в лесу, сияющая Гульда выбралась из ивняка. На ходу бабка пританцовывала, забыв о больной спине. Выглядело это несолидно — и плевать! От радости Гульда готова была завертеться, как снежный столб в бурю!

— Ну, парни, — сказала она, глядя вслед исчезнувшим разбойникам, — если Тумба вас догонит… ну, хуже вам будет только в Бездне!

Что ж, теперь, когда все вопросы со старыми знакомыми улажены, можно вернуться на тропку, где произошла веселая встреча, и подобрать брошенную суму. А то как бы не угодила в чужие руки шкатулка с разноцветными бусинами!

* * *

Ручейки-однодневки, рожденные недавним дождем, сбегали по откосу на дно ущелья. Их тихое журчание да рокот бегущего по дну потока, возомнившего себя рекой, были единственными звуками, нарушавшими тишину осеннего леса.

Но вот в говор воды вплелись шелест, шорох, постукивание: на склоне зашевелилась недавняя осыпь, песок и земля посыпались в поток. Осыпь вздыбилась бугром, из-под обломков камня тяжело поднялся Сизый. Встал на четыре лапы, медленно повел головой, с тупым недоумением оглядывая ущелье: где он, как угодил сюда?

Длинный язык бессильно свисал из пасти, с левого бока была содрана чешуя, обнажая бледную исцарапанную кожу. Прозрачное влажное веко скользило по чудом уцелевшему третьему глазу — смывало пыль и землю.

И тут ветерок, скользнув по чутким ноздрям, принес не запах даже, а след, тень запаха — бесконечно любимого и родного.

Ученик!

Язык пружинисто втянулся в пасть. Хвост хлестнул по склону, разметав мелкие камешки. Сизый, припав к земле, двинулся на запах. Он замечал каждую сломанную ветку, каждый перевернутый камень, каждую сосновую шишку, втоптанную в землю плоской ступней тролля.

Сизый молчал. Лишь один раз из пасти вырвалось короткое страшное рычание, когда он увидел прочерченный по слежавшейся хвое острый зигзаг — след маленького гребня.

Эта тупая двуногая тварь тащила малыша за заднюю лапку! И он был жив, он извивался — вон какая линия получилась…

Тролли свернули к реке. Теперь их мерзкий запах читался так ясно, словно чудовища шли на несколько шагов впереди ящера.

Сизому хотелось убивать, рвать в клочья плоть, сокрушать зубами кости.

Если малыш умрет — он, Сизый, не вернется в стаю. Он будет убивать троллей, одного за другим, пока его самого не размолотят дубинами в месиво.

«Ну и пусть! Все равно никогда больше… Никогда ни одна самка не подарит мне такого смелого… такого смышленого… такого… такого…»

* * *

— Погоди, бабушка, не спеши! Постоялый двор здесь не первый год стоит, никуда не денется!

— Так ведь дождь, сынок… — кротко отозвалась Гульда, вглядываясь в сплетение мокрых веток.

— Ничего, не смоет тебя дождик. Сверни с дороги, здесь всего-то пара шагов!

Гульда покорно пошла на голос, про себя злобно поминая всех демонов с их демонской родней. Только избавилась от Бурьяна и его дружков — а тут новая встреча! Ну всем нужна старая нищенка, не могут без нее обойтись!

Редкая, почти облетевшая листва не спасала от дождя, но у самого ствола могучего кряжистого дуба было все-таки посуше. Здесь поджидал Гульду широкоплечий человек в длинном суконном плаще. Капюшон был наброшен на голову, но лицо рассмотреть было все-таки можно — даже в полумраке под ветвями. Этого человека старуха видела впервые.

— Смелый ты, сынок, — осторожно, наугад начала она. — Дело к вечеру, а не боишься один по лесу шастать!..

Но тут ее цепкий взгляд выхватил из сплетения стволов и коряг темную фигуру, припавшую к слою палой мокрой листвы.

— Ах, вон оно как! — Гульда с новым интересом и уважением взглянула на собеседника. — Так ты, сынок, с охраной? Да еще с какой!..

— А ты, бабушка, не бойся, без моего приказа эта тварь тебя не тронет, — чуть насмешливо успокоил ее незнакомец.

— И с приказом не тронет, — хладнокровно отозвалась старая ведьма. — Они самок не обижают.

— Да откуда ж ящеру знать, что ты… э-э… женщина? — весело удивился ее собеседник.

— Сама ему скажу. Трудно, что ли, пару слов на его языке прошипеть?

Некоторое время оба в молчании мерили друг друга взглядами. Затем незнакомец сдался.

— Вижу, не зря мне про старую Гульду чудеса рассказывали, — примирительно сказал он. — А правда ли, бабушка, что ты умеешь изготовлять амулеты? Берешь простую вещицу — и наделяешь волшебной силой…

— Смотря какой силой, — озадаченно уточнила бабка. — Если тот талисман должен тебя королем сделать… или, скажем, прославить на весь свет… так это не ко мне. На то есть маги посильнее, чем я, старая! А вот от блох заговорить… или чтоб простуда не брала…

— Да мне без разницы… — рассеянно ответил незнакомец, прислушиваясь к отдаленным звукам со стороны дороги.

— То есть как это «без разницы»? — удивилась старуха. — Ты же вроде амулет хотел заказать — или это мне сдуру послышалось? И тебе наплевать, от чего эта штука тебя оберегать будет?

Незнакомец прикусил губу, досадуя на свою ошибку. Но гораздо больше, чем неприятная оговорка, беспокоили его приближающиеся голоса. Он отвел ветви перед глазами — теперь ему видна была дорога.

— Я дам тебе… одно женское украшение, — быстро проговорил незнакомец, не сводя глаз с трех всадников, неспешно приближающихся по дороге. — Ты вселишь в него силу. Знаешь, многие Дети Клана могут чуять магию. Я хочу, чтобы любой из них, взяв в руки амулет, сразу сказал бы: «Это волшебная вещь!» Плачу золотом.

«Ты, парень, задумал мошенничество, — пришла к выводу старуха. — Ну и на доброе здоровье! Лишь бы со мной не забыл расплатиться…»

Всадники тем временем уже приблизились.

Впереди ехал длиннорукий крепкий детина — явно наемник. Он был насторожен, угрюмо зыркал по сторонам (впрочем, старуху и загадочного незнакомца не заметил).

Темнобородый круглолицый человек в богатой одежде, который ехал вторым, имел вид куда более мирный. Похоже, беднягу утомила дальняя дорога: он клевал носом и по сторонам не глядел. Куртка его была расстегнута и странно топорщилась, словно всадник прикрывал полой от дождя куль с чем-то ценным. Загадка разрешилась, когда всадник подъехал ближе: из-под куртки выглядывала круглая мальчишеская мордашка, усталая и недовольная.

Завершал маленькую кавалькаду тощий старик с растрепанной жиденькой бородкой. Он кутался в суконный плащ и испуганно поглядывал по сторонам, явно ожидая неприятностей.

— Не вздумай окликнуть… — сквозь стиснутые зубы прошипел незнакомец, когда всадники проезжали мимо.

— А оно мне надо? — тихо удивилась Гульда. И, глядя в спину удаляющимся всадникам, добавила равнодушно: — Вон того, что с ребенком, я знаю. Он раз в два года здесь проезжает, останавливается у Кринаша. Только мальчишку раньше с собой не возил. Это Тиршиал Ржаное Поле. Грайанец из Тайверана. Богатый ремесленник.

— Тиршиал? — переспросил незнакомец. — Где-то я это имя слышал, да не раз. Даже совсем недавно…

И тут Гульда, стоявшая плечом к плечу со своим собеседником, почувствовала, как он вздрогнул и напрягся.

— О Безликие! — выдохнул незнакомец. — Нет, это судьба! Сами боги указывают мне тропку, чтобы я без помех дошел до цели!

* * *

Через двор под мелким дождиком промчался Нилек. Вслед ему с крыльца полетел тяжелый табурет и загрохотал знаменитый бас Раушарни:

— За непочтение к высокому искусству не жаль убить мерзавца! Я сейчас…

Что — «сейчас», осталось неизвестным: грозный бас сорвался на хриплое воронье карканье. Старый актер пошатнулся, схватился правой рукой за грудь, а левой, чтоб не упасть, за перила.

Нилек уже свернул за угол, но, услышав эти беспомощные, болезненные звуки, вернулся. Подхватив валявшийся посреди двора табурет, он с виноватой физиономией поднялся на крыльцо:

— Мастер, присядь-ка… ровнее, глубже дыши… Ну, не буду я больше, не буду! Хочешь, побей меня, только успокойся! Здесь воздух сырой, тебе нельзя… тебе горло беречь…

— Опять Нилек на репетиции озорничал, — заулыбалась Камышинка.

Девушка сидела на скамье под навесом. На коленях у нее была корзинка с клубками, и она сматывала нитки с двух клубков на один. Толстая двойная нить легко скользила меж длинных ловких пальчиков. Работу не прервала даже сцена, разыгравшаяся на глазах у Камышинки.

Молчун, точивший тут же, под навесом, на оселке большой кухонный нож, вопросительно обернулся к девушке.

— Это уже не в первый раз, — охотно пояснила Камышинка. — Раушарни обучает Нилека сценическому искусству, они разыгрывают сцены из трагедий. Раушарни сказал, что комедийный талант у Нилека врожденный, а вот высокий пафос и классическая декламация — этому надо учиться. А парнишка нарочно перевирает текст, чтоб посмешнее было. Вот утром они читали отрывок из «Чар тьмы». Нилек играл молодого короля, а Раушарни — демона. Лицо такое грозное… и говорит так, что мороз по коже: «Я пришел, чтобы повергнуть твою страну во прах и разорение!» А король спокойно отвечает: «Спасибо, но я справлюсь с этим и сам…»

Молчун широко улыбнулся, глядя, как Нилек, придерживая разгневанного мастера за локоть, уводит его в дом.

— А дождь все сильнее! — досадливо повела плечиком девушка. — До крыльца бежать — промокну!

Молчун положил нож на оселок, подхватил висящую на гвоздике овчинную куртку и расправил на высоко поднятых руках: мол, укрою, дождинке не дам упасть…

— Спасибо! А пока мы здесь сидим, давай я проверю, что у тебя со вчерашнего дня в памяти удержалось!

Все с той же веселой готовностью Молчун положил овчину на место, подобрал возле поленницы длинную щепку и склонился над утоптанным земляным полом.

Вчера девушка объяснила ему, как из букв составляются слова, и показала несколько букв. И сегодня способный ученик без ошибки вывел на земле все буквы и приступил к словам.

— Сено, сани, — диктовала Камышинка, прикидывая, какие еще слова можно составить из выученных Молчуном букв. — Осока, конь, осень…

Молчун старательно возил щепкой по земле. Иногда ненадолго задумывался — но вновь уверенно выводил черту за чертой.

В душе Камышинки шевельнулось подозрение. Уж очень ровными, твердыми были буквы… И почему парень так низко склонил голову? Не прячет ли во взгляде усмешку?

— Сон, сосна, спасибо… — так же ровно продолжала диктовать девушка.

Молчун аккуратно написал все слова… даже последнее — а ведь в нем были две буквы, которые Камышинка ему не показывала!

Ах, мошенник! Да он же грамотен! И ломает комедию!

Камышинка хотела было возмутиться, но тут на крыльцо вышла Дагерта:

— Эй, грамотеи, помогите-ка мне с ужином! Кринаш сказал — сегодня будет праздник!

* * *

Силуранская осень неласкова к бродягам — хлещет ливнем, стегает ветром, топит в непролазной грязи. А крестьяне по деревням неохотно пускают бездомную шантрапу на порог — ночуй в сырых кустах, на размокшей талой листве…

Ну как же парням из шайки Уанаи не хвалить свою умницу атаманшу за то, что велела поставить в укромной ложбинке две большие избы? Как не выпить за нее на новоселье, когда по новенькой крыше стучит дождь, а ветер с голодной досадой скулит под окном?

Вся ватага набилась в одну избу. Тесно, зато весело! Пахнет смолой от свежесрубленных стен, хвоей от лапника, рассыпанного по земляному полу, дымом из очага, сложенного из крупных камней, и жареным мясом. А поскольку опорожнен бочонок вина, веселый гам достиг уже той точки, когда никто не слышит не только своего соседа, но и себя — однако все продолжают бодро горланить, а кое-кто даже поет…

И никому нет дела до беседы, которую в уголке ведет Уанаи с чужаком, которого вытащила из Людожорки. Они сидят близко, чтобы не надрывать голос в общем гаме.

— Это чудо! — искренне благодарит Эйнес. — Я и не подозревал, что рана может затянуться так быстро. Вы, ксуури, великие целители!

— Моя доля в твоем исцелении ничтожна, — скромничает Уанаи. — Тебя спасла мудрая женщина Гульда.

— Я вам обеим это не забуду до последнего костра. Жаль, нечем отплатить…

— Отплатой может стать твоя история. Я привела в отряд чужого человека… Что-то подсказывает мне, что ты не враг… но хотелось бы узнать о тебе побольше.

— А если я солгу? — усмехнулся Эйнес.

— Я это почувствую. А тебе есть что скрывать?

— От тебя и от твоих ребят? Нет, зачем же… Зовут меня, как я уже говорил, Эйнес, и родом я из Замка Серого Утеса — это в верховьях, в тагихарских лесах. Я был там шайвигаром, эта должность перешла ко мне от отца. Я вел хозяйство рачительно и честно, знал счет каждому медяку. И не только потому, что дорожил местом. Понимаешь, властителем замка был Джитош из Клана Сокола, а с ним мы вместе росли, были большими друзьями. Он доверял мне свои тайны — даже те, о которых не подозревали его родители. Например, его отец так до смерти и не узнал, что у сына — Дар Истинного Чародея. Представляешь, каково было мне, мальчишке, хранить такую потрясающую тайну — и не проболтаться ни одной живой душе?

— Но почему Джитош делал из этого тайну? Я думала, для Детей Клана высшая радость и гордость — ощутить в себе Дар!

— Обычно — да. Но Джитош, хотя и носил такое грозное имя — Господин Отрядов! — рос спокойным, добрым мальчиком. Не рвался на подвиги и не мечтал о славе. А Дар его был могуч: молодой Сокол умел заговаривать погоду! Повелевал ветром, дождем, снегопадом…

— О-о! Как это?..

— Словом. Голосом. Начинал медленно, нараспев, произносить нечто вроде заклинания — просто так, что в голову взбредет. Потом — все громче… И когда голос набирал полную силу, вокруг Джитоша бушевали стихии… Я пророчил ему великую судьбу, а он качал головой: «Не хочу! А вдруг король начнет войну и велит мне обрушить на вражеское войско буран? Убивать людей… да ни за что!»

— Твой друг был не по годам мудр.

— Увы, нет! Иначе не женился бы на этой… этой…

У мужчины перехватило горло. Уанаи глядела на него с тем сочувственным, внимательным ожиданием, которое поощряет собеседника к рассказу лучше, чем любые «да ну?» или «а дальше что?».

— Красивая, — с отвращением выговорил Эйнес. — Яркая. За ней тащился хвост сплетен, и в собственном Клане она не пользовалась ни любовью, ни уважением. Но это я узнал слишком поздно… А сначала это было — как сказка! Поехал Джитош в Шаугос по делам — а вернулся с молодой женой. Статная, властная, своенравная, со знаками Клана Рыси на плаще… Наш замок встретил ее, как юную королеву! И никто не призадумался: а почему на свадьбе не было никого из Рысей? Почему наш господин не созвал Соколов? Почему и свадьба-то была наспех да на скорую руку?..

— Эй, чего приуныл, найденыш? — проорал от очага Бурьян. — Выпей, там в бочонке еще вроде булькает…

— Попозже… — отозвался Эйнес и шепнул атаманше: — Откуда он таким красавцем?

У Бурьяна на пол-лица расплылся радужный синяк. К тому же ему было трудно жевать (но пить разбойнику ничто не мешало, поэтому он не считал праздник испорченным).

— Они с Горластым рассердили Тумбу… Но ты продолжай, говори!

Эйнес продолжил рассказ, проникаясь понемногу старой болью и старым гневом.

Уанаи, приказав себе не слышать пьяный гам в двух шагах, словно шагнула во двор старого замка, в котором поселились Позор и Страх. Позор с мерзким хихиканьем разбрасывал повсюду сплетни о грязных похождениях молодой супруги властителя. А Страх с бледным лицом стоял у погребальных костров тех, кого эти сплетни называли забавой хозяйки…

— Только Джитош ничего не замечал, словно оглох и ослеп! — Кулак Эйнеса с силой ударил в бревенчатую стену. — Ведьма, проклятая ведьма!

Эти слова он выкрикнул в голос. Те из лесных бродяг, кто сидел ближе и не был еще пьян в доску, недоуменно обернулись: ты что, мол, парень, с нашей атаманшей не поладил? Уанаи досадливо махнула им рукой: мол, все в порядке, веселитесь!

— Я пару раз обиняками заводил разговор… Но сначала Джитош был такой счастливый, просто просветленный! Намеков не замечал…

— А ты не пробовал поговорить с ним прямо?

— С Сыном Клана? Ох, Уанаи, до чего же ты… чужестранка!.. Но знаешь, порой я был готов и на это. Когда Джитош изменился… Он все еще был веселым, улыбался, но улыбка была… ну, словно он узнал, что скоро ему суждено умереть, но не хочет ходить с кислой миной и портить всем настроение. Похудел, глаза запали, кожа стала восковая. А намеков по-прежнему не замечал. Но теперь уже — не хотел замечать! Я все это чувствовал, как свою боль и свою тоску. Джитош был мне дороже брата — понимаешь ты это?

Вполне, — спокойно отозвалась ксуури. — А теперь расскажи, как эта опасная женщина принялась за тебя.

— Откуда ты знаешь?..

— Ты был вторым человеком в замке и другом Сокола. Наверняка она пыталась прибрать тебя к рукам и сделать своим орудием.

— Да, верно…

Эйнес, закрыв глаза, прижался виском к шершавому сосновому бревну.

Так же, с закрытыми глазами, стоял он в тот мучительный вечер в своей комнате, держась обеими руками за ставни. В ушах гремела раскаленная кровь, но этот лихорадочный гул не заглушал тихого, вкрадчивого, манящего напева, что струился в щель между ставнями.

Не хотелось ничего вспоминать, ни о чем рассуждать. Все так просто: распахнуть ставни, спрыгнуть с подоконника в прохладные заросли лебеды, захлестнувшие задворки… а потом, раздвигая, высокую траву, идти на нежный, чуть насмешливый зов…

Женщина-пропасть, женщина-омут, женщина-бездна…

Эйнес открыл глаза.

— Есть люди, которых не берет никакая зараза, — трезво и холодно сказал он. — А меня, видимо, не берет магия… во всяком случае, у ведьмы ничего не вышло.

И замолчал: укололо нелепое сожаление. В глубине души сидела заноза… будто Эйнес прошел мимо чего-то неповторимого, обжигающе-яркого, пусть даже гибельного…

И еще мелькнуло воспоминание — как вывалился он тогда из комнаты в коридор: разгоряченный, злой, по жилам еще струится вместе с кровью тот ненавистный напев… И сразу наткнулся на рыженькую веснушчатую рабыню, которая спешила куда-то со стопкой чистых полотенец. Эйнес, чуть не зарычав, подхватил девчонку на руки, перенес через порог, бросил на кровать, впился поцелуем в губы, изумленно и радостно раскрывшиеся ему навстречу…

Эйнес упрямо повторил:

— У ведьмы ничего не вышло. А что было дальше… ты же догадливая, Уанаи! Может, подскажешь?

— Попробую… Эта женщина пыталась убить тебя?

— Верно. В замок доставили письмо из Наррабана, от доверенного слуги одного из Сыновей Клана Рыси, что несколько лет назад перебрался за море. Мол, высокородный господин скончался, госпоже причитается доля наследства. Надо, чтобы Рысь либо срочно приехала сама, либо прислала надежного человека. А хозяюшка захворала, в постель, бедняжка, слегла — ну, как ей в заморские страны плыть? И мужа не отпускает.

Мол, вдруг умру — пускай тогда костер зажжет любимая рука… Значит, надо кого-то послать!

— А кто может быть надежнее шайвигара? — усмехнулась ксуури.

— Вот-вот… Собирались в спешке, и я, дурак, не придал значения тому, что для охраны мне дали двоих замковых стражников. Оба хозяйке в рот глядели, из рук ее ели, как псы. Один из Отребья, по кличке Комар — мелкий такой, жилистый, злющий. А другой — Дэрхи, наемник-наррабанец… ну, с этим я никому не пожелал бы встретиться на ночной дороге!

— Наррабанское наследство, конечно, оказалось ловушкой?

— Да. Парни должны были устроить мне несчастный случай на корабле. Хвала богам, в этих свиньях взыграла жадность. Зачем топить в море живые деньги?

— Они продали тебя в рабство?

— Именно! У Дэрхи там нашлись знакомые работорговцы — из тех, кто не брезгует на свободною человека надеть ошейник. Этот гад-торговец меня успокаивал: раз я был доверенным слугой знатного человека, то и в Наррабане он продаст меня в хорошую семью — сам не захочу назад, в Силуран… Но я перед этим подслушал, как Комар своему дружку выговаривал: мол, надо было меня на месте в каменоломню сплавить, оттуда прямая дорога на костер. А Дэрхи, зверюга черномазая, возразил: зато, мол, столько свидетелей видело, как Эйнес уплыл в Наррабан. И расхохотался: пустыня, мол, тоже прожорливая старуха…

Эйнес тяжело задумался. Ксуури не торопила его. Обхватив колени руками, женщина спокойно и строго смотрела перед собой. Странно выглядели эти двое среди перепившейся разбойничьей ватаги.

— Ну, — неохотно возобновил рассказ Эйнес, — мне удалось бежать. Как я шатался по чужой стране, даже не зная языка… теперь-то, само собой, знаю… нет, про наррабанские похождения я и рассказывать не хочу, ато беседа затянется до завтрашнего вечера. Мое возвращение на родину длилось шесть лет. Но все же я добрался до замка…

— Мои соболезнования, — грустно склонила голову Уанаи.

— Ага, ты догадалась, каким радостным было мое прибытие домой? Я и замок-то не узнал, в таком там все разоре и запустении. Оказывается, вскоре после моего отсутствия Джитош тяжело заболел. Жена повезла его в столицу — мол, надо показать супруга лучшим лекарям Джангаша! В пути мой господин скончался. Жена свершила погребальный обряд в какой-то жалкой деревеньке… а то и вовсе на речном берегу, с нее станется! В Шаугосе наняла нового шайвигара, отправила его принять хозяйство, а сама преспокойно продолжила путь в столицу… гадина!

У Эйнеса дыхание перехватило от ярости. Он подался вперед, взял глиняную кружку из-под руки уснувшего разбойника и залпом допил вино в ней. Затем продолжил гневно:

— Я, между прочим, знаю нового шайвигара. Купчишка из Шаугоса, прогоревший из-за жадности, неосмотрительности и скверной репутации. Я не доверил бы ему даже кормить свиней — разворует помои! Он сообщил мне, что я, оказывается, ударился в бега, прихватив деньги из наррабанского наследства. И что его долг — бросить меня в темницу… Бросить, ха! Да в замке и стражи приличной не осталось! Разбежались: этот хряк наверняка обкрадывал их при выплате жалованья!.. Ну, я объяснил прохвосту, кто он такой, плюнул и ушел.

— Но дела этого не оставил, верно?

— Может, сама расскажешь, что было дальше? — Эйнес заставил себя улыбнуться. — У тебя это неплохо получается… Да, сначала я хотел убить ведьму. Но потом решил, что память о моем господине и друге достойна большего, чем стрела, всаженная под лопаткуэтой стерве. Нет, сначала пусть всему Силурану станет известно, кто она такая! Я решил узнать о ней как можно больше. Отправился в места, где она бывала раньше… Да, я был уверен, что в ее прошлом хватает грязи, но не ожидал наткнуться на такое… язык не поворачивается выговорить, да ты мне и не поверишь!

— Почему? Уже верю.

— Но… я же еще ничего не…

— Не так уж трудно угадать. Когда в детях Клана просыпается унаследованный от предков Дар — это считается высшей милостью богов. Даже если обладатель Дара всего-то и умеет, что опрокинуть взглядом пустой бокал, его с почтением именуют Истинным Чародеем. А ты уже несколько раз назвал свою бывшую хозяйку ведьмой.

— Да, ты угадала правильно… Мне в руки попали документы, которые могут погубить эту змею. Ты ведь знаешь, о ком я говорю?

— Конечно. Иначе почему бы ты оказался в Людожорке?

— Когда стражники схватили меня, я успел бросить в реку флягу, в которой были спрятаны бумаги. Пробка и крышка плотно притерты — думаю, вода не повредит записи. Место я запомнил. Там что-то вроде заводи, течения почти нет, а фляга тяжелая… Вот только не знаю, как достать ее оттуда.

— Да, шансов мало. У берега почти везде огромная глубина, да и течение может оказаться сильнее, чем кажется с берега. Утром я дам тебе длинную веревку. К одному концу ее мы привяжем крюк, а к другому — обруч с сеткой. Знаешь, для ловли раков?

— Уанаи, почему ты так добра ко мне?

— Потому что я спасла тебе жизнь. Я вмешалась в предначертанное и исказила ход событий. Теперь я в ответе за все, что можете совершить вы с Курохватом.

— А если как раз было предначертано, что ты спасешь меня?

— Может быть. Ты не втянешь меня в философский спор, силуранец. Ложись лучше спать. Взгляни: моих людей уже сморил сон. Праздник кончился.

* * *

Праздник был в самом разгаре!

«Посох чародея» не мог похвастаться вековой историей, но свои традиции у него были. Например, осенний праздник, когда хозяин приходил к решению, что больше к нему уже никто не нагрянет до самой зимы.

Остаток дня прошел в предпраздничных хлопотах. А за ужин уселись все вместе — и хозяева, и рабы, и те постояльцы, кого распутица задержала на постоялом дворе до санного пути. Это тоже стало традицией.

А после Арби достал свою лютню — и началось веселье!

Аурмет хотел было подняться к себе в комнату, чтобы не принимать участия в забавах простонародья. Но увидел, как юный Волк пригласил на танец Дагерту, и переменил решение: позвал плясать Камышинку. Та не стала возражать.

Хорошее вино и музыка расшевелили компанию. Вскоре все мужчины по очереди проплясали с Дагертой и Камышинкой, а ухмыляющийся Молчун вытащил в круг танцоров Недотепку. Как ни странно, все обошлось опрокинутой скамьей и двумя сметенными на пол мисками (из которых разбилась только одна, было бы из-за чего переживать!).

Вершиной кутерьмы и хохота стал момент, когда в зал вбежал маленький Нурнаш. Вокруг пояса его был завязан мамин платок с кистями, изображающий юбку, на голове красовался светлый парик Нилека — концы светлых кос волочились по земле. Озорник, вереща и путаясь в юбке, пустился бежать по залу. Вслед за нимв приоткрытую дверь ворвался Хват, которого мальчик опять спустил с цепи. В три прыжка пес догнал своего партнера по проказе, сбил с ног, сдернул с головы парик и гордо поднес добычу Кринашу.

Зрители были в восторге… кроме Дагерты.

Нет, сначала хозяйка тоже восхитилась идеей своего отпрыска. Но потом сквозь праздничное возбуждение пробилась неприятная мысль: а ведь парик с длинными косами похищен у одного из постояльцев! И не важно, что этот постоялец громче всех кричит: «Браво! Бис!» — и бьет в ладоши… Нечего приучать мальчишку рыться в вещах гостей! Сегодня парик, а завтра что?!

Пока хохочущий Кринаш за шиворот вытаскивал пса во двор, чтобы вновь посадить на цепь, Дагерта ухватила ликующего «артиста» за ухо, вытащила на крыльцо и красочно ему расписала, какая судьба ждет скверных детей, которые без спроса берут чужое. Затем усадила юного преступника на забытый Раушарни табурет и запретила возвращаться в дом.

Переход от буйного веселья, от гордости за свою затею к унылому бормотанию струек дождя, стекающих с навеса над крыльцом, был тяжел для избалованного, не привыкшего к наказаниям малыша. Нурнаш забрался на табурет с ногами, обхватил колени и с несчастным видом уставился на частокол вокруг двора.

Поэтому он первым и заметил вдали, на маленьком кусочке дороги, что виднелся за частоколом, троих всадников.

Малыш, забыв о наказании, спрыгнул с табурета, распахнул дверь:

— Папа! Мама! Там едут!..

Хозяин и Верзила поспешили к воротам.

Вскоре под приветственные возгласы гостей, высыпавших на крыльцо, во двор въехала маленькая кавалькада.

Кринаш не спросил имен приезжих. Он знал грайанца Тиршиала, богатого ремесленника. Тот уже проезжал по здешним краям, направляясь в Джангаш, а оттуда — в Уртхавен. Там знаменитый резчик покупал моржовую кость и зуб кашалота.

Старика наррабанца Кринаш тоже знал: Хшеу, вольноотпущенник Тиршиала, в прошлом тоже резчик, а теперь приказчик.

А наемник — ну, он и есть наемник. Захочет — сам назовется…

— Что это господину в голову взбрело — такого маленького в дальнюю дорогу тащить! — запричитала Дагерта, принимая у всадника драгоценный «груз». — Да еще и дорога такая опасная!.. А дождь, а распутица!..

— Я большой! — сообщил хозяйке усталый, измученный путешественник лет восьми.

— Большой, большой… — хмыкнул Тиршиал, спешиваясь. — Этот большой меня с весны изводил: возьми да возьми его в Силуран!.. А теперь сам жалею, что взял! Ох, ну и дорога! Грязища — хоть тони!

Новоприбывшие поднялись на крыльцо и вошли в дом. Кринаш задержался, глядя, как рабы хлопочут возле лошадей.

— Калитку потом не забудьте запереть! — напомнил он.

Нурнаш попытался юркнуть в дом вслед за гостями, но Дагерта цапнула его за воротник курточки:

— Куда? У нас кто-то вроде наказан, а?

— Ну, ма-а-ам!.. — взвыл наследник постоялого двора.

Нытье не помогло, и водворенный на табурет Нурнаш с надеждой уставился на ворота: вдруг удастся увидеть еще что-нибудь занятное?

И ведь повезло!

Молчун как раз собирался запереть калитку — и тут она распахнулась, едва не ударив парня по лицу. И во Двор, как вражеская армия, ворвалась бабка Гульда.

— Я здесь зимовать буду! — громогласно сообщила она. — А вот посмотрю, как у вас рука поднимется выгнать за ворота бездомную старушку! Сирую, слабую, голодную! В грязь непролазную, в пасть к Подгорным Тварям!

Молчун беспомощно пожал плечами и отступил на шаг: мол, мне-то что, не я здесь хозяин!

Верзила, заводивший на конюшню последнего коня, обернулся через плечо, коротко хохотнул, шлепнул лошадь по теплому гнедому боку и вместе с ней исчез в дверях.

Гульда сощурилась ему вслед:

— Лошадка Тиршиала, да? Видела я на дороге господина костореза. Недалеко отсюда: я, старая, и пешком от него почти не отстала.

Молчун неопределенно мотнул головой: ему-то какое дело?

— Не очень-то я промокла, — мирно продолжала старуха. — Ступай к гостям, а я на крылечке постою немного. А спать, пожалуй, на сеновале лягу. Мне, бесприютной старушке, и там дворец!

Когда раб ушел, Гульда приятельски обратилась к хмурому мальчугану:

— Наказали, а?

— Тебе что за дело? — огрызнулся мальчишка.

— Да ты не злись, молодой господин. Я тебе подарок принесла. Глянь-ка!

И Гульда извлекла из сумы… пращу! Настоящую! Восхитительно грозную! И крупную, круглую гальку — она что, даже камешки с собой в суме притащила?

— Только один, — ответила Гульда на невысказанный вопрос. — Не всегда под рукой есть подходящие камни. Но я знаю поблизости место, где таких навалом.

— Я тоже знаю! — Нурнаш уже забыл свою враждебность.

Гульда неспешно обвела взглядом двор.

— Видишь бочку для дождевой воды? А вот если б это был разбойник…

Камешек ловко лег в ременную петлю, праща свистнула в воздухе — и раздался громкий щелчок.

— Враг сражен! — отрапортовала бабка с интонациями бывалого наемника.

— Здорово, Гульда! Ой, здорово! Дай ее сюда!

— Держи, молодой господин!

Нурнаш вцепился в новую игрушку. Подражая Гульде, взмахнул пращой — и крепко вытянул себя по спине. Но не заплакал. Ему даже понравилось, что праща такая… такая неприрученная, своенравная! Такая настоящая!

— Хочешь, научу? — усмехнулась старуха.

— Еще как хочу!..

Скрипнула дверь: хозяин вышел перекинуться парой слов с новой гостьей, а заодно освободить «из плена» провинившегося отпрыска.

— Прячь! — успела шепнуть Гульда.

Смышленый парнишка бросил пращу под табурет и встретил отца невинным, чистым и честным взглядом.

* * *

Тем временем в доме весело и радостно встретили прибывших. Не только потому, что в большой компании веселее коротать время до морозов, до санного пути, но еще и потому, что приезжий грайанец оказался знаменитостью.

Молва о гениальных руках Тиршиала, творящих из слоновой и моржовой кости поистине прекрасные вещи, давно переплеснулась через Лунные горы и волной прошла по Силурану. Браслеты, серьги, шкатулки, резные фигурки шли вровень по цене с изделиями из золота. Их не покупали у кого попало, опасаясь подделок, и счастливый обладатель произведения косторезного искусства обычно мог рассказать всю историю своей драгоценности — от самой мастерской Тиршиала!

Мода? Конечно, мода. Но она держалась уже лет десять и не собиралась уходить в прошлое. Значит, было еще что-то, кроме моды.

Мастерство. Чувство прекрасного. Талант.

Конечно, резьбой по кости занимались и другие ремесленники. Знатоки и ценители могли перечислить лучших из них. Но Тиршиал не знал себе равных — и даже другие резчики скрепя сердце признавали это…

Наемник, войдя в дом и буркнув приветствие, уселся за стол и навалился на остатки праздничного ужина. Вольноотпущенник Хшеу, взглядом испросив у хозяина дозволения, последовал примеру наемника. Сам Тиршиал вежливо отказался от приглашения присоединиться к праздничному веселью: он устал и хотел спать…

Впрочем, резчик понимал, что сразу его спать не отпустят. Вот она, оборотная сторона славы: каждый встречный норовит высказать все, что думает о тебе и твоем таланте.

Вот и сейчас: двое Сыновей Клана демонстрируют Тиршиалу вещи его собственной работы. У Альбатроса — ажурные накладки на ножнах.

— Если подделка — ты, мастер, только скажи, я торговцу шею сверну!

У Волка на поясе вместо кисточек — две маленькие статуэтки: сова и олень.

— Это из «уртхавенского созвездия», мастер! Я был в Тайверане в прошлом году, мне друзья показали столько интересного. Эти моржи, тюлени… лодка с китобоями…

Как ни притомился Тиршиал в дороге, но разговор поддерживал со всей учтивостью.

Накладки на ножны? Конечно, он их помнит… растительный орнамент… нет-нет, не подделка! Да еще как хорошо смотрится с рукоятью меча — словно специально для господина сработано, очень удачно получилось!..

«Уртхавенское созвездие»? Да, он теперь все чаще работает в этой манере. Проще, даже грубее, чем его ранние работы — так он, Тиршиал, стремится передать самый дух суровых, вечно заснеженных краев… дикие места, но сколько в них необычной, хмурой красоты!..

Чернобородый ремесленник держался непринужденно, речь была грамотной и живой, и он не смущался тем, что его собеседники — высокородные господа. По слухам, Тиршиалу не раз приходилось беседовать о любимом ремесле даже с королем…

Вернувшийся в дом Кринаш поинтересовался, что заставило господина отправиться в путь осенью — да еще с ребенком!

Помрачневший Тиршиал объяснил, что в дорогу он пустился куда раньше. Но в Ваасмире тяжело заболел, долго провалялся на одном из постоялых дворов. Тут бы и вернуться… Увы, резчик обещал его величеству, что к годовщине коронации преподнесет царственной чете новые вещи из «уртхавенского созвездия». А моржовая кость кончилась! Пришлось двинуться дальше — и в Шаугосе попали в передрягу: власти ловили какого-то заговорщика, выходы из города были закрыты, Хранитель наотрез отказал грайанцу в пропуске… Наконец этот кошмар кончился, но тут крепко расхворался сынишка. Сейчас, хвала Безликим, все в порядке, а тогда и думать было нельзя, чтобы тащить его куда-то… Так и прохворал до конца навигации. Пришлось двинуться верхом, по берегу… Неосторожно? А разгневать короля — осторожно?

Тут по лестнице спустилась Дагерта и, вознагради ее Безликие, сообщила, что младший путешественник уже спит — и для старшего готова постель!

Еще недавно Сизый считал дождь лучшим подарком, который Великая Мать сотворила для своих детей. Сейчас дождь стал врагом. Он смывал отпечатки ножищ троллей, уносил в грязных потоках запах похищенного детеныша. Волк или собака уже потеряли бы след, но Сизый шел вперед. Ящер сам не знал, что ведет его: изощренное чутье или отчаянная, безысходная тоска.

Сизый не ел со вчерашнего дня, но даже не думал об охоте. Только один раз, когда из мокрого куста вспорхнула испуганная мелкая птаха, инстинкт заставил ящера изогнуться в прыжке, щелкнуть зубами. Трепыхающийся комок перьев скользнул по пищеводу — и туг же добыча была забыта, потому что кусты расступились, открывая пологий берег.

Проклятые тролли ушли от погони по реке! Вот здесь был плот: дождь не успел размыть глубокие отпечатки бревен на раскисшей земле.

У человека от такого потрясения могло остановиться сердце. Но три сердца Сизого лишь начали стучать вразнобой, когда их хозяин бешено рычал, обнажая клыки и хлеща хвостом по грязи.

Усилием воли ящер заставил себя прекратить истерику: пока он тут беснуется, ученик, возможно, гибнет…

Что знает Сизый о троллях? Они плохо плавают и не любят путешествовать на плотах. Лучше крюк дадут, но пойдут берегом. Раз связали плот — значит, им надо было на ту сторону реки…

Не рассуждая больше, ящер без всплеска метнулся в воду. Он переберет прибрежные скалы по камешку, но отыщет след врагов!

* * *

Человек проснулся резко, как от толчка, и непонимающе уставился в потолок, не сразу вспомнив, где находится.

Комнату озарял огонек светильника, любезно оставленного хозяйкой… да, верно, это «Посох чародея».

Масло в светильнике еще не выгорело — значит, поспать удалось всего ничего… Плохо! Опять до утра у изголовья будет сидеть прошлое, нашептывая то, что хотелось забыть.

Такие бессонные ночи выпадали все чаще, и человек знал, как с ними бороться. Воспоминания нельзя гнать — они будут возвращаться вновь и вновь, назойливые, как болотные комары. Надо уступить, открыться им, позволить прошлому вновь пройти перед глазами — от начата до конца, во всех подробностях. И тогда воспоминание разочарованно уйдет, растворится в темноте, даст уснуть…

Человек расслабился, закрыл глаза.

Где все началось? В лесу неподалеку от Тайверана, близ тропы, по которой порой проезжают путники, чтобы сократить путь в столицу…

С вершины старого клена тропа видна была до деревянного моста через мелкую речушку.

Как называлась речушка? А Безликие ее знают! Да и к чему это название бродяге, что устроился в развилке ветвей? В здешних краях он впервые — и они ему не понравились!

Впрочем, трудно угодить человеку, у которого в желудке пусто, сапоги прохудились, кошелька нет совсем, ни толстого, ни тощего. (А при въезде в Тайверан надо платить пошлину!)

И уж подавно не до красот природы тому, кто впервые в жизни решился на разбой…

А ведь подумать только: еще год назад жизнь была такой надежной, все вокруг казалось незыблемым, будущее просматривалось вперед далеко, как… как эта проклятая тропа с клена! Подручный в лавке — чем плохо для сироты без дома и без родни? Да если еще хозяин к тебе по-доброму: грамоте выучил, обещает брать в поездки за товаром, а со временем, глядишь, и в долю взять. А в доме подрастает смешная глазастая девчонка — единственная наследница. И хозяин уже обиняками заводит разговор: мол, чем искать зятя на стороне, не лучше ли отдать свою кровиночку со всем состоянием кому-нибудь, кого хорошо знаешь… кому-нибудь смышленому, шустрому да услужливому…

И вдруг все кончилось, быстро и страшно. В маленький городок Гимир пришла чума.

Город затворил ворота. Вокруг Гимира встали кордоны лучников, которые убивали каждого, кто пытался покинуть город. За стены струился чад погребальных костров, и по окрестным деревням люди молили Безымянных, чтобы чума поскорее обожралась и сдохла. А горожане уже не молились — слишком велика была усталость и смертная тоска.

На тех кострах сгорели и лавочник, и его добродушная толстуха-жена, и дочка. А потом соседи, которых болезнь не успела тронуть, подожгли дом…

Впрочем, чума добралась и до соседей. Гимир умирал. А кордоны не уходили от городских стен…

Но какие кордоны остановят тех, кто с детства знает в округе каждый овражек, каждую ложбинку? Люди ночами спускались по веревкам с городской стены в сухой, заваленный мусором ров и пытались миновать посты охраны. Кое-кому удалось уйти от Стрелы…

Хорошо, удалось, а дальше что? Ни денег, ни еды, ни работы, ни будущего. А стоит окрестным мужикам догадаться, что перед ними беглец из Гимира, — вразхватаются за вилы! Пришлось уходить все дальше, в незнакомые края, живя случайными заработками… а теперь, выходит, и разбоем? И ведь даже оружия нет, кроме дубинки из толстого сука, что осталась внизу, под деревом…

Углубившись в невеселые мысли, бродяга чуть не прозевал верхового, что уже миновал мостик. Солидного вида путник на гнедом коне, с пухлыми седельными сумами. Скорее вниз, пока он мимо не проскакал!..

И тут выяснилось, что проезжего поджидал кое-кто еще… Из придорожных кустов вывалилась орава оборванцев, вооруженных кто чем горазд, и кинулась наперерез путнику. Тот в панике пришпорил коня, ударил рукоятью хлыста по голове ближайшего разбойника — и прорвался сквозь кольцо врагов, завопивших вслед от разочарования.

Но судьба была неблагосклонна к несчастному путнику: низко нависший над дорогой сук вышиб его из седла. Испуганный конь унесся прочь, а его хозяин упал наземь и застыл в неестественной, словно изломанной позе.

Подоспевшие разбойники постояли немного вокруг, разглядывая беднягу, а затем один из них нагнулся, чтобы стащить с тела сапоги…

С непривычки на такое глазеть — про все на свете забудешь. Вот бродяга и упустил момент, когда под деревом промчался гнедой конь…

Похоже, судьба не велит становиться грабителем. А как есть-то хочется! И пить… К реке лучше не идти, еще нарвешься на этих… более удачливых! Но вон там виднеется озерцо…

Пожалуй, у озерца бродяга и остался бы на ночь — ведь в город без денег не пустят. А может, отправился бы разыскивать шайку — авось примут к себе, все равно пропадать…

Но именно в этот день судьба начала прихотливую, необычную игру. И сделала первый ход.

Затрещали кусты. К берегу вышел гнедой конь с двумя сумами на седле и, не обращая внимания на человека, потянулся губами к воде. Видимо, отбежал от места схватки, успокоился, захотел пить — а тут ветерок принес запах лесного озера…

Уздечка мешала коню пить, он досадливо всхрапнул.

— Да, приятель, тут человеческие руки нужны… ну, стой смирно, сейчас разнуздаю…

Удача! Неимоверная удача! Не надо никого грабить… это находка, просто находка, ведь хозяину гнедого уже ничего не нужно, верно? Ни коня, ни седельных сумок… кстати, что в них?

Но еще до того, как первая сумка была расстегнута, обнаружился привязанный к луке седла кошелек с горсткой меди. Предусмотрительный путник держал мелочь наготове, чтоб не разменивать деньги при въезде в Тайверан. Отлично! С пошлиной все в порядке, а в городе можно продать лошадь. А уж если в седельных сумах найдется приличная одежда…

Увы, содержимое сумок ничем не порадовало. Ни смены одежды, ни еды, ни ценностей. Какие-то безделушки: статуэтки, украшения. Причем не из золота, а из кости. Каждая вещица аккуратно упакована в мешочек со стружками. Сколько там этого добра? Ну, не в лесу же пересчитывать… В конце концов, все это можно сбыть вместе с сумами в какую-нибудь лавчонку, где торгуют разным барахлом! Главное — лошадь, это ведь живые деньги на четырех копытах!..

Но в Тайверане, когда на первом же постоялом дворе была заказана комната и слопан ужин, пришла пора призадуматься. Лошадь продавать расхотелось. Может, удастся первое время продержаться, если сбыть обе сумы? А тут еще хозяин постоялого двора (судя по роже — продувная бестия) предлагает свои услуги: мол, не надо ли чего продать? Не иначе как за разбойника принял, предлагает загнать добычу…

Уже руки тянулись расстегнуть оба вьюка, вывалить на стол перед трактирщиком все, что внутри: мол, не найдется ли покупатель на всю кучу? Но остановила осторожность и уроки прежнего хозяина: «Никогда, парень, не сбывай товар, пока не узнаешь, почем он идет у других торговцев!»

Сунул руку во вьюк, вытащил первый попавшийся мешочек, вынул из стружек статуэтку — танцующий журавлик. Трактирщик кивнул, забрал фигурку и ушел.

А уже затемно прибегает в комнату служанка и верещит: мол, давай бегом вниз, к тебе господа пришли…

Господа? Какие еще, к Серой Старухе, господа?

Спустился в зал, а там — двое незнакомцев. И у одного на камзоле — храни Безликие! — вышит белым шелком лебедь, плывущий по воде…

Сын Клана! В родном Гимире таких важных господ и видеть-то приходилось лишь однажды, да и то издали: проезжали через городок… Кажется, с ними, со знатью, нельзя заговаривать, пока они первыми разговор не начнут?

А высокородный господин молчит. Брови чуть приподнял, в глазах удивление: явно кого-то другого ожидал увидеть, не такого обтрепанного бродягу.

Наконец соизволил открыть рот:

— Я Гранташ Грозовое Облако из Клана Лебедя. Ты продаешь вот это?

На ладони у сына Клана — знакомая статуэтка. Крылья птицы распахнуты, одна нога приподнята в танце…

Поскольку трактирщик крутится тут же, врать не имеет смысла.

— Да, господин.

— Я куплю этого прелестного журавлика. Но я должен знать, как он к тебе попал. У подобных вещей — своя история, которую принято прослеживать от мастерской резчика до последнего владельца.

Вот тебе и раз! Ну, трактирщик, удружил! Что врать-то? Нашел вещицу на улице? Купил в кабаке у пьянчуги за медяк? Выиграл в «радугу» у незнакомого наемника?

Не пройдет. Вон какие у Лебедя глаза пытливые. Наверняка вцепится, словно клещ: что за кабак, что за пьянчуга, когда дело было?.. Чуть запутайся — и придется отвечать на те же вопросы в другом месте. Ой, как не хочется, чтоб из тебя вытряхивали правду! Да и кто ей поверит, правде-то?

Тут востроносый старичок со смешным седым вихром, до сих пор скромно помалкивавший за плечом Сына Клана, вмешался в разговор:

— Готов биться об заклад, что работа не здешняя. Столичным мастерам далеко до такой легкости, изящества, юмора. Изделия тайверанских резчиков куда помпезнее, тяжеловеснее, пышнее…

— Ты так думаешь, почтенный Илларни? — уважительно переспросил старика Лебедь. — Да, пожалуй, эта вещь сделана не для хвастовства умением, а на радость людям… — Сын Клана перевел взгляд на бродягу и вопросил куда суровее, чем в первый раз: — Но ты не ответил: как попал к тебе журавлик?

То ли отчаяние, то ли услышанный разговор о мастерах толкнул бухнуть самое нелепое и невероятное:

— Сам вырезал!

Гранташ и Илларни переглянулись — и расхохотались.

Мерзавец трактирщик, угодливо подхихикивая, высказался:

— Чего только люди не придумают, чтоб себя вором не признать!

Ого! Надо срочно выкручиваться!

— Ах, так? Вором, да? Пусть мои господа подождут немного, я быстро!..

Бегом вверх по лестнице — к себе в комнату. Рассматривать и выбирать некогда. Взять первые два мешочка, что подвернулись под руку, — и бегом назад.

— Вот! Это я тоже украл, да? Если не выгляжу богачом, так меня уже и в воры записывать можно?

Высокородный господин развязал мешочки и бережно извлек из стружек широкую пряжку для пояса, на которой была вырезана голова лося, и бабочку с узорчатыми крыльями.

— Что скажешь? — обернулся Лебедь к старику. — Резьба вроде разная. Брошь — ажурная, пряжка — рельефная…

— Резьба разная, а манера одна, — задорно возразил старик. — И не здешняя. До такой чистой, простой и выразительной линии тайверанским ремесленникам учиться и учиться!

— Пожалуй, — кивнул Сын Клана. — Наши к тому же чаще сочетают кость, дерево и серебро. Да и мешочки… в таких косторезы товар возят, чтобы не повредить в дороге…

Он вновь взглянул на бродягу — так, словно увидел его впервые.

— Что ж, я возьму все три вещи. По два золотых за каждую.

Бродягу шатнуло: за три кусочка кости — такие деньжищи? Да за шесть золотых можно купить хорошего раба!

— Мой господин изволит шутить? — переспросил он вкрадчиво.

— А ты знаешь себе цену, да? — хмыкнул Лебедь. — Ладно, пусть будет семь за все — и прекрати торговаться. У тебя еще есть работы?

Потрясенный бродяга чуть не брякнул: «А как же, две сумы битком набиты!» Но вовремя спохватился:

— Нет, господин, только эти. Кто ж берет в дорогу много ценностей?

— И верно, руки-то при тебе. Захочешь — сделаешь еще… Как твое имя, мастер?

Зачем врать, если можно сказать правду?

— Тиршиал Ржаное Поле. Из Семейства Батувер.

* * *

Судьба заманила Тиршиала на странную, чужую тропу, куда сам он и не подумал бы свернуть.

Высокородный господин и его спутник (как оказалось, знаменитый ученый) приняли участие в талантливом ремесленнике. Чтобы это участие не обернулось бедой, пришлось на скорую руку сплести печальную историю молодого резчика, которого выжил из родного города богатый соперник в любви. При этом родной город пришлось на всякий случай перенести за границу, в Гурлиан.

И все удавалось, все получалось, словно была это не чужая тропа, а как раз для него, Тиршиала, проторенная.

Оказалось, что в столице недавно умер один из мастеров-резчиков. Вдова, желая уехать к сыну в Ашшурдаг, продает дом и мастерскую. Высокородный Гранташ дал взаймы нужную сумму. Тиршиал, мол, эти деньги быстро вернет: резная кость в цене…

Бродяга и опомниться не успел, как оказался владельцем мастерской и домика на окраине столицы. И должником… но это его как раз не беспокоило. Он уже понял: содержимого седельных сумок хватит, чтобы рассчитаться с долгом. Но мастерская должна работать, иначе не миновать подозрений.

Тиршиал кинулся на невольничий рынок. И опять судьба преподнесла то, что нужно: удалось купить наррабанца по имени Хшеу, который был вот именно резчиком! К тому же неплохо говорил по-грайански.

И заработала мастерская! Тиршиал завел свои порядки: днем Хшеу режет недорогие поделки из кости, а ночью он, мастер, творит свои шедевры.

В первые же дни у Тиршиала появился ученик, сын небогатого горожанина. Мастер снисходительно распорядился: «Пусть сначала наррабанец научит тебя, малец, азам ремесла, а там и мое время придет!»

Но никто не смог бы упрекнуть мастера в том, что он спихнул мальчишку на раба-подмастерье. Любой, кто заходил в мастерскую, мог видеть, как строго и внимательно слушает Тиршиал все, чему учит подмастерье будущего костореза.

И кто бы мог догадаться, что владелец мастерской напряженно повторяет про себя каждое слово Хшеу, стараясь не забыть: кость домашнего скота — цевка, она самая дешевая, ее надо отбеливать… Самая дорогая — слоновая, ее из Наррабана привозят… Олений рог — пористый, неоднородный, его хорошо распилить на бляшки, отшлифовать и пустить на орнамент…

Зубрил названия инструментов, в безукоризненном порядке разложенных на верстаке Хшеу: терпуг, перка, коготок, дольник, клепик, рашпиль, штихель, цикля…

Да, Тиршиал пытался учиться!

Ему в руки спелым яблочком упала чужая судьба и чужая слава. Стараниями Лебедя его изделия стали известны при дворе, вызвали восхищение и вошли в моду. В мастерскую хлынули заказы. И тут Тиршиал показал себя мастером строптивым и упрямым. Никто не мог диктовать ему, какими должны быть его творения. Причем не он отказывался от заказа хмурым бурчанием — напротив, был приветлив и многословен. (Язык у Тиршиала всегда был отлично подвешен, а тут еще парень нахватался красивых слов у Лебедя и Илларни.)

«Серьги в виде виноградных гроздей, высокородная госпожа? Любой резчик столицы будет счастлив взяться за них! Но я не могу себе представить никакие фрукты-ягоды в этих прелестных ушках. Зато отчетливо вижу на черном бархатном платье брошь слоновой кости: тоненькая изящная ветвь тянется ввысь, а над ней — звезда… Так! Это будет яркий образ: юный и свежий побег на древе Клана — и звездная слава предков озаряет его!..»

«Застежку для плаща в виде воина, вздымающего секиру? Но зачем это моему господину? Пусть подчеркивают свою воинственность зеленые юнцы, но к чему такому храбрецу… да-да, я слышал про последний Поединок Чести, странно было бы не слышать, вся столица говорит!.. Может, лучше привлечь взгляд не к какой-то застежке, а к благородному мечу, верному другу бойца? Ажурные накладки на темные ножны… Да! Я воочию вижу эту дивную, грозную пляску змей! Пусть каждый, кто глядит на ножны, думает о клинке, опасном, как змея! Конечно, придется потрудиться, но для такого заказчика…»

«Государь, какая честь для меня! Статуэтку для коллекции светлой королевы? Умоляю моего повелителя не говорить больше ни слова! Высокородный Гранташ много рассказывал об этой дивной коллекции, подобранной с несравненным вкусом. Заветнейшее мое желание — ее увидеть… а там пусть сами боги подскажут, чем ее можно дополнить!»

Так Тиршиал мог «сосватать» клиенту любую вещицу из заветных седельных сумок…

Несговорчивость мастера служила к его вящей славе. Разве заурядный ремесленник посмел бы спорить со знатными заказчиками? Только истинный талант!

Так эти слова и полетели над Грайаном, Силураном, Гурлианом: истинный талант!

За резную кость платили золотом и серебром — и деньги эти попадали в прижимистые, хозяйственные руки. Давние уроки лавочника из Гимира пошли Тиршиалу впрок. Приезжий мастер каждый нажитый грош пускал в оборот. Вскоре Тиршиал вошел в долю с несколькими тайверанскими купцами — компаньоны только удивлялись деловой хватке велеречивого ремесленника.

Судьба удваивала, утраивала ставки. Тиршиал удачно женился, из богатого приданого жены вернул долг — и развернулся вовсю. Каждая монетка, вложенная вдело, возвращалась, приведя с собой подружку. Видимо, какой-то талант у Тиршиала все же был.

Но не талант резчика!

Тиршиал с первого взгляда отличал наррабанскую слоновую кость от мамонтовой, привезенной из Уртхавена. Научился тонкому искусству уловить нужную влажность в помещении, где сушится кость, внося туда то таз с водой, то корыто с известью.

А уж как он разглагольствовал о своих и чужих работах по кости! Какие изысканные, почти поэтические выражения употреблял! Какой глубокий смысл находил в каждой линии, проведенной резцом по желтой, розоватой или белой поверхности! В словах его звучала истинная любовь к своему ремеслу.

Любовь. Но — неразделенная.

Словно женился на прекрасной, бесконечно желанной женщине — а она на тебя и смотреть не хочет! Все вокруг завидуют твоему счастью, а ты чувствуешь себя идиотом со сломанной судьбой. Потому что эти проклятые неуклюжие руки не могут толком удержать резец! Они только деньги считать умеют, эти несуразные пальцы!

Тиршиал ночами пытался освоить простейшие работы. Напрасно! Все, что прославленный мастер мог сделать, — это очищать от остатков шерсти оленьи рога, мыть их в проточной воде. Или полировать готовые работы тряпочкой с мелом… Какая уж тут ажурная резьба!

Ремесло словно мстило за обман и самозванство. Один раз Тиршиал пропорол себе руку резцом, другой раз ухитрился сломать перку — а хороший инструмент, тонкий и особым образом закаленный, стоил недешево!

Помнится, на следующее утро он холодно сказал Хшеу, что перку он сломал в приступе ярости: не смог передать на костяной заготовке то, что предстало ему в воображении.

Наррабанец сочувственно поклонился — и тут же разболтал эту историю заказчикам. Наверняка нарочно. Добавил штрих к образу гениального резчика, такого требовательного к себе, что в гневе ломает инструменты, если не может достичь совершенства!

Хотя сам Хшеу, скорее всего, догадывался о правде. Или знал точно. Если двое работают в одной мастерской, им трудно таиться друг от друга. Но наррабанец был умен. Зачем ему разглашать хозяйские секреты? Быть подручным у знаменитого мастера лестно и выгодно, на тебя падает отблеск его славы. Твои работы тоже растут в цене, заказчики суют тебе монетки, чтоб ты занялся их заказами в первую очередь — «да с хозяином не забудь посоветоваться, Хшеу»…

Наррабанец и советовался, только не по косторезному делу, а о том, куда лучше пристроить скопленные монетки. Тиршиал не отказывал рабу в разумных советах, и за семь лет Хшеу сумел откупиться. И стал чем-то вроде приказчика (хотя и ремесло не совсем оставил). А его место в мастерской занял тот самый ученик: подрос, прошел испытания, стал мастером.

Хшеу не выдаст хозяина. Но что будет, если про поддельную, подложную жизнь знаменитого костореза узнают другие? Компаньоны, жена, тесть, знатные заказчики… а главное — сын, маленький Алнат Полевой Корень!

А разоблачение было вполне реальным, оно стояло за плечом, готовясь вцепиться в жертву.

Дело не в том, что история о прошлом резчика была сочинена на скорую руку и в любой момент могла рассыпаться, как сооруженный ребенком песочный дворец. Этот «любой миг» уже настал — и ничего не изменил в жизни ремесленника-самозванца. Да, случайно всплыло, что он никогда не был в Гурлиане. Ну и что? Тиршиал печально признался своему покровителю Гранташу, что на самом деле он из города Гимира, который уничтожила чума. Тиршиал был подмастерьемрезчика по кости, незадолго до Черного Мора стал мастером. Но болезнь погубила родной город, пришлось брести на все четыре стороны. А прошлое скрыл, чтоб от него в столице не шарахались: как-никак из чумных мест пришел…

Гимирская эпидемия к тому времени отошла в былое, город отстраивался заново (и заново заселялся: мало кто из старожилов перенес Черный Мор). И кому теперь было надо выяснять, жил ли до чумы в Гимире косторез и как звали его ученика?

Из-за прошлого можно было не беспокоиться. А вот будущее… Две седельные сумы, на которых держалась слава и благополучие Тиршиала, не были, увы, бездонными. Одна давно опустела, да и вторая уже не радовала взор самозванца.

Бедняга уже думал, что близок конец игры, которую судьба затеяла с ним летним днем на лесной дороге. Но эта особа горазда на хитрые выдумки!

Тиршиал прикинул, что силуранские купцы нагло дерут с него немыслимые деньги за моржовую кость и зуб кашалота. А если самому махнуть через Силуран в Уртхавен и закупить кость прямо на побережье? Даже с учетом потерянного времени и расходов на дорогу дело обещало быть выгодным. Разок можно съездить самому, глянуть хозяйским глазом, а после и приказчика можно посылать…

Чутье на прибыль не подвело: плосколицые, низкорослые уртхавенцы отдавали по бросовой цене и белую, с розоватым оттенком моржовую кость, и зуб кашалота, из которого уже выварена пульпа. А разлапистые рога низеньких лохматых оленей дарили в придачу к товару. Они вообще были очень доброжелательны, эти уртхавенцы: их жизнь проходила в непрестанной битве с вьюгами и морозами, так зачем же еще добавлять душевного холода между людьми? И если в переносной, сшитый из шкур дом входил гость, пробившийся на оленьей упряжке сквозь простор такой белизны, что болели глаза, — его приветливо сажали у огня и угощали лучшим куском.

Но что всерьез потрясло грайанца, так это то, как прочно обосновался в этих стенах из оленьих шкур косторезный промысел. Не на продажу — для души резали охотники и оленеводы небольшие фигурки или покрывали клыки мамонта затейливым узором. Без сложных инструментов, одним ножом трудились они над костью, напевая протяжные, печальные песни, в которых бесконечно чередовались два-три слова. Просто коротали вьюжные вечера… Конечно, большинство поделок годилось лишь на игрушки детворе. Но было что и показать заезжему гостю.

До последнего костра запомнит Тиршиал, как взял в руки фигурку медведя, поднявшегося на дыбы. Что чувствовал он тогда? Недоверие. («Не может быть, чтобы ножом — каждую шерстинку!») Зависть. («Надо же, ярость в этих маленьких глазках, гнев загнанного зверя — сейчас поведет башкой и рявкнет!») Обиду. («Я столько лет ночами от верстака не отхожу, я год жизни отдал бы за мастерство… а этот неумытый китобой…») И сквозь эту душевную бурю — холодный, трезвый расчет матерого купца. («Только не показать, как понравилась вещь… хотя народ здесь простой, цену набивать не умеют…»)

Народ и впрямь был простой. Так и не понял, почему купец из южных земель вдруг заинтересовался детскими игрушками. Натащили Тиршиалу сов, песцов, волков, лодок с рыбаками, дерущихся детишек, оленьих упряжек, моржей, мамонтов и кашалотов. Грайанец внимательно осматривал каждую фигурку, некоторые купил. На будущее запомнил имена двоих-троих умельцев, в том числе и «неумытого китобоя», которому дал за вставшего на дыбы медведя четыре рыболовных крючка.

Возвратившись в Тайверан, Тиршиал показал фигурку своему покровителю.

— Ну и ну! — удивился Гранташ, осторожно поворачивая в пальцах вздыбившегося зверя. — Твоя ли это работа, мастер?

Тиршиал хотел небрежно ответить: мол, конечно, не моя, привез с севера несколько безделушек, чтобы позабавить столичных знатоков… Но Лебедь продолжал озадаченно:

— Выразительность и живость твои, но… странная вещь! Вроде бы и вырезано тщательно, особенно пасть и глаза… и в то же время работа… ну, простая! Без тонкости, без изящества. Задние лапы только намечены… ты не закончил статуэтку?

— Закончил, — твердо ответил Тиршиал, который не собирался уродовать своим непослушным резцом чужую работу. — Задние лапы такими и останутся. Зверь словно вырастает из сугроба или тороса. Потому что это не медведь. Сам Север ощерился на человека! Сам Уртхавен!

Высокородный господин нахмурился и с новым интересом взглянул на статуэтку.

— Уртхавен в обличье медведя? Гениальный замысел! Ты прав, мастер: тонкость и изящество здесь все бы и испортили.

— В том-то и дело! — Тиршиал чувствовал себя все увереннее. — Северяне вырезают простенькие, но любопытные фигурки, и я попробовал им подражать. Мой господин не поверит — одним ножом работал, обыкновенным острым ножом! Хотя и брал в дорогу ящичек с инструментами!

— Эта вещь должна заинтересовать светлую королеву…

Тиршиал скромно кивнул, но душа его встрепенулась в предчувствии барыша.

— Медведь неплох, но здесь я не до конца отрешился от прежней манеры. А хочется создать несколько статуэток, как это делают оленеводы и китобои, чьи простые сердца открыты красоте суровой заснеженной земли. Я вырежу моржа — клыкастого, усатого красавца, властителя побережья! И двух волков, сцепившихся из-за добычи: злоба и голод! Да, людей, это обязательно! С этого и начну: лодка с китобоями, на носу — гарпунщик… у меня уже стоит перед глазами взмах руки с гарпуном!..

Так было положено начало знаменитому «уртхавенскому созвездию». «Север-медведь» считается теперь жемчужиной королевской коллекции.

Через два года Тиршиал вновь отправился на север за моржовой костью. Разумеется, он навестил своих уртхавенских приятелей. И поинтересовался, продолжают ли они баловаться резьбой…

Нынешняя поездка — уже третья…

И не стыд мучит Тиршиала, не стыд! Ну, уколет иногда воспоминание о «неумытом китобое»… Но ведь он так радовался рыболовным крючкам!

И не раскаяние мешает уснуть, а страх перед разоблачением. Если выяснится, что великий мастер не умеет резца в руках держать, — это будет крах, позор и разорение…

В детстве Тиршиал не раз слышал сказки о людях, которых судьба начинала осыпать щедрыми дарами. Эти глупцы теряли голову от счастья, начинали загребать блага жизни обеими руками, алчно требовали все больше славы, власти, богатства — еще, еще, еще!.. А потом судьба, зло посмеиваясь, щелчком сбрасывала зарвавшегося человечишку на самое дно горя, нищеты и позора.

Тиршиал не хотел такого конца для своей сказки. Надо вовремя остановиться… но как?

Дело не в деньгах. Торговля приносит хороший доход. Дело в славе. В проклятой краденой славе.

Если великий резчик объявит, что труды его подошли к концу и пора оставить мастерскую, самые знатные и влиятельные лица Тайверана потребуют, чтобы он сделал для них «самую-самую последнюю вещь». Средиэтих заказчиков наверняка будут Мудрейшие Кланов. И королева. И король. Того, что осталось на дне седельной сумы, на эту ораву никак не хватит.

Потому и едет Тиршиал на север, не сворачивая с пути, какие бы препятствия не возникали перед ним. Не моржовая кость нужна ему, а поделки из нее. Вдруг да удастся откупиться от судьбы!

* * *

— Разбойники, госпожа? — Комар пожал плечами. — В это время они расползаются по деревням. По двое, по трое, а где и десяток приткнется. Не в лесу же им зимовать, на радость троллям!

— Так пройдитесь по деревням, — ровно, сдерживая ярость, приказала Вастер. — Узнайте, кто из чужаков забрел туда… Сумеете изловить хоть одного разбойника — награжу. Я должна узнать, кто побывал в замке в тот день, когда пропали пленники из Людожорки!

Женщина вскинула к груди руки со сжатыми кулачками.

Наградить этих мерзавцев? Их бы насмерть запороть! Ведь это они, погнавшись за грошовой прибылью, оставили в живых Эйнеса!

Но нельзя, никак нельзя сорвать зло на негодяях! Они нужны Вастер! Не потому, что они преданные и исполнительные — нет, за медяк продадут хозяйку. Зато перед ними не нужно притворяться. Не нужно ничего им объяснять. Достаточно приказать…

— Ищите! Отправляйтесь прямо сейчас! Если схватите кого-то из разбойников — пытайте на месте, пока не расскажет, кто из их проклятой банды посмел разгромить мою комнату и где сейчас добыча! Но главное, отыщите — у разбойников, у Эйнеса, у Тысячеликой, у кого хотите! — шкатулку с разноцветными стеклянными бусинами. А не то — глядите у меня!.. Как я плачупо этой шкатулке, так и вы рыдать будете! Кровавыми слезами!..

— А почему, дорогая? — послышалось от дверей. — Почему ты плачешь из-за каких-то стекляшек?

Вастер, побледнев, беспомощно взглянула на румяное лицо вошедшего Унтоуса, на острые глазки, в которых светилось подозрение.

— У тебя украдены золотые украшения, а ты убиваешься из-за стеклянных бусинок… которые я тебе, кстати, не дарил… Что она значит для тебя, эта шкатулка, — объясни, моя радость?

Супруга владельца замка на мгновение растерялась — но тут же расцвела в обворожительной улыбке:

— Ах, дорогой, не забивай свою умную голову пустяками, которые женщина принимает слишком близко к сердцу! — И нахмурилась с шутливой угрозой. — Если муж не оставляет жене ее безобидные маленькие тайны, она может завести одну большую!

* * *

Почему-то Эйнес не вспомнил о том, что по осени Тагизарна разливается. Возможно, потому, что в верховьях, где стоял его родной замок, она не такая полноводная…

И теперь мужчина с тоской смотрел на реку, поднявшуюся в берегах и поглотившую место, где на них со спутником напали стражники.

Вон там торчит из воды вершинка полузатопленного деревца. Это по его корням Эйнес пытался спуститься к реке, а когда понял, что не успеет это сделать, — бросил в воду флягу.

Теперь Эйнес по валунам пробрался ближе к приметному деревцу и, проклиная себя за то, что в детстве не научился плавать, начал забрасывать в воду попеременно то круглую сетку, то крюк (которым надеялся подцепить ремешок фляги).

Солнце поднялось уже высоко, а отчаявшийся человек еще продолжал безрезультатную «рыбалку». Он спустился ниже по течению и теперь полулежал на каменистом обрыве, бросая в воду то сетку, то крюк. Нет, надежды не осталось, но прекратить эти размеренные бессмысленные действия — означало сдаться, признать себя побежденным…

Мир исчез для Эйнеса — осталась только ненавистная серая гладь, в которую раз за разом бухался крюк. И разум, оцепеневший от безнадежности, не сразу воспринял детский голосок, зазвучавший в двух шагах:

— А что мой господин делает?

Эйнес, продолжая собирать мокрую веревку для нового броска, повернул голову.

Рядом стояла Недотепка, улыбаясь во весь свой большущий рот. Серое платье, явно перешитое из хозяйкиного, было усажено пятнами, словно кто-то пытался разукрасить повеселее унылый однотонный наряд. В левой косичке голубела распустившаяся ленточка, правая растрепалась.

— Ты откуда взялась? — охнул Эйнес.

— Заблудилась. — По тону Недотепки было ясно, что она не считает свое приключение трагедией. — Я пришла посмотреть, как поднялась вода. Ой, как поднялась, даже старую вербу затопило вот настолько! — Девчушка провела ладонью по воздуху на уровне глаз с такой гордостью, словно это по ее велению Тагизарна вышла из берегов. — И пристань затопило, вот! А потом я перепутала и пошла не в ту сторону!

Последнюю фразу Недотепка произнесла так же гордо и радостно. Эйнес вздохнул: хозяин постоялого Двора рассказывал ему, что придурковатая служанка путает «направо» и «налево» и способна заблудиться В трех шагах от частокола.

— А господин ловит рыбу?

Лупоглазая мордашка лучилась таким обаянием, что Эйнес невольно улыбнулся:

— Нет, малышка, не рыбу. Я флягу утопил.

— Беленькую, что у господина висела на поясе? — огорчилась Недотепка, замурзанной тонкой лапкой коснувшись пояса Эйнеса. — Ой, как жалко! Такая красивая!

— Вот и хочу достать. Но ее, наверное, течением уволокло. Спущусь дальше и еще попробую.

— Только вон к тем скалам не ходи. Там тролли живут.

— Что ты выдумываешь, глупая, какие еще тролли?

— Большие. Страшные. В скале большая-большая пещера, а над ней еще маленькие. Я в большую зашла. Там темно, страшно, а в стене ступеньки наверх вырублены. Тролли были наверху и по-своему говорили: бу-бу-бу!.. А потом стали спускаться по ступенькам. Я испугалась и убежала.

Эйнес знал Недотепку не так хорошо, как Кринаш и его жена. Но даже он сообразил, что бедной дурочке не сочинить все эти подробности. Мужчина поверил девочке — и встревожился.

— Тролли, да? Надо бы тебя, малышка, домой проводить…

— Там еще есть яма, — увлеченно продолжала Недотепка. — Ну совсем как колодец. Там сидит ребенок. И плачет.

— Что-о?

— Плачет. Тоненько так, жалобно. Или зверек, я не разглядела. Но все равно плачет. Они его потом съедят! — Недотепка скорчила «страшную» физиономию.

Эйнес впился глазами в простодушную рожицу девочки. Все-таки сочиняет? А может, ей все померещилось?

Ну и пусть сочиняет! Ну и пусть померещилось! Эйнес не сможет уйти отсюда и забыть обо всей этойистории! Слова придурковатой служанки с постоялого двора будут преследовать его до постоялого костра! Потому что если хоть на мгновение предположить, что в лапах у троллей и впрямь оказался ребенок…

— Оставайся здесь! — сурово приказал Эйнес. — Вот тут, в кустах. Не вздумай высовываться, не то уши надеру! Потом отведу тебя в «Посох чародея». Но сначала попробую подобраться к пещере и послушать, кто там плачет… Все поняла? Сиди тихо!..

* * *

— Не так, молодой господин, не так! Вот этот конец, где петля, накинь на запястье. Сейчас подгоню петлю по руке, чтоб не давило и не соскальзывало… А другой конец — видишь, на нем узелок? — зажми между большим и указательным пальцами. Когда бросок будешь делать — выпустишь…

Нурнаш и Гульда, уйдя за частокол, нарисовали на бревнах мишень. Погода не мешала учебе, да и Дагерта, занятая приготовлением обеда, упустила из виду своего старшенького. А не то, пожалуй, прекратила бы «военные учения» и отобрала пращу. Ведь ясно же, что бабка Гульда, старая ведьма, ничему хорошему ребенка не научит…

— Боком повернись к цели! — командовала старуха. — Левым! И на правую ногу сильнее опирайся, всем весом. Правый локоть отведи назад… Погоди чуток! — Старуха отошла за ствол сосны. — Теперь раскручивай!

Легко сказать «раскручивай»! А если камешек только с четвертой попытки удержался в ременном ложе? Да и эта четвертая попытка кончилась тем, что с полоборота камень самовольно покинул пращу и плюхнулся на то место, где только что стояла Гульда. Вовремя спряталась!

— Так, меня ты уже сразил, теперь бы еще научиться в мишень попадать…

— Ну, что смеешься? Сама, что ли, с первого раза в цель влепила?

— Ой, не с первого… И не смеюсь я, молодой господин. Праща только на вид проста, а укротить ее — ой-ой-ой! Ее надо научиться чувствовать. Ты когда рукой камень бросаешь — не думаешь, как рука движется, верно? Вот и из пращи надо научиться камень бросать — как с ладони, не размышляя, не рассчитывая… Смотри!

Старуха ослабила петлю, чтобы пролезла ее кисть. Нурнаш хотел из вредности уйти за ствол сосны — но передумал, остался: так заворожили его точные, выверенные движения Гульды.

Женщина развернулась боком к забору, вложила камень в ременное ложе, резким движением вскинула руку над головой, одновременно начав раскручивать пращу.

— Я ее кистью… — успела сказать она. — Э-эх!

Гульда резко крутнулась всем своим массивным телом, даже шагнула к забору, стремительно выбросив руку с пращой вправо и вперед.

Камень ударил в центр мишени с такой силой, что вмялся в бревно.

— Вот так! Бросаешь, когда камень у тебя за спиной — и только-только двинулся дальше. Рукой, всем телом броску помогаешь…

— Здорово! Гульда, а далеко камень бьет?

— Можно уложить врага шагов за сто, а то и за полтораста. Ну, там и рука нужна сильнее. Можно и дальше, но тогда прицел неточный… Ну-ка, попробуй еще разок. Да следи: если праща в момент броска дергает руку — значит, неправильный бросок. Камень должен улетать легко, как птица…

— Птица… — повторил Нурнаш, бросил взгляд вверх — и звонко закричал: — Ой, смотри — прешагри! Здоровенная какая!

— И верно, здоровенная! Небось ваших кур высматривает. А вот я ее сейчас… — И Гульда вложила камень в пращу.

Но громадная птица резко набрала высоту.

— Надо же! — расхохотался Нурнаш. — Поняла, что ей влепить хотят!

— Может, и поняла… — задумчиво протянула Гульда, глядя вслед птице. — Ладно, пусть летит пока. Если ей на роду написано из пращи камнем огрести — стало быть, рано или поздно огребет, никуда не денется.

* * *

Племя троллей давно облюбовало для зимней стоянки древний пещерный город. Тролли ничего не знали об исчезнувшем народе, домом которого были пещеры, да и знать не желали. Зато оценили заброшенное человеческое жилье, прижились в нем. Наружные ступеньки, тянущиеся цепочкой по отвесной скале к верхним пещерам, троллям были ни к чему: громадные плоские ступни не умещались в аккуратных неглубоких выбоинах. А вот внутреннюю лестницу, более солидную и широкую, новые хозяева освоили — и устроили в верхних пещерах что-то вроде кладовой.

Год за годом с первыми морозами появлялись тролли на берегах Тагизарны и по весне исчезали вновь. Откуда их приносила Многоликая и куда они потом возвращались — о том люди не ведали. Должно быть, подарочек из Подгорного Мира.

Первыми заявлялись небольшие стаи: крупные, воинственные самцы и самки с дубинами, копьями, каменными топорами и огромными пращами. Они рыскали по лесу, проверяя, не изменилось ли что-нибудь в привычных местах зимовки. Охотились, нападали на окрестные деревни, ловили одиноких путников.

Позже, когда силуранская зима уже вовсю крутила снежные вихри над речными обрывами, к отрядам присоединялись дети, беременные самки и старики.

В этом году незваные гости нагрянули до снега, в распутицу. По-хозяйски обшарили округу и лишь потом, словно только что вспомнив, наведались в пещерный город. Злобно пофыркали, учуяв свежий человечий запах, оставленный разбойниками-кладоискателями. И разложили по пещерам свой нехитрый скарб, как делали это каждую осень.

* * *

Недотепка ничего не выдумала. Эйнес понял это, едва увидев два кола, вбитых у входа в пещеру. Меж кольев на веревке был натянут полог из шкур.

Эйнес затаился в ивняке — там же, где вчера пряталась от разбойников бабка Гульда. Он видел, как трое троллей, откинув полог, вышли из пещеры и, гогоча над чем-то лишь им понятным и смешным, направились куда-то берегом реки.

Человек выждал немного, затем рискнул подкрасться ближе. Полог был неподвижен, ни одного звука не доносилось из пещеры…

Впрочем, нет! Вслушавшись, Эйнес уловил тихий, монотонный, безудержный плач. Тоненький такой скулеж… но кто скулил, человек или зверь?

Мужчина подобрался к самому пологу, чуть поколебался и тронул краешек вонючей шкуры. В открывшуюся щель ничего нельзя было разглядеть: темнота — хоть глаз выколи. Но вроде бы из этой темноты никто не собирался наброситься на него и шарахнуть дубиной по голове.

«Эх, была не была!» — Эйнес решительным движением сорвал полог с веревки. Утреннее солнце ворвалось в пещеру.

Ни солнце, ни человек не обнаружили внутри ничего опасного.

Эйнес не был раньше в пещере и не мог оценить, как изменилась она со вчерашнего дня: на полу появилось кострище, в углу валялась груда шкур, а на стене головней из костра были начертаны несколько волнистых линий и пятно над ними.

Конечно, человек не знал, что картина изображает реку и плот. Он на эти художества и взгляда не бросил. Помня рассказ Недотепки, с опаской посмотрел на каменную лестницу: не спускаются ли оттуда тролли? Но сверху — ни звука… только хнычет где-то близко несчастный детеныш.

А где хнычет-то?.. Ага, вот он, колодец!

Эйнес поспешно пересек пещеру, встал на четвереньки над темным провалом у дальней стены. Да, внизу калачиком свернулось что-то непонятное, темное… то ли и вправду человек, то ли…

Фигурка внизу зашевелилась, встала… нет, не на ноги, на задние лапы! Кто там, на дне, сидит — толком не разберешь, но к людскому племени эта злосчастная тварь точно не имеет отношения. А значит, можно уходить!

И тут от входа донесся странный голос:

— Его с-съедят! Нельз-зя, он малыш-ш!

Эйнес вскочил, обернулся, выхватил меч.

На сорванном пологе из шкур стояло чешуйчатое чудовище с алыми глазами. Ящер! Эйнес видел их во время нападения на постоялый двор.

Но сейчас клыкастый монстр не собирался нападать на человека. Не скалил клыки, не поднялся в боевой стойке. Даже глядел мимо Эйнеса — на черный провал у стены.

И продолжал на той же монотонной, шипящей ноте:

— Малыш-шей ес-сть нельз-зя!

Из колодца донеслось пронзительное верещание. Маленькая фигурка на дне запрыгала. Теперь виднобыло, что это ящерок — совсем еще мелкий. Должно быть, Эйнесу по плечо…

Человек убрал меч в ножны. Большой ящер в два прыжка очутился у колодца, припал на передние лапы, опустил вниз голову и резко зашипел.

Снизу донеслось ответное шипение. Человеческое ухо непривычно к речам ящеров, но сейчас Эйнес был уверен, что голос малыша полон радости и надежды.

«Да это же мать! — ахнул про себя Эйнес. — Мать нашла своего детен… своего ребенка!»

Странно устроен человек! Еще недавно для Эйнеса ящеры были жуткими чудищами. И сейчас вроде бы ничего не изменилось: клыки, когти, горящие алые глаза… Но слово «мать» волшебным образом все преобразило.

Мать искала пропавшего ребенка. Небось через всякие передряги прошла: вон на боку чешуя содрана до кожи! А теперь нашла — и успокаивает свою кровиночку: мол, не плачь, спасу! А малыш-то как жалобно голосит!..

Ну и как эта зубастая мамаша намерена вытаскивать свое чадо из ямы? У нее ведь даже веревки нет…

Зато у Эйнеса — есть!

Человек поспешно сбросил моток с плеча:

— Эй, гляди! — Он продемонстрировал ящеру обруч с сеткой на конце веревки. — Сейчас опущу эту штуку в яму. Пусть малыш на нее встанет и уцепится за веревку. Вытащим!

При звуках человеческого голоса мать попавшего в беду малыша резко вскинула голову. Забыла, бедняжка, про все на свете, даже про человека с мечом, когда услышала, как плачет ее сокровище! Осторожно протянула голову к веревке, обнюхала обруч и прошипела:

— Хорошего…

Эйнес уже собрался размотать веревку, как вдруг чешуйчатое существо взвилось на задние лапы и ощерилось.

Человек сразу понял, что все это устрашение — не для него: ящер обернулся к выходу из пещеры. Эйнес и сам уже расслышал приближающиеся голоса.

Тролли!

— Наверх! — быстро проговорил Эйнес и кинулся к лестнице. Ящер поспешил за ним.

(Человек и не заметил, что снова начал думать о неожиданном союзнике как о ящере, самце — с того мгновения, как тот оскалил клыки.)

В верхней пещере было светло: новые хозяева не захотели или не сочли нужным занавесить шкурами отверстие, глядящее на реку.

Но даже речной ветерок, свободно гуляющий по пещере, не мог унести запах гнили, разложения: на полу валялась задняя часть туши лося и голова с огромными рогами. А у самой лестницы к стене была прислонена массивная деревянная рогатина, с которой на веревках, продетых сквозь жабры, свисали два крупных сома.

Незваные гости не разглядывали «чердак», а растянулись рядом на верхней ступеньке, вслушиваясь в происходящее внизу. А потом осмелились выглянуть с лестницы: что там, у троллей, делается?

А хозяевам пещеры было не до них. Троллей всецело захватило древнее занятие, которое роднило их с людьми: ухаживание.

Правда, выглядело оно, на человеческий взгляд, довольно странно.

Самка — мощная, мускулистая, отличающаяся от самца лишь неким подобием отвисших грудей на обнаженном торсе — топталась по пещере, делая вид, что не обращает внимания на самца, который пытался облапить ее и прижать к стене. Время от времени ему это почти удавалось, но каждый раз самка уворачивалась от объятий, отвешивая кавалеру затрещину. Такой удар мог бы убить на месте человека, но тролль, судя по уханью, бормотанию и причмокиванию, даже не обижался на милое кокетство своей дамы сердца.

Несмотря на опасность ситуации, Эйнес невольно усмехнулся. Но тут же вновь насторожился, напрягся. От входа зазвучал голос третьего тролля, причем голос весьма рассерженный.

«Третий лишний» ворвался, словно порыв метели, и сразу разрушил пещерную идиллию.

Ящер таращился сверху вниз на назревающую драку. Он понимал, что двое троллей ссорятся, а третий пытается их утихомирить. Но из-за чего возник раздор — этого Сизый не понял бы, даже если бы ему объяснили: слово «ревность» ему не было знакомо.

Зато Эйнес даже смог бы перевести гневное бурчание троллей, и перевод оказался бы весьма точным.

Женщина (Эйнес больше не называл ее самкой) отвешивала обоим своим ухажерам крепкие тумаки, пытаясь привлечь их внимание. Но грозно ухающие мужчины стояли друг против друга, пригнув плечи и набычившись; корявые лапищи были сжаты в кулаки.

Женщина-тролль очень по-человечески вскинула подбородок (как она ухитрилась это сделать при почти полном отсутствии шеи — непонятно, однако ведь сделала!). Недовольно ухнула: мол, пожалуйста, хоть поубивайте друг друга, раз такие идиоты, а я ухожу!..

И с гордым видом двинулась прочь от буянов…

К выходу из пещеры? Как бы не так!

К ведущим наверх каменным ступеням! Как раз туда, где притаились Эйнес и Сизый!

* * *

— Здорово у моего господина получается! — восхитился хозяин «Жареного петуха». — Если бы кто другой, не Сын Клана этак себе лицо менял — я б решил, что актер…

— Побывал в бегах — научился… — рассеянно ответил Шадхар, поправляя светло-русые усы над ушатом с водой. — Ты что, не мог хоть маленьким зеркальцем обзавестись?

— Разве ж я знал, что мне такой гость окажет честь! — вскинул трактирщик руку к груди.

Этот прожженный деревенский плут глядел на гостя собачьими глазами и таял от почти искреннего восторга — именно потому, что чувствовал себя не деревенским плутом, а чем-то большим. До сих пор трактирщик пробавлялся тем, что разбавлял вино крепкой «водичкой из-под кочки», скупал у нищих и бродяг ворованное тряпье да порой прятал у себя разбойников. А сейчас он творил заговор против короля!

Конечно, пройдоху манили сверкающие дали: вот придет Шадхар к власти — вспомнит, кто ему помог!.. Но кое-что Сын Клана давал своему сообщнику уже сейчас: ощущение собственной значимости. Трактирщик вершил историю!

(Правда, был выбор, тоже весьма заманчивый: выдать заговорщика властям и получить награду. Но — как выдать? Тащить за шиворот до столицы? А побежишь за помощью в замок — Спрут присвоит себе и награду, и славу, и королевскую милость…)

Глядя на Шадхара, натягивающего потрепанную куртку, хозяин «Жареного петуха» не удержался:

— Мой господин собирается убить короля?

Даже голос взвизгнул на последнем слоге этой страшной фразы!

Шадхар, несмотря на молодость, неплохо разбирался в людях. Во всяком случае, этого прохвоста он видел насквозь, со всеми его страхами и амбициями.

Поэтому и не оборвал его резко, не поставил на место. Ответил серьезно, доверительно:

— Нет. Сейчас его смерть не принесет мне пользы: трон займет грайанка Фаури, за ее спиной сильная придворная партия. Пока приходится вести более хитрую игру. И здесь мне необходим мастер-косторез!

* * *

Женщина-тролль, сердито топая, поднималась по крутым ступенькам.

При виде неожиданной опасности Сизый в первый миг сделал то, что велел ему инстинкт: прижался к каменному полу и застыл. Ну, не был он воином — он был охотником!

Эйнес, наоборот, резко вскочил на ноги — и почувствовал сильный рывок у бедра. Ящер, задери его Многоликая, ухитрился наступить на ножны! От рывка не выдержала потертая кожа под пряжкой, перевязь лопнула — и меч остался под лапой ящера!

А над верхней ступенькой уже всплывала гигантская рожа, обрамленная сальными патлами.

В отчаянии Эйнес схватил первое, что подвернулось под руку, — сома на веревочном кукане. И хлестнул тролля рыбиной по глазам.

Тут и ящер преодолел оторопь, взвился в боевую стойку, зашипел.

Женщина-тролль от неожиданности шарахнулась в сторону и спиной вперед полетела по крутым ступенькам. Прямо под ноги своим дружкам.

Драка тут же была забыта. Топчась вокруг поверженной дамы, тролли пытались ее поднять.

Если бы Эйнес наблюдал эту картину, он бы позабавился. Грозная великанша вела себя, как барышня, которая заглянула в кладовую и обнаружила там крысу.

Истерика! Самая настоящая, вполне человеческая истерика! Великанша пронзительно вопила и отмахивалась от склонившихся над ней приятелей. В конце концов один из ухажеров ухитрился наступить на свою пассию. Это привело великаншу в чувство. Женщина-тролль вскочила на ноги, влепила обоим мужчинам по затрещине и кинулась к лестнице. Ее спутники поспешили следом. Одного взгляда им хватило, чтобы понять: непрошеные гости успели исчезнуть.

Эйнес и Сизый воспользовались суматохой, царящей снизу, и спустились по наружным ступеням. Человеку пришлось оставить меч — не в зубах же тащить ножны по отвесной стене!

Тролли вернулись в нижнюю пещеру, ринулись на берег, обнаружили у входа отпечаток сапога и с грозным уханьем помчались в погоню.

Вскоре треск кустов затих. И тогда из ивняка осторожно выбрались оба беглеца.

Сизый первым сообразил, что надо не убегать, а прятаться. Скользнув меж прибрежных кустов, он бесшумно погрузился в реку. Человек последовал его примеру, только в воду не прыгнул — вытянулся на торчащей из обрыва коряге, плавать-то он не умел!

Беглецам повезло: их преследовал зеленый молодняк, не приученный еще выслеживать добычу. Матерые тролли такой ошибки не совершили бы…

Сизый ринулся назад, в пещеру. Эйнес последовал за ним, в душе проклиная себя за глупость: сейчас бы удрать поскорее — и пусть эти чудища, хвостатые и бесхвостые, сами промеж себя разбираются…

Пока ящер шипел на краю ямы, успокаивая свое перепуганное сокровище, Эйнес сбегал наверх, принес меч и веревку с сеткой.

Спускаясь по ступеням, он горько хмыкнул. Меч! Как же, поможет он против троллей! Такая шкура…

Правда, бывалый воин смог бы уложить тролля одним ударом. Есть прием, называется «удар Керутана». Снизу вверх, под второе ребро — так, чтобы меч ушел в тело великана по рукоять… По слухам, такой удар убивает чудовище мгновенно. Увы, говорят, проделывать это четко и точно до сих пор умел только один человек — сам Керутан Разбитый Щит…

Эту мысль Эйнес додумывал уже на краю ямы, бросая веревку притихшему ящерку. Смышленый детеныш не заставил себя упрашивать: переступил задними лапками на обруч, а передними неловко обхватил веревку.

Ну и тяжелым оказался малыш — Эйнес чуть сам в колодец не сверзился!

Старший ящер не помогал тащить детеныша: видимо, боялся повредить веревку. Но едва над провалом показалась головенка и чешуйчатые плечи, на них тут же сомкнулись клыкастые челюсти. Эйнес чуть веревку не упустил: ему показалось, что ящерок сейчас будет перекушен пополам…

Нет, вот он, малыш, выдернутый мощным рывком из колодца, — припал к каменному полу, жалобно скулит. На макушке пятно слизи: бедняге выбили глаз, тот, что на темечке.

Старшее чудовище суетится вокруг своего чешуйчатого ребенка: шипит, обнюхивает, выбитый глаз языком трогает… ну конечно, мать!..

Тем временем Сизый торопливо приговаривал:

— Ну, все, уже все, мой хороший… Тебя хотели убить, а ты жив, ты сильный, ты выносливый, я тобой горжусь. Дорастешь до настоящего имени — станешь Двуглазым! Все будут говорить: герой, воин…

Эйнес не понимал ни слова — и понимал все.

— Эй, вы, — сказал он нетерпеливо, — вы как хотите, а я пошел!..

И тут на скомканный, затоптанный в грязь полог из шкур упала гигантская тень…

Тот, кто высился у входа в пещеру, не был зеленым юнцом!

Приплюснутая башка в неровных клочьях волос была словно вбита в покатые, сутулые плечи, бугрящиеся грозной мощью мышц. Маленькие глазки источали ненависть, желтые полустертые клыки щерились в злобном предвкушении драки. Корявые лапищи стискивали суковатую дубину, волосатые ноги были согнуты для прыжка.

Ящер взвился на задние лапы, закрыв собой детеныша. Человек быстро нагнулся, подхватил лежащий у ног меч в ножнах.

Тролль хрипло зарычал и взметнул дубину над головой.

И ни мечом, ни клыками не остановить бы чудовищный удар, если бы дубина, описав дугу, не врезалась в низкий свод пещеры. Удар был так силен, что палица едва не вырвалась из лапы, даже дернула своего хозяина назад.

Человек воспользовался этим мгновением, чтобы выхватить меч из ножен.

«Удар Керутана… Под второе… где оно, это ребро?!»

Клинок устремился снизу вверх, в живой панцирь из твердых мышц и плотной шкуры…

То, что не раз проделывал великий воин Керутан, не удалось Эйнесу. Меч лишь оставил темную полосу на шкуре.

От боли тролль разжал руку, дубина с грохотом упала к ногам великана. Не поднимая ее, тролль шагнул вперед и сграбастал человека. Эйнес пытался освободиться, но с таким же успехом можно было бы рваться из медвежьего капкана.

Еще миг — и человек был бы разорван пополам…

И тут на кисти великана сомкнулись клыки ящера!

Взвыв и выронив из левой руки беспомощного Эйнеса, тролль взмахнул правой ручищей с такой силой, что оторвал ящера от пола. Сейчас гигант шмякнет Сизого о стену пещеры…

Но в бой вступил маленький ящерок!

Учитель говорил ему, что брюхо — уязвимое место многих тварей. Вот он и прыгнул, целясь клыками в живот врага. Но ослабевшие лапки подвели, прыжок вышел неудачным. И Первый Ученик повис, вцепившись зубами в набедренную повязку тролля.

Вернее, в то, что эта повязка скрывала…

Тролль завизжал, как та самка, что недавно получила рыбиной по физиономии. И, забыв обо всем насвете, нагнулся к мелкой кусачей твари, которая причинила ему такую боль.

Плоская широкая харя оказалась в опасной близости от Эйнеса — и тот с коротким проклятием всадил меч троллю в глаз. Он бил двумя руками, изо всей силы, клинок глубоко ушел в глазницу. Из-под острой кромки на руки человеку хлынула темная кровь великана. Вопль тролля заметался по пещере, хлынул наружу, заставив в панике взвиться в воздух прибрежных птиц.

На полу пещеры забился бесформенный ком: тролль, человек и два ящера сцепились в беспорядочной схватке.

Наконец Эйнесу удалось выбраться из-под бока великана, содрогающегося в предсмертных конвульсиях.

— Уходим! — хрипло выдохнул он, захромав к выходу и даже не оглянувшись на соратников.

А те уже спешили следом. Выскользнули из пещеры — и устремились к реке, не простившись с человеком. Впрочем, он и не ждал от них прощальных слов…

Вернувшаяся вскоре троица молодых троллей обнаружила в пещере труп родича с мечом в глазнице. Троица, пылая гневом, напала на след Эйнеса и Недотепки и пустилась было по нему, но прекратила погоню, сообразив, что беглецы уходят в сторону постоялого двора. Тролли помнили, что такое катапульта.

* * *

— Наемник я, хозяюшка! Сам знаю, что здесь не время и не место работу искать… Но мне сказали, что у вас остановился богатый грайанец с одним-единственным охранником — это по здешним-то краям! Да еще, говорят, и с малышом! Мне бы потолковать с господином — не возьмет ли и меня в охрану? Могу до Джангаша, могу дальше… и цену не заломлю!

Дагерта, держа на локте корзину с бельем для стирки, окинула суровым взглядом незнакомца, стоящего у калитки.

— Говорят, да? Гость в «Посох чародея» на ночь глядя приехал, а утром про него уже говорят? И где это говорят, хотелось бы знать?

— В деревне говорят, — спокойно выдержал ее взгляд молодой наемник с русой бородкой и аккуратными усами. — И в «Жареном петухе» говорят. Я туда добрел уже в сумерках, не хотел по темноте идти в «Посох чародея» — вот и пришлось в той дыре заночевать…

— Не знаю уж, как Тиршиал… — чуть оттаяла хозяйка. — Сейчас у его слуги спросим. — И крикнула, обернувшись к дому: — Доченька, позови там Хшеу, пусть сюда идет…

Из дома донесся девичий голос:

— Хшеу, вайна ину дха, калга да! Горту, горту!

— Ух ты! — удивилась хозяйка. — Что это она?

— Это по-наррабански, — пожал плечами наемник. — Мол, тебя хозяйка кличет, иди скорее…

— Это я и без тебя поняла. Вот только не знала раньше, что она по-наррабански болтать умеет, да еще так бойко!..

На крыльцо вышел старый приказчик, и наемник почтительно изложил ему свою просьбу.

— Хозяин обедает, — подозрительно сощурился Хшеу. — Хочешь — подожди… а только не думаю я, что мой господин возьмет в охрану незнакомого человека. Уж не обижайся, а места здесь нехорошие, разбойничьи…

— Я все-таки подожду. Если хозяйка позволит — вот здесь посижу, под навесом.

— Да ты в дом ступай, перекуси, — предложила Дагерта.

— Я уж лучше здесь… Вон какое солнышко славное — много ли таких деньков осталось?

Пожав плечами, Дагерта ушла по своим делам. Хшеу тоже скрылся в доме. Наемник сел на скамью под навесом и принялся терпеливо ждать.

И словно не замечал, что вокруг него кругами ходят Нурнаш и Алнат.

Мальчишки только-только успели познакомиться, но сразу подружились, несмотря на разницу в возрасте. Уже облазали весь постоялый двор — и теперь слонялись возле незнакомца, привлеченные видом бывалого воина.

Алнат не рискнул бы заговорить с чужим человеком, но Нурнаш, выросший на постоялом дворе и привыкший к череде новых лиц, в два счета свел знакомство с наемником. Вскоре оба мальчугана уже с восторгом слушали, как новый друг рассказывает про стычку с разбойниками.

Воин держался без обычного взрослого зазнайства, разговаривал с мальчиками приветливо и на равных. Алнат сразу же поведал ему свою тайну: когда он вырастет, обязательно станет наемником! И у него будет такой же грозный меч, как у господина!

Нурнаш до этого дня был уверен, что когда-нибудь станет хозяином постоялого двора. Вот этого самого… Но ему не хотелось ни в чем уступить Алнату — и он сообщил, что тоже будет наемником. А его отец был когда-то десятником! И спас короля Нуртора, вот!

Новый знакомый отнесся к этому заявлению уважительно, но засомневался в том, что мальчикам удастся стать наемниками. Для этого нужна большая смелость, а она воспитывается с детства.

— Вот мы, — ударился наемник в воспоминания, — чего только в детстве не вытворяли! Был за деревней жертвенник, в Темные Времена поставлен — не Безликим, а какой-то древней богине. В старину в эту чашу лили кровь… Говорили в деревне, что иногда по ночам к жертвеннику прилетают демоны — кровь пить. И гневаются, что чаша сухая…

Мальчишки восторженно затаили дыхание.

Черный пес, дремавший на солнышке, открыл глаза и повернул массивную кудлатую голову на голос незнакомца.

— Мы, когда по грибы ходили, клали в чашу меченые желуди или кусочки бересты со значками. А ночью по очереди бегали — приносили эти желуди…

— В одиночку? — ахнул Алнат.

— Только так.

Пес негромко зарычал.

— А демоны? — прошептал Нурнаш.

— Они туда не каждую ночь прилетали… нам везло!

Малыши переглянулись. Глаза их сияли.

— Зато теперь, — продолжал незнакомец, — все ребята из нашей деревни стали наемниками. Герои, храбрецы! Двое в десятники вышли!

Рычание стало громче, злее.

— У нас тоже есть жертвенник, — вспомнил Нурнаш. — Вниз по реке…

— Я слышал, — кивнул наемник. — Там коса, а на ней — каменная чаша. Ту косу так и называют — Жертвенная… Но до нее слишком далеко!

Мальчишки с готовностью закивали. Хоть они и храбрились, но мысль, чтобы придется бежать в глухую полночь на встречу с демонами их совсем не радовала.

— Ну вам-то проще! Вам и ночь не нужна, и демоны ни к чему. Места у вас тут недобрые. Днем без взрослых за ворота выйти — уже нужно истинное мужество. Если б мы с дружками здесь жили — знаете, что б мы делали?

— Что? — со взрослым вызовом спросил Алнат.

— Выше по реке, на самой опушке, стоит дуб. Высокий такой, издали виден…

— Знаю, — важно кивнул Нурнаш.

В этот миг на крыльцо вышел Раушарни. Старый актер со вкусом потянулся, одобрительно глянул на просветлевшее небо и окинул взглядом двор. Что-то заинтересовало его в маленькой группке: воин и двое малышей. Артист прищурился, склонив голову набок, озабоченно нахмурился и скрылся в доме. Наемник проводил его взглядом и сказал: — Мы с дружками не побоялись бы до того дуба сбегать и вернуться. Одни, без старших… Пес залился грозным лаем.

* * *

Тиршиал, погруженный в невеселые мысли, без аппетита жевал лепешку с ветчиной, когда Раушарни, войдя в зал, обратился к нему с вопросом:

— Почтенный, а что за тип с наклеенными усами болтает во дворе с твоим сынишкой?

Тиршиал поперхнулся:

— Какой еще тип? Что значит — «с наклеенными усами»?

— То и значит, — пожал плечами Раушарни. — Борода, может, и своя, а вот усы определенно наклеены. Хорошая, между прочим, работа. И я бы, может, не раскусил, не проведи всю жизнь на сцене, где смешались прихотливо реальность и фантазии полет…

Тиршиал не дослушал очередную цитату из пьесы. Хлопнув дверью, он вылетел на крыльцо.

Скамья под навесом была пуста. Ни мужчины, ни детишек. Только идет своей легкой походкой через двор Камышинка, несет из погреба глиняный кувшин, да заливается свирепым лаем пес, пытаясь сорваться с цепи.

— Эй, красавица! — встревоженно окликнул девушку Тиршиал. — Ты моего постреленка не видела?

— Они с хозяйским сынишкой сговаривались за баней в лазутчиков играть, — нахмурилась Камышинка. — А что случилось?

Не ответив, грайанец устремился за угол — к бане.

Ничего не понимающий Раушарни на всякий случай поспешил следом.

Камышинка, пожав плечами, застучала каблучками по крыльцу: отнести на кухню кувшин, а заодно узнать у хозяина, что произошло…

И никто не увидел, как громадный черный пес, отчаянно взвыв, уперся четырьмя лапами, изогнулся всем телом, до отказа натянув цепь.

Ошейник лопнул, и Хват понесся к воротам — только куры с паническим кудахтаньем разлетались из-под ног!

* * *

— Но разве это достойный поступок — охотиться на детеныша? — недоумевал Тень Дракона.

Ловец Ветра сам был порядком смущен тем, что предстояло сделать. Но показать это — означало уронить себя в глазах стаи. И он твердо ответил:

— Нам нужен не детеныш, а его учитель. Детеныш — только приманка. Так сказал человек, который пришел в стаю. Это поможет нам завоевать Дивную Купель.

— Поможет? Как?

— Ты не поймешь! — произнося эти слова, Ловец Ветра, вечный неудачник, почувствовал себя так, словно вырос на целый гребень. — Для этого надо знать человечьи повадки так, как знаем их мы с Коротким Хвостом!..

— А с Коротким Хвостом ты советовался? — влез в разговор Три Шрама.

— Нет, — сбавил тон Ловец Ветра. — Но дело и так ясное. Мы же не тронем детеныша, верно? Мы только выманим его учителя в лес…

* * *

— Чтоб меня Многоликая взяла, они могли пойти в любую сторону! — свирепо заявил Кринаш, обозревая берег справа и слева от затопленной пристани.

Он не добавил: «…И успели далеко уйти». Это было и так ясно: некоторое время было потрачено на поиски озорников по всему постоялому двору. Дагерта, Раушарни, Аурмет и Камышинка и сейчас продолжают обшаривать каждый закуток: мало ли где могли спрятаться двое проказливых малышей! Остальные, наскоро вооружившись, последовали за Кринашем на берег.

— Надо разделиться, — продолжил хозяин постоялого двора. — Только будьте осторожны: здесь всякую дрянь можно встретить… — Он бросил взгляд на бледного Тиршиала. — На все воля Безликих. Со мной пойдут…

— Эй, кто там? — перебил Кринаша Лейчар, указав влево.

Снизу по берегу поднимались Эйнес и Недотепка.

— Вы наших мальцов не видели? — издали закричал им Тиршиал.

— Нет! — восторженно завопила в ответ Недотепка. — Зато мы видели троллей!

— Верно, — сказал, подходя, Эйнес. — Знаете пещерный город — дальше по течению? Там и обосновались.

Никто не спросил бывшего постояльца, почему он вернулся в эти края. Не до того было.

— Пещерный город! — хлопнул себя по лбу Кринаш. — Ну, верно! Мой оголец утром Алнату про пещерный город болтал, так не повел ли показывать?.. А что господин и Недотепка мальчишек не встретили, так небось паршивцы в кустах спрятались, чтоб их домой не вернули.

Он окинул взглядом маленький отряд:

— Молчун, Нилек, Арби и Хшеу, на всякий случай ступайте направо, проверьте берег сверху. Остальные — за мной! Ничего, толпой и тролль не страшен. Да и знает меня эта банда, боится… Недотепка, беги домой!

Когда спасательный отряд отошел уже довольно далеко от пристани, острый слух Тиршиала уловил позади отдаленный, еле слышный собачий лай. В памяти мелькнуло: будка, цепь на земле, разорванный ошейник…

— Я все-таки направо… сердце чует! — крикнул он и, не дожидаясь ответа, бегом бросился назад.

У пристани он встретил Дагерту: храбрая женщина не усидела дома и с ухватом в руках кинулась на поиски сына.

— Там собака лает! — на бегу крикнул ей Тиршиал.

— Это Хват! — отозвалась хозяйка.

Они быстро догнали Молчуна, Арби и Нилека и впятером поднялись на обрывистый, поросший боярышником береговой склон.

Их глазам предстала странная картина: громадный черный пес, повалив четырехлетнего малыша, тащил его зубами за одежду. Малыш отбивался и кричал:

— Пусти! Уйди! Глупая собака! Я папе скажу, он тебя утопит!

Дагерта, выронив ухват, подхватила сына на руки, в порыве радости горячо прижала к груди, а затем встряхнула так, что у мальчика лязгнули зубы:

— Куда тебя понесло?!

— Где Алнат? — нетерпеливо вмешался Тиршиал.

При слове «Алнат» мальчишка не выдержал, залился слезами:

— Не скажу-у! Алнат теперь первый добежит, а я проигра-ал! Из-за этой соба-аки!

Ни уговоры, ни угрозы, ни несколько увесистых шлепков ни к чему не привели. Нурнаш громко ревел, но не выдавал своего товарища по проказе.

— Ну вот что! — сказал наконец Арби. — Тащи, хозяюшка, свое добро домой. Нилек, бегом за остальными — верни, приведи. А мы с Молчуном, Хшеу и… Эй, а где Тиршиал?

Резчика с ними уже не было. В суматохе никто не заметил, как несчастный отец, забыв об опасности, бегом кинулся дальше по берегу. И успел уже скрыться из глаз.

* * *

Что за неприятный народ эти мужья! Заявляются не вовремя, лезут не в свое дело, задают вопросы, на которые не знаешь что отвечать…

Унтоус только выглядит простачком и добрячком! Он запомнил разговор о шкатулке — и постарается дознаться, в чем здесь секрет!

Милое вяканье Вастер про маленькие женские тайны не собьет ее супруга со следа. И не надо забывать, что хозяин в замке все-таки Унтоус. Из любого стражника он всегда вытряхнет все, что ему понадобится… Значит, к страже и прислуге нужно обращаться как можно реже, а больше действовать самой.

К счастью, служанка подслушала беседу нищих, что притащились в замок за подаянием. Мол, разбойники, по слухам, поставили в лесу две избы, будут все вместе зимовать — так нельзя ли к ним приткнуться?..

И теперь огромная прешагри кружит в воздушных потоках…

Летом кроны такие густые, что сквозь них не то что землю — стволы не разглядеть. Но сейчас редкая бурая листва — словно полупрозрачная кисея, наброшенная на вершины деревьев.

И сквозь эту кисею видно, как два ящера гонят от берега в лес какого-то человека. Именно гонят — расчетливо, неспешно. Давно могли бы нагнать и растерзать… нет, возникнут из подлеска перед впавшей в панику жертвой, взревут — и снова исчезнут: припадут к земле, не разглядишь. А бедняга и не пытается разглядывать: ломится сквозь кусты, потеряв голову от страха.

Что это? Игра — как кошка играет с мышью? Или один ящер учит другого охотиться?

Заинтересовавшись, прешагри попыталась снизиться. Но тут восходящий воздушный поток ударил снизу, взъерошил перья, чуть не перевернул птицу. Она отчаянно забила крыльями, набрала высоту… и вдруг увидела нечто такое, отчего сразу потеряла интерес к забавам ящеров и к бедолаге, которому на роду написано быть съеденным.

Птичьи глаза, более зоркие, чем человеческие, углядели в путанице скал и деревьев жиденькую струйку дыма…

* * *

— Па-а-апа!

Тиршиал не удивился пронзительному детскому крику. Не удивился и тому, что, вывалившись на поляну, обнаружил там своего сына — зареванного, замурзанного, насмерть перепуганного…

Страх и отчаяние убили в несчастном отце способность удивляться. Перед глазами еще стояла вскипающая среди голых кустов чешуя, сверкал быстрый проблеск клыков, в ушах перекатывалось рычание…

И вдруг — сын…

Не раздумывая, Тиршиал оторвал от своей штанины вцепившегося в нее родного человечка, поднял на вытянутых руках, подсадил на нижнюю ветку высокой березы.

— Лезь! Выше! К стволу прижмись!

— Папа, я…

— Лезь, не то уши оборву! И не вздумай голос подать!

Тиршиал трясся от ужаса, ожидая, что над ним сейчас вскинется чешуйчатая туша, лязгнут клыки…

Беглец не знал, что погоня его уже настигла. И теперь три ящера преспокойно наблюдают за ним из кустов, даже не думая помешать. Учитель спасает ученика — дело достойное и правильное…

Затрещали ветви. Будь Тиршиал в состоянии разумно соображать, он понял бы, что до сих пор ящеры гнали его совершенно бесшумно, появляясь и исчезая в трех шагах, словно неверные лесные тени.

Но Тиршиал лишь затравленно огляделся в поисках хоть какого-нибудь оружия. (Свой меч он обронил еще на берегу.) Не нашел даже сухой ветки — и закрыл глаза, приготовившись к смерти и моля богов о спасении Алната…

Треск ветвей смолк.

И — безумьем, небылью — зазвучал спокойный, чуть насмешливый голос:

— Добрый день, почтенный Тиршиал! Счастливая тропа привела в наши края великого грайанского мастера!

* * *

Горбатый кашевар, стряпавший в чугунном котле похлебку для разбойничьей шайки, вскинул голову и заорал в прозрачную осеннюю листву:

— А ну, кыш отсюда, стерва! Высматриваешь, что спереть, разбойница?

В своем искреннем гневе он не подумал, как нелепо звучит в его устах слово «разбойница», пусть даже обращенное к огромной серой птице, восседающей на суку.

Прешагри беззвучно разинула клюв и переступила лапами по шершавой коре. Вопли кашевара ее не испугали: у горбатого придурка не было под рукой ничего такого, чем не жаль было бы запустить в птицу.

Пусть мерзкий горбун пошумит, пусть! Он будет орать по-другому, когда сюда нагрянут стражники! Вастер наконец-то нашла разбойничье логово!

* * *

— Но почему? — недоумевал Шадхар. — Разве я прошу о чем-нибудь немыслимом? Дело-то простое: сточить края лепестков, чтоб цветок хоть немного походил на лотос… Что, инструментов у тебя нет? Но ведь все знают, что «уртхавенское созвездие» ты создал при помощи обычного ножа!.. — Шадхар вгляделся в белое лицо собеседника, в стеклянные, бессмысленные глаза. — Эй, да ты хоть понимаешь, что я тебе говорю?!

Тиршиал понимал каждое слово из того, что сказал ему загадочный незнакомец, возникший из силуранской чащобы. И еще он понимал, что это конец игры, которую вела с ним судьба.

Посланец судьбы стоял на поляне перед Тиршиалом, и два ящера равнодушно лежали у его ног.

Конечно, это была кара! Кара за ложь, растянувшуюся на годы, и за трусость, которая не давала с ней покончить. Кара за украденную чужую славу, за незаслуженный почет, за красивые слова, которыми так бойко сыпал Тиршиал, чтобы скрыть свое неумение, свое бессилие…

Язык, обычно такой бойкий, не раз выручавший хозяина, отказал Тиршиалу. Пленник попытался что-то объяснить таинственному и грозному незнакомцу, но его лепет звучал бессмысленно, жалко и неправдоподобно.

Шадхар пожал плечами:

— Что за вздор ты мелешь, резчик? Не можешь справиться с простенькой работой? Думаешь, я этому поверю?

В этот миг ящеры, заслышав что-то вдали, разом поднялись и скрылись в кустах. Люди не заметили их исчезновения.

— Скажи уж — не хочешь портить свою работу! — В голосе Шадхара нарастала ярость. — И такими детскими уловками надеешься заморочить мне голову?

Режущий удар в лицо сбил Тиршиала с ног.

Бедняга вскрикнул от боли — и с вершины березы эхом отозвался детский крик.

Шадхар вскинул голову…

* * *

Нилек успел догнать Кринаша и его людей прежде, чем они дошли до пещерного города.

Услышав, что его сын нашелся, хозяин постоялого двора шумно выдохнул воздух, но больше ничем не показал своего облегчения. Пока они не найдут второго ребенка, пока все вместе не вернутся в «Посох чародея», радоваться нельзя.

— Поворачиваем! Да глядите в оба! В наших краях какая только дрянь не бродит!..

* * *

— Так ты тут не один? — ухмыльнулся Шадхар, глядя вверх, в жидкое облако желтой листвы. — А я-то думаю: куда пропал мой юный приятель с постоялого двора? Тебя сюда ящеры загнали, да? Ах они, нехорошие!.. Слезай, малыш, поговорим…

— Алнат, не смей! — срывающимся голосом крикнул отец сыну.

— Ага, ты уже сообразил, что разговор можно вести и втроем? Ну как, возьмешься за работу — или…

Шадхар оборвал фразу.

Потому что великий резчик Тиршиал вытянул перед собой руки. В этом жесте были беспомощность, отчаяние, мольба. Они нервно дергались, эти руки, их била дрожь, они плясали в воздухе, бессильные и жалкие.

Шадхар, задержав дыхание, шагнул назад. Он вдруг разом понял, что это не представление, которое проклятый косторез разыгрывает, чтобы его отпустили. Он действительно не сможет удержать в пальцах резец!

Что за бессвязицу нес этот мерзкий человечишка? Про какой-то многолетний обман, про свою бездарность… Шадхар ничего не понял, но поверил: это правда!

Еще недавно заговорщик был уверен, что сама судьба подарила ему встречу со знаменитым ремесленником в знак того, что боги на стороне Шадхара. А пленник оказался бесполезным ничтожеством…

Тиршиал закричал и отшатнулся, увидев, как страшно исказилось лицо незнакомца.

И эхом в чаще откликнулся крик — тоже полный ужаса, но старческий, тонкий, высокий.

«Еще кого-то мои клыкастые дружки сюда гонят?» — удивился Шадхар, обернувшись на хруст ветвей и короткое рявканье ящеров.

* * *

Эйнес незаметно отстал от возбужденных, вооруженных чем попало людей. Нет, не из трусости не пошел он спасать чужого мальчугана. Просто вряд ли сейчас от него был бы толк в драке — после того как его потискал тролль. Спина болит, словно сломана… а ребра, похоже, и впрямь сломаны!

До сих пор Эйнес держался лишь потому, что оберегал Недотепку. Но сейчас о девочке есть кому позаботиться… нет, он больше не сможет сделать ни шагу… вот здесь посидит, на камне, в орешнике…

Откинувшись спиной на тугие ветви, измученный человек закрыл глаза.

* * *

— Хшеу! — изумленно и восхищенно ахнул Шадхар, разглядывая новую добычу, которую пригнали на поляну ящеры. — Ну, как нарочно! Добра ко мне судьба, добра!

Он говорил о доброте судьбы, этот человек, объявленный вне закона, изгнанный из родного дома, обложенный погоней, как волк флажками. Он стоял на поляне гордо, как король, а у ног его растянулись ящеры, которых порядком позабавила бескровная охота.

Старый наррабанец, вжавшись лопатками в ствол березы, с ужасом глядел на эту немыслимую картину. Хшеу не смог бы ответить, кто внушает ему больший страх — ящеры или человек. Старик вообще ни на какой вопрос не смог бы сейчас ответить. Он и слов-то, обращенных к нему, толком не понимал.

Вздохнув, Шадхар терпеливо начал разъяснения сначала:

— «Хшеу» по-наррабански означает «резчик». Это не имя, а прозвище, верно? Ты умеешь резать по кости?.. Ну, что вылупился и молчишь, как замороженный?

Молодой заговорщик извлек из поясного кошеля костяную заколку для волос.

— Глянь-ка на этот василек! — Он поднес цветок к лицу старика.

В остекленевших глазах костореза мелькнуло осмысленное выражение, он протянул руку к заколке.

Шадхар с запозданием сообразил — махнул ближнему ящеру: мол, уйди! Тот понятливо скользнул в кусты.

— Эту вещь нужно переделать, — мягко сказал Шадхар. Он уже не обращал внимания ни на оцепеневшего Тиршиала, ни на мальчишку в ветвях.

Чуткие пальцы костореза скользнули по серо-розовому цветку — и Хшеу успокоился настолько, что к нему вернулся голос:

— Работа моего господина…

— Нужно сострогать вот тут и тут… чтобы стало похоже на лотос.

— Лотос не такой… и зачем портить? Такая красивая вещь…

— Не спрашивай: «Зачем?» Спрашивай: «Останусь ли я в живых?»

Шадхар тут же пожалел о своих словах: вдруг старик опять одуреет от страха?

Но Хшеу, хоть и трусил, явно соображал, чего от него хотят. Костяная побрякушка в руках словно придавала ему силы. Что-то знакомое в безумии, творящемся вокруг… что-то, на чем можно сосредоточить мысли…

— Господи мой, у меня нет с собой инструментов.

— А на постоялом дворе?

Хшеу осторожно посмотрел на хозяина. У того пол-лица распухло от удара, взгляд — уклончивый, ускользающий. Ничего не прикажет, ничего не решит за своего слугу…

— Там… есть, но… ящичек, да… не все…

— Ладно, идем на постоялый двор! — принял решение Шадхар. — Ловец Ветра, ты где?.. Скажи бурому здоровяку, чтоб до нашего возвращения покараулил вот этого, с мальчишкой. Он нам еще может пригодиться. Мы со стариком быстро обернемся — на постоялый двор и обратно… А ты, Хшеу, не вздумай дурить. Тихо возьмешь свой ящичек — и быстро назад! Посмеешь кому хоть взглядом знак подать — не только твоего хозяина с мальчишкой пущу на корм ящерам, но и до тебя доберусь. Постоялый двор — не крепость, не надейся, что Кринаш тебя укроет. А сделаешь все как надо — и себя спасешь, и хозяина с сыном, да еще заработаешь неплохо…

Тиршиал проводил незнакомца и Хшеу тоскливым, безнадежным взглядом.

На поляне остался громадный бурый ящер. Красные глаза жгли пленника, словно угли.

— Папа! — послышалось с дерева. — Папа, я не могу держаться! Я упаду!

Родной голосишко спас Тиршиала от безумия.

Краем глаза поглядывая на ящера, человек встал у ствола, поднял руки.

— Не бойся, — сказал он ровно. — Тебе нельзя слезать. Попробуй сесть на ветку верхом и держаться за ствол. Смелее! Если что, я тебя поймаю.

— Руки не слушаются! — пожаловался сверху Алнат. — Я… ой!

Хрустнула ветка — и в дожде осыпавшейся листвы на Тиршиала свалился перепуганный малыш. Отец успел поймать его на лету.

Ноги подкосились. Тиршиал плюхнулся на палую листву, прижимая к себе сына и бессвязно его успокаивая.

Бурый ящер не пошевелился, все так же невозмутимо наблюдая за двумя людьми, поведение которых было для него сейчас вполне понятно и ничуть не загадочно.

* * *

Что разбудило Эйнеса? Хрустнула в орешнике ветка? Упала на лицо тень? Плеснула у берега вода?

Вздрогнув, он резко поднялся с камня. Тело отозвалось такой болью, что человек едва удержал стон.

Просто безумие — заснуть на берегу Тагизарны! Вот был бы троллям подарочек, дай они себе труд подняться выше по реке! А ведь ему нельзя ставить на кон свою жизнь, пока не свершилась месть за хозяина и друга.

Фляга безвозвратно исчезла в реке? Ну, что ж! Если Эйнес не может разоблачить перед всем светом гадину и колдунью, он ее попросту убьет…

Куда теперь? На постоялый двор?

Нет… У Кринаша нужно платить, а проклятые стражники обчистили своего пленника до последнего медяка. Уанаи, спасибо ей, дала спасенному приличную одежду, но насчет денег не позаботилась. Конечно, Кринаш не выгонит гостя на съедение Подгорным Тварям, но безденежному постояльцу придется отрабатывать ночлег, с этим в «Посохе чародея» строго… а какой сейчас из Эйнеса работник? Придется вернуться к лесным бродягам, авось не прогонят. И поспешить, чтобы добраться до темноты!

Эйнес решительно развел ветви, чтобы выйти к реке…

И сразу забыл про боль в каждой жилке. И про троллей, которые в любой миг могли сюда забрести.

Потому что на тонкой ветке, низко согнув ее своей тяжестью, висела серебряная фляга на тонком кожаном ремешке…

* * *

Будь на месте Шадхара Большелапый, он не допустил бы такой ошибки — не оставил бы караулить пленников здоровенного ящера по кличке Тень Дракона. В людях матерый заговорщик разбирался неплохо, а ящеров попросту путал, выделяя разве что главаря да переводчика…

Уходя с поляны, Шадхар махнул рукой в сторону ближайшего чешуйчатого монстра: мол, стереги!

Ловец Ветра и Три Шрама промолчали, не желая глубже влезать в эти непонятные человеческие дела. Все равно ни одно здравомыслящее существо в них никогда не разберется до конца!

А могли бы кое-что сказать о своем приятеле по стае…

Да, здоровенный — крупнее Большелапого! Да, сильный — может опрокинуть лошадь!

Но, увы, трусоват.

В общей драке еще ничего, держится не хуже прочих. Но в одиночку, в чужом грозном лесу, вдали от воды, в глубинах которой можно скрыться от опасностей этого враждебного, неизведанного мира…

Словом, заслышав перекликающиеся голоса, Тень Дракона не стал даже колебаться — тихо поднялся, скользнул в подлесок, исчез, превратился в пляску теней.

Это не его охота. Пусть странный чужак, что прибился к стае, сам стережет свою дичь! Только тот, кто глупее каменной улитки, станет рисковать своим хвостом из-за выдумок сомнительного союзника, у которого даже клыков-то нет!..

Голоса приближались.

Тиршиал крепче обнял сына, прижал к себе. Алнат уже и реветь не мог, только судорожно, коротко всхлипывал.

— Ничего, сынок, ничего, — шепнул Тиршиал, чувствуя, как с трудом двигается челюсть, как еле шевелятся распухшие губы. — Уже все, уже кончилось…

И словно эти слова были могущественным заклинанием, вдруг ушел страх. Словно тонкий звон пронесся по поляне и вернулся эхом: «Все уже кончилось…»

Не об исчезнувшем ящере думал грайанец, не о приближающемся от берега спасении.

Нет, он с изумлением понял: кончились поиски выхода, кончилась двойная жизнь… не надо гадать, развлекались ли прошлой зимой уртхавенские китобоирезьбой по кости… не надо вообще ехать в Уртхавен, чтоб ему целиком под лед уйти! Можно возвращаться домой!

Тиршиал осторожно отодвинул сынишку, поднялся на непослушные ноги и, преодолевая боль, закричал:

— Эге-ей! Сюда! Мы здесь!..

Как онемела половина лица! Наверное, уже распухла, как подушка!

Вот и хорошо, вот и славно.

Так он и расскажет и здесь, и в Тайверане: его избил какой-то сумасшедший. Требовал, чтобы Тиршиал зачем-то изуродовал один из своих шедевров… И несколько ударов пришлось по пальцам! Этот лиходей повредил его руки — руки резчика, ремесленника!

Злорадное торжество колыхнулось в груди самозванца.

Да! Так! Его бедные пальцы!.. Боль пройдет, руки вновь будут слушаться, но никогда уже Тиршиал не сумеет удержать резец, не сможет им даже прямую линию провести!

Кусты трещали совсем рядом: люди услышали голос, спешили на помощь.

Главное — ничего им сейчас не рассказывать. Что там затеял грозный повелитель ящеров, до того Тиршиалу дела нет. А то не вздумал бы жуткий незнакомец наказать грайанца за болтовню, если из-за нее провалятся загадочные планы…

Может, обморок изобразить?

А люди уже раздвигали ветви, один за другим выходили на поляну.

Грайанец успел увидеть, как Кринаш взял из его рук обессиленного Алната.

А затем резкое, ослепительное облегчение словно выдернуло стержень, на котором держалась воля потрясенного человека. Поляна придвинулась к разбитому лицу — и настоящий, непритворный обморок укрыл Тиршиала от боли и страха.

* * *

Карабкаться вверх по лестнице власти — дело трудное и долгое, а вот сорваться вниз…

Банальность, да? А вот попробуйте сказать королю, который переживает за здоровье беременной жены, что спасительный талисман исчез! Попробуйте доложить ему: мол, пришло донесение с берегов Тагизарны — у тамошнего «человечка» похитили Лотос-Целитель! Да безопаснее зайти в клетку к наррабанскому тигру и объяснить зверюге, что ты не ее корм!..

Но когда Незаметный отыскал короля на Галерее Всех Предков, прожженный придворный прихвостень сразу понял — почуял! — что говорить ничего не придется.

Тореол стоял спиной к вошедшему, руки вцепились в резные перила. Плечи и спина были напряжены, словно сведены судорогой.

Чуть выждав, Незаметный подал голос:

— Государь…

Не оборачиваясь, Тореол ровно ответил:

— Подбери и прочти.

Незаметный поспешно поднял валявшуюся у ног короля полоску бумаги, скрученную в спираль (так сворачивают письма голубиной почты), и скользнул взглядом по очень мелким, тесно лепящимся друг к другу буквам.

— Я приказал готовить корабль к отплытию, — так же безжизненно сказал король. — Этот гад мог бы заломить цену и повыше. Пусть Многоликая сожрет со всеми потрохами этих заговорщиков! Чтобы спасти Фаури и ребенка, я отдал бы многое… не то что трех паршивцев из Стаи!

Незаметный перечел записку, в которой Шадхар предлагал обменять Лотос-Целитель на троих узников, что заключены в Замке Темного Ветра.

— Государь, конечно, прав. Здоровье светлой королевы и будущего ребенка стоит много дороже, чем троезаговорщиков. Но… не кажется ли государю странным требование Шадхара?

— А что в нем странного? Стая… бывшие дружки…

— Вот именно — «бывшие». А Шадхар не сентиментален. Принц Нуренаджи мертв — кому теперь опасны его друзья по детским играм? Кое-кого для острастки заперли под замок, остальные сами переметнулись к новому королю. Вспомни того же Аурмета, государь!

Тореол невольно усмехнулся, вспомнив холеного красавчика Альбатроса. Но тут же посерьезнел:

— Я же освободил почти всех, кто стоял за моего двоюродного брата! В замке и осталось-то всего четверо!

— Да, государь. А Шадхар требует лишь троих.

— Новая загадка! — Тореол невольно заинтересовался. — Кто же четвертый?

— Юнтагичин Маленький Луг из Клана Рыси. Один из любимчиков покойного Нуренаджи.

— И ни словечка о нем?.. Ну-ка, давай подробно о тех, кого выбрал Шадхар!

— Первый — Шерджит Крылатый Всадник из Клана Лебедя. Младший брат мага Верджита, того, что потерял рассудок в поединке с грайанской чародейкой. Судьба престола его не так уж и волнует, но он много болтал о мести за брата, потому и оставлен под арестом. Дабы образумился.

— Шерджита помню. Не в нем ли разгадка? Брат мага… не унаследовал ли он Дар?

— Я узнавал. Умеет распознавать чужую магию, не более того…

— Ну, это многие умеют, и я тоже… А кто второй?

— Аджузар Железный Берег из Клана Вепря. Он и в Стае-то не был — пожилой человек, дядя Нуренаджи с отцовской стороны. Ему было предъявлено обвинение в том, что он знал о стремлении племянника занять трон и одобрял это.

Несмотря на трагизм положения, Тореол хохотнул.

Он вспомнил время, когда тягался за трон со своим двоюродным братом. И весь двор был втянут в соперничество двух принцев, рожденных сестрами Нуртора. (Одна из них была выдана замуж в Клан Орла, а для другой был найден муж среди Вепрей.) А король не спешил объявить, кого он признает законным наследником: старшего из племянников или того, кто не только по матери, но и по отцу принадлежал к Вепрям…

— Ты шутишь? Да про наше с Нуренаджи соперничество знали даже воробьи на дворцовой крыше. Если за такое брать под стражу, в Замке Темного Ветра было бы многолюднее, чем в Храме Всех Богов в праздничный день!

— Нужно было припугнуть Клан Вепря, — с напускной виноватостью объяснил Незаметный.

— А, верно, — припомнил король, — чтоб знали: я могу разделаться не только с молокососами из Стаи. Только что-то бедняга засиделся под замком. Пора бы выпустить.

— Вот и Шадхар так считает, — мягко напомнил Незаметный.

— А еще кто в списке?

— Вайсуторш Теплый Камень из Клана Медведя. Глуп, болтлив… от таких союзников больше вреда, чем пользы.

— Да? Тогда зачем он так нужен Шадхару? И почему обойден вниманием Юнтагичин?

— Вижу лишь одно объяснение, государь. Заговорщик назвал тех, кого сумел вспомнить. Наскреб в памяти три имени — и послал нам список.

— Но это значит… — Тореол в недоумении замолчал.

— …Что весь список — для отвода глаз. Чтоб не выдать истинную цену, которую он хочет взять за талисман. Может, ему надо выманить государя из столицы?

— Вряд ли. Он не требует, чтобы я сам приехал за Лотосом-Целителем. Да и не один буду, а с дружиной. Лучших воинов возьму!

Мужчины задумались.

Внезапно взгляд короля стал жестким.

— А ты — что ты взял бы с меня за этот талисман? — в упор спросил Тореол слугу и советчика.

Незаметный не стал заверять своего повелителя, что даже не помышлял ни о чем подобном. Ответил просто и буднично:

— Ничего, государь. Будь я заговорщиком — спрятал бы талисман понадежнее. Появление на свет законного принца — страшный удар по планам Шадхара. Вепрям придется забыть о своих обидах — все, династия упрочилась!

— Да, верно. И не обязательно даже должен родиться принц. Девочка тоже станет звеном будущей династии. Страной править она, разумеется, не будет, но принесет мужу в приданое престол. Так стал королем Гайгир Снежный Ручей, мой предок: женился на королевской дочери — и унаследовал… Эй, что с тобой?

Глаза Незаметного остекленели, рот приоткрылся, впалые щеки резко побледнели…

Впрочем, он быстро пришел в себя.

— О Безликие! Мой государь поистине мудр… Ну, все! Понятно! Этот Шадхар восхищает меня: такое трудолюбивое, последовательное коварство! Два имени названы наобум, чтобы не привлекать внимания к третьему… Прошу государя вспомнить: у принца Нуренаджи осталась сестра! Виалеста Живая Лилия!

— Ну и что? — хмыкнул Тореол, вспомнив смешную худенькую девчушку, которую любил дразнить, когда приезжал с отцом из родного замка в столицу. — Она еще малышка!

— Маленьким девочкам свойственно подрастать — и становиться невестами. Напоминаю, что будущим летом принцесса станет совершеннолетней.

— Если не ошибаюсь… — Голос короля стал тягучим, недобрым. — Ты ведь еще весной намекал мне, что девочке неплохо бы умереть.

— Я лишь осмелился сказать, что все было бы куда проще, если бы Безликие изволили… — Незаметный изобразил смущение и замолчал.

— И думать не смей! Впрочем, твои люди наверняка приглядывают за девочкой. Где она сейчас?

— Разве государь не помнит? Этой весной он принял решение…

— Решение? Я… ах да…

Действительно, в Первотравном месяце Незаметный предложил Тореолу ужесточить присмотр за двоюродной сестрой — и король согласился.

— Эти люди, к которым ты отправил девочку, — им можно верить?

— Насколько в этом мире вообще можно верить кому-то… И пусть государь не мучит себя мыслями, будто госпоже Виалесте плохо в замке. Хранитель и его супруга — добрые люди. К тому же у них две дочери — принцессе не будет одиноко. Разумеется, для всех домочадцев она — дальняя родственница Хранителя, приехавшая погостить. Юная госпожа вела себя весьма разумно и ни словом не возразила против дальней поездки по воле короля.

— Но твои люди все равно при ней?

— Конечно. Под видом слуг, причем даже сами они не знают, кого именно охраняют. Сообщают голубиной почтой, что барышня здорова, ладит с семьей Хранителя замка, хотя и держится несколько замкнуто. Никто не пытался с ней встретиться. Уверен, мы сбили заговорщиков со следа. И все же… разгадка — в ней!

— Аджузар? Дядюшка?

— Да, государь. Высокородный Аджузар — самый близкий родственник принцессы Виалесты. Если кто-то решил выдать принцессу замуж прямо сейчас, не дожидаясь ее совершеннолетия, благословение дяди сделает этот брак законным!

— И кого Шадхар прочит Виалесте в мужья? — мрачно поинтересовался король.

Ответом было тяжелое молчание.

Тореол вздохнул. Все правильно. Что отвечать, если и так все ясно…

— И все же этот гад получит то, что требует, — угрюмо подвел он итог разговору. — Талисман слишком важен для меня…

* * *

Алнат, вволю наревевшись, свернулся калачиком на широкой кровати и заснул — тяжело, тревожно, время от времени вздрагивая всем маленьким тельцем и коротко, по-щенячьи поскуливая. Отец лежал рядом, касаясь малыша плечом — чтоб сынишка даже во сне чувствовал, что он не один. Чтоб не боялся.

К самому Тиршиалу сон не шел. Стоило закрыть глаза — и вокруг начинали извиваться злобные ветви, вцеплялись в одежду, рвали кожу… а потом сплетались в страшную башку — трехглазую, клыкастую…

Нет. Лучше разглядывать в полумраке дощатый потолок. Лучше думать о том, как повезло в этом безумном водовороте событий…

Тиршиал никому не рассказал о резном цветке. Бессвязно поведал своим спасителям о безумце, который избил его и зачем-то увел Хшеу.

А уже в комнате, с облегчением подчинившись ловким, добрым рукам хозяйки, прикладывающим к его ушибам какую-то распаренную траву, Тиршиал бросил взгляд в угол, где были сложены вещи. Сундучок с инструментами никуда не делся. Значит, Хшеу не сумел незаметно пробраться на постоялый двор.

Но это ничего не меняет. Хшеу управится и простым ножом. Как уртхавенские китобои. Работа и впрямь пустяковая. Сточить края лепестков… превратить василек в некое подобие лотоса… Безликие, но зачем?!

Впрочем, это не его, Тиршиала, забота. Ему можно заранее радоваться возвращению домой. Встрече с женой, сочувствию знакомых, новому всплеску славы. («Великий мастер, который больше не возьмет в руки резец, распродает последнее, что успел сотворить!»)

А потом — спокойная жизнь, уверенность в завтрашнем дне, торговля, скромное и простое семейное счастье…

Так почему же не приходит радость? Ведь все худшее уже позади!..

Угу. Как у птицы, из которой уже набили чучело.

Что пережил Тиршиал на той поляне?

Страх, отчаяние, стыд и… и облегчение?

Ну да, облегчение — оттого что можно во весь голос выкрикнуть свою позорную тайну. Освободиться. Очиститься.

Не получилось.

Тайна осталась тайной, позор — позором. Они поднялись из глубины души, но не выплеснулись наружу. Запеклись, как запекается кровь на ране.

Теперь так будет всегда. До конца дней своих Тиршиал будет пользоваться славой — и знать, что она незаслуженная. Что восхваляют совсем другого человека, нелепо погибшего много лет назад на лесной тропе.

Никогда и никому Тиршиал ни слова об этом не скажет.

Потому что он — трус.

6. ЛОТОС-ЦЕЛИТЕЛЬ

— Осень, а гости прутся, как летом! — раздраженно сказал Кринаш жене. Та рассеянно кивнула, продолжая мыть в корыте свое чадо, которое после вчерашних событий не отпускал