Book: Вечный поход



Вечный поход

Посвящается детям всех войн… значит, и нашим отцам, бывшим детьми Великой Отечественной.

«Как ты назовёшь этот меч, отец?» – «Я назову его Высшим. Это лучший меч, выкованный мною». – «Отец, что важнее, боевое мастерство или хороший меч?» – Хороший меч может помочь новичку и придать могущество мастеру. Но самое важное, КТО использует меч… Запомни, сын, доброта непобедима».

Диалог из фильма «Повелители урагана».

Книга первая

Рекруты Неба

Эх, дороги, пыль да туман…

Холода, тревоги, да степной бурьян…

Слова из легендарной песни Л. Ошанина и А. Новикова «Дороги»

…когда меня окликнули, я не удивился.

Словно ждал этого.

Так ждёт человек, проснувшийся немного раньше обычного. Неосознанно, век не поднимая, но терпеливо. В положенное время подсознание выдаст импульс, разрешая открыть глаза и пробудиться, не нарушив привычки.

Вряд ли звучал голос, но слово было произнесено чётко и властно: «Темник!»

Я среагировал мгновенно. Перекатился по мягкой шкуре, на которой лежал, и коснулся войлочной стенки юрты. И сразу же, пружинисто поднимаясь на ноги, выставил перед собою меч. Росчерком клинка обозначив черту, которую врагам лучше не переступать.

Далее события сдвинулись с места, зашевелили конечностями, начали безудержно развиваться…

Рослый воин в неполных доспехах возник из полутьмы. На голое тело его была натянута лишь длинная кожаная безрукавка, обшитая металлическими бляхами, да наручи из толстой кожи обнимали предплечья. Он мягким кошачьим шагом преодолел несколько метров, разделявших нас, и без всяких разговоров и лишних телодвижений нанёс колющий удар мечом.

Целил воин мне в живот. Клинок стремительно приближался, а я, казалось, наблюдал удар в замедленном темпе со стороны, как будто происходило это не со мной. Но тело, хвала всевышнему, не намеревалось оставаться сторонним наблюдателем. Тело среагировало мгновенно.

Даже не пытаясь вращательным кистевым движением увести меч врага вправо – чтобы не терять драгоценные секунды, – я ушёл с линии атаки резким полуразворотом корпуса влево. И тотчас же, пропустив клинок, пронзающий воздух, своим мечом на выдохе нанёс ответный секущий удар. В горизонтальной плоскости над рукой нападавшего…

«Х-ху-ук!»

Мой меч почти не ощутил нагрузки, лишь чуть сильнее на миг прилегла рукоять к ладони, да послушно остановился после удара клинок, сдерживаемый мышцами. Однако нападавший содрогнулся всем телом, увлекаемый инерцией непогашенного движения, и захрипел. Меч его пропорол войлочную стенку и замер.

Ноги неизвестного врага подогнулись, и он рухнул на колени.

От этого резкого толчка накренилась голова с выпученными глазами, сверкавшими белками в полутьме юрты… неестественно перекосилась, отделилась и наконец с глухим стуком упала на пол, свалившись с обрубка шеи. Фонтаном брызнула кровь, и тело, дёргаясь в конвульсиях, повалилось, скользя по стенке, оставляя на ней чёрные потёки.

Я действовал не раздумывая. Просто был уверен, что надеяться на двух телохранителей ночной стражи, оставленных мною у входа в юрту, уже не стоит. Они наверняка мертвы, иначе вряд ли хоть одна живая душа сумела бы проникнуть внутрь… Также не стоит торопиться на выход – там, скорее всего, меня уже поджидают.

Оставался единственный путь.

Я достал засапожный нож, пробил им белый войлок юрты, и разрезал стенку до самой земли. Затем осторожно выглянул наружу. Прислушался… Где-то совсем рядом, в темноте, шла яростная схватка. Сдвоенный яркий сполох далёких зарниц выхватил на мгновение четыре силуэта. Из них один, хоть и пятился, всё же успевал отбиваться от остальных, больше парируя сыплющиеся с трёх сторон удары, чем нападая.

Я выскользнул через проделанный мною лаз в стенке и приник к земле, решая – на чьей стороне вступить в схватку.

Между тем воин-одиночка неожиданно сильным скользящим ударом меча, пришедшимся по шлему нападавшего справа, сбил того с ног. Получив некоторую свободу манёвра, резко изменил путь отхода и сместился вправо. При этом, хоть и ненадолго, оба противника, не успев остановиться, оказались на одной линии нападения, мешая друг другу, и тем самым – давая передышку одиночке. Теперь он пятился прямо на меня, сверкая клинком в тусклом болезненном свете луны.

Новый сполох зарницы выхватил из ночной темени его лицо в тот самый миг, когда воин между ударами обернулся и бросил взгляд назад, не доверяя тишине за спиной… И в этот миг я его узнал. Он был без шлема, с окровавленным перекошенным лицом, на котором застыла жуткая гримаса, но это был он.

Начальник ночной стражи, воин недюжинной силы, лихой рубака и смельчак.

Я окликнул сотника по имени. Просочился из тьмы, соткался из неё, как ночной демон, возник рядом с ним и встал в боевую стойку.

– Команди-ир… – радостно выдохнул он.

Удары сотника сразу же приобрели силу второго дыхания. Враги, опешившие при моём демоническом появлении, утратили преимущество, и без того далеко не очевидное.

Они явно знали, кто я. Более того, похоже, были уверены, что с этого момента их жизни находятся под серьезной угрозой. И я не стал их разубеждать.

Мой меч порхал точно живой, прощупывая оборону беспорядочно отмахивающегося врага. Доставшийся мне противник был умелым воином, но этого было мало для победы в подобном единоборстве. Умения хватило лишь на то, чтобы суметь ещё немного пожить… И вот, поддавшись на ложный полувыпад, он раскрылся, блокируя несостоявшуюся атаку, и тут же напоролся на колющий удар невесть откуда взявшегося, возникшего из темноты клинка.

Меч вошёл в его туловище как раз там, где заканчивались доспехи из толстой слоёной кожи – во впадинку между ключицами, – пронзив насквозь основание шеи и попутно расчленив позвонки. Поверженный враг начал грузно валиться на меня, всё больше и больше нанизываясь на клинок. Ещё немного, и я был бы полностью скован этим бездыханным телом. Пришлось наносить останавливающий удар ногой в грудь, одновременно с усилием выдергивая наполовину ушедший в тело меч… Затем отбрасывать труп врага назад и влево.

Сотник также недолго возился со своим напарником по игре в смерть, позволив тому выиграть этот приз. Выиграть, обмякнув под двумя ударами, что разрубили тело и выпустили душу. Начальник ночной стражи наклонился над убитым, сорвал с его шеи что-то напоминавшее амулет, повернулся ко мне и хрипло, срывающимся голосом, доложил:

– Мой темник… их было около десятка… Половина двигалась к шатру Потрясателя Вселенной… Бежим туда!

До юрты Великого было совсем недалеко, но с той стороны не доносилось ни единого звука. Это могло означать, что там уже всё кончилось, и наша подмога слишком запоздала… Хотя и оставалась слабая надежда, что убийцы притаились перед последним броском.

Мы быстро и бесшумно, соблюдая все меры предосторожности, переместились туда.

Большая белая юрта выделялась среди других походных шатров даже в слабом лунном свете. Она стояла особняком, и приблизиться к ней незамеченным было тяжело. Но внезапные ночные убийцы, судя по всему, совершили это. Иначе не валялись бы на подступах к юрте тела трёх телохранителей внешней ночной стражи. Один из них был упокоен стрелой, вошедшей прямо в левый глаз, двое других – ударами мечей, отыскавших свой путь к плоти в железном лабиринте доспехов. Тут же лежали трупы двоих нападавших. Именно такую цену телохранители в последние мгновения запросили за свои жизни.

Удача определённо не улыбалась врагам при выборе ночи для нападения. Сегодня небеса были на нашей стороне, выхватывая вспышками зарниц мгновенные картины всего, что творилось под покровом тьмы. Новая вспышка осветила две фигуры, пытавшиеся разрезать стенку юрты, слева, на значительном удалении от входа.

Завидев это, я прокричал сигнал тревоги, поднимая охранную сотню, и, уже не таясь, устремился на врага. В это же время изнутри юрты раздался короткий вскрик и лязг клинков.

Движением меча указав сотнику на двух противников, которые уже повернулись к нам и изготовились к атаке, я левой ладонью ударил себя по нагрудным металлическим пластинам. Показал на входной полог юрты и не мешкая бросился туда.

Откинув кошму, ворвался внутрь. Моим глазам предстала мерцающая в свете лампад картина. Одновременно радостная – Великий жив! – и страшная… Повелитель с обнажённой саблей стоял в глубине юрты, прижавшись спиной к стенке. Справа перед ним, преграждая собой дорогу, стоял последний выживший телохранитель внутренней ночной стражи. Ещё двое лежали бездыханно у самого входа.

Вбежав, я выкрикнул тайный пароль, и это спасло мне жизнь, остановило в полуметре от моей головы лезвие меча телохранителя, уже летевшее в мою сторону. Воин узнал своего темника! Едва успев сдержать свою разящую руку, он отпрянул… левой рукой указывая вправо от меня. И сразу же отбил удар блеснувшего молнией клинка, метившего скорее в меня, чем в него. Я тут же подсел и, пользуясь моментом, пока меч нападавшего из полутьмы был скован блокирующим ударом, – резко рубанул наотмашь.

Удар достиг цели. Противник повалился с распоротым животом, сжавшись и исторгнув глухой стон. Но его тут же утихомирил добивающий удар телохранителя, пригвоздивший поверженное тело к земле.

Обведя горящим взглядом юрту и не обнаружив других поводов для беспокойства, я жестом велел нукеру оставаться рядом с Великим, и выскочил наружу. Моя помощь приспела вовремя – сотник с трудом отбивался от ещё двух неизвестных воинов. За краткое время, проведённое мною в юрте, его успели ранить в левое бедро и правую руку; он, перехватив меч в левую, хромая, успевая ставить только блоки, отступал теперь назад, теснимый наседавшими врагами.

Подбодрив его криком, я ринулся к ним, заходя с тыла. Но этот маневр не возымел настоящего успеха. На этот раз нам довелось скрестить мечи с поистине незаурядными воинами, которые мгновенно перестроились, защищая спины друг друга. Казалось, судьбы собственных жизней их совершенно не волновали!

Они бросались на нас с такой решимостью и умением, что мы ничего не сумели с ними поделать, только сдерживали напор и отступали, пока подоспевшие гвардейцы охранной сотни не расстреляли их из луков. Но даже утыканный стрелами, один из них пытался ползти, переламывая собою древки, пока не затих на полудвижении.

Судорожно сжатая кисть так и не выпустила рукоятку меча…

Последующее я помнил плохо. Возможно, в пылу схватки не придал значения нескольким ударам, доставшимся мне. Один из них зацепил правую щеку и открыл дорогу крови – и она успела залить чуть ли не всю правую половину нагрудных доспехов. А может, причина была вовсе и не в ранениях. Так или иначе, дальнейшие события я помнил обрывочно…

Я видел перед собой немигающие кошачьи глаза Повелителя. Они пульсировали, пересыпая жёлтый песок в такт его словам, которые я уже – то ли не слышал, то ли не понимал. Ещё я видел, как он снял с себя золотой амулет и повесил мне на шею. Взяв бесценный подарок слабеющей рукой и поднеся к лицу, я разглядел сидящего сокола. Хищная птица держала в клюве пучок стрел. Мне показалось, что сокол шевельнул крыльями, взлетая, и что небо шевельнулось вместе с ним… И тогда я оттолкнулся от земли и тоже взлетел ввысь. Небо закружилось вокруг меня, завертелось, переворачиваясь. А сокол плыл рядом, выпуская из клюва по очереди стрелы, как из лука, и стрелы неслись вниз, поражая на земле невидимых врагов…

Потом я парил где-то в облачной дымке, рассматривая свой меч, который сжимал до боли левой рукой, потому что правой не было вовсе. Во всяком случае, я её не чувствовал… Я ухитрялся размахивать мечом, отбивая удары, что норовили меня поразить, и продолжал его рассматривать. В особенности знак на клинке, состоявший из шести попарно перекрещенных между собой чёрточек и седьмой вертикальной – «ХХХI», – и навершие рукоятки, выполненное в виде круглой пластины, с которой на меня пристально смотрел широко открытый глаз…

Я медленно приходил в себя, заново узнавая полузабытый мир. Скользил ничего не понимающим взглядом по окружавшим меня предметам, вслушивался в ещё нераспознанные шумы, что врывались в меня извне. Я все ещё был не просто солдатом, а военачальником – обладателем высочайшего, на уровне генерала армии, воинского чина предводителя десятитысячной «тьмы», – и моя рука по-прежнему до судороги сжимала невидимый меч, а грудь сдавливали массивные доспехи…

И вдруг всё это неуловимо ушло из меня, истекло, растворилось в пробуждающемся потоке сознания. Лишь напоследок резко заныла рана на правой щеке, да что-то большое, тёплое и лёгкое шевельнулось внутри… Может, это вернулась в меня душа, блуждавшая неведомо где. Впрыгнула обратно, как невидимая и невесомая кошка, гулявшая сама по себе всю ночь. Она шевельнулась, словно устраиваясь поудобнее, и принялась гладить неощутимыми касаниями тело, которое не успело отвыкнуть от неё. К счастью, НЕ.

Может быть, так и ведут себя души по ночам?

Может быть.

Может…

Сканируя участок открытой местности, я лежал в густых кустах под раскидистым деревом на краю лиственной рощи, в которой устраивался на ночлег, и сжимал ладонями округлые боковины универсального бинокля. Остаточные видения ночной схватки на мечах не шли из головы, стояли перед глазами. Они застили виды поля, которое мне вот-вот доведётся переходить… Усилием воли, предельно сконцентрировавшись на реальности, я отодвинул их подальше, из оперативной памяти в постоянную. Это оказалось нелегко, но я справился. Никакой, даже самый яркий и выпуклый, сон не может внести помехи в отработку следующего этапа моего маршру… СОН???

Нет.

Вряд ли это был сон.

Скорее, предутреннее вязкое марево на зыбком стыке сознания и подсознания, проступающее из небытия. Мною что-то двигало. Меня звали незримые сущности, окликали из тьмы. И я двигался. И я отзывался… Это было непривычное, непередаваемое состояние, в котором сконцентрировалось сразу ВСЁ. Это была моя жизнь, моё тело, мои рефлексы и чувства. Не было лишь удивления и страха. Я не испугался, когда меня окликнули, и с готовностью отозвался на призыв; и не испугался, когда моя жизнь повисла на волоске.

Вряд ли я спал.

Поэтому, когда меня окликнули, я нисколько не удивился.

Словно давным-давно ждал этого.



Часть первая

Исход Черной Тьмы

Чёрными бывают не только дыры, дела и души.

Звёзды тоже.

Как выяснилось.

Невероятно, но факт. Исторический.

Чёрные звёзды.

Блудные дети Вселенной.

Сбежавшие от законов, которыми природа определяет существование звёзд красных, белых, жёлтых, прочих.

Преступившие их и потому способные выстраивать траектории своего движения произвольно, в каком угодно направлении.

Ночами поднимая глаза к звёздному небу, мы даже не подозревали, насколько близоруки, пока…

Однажды они добрались к нам.

Их нельзя было увидеть. Их неотвратимое наступление невозможно было предугадать. Даже поверить в их реальность было практически невозможно…

Они сами заявили о своём присутствии.

Карта звёздного неба начала изменять свой рисунок неестественно быстро.

Прямо на наших глазах.

Правда, для осознания, что мы – всего лишь пылинки, налипшие на чью-то еду, понадобилось немало времени. Сменилось не одно поколение скоротечных НАС, прежде чем была получена точная информация о предпосылках и сделан правильный вывод. Ведь то, что для каждого из нас драгоценный срок жизни – для них всего лишь краткое мгновение.

Чёрные звёзды…

Не вспыхнувшие светила и не рождённые планеты. Существование за чертой Света и Тепла. Нечто, питающееся исключительно себе подобными, но – «законопослушными»… А может быть, Некто?

Чтобы восполнять затраченное и продолжать свой вольный полёт, им необходимо поглощать энергию и материю.

То есть другие звёзды… Значит, и планеты.

Значит, и жизнь. Значит, и разум.

Значит, нас.

Походя этак. Ненароком, даже не замечая.

Что самое обидное…

Немногие посвящённые, обладающие полной информацией о грозящей нам участи, растерялись.

И разделились.

Большинство смирились с неотвратимостью.

Но некоторые уверяли, что видят чёрное на чёрном. Они призвали к сопротивлению. Они загорелись желанием дать отпор вселенским кочующим каннибалам, пожирающим наше жизненное пространство.

Пока у нас остаётся время…

Как это сделать, не представлял никто, в том числе и те, кто узрел чёрное на чёрном. Но именно они не дали прочим посвящённым окончательно смириться. И сторонники Отпора неустанно призывали не выжидать пассивно, пока захватчицы доберутся до нас. Спустя считанные поколения наконец сожмут границы непроглядного и разрушат наше мироздание до основания…

И призыв достиг цели. Прочие устрашились даже не конца света, а того, КЕМ будут нас считать наши потомки, которым доведётся встречать чёрный апокалипсис лицом к лицу.

И проросли семена, упавшие в почву совести, щедро подпитанные чувством стыда. Постепенно все посвящённые в тайну научились испытывать странное чувство.

Страх Небес.

И даже обычные ночи стали чёрной бездной, крадущей смысл жизни, взамен изливая в души смертоносное ощущение бессмысленности всего сущего.

По себе знаю, как страшно в неё заглядывать.

Я тоже не хочу ожидать в бездействии, когда антисвет губительных чёрных лучей слижет с чёрной доски Вселенной белое имя нашей цивилизации.

Чёрные звёзды…

Предвестники и авангард наступающего Конца Света – в буквальном смысле.

Но как остановить их полёт?..

Известные нам способы воздействия на пространство и материю – совершенно неэффективны против сущностей, не подчиняющихся законам мироздания.

Необходимо нечто более действенное. Что-нибудь вроде… войны?

Но воевать мы не способны.

У нас даже боевого оружия не осталось.

Солдат и полководцев среди нас не отыскать при всём желании. Мы научились не воспринимать время и пространство – а значит, иные жизненные формы, – как врагов, посягающих на наши интересы. Но при этом… точнее, именно поэтому – бороться разучились совершенно.

Незачем было.

В нашей истории уже давным-давно нет войн. Миру – мир! Ещё мой дед считал это главным достижением Разума. Война – удел примитивных цивилизаций. Истинно разумные существа способны ограничивать и контролировать собственный эгоизм, потому отвергают насилие в принципе… Мой отец в молодости вторил ему (тогда в реальности Чёрных звёзд не сомневались считанные из нас). Позднее отец возмужал и стал гибче относиться к толкованиям смысла слов. Пока, однажды, в открытую не поддержал тех из посвящённых, кто видел чёрное на чёрном. Он поверил в их прозрение.

И на правах семиарха потребовал выработать окончательное решение. Имеющие абсолютный допуск к информации, или, как выразился бы представитель примитивной цивилизации, «власти предержащие» – те из нас, кто сосредоточил силы, управляющие нашим миром, – обязаны были решить, КАК БЫТЬ, и в дальнейшем – поступать соответственно.

Обескураживающее осознание ответственности перед потомками воцарилось в душах посвящённых в суть. И уже не вызывали неприятия призывы к возвращению ужасного смысла, некогда наполнявшего слово архаичное «война», в число повседневных, обиходных понятий.

Хотим мы того или нет, но Война вернулась в нашу реальную жизнь.

Без всяких кавычек, в прямом смысле этого позабытого слова.

К НАМ вернулась, а не в отдалённое грядущее наших потомков.

Я запечатлеваю эту мысль в своём «мнемо», а сама до конца не верю в свершившееся.

Но как же хочется верить… В то, что у нас появился шанс.

Что мы спохватились вовремя.

Точнее, в то, что время способно отвоевать пространство у небытия.

Нашими стараниями… и молитвами.

Кажется, потомкам посчастливится рассматривать лица на старых семейных портретах НЕ В ЧЁРНОМ свете, и они всё-таки не проклянут предков.

К величайшему сожалению, не всех посвящённых волнует их мнение.

Глава первая

Жаркая битва

…Ох, не к добру притихла Степь. Отпустила буйные табуны ветров, и они тотчас же стремглав умчали в разные стороны. Чуть слышно звенит воздух от разноголосья насекомых. Тем неразличимым звоном, который не замечаешь, путая с напряжённой тишиной.

Склонил покаянно свои растрёпанные седые головы ковыль, молчаливо покачиваясь в старческом раболепии. Перекатывая травинки, незаметно крадётся вниз по склону, в надежде обрести спасение в манящей ложбине у неглубокой степной речушки… Не вспорхнёт непоседа-жаворонок, трепеща коротенькими крылышками. Не вложит в рваный полёт восхищение этим жестоким, но прекрасным миром, не взмоет, разливая с высоты новую песню, вскрикивая пронзительно незатейливой трелью.

Попрятались птицы, каждым перышком предчувствуя недоброе. Взирают испуганно с земли, сквозь травяное сплетенье, в знойное марево поднебесья. Остановило небо облака свои на дальних подступах, на высоких пределах. Висят облака, серебрятся на солнце, вынимающем слезинки из раскосых глаз кочевого люда. Висят – не то осуждающе, не то равнодушно… Но нет, глядят облака вниз со значением, будто предрекая, что настал самый страшный миг – последний миг тишины.

Настал.

Отмолчал своё, отбезмолвствовал.

И оборвалась тончайшая нить, что степное безмолвие удерживала…

Взвизгнула недовольно высь, пуская в себя инородное тело, – остро заточенную, длинную занозу стрелы. Засвистела стрела, тёмной малозаметной тенью метнувшись по размашистой дуге. Перечеркнула собой клочок накалившегося неба.

Неоткуда ждать добра, если в небе вместо птиц свистит стрела излётная. Поёт, заливается призывно и страшно. Быстротечна её песня и леденит кровь в жилах, и покалывает от неё в висках, но лучше бы она не стихала. Лучше бы зависла стрела над степью… Прямо посередине нетоптаного разнотравья, что разделило два воинственных народа.

Увы, всё во власти Вечного Синего Неба. О, Мэнкэ-Тенгри, не возжелаешь ты остановить стрелу жуткую, сигнальную. Пусть всё идёт, как предписано. Пусть же летит стрела, как отпущена.

Пусть…

Но если бы можно было сойти с небес на землю да вернуть время назад, хоть ненамного – взгляд непременно выхватил бы движение. Среди тысяч нукеров, неподвижно застывших в грозном молчании – единственную фигуру, что передвигалась сейчас по степи.

Всадник, немолодой воин в дорогих добротных доспехах.

Вот он, выехав по узкому проходу из середины войска, поравнялся с передней линией панцирной конницы и окриком властным остановил коня, статного высокого скакуна вороной масти. Затем неторопливо достал из саадака* тугой лук «номо»* и, не глядя, провёл пальцами по веслообразной роговой накладке на кибити.* Пальцы привычно ощупали коряво вырезанные слова-обереги и приняли, впитали в себя спящую силу этих древних слов… Далее – скользнули в овальную горловину берестяного колчана; не теряя ни секунды, безошибочно отыскали нужную стрелу. Потянули точёный, округлый в сечении стержень из ветви ивы, окрашенный тремя кроваво-красными кольцами шириною в ладонь.[1]

Стрелы с подобной окраской были знакомы каждому нукеру грозного Чёрного тумена.* Они принадлежали их темнику,* опытному военачальнику Хасанбеку, возглавлявшему «кешик» – десятитысячную отборную гвардию Великого Хана.

Руки совершали нисколько не медля раз и навсегда заученные, доведённые до совершенства движения.

Миг – и пальцы, мягко пройдясь по оперению, цепко ухватили край древка.

Ещё миг – и вся стрела, вырванная из саадака, прошлась древком по кибити лука. Пальцы при этом провернули ушко, найдя и зафиксировав нужное положение «прорези».

Ещё миг – и стрела насажена на тетиву.

Ещё – и большой палец, соскользнув с древка, захлестнул сгибом тетиву, сразу же начав её натягивать. На его ноготь тут же лёг указательный палец, беря тетиву в кольцо. Темник резко, не целясь, растянул лук, разведя в противоположные стороны сильные руки. Левая с кибитью – вперёд и вверх; правая с тетивой – к солнечному сплетению.

И вот дошла стрела, увлекаемая тетивой, до незримой предельной черты, коснулась кибити бочонкообразным костяным свистунком, насаженным на древко сразу за наконечником. Замер измолчавшийся свистунок, темнея сквозными отверстиями. Чуть различимая пауза, и всё…

Безвольно поникли, ослабли пальцы, позволяя тетиве вырваться, выпорхнуть из своих цепких объятий.

«Шшу-у-у-у-ухххх…»

Упруго рванули вперёд тугие рога лука. Шумно и коротко рассекла воздух тетива. Ударилась о кожаный наруч, отдав стреле все свои накопленные силы и злость. И ушла стрела в небо, исходя низким будоражащим свистом в безоблачной вышине.

Стрела пронзала воздух, видя врага даже в нём, распластавшись в полёте всем своим телом длиною в несколько ладоней и два пальца. И всё больше и больше закручивалась вправо, благодаря белому с коричневым оперению, когда-то бывшему передними перьями в крыле степного орла. Перья ещё не позабыли высокий стремительный полёт, да и кованный не для забавы листовидный наконечник уже не однажды лакомился кровью. Оттого и был хищным полёт стрелы, вкручивающейся в небо…

Не успела она упасть.

«Хур-раг-гх-х-х!» – покатилось лавиной над закованными в железо всадниками. И, удаляясь, выдохлось до яростного визга… Но тут же, возникнув, кажется, прямо из недр земли, из корневищ степных трав, вобрав в себя мощь и боевую злость небесных духов-покровителей, – громыхнуло повторной, более мощной волной:

«Хур-р-раг-гх-х-х-х!!!»

И грузно сдвинулась с места застоявшаяся орда. Тысячи глоток исторгли древний боевой клич… И ушли от земли в небо, вопреки мирозданию, шевелящиеся серые тучи, образованные из стрел.

Хасанбек проводил взглядом лаву всадников, рванувших с места во весь опор.

Первая волна.

Мощная. Устрашающая. И всё-таки не смертельная, если вдали, на расстоянии одного полета стрелы, в чужеземных боевых порядках выстроились воины. Именно воины, а не сброд, просто скопившийся на этом кусочке земли.

Хасанбек ждал.

Когда первая волна дойдёт до неприятельского войска и свяжет передние ряды вражеской пехоты обвальной стрельбой, засыпая стрелами, залп за залпом…

Когда они врежутся в конницу врага и закрутятся на месте после кратковременной яростной сшибки, опустошив колчаны и понеся первые потери…

Когда выдохнется боевой клич, и ордынцы отхлынут от потрёпанных рядов неприятеля…

Когда они, нестройно и не сразу, развернут лошадей. И будет непонятно даже для своих – действительно они отступают или только исполняют задуманное. Когда поскачут назад, рассыпаясь в разные стороны из смятого строя. А многие лошади поволокут погибших нукеров, запутавшихся в стременах…

Темник наблюдал, сдерживая поводьями боевого коня, почуявшего начало битвы. Обветренное безжалостными степными ветрами, лицо опытного воина было неподвижно. Никаких эмоций, только чуть заметно подрагивали желваки, да сильнее обычного сузились раскосые глаза, напоминая прорези в маске.

Пока всё шло, как обычно, и казалось, нет никаких причин для волнения.

Однако враг не пожелал сыграть по его правилам.

У него были свои представления о решительной битве.

Слева, держа направление по косой линии к мчащейся лаве, от неприятельского фланга отделился большой отряд всадников. Не дожидаясь нападения конницы, атакующие раскололи свой строй на две части. Меньшая, перестраиваясь на ходу – тотчас же повернула к приближающемуся отряду.

Прочие нукеры продолжали мчаться на неровные шеренги пехотинцев, что укрывались за большими плетёными щитами. Уже сделав несколько залпов на полном скаку, монголы продолжали стрелять из луков до последнего, до самого столкновения. Издалека казалось, из мчащейся массы всадников в сторону противника вылетали тучи кровососущих насекомых. Вонзались в плоть… Жалили насмерть… Валили в пыль, вырывая из пересохших глоток хриплые вопли.

Короткие частые щелчки тетивы луков и глухое жужжание стрел, что уходили одна за другой в живые мишени, прячущиеся за щитами. И нестройные ответные редкие выстрелы, которые вряд ли можно было называть залпами. Мерещилось, будто весь воздух буквально заполнен смертоносными стрелами. Он словно пропитался ими… Жуткая обвальная ордынская стрельба, когда в воздухе висит сразу три стрелы, выпущенные одним лучником: первая только достигла врага, вторая находится в полёте, а третья – уже срывается с тетивы.

Сегодня, в эти мгновения и на этом кусочке земли, – воздух состоял из монгольских стрел.

Но, вдыхая такой воздух, с ним можно вдохнуть только смерть.

Пехотинцы, знакомые с боевой тактикой ордынцев, ожидали нечто подобное. Тем не менее, они буквально не могли высунуть носа из-за своих щитов. Да и сами щиты оказались несовершенным укрытием. Узкие бронебойные наконечники, получив дополнительное ускорение от скачущих галопом лошадей, – легко пронзали древесину, обтянутую кожей. Пробивали тонкие пластины доспехов, сея первые зерна паники.

Потому-то пехотинцы и прозевали тот единственный миг, когда ещё можно было спасти положение: бесстрашно вынырнув из-за прикрытия щитов, выстроить плотную стену. Не успели они, не успели ощетиниться копьями и алебардами, дабы встретить во всеоружии воистину страшный, сокрушительный, всё и вся сметающий удар конной лавы.

Упустили, прозевали… Или не смогли, ловя последние излётные стрелы своими лицами, выглядывающими из-за щитов.

Ордынцы резко, заученно сунули луки в саадаки, притороченные к седлам; и, словно по команде, единовременно взялись за мечи.

И вот уже блеснули на солнце множественным холодным огнём клинки, выпорхнувшие из ножен. Заплясали искрами, взлетая и молниеносно обрушиваясь вниз на чьи-то головы.

«Сибду гхарху!!! – надсаживая глотки, почти в унисон исторгли крик предводители сотен: – Прорвать строй!!!»

«Хур-р-р-раг-гх-х-х-х-х!!!» – опять взорвался воздух яростным воплем.

И даже, показалось со стороны, что этим слитным криком тысяч нукеров отбросило назад переднюю рваную линию пехоты, ошеломлённую яростью атаки.

УДАР!!!

Хруст ломаемого и звериные вопли пронзаемого. Дикое предсмертное ржание лошадей, напоровшихся на копья. И звон!.. Волны звона железа, перекатывающиеся поверх волн разбушевавшегося людского моря.

Бреши в стене пехоты, пробитые слаженными залпами лучников, не успели затянуться. Какого-нибудь десятка мгновений не хватило им, чтобы вновь сомкнуть ряды. Опомниться, выдвинуться сзади на переднюю линию. И эти упущенные мгновения стоили не одной сотни враз оборванных жизней, когда искры клинков заплясали в пробитых тучами стрел разрывах…

Первая линия обороны была буквально опрокинута назад и безжалостно вмята в землю копытами обезумевших лошадей.

Приняв на себя страшный таранный удар, по всему фронту вспучилась колышущаяся живая масса. Несколько распятых на копьях монгольских всадников взмыли вверх и опрокинулись за головы пехоты, падая во второй и третий ряды.

Задние шеренги, создавая опорное давление, теснили спины передних воинов, однако их отчаянные усилия были тщетны… Неумолимая сила сминала людей в малоподвижный живой пласт. Медленно сдвигала ряды назад, ломая боевой порядок, валя пеших воинов на спины и топча их ещё живыми.

…А чуть раньше столкнулись два конных отряда. И пыль, поднятая копытами тысяч лошадей, наползла на это месиво. Полупрозрачной дымкой ненадолго скрыла в себе разразившуюся бойню.



Непосредственно перед сшибкой монголы успели сделать пару залпов из луков, опрокинув наземь многих из нападавших. Однако никакого перевеса в схватке им это не принесло. Вражеская конница была намного больше по численности, да и, судя по натиску, решимости у её всадников было хоть отбавляй. Когда пыль начала рассеиваться, Хасанбек увидел, как чужаки начинают теснить ордынцев, постепенно охватывая их по флангам.

…Между тем, яростный натиск монголов на рваные пехотные ряды также постепенно ослаб, сошёл на нет. С каждой минутой сражения росло сопротивление воинов задних рядов. Они постепенно подключались к схватке и создавали противодействие отступившим копейщикам передних шеренг, теснимых атакующим неприятелем.

Ордынская конница врезалась в плотную человеческую стену многочисленными клиньями в тех местах, где образовались бреши…

И увязла.

Пехотинцы, понукаемые яростными криками своих командиров, опомнились и начали действовать более согласованно. Вот уже в ход пошли копья с крючьями и страшные китайские алебарды, именуемые «лунными ножами». Всадников выдёргивали из сёдел, и они валились наземь, под ноги людей и лошадей. Редко кому удавалось вновь подняться. Алебарды подрубали коням ноги, вспарывали животы. И тут уже совершенно бесполезными оказывались тяжёлые доспехи, они только мешали двигаться и просто отсрочивали неминуемую кончину.

Воспрянувший духом неприятель затягивал прорывы в обороне. Израненные воины, уцелевшие после натиска атакующей монгольской лавы, отходили в глубь строя; их тотчас же сменяло свежее подкрепление из тыловых шеренг…

И вот тут-то наступил заветный долгожданный миг.

Прозвучал гортанный выкрик темника Хубилая, что вёл в атаку первую лаву. После этого сигнала, многократно повторенного по цепочке вправо и влево, монголы дико заверещали и принялись разворачивать коней.

Хасанбек наконец-то дождался мнимого отступления, загодя спланированного монгольскими военачальниками. Хотя слева, там, где многочисленные неприятельские конники окружали ордынцев, ни о какой имитации бегства речи не шло – монголы отступали по-настоящему, из последних сил сдерживая натиск по фронту и с флангов. И, лишь заслышав тайный сигнал к бегству, поворотили коней назад.

Хасанбек выхватил из ножен свой заговоренный прямой меч, резко взмахнул им над головою и простёр вперёд, указывая на неприятельские ряды. Острие меча застыло, нацеленное на темневшую впереди вражескую массу. И тут же резко, узрев командный жест, сорвался с места ещё один тумен. Вздымая облака пыли, вместе со стаями насекомых, устремилась лава навстречу своим отступающим побратимам. Свежий тумен, неумолимо набирая скорость, мчался, на ходу перестраиваясь в несколько ударных колонн. На этот раз в сторону вражеской конницы, преследовавшей монголов буквально по пятам, направилась большая часть тумена – около шести тысяч.

Они мчались на неприятеля молча. Без боевого клича, чтобы преждевременно не привлекать внимания. Они мчались, изготавливаясь к таранному удару, заранее опустив вперёд копья, как бы слившись с лошадьми. И это молчание было ещё более жутким, чем самый яростный многоголосый вопль…

Заприметив вторую лаву, отступавшие всадники рассредоточились. Расступаясь в стороны, спешно образовали проходы. И уже немало воинов, особенно из находившихся в средней части выдохшейся первой волны, сумели остановить и с трудом, но развернуть своих наполовину обезумевших, разгорячённых пылом схватки коней. Они готовились прекратить притворное бегство и, пропустив свежие силы, присоединиться к новой атаке.

Быстро миновав специально образованные проходы в бесформенно отступавшей лаве, шесть тысяч панцирной конницы буквально вонзились во вражеские порядки. Правда, не обошлось и без неожиданностей… На левом крае возникла сумятица. Там откатывались назад всадники, которые не только угодили под удар неприятельской конницы, что охватывала их фланг, но и приняли на себя залпы лучников из пехотных рядов, не участвовавших в отражении наскока первой лавы.

Вот они-то и не сумели, вовремя обуздав своих ошалевших коней, сманеврировать и пропустить свежие силы. В образовавшейся толчее столкнулись две группы, скакавшие навстречу друг другу. Это надолго задержало атаку самой крайней левой колонны. Урон среди своих никто не считал, как никто пока и не выяснял степень вины и имена виновных. Это ждало их после битвы. Если, конечно, провинившиеся уцелеют в жаркой сече…

Мощный натиск полных сил всадников, невесть откуда взявшихся, вылетевших вразрез из беспорядочно отступавшей монгольской конницы, был полной неожиданностью для неприятеля. А урон, понесённый после отчаянной копейной атаки, и вовсе был ужасающим, сведя на нет боевой порыв атакующих воинов неприятеля и их кажущееся превосходство.

Преимущество, в которое они опрометчиво поверили…

Столкнувшись с несколькими мощными, плотными клиньями закованных в железо монгольских панцирников, вражеские всадники попытались проскочить между ними. Но удалось это лишь жалкой кучке, находившейся наиболее близко к отступавшим монголам. Остальные же – в считанные минуты усеяли своими телами притихшую многострадальную землю. Конечно же, они, невзирая на близкий к панике шок от неожиданной убийственной атаки, попытались отбиться и уйти вдоль фронта, в обе стороны. Но, увы, их щиты так и остались висеть, притороченные к сёдлам, а мечи не смогли отразить смертоносные удары разящих монгольских копий…

Время для них остановилось.

Остановилось, чтобы никогда уже не сдвинуться вновь.

Добрая половина вражеской конницы перестала существовать как боевая сила. По степной равнине разбегались лошади без седоков, беспорядочно отступали немногочисленные группки всадников, уцелевших в этой встречной сшибке…

Хасанбек, выхватив зорким взглядом первый настоящий успех ордынцев, рванул на себя поводья, ставя коня на дыбы. И тут же, взмахнув обнажённым мечом, принялся его клинком плашмя нахлёстывать своего вороного. На первых порах – даже вырвался вперёд и мчался в одиночку…

Но его незамедлительно догнала новая волна атакующей монгольской конницы, – шестой тумен, самый быстрый в Орде. Все воины в нём, как один, скакали на белых лошадях, а шлемы их отличались от прочих пышными белыми султанами из конского волоса.

Где-то далеко впереди, вплотную к пехотным шеренгам, гарцевали всадники второй атакующей волны. Они не продвигались дальше хаотично возникшей оборонительной линии. Эта линия состояла из лежавших вперемешку агонизирующих лошадей и трупов нападавших и оборонявшихся воинов.

Стремиться вперёд в данной ситуации можно было только от отчаяния, перескакивая через бездыханные тела, ломая ноги своим лошадям и натыкаясь на ощетинившуюся копьями, пришедшую в себя вражескую пехоту. И монголы резко изменили тактику, закрутив свой излюбленный хоровод у самых щитов пехотинцев.

Оседлавшие гарцующих лошадей нукеры осыпали их стрелами.

Бесконечными тысячами безжалостных стрел.

На этот раз, пущенные по навесной траектории, стрелы летели в середину боевого построения. И зёрна паники, посеянные ранее, уже начали давать первые всходы. Ибо нет ничего страшнее неопределённости для тысяч воинов, сдавленных внутри глубокого строя, ожидающих долгой очереди столкнуться с неприятелем лицом к лицу. Воинов, обречённых дожидаться своего часа под смертельным дождём из стрел.

Каждый залп, невзирая на то, что тангуты укрывались щитами, уносил десятки жизней.

И дрогнула пехота…

Попятилась.

Когда монгольские нукеры второй лавы, опустошив колчаны, отхлынули от тангутских шеренг, их незамедлительно сменила третья лава. Она буквально ворвалась белой волной в уже далеко не стройные и не полные ряды пехотинцев.

Хасанбек, придержавший своего коня на половине дистанции, сразу же, как только Белый тумен обошёл его, со стороны наблюдал за ходом битвы.

Он не ждал от этого врага слабости и малодушия, хотя и не наделял его чертами, присущими истинно воинственным народам. Темнику уже доводилось сталкиваться с тангутами ранее. Ещё при первых походах Великого Хана на северо-запад китайских земель. Но даже слывущие не очень грозными войска становятся непобедимыми, когда им есть что терять, или же, если они не надеются на пощаду.

Тангутам было что терять. Они стояли на пограничном поле, открывавшем дорогу в ненавистное монголам государство Си Ся.* Так свои земли тангуты величали издавна. Собственно, тангутов здесь было менее половины. Остальное составляли воины северных кочевых племён, входивших в союз с царством Си Ся.

И не стоило им ждать милости от Потрясателя Вселенной,* никому не прощавшего даже более мелких проступков. А уж такое вероломное преступление, как отказ в военной помощи Чингисхану, покорителю сотен степных народов, – заслуживал только смерти. Предатели ни на что, кроме смерти, рассчитывать не смеют.

…На левом фланге, между тем, продолжалась яростная схватка конных отрядов. На подмогу разбитому ударному отряду тангутской конницы подоспела часть, до этого остававшаяся во фланговом строю. И она, хотя и с неимоверным трудом, всё же остановила таранный натиск нескольких тысяч монгольских панцирных всадников. Однако после того как вторая лава ордынцев отстрелялась по пехоте, отхлынула, перестроилась и двинулась на левый фланг неприятеля – остатки тангутской конницы были смяты и вынужденно отступили. Теперь они были прижаты к собственной пехоте, то ли прикрывая её, то ли из последних сил отбиваясь.

Хасанбек, которого уже окружали нукеры ударной тысячи из его Чёрного гвардейского тумена, послал вороного размашистой рысью, держа направление на тангутский правый фланг. Темник на ходу отдавал необходимые распоряжения. И вот уже несколько посыльных, рванув поводья, умчались поднимать всё новые и новые тысячи. Сокрушительные лавы, словно накатывающиеся волны, уносились одна за другой на черневшие вдали, смятые и смешанные боевые порядки врага…

Это была его битва.

Сегодня Великий Хан опять, как уже не раз, доверил ему не только начать битву в своём присутствии, но и довести её до конца.

Само собой разумеется – до ПОБЕДНОГО.

И это при том, что в ставке сейчас, рядом с Великим, находятся и пристально наблюдают за происходящим не только лучшие полководцы Орды, но и любимый младший сын Повелителя – царевич Тулуй-тайдзи. Тулуй-багатур…

Тулуй ревниво относился к чужой боевой славе. Он был не по годам умён и изворотлив, к тому же – отменный воин. Настоящий багатур. Ещё бы!.. Сколько тяжкого труда вложил Хасанбек в воспитание царевича! Долгими годами обучал он его непростой науке – быть настоящим Воином. И похоже, усилия не пропали даром…

«Хур-раг-гх-х-х!!!» – с рёвом устремилось вперёд несколько колонн, придержанных в резерве на правом фланге. Нукеры ринулись, догоняя свой унёсшийся на врага боевой клич.

Хасанбек удовлетворённо отметил, что посыльный не мешкал, и приказ добрался вовремя.

Резервные тысячи быстро набрали предельную скорость, уходя вправо, прочь от вражеского строя. Казалось, что они спешат куда-то дальше, в сторону, намеренно избегая участия в кровопролитном сражении.

Хасанбек пристально наблюдал за их продвижением. Остальное поле битвы как бы перестало для него существовать. Словно темника уже не особо интересовало, что происходит на левом фланге, и как далеко врезалась конница в центр рваных шеренг тангутской пехоты. И тому имелось убедительное объяснение – среди резервных колонн, введённых наконец в битву по его приказанию, мчались сейчас вперёд три тысячи гвардейцев из его отборного Чёрного тумена.

Но если бы только это отвлекло его от общего хода битвы, темник был бы недостоин командовать всем сражением.

Однако он отдавал команды по праву. И не осматривал поле битвы лишь потому, что уже ведал её исход.

Знал наверняка.

Исход сражения решался именно сейчас, в эти мгновения. Хотя о решающем значении бокового удара пока мало кто догадывался. Но тем, кто знал, или кто догадался – исход просматривался в каждом движении многотысячного организма ударного отряда.

Когда мчавшийся невесть куда, далеко уклонившийся вбок, стремящийся в степной простор, скачущий прочь от поля сражения клин монголов поравнялся с воображаемой линией обороны тангутов, между ними было не менее половины версты…

И вдруг в одночасье всё изменилось.

Клин, резко повернув, изогнулся влево гигантской змеей. Более не таясь, тысячи глоток испустили боевой клич, и он грянул победно, озвучив перелом хода битвы.

Углядев наконец-то смертельную опасность, что ухитрилась обойти их сбоку, стоящие на фланге пехотинцы попытались лихорадочно перестроиться. Но их беспорядочные действия только внесли сумятицу, смешали ряды и без того слабо защищённого правого края. У них просто не оставалось времени что-то реально предпринять…

Удар был не просто страшен.

По сути, фланг пешего строя был смят напрочь! К тому же правое крыло ударившей с фланга лавы «дэгэлэй хуягт» – панцирной, полностью бронированной конницы – железным тараном прошлось по тылам деморализованного строя.

И дрогнули тангуты! Не выдержала неожиданного испытанья их стойкость…

Пехота бежала, бросая щиты и копья. Немногие воины ещё старались спасти положение, пытались на ходу отбиваться от настигающих всадников, сбивались в тесные кучки, защищая друг другу спины. Но сопротивление выглядело как жалкие потуги и серьёзной опасности не представляло.

Поле битвы превратилось в поле побоища.

Над тангутской степью больше не гремел воинственно устрашающий чужеземный клич. Негоже обращаться к богу войны, когда он уже и так подарил тебе победу. Лучшим обращением теперь будут обильные жертвы от благодарных победителей.

А что может быть лучшей жертвой, чем жизни побеждённых врагов? Побеждённые недостойны именоваться воинами…

Надеяться на пощаду отступающим нечего.

И лишь трезвая мысль – не упиваться первым успехом – вынудила Хасанбека подать сигнал к окончанию битвы…

Он остановил скакуна. Тяжело дыша, поднял к небесам свой грозный прямой меч. И, яростно потрясая им, громко прокричал что-то, понятное только ему и Вечному Синему Небу.

И было в том крике нечто завораживающее и жуткое…

Полководец благодарил небеса за дарованную победу.

И просил пощады у небес за то, что был недостаточно жесток с врагами.

Закончив общение с Небом, Хасанбек осмотрел клинок своего меча и, привычно прошептав давнее заклинание, открытое ему старым фризским мастером, не вытирая, сунул его в ножны. Клинок легко скользнул внутрь, затихнув до поры.

Кровь – лучшая смазка.

…Цепко наблюдая за полем, где разрозненно и пока хаотично возвращались из погони отряды нукеров, Хасанбек наконец-то снял с головы увесистый кованый шлем с пышным красным султаном. Закрепил его на поясе. Провёл рукою по взмокшим волосам и жестом подал знак дунгчи Тасигхуру, трубачу своего Чёрного тумена.

«ОТБОЙ!»

Хвала богам, сегодня победа досталась нам.

Над обезумевшей и оглохшей степью звонко взлетела долгожданная победная песнь трубы. Повисела над полем битвы, наполнив собою раскалённый воздух. Взметнулась до самых облаков… И растворилась в Небесах, даруя монгольским воинам, оставшимся среди живых, возможность осознать это.

Напоминая выжившим тангутам, коим голос трубы позволил позорно бежать с поля боя, что бог войны – их среди воинов не числит более.

Глава вторая

Странные пленники

Битва щедро напоила Степь потоками крови и окропила её обильным дождём кровавых капель.

Ближе к вечеру, когда пограничное поле мало-помалу опомнилось от бушевавшей днём ненависти, когда измятые, истерзанные травы, словно бы тоже участвовавшие в битве, начали распрямлять свои стебли, недоверчиво откликаясь на осторожные касания ветра – солнце сменило гнев на милость.

Оно понемногу остывало, рдея изнутри неуловимо-красным оттенком, который постепенно становился всё более плотным и заметным; затем и вовсе принялось клониться к горизонту. Лучи его перестали жалить, впиваясь в кожу незримыми обжигающими укусами; теперь они скользили над землёю, лишь нехотя задевая разгорячённые лица своими остывающими нитями. Солнце медленно вползло в закатную пелену облаков, позволив людям наконец-то отдохнуть от чересчур жаркой, навязчивой любви светила ко всему живому. И обрадованное живое облегчённо вздыхало, на какое-то время избавленное от горячей животворной любви…

Но не радовалась, не вздыхала, лишь равнодушно безмолвствовала многочисленная рать, воинам которой не суждено уже откликнуться на призывный зов боевых труб.

Они лежали, скаля зубы, обозначив свою вырвавшуюся на волю, освобождённую смертью звериную сущность. Они рвали рты в застывшем беззвучном вопле. Они обнимали полученные смертельные раны, скрючившись и прижав их, как последнюю ценность, как щедрую плату за свои жизни. Они остались за чертой, которую смерть жирно прочертила своею остро заточенной косой. И живые уже не слышали их беззвучные голоса…

Среди тел, что усеивали недавнее поле сражения, неспешно бродили специальные отряды. Нукеры были заняты грязной, но, увы, необходимой работой – они добивали раненых врагов, обрывая их мучения. И вряд ли сами победители понимали, чего было больше в их действиях, ещё не угасшей после битвы злобы к неприятелю или же неосознанного милосердия к таким же, как они сами, воинам. Бывшим такими же при жизни, но вот, чем-то прогневившим демонов войны… Бурые от крови клинки мечей время от времени вонзались в шевелящиеся, стонущие тела, за один предсмертный хрип и подобие боли даруя блаженство вечного беспамятства.

Клинки не рассуждают. Им – лишь бы жертва…

Велики были потери среди тангутов. И не только монгольское оружие послужило тому виной. Казалось, само Вечное Небо поддержало смертоносный гнев Великого Хана и обрушило летом того года на царство Си Ся страшнейшую, небывалую засуху. Степи повсеместно высыхали.

Измождённые люди, что до поры скрывались на их просторах от монгольского нашествия, были вынуждены, позабыв страх, дабы выжить, подаваться к живительной влаге изрядно обмелевших рек.

Где их уже поджидали монгольские разъезды, курсировавшие по берегам.

Выжженная солнцем земля вымирала.

Людей уничтожали люди…

В отгремевшей сегодня битве была уничтожена добрая треть войска тангутов, объединённого с отрядами союзных им племён. Около двадцати тысяч воинов устлали своими телами степь, онемевшую от перенесённого потрясения. Мёртвые образовали кровавое покрывало, по которому уже завтра утром проследует орда, копытами коней вбивая павших в пересохшую землю.

Ворота в царство Си Ся были распахнуты, ковры постелены.

…Хасанбек стоял на холме в окружении шести тысячников своего непобедимого тумена чёрных гвардейцев и смотрел на ближайший похоронный отряд, нукеры которого неспешно и нестройно брели по полю, прямиком по трупам.

Невесть как узнав о щедро накрытом смертью праздничном столе, со всех сторон слетались, сбегались, сползались на пиршество крылатые, клыкастые, мохнатые пожиратели мертвечины. Они пока что не решались трапезничать; таились в травах, пробирались по лощинам, парили в восходящих потоках. Они выжидали, опасаясь живых, которые поблёскивали время от времени мечами, словно продолжая сражаться – на этот раз с полумёртвыми.

И бывшие раненые – с каждым взблеском меча уходили в иной мир. Там пытались догнать своих боевых товарищей, от которых отстали на целых полдня пути.

Там их приветливо, распростёрши костлявые руки, встречала наконец-то хозяйка – Смерть и гостеприимно забирала в свои владения, повинившись, что не сумела это сделать с первой попытки.

И павшие на поле боя входили в чертоги Вечности, как желанные гости…

Темник посмотрел влево и нахмурился, наткнувшись взглядом на повозку, запряжённую двумя тягловыми лошадьми. В той стороне располагалось место, которое облюбовали для будущего погребального кургана. Солнце ещё стояло над головами, когда туда начали стаскивать погибших монголов, выискивая их среди остывающих тел, сцепившихся в последнем порыве.

Теперь там образовалось отдельное поле из павших ордынцев. Тела врагов на этот раз не трогали. Их – по приказу Великого Хана – не предавали земле. И хотя ужасна была подобная участь, и никто из победителей не пожелал бы такого ужаса себе и своим сотоварищам, но – приказы не обсуждаются. Тем паче, повеления Великого! Уж лучше самому себя закопать живьём или попросить об этом побратима, чем испытать на себе ханский гнев… А его гнев на весь чужеземный народ сегодня приняли на себя мёртвые тангуты. Обречённые на бесславие.

…Повозка приближалась, управляемая спешенным нукером в чёрных доспехах. За нею, чуть сзади, шли двое воинов. Их собственные шлемы были приторочены к поясам; в руках же они несли ещё по несколько штук чужих. Хасанбек скрипнул зубами, разглядев содержимое повозки, наваленное кучей. Это не были мёртвые тела – трупы не вызвали бы у темника такого отклика. Всё во власти Великого Синего Неба – придёт час, и каждого воина понесут в последний путь боевые побратимы. На то и воины, чтобы глядеть смерти в глаза, не отводя взора. И хотя смерть нечасто выбирает тех, кто не склонял шлем даже пред нею, но всё же…

Хасанбек почти не обращал внимания на чужую смерть. Однако на этой повозке лежало нечто иное.

Доспехи!

Целая куча пустых доспехов, испещрённая отметинами от ударов вражеских мечей и копий.

Это было непреложным правилом, за нарушение которого наиболее лёгким наказанием было умерщвление. Монголы не бросают своего оружия и доспехов на поле боя. Без этого не может быть непобедимой армии. Ибо без этого не снискать благосклонности Мэнкэ-Тенгри.

Без этого нет железной лавины, которой обрушиваются на врага войска Великого Хана, постепенно подминая под себя всё больше и больше земель мира.

Не зря нахмурился Хасанбек, любимец Великого Хана. Ох, не зря!

Доспехи эти были чёрного, вернее, иссиня-вороного цвета. И было их достаточно много… доспехов ЕГО тумена. Ни один воин в Орде не имел права даже примерить, не то чтобы носить, подобные! Только гвардейцы… Это был отборный ЦВЕТ ханского войска, его слава и доблесть, надежда на победоносный исход боя с любым противником. Это были ОТБОРНЫЕ. Его непобедимые десять тысяч нукеров, закованные в воронёное железо…

Сегодня многие из чёрных доспехов опустели. И были собраны в эту повозку, напоминая теперь груду заживо содранных кож.

Темник отрывисто и громко подал команду предводителям тех трёх тысяч, которые участвовали в битве. Остальные семь тысяч прикрывали ставку хана, и – хвала небесам! – им не довелось обнажить мечи для кровавой жатвы. А вот первые три тысячи, поставленные на правый фланг, отличились в битве. Отчаянным, бешеным прорывом железного клина взломали ряды противника, раскололи неприятельскую оборону и породили панику.

Вот они-то и недосчитались нынче многих лучших и просто хороших воинов.

Это их опустевшие доспехи громыхали на повозке.

И вряд ли одной этой повозкой дело закончится. Вряд ли не будет следующей, уж больно жестока была сеча, и длилась долго, пока враг не уразумел, что Небо на стороне монголов.

Болезненный скрип!

Перекошенная втулка колеса повозки тёрлась об ось, и скрипучий звук долетал до холма. А ещё о какое-то из колес, должно быть, тёрлись сползающие с кучи доспехи. Скрип не просто долетал – Хасанбек физически его чувствовал. Вот болезненный звук вползает под шлем и шершаво скребёт кожу на виске… Вот он извивается невидимой змеёй в животе, сводя в спазме внутренности… Вот он уже царапает прямо по сердцу, понемногу съедает возбуждение и радость, вызванные победой.

Командир тумена, морщась, молча наблюдал, как тысячники спустились с холма, как они встретили своих нукеров и остановили повозку.

И выматывающий душу скрип прекратился.

Доспехи принялись вытаскивать из повозки; ориентируясь по условным отметкам, их раскладывали сначала на три большие кучи – по тысячам, воинам которых они принадлежали. Это потом уже прибудут сотники и разложат доспехи как положено, не забыв ни единого нукера.

Потом…

Далёкий топот конских копыт.

Нарастая исподволь, за правым плечом возник шум, смешанный из возбуждённых голосов, глухого лязга железа и свиста кнутов, перекрываемый мерным лошадиным топотом. Воины, оставшиеся на холме, повернулись к источнику шума. Не далее, как на расстоянии трёх полётов стрелы, степь слегка клубилась низким облачком пыли, скрывающей ноги неспешно рысящих лошадей.

Это возвращалась дозорная полусотня, и, судя по всему, возвращалась не с пустыми руками, с добычей. Несколько десятков всадников двигались полукольцом, охватывая четверых центральных. За двумя из них, увлекаемые арканами, бежали связанные люди; они дёргались в стороны и вихляли, вынужденно совершая длинные шаги-прыжки.

Да, пленённых было двое. Их тела, обмотанные верёвками, напоминали коконы. Руки были притянуты к туловищам. Волосяные арканы, накинутые на плечи пленников, крепились к сёдлам и время от времени передавали рывки разгорячённых, хотя и медленно скачущих коней. И это рвало на части и без того рваный бег невольников, дёргало их, наделяя обоих захлестывающей болью.

Дозорные приближались. От них отделился десяток воинов, которые, нахлёстывая скакунов, уже передвигались по подножью холма.

Хасанбек резким жестом остановил приближавшийся дозор. Нетерпеливо и властно.

Жеребец переднего всадника встал на дыбы, коротко заржал, изгибая шею и поворачивая морду к хозяину. Но тот спешно, едва дождавшись, пока четвероногий друг опустится, спрыгнул на землю и, придерживая саблю, побежал к нойону.*

Не добежав нескольких шагов, рухнул на колени, опустив голову, но тотчас же, приподнимаясь, выкрикнул:

– Да будет благословенно Небо, дарующее тебе победы, о достойный из достойнейших! Да ослабнут руки врагов…

– Я слушаю тебя, Асланчи, встань, – нетерпеливо перебил сотника Хасанбек. – Что за добыча угодила в твои арканы?

Полководец, прищурясь, ждал, пока сотник поднимется с колен и подойдёт ближе. Согнутый в почтительном поклоне, Асланчи доложил:

– Мы обнаружили их в перелеске у оврага. Они наблюдали за нашим станом. Даже пытались вспороть моим нукерам животы… Вот этим…

Сотник вытащил из походной сумы два необычных кинжала. Протянул их Хасанбеку. Клинки кинжалов вились волнообразно, истончаясь к остриям. Длиною они были около четырёх ладоней. На искривлённых гранях плясали блики ослабевших лучей закатного солнца. Белый металл приятно холодил пальцы, но его непонятная лёгкость создавала впечатление ненадёжности этого оружия.

Но, возможно, эти кинжалы – не боевое оружие. Может быть, они являются культовыми предметами и предназначены для неведомых ритуалов… Уж больно непривычно они выглядели. Рукояти из диковинной на ощупь кости не менее диковинного зелёного цвета, по всей их длине вилась тонкая золотая полоска, образуя на концах массивные наконечники в виде спирали, где полоса, казалось, скручивалась внутрь, стремясь то ли обрести покой, то ли охранить тайну… И уже там, внутри, оканчивалась маленьким шариком, в котором мерцал, впитав остатки дневного света, крохотный зелёный камень.

Хасанбек нахмурился, ещё раз взвесил на ладони лёгкие, но всё же отнюдь не безобидные кинжалы, и властным жестом велел подвести пленников поближе. Когда повеление было выполнено, поднял на пленников уставший тяжёлый взгляд.

Были они разного возраста, и оба смотрели на нойона без опаски, спокойно, словно нисколько не опасались за свои жизни. Тот, что постарше, почтительно склонил голову, второй просто ждал, не отводя пристального взгляда.

– Кто вы? – спросил темник.

– Не гневайся на нас, доблестный воин. Но мы скажем это лишь Потрясателю Вселенной, Чингисхану, – подняв голову, степенно произнёс старший. У него оказался неожиданно волевой голос, в котором прорезались властные нотки.

Оба пленника были высокого роста, худощавые, двигались угловато, но упруго. Сразу же бросалась в глаза их бледность, но не природная, с рождения, а со временем привнесённая – от подавленности либо усталости. Именно бледность, а не белая кожа, с первого взгляда выделившаяся бы инородностью среди изжелта-смуглых кочевников.

Пытливый взгляд Хасанбека выхватывал всё новые детали. Большие глаза. Не раскосые, как у степных народов, а округлые. Водянисто-серого оттенка у обоих. Напоминающего зимнее небо. Грязная и местами изорванная одежда, состоявшая из стёганых пёстрых халатов и широких чёрных штанов. Их наверняка избили нукеры, однако нигде не было видно ни синяков, ни ссадин. С первого же момента пленники вызвали у Хасанбека чувство непонятной тревоги, даже скрытой угрозы. Хотя их жалкий и совсем не воинственный вид старательно убеждал в обратном.

– Горе тебе, безумец. Ты ищешь встречи с Великим Ханом и даже не ведаешь, как он выглядит. Чингисхан слушает тебя… Зачем я тебе понадобился?

Хасанбек пытливо смотрел на старшего из пленников, не забывая бросать мимолётные взгляды и на молодого.

– Не гневайся, отважный нойон… Я знаю… как выглядит Великий Хан, хотя мои глаза… и недостойны даже… коснуться его… своим взором. Я знаю… – в отличие от былого уверенного тона, речь старшего теперь часто прерывалась, голос его дрожал, – как выглядишь… ты, почтенный Хасанбек… Я многое знаю… Очень много… Но не могу… говорить об этом… на мне лежит… страшное заклятье. И горе всем, кто… будет окружать меня… в тот момент… если мне придётся… сказать более… нежели следовало. Степь обернётся… дном моря. Ветра станут… сечь острее клинков… срезая плоть. Солнце… выжжет дерзкие глаза… а небо упадёт на землю. И будет гореть… гореть… даже вода!!!

Его голос вдруг окреп, а глаза налились синевой. Словно Небо уже начало своё незаметное падение – для начала заполнив пронзительной синью глаза пленника.

– Не ищи для себя непосильных нош и непознаваемых тайн, доблестный Хасанбек, – говорил и говорил пленник. – Мы пришли передать Великому Хану Слово. Древнее и могучее. Мы уже не в силах носить его в себе. Оно рвётся наружу… жжёт нас изнутри… – Голос вновь ослабел и задрожал; мука звучала в нём, неизбывная горечь страдания. – Мы слишком долго… шли к вам.

На своём веку Хасанбек повидал немало послов и гонцов к Великому Хану. Случались и такие, что были, несмотря на все заверения, схвачены и связаны, а после вели себя недостойно, ничем не отличаясь от случайных пленников. Эти же – были не такими. Эти не только ведали себе цену, но и, похоже, постигли нечто такое, что недоступно обычным смертным, будь то раб, будь то хан. И впечатлённый темник молчал.

Он стоял и смотрел исподлобья.

Он просто тянул время. Ибо не знал, как поступить.

Он не мог оторвать взгляда от осколков Синего Неба, что сверкали в глазах пленников. Теперь и у младшего – тоже…

Властный и непобедимый полководец, один жест которого обладал поистине могучей силой, впервые не смог принять решения.

Поэтому лучший военачальник Великого Хана просто-напросто давал выговориться этому связанному оборванцу, дрожащие слова которого породили неожиданные прикосновения ознобного трепета, пробежавшего острыми холодными лапками по коже Хасанбека меж лопаток. Темник не отрываясь смотрел в глаза говорившего и не мог избавиться от странного чувства, что эти зрачки были чем-то иным. Вернее, не просто зрачками… Скорее отверстиями. Явственно казалось, что сквозь них на ханского нойона кто-то смотрел.

Кто-то изнутри. ОТТУДА.

Этот кто-то ощупывал взглядом каждую частицу лица темника, словно скользил по его чертам изучающими касаниями. А в это время сам пленник говорил, говорил и говорил… Но уже не слушать его хотелось Хасанбеку, а отодвинуться подальше, чтобы не ощупывал его бесцеремонный взгляд, сокрытый внутри.

Пленник продолжал изрекать. И может быть, все эти странности лишь мерещились нойону, и нужно было списать их на суеверный страх перед великими силами этого мира. Отбросить все эти настораживающие мелочи. Да вот только вещал-то пленник хоть и ладно, величественно, а вот речь не текла. Не толпились слова на устах, спеша прозвучать и что-то доказать.

По большей части комкались. Топтались, пережидая непонятные паузы. Как будто не только подыскивал посланник нужные слова, но при этом ещё и делал вид, что подыскивает. Уж больно правильны были речи его.

– Не гневи Небо, Хасанбек… и не думай… нас убить. Лучше вспомни… что говорил тебе шаман Теб-Тенгри…

«Теб-Тенгри! Он же – Кэкчу, сын Мунлика». – Хасанбека словно пронзила стрела. Прилетела внезапная. Раскалённая. Вонзилась, проломила навылет шлем, пробила оба виска. Застит глаза, плавит отяжелевшую голову.

«Только не это! Неужели сбываются предсказания тайно казнённого шамана?! Неужели не выдумкой досужей оборачиваются слова, что шептал старик в полутьме юрты? Тогда, перед казнью…» – Откуда-то из глубин памяти выплыли безумные глаза Теб-Тенгри, его беззвучно шевелящиеся губы… А вот уже и доносится едва слышимый шёпот. И опять звучат обрывки слов, в которые не нужно вслушиваться. Которые нойон и без того помнил наизусть, безуспешно изгоняя из памяти с того самого дня. Зловещий, угрожающий шёпот: «И придут они… слышишь, Хасанбек, придут… люди с глазами цвета… Вечного Синего Неба… и объявят волю небес».

Не по себе Хасанбеку. Будь ты храбрее всех на свете – кто ты есть против Неба? Не рубит меч облака. Не защитит щит от молний…

Шевелятся губы Теб-Тенгри.

Вытягивают слова из памяти.

Долго тогда бродили среди суеверных монголов слухи, что труп Теб-Тенгри на третий день после смерти исчез. А кое-кто из караула даже утверждал, как сам видел – на рассвете ушёл шаман через дымовое отверстие юрты, которая была поставлена над ним. Ушёл. Сначала тяжело привстал и, поворочав туда-сюда непослушной сломанной шеей, уставился на постовых жутким неподвижным взглядом. После с трудом поднял руку, поднеся её к груди, и кое-как ухватил свой амулет. Сжал скрюченными задеревеневшими пальцами. А дальше – часто-часто заколотился, затрясся и – о Вечное Синее Небо!* – обернулся дымящимся облаком. Заклубился чёрным дымом, восходя вверх, и вырвался через дыру в крыше… Вскорости всё небо затянуло тучами. И долго ещё плакали холодные дожди над притихшей степью.

Хасанбек тряхнул головой, стараясь прогнать наваждение. Это не укрылось от внимательных глаз пленника. Темнику показалось, что тот понимающе усмехнулся. Вернее, просто дрогнул уголками губ. Кровь прилила к лицу Хасанбека. Рука потянулась к рукояти меча. Коснулась и… тотчас отдёрнулась, как от раскаленной.

Сдержался.

До боли стиснул челюсти. Зачем-то поднял свой взор к небу, будто испрашивая совета. Словно желая получить от Вечных Небес подтверждение – пайцзу* с печатью, заверявшей полномочия этих непонятных посланников… Да и посланников ли?!

…Погасил взор.

Небо равнодушно гнало стада грязновато-белых облаков, выпасая их на своих бескрайних кочевьях. Ему не было дела до сомнений Хасанбека. Кто он, человечек, пред Вечным Синим Небом?! Червь? Пыль под копытами Небесного воинства? Капля, упавшая в сухую почву степи? Кто он, чтобы сомневаться?! Требовать Небесную Пайцзу! Да не ослепнешь ли ты от вида заоблачной печати, Хасанбек? Не забывайся, Воин…

В голове темника, похоже, вновь ожила тень Теб-Тенгри. Зазвучала.

«Нет, нет, довольно! Пусть Демоны Войны сами разбираются с этими двумя. На всё воля Небес…»

– Не терзайся, отважный нойон… Отведи нас к Великому Хану… к чему тебе гневить Небо… – продолжал пытливо глядеть на него пожилой пленник. Речь его по-прежнему странно прерывалась, делясь на отрезки паузами. Выглядело это, будто кто-то подсказывал пленникам слова, но подсказки эти – несколько запаздывали…

– К Хану, говоришь?.. – Хасанбек с неимоверным трудом взял себя в руки и холодно улыбнулся. – А не станешь ли ты жалеть о своей просьбе? Не лучше ли тебе, незнакомец, умереть по-тихому, без ненужных мучений?

– Не стану, нойон… Не лучше… Мы слишком долго шли… И теперь вряд ли нам суждено вернуться назад… Но мы обязаны выполнить волю пославших нас…

Он помолчал. Прикрыв глаза, опустил голову и произнёс едва слышно, шёпотом:

– Не тебе, Хасанбек, гадать… заслужил ли я мучения при смерти… Посмотри лучше в глаза Неба… Сможешь ли прочесть… сколько отпущено тебе?

Шёпот прозвучал в повисшей тишине ещё страннее, чем сильные, но неравномерно пульсирующие, прерывистые голоса пришлых людей. Зловеще прозвучал.

Непонятно почему – повинуясь ли шёпоту этому или безотчётно – темник снова поднял лицо к небесам… и обмер.

В самой вышине над ними, намного выше плывущих выпасаемых облаков, в образовавшихся разрывах – проглянули два тёмных пятна.

Осколки чёрной бездны сквозь прорванное небо.

«Тучи?.. Глаза?!!»

И сразу же, спустя несколько мгновений, их затянуло грязно-белой массой. Только и успел выхватить взором Хасанбек, как на одном из них возникла крупная яркая точка. И передвинулась по косой линии сверху вниз, остановившись у нижнего края. Словно всевидящий безжалостный глаз оценивающе шевельнул сверкающим зрачком.

На краткий миг нойона затопило чувство безотчётного ужаса. Он ощутил, как заоблачная чернота притянула его взглядом, будто бы верёвкой аркана. Как верёвка вилась по вискам, закрывая глаза горячей колышащейся тьмой… И этот взгляд-аркан дернул его вверх.

Страшный взгляд Небес.

«А может, это была птица? Может…» – Да только никогда не видывал Хасанбек птиц на такой немыслимой высоте… Недоступной…

– Асланчи! Доставить их в расположение тумена. Содержать под усиленной стражей… Я сам доложу о них Великому Хану.

Темник наконец принял решение.

Но неприятный ознобный холодок меж лопаток не спешил таять…

Лицо старшего пленника было усталым и удовлетворённым. Он опять закрыл глаза, завесил пологами век явственно различимую синеву. И опять дрогнули уголки плотно сжатых губ.

Глава третья

Мнимые посланники

Негоже беспокоить Великого Хана по пустякам.

И в обычае этом отражена не только забота о неприкосновенности его покоя.

Велики думы Потрясателя Вселенной – разве дано скудным умишкам слуг проникнуться их сутью?.. Будь они хоть рядовыми нукерами, вчерашними простыми скотоводами, хоть военачальниками, степными аристократами, спесиво кичащимися своими родовыми корнями.

Иначе Потрясателем Вселенной – по праву зваться бы кому-то из них, а не ему.

Иначе под священным знаменем восседать бы кому-либо из них, а не ему, Чингисхану. Под белым девятихвостым знаменем, на котором хищно реет дух войны Сульдэ, оборотившийся кречетом.

Восседать, внимая Голосу Неба…

Со стороны могло показаться, что Великий Хан дремлет, прикрыв веки. Но в том не могли поручиться даже те, кто хорошо изучил его на протяжении многих лет. Вполне могло статься, что на шёлковых подушках возлежало лишь тело, высушенное годами и постоянными военными походами, однако не утратившее взрывной упругой силы… А поди узнай, что в этот момент делала его душа. Может быть, летала неподалёку бесплотной птицей, зорко наблюдая за всем происходящим вокруг. Или незаметно вглядывалась в зрачки ближних, ответственных за безопасность повелителя, выискивая в них хотя бы мимолётный отблеск зарождавшейся измены. А может – развалилась на небесных подушках-облаках да посмеивается над ними, смертными. Поди знай…

Крепкий ещё, широкий костью, высокорослый старик лежал на подушках в просторной юрте из белого войлока. Был он укутан в атласный синий халат, по которому полз затейливо вышитый золотом дракон. Казалось, время остановило свой бег, и дракон замер, не решаясь шевельнуться. Лишь слегка подрагивал от спокойного и размеренного дыхания человека… Впрочем, покой давно уже обходил эту юрту стороною. Не иначе с того самого момента, как начало неподалёку от неё развеваться девятихвостое знамя, объединившее все монгольские улусы в разящий непобедимый кулак. С того момента, как слово этого, спящего сейчас, человека стало перелетать через степи и многократно пересказываться в самых ничтожных и дальних юртах на кочевьях, позабытых даже Небом…

Покой давно не гостил здесь. Поэтому в неровном свете факелов меж полами халата, что разошлись немного в стороны, – тускло мерцало воронёное железо; с кольчугой хан не расставался даже во сне. В изголовье же – притаилась неизменная спутница – сабля, неведомая постороннему глазу.

На самом деле укутанное в синий халат тело, разметавшееся на подушках, принадлежало стареющему барсу, который привык доверять единственному человеку в мире – самому себе.

Лицо Великого Хана было безмятежно. Лишь ненадолго сошлись к переносице брови, собирая глубокие морщины, да тут же разгладились. Чуть дрогнули сомкнутые веки. Уголки губ поползли вверх в полузаметной улыбке. Должно быть, снилось что-то приятное. Ой, снилось ли?!

…Великую Степь снова будоражило.

Опять взметнулись до неба пылевые облака из-под ног тысяч скакунов, несущих на себе безжалостных воинов. Опять всадники рвались за горизонт, готовые в любой момент перестроиться в ударные колонны. И, как от страшного степного пожара, заполошно спасались от них звери и птицы.

Стремительно растущий, неугомонный и жадный хищник – монгольская кочевая империя – ворочался в своих пределах, что становились тесными всякий раз, как только затягивалась передышка между военными походами. Огромному телу зверя опять мешали границы. Зверь желал расти дальше… И всё новые и новые народы с обоснованными опасениями прислушивались к сообщениям купцов, прибывавших из грозной Орды, – не на них ли обратится в этот раз воспалённый, горящий взор непобедимого Чингисхана?..

Купцы, воротясь из опасного путешествия, приносили тревожные, нерадостные новости. По их рассказам выходило, что в начале этого года, совершив очередной победоносный поход, на Хорезм, хан Чингис вернулся в Монголию. При появлении слухов о его приближении распался и без того шаткий союз тангутского царства Си Ся с окрестными племенами. Не рискнули вожди племён открыто дружить с тангутами, не решились разделить на доли малые гнев неделимый хана Великого. Гнев был страшен, ибо не поддержали тангуты поход его на Хорезм, не выделили затребованного им количества воинов… Страшнее предательства ничего не бывает. В какой бы форме оно ни выражалось – в вероломном нападении или же в неоказании военной помощи.

Объявившись в подвластных ему просторах, Чингисхан первым делом послал к правителю тангутов посольство, и в непреклонной форме потребовал от царства Си Ся покорности, а сына правителя – в заложники. На что старый лис Дэ-ван, правивший царством, ответил отказом и принялся спешно готовиться к войне.

Около года потратил Великий Хан на подготовку, собирая по степям армию вторжения. И вот – час пробил! Грозной железной лавой хлынули монголы в пределы Си Ся, сметая с пути всё живое. И не было в этот раз пощады никому, потому как возглавил карательный поход лично Великий Хан. Престарелый, семидесятилетний, но всё так же цепко держащийся в седле…

Более чем серьёзны были его намерения, и не собирался он в скором времени возвращаться назад. Красноречивее всего говорило об этом то, что взял он на этот раз с собою нескольких жён своих, числом девять, включая и самую младшую – китайскую царевну Лай-Мань. Из старших жён была в походе татарка Есуй. Кроме этого, сопровождал его оркестр из семнадцати красавиц, весьма искусных в игре на музыкальных инструментах и не только на них… Весь этот гарем скрашивал хану тяготы военного похода, передвигаясь по степям под началом старшего юртджи Бурутэя, повсюду располагаясь близ большой белой юрты Повелителя Вселенной… Никому не ведомо, какой из своих прекрасных женщин и что именно обещал Чингисхан в блаженные мгновенья любовных услад. Не иначе, как все украшения и драгоценности царства Си Ся разом. И обещал не для того, чтобы потом отказаться от своих же слов.

…Вчерашняя победа открывала прямую дорогу на тангутскую столицу. Расстилала её бархатным ковром с узором из порубленных тел бездыханных защитников. Далее на пути монгольских войск, докладывали разведчики, простирались ещё более засушливые местности, временами переходящие в безводную каменистую пустыню. Но эти забытые Небом земли монголы намеревались пересечь спешным маршем, нигде не останавливаясь подолгу.

Ещё пару дней и ночей на отдых после битвы, и зашевелится «экэ агураг» – ставка хана, или главный лагерь войска. Потянутся плотные колонны панцирной конницы. Разлетятся хищной сворой подвижные чамбулы, сея панику среди непокорного народа. Разольются, как неудержимые вешние воды, многочисленные лавы «хара цэриг», возглавляемые своими мурзами, желающими выделиться из чёрной массы, привлечь к себе благосклонный взор Великого Хана. В этом ополчении, так называемом «чёрном войске», призванном из всех слоёв общества при большой войне, кого только ни встречалось…

Хан пошевелился, сладостно изогнулся и что-то пробормотал. О чём думал он сейчас? Слал ли мысленно проклятия тангутскому правителю, а может, просил поддержки у Небес? Как бы там ни было, но дыхание Чингисхана оставалось ровным и спокойным.

Два телохранителя внутренней дневной стражи, стоявшие за пологом, переглянулись.

И тут же резко раскрылись на широком лице хана «кошачьи» раскосые глаза, мгновенно осмотрели всё, что происходило в юрте, и так же внезапно захлопнулись, заронив в души телохранителей сомнение и страх. Не померещилось ли? И человек ли он вообще? И спит ли хан когда-либо?..

…Войско приходило в себя после жестокой сечи. Подсчитывались потери и зализывались раны. Повсеместно проводились смотры подразделений. Нойоны готовились к обязательному большому общему смотру. Казалось, вся степь кругом, куда долетал взор наблюдателя, шевелилась тысячами лошадей и вооружённых людей. С небольшого холма, на котором возвышалась Белая юрта, было видно даже небольшую извилистую речку, змеёй распластавшуюся у самого окоёма. Её дальний берег постепенно сливался с небом.

Стоявший на часах Керим перевёл взгляд выше, зашарил им по бескрайнему простору. Облака, гривастые и не очень, рвались необозримым гигантским табуном вниз по течению этой безымянной степной речушки. Рвались, затаптывая друг друга, туда, где расположились большие города тангутов. Туда, куда совсем скоро двинет свои войска Повелитель Вселенной. Ветер подстёгивал, поторапливал отстающих, а сзади всё выплывали и выплывали новые. Облачная орда, должно быть, спешила. Наверное, у неё на то имелись веские причины…

Нукер, исполняющий сейчас обязанности цагхада у юрты Великого, задумался, мысленно уплывая на крутобоком неудержимом небесном скакуне. Но тут же встрепенулся, выделив из общего шума нервную дробь приближающегося стука копыт. Часовому положено следить за тем, что творится на земле…

Темник в шлеме с пышным алым плюмажем, в иссиня-чёрных доспехах, прикрытых чёрным плащом с оторочкой из шкуры пардуса, соскочил с рослого коня вороной масти перед самым постом стражи у входа в Белую юрту. Соскочил мягко и уверенно, несмотря на свои сорок с лишком лет. Бросил, не глядя, поводья подбежавшему телохранителю. Жестом послал Керима доложить о себе и, получив подтверждение, ступил в ханскую юрту, решительно откинув полог.

Хан встретил его пристальным взглядом, в котором можно было отыскать что угодно, только не остатки сна. Жёсткая желтизна глаз, плавящая чужие зрачки. Пергамент обветренной кожи, туго обтянувший широкие скулы лица. Внимание и величие.

Возможно, и вправду, – тщета это да пыль людская. Попробуй уразумей… Вот только не шли из головы Хасанбека эти пленники. И слова их не таяли тоже. А пуще всего не давала покоя картина, периодически возникающая перед ним – он прекрасно помнил, как Синее Небо неимоверно быстро перетекло во взгляды пленников, величавших себя посланниками…

Темник доложил всё Чингисхану.

В ханском решении Хасанбек не сомневался, расписав происшедшее со всеми подробностями, стараясь передать повелителю свою тревогу. И потому не удивился, услыхав:

– Где эти шакалы? Притащить их сюда.

Тащить не пришлось – эти отбросы рода человеческого ожидали своей участи неподалёку от Белой Юрты, под конвоем личной охраны темника.

Когда два рослых всадника, следуя за своим нойоном, втолкнули измученных пленных в юрту Великого, тот восседал на подушках с чашей в руке. По обе стороны от него возникли и выстроились четыре нукера дневной внутренней стражи. Хан шевельнул рукой, и пленников освободили от пут. Потирая затекшие конечности, они непроизвольно окидывали взором внутреннее убранство юрты. И даже, показалось Хасанбеку, в глазах у них мелькнуло удивление при виде отсутствия показной роскоши, подобающей Повелителю Вселенной – ничего лишнего, просторное помещение с богатым убранством, не более. Жилище военного вождя, привыкшего к тяготам походной жизни, а не развращённого роскошью, пресыщенного безраздельной властью императора.

– Кто вы, черви? Зачем следили за нами? – бесцветным голосом негромко произнёс хан и отхлебнул кумыс из золотой чаши.

Хасанбек застыл поодаль, буравя ожидающим взглядом лица пленников, стараясь первым узреть в их глазах само зарождение непочтительности или – о Небо! – дерзости либо угрозы.

Его рука непроизвольно сжала рукоятку меча, а сам он напоминал ловчего кречета. Лишь только намёк на движение – и в бой!

– Нам ни к чему следить… Тот, кто нас послал… знает обо всём и без этого… Мы лишь посланники… Вечного Синего Неба… – хриплым голосом ответил старший. – Вот уже месяц идём мы по твоим следам, о достопочтенный… Наши имена…

– Вы-ы-ы?! – неожиданно расхохотался ему в лицо Чингисхан. – Это вы-то?! Посланники?! Ничтожные дегеремчин! У таких разбойников, как вы, не бывает имён… А если даже и есть, они вам не понадобятся.

Его глаза, меж тем, оставались холодными и безжалостными, как занесённый над головой клинок. Они, казалось, лучились от веселья, но тем не менее успели обшарить взглядом всех находившихся в юрте и опять остановились на пленниках. Глаза буравили их, хотя тело всё еще продолжало вздрагивать от спазмов смеха. И вдруг, оборвав хохот на полузвуке, хан швырнул на пол недопитую чашу. Вскочил и взвизгнул:

– На землю! Грязные шакалы!!

Нукеры старательно помогли пленникам мгновенно выполнить приказ хана. От их резких толчков в спину ослабевшие незнакомцы рухнули, едва успев выставить руки, чтобы смягчить падение и защитить лица.

– Я прикажу залить ваши глотки кипящей смолой! У Вечного Синего Неба не может быть таких ничтожных послов. Вы выглядите как жалкие рабы!

Хан брызгал слюной, дико сверкал глазами. Старший из пленников приподнял голову, но её тут же схватил сзади за волосы стражник и, заломив вверх, приставил к горлу остро заточенный нож, ожидая приказа повелителя. На горле поверженного задёргался кадык:

– Не гневайся… Великий Хан… Не наша вина, что… путь был неблизкий… и опасный, и что… твои воины не слушают… слов… – хрипя, исторгал он.

– Мои воины слушают только приказы! Если бы они слушали всех бродяг и проходимцев, которых повстречают в степи, я не завоевал бы и соседнего улуса. Мои лошади не имели бы ничего, кроме сухой колючей травы, катая на себе не воинов, а жалящих слепней…

Чингисхан подал знак. Телохранитель убрал нож и рывком поднял на ноги сухощавое тело невольника.

– Говори, ничтожный. Выкладывай всё, что знаешь. И горе вам, если ты собьёшься или что-то утаишь.

Пленник закашлялся. Сухо, давяще. И произнёс медленно, словно взвешивая каждое слово на непослушном онемевшем языке:

– Ты прав, о Великий Хан…у Вечного Синего Неба… не бывает ничтожных послов… Наша сила в другом… Мы знаем Путь. Куда он ведет каждого… Сколько его отмерено… Как долго он продлится… Поверь нам, Темучин…

«Темучин?! Кто посмел произнести это имя в ханской юрте! Темучин!!!»

Хасанбек нервно повёл телом, занемевшим под доспехами от неподвижной напряженной позы. Ему показалось, что Чингисхан вздрогнул. Он пожирал взглядом лица пленников, однако эти грязные лица не выражали никаких чувств. Лишь выделялись немигающие водянисто-серые глаза, как бы подёрнутые неподвижной маслянистой пленкой. Небесной синевы в них – как не бывало.

Чингисхан медленно повторил:

– Те-му-чин…

Его уже давно никто так не называл. Да и сам он уже настолько отвык от былого, что, повторяя своё настоящее имя, казалось, сам больше не верил в прошлое.

– Откуда вы знаете это имя? Уже много лет не звучало оно в степи…

Его кошачьи глаза резко вспыхнули, но тут же пригасили огонь, коварно наблюдая искоса.

– Мы знаем не только имя… и не только то, что он и ты… это уже разные люди… Мы знаем почти всё… например, какого цвета было оперение на стреле… которой Темучин убил… своего сводного брата Бектера…

Чингисхан на краткий миг непроизвольно выставил вперёд руки и отшатнулся.

– …пёстрое перо из крыла ястреба… не так ли? – лицо старшего пленника затвердело, губы шевелились сами по себе.

Глаза хана изумлённо расширились, но он быстро взял себя в руки. Уселся на своё место.

– …кто, кроме Синего Неба видел… как вы зашли сзади и спереди… как первая стрела, пущенная искусным стрелком… твоим родным братом Касаром… пробила кожаный доспех Бектера… – по-прежнему короткими, дающимися ему с трудом, фразами продолжал говорить старший пленник. – Да, ты прав, Темучин… это не ты стрелял сзади… Ты смотрел в глаза своему ненавистному сводному брату… Ты видел, как исказила судорога его лицо… как боль искривила рот… как выступила на губах кровавая пена… Лишь тогда ты со злорадной улыбкой прицелился и…

– Замолчи, червь! – взбеленился хан. – Я подозревал, что какая-нибудь тварь однажды помянет старое! А коль так, вы можете быть только шпионами тайчиутов… Значит, смерть ваша будет ужасна и мучительна!

Хан вновь возбуждённо вскочил с подушек.

– Нет, мы не подслушивали из кустов… нас тогда вообще не было в великой степи… но ты же знаешь не хуже нас… что от Великого Синего Неба нет тайн…

– От Неба?! Да, Небо всё видит и слышит! Это единственная правда, слетевшая с ваших уст! Но какое отношение имеете к Великому Небу вы? Вы! Жалкие черви, дерзнувшие шпионить за мной… Ваша смерть также будет жалкой. Вам переломают хребты и бросят на солнцепёке, а ваши бредни будут слушать стервятники! – Великий хан был вне себя от гнева. – Или нет! Я сам заткну ваши поганые глотки…

Он резким движением выхватил из ножен свою саблю. Клинок зловеще блеснул и замер возле носа старшего пленника. Однако остановившиеся глаза оборванца не обращали никакого внимания на смертельную угрозу. Он явно был не в себе… Словно оцепенел, войдя в транс… Его губы наконец шевельнулись, и в тишине возникли слова:

– Ты говоришь, единственная правда?.. А как же быть с Бектером?…

Клинок вздрогнул, прикоснулся к коже на шее. Из точки соприкосновения выступила красная капелька. Начала набухать, поползла по блестящему металлу.

Но губы продолжали шевелиться.

– В год Свиньи на берегу реки Онона… в урочище Делиун-болдак… в семье Есугей-багатура родился мальчик… в правой руке новорожденное дитя держало кусок запёкшейся крови… это было признано знамением… мальчика нарекли Темучином… Есугей-багатур принадлежал к роду Борджигин, кости Кият… он был сыном Бардан-багатура, второго сына Кабул-хана… Бардан-багатур был старшим братом Котул-хана… У Есугей-багатура было два брата… старший Некун-тайдзи и младший Дааритай-отчигин…

Сабля Великого Хана с глухим стуком упала на пол.

– Темучин был старшим сыном… после ещё родились три сына… Джучи-Касар, Качиун-эльчи и Темуге-отчигин… и одна дочь Темулун… мать Темучина звали Оелун-еке… но у Есугея была ещё одна жена… от неё он имел двух сыновей… Бектера и Бельгутея….

Остолбеневшему Хасанбеку показалось, что в глазах Великого Хана шевельнулся страх. В это невозможно было поверить, но это было ТАК… Тело Чингисхана стало оседать на слабеющих ногах. Верный темник мгновенно возник рядом и поддержал повелителя. Усадил на подушки. Но облегчения это не принесло. Ровный безжалостный голос змеёй вползал в уши, лазал внутри головы и жалил… жалил… жалил…

– Вспомни, о Великий Хан… как твоя мать не желала ссор между братьями… Как за два дня до убийства… перед закатом солнца она долго беседовала с тобой… Напоследок сказала… «У нас, кроме собственной тени, нет друзей… кроме конского хвоста, нет плети»…

– Замолчи! – хриплый голос хана уже не угрожал, а скорее умолял. – Может быть, я и… Я поговорю с вами наедине… Но не сейчас… Завтра…

Губы пленника наконец-то застыли. В юрте воцарилась кратковременная тишина.

– Увести их… до завтра. – Голос повелителя окреп. – Я буду лично разговаривать с Великим Синим Небом. Хасанбек…

Нойон вопросительно застыл, преданно глядя в кошачьи глаза.

– Содержать под усиленной охраной… И чтобы ни один волосок…

Губы пленника… а может, посланника?.. дрогнули и плотно сжались, сминая непонятную усмешку.

Массивный клинок ханской сабли, валяющейся на полу, тускло отблёскивал.

Глава четвертая

Золотой кречет

– Хасан! – кричала смеющаяся мама. – Тащи его сюда!

Он наваливался на барашка сверху, смешно пытался обхватить и вместе с ним, недовольно блеявшим, валился на траву.

– Хасан-багатур! – не унималась она. – Неси, я жду!

Ну конечно же, он был настоящим багатуром. Ведь ему уже исполнилось пять лет! Да он способен одолеть даже злобного дэва, не то что какого-то противного бестолкового барашка…

Четвероногий, покрытый мелкими кудряшками неприятель, коротко и жалобно блея, первым вскакивал на ножки и успевал отбежать на несколько шагов. Но пятилетний багатур не отступал, и всё повторялось снова и снова.

Хасан цеплялся за его шерсть, обнимал за шею и всё старался, всё пытался поднять его, оторвать от земли, а потом уже нести к маме, как она просила. Но терял равновесие… Тяжёлый барашек наваливался на него, перевешивал и, падая вместе с малышом, придавливал того к земле. Снова и снова.

– Хаса-ан! – встревоженно кричала мама.

Теперь уж и он хохотал, выкарабкиваясь из-под мягкой туши. И, схватив за задние ноги, пытался тащить барашка по молодой траве. Тот брыкался, вырвавшись, пытался убежать…

Хасан гнался за ним. Всё дальше по весенней степи. Не оглядываясь. Дальше.

Так далеко, что оказался на берегу незнакомой реки.

И вдруг игра закончилась. Барашек остановился и развернулся. Сам двинулся на мальчика. Неожиданно хрипло и длинно заблеял, хищно обнажив большие жёлтые клыки.

По спине Хасана пробежали холодные мурашки. Ноги ослабли, подогнулись.

Он слышал маму, но не видел её.

– Хасан! Не бойся, я с тобой! – в голосе мамы, несмотря на заверения, шевелился страх.

С барашком творилось что-то невероятное. Он прямо на глазах увеличивался. Превращался во что-то жуткое и опасное. Вот он поднялся на задние ноги и сразу же стал на голову выше Хасана. Белая шерсть выпадала клоками, из-под неё лезла чёрная. А потом начала вылезать и она… блеснула воронёная сталь.

Кольчуга!

Ранее бестолково выпученные, глаза животного теперь караулили каждое движение Хасана. Пронзительно и неотрывно. В них угадывались ум и злоба.

– Хасан!.. – мама уже откровенно боялась, то ли за него, то ли за них обоих.

Ему показалось, что он спит, ведь барашки такими не бывают.

– Не спи, сынок! Защищайся! – заклинал его мамин голос.

Копытца оказались латными рукавицами, а голова с рожками – искусно выделанным шлемом с тумагой-личиной.* За прорезями глаз шевелились чьи-то страшные зрачки. Чёрная шкура расползлась на груди и оказалась меховой накидкой. Из-под неё существо выхватило искривлённую саблю и уже напряженно изогнулось, готовясь нанести удар.

Хасан судорожно старался повзрослеть, у него почти получалось. Он уже не был малышом. Плечи расправились, затвердели, кисть до хруста сжала рукоятку невесть откуда взявшегося меча. Он сделал шаг навстречу врагу… и неожиданно рухнул, как подкошенный. Ноги его перестали слушаться!

– Хаса-ан! – мамино лицо заслонило полнеба. – Ну что же ты?! Вставай! Хаса-а-ан!!! Те-емник!!!

…в ушах Хасанбека ещё метались отголоски маминого отчаянного крика, который бился, метался внутри него перепуганной летучей мышью, но глаза его резко распахнулись и зажили реальной жизнью… мгновенно различили в полумраке движение гигантской тени.

Тень приближалась к нему…

«Прочь сон! К демонам барашка!»

Нойон среагировал почти мгновенно, и это спасло ему жизнь. Он перекатился по косматой медвежьей шкуре, заменявшей опытному воину постель, и, коснувшись стенки юрты, пружинисто вскочил на ноги. Рука до хруста, как во сне про барашка-оборотня, сжимала рукоятку меча, с которым темник в походе не расставался даже ночью.

Тень опала, проступила отдельными деталями из тьмы, и уже не казалась огромной и неодолимой. Перед Хасанбеком высился незнакомый рослый воин в неполном комплекте доспехов, а именно: в одной кожаной безрукавке, обшитой металлическими бляхами, натянутой прямо на голое тело, и в наручах из толстой кожи.

Вернее, он не стоял, а тут же преодолел несколько шагов, их разделявших. Не делая никаких лишних движений, с ходу нанёс колющий удар тускло блеснувшим клинком.

Темник, разом успокоившись, отстранённо позволил телу действовать самостоятельно. Рука шевельнулась и начала заваливать меч, разворачивая его к собственному туловищу, как бы пропуская удар вражеского клинка. Тело, дёрнувшись на упругих, широко расставленных ногах, маятником качнулось вправо. Отклонилось, при этом одновременно разворачивая влево плечи. И тут же рука с мечом, возвращаясь назад, нанесла страшный секущий удар.

«Х-ху-ук!»

Удар пришёлся точно в незащищённую полоску шеи, меч без труда преодолел сопротивление кожи и плоти.

Нападавший захрипел, по инерции валясь вперёд на подогнувшихся ногах, его меч пропорол стенку юрты и замер. Тело врага рухнуло на колени, и от этого толчка голова с выпученными глазами свалилась с обрубка шеи. С глухим стуком упала на пол. Покатилась, сверкая белками глаз в полутьме. Враг, дёргаясь в конвульсиях, наконец повалился, скользя по стенке и оставляя на ней чёрные потёки крови.

Бросив быстрые изучающие взгляды по сторонам, Хасанбек прислушался к тревожной давящей тишине, что царила снаружи юрты. Что-то подсказывало ему: ни в коем случае нельзя стремиться на выход – уж коль враг проник внутрь, нет смысла надеяться на двух воинов ночной стражи, оставленных у входа. Они наверняка мертвы.

Нойон метнулся в наиболее тёмную, неосвещённую часть жилища и, достав засапожный нож, пробил толстый белый войлок. Сделал два надреза – до самой земли и в сторону. Затем, осторожно приподняв угол, выглянул наружу. Прислушался… Он ожидал услышать что угодно, даже внезапный боевой клич тангутов, сумевших врасплох напасть на лагерь.

Тишина.

Едва слышимый плач лисы.

Где-то у самого окоёма в степи шла гроза. Сюда долетали лишь сполохи зарниц.

Но вот неподалёку лязгнул металл… Потом ещё. И ещё. В темноте, приближаясь, в полном молчании шла яростная схватка. Вспышка далёкой молнии на мгновение выхватила четыре фигуры. Трое наседали на одного. Он пятился назад, из последних сил парируя удары.

Хасанбек ужом выскользнул сквозь лаз в стенке. Приник к земле, зазмеился в сторону.

Луна, как нельзя кстати выкатившаяся в прореху лохматых туч, болезненно-тусклым мерцанием осветила место ночной схватки. Воин-одиночка, воспользовавшись лунным светом, совершил пару обманных движений и, неожиданно для нападавшего справа, сбил того с ног мощным ударом по шлему. Получив некоторое пространство для манёвра, он резко сместился вправо и теперь пятился прямо туда, где лежал Хасанбек.

Очередной сполох далёкой молнии осветил округу в тот самый момент, когда воин в паузе между ударами успел оглянуться назад, не доверяя тишине за спиной. Он был без шлема, с окровавленным лбом, на лице застыла хищная гримаса, но Хасанбек узнал его. Это был сотник Кутум, начальник ночной стражи, отчаянный рубака и смельчак.

Темник окликнул его по имени, вскочил на пружинистых ногах, парой прыжков преодолел разделившее их пространство. Принял боевую стойку рядом с Кутумом.

– Команди-ир… – обрадованно выдохнул тот.

Его удары сразу стали резче и мощнее. Враги, опешившие при появлении нового серьёзного противника, были вынуждены перейти к обороне. Правда, их оборона длилась недолго. Вначале Хасанбек, обманув нападавшего ложным выпадом, нанёс тому смертельный колющий удар. А чуть погодя и сотник двумя мощными секущими ударами вспорол другому живот и левый бок. Наклонившись над умирающим врагом, он сорвал с его шеи амулет, выпрямился и сказал Хасанбеку:

– Их было около десятка… Половина кралась к юрте Повелителя Вселенной… Нужно спешить.

До пригорка, на котором возвышалась большая Белая юрта Великого Хана, было меньше полёта стрелы. Она выделялась даже в слабом лунном свете, и подобраться к ней незамеченным – практически невозможно.

Оттуда не доносилось ни звука.

Хасанбек с Кутумом преодолели это пространство, соблюдая все меры предосторожности, ведь подозрительная тишина таила в себе много непредсказуемого. Могло статься так, что они опоздали, и там уже всё кончено, хотя ночные убийцы вполне могли и затаиться перед последним решительным броском.

Цепкий взор темника в считанные мгновения выхватил красноречивые детали. Отсутствие телохранителей хана на посту. Чёрный треугольник приоткрытого полога юрты. Продолговатые тёмные пятна на земле у входа, напоминавшие человеческие тела.

«Поздно?!»

Хасанбек, уже не таясь, выпрямился и ринулся ко входу. На бегу отметил: шагах в двадцати от полога лежал на спине, раскинув руки, Бильтэй. Стрела, вонзившаяся прямо в левый глаз, успокоила его навеки. Чуть ближе к юрте – ещё два бездыханных телохранителя с окровавленными лицами… Джамгу. Харатуга. Рядом валялись тела двоих нападавших.

Экэ юсун коль-ту цаган туг. Великое девятиножное белое знамя державы, тяжело хлопая на ветру, возвышалось на высоком шесте у входа. Билось, проблёскивая в ночном небе при каждой вспышке сильной белой рыбой. Как плавниками, шевелило чёрными кистями своих хвостов. Священный кречет, паривший на нём, сдерживался из последних сил. Казалось, он выбирал момент, чтобы ринуться на врагов.

Гроза, бушевавшая на дальних пределах, похоже, усилилась. Вспышки зарниц стали ярче и чаще. Должно быть, само небо было в эту ночь на стороне монголов, помогая разглядеть происходящее. Хасанбек успел краем глаза уловить выхваченные вспышкой две тёмные фигуры, пытавшиеся разрезать толстую войлочную стену. Слева. На значительном удалении от входа… И в эту же мгновение внутри юрты раздался короткий женский вскрик и лязг клинков.

Показав Кутуму движением клинка на двух новых врагов, Хасанбек хлопнул себя левой ладонью по металлическим нагрудным пластинам. Показал на приоткрытый полог юрты и бросился туда. Кутум зычно голосом подал сигнал тревоги, поднимая на ноги свою охранную сотню.

Внутри, судя по звону железа, велась яростная рубка.

Откинув полог, Хасанбек ворвался внутрь ханской юрты, выкрикнув при этом тайный пароль.

Это и спасло ему жизнь! Остановило на полудвижении тяжёлый меч Касыма-багатура. Последнего оставшегося в живых телохранителя ночной внутренней стражи. Признав своего темника, тот едва успел сдержать разящую руку… Глазам Хасанбека предстала тревожная, мерцающая в неверном свете ночных лампад, картина. Великий Хан с обнажённым клинком в руке стоял в глубине юрты, прижавшись спиной к стенке. У его ног распласталась жена Есуй, блестя широко распахнутыми глазами сквозь пряди распущенных волос, испуганно кутаясь в шёлковую накидку. Правее, на половине расстояния от входа к Повелителю, преграждал путь своим телом телохранитель Касым. Ещё двое охранников лежали у самого входа, один из них тихо стонал.

Касым неожиданно бросился к Хасанбеку, замахиваясь на ходу, и…

В немыслимом рывке отбил удар клинка, молнией высверкнувшего из-за деревянной опоры. Мгновенно разобравшийся в ситуации, нойон подсел и от пола резко рубанул наотмашь.

Меч отыскал цель – чью-то плоть. Доселе незримый враг, таившийся в тёмном закутке, куда не долетали отблески лампад, рухнул на пол, к ногам Хасанбека. Глухо и протяжно застонал, сжимая руками распоротый живот. Задёргавшись в судороге, поджал ноги… Мощный добивающий удар телохранителя пригвоздил поверженного к земле.

Обведя рыскающим взглядом юрту и не обнаружив повода для беспокойства, Хасанбек жестом показал Касыму – оставаться рядом с ханом, что бы ни происходило!

И выбежал наружу.

Он опять подоспел в самый нужный момент… Сотник из последних сил отбивался от двух мечников. За короткое время, проведённое темником в юрте, Кутума успели ранить. Судя по его хромоте и скованным движениям – в левое бедро и правую руку. Меч он успел перебросить в левую и теперь, хромая, отступал… Едва успевая ставить блоки атакам вражеских клинков. Подбодрив его боевым кличем, Хасанбек ринулся на ночных бестий, норовя зайти им в тыл.

Однако на этот раз обходной манёвр не увенчался успехом, да и самообладание у неведомых воинов было на высоте. Они перестроились – спина к спине, защищая друг друга от нападений сзади. Это были поистине сильные, многократно тренированные на чужих смертях бойцы.

Хасанбеку показалось, что собственные жизни их интересуют меньше всего – с таким самоубийственным натиском они напирали на монголов. Даже несколько подоспевших на выручку гвардейцев не сразу изменили расклад в пользу ордынцев. Пара неизвестных билась с мрачной самоотверженностью, вовсе не пытаясь пробиться сквозь сжимающееся кольцо. И тогда, получив команду, трое учума-мэргэн, метких стрелков, расстреляли этих ночных демонов из луков… Но даже утыканный стрелами, один из них пытался ползти, переламывая собой древки, и замер на полудвижении, так и не выпустив меча.

…Когда переполох, вызванный внезапным ночным нападением, утих, край неба на востоке начал неуловимо светлеть.

Великий Хан, долгое время сидевший молча у сторожевого костра, глядя на языки пламени, сделал призывный жест Чёрному темнику, веля приблизиться. Хасанбек возник из темноты, как бесплотная тень. Бесшумно остановился перед Повелителем.

Хан напряженно пожирал взглядом огонь, а тот бросал ответные отблески на его лицо, застревая в глубоких морщинах… Что Великий намеревался прочесть там, что пытался выведать, напряжённо всматриваясь в тело посланца одной из самых могущественных стихий?

Тот ли это человек, который однажды разглядел в отважном оролуке Хасане будущего нойона… Он ли это?

Он ли сказал тогда, давным-давно: «Если Небо сохранит меня и поможет мне, то все вы, старые мои, впоследствии будете моими счастливыми сподвижниками». Ему ли внимали с замиранием сердца четверо оролуков?.. Богурчи, Мукали, Бороул и Хасанбек, самый молодой из витязей. Все они уже тогда обладали недюжинными воинскими и организаторскими талантами. Они были сильны, честолюбивы и бесстрашны. Но всего этого было недостаточно, чтобы однажды повести в бой грозные монгольские тумены.

Нужно было кое-что ещё – соблюдение двух условий. Самоотверженная верность витязей. И верность хана своему слову. О Великое Синее Небо! Хвала тебе за то, что эти условия были выполнены…

Сейчас же перед Хасанбеком сидел старый, смертельно усталый человек в дорогих доспехах, укрытых расшитым золотом халатом.

– Садись, Хасан… – негромко сказал Чингисхан. – Может быть, ты мне скажешь, чем я прогневил Небо? Откуда взялись эти сущие демоны?

Темник присел на корточки рядом со своим повелителем. Отблески пламени костра, прыгая по лицу, выхватывали из тьмы широкий лоб, тонкую полоску усов и длинную, наполовину поседевшую, бороду хана. «Кошачьи» глаза периодически вспыхивали колкими искрами. Глубокие морщины утолщались подвижными тенями, оттого шевелились, и казалось, что лицо живёт самостоятельной жизнью. Жидкую прядь седых волос, оставшихся на макушке, огонь пытался затейливо окрасить, подбирая цвета от серого до жёлто-красного. Светлым пятном на фоне тёмного халата выделялся кулак, сжавший рукоятку сабли так, что вздулись жилы.

Блики прыгали и по мерцавшим пластинам доспехов нойона. Чернили и без того тёмные пятна крови, забрызгавшей железо из рассечённой правой щеки. Не заметивший этой раны в пылу ночной схватки, Хасанбек поморщился – глубокий порез начал наполняться тяжестью и ноющей болью.

– Это не тангуты, Великий Хан… И даже не монголы… – покачал головой темник. – Наверное, след и вправду ведёт… на Небо. Вот что я нашёл у того воина, который сражался лучше всех и умер последним.

Хасанбек протянул Чингисхану находку. Тот отшатнулся от вещи, как от самой ядовитой змеи. Он тотчас узнал её.

Кинжал посланцев!

Шустрые отблески костра запрыгнули на волнообразный утончённый клинок. Пробежали по золотой спирали массивного наконечника; достигнув маленького шарика внутри спирали, зажгли зелёным огнём крохотный камень. Словно из редеющего мрака на хана уставился кто-то смертельно опасный, но – непонятно почему выжидающий.

– Так вот кто их подослал! – прохрипел рослый старец.

Он порывисто встал, с прытью, которую ни в коей мере нельзя было заподозрить в его усталой согбенной фигуре. Распрямился в полный рост. Яростно блеснули глаза. Хасанбек, вскочивший мгновением раньше, оказался на полголовы ниже ростом.

– Ко мне этих шакалов! – рык хана разнёсся над рассветным лагерем. – Я вытрясу из них всё, даже если придётся рвать их голыми руками!

Полузаметный жест Хасанбека – и несколько чёрных кэкэритэн* его тумена стремительно взлетели на коней, рванули с места во весь опор. Гулкий топот копыт дробью рассыпался по просыпающейся степи.

Хан с искажённым лицом теребил бороду, пытаясь взять себя в руки. Его взор был прикован туда, где исчезли в предутреннем мареве гонцы. О, как не хотел бы сейчас Хасанбек проникнуть в его думы!

По приказу Кутума гвардейцы ночной стражи стаскивали тела погибших врагов в одну кучу. Насчитали восемь трупов. Их одеяние, доспехи и вооружение не дали вразумительного ответа на вопрос: какому народу принадлежали эти воины?.. Однако о том, что были они далеко не из последних бойцов, красноречиво говорили потери монголов.

Убитых гвардейцев было семеро… Всего лишь на одного меньше! И пусть их застали врасплох, но ведь это были не просто лучшие, а лучшие из лучших кэкэритэн.

Хан ещё не видел тела павших. И, честно говоря, Хасанбек не знал, какою окажется его реакция на семерых бездыханных гвардейцев. Может быть, поймёт, насколько серьёзная угроза его жизни миновала, и какой ценой её удалось отвести. А может, взовьётся от гнева, узнав, что доблестная ханская гвардия разменялась так дорого, практически – жизнь за жизнь. Уж не зажирели ли отборнейшие кэкэритен на ханской караульной службе?!

Бросив украдкой взгляд на лицо хана, Хасанбек опешил. Чингисхан по-прежнему смотрел туда, откуда посыльные должны были приволочь этих двух шакалов, послов-самозванцев, но на его губах блуждала непонятная улыбка. А глаза…

Темник вспомнил, когда он впервые видел у господина такое выражение глаз.

Тогда ещё не довлело над ханом бремя управления огромной империей, тогда все они были заметно моложе и только-только познали упоительную радость больших побед в дальних походах. Во время одной из обвальных охот Чингисхан спросил своего верного нойона, сподвижника и телохранителя Хасанбека, в чём он видит высшее наслаждение человека.

И тот, подумав самую малость, ответил Великому, что не знает ничего лучшего, чем ранней весной ехать по пахучей степи на верном стремительном коне, вдыхать полной грудью пьянящий воздух и держать на рукавице ловчего сокола.

Затем хан спросил об этом же Богурула, Хубилая, Мукали и других своих полководцев, и все они дали ответ приблизительно такой же, как и Хасанбек. Правда, кое-кто вместо охоты называл богатырские удалые забавы и поединки, кто-то – женщин и утехи, которые они способны даровать…

– Нет… – скривив рот в хищной усмешке, сказал тогда им Чингисхан. – Высшая радость человека заключается в том, чтобы победить своих врагов. Гнать их перед собою, как ничтожных бродячих псов… Отнять у них всё то, чем они владели… Ездить на их конях… Сжимать в своих объятиях податливые обнажённые тела их дочерей и жён… Завоёвывать всё новые и новые земли… Нет большего счастья, – добавил Великий после паузы, понадобившейся ему, чтобы орлиным взором обозреть горизонт от края до края, – чем жизнь, проведённая в походе.

При этом его глаза мечтательно вспыхнули и долго потом не хотели гаснуть…

Именно такие глаза были у хана сейчас. Великий уже мысленно чинил расправу над этими двумя…

Время неумолимо перекатывало свои песчинки. Казалось, Хасанбек, напряжённо ожидавший выполнения гвардейцами приказа Повелителя Вселенной, был засыпан ими по пояс. Хотя, чтобы доставить сюда этих ничтожных червей, хватило бы и половины срока.

Увы, гонцы не возвращались… А песчинки всё сыпались и сыпались. Нехорошее предчувствие шевельнулось возле сердца темника. Защемило.

Он уже понял, что этот приказ не будет выполнен.

А вскоре подоспели и запыхавшиеся гонцы. Рванули с голов шлемы, рухнули на колени у ног Великого Хана.

– Не вели казнить, о Великий из великих, мы не смогли доставить пленников! Они исчезли, растворились, словно были не людьми, а шайтанами.

Была ли когда-нибудь на устах хана та мечтательная улыбка?!

Его лик враз стал ужасен. Лицо исказилось, превратилось в дёргающуюся страшную маску. Крик вытянулся, истончился до старческого визга:

– Найти-и-и!! Слышишь, Хасанбек, достать их из-под земли! Вытрясти всю степь! Не возвращаться без этих гадюк!

Гонцы торопливо поднялись, исчезая с глаз долой, и запрыгнули на своих лошадей.

Хасанбек стремительно подбежал к сотнику.

– Кутум! Поднимай вторую тысячу! Передай Мунтэю – перевернуть всю округу! – И добавил, обращаясь к оруженосцу: – Коня мне!

– Нет! Не надо, Хасанбек, останься… – голос хана опять стал прежним, спокойным и властным. – Твои люди знают своё дело… Ты мне нужен здесь.

Когда топот копыт затих вдали, хан вернулся к костру. Обнажил саблю и стал ворошить догорающие угли, словно жаждал-таки увидеть в огне ответ на свой безмолвный вопрос. Потом вложил саблю обратно в ножны. Поманил верного нойона к себе.

– Сегодня твой день, Хасан… Это добрый знак. Ты опять спас мне жизнь. Возьми за это…

Хасанбек не верил своим глазам.

Великий Хан снял со своей шеи тонкий ремешок, на котором раскачивалась, поблёскивала жёлтым цветом затейливо вырезанная пластина. Приблизился к верному сподвижнику.

«Хранящий Кречет!»

Перед взором Хасанбека вспыхнули немигающие «кошачьи» глаза. Словно невидимые коготки впились в лицо темника, не позволяя отвести глаза. Внутри них пульсировали тучи жёлтого песка, взметнувшиеся пылевой бурей. Они не давали вздохнуть полной грудью, забивали собой уши. И казалось, что многие слова хана не долетают.

Темник зачаровано смотрел на раскачивающуюся перед его лицом святыню.

Нагрудный амулет, сработанный искусной рукой неизвестного мастера из массивной золотой пластины. Сидящий кречет, распахнувший в защитном порыве стремительные крылья. В клюве птица держала пучок стрел – символ покорённых народов. Когда-то получил Чингисхан его в дар от могущественного шамана Кэкчу… Не раз хранил кречет Великого с того незапамятного дня.

Наконец, сурово сжатые тонкие губы хана шевельнулись:

– Пока я жив – ты мой охранный амулет, Хасан. Носи и никогда не снимай с себя этого кречета. Не снимай, какая бы охота ни случилась, и на кого бы ни охотились… И тогда Великое Синее Небо будет благосклонно взирать на тебя… И защитит… и пошлёт на помощь того, кто спасёт тебя… как ты меня сегодня…

Ремешок амулета опустился на шею.

Темник ошалело смотрел в пульсирующие глаза Чингисхана и не верил в происходящее, не верил собственным чувствам. Тяжёлые руки старца легли ему на плечи, до боли сжали их. Хасанбек опустил голову, уткнувшись взором в золотую птицу, угнездившуюся на его груди… отныне – на ЕГО груди.

– Носи… Хасан… – голос хана понизился до шипящего шёпота. – И будь моим Хранящим Кречетом.

…С пригорка, на котором располагалась Белая ханская юрта, можно было только услышать гортанные команды, что раздавались в расположении Чёрного гвардейского тумена. Лагерь не просто просыпался. Он зашевелился, как муравейник, на который плеснули кипятком. Во все стороны устремились конные разъезды.

Луна давно растаяла на сковороде накаляющегося неба.

Хасанбек стоял на пригорке, наблюдая, как рассвет разливает свой ровный белёсо-серый свет, смешивает его с молочными сгустками тумана, накопившегося в низинах за ночь. Нойон почему-то некстати вспомнил тот недавний, нереальный сейчас сон… Мама… Барашек, которого он так и не сумел победить… Казалось, всё смешалось – сон и явь. Вечное Синее Небо склонилось до самой земли, рассматривая его в упор.

Степь кричала:

– Хасан! Не бойся, я с тобой!

Степь шептала:

– Будь моим Хранящим Кречетом!

За спиной Хасанбека, казалось, разворачивались незримые крылья. Готовые нести его высоко и далеко. Над родной бескрайней степью. Над полчищами перепуганных врагов, убегающих прочь, как тот барашек.

Свет первых лучей солнца просочился неожиданно. Новый день вяло, но неотвратимо взял вожжи в свои руки.

Новый день нескончаемой войны.

Свершилось же то летом, в шестнадцатое число седьмой луны…

Глава пятая

Сокровенная тайна

Капельки небесной влаги приятно холодили разгорячённое лицо. Липли к нагретому железу панцирных доспехов. Тут же испарялись. Но на их место с необозримой высоты падали всё новые и новые капли… В какое-то мгновение Хасанбеку даже показалось, что его вторая кожа – защитный покров из металлических прямоугольных пластин, искусно соединённых в единое целое большим количеством колец, – покрылась потом. Самым настоящим потом, проступившим изнутри от изнуряющего марша в полной боевой готовности.

Казалось, дождевые капли не падали, а висели в воздухе. Ждали, пока всадники наткнутся на них лицами. Однако – вскоре терпение лопнуло. Не у дождинок – у Неба. И грянул скоротечный летний ливень.

Колонны облачённых в железо всадников, монотонно рысивших вниз по течению небольшой речушки, оживились. Облегчённо заржали утомлённые лошади, подставляя прохладным струйкам свои запылённые бока.

От разогретой земли, от нагретых немилосердным солнцем доспехов исходила хорошо различимая дымка испарений. И словно в мареве, подстёгиваемые косыми росчерками внезапного ливня, мерно скакали всадники. Колонна за колонной.

Хасанбек ехал во главе Отряда багатуров – отборной тысячи лучших витязей Орды, входившей в состав Чёрного тумена. Именно так величали десятитысячный корпус кэкэритэн, личных гвардейцев Великого Хана, которыми темник командовал уже более двенадцати лет.

Называли не из-за дурной славы, а оттого, что в действительности единой чёрной массой надвигался на врагов гвардейский тумен. Неотвратимо, как ночь. Десять тысяч тяжеловооружённых всадников – все как один на вороных конях, в мерцании иссиня-чёрных доспехов. Чёрные щиты и перья на шлемах. Лишь в тулье шлема Хасанбека трепетали красные перья, да стрелы его имели на древках три кроваво-красных кольца шириной в ладонь.

И поистине, лучше для врагов было пережить приход ночи среди белого дня, чем атаку Чёрного тумена.

Гвардия, даже в походном порядке, выделялась из общей массы. Колонны Чёрного тумена после нескольких часов пути по-прежнему умудрялись держать равнение в рядах. Воронёные доспехи кэкэритэн и металлические бляхи на попонах их лошадей, обласканные тёплым ливнем, влажно поблёскивали. Красно-чёрные ленточки, прикрепленные на затылочной части шлемов в качестве знака отличия, в большинстве своём прилипли к металлу.

Но Хара туг, Чёрное военное знамя, развевалось, несмотря на ливень. Его намокшее полотнище реяло над всадниками огромной чёрной рыбиной, плыло по воздуху, что более всего напоминал сейчас воду. Изредка хлопало. Словно ударами хвоста, сбрасывало с себя налипшие и уже не желающие впитываться капли.

Да и сами плотно сбитые колонны гвардейского тумена были похожи на огромных хищных рыб. Одна за другой, неспешно, но неотвратимо пробирались они друг за другом. По самому дну. Туда, где только один их вид отнимет последние силы у истомившихся жертв…

Не действовал в Ханской гвардии установленный для всего войска порядок, по которому тысячники или сотники обычно начальствовали над нукерами своего рода. Сюда отбирали не просто аристократов, а лучших из лучших. И, единожды угодив в ряды избранной гвардии, никто не мог расслабиться – пребывание в Чёрном тумене нужно было доказывать всю свою жизнь, причём, в основном, ценою собственной жизни. Оттого и оставались ровными колонны кэкэритэн. Даже спустя несколько часов напряжённого марша.

Хасанбек скользил взглядом по фигурам, по лицам воинов. Из памяти тут же всплывали имена. Он знал, как зовут не только всех тысячников и сотников вверенного ему тумена, но и многих десятников и даже рядовых нукеров, особенно тех, с кем довелось вместе воевать не один год. Да что там имена… Цепкая память Хасанбека практически без искажения хранила многое. И более того, когда нужно было господину что-то вспомнить – выдавала без задержек и ошибок.

Неспешны и расслабленны были думы нойона. Давно уже витал он где-то далеко, в верховьях реки своей жизни, откуда много лет назад по капельке утекло время. Прокатилось по грозным перекатам… Не войти больше в те тёплые воды. Можно лишь мысленно потрогать и беззвучно возблагодарить Вечное Синее Небо. За то, что не высушило эту реку у самых истоков, позволило ручейку со временем стать полноводной могучей рекой.

Он скакал опустив поводья – верный жеребец и сам знал своё место в походном строю. Скакал, плыл сквозь струи ливня – вниз по течению своей реки. Сколько ещё отпущено?

Думы взмахивали незримыми крылами, уносили с собой.

«…За службу твою верную и многолетнюю – избавляю тебя от наказаний за девять преступлений, Хасанбек…»

Темник зримо представлял шевелящиеся губы Великого Хана. Именно губы. Потому как тогда ещё не решался подолгу глядеть повелителю в глаза… Как же давно это было!

«…Ты и твои багатуры, для спокойствия моего тела и души, оберегали кругом мою ставку в ночи дождливые и снежные… равно как и в ясные… И в дни тревог и битв с врагами… Через то достиг я великого сана… Завещаю моим потомкам смотреть на вас, как на памятник обо мне, тщательно заботиться, считать благодетельными духами и не возбуждать вашего неудовольствия…»

…Кусмэ Есуг, пришпорив статного буланого жеребца, дарованного ему Великим Ханом, нагнал десятую тысячу Чёрного тумена. Знаменитый отряд багатуров, которым лично командовал сам темник. Поравнялся с Хасанбеком и жестом показал тому вверх, в потемневшее небо. Прокричал:

– Нашими молитвами, доблестный нойон!

И улыбнулся своей загадочной улыбкой, тянувшей уголки рта вниз.

Хасанбек стиснул челюсти, поиграл желваками. Прищурил и без того узкие глаза. Ответил, выталкивая из себя быстрые рубленые фразы:

– Хвала Великому Синему Небу! И земля, и люди – истомились без дождя. Небесная влага поможет нам достигнуть Чжунсина… не такими измотанными. Не секрет, что это долгожданная подмога нашим туменам…

– Не секрет… – согласно кивнул Кусмэ Есуг. – И тут же вызывающе добавил, царапая темника взглядом неподвижных серых глаз: – От неба нет секретов…

Слова эти ударили молоточками в висках, запульсировали. Темник непроизвольно прикрыл глаза, замолчал.

Однако Кусмэ Есуг и не ждал ответа. Напротив, ожёг коня плетью и вырвался вперёд, намереваясь побыстрее оставить позади колонны Чёрного тумена. Должно быть, разыскивал Дэггу Тасха. Тот находился где-то далеко впереди. Вместе с авангардом, в котором сегодня быстро двигались подвижные чамбулы шестого тумена, именуемого Белым.

Великий Хан в последние дни нервничал. Более, чем к тому вынуждала обстановка. Оттого и были привалы недолгими, а переходы всё длиннее и длиннее.

Уже третий день главные военные силы единым маршем рвались к маячившей за окоёмом конечной цели, к самому сердцу Си Ся – стольному граду Чжунсин. Именно там укрылся Нань-пин – новый правитель царства. Прежний – ненавистный Чингисхану Дэ-Ван – отошёл в мир иной при весьма таинственных обстоятельствах. Скорее всего, ему помогли собственные же придворные. Но, как бы там ни было – он сумел-таки избежать гнева Великого Хана.

Около месяца назад орда разделилась на несколько самостоятельно действующих войск. Сначала под их слаженными ударами пал тангутский город Эдзина. Потом Сучжоу. Буквально захлебнулся в крови своих защитников город Лянчжоу. Подстёгиваемые жестокими приказами Повелителя Вселенной, монголы не щадили никого. От неисчислимых, жалости не ведающих клинков и стрел спасались лишь один-два человека из каждой сотни.

Гарь пепелищ, развалины строений, смрад разлагающихся тел да пугливые тени измождённых беженцев – вот что представляли ныне из себя некогда цветущие провинции царства. Там, где уже прошли монголы. Вот что будут из себя представлять обречённые земли там, где вскоре пройдут завоеватели. Стало быть, ничего хорошего не сулило грядущее защитникам пока ещё не завоёванных городов. Потому и не спешили они распахивать главные врата своих цитаделей, не верили льстивым посулам ханских посланцев. Сражались истово, надеясь, разве что, на помощь Небес.

«От Неба нет секретов»…

Хасанбек, неожиданно для себя, взбодрил ногами крутые бока своего скакуна. Огрел плетью. Вырвался из походного строя и через некоторое время напряжённой скачки поравнялся со всадником на буланом коне. Кусмэ Есуг недоумённо повернул к нему лицо.

– Что ещё знает Великое Небо? – прокричал темник.

Уголки рта Кусмэ Есуга дрогнули. Поползли вниз.

– Ну!!! – громогласно рявкнул темник. – Спроси его – что ждёт нас в ближайшем будущем?

– Не торопи Судьбу, доблестный нойон. Небо знает всё, но… Небо берёт дорогую плату за свои ответы. И берёт её не сразу… а спустя время, когда уже не ждёшь.

В нём трудно, вернее, почти невозможно было угадать недавнего пленника. Ещё бы – в таком-то облачении! Дорогая серебряная кольчуга, усиленная на груди массивной броневой пластиной с изображением оскаленной морды зверя. Иссиня-чёрные наручи, покрытые затейливым резным узором. Низкий серебряный шлем с бармицей, отороченный бело-жёлтым мехом барса… И длинный синий плащ, накинутый поверх доспехов. Негоже посланнику Синего Неба носить иное!

Так повелел Великий Хан.

– Ладно… тебе скажу. – Кусмэ Есуг сделал заметную паузу. – Запомни, потом поделишься, сбылось либо нет… Небо наверняка знает… что… сегодня… перед заходом солнца… будет ПРИВАЛ…

И неожиданно засмеялся, блеснул двумя рядами мелких белых зубов, словно оскалился. Запрокинул голову вверх, ища одобрения у Неба.

Кровь ударила в лицо Хасанбеку! Противный хохот царапал уши, хлестал по лицу почище пощёчин. Этот шакал ещё издевается!.. Рука сама вцепилась в рукоятку меча.

Сжала её до боли в ладони…

Опомнился. Совладал.

И резко натянул поводья, разворачивая коня. Тот непонимающе всхрапнул. Обиженно скосил глаз на хозяина, терпя боль глубоко врезавшихся удил.

Хасанбек не отпускал поводья. Конь крутнулся на месте, сделал полный оборот и встал на дыбы, перебирая в воздухе передними ногами.

Несколько встревоженных кэкэритэн пришпорили скакунов и вырвались из походного строя. Без команды ринулись к темнику, заподозрив недоброе. Однако Хасанбек уже остепенил своего жеребца, потрепал по шее и успокоительным жестом остановил спешивших к нему багатуров.

Затем решительно направил коня вправо. Прочь от реки. От колонны. От всех. К синеющей полоске упавших на землю небес.

«От Неба нет секретов».

Именно эти слова отрезвили тогда разъярённого хана…

Эти слова, наконец-то, успокаивающе подействовали и на него.

Хасанбек, сам того не замечая, продолжал нахлёстывать верного скакуна. Скакал, всё больше и больше уходя вправо от главного курса орды. Он опять провалился в прошлое. И воспоминания его были тягучи и болезненны.

…После ночного нападения на Белую юрту Повелителя всё перевернулось с ног на голову.

Всю округу обшарили тогда рыскающие повсюду монгольские разъезды. Казалось, даже звери забились в норы, а птицы из последних сил летали и летали в воздухе, боясь опуститься на землю. И рано или поздно – беглецов в любом случае отыскали бы. Это только чужеземец, которому степь видится бескрайней пустошью, может поверить, что здесь можно затеряться. Что не остаётся следов на иссушенных ветрами травах, и не полнится земля слухами.

Возможно, и не осталось бы никаких следов, будь беглецы бестелесными духами. Может быть, и не полнилась бы земля, не вольная расписываться за помыслы Небес…

Если бы не Хутуг-анда, лучший следопыт Чёрного тумена.

Пополудни, когда солнце пускало отвесные, самые точные раскалённые стрелы, их отыскали лежащими в густой траве на большом удалении от лагеря. Далеко за последним передовым постом. На пути, ведущем в глубь царства тангутов. Рты беглецов были заткнуты кляпами из кусков овчины, руки – вывернуты назад и связаны сыромятными ремнями. Рядом валялись два седла с упряжью.

Хутуг-анда, что запросто разгадывал и не такие загадки, привел к ним поисковый чамбул, ни разу не потеряв следа, от самого места заточения пришлых людей. Как он это сделал – не смогли бы объяснить даже те нукеры, что были рядом с ним и наблюдали за каждым движением. Казалось, следопыт видел незримые другим знаки и зацепки везде, в том числе и в воздухе, окружавшем измятые пересохшие травы.

Мало кто уходил от Хутуг-анды. Не получилось и на этот раз…

Когда беглецов приволокли в лагерь, они упорно молчали. До самой встречи с Великим Ханом.

И даже когда их швырнули в пыль у ханских ног – не нарушили молчания.

И когда без тени испуга смотрели в пылающие гневом очи Повелителя Вселенной – молчали.

Они молчали так, словно у них никогда не было языков! И не молили о спасении даже жестами.

Только один раз дрогнули и сузились их глаза. Когда хан вытащил из-за полы халата кинжал, который им было невозможно не узнать.

Волнообразный клинок. Золотая спираль массивного наконечника рукоятки, оканчивающаяся зелёным камнем.

Кинжал «посланцев»! Их кинжал…

Вопреки ожиданию подданных, слова хана были спокойны. Пропитаны достоинством и холодным гневом.

– Слушайте, шакалы. Я буду вас сейчас резать на кусочки. Пока вы не скажете, кто вас послал. Кто желал моей смерти?

Хан, уже полностью овладев собой, говорил негромко. Но его слова буквально шипели – словно были кипящей смолою, что по капельке падала на кожу обречённых, выжигая страшные раны. И были эти внешне спокойные слова самым настоящим криком, обрывающим внутренности не хуже умелых ударов.

– Грязные твари. Черви. Я буду резать вас ВАШИМ ЖЕ кинжалом…

И лишь тогда один из пленников, тот, что постарше, нарушил обет молчания и обронил:

– Твоя воля, Великий Хан… Только… не наш кинжал в твоих руках… Это так же верно, как то… что меня зовут… Кусмэ Есуг…

Слова множились. Словно прорвалась запруда, мешавшая ему говорить.

– Если ты не забыл, о Великий… после того, как нас взяли в плен… наши кинжалы постоянно находились у вас… Нам их не вернули… И потом… на наших клинках вырезаны облака… На этом, я уверен… ЗМЕЯ…

Хан помимо воли быстро глянул на клинок. И его мгновенно изменившийся взгляд лучше любого ответа подтвердил слова пожилого пленника.

– Это злой кинжал, Повелитель… И хозяин его тоже очень недобрый… Вернее, БЫЛ таковым…

Назвавшийся Кусмэ Есугом сделал усилие и с трудом поднялся на ноги. Болезненно морщась, распрямился со скрученными за спиной руками.

Сыромятные ремни были затянуты так, что врезались глубоко в тело. Потому, после того, как сбежавших пленников нашли, никто не стал переделывать работу, которая уже была кем-то сделана на совесть. Покачнувшись, «посланник-пленник» переступил с ноги на ногу, принял устойчивое положение и продолжил. Взгляд его был немигающим и, казалось, ничего не выражал. В том числе не было в нём даже малой дозы страха.

– Ты спрашиваешь, кто нас послал… и кто желал твоей смерти… Это не одно и то же… Они из разных мест… Не вели казнить за дерзкие речи, Великий Хан… Да, мы черви… пыль под копытами твоего скакуна… Твои воины не поддаются счёту, а их кони пьют воду из сотни рек… Но, как ни велик твой гнев – суть только в тебе… Мы же только посланники… и мы выполняем волю Вечного Синего Неба… Спроси у него в своих молитвах… Вручало ли оно пайцзу своим верным служителям… Кусмэ Есугу… и Дэггу Тасху… Таковы наши имена…

Хан сделал нетерпеливый жест рукой, как бы подгоняя речь пленника. Но тот продолжал говорить ещё медленнее, с трудом. И по его лицу было видно, что силы вот-вот окончательно оставят его.

– Но вот… кто послал ночных убийц… Если ты хочешь узнать это… лучше нам всё же поговорить наедине… Предостережение Неба предназначено единственно для твоих ушей… Только Оно знает, что нужно делать… Небо видит всё… ОТ НЕБА НЕТ СЕКРЕТОВ…

Должно быть, эти слова имели над ханом неодолимую силу. Он опустил плечи, помолчал, потом изменившимся голосом скомандовал:

– Пусть будет так… Отведите их в юрту Хасанбека.

…Темник бросил поводья, предоставляя коню самому решать – продолжать скачку или же постепенно замедлить шаг и просто пастись среди разнотравья. Конь выбрал последнее. Теперь даже стук копыт не отвлекал Хасанбека от дум.

…Дальнейшая беседа происходила в его юрте. Может быть, потому, что находилась она неподалёку. Или оттого, что хан и раньше часто использовал её для встреч со своими тайными посланниками и порученцами. Здесь он подолгу беседовал с какими-то пришлыми людьми в странных одеяниях, в дорожных одеждах, в пёстрых нарядах дервишей. О чём говорил он с ними и что это за люди – не ведали даже телохранители. Только-то и догадывался Хасанбек, что посылались многие и многие пришлые доверенные люди во все окрестные земли – смотреть, слушать, сеять полезные хану слухи, творить полезные деяния.

Пока нойон ханской гвардии расставлял усиленные посты на подступах к собственной юрте, пока вернулся назад – беседа хана с пленниками уже шла полным ходом. О чём говорили они в начале – неведомо. Но, войдя в небольшой отсек между внешним и внутренним пологами, Хасанбек услыхал:

– Высшая радость человека заключается в том… чтобы победить своих врагов… гнать их перед собою… как ничтожных бродячих псов… Отнять у них всё то… чем они владели… Ездить на их лошадях… Сжимать в своих объятиях… обнажённые тела их дочерей и жён… Не правда ли, Повелитель?

Темник сразу же вспомнил эти знаменательные слова. Когда-то он слышал их из уст самого хана. Но сейчас их произносил чужой голос. Ненавистный змеиный голос, выталкивающий из себя слова по кусочкам. Голос лжепосланника, что зовёт себя Кусмэ Есуг.

– Разве нам ты говорил эти слова… о смысле твоей жизни?.. Разве мы были тогда среди твоих витязей?.. Разве мы ехали рядом с тобою в охоте той?.. Откуда бы мне проведать о них?.. Небеса передали…

Сейчас рядом с ханом находились четыре телохранителя внутренней дневной стражи. Двое рядом, двое – в невидимых нишах, сокрытые пологами. Ещё четверо нукеров дневной наружной охраны неподвижно застыли перед юртой, ощупывая взглядами окрестности. Руки пленников по-прежнему были заведены назад и туго схвачены ремнями. Жизни хана в данный момент ничего не угрожало, и Хасанбек решился на краткое время выскользнуть из юрты. Проверить, не доверяя тишине и покою, посты на ближних подступах.

Но пуще остального его угнетала необходимость присутствия при беседе, которая не предназначена для его ушей. Поди знай, как всё вывернется, если вдруг хан решит, что вылетевшие слова стоят многого. Нет, лучше вовсе не оказаться на месте, чем оказаться там не вовремя!

Когда он вернулся, прошло совсем немного времени. Темник уже миновал внешний полог, протянул руку к следующему полотнищу и… буквально напоролся на долетевшие до его ушей змеящиеся слова. Словно были они невесть откуда взявшимися громадными валунами, что катились навстречу с пригорка.

– Внимай, о Великий Хан… Слушай внимательно… Ты многое должен успеть сделать… чтобы получить возможность выступить… в тот вечный, неостановимый поход… столь желанный тобою… Но… но… но… Самое главное… первейшее… что ты должен сделать… умереть…

Хасанбек, намеревавшийся откинуть внутренний полог и ступить в помещение, застыл на полудвижении. Сквозь щель меж двумя полотнищами ему был хорошо виден затылок презренного червя, изрекающего невозможное… и так же хорошо он видел напряжённое лицо Повелителя.

«Какой это вечный поход? – подумал тогда нойон, застывший в преддверии. – На Чжунсин? Эту ненавистную столицу тангутов? Но мы и так будем там не позже чем через два дня… УМЕРЕТЬ?!»

Тяжёлые седые брови хана взметнулись вверх, собирая воедино морщины на широком лбу. Кошачьи глаза вспыхнули неистребимым холодным огнём.

– Что-о?! Повтори, что ты сказал… – прошипел он почти неподвижным ртом.

– Ты не ослышался… – произнёс Кусмэ Есуг. – Ты слишком многое успел свершить на земле… Настолько много, что… своими великими завоеваниями привлёк к себе… пристальный взгляд не только Неба, но… и Бездны… Обители зла… где веками томятся кровожадные, свирепые демоны…

Хасанбеку послышалась в речах червя скрытая насмешка. Он по-прежнему стоял без движения, хотя его так и подмывало обнажить меч и ринуться на этого несусветного наглеца.

– Ты зачем-то понадобился им, Повелитель… Тяжело будет обмануть этих злобных демонов, что уже идут по твоему следу… Эти исчадья бездны подобрались совсем близко… Вас разделяло немного… Десяток безлунных ночей, во время которых… даже Небо не вмешивается в происходящее… и они бы тебя настигли… Если бы не Джучи…

– Джучи?! Мой старший сын? При чём здесь он… этот отступник?

– Открою тебе сокровенную тайну, о Великий Хан… Джучи вовсе не бунтовщик… не ослушник отцовской воли… Клеветали уста купцов, что сообщили тебе вести… Твой старший сын, дескать… завоевав по твоему приказу западные страны, решил… отделить от тебя захваченные земли… и остаться там самовластным правителем… Слушай, Великий Хан… слушай же внимательно…

Безжизненные уста «посланника» выталкивали непослушные клубящиеся слова. Его затылок представлял из себя прекрасную мишень для удара. Рука Хасанбека сжалась в кулак.

– Вспомни своё долгое возвращение из похода на Хорезм… Во время вашего последнего свидания с Джучи на равнине Кулан-баши… возле полноводной Аму-Дарьи… ты был на волосок от гибели… Вспомни ту грандиозную охоту на онагров, которых Джучи специально для этого пригнал из Кипчакских степей… и те двадцать тысяч белых лошадей, что он подарил тебе тогда…

Слова расползались. Жалили, плодя сомнения, останавливая мысли. Казалось, голос пленника заклинал грозного повелителя. И – Хасанбек готов был в этом поклясться самой страшной клятвой! – ему это удавалось.

Хан всё больше мрачнел. Его лицо исказилось от неведомой Хасанбеку внутренней боли, словно нужное решение билось в нём, искало выход и пока не находило.

– Но… дороже этих двадцати тысяч… был один-единственный конь… Тот, которого подарил тебе старший сын… Ты, взамен, жаловал ему своего… Если ты всё ещё… мне не веришь… могу сказать, как выглядели эти скакуны… Твой – халигхун… светло-серый с чёрными хвостом и гривой… по имени Учума…* С серебрянной подковой на правом переднем копыте… Именно он унёс Джучи на закат солнца… не ведая, что уводит за собою и демонов… Тебе же Джучи подарил своего хурдум хубу… быстрого иноходца, серого в яблоках… Именно этот конь принёс тебя обратно в родные степи… Именно он спас тебе жизнь… Джучи звал его Джуггэ…

Ненавистный затылок чужеземца расплывался в светлое пятно. Преломлялся в слезинке, появившейся в напряжённом глазу, что подсматривал в узкую щель.

– Купцы, подосланные только затем… чтобы поссорить тебя с сыном… правы только в одном… Он никогда уже больше не вернётся в Карокарум… Но вовсе не потому… что решил отступиться от тебя, от твоих деяний… Скажу тебе больше, Великий Хан… Так уж получилось… Так было угодно Небесам… Он увёл за собою злобных посланцев Ночи… и когда те обнаружили обман…

Левый глаз хана задёргался. Хасанбек осторожно сделал шаг назад, наконец-то приняв решение незаметно удалиться… И тут же вновь замер, услышав, что сказал червь.

– Вчера они настигли твоего сына, Великий Хан… Ему не так повезло, как тебе прошлой ночью… ОН МЁРТВ…

– Не-ет! Замолчи! – Хан обхватил виски ладонями. – Ты лжёшь, шакал! Твой язык раздвоен, как жало змеи… – Он зарычал, тряся головой. – Джучи… Мой сын не так прост и слаб, чтобы какие-то…

По спине Хасанбека пробежали мурашки, противно кольнуло под лопаткой. Неумолимый голос продолжал плести прерывистые узоры слов.

– Тогда… после устроенной Джучи для тебя… охоты на диких ослов… они запутались в следах сотен тысяч копыт… Благодаря тому, что на прощание… вы с Джучи обменялись лошадьми… демоны, спутав, пошли по следу твоего коня… Отстав от Джучи на количество всех ночей, когда светила луна… Не гневайся, достойнейший из достойных… Я бы никогда не осмелился вымолвить эти слова, если бы… моими устами не говорило Небо… Джучи не предатель… Твой сын великий воин, но… ОН МЁРТВ… Потому что те, кто идут по следу… не люди… От них не спасают доспехи… Только заступничество Великого Неба… Сегодня Оно через меня посылает тебе эти слова… Демоны не хотят… чтобы ты исполнил волю Неба… Не желают… чтобы мы её донесли до твоих ушей… Они начали с нас… выкрали… И когда вынесли далеко в степь, вернулись за тобой… Вчерашнее нападение совершила жалкая горстка… Отколовшиеся… которые всё-таки не пошли по следу Джучи… Не дождавшись подмоги, они решили захватить тебя самостоятельно… И поплатились за свою самонадеянность… Но… те, кто растерзал твоего сына… обязательно доберутся сюда… На это им понадобится самое большее шесть лун… Ты должен умереть, Великий Хан… Хотя бы для этих демонов… Вернее, именно для этих демонов… Для остальных ты должен жить вечно… И это возможно… если ВЫСТУПИТЬ В ПОХОД…

Хасанбек сделал шаг. Потом ещё один. И выскользнул из собственной юрты.

Привыкшие всё замечать, но ни о чём не спрашивать, турхагуты, воины дневной стражи, безмолвно скользнули по нему взглядами. От них, конечно, не укрылось побледневшее лицо и озабоченное состояние их командира.

…Это было одну луну и два дня тому назад.

Темник тряхнул головой, отгоняя измучившие его воспоминания и мысли. Потянул поводья, принимая влево. Выровнял курс к реке. Туда, где ползли чёрными змеями колонны всадников. И принялся нахлёстывать коня, нагоняя ушедшую далеко вперёд Тугургха цэриг,* гвардию Великого Хана.

Над Хасанбеком нависал бескрайний прозрачный ковёр. Небо! На синем полотне искусные мастера без устали вышивали белоснежные облака. И тут же, не успев закончить, распускали нити и вышивали снова и снова, отчего облака, как живые, двигались куда-то вдаль.

К несуществующему краю.

И следили незримые мастера, среди прочего, не только за тем, чтобы ровными и быстрыми были их стежки. Следили они за суетящимися внизу человечками… И не скрыть было тайн от этих многочисленных всевидящих глаз.

Мысли не отставали. Гнались. Летели по воздуху за скакуном. Стелились широким намётом по степи, обходя всадника справа и слева.

Скрипнув зубами, Хасанбек снова подумал об этих двоих – Кусмэ Есуге и Дэггу Тасхе. Представил их сидящими высоко-высоко, в недоступной синеве, и вышивающими невесомыми белыми нитями облака. Без устали. Облака. Облака. Обла…

«Тьфу! Нет!»

Рука опять принялась стегать ни в чём не повинного верного скакуна.

«Не-е-ет!!!»

Не верил в это опытный нойон. Вот словеса, конечно, они плетут – будь здоров! А облака… Не может этого быть!

Ещё один удар плети ожёг крутой лошадиный бок. Жеребец перешёл на галоп.

Чёрная колонна-змея, вздрагивая, приближалась. Надвигалась, как линия горизонта, утомившаяся пятиться назад.

Глава шестая

Последняя воля

Пить!

Пи-ить…

Совсем рядышком – протяни руку и коснёшься! – журчала вода. Перекатывалась по гладким камушкам. А где-то чуть дальше, наверняка, начинался родной улус.

Хасанбек облизнул обветренные пересохшие губы. Попытался сглотнуть комок, что мешал ему дышать. Не получилось. Закашлялся.

Он открыл глаза и осмотрелся… Ни речки, ни ручейка!

Вокруг была незнакомая полупустынная местность, которую вечером так и не удалось разглядеть как следует. На привал остановились уже в сгустившихся сумерках и размещались, руководствуясь кострами, которые оставили передовые отряды.

Чужая земля.

Не греет, не укрывает от предательских внезапных стрел и ударов. Только терпеливо ждёт, когда же кончится время чужаков, когда их бездыханными предадут в её холодные объятия. И упокоит тогда она их останки и сразу же позабудет об их существовании, как о мимолётном кошмарном сне, навеянном невыносимо знойным летом.

Враждебная земля.

Ветры, что дуют здесь, – раздевают до костей. И даже вода не утоляет жажду.

Темник скрипнул зубами, потянулся к бурдюку с водой. Смочил губы.

Всё чаще и чаще Хасанбеку снился его родной улус. И эта жажда родных мест была еще сильнее. Сушила не нутро, а мозги, останавливая все иные мысли. В нечастые минуты забытья он опять видел известную с детства местность. До боли знакомый кусочек степи. Те самые места, где наткнулась она на каменистую возвышенность и вынужденно откатилась назад. К плёсам мелких речушек, соединяющих цепь неглубоких озёр. Видел пологий склон, на котором светлыми пятнами выделялись юрты.

На самом высоком месте, немного особняком, стояло его жилище. Редкий дым над очагом. Мнящийся аппетитный запах жареной баранины. Голос жены, зовущей детей…

Где всё это? Было ли?

Изредка, в перерывах между военными походами, наведывался Хасанбек домой, навещал свою семью. Сдержанно радовался, как быстро растут дети, и хмурился, наблюдая постепенное угасание красоты жены. Только в перерывах между набегами, которые становились всё короче и короче, слышал он родные голоса. Последняя побывка была длиною всего в пять дней и ночей. Только-то и успел он тогда, после хорезмского похода, натешиться ласками своей ненаглядной супруги, дать наказы двум подрастающим сыновьям и распорядиться касательно богатой добычи, доставшейся ему в этом походе…

И снова на коня. И снова музыка боевых труб, пыль нескончаемых переходов, кровь врагов на лезвии меча… да смерти побратимов.

Под пристальным взглядом Вечного Синего Неба.

Под белым девятихвостым знаменем.

Мог ли он отречься от своего повелителя? Ох, не задавал себе ни разу такого вопроса Хасанбек. Ни вслух, ни мысленно. Может быть, где-то далеко, там, в необъятной пучине, где непонятно как зарождаются мысли, иногда и мелькала тень этого вопроса… Но лишь тень. Серая, клубящаяся, словно маленькая тучка. Из которой пытались извлечь – не иначе сами демоны! – зёрна сомнения и посеять их в душе воина и полководца…

Предать? Как это сделал Джучи, старший сын Великого Хана… Что бы там ни говорили о нём заезжие купцы – не получалось у темника верить оправдательным объяснениям. Предательство – оно и есть предательство, в какие одежды его ни ряди, какими словами ни обеляй. И неважно, во имя чего – из-за красавицы жены, тучного табуна или же из-за большого и лакомого куска огромной, как Вселенная, империи.

Нет, гнать, гнать саму мысль об этом!

Не для того десятки лет создавали они эту империю, чтобы теперь уподобиться шакалам и отрывать от добычи куски, посильные их зубам. И выжидать, когда отвернётся Повелитель. Не для того полмира опрокинуто навзничь ханским конём и носит на измятом своём теле клейма от его подков… Не для того десятки тысяч жизней ордынских нукеров нанизаны на копья чужеземцев.

Не для того!

Ему ли, некогда бедному оролуку,* что имел за душою лишь захудалый улус обедневшего угасающего рода, забывать, ЧЕМ он обязан Чингисхану?! Ему ли – не помнить собственную клятву, данную на могиле своей первой жены Тшейги и малолетнего сына Ороглуя, растерзанных тайчиутами… Он тогда не просто поклялся отомстить, но и присягнул на верность Темучину. Ещё простому вождю, ещё не объединившему под своей властью все монгольские племена, все поколения, живущие в войлочных кибитках…

Такие слова никогда не гаснут. Улетели давным-давно… а, поди, до сих пор бьются в заглушающем всё пухе облаков.

«Клянусь, под неусыпным взором Вечного Неба, всегда помнить…»

Он помнил эти слова. И другие, вылетевшие из уст Темучина: «Верных людей надо готовить с молодости, чтобы мужали вместе с тобой, чтобы знали и помнили, что без тебя они – ничто на этой земле».

…Походный лагерь уже стряхнул с себя дрёму. Всадники седлали коней, подгоняли упряжь. Будоражащим металлическим голосом завыла труба дунгчи Тасигхура. Ей ответили дунгчи остальных восьми тысяч Чёрного тумена. С небольшим запаздыванием спереди долетела далёкая песнь труб шестого тумена, именуемого Белым. Остальные четыре тумена Орды безмолвствовали, должно быть, отстали не менее чем на полдня пути.

Тому имелось объяснение… Третий, самый потрёпанный в боях тумен, был переведён в арьергард, где, восстанавливая силы, покуда охранял многочисленные обозы с ранеными и огромной военной добычей. Второй и четвёртый корпуса окружали ставку Великого Хана, потому двигались в полной боевой готовности, не снимая с уставших лошадей броневого снаряжения. Там же была и вторая тысяча гвардейского тумена, непосредственно окружавшая ставку повелителя живым щитом. Пятый – Гнедой тумен, – рассредоточившись на тысячи и сотни, уже третий день сопровождал основную часть Орды, двигаясь в многочисленных дозорах по обе стороны от главного пути.

После обмена звуковыми сигналами, означавшими «Всем! Внимание!», степь притихла.

И вновь, по указанию Хасанбека, поднёс Тасигхур к губам свою серебряную трубу. Взвилась ввысь пронзительная короткая песнь и зависла, увязла в мягком пухе облаков. Услыхав её, разгладились суровые лица воинов.

«Готовиться к строевому смотру!»

Даже хлопотный дотошный смотр сейчас давал войскам желанную передышку. Не было больше смысла гнать вперёд колонны всадников – враг не далее чем в одном дневном переходе. И пока подтянутся основные силы Орды, её авангард успеет полностью подготовиться к предстоящей битве. А как лучше и быстрее всего привести в порядок измотанные рассредоточившиеся отряды?

Отозвались дунгчи Белого тумена. Подтвердили полученную команду.

И в третий раз, уже для своих нукеров, запела труба Тасигхура: «На коней! Сократить дистанцию!»

Степь снова зашевелилась, ожила, залязгала железом. Зафыркала. Заржала. Всадники быстро отыскивали свои, единожды определённые, места в строю. Железная дисциплина и выкрики-команды расторопных десятников и сотников – словно гигантская невидимая прялка – вытягивали шевелящуюся живую массу в правильные нити. Наверное, именно так с заоблачных высот выглядели заполонившие степь лавы вооружённых всадников, которые постепенно вытягивались в сторону Чжунсиня тремя стройными колоннами…

Покачиваясь в седле, Хасанбек выхватил взором главное – несуетливые действия командиров, что отдавали своевременные распоряжения; слаженные перемещения гвардейцев; тугую чешуйчатую змею-колонну, входившую в походный ритм. Потом разглядел на самом горизонте скопление шевелящихся точек. Авангард оказался дальше, чем он думал.

Ехали полурысью. Мерный неспешный аллюр успокаивающе действовал на темника. О завтрашнем дне думать не хотелось. Что толку, если не можешь разобраться в сегодняшнем.

Что происходило в Орде за последний месяц?

Этого, пожалуй, не мог объяснить даже Хасанбек. Хотя и был он по роду своих обязанностей к Великому Хану ближе, чем все остальные нойоны.

Что творилось вокруг Белого Девятиножного Знамени?

Волевым людям обычно не хватает ума, умным – крепкой воли… Первый ордынский темник был храбр и расчётлив. Твёрд и рассудителен. Что особенно ценно при остром уме, которым он также не был обижен.

Хасанбек ведал многое… Это скорее мешало, чем помогало ему в жизни. Многие знания эти приносили неисчислимые думы. Наполняли его, как сосуд, тягучей неизбывной печалью, разъедали изнутри. Например, знал Хасанбек, что была у Великого Хана не только своя гвардия, ведавшая всеми делами внутренней и внешней безопасности, но и тайная разведка, о промыслах которой было неведомо НИКОМУ.

Эти люди возникали внезапно. Показывали заветные всесильные дощечки с печатями – пайцзы, – выданные самим Повелителем Вселенной. Доставали их из самых неожиданных мест, из богатых одеяний или из клочьев драных лохмотьев. О чём-то секретничали с Великим Ханом. И точно так же, внезапно, исчезали.

Посланники…

Эти также появились негаданно. Показали странную незримую пайцзу, обозначенную в воздухе затейливыми словами. И признал хан пришлых людей за своих. Вначале нехотя, а затем всё больше и больше советовался с ними. Называл по именам…

Ох, не доверял им Хасанбек! Кожей чуял угрозу, исходящую от этих чужеземцев. И ничегошеньки не мог сделать. Разве что, молчаливо скрипеть зубами, натыкаясь на них взглядом.

Кусмэ Есуг. И Дэггу Тасх…

Темник уже не раз ловил себя на мысли, что готов преступить запрет хана… лишь бы уничтожить раз и навсегда возможную угрозу жизни Повелителя. Его даже не пугало последующее за этим наказание. Пусть, коль так угодно Небесам… Не ему разбираться в хитросплетениях судеб. Уничтожить! Растереть в пыль этих червей! А там… Может быть, чего-нибудь да стоит то памятное, некогда обещанное ханом, избавление от наказаний за девять преступлений? Тем более, что за все последующие годы и годы походов – не заслужил преданный хану витязь ни единого наказания. Не от чего было избавлять. Так ужель не потянут те девять избавлений на одно, ЦЕЛОЕ И БОЛЬШОЕ?

Сколько раз он обдумывал, как бы получше, а главное – необъяснимее для других лишить жизни этих самозванцев. При ином раскладе и с кем-то другим – можно было бы подстроить всё так, чтобы ещё и заслужить благодарность Великого Хана за бдительную и самоотверженную службу…

Всё можно бы… И уже не страшил его, как прежде, ханский гнев. Что-то изнутри подсказывало Хасанбеку – не разменяется хан на жизни этих Посланников ЕГО ЖИЗНЬЮ. А уж коль ошибается верный темник, значит, уже не место ему на такой ответственной службе, как охрана ханской жизни. И пуще всего казнил он себя за ту мимолетную растерянность при первой встрече с этими людьми! Уже давным-давно обглодали бы стервятники их кости, выклевали эти пугающие глаза, наполненные серой водицей.

Чуял верный темник коварство этих двух змеев, по своей ли воле, по наущению ли заползших в их лагерь и свернувшихся до поры в тёплый комок на груди Великого Хана. Ох, чуял! Да вот только не мог никак высчитать – когда и где ждать удара? А в том, что удар непременно последует, не сомневался ни капли.

Что, что вынуждало Великого терпеть речи о том, что ему надобно УМЕРЕТЬ?! Почему не снёс Чингисхан голову нечестивца, рот коего изрекал такое непотребство?.. И Хасанбеку не позволил этого сделать…

Лишь одно обстоятельство не давало нойону внутреннего разрешения умертвить ядовитых гадюк без одобрения Повелителя.

Небо! Великое Синее Небо… Воспоминание о той заоблачной птице. Была ли она зрачком в неустанно взирающем Небесном Оке? Или… Знал Хасанбек, что недоступен ему ответ. И это знание вливало новую порцию печали в его почти до краёв наполненное тоской нутро.

…Огненный шар незаметно прокатился по нагромождению облаков, настиг людскую реку. И уже висел над головами, нагревая доспехи.

Добравшись к остановившемуся Белому тумену, гвардейцы получили команду спешиться и приготовиться к общему построению. Сегодняшний смотр предполагал участие самого Великого Хана, и провинившихся, замеченных в нерадивости, ожидали плачевные последствия.

Темник обернувшись, внимательно изучил даль до самого окоёма. И не нашёл ни малейшего признака приближения передовых чамбулов основного войска. «Неужели настолько отстали? А может, что-то случилось?! Но что могло помешать привычному темпу?..» Хасанбек был более чем уверен: ни один крупный отряд тангутов не мог возникнуть на расстоянии даже пяти дней пути. Все они уже давно рассеяны, повержены на землю и, неподвижные, скалят зубы стервятникам…

Предчувствие недоброго мимолётной тенью скользнуло внутрь, словно спряталось от немилосердного солнца. Как ящерка шмыгнула по сердцу, вынуждая неприятно замереть от быстрых холодных лапок. Хасанбек поморщился. Посмотрел на короткие тени, заползшие под своих хозяев.

Время!

Трубы пропели сигнал к общему построению тумена и опять всё пришло в движение. Всколыхнулось. Перемешалось. И заняло свои раз и навсегда отведённые места.

Замерли в почтительном ожидании воины, выстроенные по сотням. Ветерок, словно самый требовательный тысячник, пересчитывал построившихся всадников, теребил плащи, трепал красно-чёрные ленточки на тыльной стороне шлемов. Помогал строевым командирам.

Десятники неспешно принялись за дело. Обходили одного за другим своих подчинённых, дотошно осматривая каждую деталь экипировки.

Наступил миг, который со всей очевидностью показывал, чего стоил каждый нукер. Не среди бранных тревог, а в рутинной лагерной жизни, когда пуще всего ценится полная боевая готовность. И горе тому, кто без должного уважения относится к своим доспехам. А тем паче – к оружию!

Разве можно доверить свою спину в бою или же покой на привале тому, кто не чтит собственное оружие, будь то меч, лук, копьё или же любая мелочь, способная как спасти от смерти, так и подвести в лихую годину. Тот, кто так поступает – не выживет долго в лютых битвах, того не любят демоны войны. Но хуже всего – погибнут из-за него побратимы, надеющиеся, что сбоку ли, сзади ли – страхует их жизни неумолимый сверкающий меч, а не ржавая полоса металла. Суровое наказание ждало любого, чья личная небрежность к оружию объявлялась подрывом боеготовности всего тумена. И ни один из друзей, ранее ушедших на Небо и принятых в Облачную Орду, даже не подумывал заступиться за него.

Сегодня Хасанбек не ограничился выслушиванием докладов от тысячников – поехал по рядам лично. Взгляд скользил по воронёным пластинам панцирей «хуяг»,* по нагрудным щиткам-зерцалам. Наткнувшись на провисшую упряжь или же на лошадь, пуще иных уставшую, терпеливо дожидался – заметит ли этот непорядок строевой командир, и как отреагирует…

В третьей тысяче темник спешился. Бросил поводья подоспевшему оруженосцу. Замер безмолвно за спинами воинов седьмой сотни.

Сотник Минагха в присутствии нойона принялся за осмотр с удвоенным усердием. Перешёл к следующему нукеру. Тот тут же подобрался и хрипло представился:

– Джельтэ, рода Есут… улус Орондай… седьмая сотня третьей тысячи Чёрного тумена.

И замер, как каменный истукан.

У его ног, как, впрочем, и у всех воинов, был расстелен «цув»,* на котором аккуратно покоились предметы вооружения и дополнительное снаряжение.

Сотник царапающим взглядом прошёлся по прямоугольным пластинам панциря, шлему. Не найдя изъянов, перешёл к упряжи и защите боевого коня, которой уделялось особое внимание. Тем более в гвардии, где не применялся мягкий доспех в виде попоны, обшитой металлическими бляхами, а был обязателен доспех твёрдый «ламилярный», из пяти частей, с налобной металлической полосой, который требовал более умелого пользования и повышенной выносливости лошадей.

Самым тщательным образом были осмотрены зубы скакуна, удила, а также крепящиеся к ним ремни повода и оголовья. Сотник подёргал рукой подпругу, стременные ремни. Особое внимание уделил эмээлу.* Седло, имевшее деревянный остов, было покрыто войлоком и обтянуто чёрной кожей, как и полагалось всаднику Чёрного тумена, и не имело никаких внешних повреждений. Он заставил нукера снять эмээл, потом находившиеся под ним кожаный черпак и войлочный потник – и убедился, что на спине лошади отсутствуют потёртости. Дотошный Минагха не ограничился внешним осмотром и, дождавшись, пока Джельтэ переседлает коня, пожелал лично убедиться в правильной подгонке конского доспеха и упряжи. Вскочив в седло, он пустил коня рысью, потом галопом. Вернувшись, спешился и сделал небольшое замечание – налобная пластина затянута немного туже разумного. На защитные функции это не влияло никак, а вот лошадь вела себя более напряжённо и могла устать раньше, чем должно. В целом же доспех был закреплён умело и надёжно – не болтался и не угнетал скакуна сверх меры.

Отдав поводья Джельтэ, сотник перешёл к осмотру личного оружия. В этом он был особенно въедлив. Хасанбек, продолжая думать о своём, рассеянно следил за его движениями. Тот поочерёдно брал с цува предмет за предметом, цепко выискивая взглядом изъяны.

Номо. Сотник вытащил его из кожаного саадака, осмотрел кибить, роговую накладку. Не обнаружив отслоений и трещин, перешёл к тетиве. Несколько раз резко растянул лук, остался доволен состоянием. Не забыл достать из саадака три сменных тетивы. Одобрительно качнул головой, обнаружив, что изготовлены они из разных материалов: из волокон конопли, из сплетённых воедино сухожилий, а также из женских волос – подобного добра было полным-полно в покорённых тангутских городах. Это говорило в пользу Джельтэ – каждая тетива предназначалась для своих погодных условий… Далее наступил черёд берестяного колчана со стрелами. Минагха не поленился и осмотрел каждый наконечник, причём тут же отметил отсутствие достаточного количества «срезней». Хозяин явно отдавал предпочтение трёхлопастным наконечникам, предпочитая стрелять наверняка, а не обвально, однако достижение общих целей обязывало воина иметь полный обязательный комплект боезапаса. Состояние стрел было отличным, наконечники изощрены, при колчане находился и массивный хурэ,* а также запасные костяные свистунки и маленький мешочек с ядом «могайн хорон» для смазывания наконечников перед боем.

Халха* ненадолго привлёк внимание дотошного сотника. Деревянный каркас, толстая кожа, наклеенная с внешней стороны щита, металлические сегменты, наклёпанные поверх неё, и войлочное покрытие с внутренней стороны – всё было в полнейшем порядке.

Черёд дошёл до хэлмэ,* лезвие которой было остро отточено, а клинок не имел трещин и ржавчины. В отличном состоянии были и ножны. Никаких нареканий на вызвало и состояние прочего оружия – «гулда»,* круглая булава из хорошего железа с втульчатым насадом, боевой топор «алма хунэ»,* и копьё «жада»* – всё так и просилось в бой!

Осмотрев оружие, Минагха добрался до вспомогательного снаряжения. Засапожный нож «хутуг»* в ножнах. Шило «шубгэ»,* скребница «зулгуур»,* кресало «хэтэ»,* волосяная верёвка «зээли»,* кнут «ташуур»,* иголка с нитями, три вида пут для лошади, палатка «майхам»* и многое другое – придраться было практически не к чему. Каждый предмет был на своём месте и в отличном состоянии.

Хасанбек усмехнулся, у него закралось подозрение, что Минагха нарочно так долго проверяет одного из своих лучших воинов. Наверняка выжидает, когда нойону надоест наблюдать и он проследует дальше. Видя, что нукер внимательно следит за проверяющим его командиром, темник протянул руку к ближайшему гвардейцу, жестом попросил его булаву. Неслышным кошачьим шагом подошёл сзади к Джельтэ. Выждал пару минут… и внезапно нанёс несильный точный удар, целясь прямо в ленточку на затылочной части дуулги.*

Булава рассекла воздух. В том месте, где только что была голова гвардейца.

Джельтэ, успевший подсесть и крутнуться вполоборота, встретился глазами с Хасанбеком. Расслабился, узнав темника. Нойон одобрительно покачал головой, оставшись доволен поистине звериной сноровкой воина. Похлопал его по плечу. Уже хотел сказать ему, что тот вполне достоин перевода в первую тысячу, и даже начал произносить имя:

– Джель…

Посторонний громкий шум оборвал его.

Успокоившаяся было ящерка вновь ожила. Царапнула по сердцу. Прикосновения её лапок были неприятными и пугающими, отозвались мелкими частыми уколами внутри.

«Что?! Что такое?!!»

Поднимая клубы пыли, в расположение выстроенного тумена ворвался всадник. Заметался по широким коридорам между выстроенными отрядами. Наконец определил местонахождение нойона и направил коня к нукерам третьей тысячи. От этой обречённой фигуры исходила незримая волна, заставлявшая увидевшего замереть и умолкнуть.

Весть, которую он нёс, не щадя себя и лошади, не могла быть радостной…


Хасанбек, стиснув зубы, наблюдал.

Как всадник вырвался из-за рядов соседней второй тысячи… Как принялся осаживать полуживого ошалевшего скакуна… Как спрыгнул с него… Повалился в ноги.

Судя по серебряному шлему с белым конским хвостом, это был нукер из личной тысячи самого царевича Тулуй-тайдзи.

– Говори! – Хасанбеку было не до церемоний.

– О достопочтенный!.. – голос гонца задрожал и прервался. – Выслушай мужественно…

– Говори!!! – зарычал темник, изнывая от когтистых лапок, истоптавших сердце. – Иначе бу…

– Великий Хан оставил нас…

Солнечный шар взорвался над головой темника! Лицо обожгло струями кипятка. И омертвевшая кожа до боли обтянула череп.

Жизнь остановилась.

– Что?! Повтори, что ты сказал! – это говорил не он. Шевелящиеся сами по себе губы. Онемевший чужой язык. – Повтори!!!

Это говорил кто-то из-под застывшей неподвижной маски, в которую превратилось лицо Хасанбека.

– Вечное Небо забрало его в Облачную Орду… – чёрные от пыли губы гонца шевелились как червяки. И Хасанбек едва удержался, чтобы не раздавить их одним ударом, вместе со страшными, невозможными словами.

Удержался. Гонцы не вольны толковать волю Неба. Не вольны воскрешать ушедших… Воскрешать даже на словах.

– Как?! Как это случилось?!!

– Меня послал Тулуй-тайдзи… Царевич требует, чтобы ты срочно прибыл в Ставку, о великий нойон! Один… Без тумена… Он всё скажет… Объявит последнюю волю Великого Хана.

Гонец говорил что-то ещё. Но темник уже его не слышал. Только удары пульса в висках. И неразборчивый, никак не стихающий шум.

«Ветер? Голос Неба?»

Один взгляд на оруженосца – и тот передал темнику поводья его коня. Миг! – и Хасанбек уже сидел в седле. Всё тот же «кто-то», чужим сдавленным голосом, уже на ходу выкрикнул сквозь маску:

– Закончить смотр… Ждать меня в полной готовности!

Тысячи раскосых глаз провожали стремительно удалявшуюся фигуру нойона. Постепенно превращавшуюся в крохотного чёрного всадника…

Он мчал вспять по незримым следам гонца, принесшего страшную весть. Плеть билась разъярённой змеёй, обжигая укусами бок застоявшегося скакуна. Даль подрагивала в сузившихся прорезях глаз, в такт эху, что билось внутри.

«Один… Без тумена… Он скажет… Один… Без тумена… Он… Один… Объявит… Последнюю волю хана…»

Плеть кусала, кусала, кусала коня. И копыта его почти не касались земли.

Глава седьмая

Облачные врата

…Они уходили.

Они уходили лёгкой рысью. Сотня за сотней. Тысяча за тысячей. Сначала, как на параде, торжественно пройдя перед плотной стеной выстроившихся туменов. И вдруг, повинуясь гортанному выкрику царевича Тулуй-тайдзи, резко повернули прочь от строя. Туда, где за окоёмом падало в степь еще не угасшее солнце.

Орда наблюдала молча. Угрюмо взирала, провожая своих лучших нукеров. Те, вздымая клубы пыли, уходили вдаль стройными колоннами. Не прикрываясь с боков подвижными дозорными чамбулами. Впервые шли они боевым порядком, не намереваясь ни на кого нападать. И всё больше каменели лица воинов. А руки, непроизвольно, ещё крепче сжимали поводья.

Иссиня-чёрные доспехи мрачно мерцали в закатных лучах. От этого весь тумен казался гигантским вороньим крылом, оторванным от огромной птицы. Летящим самостоятельно и – оттого ещё более зловеще. Вороной корпус панцирной конницы легко скользил по ковыльной степи. Резал её на нетоптаные полоски. Не зло. Скорее вынужденно. Вбивая в неродную землю всё живое, что не успело спастись.

Их не провожали криками. Только взглядами. Лишь один раз, над обезумевшей от ужаса нашествия безмолвной степью, взвился одинокий хриплый голос. Знаменитый, наводящий на бесчисленных врагов панический ужас, боевой клич: «Хур-ра-гх-х-х!..»

Вырвался он из глотки молодого нетерпеливого нукера – вдогон уходящему боевому побратиму. И, пометавшись, умолк, никем не подхваченный.

Небо придвинулось ближе. Словно стараясь понять, что здесь происходит. И постепенно темнело, наблюдая Великий исход. Продолжая при этом ткать полотно заката…

Они шли смертоносной, неторопливой, никуда не спешащей лавиной. Уходили с обречённой решимостью.

Выполнить последнюю волю Великого Хана.

Прорвать. Снести любые заслоны. Если понадобится, если прикажут – даже растоптать тысячами копыт падающий за окоём огненный шар. Атаковать, вспыхивая, как факелы, и раскидывая в разные стороны частицы небесного огня. Поджечь собою пересохшую августовскую степь. Чтобы вся она вспыхнула гигантским погребальным костром…

Вознося к Вечному Синему Небу мольбу принять их в свою Облачную Орду.

Цепкие глаза кочевников ещё долго выхватывали знакомые фигуры среди уходящих. Далее – лишь отдельные безликие силуэты воинов. Потом только Белое Девятиножное Ханское Знамя. Оно порхало над конницей подобно птице. Пока весь тумен не слился в одну тёмную колышущуюся полосу.

Из непобедимого войска уходила прочь его основа. Отборные воины. Гвардия. Которая эту непобедимость и обеспечивала.

Армия растерянно глядела ей вслед. Ещё не понимая, что осиротела.

Они уже мчались размашистой рысью, на каждом шагу врезаясь в марево жаркой вечерней степи, как бы увязая в нём. Кровь заката падала на лица. Падала на броню. Тенью той манящей и будоражащей крови обещанных дальних походов. Багрово-вороной тумен, глухо лязгая железом, неотвратимо надвигался на неведомого врага.

…Хасанбек скакал сразу за передовым чамбулом. Слился со своим скакуном, что стелился над степью широким намётом. Терпкий аромат степного ветра забивал дыхание, входил внутрь и распирал грудь, но раскосые глаза-прорези цепко смотрели поверх подрагивающих голов всадников.

Где-то далеко-далеко, по рассказам пришлых купцов-иноверцев, расстилались неведомые страны, приютившиеся на самом краю света. На берегу Самой Большой Реки, у которой берегов не было вовсе. Огромные волны вздымались до небес и там, в необозримой дали, – сливались с Небом. Хасанбеку ни разу не доводилось видеть столько воды, а стало быть, и верить в подобное диво он не спешил.

Да разве может где-нибудь кончиться Великая степь?! Разве может оборваться этот пёстрый ковёр под ногами? Ну конечно же, нет.

Вот жизнь – другое дело… Будь ты ханом, будь рабом – оборвётся в самый неожиданный момент. И хорошо, если успеешь в последний миг бросить взор на Вечное небо. В немом вопросе: почему так ма…?

Ему опять и опять мерещилось чужое обезображенное лицо.

Лицо упокоившегося Чингисхана, освещённое неверным светом лампад.

…Когда Хасанбек, измождённый многочасовой бешеной скачкой, ворвался в расположение Ставки – уже вечерело. В воздухе висел дурманящий запах запечённой баранины и жареной дичи. В повисшем над лагерем скорбном молчании слышался чей-то безутешный плач. Да ещё – приглушённым набатом раздавался громкий топот лошади примчавшегося темника.

Прыжком спешившись, Хасанбек вбежал в большой полотняный шатёр. Там, посередине, стоял огромный гроб, высеченный из цельного дубового ствола. Поодаль, на возвышении, которое покрывали слоями девять белых войлоков, возлежало бездыханное тело Потрясателя Вселенной.

Величайшего завоевателя, окончившего земной путь в военном походе, вдали от родных степей. В холодной тангутской долине между лиловыми горами.

Мерцали лампады и бубнил монотонный голос шамана. Верный темник смотрел, смотрел, смотрел и не мог поверить, что перед ним человек, покоривший все мыслимые страны. И сам себя убеждал: «Он… он…»

И снова и снова не верил даже себе. «Неужели смерть так судорожно и жадно вцепилась в тело хана?» Глаза Хасанбека смотрели на лицо незнакомого человека, изъеденного страшной неведомой болезнью, и отказывались видеть в нём своего Повелителя.

Осунувшийся от горя Тулуй, остановив поток непременных соболезнований, призвал начальника отцовской гвардии в свою походную юрту. Там, помолчав, царевич спросил:

– Хасан… что, по-твоему, надлежит?

Темник выдержал испытующий взгляд сына Великого и ответил:

– Надлежит исполнять волю хана. Даже если он ничего не успел повелеть перед смертью… Он всё сказал своей жизнью.

– А мне будешь служить так, как служил ему? – напряжённый взгляд Тулуя буровил лицо темника.

– Я преклоняюсь пред тобою, тайдзи. Полагаю тебя наиболее достойным воином из сыновей Потрясателя Вселенной, но… ты же знаешь, что задолго до этого чёрного дня он избрал своим преемником Угедэя, и сам объявил ему об этом… Всё остальное он сказал в своей «Яссе».

Тулуй прикрыл веки и одобрительно покачал головой. Ответ его полностью устроил.

Они проговорили полночи. Вот тогда-то впервые и услышал Хасанбек о Вечном Походе…

И о том, что самозванцы, именовавшие себя посланниками Неба, бесследно исчезли ночью. На этот раз их не искали, ибо не до них в скорбную годину… К смерти Великого Хана были они не причастны, поэтому избежали участи быть вновь пойманными.

Предсмертную волю отца Тулуй-тайдзи постарался передать верному темнику дословно:

«Я ухожу. Такова воля Неба. За свою земную жизнь я сделал всё, что было предначертано. Я оправдал выбор Небес, посему мне доверено продолжать нести Белое Девятиножное Знамя туда, где остановилась Облачная Орда в ожидании нового Нойона. Я, величайший полководец Вселенной, поведу небесное воинство в Вечный Поход,* и горе тем, кто осмелится встать на моём пути! Вам же оставляю свою земную империю. Править ей надлежит Угедэю. Вам же, Тулуй и Джагатай, детям и внукам вашим – хранить единство империи и дружное господство ханского рода. Править так, как указал я в своей „Яссе“. Мне же будет сподручно наблюдать за вами с облаков…»

Последние слова предсмертной воли, высказанной ханом, были странными и неожиданными:

«Передай моему верному оролуку Хасану. Никому не мстить. Никто не повинен в смерти моей. Такова воля Вечного Неба. Ему же, как только тело моё отправится в дальний заоблачный поход – трубить сбор Чёрному тумену. Незамедлительно выступить под Белым Девятиножным Знаменем, боевыми колоннами, на закат солнца. Скакать, не жалея коней, нисколько не отклоняясь. Пускай даже злые демоны возжелают помешать этому маршу. Пускай мчатся, пока в неведомой земле их не встретит тот, кого они знают…»

Так повелел своим верным гвардейцам Чингисхан.

И Хасанбек знал: теперь, пока в нём останется хоть капелька жизни, он будет скакать, бежать, ползти вперёд… прямо на закат солнца.

Все семь туменов остановили своё кровавое шествие по чужой земле. Сейчас решалось – быть ли продолжению похода или поступит команда «Отбой!».

И решилось: БЫТЬ!

Устами самого хана:

«…Когда я умру, ничем не обнаруживайте моей гибели. Не поднимайте плача и скорбных воплей, дабы о кончине моей не проведали враги. Дабы не обрадовались и не воодушевились. Держите мою смерть в большом секрете, покуда не сровняете с землёю ненавистный Чжунсин, покуда не расправитесь с правителем царства Си Ся…»

Так сказал он сыну Тулую за день до смерти. Так повелел.

После ночной беседы Тулуя-тайдзи с Хасанбеком – войско пришло в движение. Белый тумен был послан под стены столицы тангутов. Ему надлежало начать осаду, блокировав все подступы к обречённому городу. А по истечении срока ультиматума – штурмовать крепостные стены, не оставив от них камня на камне. Белый тумен в тот же день выступил в путь, чтобы к рассвету встать у стен Чжунсина. За ним срочно выступил ещё один корпус, только что прибывший из покорённых восточных провинций.

Судьба столицы царства Си Ся была предрешена.

…Упругий гул копыт тысяч разгорячённых лошадей да эхо, убегающее по степи в разные стороны. Привычно подрагивали волны седого ковыля, провожая поклонами грозную лаву. В этом смиренном серебристом пласте угадывались многочисленные покорённые народы. И всё же тревожно было на душе опытного воина. Душило, змеёй обвивало её предчувствие чего-то непоправимого и близкого, что может неожиданно явить себя, что до поры лежит незримым покрывалом, слившись со степью и завлекая чёрных всадников.

Далеко позади осталась стена провожавших ордынцев. Не повернуть, не докричаться. Хасанбек оглянулся – тёмная полоса окоёма равнодушно подрагивала за спиной. Ящерка-предчувствие шевельнулась, задвигалась, осторожно переставляя лапки. Но тут же дёрнулась, цапнула. В висках кольнуло.

Темник снял шлем, приторочил его к поясу, подставил ветру взмокшие пряди волос. Потом запрокинул голову, потянулся взглядом к облакам, щедро укутавшим небо. Привстал в стременах…

«Что ниспошлёшь ты нам, о Великое Синее Небо?!»

Чуть впереди, в небесной бездне, то ли летел, то ли бесконечно долго падал степной орел. Вернее, парил, маленькой коричневой точкой, в которой не каждый и разглядел бы величественную птицу. Небо неумолимо и незаметно темнело, отчего вдруг чётче и рельефнее проступили на нём белые облака, словно вздулись желваки и шрамы, доселе не бросавшиеся в глаза.

Орёл темнел крупной родинкой.

…Неожиданно авангард скачущих кэкэритэн нырнул во впадину, невидимую издалека. Исчез на время в высокой густой траве. Однако это не вызвало тревоги, напротив, скоро весь тумен, не сбавляя хода, последовал за передовым чамбулом.

По сторонам замелькали всплески кустарников. Зашуршали, вспарываемые конскими ногами… Откуда-то спереди напряжённую полутишь-полутопот резанул отчаянный крик-всхрап лошади, на полном скаку угодившей копытом в нору. Невезучий всадник вылетел из седла, сжался в комочек, уворачиваясь от копыт. Никто из нукеров не остановил и даже не замедлил яростную скачку, они лишь немного расступились в стороны, даря побратиму возможность выжить, не превратиться в месиво. А там, как повезёт, на всё воля Неба, если суждено – ухватится, вскочит на одну из запасных подвершных лошадей, которые скачут позади тумена, взятые под уздцы нукерами из арьергарда.

Заверещали, разлетаясь, птицы, собравшиеся у широкого ручья. Воды его в одночасье расплескали по сторонам тысячи копыт. Но не успели примятые травы приподняться и наполовину, а ручей уже журчал, как ни в чём не бывало. Ну, подумаешь, ещё одна орда озлоблённых людей помчалась искать свою удачу или свою погибель. Сколько их было, сколько ещё будет… Этим беспокойным созданиям всё неймётся, постоянно туда-сюда носятся, нет чтобы в одну сторону, как вода, течь.

Быстро миновав ложбину, всадники первых шеренг вылетели из пышного разнотравья. Ринулись наверх по пологому склону. И вдруг, о Небо! – неизвестная угроза наконец-то явила себя. То, что предстало их взору, восхищало и пугало одновременно. Лошади дёрнулись было в стороны, но не разбежались, сжимая друг друга в едином управляемом потоке. Всхрапнули, тревожно заржали, кося шальными взглядами на всадников. Однако, приученные за годы схваток ко всему, не засбоили. Продолжили стремительный бег… Впереди, на расстоянии нескольких полётов стрелы, дерзкий тумен ждало Неведомое…

В затылке дзенькнуло. Темник поморщился, потянулся рукой к шлему на поясе.

Казалось, именно здесь начиналось Небо. Словно в этом месте на землю пали облака. А может, их сбросили вниз злобные всемогущие дэвы… Бескрайняя степь прямо по ходу движения тумена была перегорожена гигантскими облачными Вратами.

Они висели рыхлой, едва различимой стеной, сложенной из туманных сгустков. По краям Врат вздымались шевелящиеся, будто бы дышащие столбы. Сверху их завершали, как купола, массивные кучевые облака. Над Вратами, закрывая собой верхнюю часть и теряясь в вышине, плыли целые отряды небесных всадников. Похожих на причудливые плотные облака… Там, немного дальше, наплывала густая клубящаяся тьма, выпуская из себя всё новые отряды конницы.

И дрогнули суровые лица воинов. Судорожно сжались челюсти. Побелели от напряжения многочисленные шрамы. Кое-кто торопливо хватался за амулеты, мысленно прощаясь с далёкими родственниками. В первых рядах авангарда раздались тревожные крики. Покатились вглубь давящим гулом:

– Шайтаны!

– Облачная Орда!

– Духи войны… Шайтаны!..

Командир пятой тысячи Мурад на быстром буланом коне догнал темника. Приблизившись, прокричал:

– Хасанбек! Перестраивай тумен! Обойдём их по сторонам… двумя клиньями! Ты уходи влево, я – вправо… Потом соединимся!!

Темник, хищно горбясь в седле, остановил поток слов тысячника жестоким блеском глаз. Прорычал:

– Ты забыл волю Великого Хана?! Не сворачивать до самой встречи с НИМ! Ты – лучший из лучших, сомневаешься в гневе наших мечей?! Я не узнаю тебя, Мурад. Командуй атаку! Мы разнесём их в белые клочья! С нами Потрясатель Вселенной!..

Тумен стремительно приближался к Облачным Вратам. Врата эти, напротив, даже отступали, при этом постоянно увеличиваясь в размерах. Росли, расплывались вверх и в стороны. Сквозь них шевелило лучами-щупальцами, пробивалось к земле умирающее солнце. Окрашивало стену багряным…

Хасанбек приподнялся в стременах и вот так, стоя на полном скаку, обвёл быстрым взором наступавшую за ним гвардию. Потом выхватил из ножен тяжёлый меч с прямым двулезвийным клинком. Воздел его, громогласно выкрикнув слова команды. И резко опустил, направляя остриё вперёд.

Целился он прямо в центр Врат. Конь, заслыша командный голос хозяина, перешёл на галоп. Вынес темника вперёд, за линию войска, и продолжал увеличивать разрыв. Из тесных рядов сзади него донеслись голоса тысячников, вторящих сигнал к атаке.

Свирепо завизжали первые две тысячи, яростно нахлёстывая коней. Сливаясь в единую атакующую лаву, воины по ходу перестраивались в вогнутый полумесяц, рога которого выдвигались далеко вперёд, всё больше и больше уходя в стороны. Стараясь полукольцом охватить надвигающуюся бесформенную громаду.

С тугим низким жужжанием ушли поверх голов первые стрелы. Наобум. Устрашая. И, наконец-то, степь по-настоящему содрогнулась. Оглушая всё живое и входя в боевой транс, гвардия хором подхватила угасший воинственный клич, не так давно одиноким голосом вылетавший из рядов провожающих. Угасший, но не исчезнувший, запавший каждому в душу. Как призыв не осквернить славу гвардии, как древнее заклинание демонов войны: «Хур-раг-гх-х-х!!!»

Противник, не ответивший на этот древний клич ещё более убийственным воплем, – уже наполовину проигрывал битву. Даже мечом не взмахнув, поражённый родившимся страхом.

Но Облачная Орда молчала… Молчала, несуетливо скользя всё ближе и ближе к земле. И вот уже, как наважденье, стали видны оскаленные морды лошадей с причудливыми гривами багряного цвета. Явственно чудилось их беззвучное ржание и топот.

Следующий залп был прицельным. Туча тяжелых стрел с плоскими наконечниками-срезнями взвилась в небо. Метнулась навстречу призрачным лошадям. И исчезла, не причинив им ни малейшего вреда. Небесные лошади зашлись в безмолвном жутком хохоте. Страшные лики небесных всадников содрогались от неслышного крика. Потянули к ордынцам жуткие многопалые руки.

Началась беспорядочная обвальная стрельба. Дошла очередь и до стрел со смертоносными наконечниками, смазанными ядом степной гадюки. Но яд тоже оказался бессилен.

Облачный отряд плавно снижался к земле, целясь в последние чамбулы атакующего тумена. Казалось, вот-вот небесные лошади застучат своими копытами по металлическим шлемам гвардии, сминая плюмажи и сея панику.

Из рядов телохранителей охранной стражи, окружавшей темника плотным кольцом, до него донеслись растерянные крики:

– Хасанбек! Почему Облачная Орда напала?!

– Нойон! Вечное Небо отвернулось от нас?!

– О Мэнке-Тэнгри! Вечное Небо, не губи нас, ничтожных!!

Хасанбек взбеленился:

– Заткнитесь! Это Великий Хан испытывает нас! Он смотрит с Неба – достойно ли мы несём его знамя!

Рослый знаменосец Джаглай, скакавший левее и на полкорпуса лошади позади Хасанбека, крепко сжал древко и воздел Белое Девятиножное Знамя. Потряс им, то ли дразня Облачную Орду, то ли укоряя за слепоту. Он свято верил, что вселившийся в знамя Сульдэ – дух гений-хранитель рода Чингиса – убережёт войско. Защитит от безжалостных небесных кочевников. Его напарник, багатур Урсул, скакавший слева бок в бок, зорко наблюдал по сторонам, страхуя боевого собрата, охраняя святыню. И всё-таки едва не прозевал враждебный выпад…

Невесть откуда взявшись, тёмная клубящаяся лапа простёрлась над его головой, потянулась к знамени Великого. Урсул-багатур, не раздумывая, резко поднялся в стременах и молниеносно рубанул заговоренным клинком своего палаша. Отсёк хищную когтистую кисть… Обрубок лапы исчез. Втянулся назад в поток облачного воинства. Только шестипалая кисть, распадаясь на клочья серого дыма, плыла над туменом. Однако почти сразу, сверху с разных сторон к знамени потянулось ещё несколько таких же лап.

Урсул, изготовив палаш к новому удару, запрокинул голову в небо и закричал:

– Сульдэ! Защити своих воинов!..

Ему показалось, что знамя откликнулось. Затрепетало, испуская белое свечение в потемневшем небе. Страшные лапы замерли. Остановились, чуть-чуть не дотянувшись до святыни. Задёргались… И вдруг, убегая от расплывающегося свечения, исчезли, растворились в воздухе.

– Сульдэ с нами!!! – взревел Хасанбек.

Эти слова, многократно усиленные, моментально разнеслись по всему тумену. Нукеры воспряли духом. Яростно нахлёстывая лошадей, они напряжённо ожидали, когда облачная рать слетит к ним вплотную, на расстояние сабельных ударов.

Темник понял, что ещё немного, и добрую треть корпуса накроет небесная конница. Перекрывая суматошный шум, он закричал:

– Копья к бою! Улан зос! Тарань ворота!..

Тысячники тут же подхватили команду, одновременно пытаясь перестроить лаву в мощный атакующий клин. Авангард тумена ощетинился копьями. Их древки были покрыты красной краской – «улан зос». Магическая краска наносилась под страшные заклятья и заговоры. Несказанно увеличивались оттого разящие свойства оружия. Приходил успех в тяжёлом бою. Нукеры не просто в это верили, они не раз в том убеждались на деле, опрокидывая наземь вражьи шеренги, нанося ужасные смертельные раны. Впрочем, тогда они имели дело с земными людьми. И сражались они на земле…

До Облачных Врат оставалось чуть более одного полёта стрелы. Уже было видно, что клубящаяся серо-голубая стена на самом деле состоит из сотен голов, из тысяч оскаленных голов… Змееподобных. Драконоподобных. Демоноподобных. Хасанбек никогда не видел ни драконов, ни демонов. Но именно так, жутко и мерзко, они и должны были выглядеть, по его пониманию. Головы раскачивались на извивающихся шеях. И, казалось, вот-вот сорвутся с невидимой привязи, бросятся навстречу обречённому тумену.

Хасанбек криками подбодрил верного коня и почувствовал, как от него исходят волны бешеного возбуждения. Темник находился на самом острие атаки. Посреди первой десятки всадников, слившихся в единую ревущую массу из тел, железа и клокочущей ярости.

До кошмарной стены оставалось несколько ударов копыт… Хасанбек изо всех сил сжал древко копья, направив его жало прямо в открытую пасть самой большой и жуткой головы. Стиснул ногами лошадиные бока, прикрылся щитом, подхватил родившийся в глубине войска боевой клич и в яростном прыжке, слившись с конём воедино, нанёс сокрушительный удар.

«Хур-раг…»

Предводитель тумена вонзился в дикое месиво туманных чудовищ и… оглох. Успев заметить, что снёс собою намеченную голову, а вместе с ней ещё несколько соседних, не менее пугающих, он, не встретив никакого сопротивления, провалился в Никуда. Будто, решив покончить с собой, прыгнул с обрыва. Нойон продолжал что-то кричать; его рот дёргался до судороги в челюстях. Брызгала слюна, похожая на пену, но крик не рождался. Умер, как и прочие звуки этого мира…

Темник уворачивался от летящих ему навстречу белёсых теней. Некоторые пронзал ударами копья, но рука проваливалась в пустоту. Конь продолжал скакать, совершая неестественные движения. Он судорожно, будто бы по инерции, перебирал ногами, его тело била ощутимая, крупная дрожь. Она передавалась всаднику. Конь хрипел… А может, испуганно ржал, но звуков не было слышно. Не было шума боя. Не было команд и предсмертных стонов.

Не было ничего. Мёртвая тишина. Давящая, сковавшая голову железным обручем…

Хасанбеку показалось, что во всей степи остался он один. Вокруг не было ни единого всадника. Впрочем, самой степи не было видно тоже. Лишь белёсая туманная дымка, да замедленные движения лошадиных ног.

Шевелились они, словно во сне. Нехотя. Вполсилы.

Копыта мягко, без стука касались шевелящихся волн седого ковыля. Не отталкивались, а именно касались. Ковыль клубился под ногами коня, напоминая собой облака. А может, это облака и были… И бег коня по облачному краю всё больше и больше напоминал полёт, с вытянутыми вперёд и почти остановившимися ногами.

«Не-е-е-ет…» – яростно, хоть и бесшумно, шевеля перекошенным от бешенства ртом, темник стиснул копьё так, что ногти врезались в древко. Осыпав ударами пяток крутые бока своего скакуна, он заставил его перейти на галоп и… врезавшись в большое пушистое облако, никуда из него не выехал. Завяз, остался в белом мареве. Выпустил из рук копьё, схватился за глаза и, неотвратимо падая в какую-то бездну, ничего не видя вокруг, понял, что ОСЛЕП.

…Солнце уже почти упало в немыслимо далёкую полоску чёрного ковыля, росшего лишь ТАМ, за окоёмом, когда до Орды, оставшейся на месте тризны, донеслись еле угадываемые звуки боевого клича: «…у-у… ур… ра… а…»

Воины встрепенулись. Над выстроившимися колоннами поднялся гул голосов. Руки самопроизвольно потянулись к оружию, а когда из темнеющей степи прилетели отголоски хриплого ржания – сотни лошадей ордынцев отозвались встревоженным криком. Сначала разрознённо, поочерёдно, потом всё чаще, всё сильнее, сливаясь в единый будоражащий вопль. В разразившейся сумятице кому-то почудились звуки начавшейся битвы, а может, у этого нукера и вправду был поистине нечеловеческий слух…

Нойон, возглавивший осиротевшее войско после исхода Чёрного тумена, отреагировал молниеносно, и вот уже несколько разведчиков рванули с места, судорожно нахлёстывая скакунов.

Спустя малое время три больших отряда в полном молчании устремились вперёд, пыля по степи в последних закатных лучах. Они спешили на выручку, туда, где скорее всего нарвалась на засаду их Тугургха цэриг, гвардия Великого Хана. Последнее, что могли рассмотреть остающиеся, – когда всадники достигли незримой черты и уже начали сливаться со своими тенями, две крайние колонны принялись резко уходить в стороны, начиная обходной манёвр. Больше ничего увидеть, а равно и услышать, оставшимся не довелось. Великое Небо, сравнявшись по цвету с землёй, скрыло до поры видения, а степь поглотила все звуки, она точно превратилась в бескрайний войлочный полог.

Лишь глубокой ночью, должно быть держа направление на огонь сторожевых костров, из онемевшей степи вернулся один отряд. Вернулся измотанный, но весь до последнего воина – невредимый. Хмурые нукеры, спешившись и обосновавшись у костров, говорили разное.

Одни утверждали, срываясь на крик, что ни о какой внезапной засаде, а тем более о битве не только не стоит чесать языки, но даже поминать вполголоса на ночь – впору обратить на свою голову внимание демонов. Ой, не обошлось здесь без шайтанов! Не обошлось! Не могла доблестная Тугургха цэриг полечь вся, до единого воина. Тем более – погибнуть ТАК БЫСТРО!

А кто-то говорил коротко, и выходило, что по всей обозримой степи, а в связи с темнотой, и необозримой тоже – ни ржания, ни крика, ни звона мечей. Ни-че-го… И эти слова также будоражили кровь в жилах нукеров Главного войска, воинов всех шести оставшихся туменов. И будоражили даже, пожалуй, больше, чем упоминания о демонах. Большинство же вернувшихся попросту отмалчивалось. Причём, было видно, что они сами ничего не понимают.

Как бы там ни было, невозможное свершилось: Чёрный тумен исчез.

Наутро, когда солнечный свет пробился сквозь чёрную тушь ночи и разбавил темноту до светлого марева, одному из разведывательных чамбулов посчастливилось наткнуться на след гвардейцев. Шаг за шагом следовали разведчики по истерзанной тысячами копыт траве, угадывая и воссоздавая по крупицам то, что произошло на самом деле. Дольше всего они задержались в низине, тщательно выискивая ответ в торопливых водах ручья, разве что только не обнюхивали кусты, как дикие звери. След, потерянный было в пышных травах, был вскоре обнаружен, и следопыты с удвоенной энергией заспешили вверх по пологому склону, где вскоре и ожидало их величайшее потрясение. След не просто терялся среди трав, не просто дробился на каменистых участках…

СЛЕД ОБРЫВАЛСЯ.

На полном скаку лучший тумен Орды исчез, как будто провалившись под землю или растворившись в воздухе.

На том и порешили, бормоча заклятия-обереги и нахлёстывая коней, торопясь воротиться назад.

И лишь Гулда, нукер из первой тысячи Серого тумена, один из лучших следопытов, молчаливо стиснув челюсти, покачивал головой: нет, не под землю! Только в воздухе… только на Небо… иначе не валялся бы на примятой траве амулет его земляка и боевого побратима Хутуг-анды…

Амулет того, кому Гулда, единственный из всего войска, не удержавшись, послал вдогонку боевой клич, когда Чёрный тумен только начинал свой проклятый путь в неизвестность, и ещё не слилась с другими широкая спина побратима.

Воин разжал кулак и посмотрел на ладонь – разорванный сыромятный бело-жёлтый ремешок тут же самопроизвольно расправил свои неправильные кольца, освободил для взора отшлифованный кусочек причудливо вырезанной кости, в котором больше всего угадывалась голова лошади. Потом протянул ладонь вверх, как можно ближе к Небу, показывая побратиму его оброненный оберег. Прошептал слова молитвы. Помолчал. И только после того – нащупав концы ремешка, решительно завязал их у себя на шее. Осторожно, тремя пальцами огладив лошадиную голову, спрятал под кожаными доспехами эту страшную находку.

Амулет, который столько лет хранил Хутуг-анду от всех ЗЕМНЫХ бед и напастей. И который был абсолютно бесполезен В НЕБЕ…

Гулда ехал, задумчиво раскачиваясь в такт движениям лошади, а перед его глазами стояла, не исчезала, всё та же странная картина. Там, впереди, по ходу, где уже не касались трав копыта лошадей исчезнувшего тумена, степь была щедро утыкана излётными монгольскими стрелами.

Словно бы, лишившись разума в одночасье, кэкэритэн на полном скаку расстреливали низкие вечерние облака…

Или стреляли вниз, уже будучи вознесены на Небо.

Часть вторая

Дорогами Войны

Земным творениям не дано скрыться от небесного взгляда. И застить его глаза не под силу им. Всё видит Вечное Небо…

Скорбная поклажа, обёрнутая девятью белыми войлоками, покоится внутри двухколёсной повозки. Запряжена повозка девятью быками. Путь её лежит на восход.

Пролегает на многие-многие сотни вёрст. Ведёт он туда, где за многими-многими рассветами раскинулся великий град Карокарум. Процессию, предваряемую дозорными чамбулами, сопровождает тысяча закованных в панцири воинов. Когда огненный шар мажет излётными лучами металлическую чешую на туловищах всадников, багровые отблески падают на суровые неподвижные лица и кровавят их до хищных сгустков в очах. Всё живое при встрече с ними становится неживым. Словно сами демоны войны возвращаются с жестокой сечи в свою Орду, захватив необычайно важную добычу. И целый мир покорно склоняется пред ними, как эти травы у копыт их лошадей…

Внутри войлоков находится массивный гроб, он выдолблениз цельного дубового кряжа и роскошно отделан изнутри. Там, в полном мраке, возлежит молодой воин с обезображенным болезнью лицом старца. Выглядит оно как маска, натянутая на голову, но рассмотреть и осознать это можно было бы, только приблизившись вплотную и склонившись над телом… Ему только тридцать три года, половина из них проведена в изнурительных походах и жестоких сражениях. Облачён покойник в бесценную, достойную лишь хана кольчугу. Возложенные крест-накрест руки прижимают к груди рукоять меча, пущенного вниз, вдоль тела. Несомненно, принадлежит он к знатным воинам, ибо покоится в полном доспехе. Воронёный железный шлем с пышным султаном усиливает землистость кожи лица. Кроме прочего – лука со стрелами, ножа, боевого топора – у ног его положен кубок для питья. И летит стремительно по золотой стенке кубка в неведомую высь искусно отлитый кречет. Пытается улететь прочь, но не отпускает хищную птицу золотой плен…

Процессия тороплива настолько, сколь быстро способны передвигаться быки. Если какое-то из животных валится с ногот усталости – его тут же убивают и пускают в пищу. Взамен новых впрягают, захваченных по дороге. Это дарует быкам отсрочку от смерти. Только быкам. Ибо всех прочих встреченных живых существ – будь то зверь, будь то человек – убивают!

Никому не дулжно узреть похоронную процессию – смертное горе глазам, случившимся некстати!

Вот в высоких травах испуганно юркнули две человеческие фигуры. Десяток всадников тут же пускают коней во весь опор. Мчатся к ним, рассыпаются веером, преграждая все пути для бегства. Настигают… Коротко свистят неотразимые стрелы. Свет меркнет в глазах случайных путников, которые так ничего толком и не успели понять.

И поясняет старший ловчий вослед их улетающим душам: «Отправляйтесь в Заоблачную Страну! Будьте там покорными слугами нашему повелителю! Служите усердно и молчаливо».

Снова и снова шарят раскосые глаза по степи. Выискивают тех, кто должен отдать свои жизни только за то, что случайно, не ко времени, оказался не в том месте.

Несовершенен этот мир! У камня нет кожи… у меча нет разума… у человека нет вечности… И не все пути ведут в завтрашний день. Особенно – пути, пересекающие страшные нити оборванных жизней.

Хлещут кнуты по спинам измождённых быков. Падают с их мясистых губ хлопья пены. Подрагивает голова мёртвого воина, сокрытого во мраке гроба. Колышется кубок с неподвижным кречетом, обречённо зависшим в золотом небе.

Всё ближе стольный Чёрный град.

Всё ближе и ближе безутешные рыдания и обильные потоки слёз…

Не на ратном поле, не в бою… от хвори, коварно подкравшейсяизнутри… однако в военном походе, как сам того желал…

УМЕР величайший полководец всех времён и народов земных.

Глава восьмая

Взгляд Серой звезды

Солнце пробивалось сквозь несвежую и нестройную зелень, дробилось, переламывая о листья поредевшие лучики. Обломки лучиков падали с ветки на ветку, осыпаясь светящимися брызгами. Эти осколочки солнечной мозаики заполнили перелесок неожиданно радостным светом. И если бы ещё птицы опомнились и защебетали наперебой – подсознание обязательно сыграло бы со мною злую шутку.

Оно меня принялось бы успокаивать и почти наверняка своего добилось бы, незаметно отдав приказание всем частям тела расслабиться. И тело мгновенно допустило бы сбой, утомившись несколько дней подряд исполнять роль безотказного механизма, боевой двуногой машины. И тогда я вряд ли даже дёрнулся бы на этот еле-еле слышный короткий свист… Но, слава ка-пэ-эс-эс, как приговаривал мой давно покойный наставник, – птицы меня не подвели.

Птицы молчали.

И эта птичья неразговорчивость оглушала похлеще, чем тишина, стоявшая бы в перелеске, не будь здесь птиц вовсе… Но в том-то и дело, что птицы – были. Я даже чувствовал их шевеление в гнёздах, их балансирование на качающихся ветках с непроизвольными взмахами крыльев. Я физически ощущал птичьи взгляды сквозь плотную, но не сплошную листвяную крышу.

И я лежал, не шевелясь, прислонив затылок к стволу орешника, уже понимая, что нелогичное поведение птиц – прелюдия к чему-то смертельно опасному. Вот тогда-то слух и выхватил тихий короткий свист, мгновенно замыкая незримую цепь приобретённых долгими тренировками рефлексов. Голова резко отдёрнулась, ушла вправо и назад, нырнула в пожухлую траву.

Буквально долю секунды спустя в ствол орешника, в кору, нагретую моим затылком, с упругим шлепком вонзилась незваная гостья – полуметровая стрела с чёрным оперением. Всё это я выхватил боковым зрением, уже совершив первую фазу движения, откатившись вправо и автоматически выхватив из-за пояса пистолет. Продолжив двигаться – кувырок и резкий уход с точки приземления, – я затих, изготовившись к стрельбе…

Если начистоту, то всё это мне уже начинало порядком надоедать. Шёл второй месяц моего похода неизвестно куда сквозь непонятно что. Тем более, что в суровой реальности всё оказалось, мягко говоря, немножко НЕ ТАК, как описывалось «до того, как». Точнее, совсем не так. Абсолютно НЕ.

Загвоздка была даже не в изматывающем темпе и нечёткости задания, и не в донельзя неподъёмной ноше полного боекомплекта, рассчитанного на двух средних спецназовцев, и даже не в жестокости, непонятной жестокости, всех двуногих, повстречавшихся мне по дороге.

Изматывающий темп – понятие условное, и скорее говорит о неподготовленности того, кто выдохся или пал духом. Нечёткость поставленного задания тоже дело привычное и находится в прямой зависимости от ранга начальника, отдавшего приказ, а уж в этой системе, чем больше звёзды и выше уровень, тем нелепее команды. Как если бы пехотой командовала авиация… И груз, посильный лишь двоим средним, не расстраивал. Хотя бы потому, что я средним не был. И это была нормальная самооценка, адекватная объективным данным о себе и уровне своей подготовки. Да и потом, любой новичок спецназа знает: не бывает лишних боеприпасов для задания, не имевшего конкретной цели и реально представимых противников.

Но беспричинная жестокость всех встречных – эта характерная особенность уже была теплее, теплее… и, в общем-то, непосредственно примыкала к главному.

Я ещё не видел и даже не представлял, кто напал на меня, но это, в принципе, уже детали, уточнения. Они ничего, в сущности, не меняли, тем более, что напавшие могли оказаться кем угодно. В прошлый раз, а именно двое суток назад, – это были индейцы. Даже не скажу какого племени – понятия не имею.

В военном училище не учат, как по боевой раскраске, одежде и тотемным знакам отличить, скажем, свирепых команчей от их более уравновешенных соседей по прерии – индейцев племени дакота. Или же, как, не запутавшись в диалектах, отличить боевые кличи любого из ирокезоязычных индейских племен. Будь то онеида или же мохауки, онондага или тускарора.

В наших военных училищах не изучают индейцев. Посему все свои, более чем скромные, знания о них я почерпнул в далёком детстве. Когда, ещё даже не подозревая о существовании спецназа, постигал азы маскировки, слежения и внезапного нападения. Когда воплощался в вождя краснокожих, начитавшись романов Фенимора Купера и Карла Мая, как и большинство ребят в моём дворе. Но были то придуманные игры в благородных туземцев.

Настоящие же индейцы оказались куда как далеки от образа рыцарей прерий; скорей уж на рыцарей плаща и томагавка похожи. Хотя томагавк у них был один на всех, а плащей не оказалось и вовсе. Но набросились они на меня именно по-разбойничьи, как-то бездарно, сумбурно, мешая друг другу. И лишь один додумался обойти, чтобы оказаться за спиной, но и то – не сумел этим воспользоваться.

Они напали на меня перед закатом солнца, отбрасывая длинные тени, – шесть мускулистых краснокожих воинов, что вышли на тропу войны, да так на ней и остались. Безмолвно, бездыханно, в нелепых позах. И чья вина, что их тропа войны опрометчиво пересекла мой загадочный маршрут? Уж во всяком случае не моя, это точно. Меня учили забирать чужие жизни, если нельзя от этого уклониться, и особенно если их хотят обменять на одну мою, неважно по какому курсу конвертации…

Я не видел нападавших, но уже знал, что их на этот раз трое. Откуда знал – невозможно объяснить, да я и не собираюсь. Это приходит с годами, и только к тем, кто дожил до предела, за которым уже не считают количество выполненных заданий и тем более – не радуются новым наградам. Просто кладут их к старым, так и не вытащив из коробочки, не прикрутив к парадному кителю. Лишь, как ритуальное заклинание, шепчут молитвенно: «Слава богу, не посмертно…»

Неведомые противники не были индейцами, если, конечно, одного контакта с этим народом, хоть и получившегося слишком плотным, достаточно, чтобы делать какие-то выводы. Те хоть напали честно, издалека предупредив боевым криком. Сегодня же меня заученно и хладнокровно просто убивали. Вернее, пытались убить, не спеша выцеливая из зарослей, и, наверное, убили бы, если б не рефлексы. Но, что ещё хуже – после неудачной попытки они себя ничем не обнаружили и не потеряли самообладания; не бросились на добивание в скоротечном рукопашном бою.

Я лежал, прижимаясь к травяному покрывалу, и напряжённо всматривался сквозь заросли тяжёлым взглядом затаившегося зверя. Их было трое, и они не отсиживались на месте, а медленно приближались, покамест не выдав себя ничем. Но я звериным чутьём сверхпрофи ощущал точки в рыхлом зелёном пространстве. В тех самых местах, откуда они должны были возникнуть, а не появиться, уж коль приближались бесшумно, как неразличимые тени… Я мысленно соединил прямыми линиями эти точки с точкой моего местонахождения и получил сектор обороны, края которого наступали на объект нападения под углом около восьмидесяти пяти градусов. Это был не лучший вариант, так как заставлял использовать для контроля за краями сектора боковое зрение, но я и не ждал лучшего. Просто молча и решительно готовился к худшему.

Время уплотнилось.

Секунды уже не бежали, превращая кусочки жизни в песок, стекающий сквозь пальцы. Секунды даже не шли. Казалось, они тщательно вытирали ноги, затягивая время, прежде чем сделать следующий шаг или же осторожно крались, подражая нападавшим. Весь мир для меня сузился до кусочка пространства, ограниченного перелеском, и в этом замкнутом объёме у него были иные свойства, не объясняемые физикой. Обострённые чувства докладывали мне по-военному – чётко и по существу.

«…ближайший – справа… притаился в густом кустарнике… до него метров пятнадцать…»

«…средний сместился влево градусов на пять… помаленьку сокращает расстояние… наверное, ползёт…»

«…левый дальше всех… метрах в тридцати – тридцати пяти… всё больше смещается в сторону… сектор обороны уже увеличен до девяноста градусов…»

Сознание моё растворилось.

Я перестал быть нормальным человеком – живым существом, которое на сознательном уровне воспринимает реальность в основном посредством биологических органов чувств. Имеющих, по правде говоря, достаточно ограниченный диапазон чувствительности… Теперь я впитывал параметры окружающей среды буквально всей кожей, напрямую, или душой, если угодно. Улавливал их изменения на энергетических уровнях, куда более расширенных и тонких, чем грубые биологические.

Я слился с миром, обернулся на самом деле частицей единого, неделимого и нерукотворного. Я лежал, расширяя области восприятия своего сознания, распространяя эту способность вовне, по разным направлениям и особенно – назад… Не доверяя обычным ощущениям. Словно отделял от себя, раздвигал вокруг незримую чувствительную оболочку. Моя кожа при этом заметно потеплела и даже начала вибрировать, отзываясь на все звуки и движения в перелеске.

Я ощущал потоки энергии, текущие от неба, земли и деревьев. Мне казалось – от меня отделилась некая сфера и, постоянно расширяясь, росла и передавала мозгу свои ощущения, словно вторая кожа. И в который уже раз при вхождении в подобное состояние, как будто опять впервые, опять заново – меня захлестнули ураган чувств, потоки информации, большинство которых я просто не умел расшифровать…

Но в хаосе, обрушившемся на меня, чётко выделялись три схожие ритмические пульсации. Я сосредоточился только на них, постаравшись отключиться от всего остального. Биения стали восприниматься ещё более отчётливо, они уже определённо несколько отличались одно от другого по частоте ритма и тембру звука.

Это стучали сердца моих врагов!

И стук этот отдавался на поверхности моей кожи. Меня захлестнула волна холодного возбуждения, в сознании ярко вспыхнуло озарение… и я их увидел.

Я увидел троих воинов, облачённых в облегающие чёрные комбинезоны, полностью экипированных по образцу средневековых диверсантов «ниндзя». Я увидел это не с помощью глаз, просто ко мне вдруг пришла уверенность в том, что среди кустов, приближаясь ко мне, прячутся те самые легендарные «воины-тени». И ещё я понял – они меня пока не обнаружили. Возможно, ошиблись во мне, и сначала, тратя время зря, пытались обнаружить своими обострёнными сверхчувствами тяжёлое дыхание и учащённое сердцебиение перепуганного одиночки, звучащие громогласно, как радиомаяк.

Их энергия была враждебна. Она ощутимо колола ледяными иглами, когда, шаря в поисках врага по всему перелеску, периодически натыкалась на моё тело. Я уже не сомневался, что они пришли забрать мою жизнь. Но средневековый спецназ не учёл одного… Несмотря на мою склонность все осознанные годы только тем и заниматься, как играть своею жизнью, раз за разом ставя её на кон, несмотря на то, что устал от этого до чертиков, – я не собирался прекращать это утомительное, но уж очень понравившееся занятие.

Это более чем опасно для самочувствия, господа ниндзя, отнимать у иногда невзрослых их любимые игрушки! Вот и я не собирался её отдавать – мою по-детски плюшевую, большущую и во всех отношениях распрекрасную игрушку. Жизнь. Она была дорога мне как память. Память о подарившей её маме. Да и будущее своё, как ни крути, я без неё тоже не представлял… А посему выходило, что мы никак не сможем договориться не только о цене, но и о собственно товаре.

Тем более, что Мой дом, хоть и начинался на букву «М» – вряд ли это был «Магазин», скорее, всё же – «Музей». И там не было таблички «Покупатель всегда прав», зато имелось предупреждение: «Руками, ногами и другими частями тела – не трогать! Не продаётся».

Я продолжал впитывать и анализировать информацию.

«…самый ближний – справа… необъяснимо быстро приблизился… метров десять… по-прежнему не знает, где я…»

«…средний замер… почти не ощущаем…»

«…левый продолжает уходить в сторону… обходит по дуге… сектор увеличен до ста пяти градусов…»

Пора!

Я резко отпустил натянутые поводья. И моё внутреннее время ринулось лавиной, затаптывая собственные секунды, не успевавшие переставлять свои крохотные ножки. Я пытался поспевать за ним. Наверное, в чём-то сам уподобился времени – стал бесплотен, неотвратим и безжалостен. Все листья перелеска мгновенно слились в единый зелёный холст, на котором я двигался, смешивал краски, наносил быстрые и решительные мазки. Картина, которую я рисовал, по замыслу называлась «Победа», но пока это был только первый эскиз.

Всё, кроме врагов, перестало существовать и различаться. Замелькало. Размазалось…

Я незримым духом ушёл в сторону. Пропустил «правого» мимо себя, наблюдая, как он медленно возник чёрной кляксой на зелёном, как проследовал мимо, не сделав ни единого лишнего движения. Их внешнее время здорово отставало от моего, и потому движения врагов были сильно замедлены. Словно я просматривал лучшие моменты матча в видеоповторе, уже зная о результате встречи.

Как же медленно он полз!

Я еле дождался, когда наступит момент для броска. И вот…

Может быть, в представлении ниндзя смерть выглядит как старуха-японка в белом окровавленном кимоно, сжимающая в руках ржавую катану. Может быть. Это даже романтично, ведь при самом плохом раскладе, если этих таинственных ребят ненароком удавалось взять в плен, то их либо совали живьём в чан с кипятком, либо распиливали тупой бамбуковой пилой. Однако на самом деле сейчас для этого молодого диверсанта смерть выглядела иначе. Она носила камуфляж, боевой грим и служила в спецназе, в элитной группе «Эпсилон», предпочитая косовидной катане универсальный боевой нож «гарпия». А самое неожиданное – она оказалась мужчиной по имени Алексей. Который ещё полчаса назад даже не помышлял заниматься сокращением штатов в отделении ниндзя. Но, как говорится: «Кто с катаной к нам войдёт…»

Он умер хорошей для ниндзя смертью – мгновенно, так ничего и не сообразив. В первую очередь, не поняв, что уже не живёт. Лишь пронзительно дёрнулись глаза, навсегда отпуская кончик путеводительной ниточки взгляда, теряя способность впитывать. Теперь они только отражали – два бесполезных, ничего не видящих глаза на кусочке лица в скупой прорези чёрного капюшона. В них отражались листья. Целое зелёное мозаичное панно из листьев на голубом фоне…

А почему, собственно, на голубом, ведь сквозь листву над головой почти не проглядывало небо?

Если кто подумал/а, что я способен в перелеске, пропахшем смертью настоящей и будущей, стоять и размышлять о природе глаз, из которых ушло всё, кроме отражений, из которых я сам же распугал последние взгляды, то он/а крупно ошибся или ошиблась. Если бы я был к этому философическому мысленному разлагольствованию склонен, то не дожил бы даже до своей второй боевой награды. Просто первая – стала бы и последней… В этот миг я уже скользил ужом, заходя в тыл второму кандидату в покойники.

И мой персонифицированный компьютер «Ума Палата» добросовестно прокладывал оптимальный курс. А неожиданное присутствие голубого среди зелени он попутно анализировал каким-то «…надцатым» периферийным мышлением. Наверное, мой ПК «УП» терпеть не мог информационных поступлений в виде сваленного в кучу хлама и потому искал каждому свою полочку. И полочка всё же отыскалась – она висела в простом и доступном для понимания месте. Получалось в итоге – это не отражалось в глазах небо, это сами глаза были голубого цвета!

Голубоглазый ниндзя…

Не знаю, может быть, кому-то на моём месте было бы равнобедренно, но меня это обстоятельство почему-то вывело из равновесия. Сразу же вспомнился Димка Севидов по кличке Кураж, мой дружок, сгинувший без вести под Багдадом. Его голубые глаза, их молчаливый немигающий укор, преследовавший меня по ночам все эти годы. С тех пор я невзлюбил цветные сны – они не давали выспаться моей совести. А невыспавшаяся совесть – подруга стервозная, покруче ревнивой жены с тёщей впридачу. Я кричал каждый раз: «Димка! Мы искали тебя двое суток, наплевав на смерть… Димка…» Но увы… Совесть глядела голубыми глазами, не веря ни единому словечку. И только чёрно-белые сны, где все глаза были одного сероватого оттенка, приносили покой.

Как ни стыдно в том признаться – мне до ломоты в затылке захотелось вернуться и сорвать тот чёрный капюшон. А вдруг?!

Вдруг это… ведь в этой невозможной реальности ничего невозможного, похоже, не…

Я вернулся.

«Правый» по-прежнему лежал недвижимо возле кряжистого дерева. На спине. В неловкой позе, сразу же отгонявшей прочь мысли о том, что он спит. Кисть правой руки судорожно сжимала охапку прелой листвы. Левая – неестественно подломлено – лежала поверх короткого чёрного лука.

Осмотревшись и выждав, я осторожно приблизился к телу. Застывшие удивлённые глаза моей совести глядели в небо. Чуток прищуренные, но от того не менее узнаваемые.

«Димка!»

Я не мог ошибиться, хоть с той поры миновало шесть лет. Именно эти глаза преследовали меня по ночам.

«Димка, куда ж ты тогда канул?! Будто под землю провалился, или в небо испарился… И как тебя угораздило нарядиться в этот нелепый наряд? Ну какой из тебя, к чёрту, ниндзя?!»

В висках запульсировало. Изморозью взялась спина. Я посмотрел на свои окровавленные руки. На нож. И еле сдержался, чтобы не заорать на весь мир: «Не-е-е-ет!!! Не может быть!.. Выходит, я… своими руками… своего друга…»

Ну что, убедился, в ЭТОМ мире ничего невозможного не…

А мой мир начал крениться, валиться вниз. Мои руки судорожно цеплялись за какие-то кочки. За выбоины. За траву. Цеплялись за стволы деревьев. За воздух. За чёрный ненавистный капюшон. За…

Я падал! И ничто не могло меня удержать или хотя бы на миг остановить падение… Пальцы соскальзывали с кочек. Трава выдиралась пучками с корнем. Стволы переламывались, как спички. Капюшон – и тот пополз, не в силах сопротивляться. Пополз, да так и остался в моей руке, обнажая голову убитого. И вдруг я замер… Сердце ухнуло в пропасть.

Но, зависнув, постепенно поднялось, вернулось из живота назад, вверх.

На меня глядело незнакомое омертвевшее лицо…

Чужое!

Глаза не прищуренные, а от природы раскосые! Выпирающие скулы. Ярко выраженный восточный тип внешности… А что касается голубого цвета, то скорее всего – это всё-таки небо пробилось сквозь листву и успело наполнить их собою. Наполнить эти две прощальные чаши глаз своей поминальной голубой влагой…

«Уф-ф, пронесло-о… К чёрту! – Я отпрянул, метнулся назад, пытаясь догнать своё убегающее время и выйти на прерванный маршрут. – Да-а-а… Ну и стерва же ты, совесть! Какие же ещё штучки у тебя в запасе? По-твоему, я ещё по-прежнему виноват? По-твоему…»

Между тем, обстановка существенно изменилась. И наверняка – к худшему. «Левый» исчез с моего чувственного экрана. Я его больше не «видел»! Вообще.

А вот «средний», по-прежнему, находился в своей точке, разве что со смещением в пару метров. Должно быть, он просто не понимал, что вокруг него происходит. Судя по всему, он так и не нащупал меня, к тому же потерял своего ведущего «левого» и больше не ощущал погибшего «правого». Он ещё не знал, что совсем скоро он перестанет ощущать даже себя. И вот именно это я и собирался ему растолковать, показать всеми доступными жестами, что в избытке имелись в моём боевом арсенале.

Я опять наблюдал замедленное кино. Практически зайдя ему в «хвост», смотрел, как «средний» неспешно озирается по сторонам. Вот эти кажущиеся неспешность и беспомощность чуть было и не сгубили мою головушку… Он был неважным стратегом и давно запутался – какая пешка и куда передвигается по этой зеленой доске, – но вот тактиком он оказался великолепнейшим! Не знаю, когда он почувствовал моё присутствие. Может – уловил чуть различимый хруст, может – тень движения… Но в тот самый миг, когда я уже готовился к броску, он резко развернулся. И тут же молниеносно, одним длинным круговым движением по касательной, сорвал один сюрикен из закреплённой на груди обоймы, пронеся его по дуге и отпуская в полёт.

Я еле-еле уклонился от встречи с этой смертоносной «звёздочкой». Она прошелестела в сантиметре от моей головы и, судя по звуку, где-то вонзилась в древесный ствол. Его рука уже пошла на следующий круг и даже ухватила второй сюрикен, но…

Пуля, пробившая ткань комбинезона и тело в левой части торса, отбросила «метателя звёзд» назад. Я был просто вынужден нажать спусковой крючок, уже не помышляя о маскировке. Вот уж поистине: «Увидишь летящую „звёздочку“ – загадай желание… если успеешь!»

Я успел.

Он рухнул навзничь, разметав по сторонам руки.

Результаты выстрела можно было даже не проверять. Я и не собирался. Теперь уже спешить куда-то можно было, если только желать поскорее наткнуться на собственную смерть. Я выдал своё местонахождение. Оставалось лишь ждать. Конечно, предусмотрительно сместившись в сторону. Что я и сделал незамедлительно, приготовившись ко всем неожиданностям. Даже к самым невероятным. Например, к нападению с неба…

Я знал, что «левый» движется ко мне. Но я не чувствовал этого! И объяснений тому было всего лишь два. Либо пресловутые сверхспособности на этот раз решили саботировать мои потуги выжить, желая подвести меня даже не «под монастырь», а конкретно – под могильный камень. Либо – приходилось развести руками – маловероятно, но факт, этот Воин был выше меня на голову, а стало быть, и не по зубам мне.

Не знаю, сколько протикало на внешних часах, сколько на внутренних. Мои мысли не мешали взгляду отрабатывать заросли напротив.

Я перебирал каждый лист.

Мысленно отводил ветку за веткой, заранее рисуя для себя фигуру в чёрном, скрывавшуюся за ними.

Стоп!

Его взгляд ударил меня, как стрела с тупым концом. Неожиданно прилетел из кустов. Причём, заметно правее того места, куда я, посоветовавшись с собой и определившись с чувствами, напряжённо всматривался. Явивший себя «левый» обозначил свою персону именно в тот момент, когда сам захотел этого!

Между нами было не более семи шагов.

Он раздвинул руками ветки и сократил расстояние на шаг. Потом медленно поднял правую руку, пронёс над головой, уводя назад за шею. И застыл в этой позе готовности к удару.

Я выпрямился в полный рост, держа руку с пистолетом сзади за поясом. Мне нужно было всего пару секунд! Для двух движений собственных пальцев. Большого. И указательного.

Большой палец аккуратно и неслышно сдвинул с мёртвой точки рычаг предохранителя. Щелчка не было. Но, должно быть, мой враг был поистине демоном, а не человеком. Нет, он не услышал движение – это невозможно было услышать.

Он знал!

И, зная об этом движении большого пальца, он покачал головой: не стоит…

Под прицелом этого взгляда я медленно вытащил руку из-за спины, направляя пистолет в землю. Где-то посередине между нами. Я помню не только каждую секунду этого противостояния, но и каждое движение. Даже то, что так и не было сделано.

Я не сдвинул указательный палец ни на миллиметр. Спусковой крючок остался на месте.

Его взгляд ринулся холодной волной, заливая всё перед собою, ввинчиваясь буравом прямо в мои зрачки. Казалось, ещё миг – и эта леденящая безудержная сила вомнёт их внутрь, расплещет глазные яблоки по глазницам и заморозит вечным холодом. Дрожь. Да что там дрожь – крупная волна пошла вниз по позвоночнику! От этого дьявольского давления закололо в висках.

У него были серые глаза! Глаза крупного хищника. Глаза природного убийцы.

Испокон веков повелось так – схватка двух достойных противников выигрывается победой в поединке взглядов. Тот, кто глазами сумеет убедить противника в его уязвимости, тот и победитель. После этого добить противника мечом – не более, чем простая формальность. Ещё немного, и ниндзя, пожалуй, мог неспешно приступать к исполнению этой формальности.

Но я сумел вырваться из пелены серого смерча. И, восстанавливая защитные свойства взгляда, бегло осмотрел его с ног до головы. Чёрные сапоги. Чёрный комбинезон. Чёрный капюшон. Предметы экипировки, оружие, и те – чёрные! Абсолютно… Единственно эмблема на груди была серого цвета. Серая семиконечная звезда. Она отчётливо выделялась на чёрной ткани, заслоняя собою сердце. Если, конечно, такая абсолютно бесполезная штуковина, как сердце, имелась у этого ниндзя.

Мой взгляд ринулся в его глаза с неменьшим натиском. Ещё немного – и он принялся бы блуждать по выжженным глазницам врага. Но постепенно «Серая звезда» (как я подсознательно принялся называть своего противника) выровнял положение, и наши взгляды уравновесили друг друга. Застыв в воздухе, где-то на половине расстояния между нами. Пауза становилась невыносимо длинной, словно в воздухе столкнулись, сплющив друг о друга наконечники, две стрелы, и теперь заправским стоп-кадром висели в пространстве, и что-то мешало им упасть в траву…

Он опять покачал головой, поднёс указательный палец к части капюшона, за которой должен бы находиться рот, предлагая не шуметь. Не потому, что боялся шума или же не хотел кого-то вспугнуть. По чуть дрогнувшим серым глазам мне показалось, что его губы тронула мимолётная улыбка. Хотя не уверен.

Самое страшное – он не рвался в бой, желая поскорее отомстить за двух бездыханных собратьев. Напротив, он для себя уже всё решил. Война взглядов, которую я, надеюсь, выдержал – красноречиво сказала ему без слов: сегодня не время для фехтования; пути бойцов неисповедимы – «завтра» обязательно наступит, причём именно для того, чтобы один из нас никогда не вступил в «послезавтра». И эту мысль «чёрный воин» теперь доходчиво передавал мне выражением серых холодных глаз.

Движение!

Он вдруг бросил быстрый опасливый взгляд влево и вверх. Словно оттуда ему или нам обоим грозила неведомая опасность. И я невольно повёл глазами в ту сторону, подсознательно желая лично оценить степень угрозы. Растяпа!

Наказанием мне была невыносимо яркая вспышка. Мгновенно расцвётший в воздухе красно-жёлтый цветок. И темнотища в глазах…

Для адаптации потребовалось секунды три. И первое, что я различил – был рассеивающийся клубок серого дыма; второе – серо-зелёные листья, сплошь и рядом постепенно восстанавливающие ярко-зелёный цвет. Но самого главного я уже не видел.

Ниндзя исчез!

Растворился до срока в густых зарослях неизвестной лесистой местности. И среди этой неопределённости и недосказанности что-то мне подсказывало – можно расслабиться. Пока.

Есть звёзды – путеводные. Эта же семилучевая серая звезда была, скорее всего, – путеобрывающая. И, должно быть, оборвала уже не один десяток жизненных путей. И что там греха таить, я был рад, что она на время или навсегда погасла на моём горизонте.

Да-а, хотя свою военную карьеру я, мягко выражаясь, далеко не в штабах делал – настолько тяжкого маршрута со мной ещё в этой жизни не приключалось. Мой Путь Воина ещё никогда не был до такой фантастической степени… воинственным, короче говоря. Ни малейшей передышки. Покой мне даже не снится…

Мои сны теперь от яви ничем не отличаются.

Глава девятая

Первый шаг

«…О, сколько раз вылетал ты соколом стремительным из-под тёмного колпака ножен, затевая охоту славную, забаву кровавую! Сколько раз бил ты блестящим прямым крылом в страшной тесноте смертельной жатвы, вминая шлемы в головы и отсекая нити никчемных жизней чужих! Многажды бился ты в агонии скоротечной конной сшибки, но воскресал вновь и вновь, отворяя потоки дымящейся крови иноземной. И текли потоки сии в подставленные жертвенные чаши-ладони ненасытного, пьяно хохочущего Бога Войны. Не счесть, сколько раз ты сплетал из сверкающих движений-молний защитную чудо-рубаху, отводящую лучше доспехов удары врага! И не однажды становился невесомым ты, заслышав грозное „Хур-раг-гх-х-х!“, – и даже вёл за собою утомившуюся рубить руку, пытаясь дотянуться до наиболее уязвимых мест противника. Хвала Вечному Синему Небу, что не отвело глаза воина, некогда обратившиеся на тебя и на тебе задержавшиеся. Из великого множества даров, доставленных в Орду генуэзскими купцами, разглядели они сей, простой с виду меч, в небогато украшенных ножнах. Не привлекал ты взгляд, скромно гляделся среди блиставших каменьями мечей и сабель. И лишь настоящий Воин способен был почуять родственную душу, живущую в клинке. Только ему было по силам совладать с истинно воинственным духом, что томился в ножнах, каким-то чудом либо по воле Небес заточённым туда на неведомый срок неизвестным мастером…»

Губы непрерывно шептали. И независимо от них работали сильные уверенные руки.

Хасанбек в полном боевом облачении сидел на овечьей шкуре, расстеленной невдалеке от костра. Лишь воронёный шлем с пышным красным плюмажем покоился рядом, давая всклокоченным волосам свободу шевелиться от бодрящего ветерка. Темник сидел, поджав под себя ноги, и неторопливо водил по клинку меча массивным хурэ, правя лезвие.

Наконец, посчитав режущую кромку достаточно острой, чтобы не обидеть воинственный дух меча, спрятал точило в саадак. Поднёс клинок к переносице, ещё раз внимательно осмотрел смертоносную линию. Остался доволен. Снова беззвучно зашевелил губами в заговоре, прося помощи у меча и обещая ему взамен скорый доступ к телам врагов: «Храни меня, о Стремительный и Ненасытный…»

Ощупывая взором прохладный металл, нойон задержался на таинственной надписи, нарушавшей гладь клинка у самой пятки, на расстоянии ладони от рукояти. Не смог тогда заезжий купец объяснить ему смысла этих выбитых на металле символов: шесть попарно скрещенных между собой палочек и седьмая одиночная, стоячая. «XXXI». Пообещал напоследок разузнать тайну у мастера, что изготовил чудо-оружие… и уехал безвозвратно, как сгинул. Доведётся ли ещё встретиться?

В ход пошёл кусок меха, смазанный бараньим жиром. Клинок умиротворённо залоснился. Это не было обычным уходом за оружием, как не являлось и жертвоприношением. Скорее, Хасанбек боготворил свой меч и верил, что в нём живет один из демонов войны, на время покинувший Облачную Орду и слетевший на Землю. Могучее и безжалостное существо, имя которого желательно не знать вовсе, не то что произносить, или даже упоминать мысленно.

Да и меч этот не нуждался в жертвоприношениях – свои жертвы он брал сам, стоило лишь освободить его от ножен.

Взгляд темника скользнул по жёлтому навершию рукояти. Круглая пластина, с которой пристально смотрел широко открытый глаз. Чей? Не иначе как Того Самого демона… Не приведи Небо узнать его имя!!

Хасанбек не смог бы сейчас объяснить, почему тогда, пять зим назад, он остановил свой выбор на «Стремительном и Ненасытном». Подобные мечи «мэсэ», с массивной прямой полосой клинка и заострённым концом, не так часто встречались в арсенале воинов-кочевников. Им были привычнее более лёгкие, слабоизогнутые однолезвийные сабли «хэлмэ».

Лучшие воины тумена не единожды до хрипоты спорили у костра, что сабля, из-за её сравнительной лёгкости, позволяет делать более быстрые движения рукой, нежели тяжёлый меч (при этом они непременно поглядывали на своего темника), и что, несмотря на ощутимую разницу в весе, кривой клинок немногим уступает в силе удара, если, конечно, его изгиб рассчитан правильно… Хасанбек не вмешивался в споры, лишь иногда насмешливо качал головой или же сердито осаживал не на шутку разошедшихся спорщиков.

Впрочем, сегодня об оружии никто не спорил. Возле костра царило молчание. Лишь треск пламени да отдалённое ленивое ржание стреноженных лошадей. Кэкэритэн, не снимая доспехов, в расслабленных позах расположились на земле. Большинство пребывали в полудрёме, используя временную передышку. Впереди расстилалась незнакомая местность, и вряд ли там их ждал отдых. Разве что – вечный покой, для тех, кому не повезёт.

…Когда он врезался в дикое месиво туманных чудовищ, что стеною воздвиглось на пути Чёрного тумена…

Снова и снова вспоминал нойон этот жуткий миг. Были ли они – Облачные Врата?! Не померещились ли в кошмарном сне?..

Когда он вонзился, подобно огромной стреле, в шевелящиеся ворота, сжав копьё до боли в руке, – последнее, что запомнил: плавающие клочья оскаленной морды и конвульсии ещё пары соседних страшных голов, пронзённых точным ударом.

И всё!

Он провалился в незримую бездну, лишившись разом слуха и голоса, будто стояли странные врата на самом краю обрыва, и за ними просто разверзлась степь. Рот продолжал извергать из себя боевой клич до судороги в челюстях. Но крик не рождался. Умер, как и прочие звуки этого мира… Слева и справа белели пролетавшие навстречу тени, тянули к нему когтистые ручищи. Мнился скрежет когтей по доспехам. Точные стремительные удары воина проваливались в пустоту. Хрипел испуганно конь, судорожно перебирая ногами в пустоте. Исчезли команды и смертные стоны. Мёртвая тишина стянула голову кованым железным обручем.

Его боевые сотоварищи исчезли. Должно быть, туманные чудовища, навалившись неисчислимой ордой, без остатка поглотили непобедимый корпус – ханскую гвардию. То, что было не под силу людям – шутя сотворили демоны!

Думать об этом было некогда – на него стремительно надвигалось бесформенное облако клубящегося тумана. И уже не было ни желания, ни сил уклониться от роковой встречи. Темник стиснул копьё так, что ногти врезались в древко. Тревожа ударами пяток крутые бока своего скакуна, вынудил его перейти на галоп и…

Врезался в белое марево и выронил копьё из рук, враз обессилевших. Схватился за лицо, шаря в поисках глаз, ни бельмеса не видя вокруг. И зарычал, как застонал – ему захотелось вырвать, выцарапать свои бесполезные, ничего не чувствующие глаза!

ОСЛЕП!!!

О, Сульдэ… Разве не молил тебя Хасанбек о единственной милости – когда придёт срок, оборвать нить его жизни без мучений?! Не доведи Небо остаться немощным калекой, обузой для всех!

Потом были какие-то вспышки. Мерцание колких искорок. И, помнится, – полнейшая, густая как смола, тягучая тьма! Он висел или падал, не ощущая никакого движения и не находя опоры. Из чёрной бездны начали проступать огоньки. Звёзды! Со всех сторон – сверху, снизу… Проступали и тут же гасли одна за другой. Словно тлеющие крохотные угольки догоравшего мироздания. Умирали. Чахли, сдавленные навалившейся бескрайней бездной. Ещё чуть-чуть – и погаснут навсегда.

Сколько это длилось – кто же ответит? Может быть, он умер?! Скорее всего, так оно и было… Но, видать, сумели духи-заступники отстоять его душу. Убедили Великое Синее Небо вернуть темника на землю; позволить окончить незавершённые дела, выполнить последнюю волю хана. Поручились за него.

И отступила страшная бездна.

Потом было свечение. Оно исподволь нарастало откуда-то, просачивалось сквозь болезненно зажмуренные веки. Когда темник открыл их, то моментально с опаской захлопнул – вокруг всё было усеяно светлыми шевелящимися пятнами. Бледные призраки, отдалённо напоминавшие всадников, бились в отчаянных потугах умчаться прочь, избавиться друг от друга, но что-то их удерживало вместе.

Хаотический безумный танец-пляска тысяч светящихся лошадей. Белёсая равнина – Степь, враз растерявшая все краски, превратившаяся в сплошное месиво безвольного ковыля, в буйство белого цвета. Свечение усиливалось. Стало покалывать иголочками глаза. Начало жечь усталые веки.

И накатило равнодушие к собственной судьбе. Даже конь постепенно успокоился. Остановился. Согнув ноги, опустился на колени. Наклонился, давая возможность седоку скатиться с него. Земля встретила Хасанбека прохладной равнодушной твердью. И всё-таки, после всего пережитого – это было наилучшее, что могли даровать Небеса: твёрдая опора и передышка. Темник перекатился подальше от лошадиного тела, раскинул руки и вытянулся на спине. Мысли разбежались, как травяные волны по степи, и не вернулись обратно – дали горячо желанную возможность забыться глубоким сном.

…Хасанбек провёл мехом по клинку в последний раз. Поиграл бликами солнечных лучей, осевшими на смертоносной металлической плоскости. Вложил меч в ножны, прошептав при этом несколько запирающих охранных слов. И поднялся, распрямляя затёкшие ноги. Нукеры, сидевшие рядом у костра, подобрались, ожидая распоряжений, но темник неопределённо махнул рукой – отдыхайте! – и направился к своему стреноженному коню.

…Именно – забыться глубоким сном.

Когда светлое всё-таки пришло в мир – он напоминал мертворожденный кусок земли. На огромном пространстве вповалку лежали тысячи воинов и лошадей, как на поле побоища. Те из нукеров, кто очнулся и открыл глаза в числе первых, наверняка испытали потрясенье – весь их Непобедимый тумен пал в неведомом сражении! И они об этом ужасающем поражении даже не имели понятия! Они не ведали, что творили – если, конечно, это их рук дело… Неужели всё-таки не было никакой Облачной Орды? Только насланный кем-то морок, внезапное боевое безумие – вынудили каждого из них сражаться со своими собственными соратниками?! Неужели Повелитель Вселенной наблюдал сверху за этим позором?! Как убивали друг друга Чёрные Гвардейцы Чингисхана, которых доселе не мог уничтожить ни единый враг в мире…

Да и сам-то Хасанбек… Очнувшись после сонного забытья, он даже застонал от ужаса увиденного. Захлопнул глаза и долго не решался открыть их вновь. Только когда донеслись голоса – всё ближе, всё громче…

Потом был хаос. Не верилось, что пробудившиеся когда-нибудь успокоятся… Но всё же взрывы ярости и приступы отчаяния пошли на спад. Не подвёл выработанный годами инстинкт. Тяга к единому строю, в котором каждый становится сильнее во сто крат. И потянулись взоры нукеров к десятникам, те в свою очередь – искали глазами сотников… Зазвучали команды. Сначала отрывисто и безнадёжно, потом громче, протяжнее.

И ощетинился участок чужой степи. Шлемами. Мечами и копьями. Решительными взглядами. Десять тысячных отрядов разметались по округе. Схлынули. И тут же, вернувшись каждый в указанное место, выстроились уступами, образовав огромный многоугольник. В середину, за спины воинов, дежурная сотня споро согнала подвершных коней с небольшим обозным хозяйством.

Так и встали монголы, как не раз в прошлом стоять им доводилось – привычно ожидая нападения со всех сторон и защищая спины соседей. И пуще всего, тщились высмотреть главный ориентир – нагромождение чудовищных облаков, которое не так давно им пришлось прорывать с боем. Облачные Врата. Но даль была чиста и безлюдна на многие вёрсты. Да и на небе сегодня не было ни облачка… И склонились копья долу, коснулись наконечниками трав.

…Освободив своего коня от самых строгих пут – шудэр,* – темник потрепал его по гриве и отпустил немного пробежаться. Сам же – вновь принялся осматривать окрестности. Вокруг Чёрного тумена, что расположился походным полевым станом, во все стороны до горизонта простиралась пустынная местность. С виду она ничем не отличалась от родных бескрайних степей.

«Не отличалась? Ой ли!»

Никаких поводов для волнения вроде не было, и всё же не приносила эта картина успокоения. Не мог Хасанбек мыслями выразить то, что чувствовал кожей, вернее – нутром того зверя, что таился где-то глубоко внутри него, не показываясь даже хозяину.

А чувствовал… Ох, как чувствовал! И знал – ни разу не подвёло его чутьё этого самого зверя. Как ни разу и не ошиблось оно. Единственное, что мог выразить темник привычными человеку словами либо мыслями: безжизненная! Именно это почувствовал он, обозрев раскинувшиеся вокруг просторы. Безжизненная, несмотря на зримые проявления жизни.

Вот! – вспорхнула пичуга за десяток шагов от него и снова упала в траву. Вон! – далеко – стелется в быстром беге, прижимается к земле стайка копытных, не разобрать, то ли косуль, то ли сайгаков. А над головою – парит, раскинув крылья, крошечная птичка. Таким видится огромный орёл, забравшийся в поднебесье. Висит почти неподвижно, лишь иногда сносит его по дуге немного в сторону.

Но откуда тогда привязалось к Хасанбеку это странное чувство: что-то здесь не так, жди беды…

«Ох, и подозрительным стал ты, нойон! А может быть, просто стареешь?»

Темник покачал головой. Подавил невесёлую усмешку. Что дальше?

Действительно, ЧТО? И ещё один мучительный вопрос: КУДА?!

Топтать до изнеможения степь? Искать то, чего не положил? Во имя чего?! Во имя увеличения империи? Во славу родных мест? В предвкушении богатой добычи, захваченной у встречных народов? Куда её складывать, эту добычу? Где они, родные улусы? И где оно – это имя?

Повелитель!!

Он до изнеможения сжал кулак – ногти впились в ладонь. Сам встряхнул себя: а клятва?! Обещание выполнить последнюю волю хана! Ты – ВОИН! Покуда у тебя есть чёткий приказ – выбрасывай из головы все дурные мысли, Хасанбек! Не гоняйся по бескрайним степям за барашками-оборотнями – всех не одолеть!

Схлынуло минутное смятенье духа.

Темник прикрыл очи и улыбнулся солнечным лучам, осторожно ощупывающим лицо… Резко распахнул веки, впуская в себя этот бескрайний мир.

Небеса даровали им ещё один день жизни – хвала тебе, Сульдэ! – вот и будем ЖИТЬ. И будем ЖДАТЬ. Знака. От Великого Хана. От Вечного Неба. А может быть – эти понятия уже слились воедино?

Они «ждали» уже третий день.

Первый полностью ушёл на то, чтобы прийти в себя, обуздать обескураженность и растерянность. Пока огляделись, пока подсчитали потери… павшие были в каждой тысяче, за исключением Отряда Багатуров. Тел не обнаружили – двадцать три нукера исчезли, будто канули сквозь землю. Может, не успели проскочить в захлопнувшиеся Врата? Если так – стоит ли скорбеть? У них, по крайней мере, будет шанс вернуться назад.

А что ожидает тех, кого Врата пропустили?..

Весь второй день всадники продвигались по бескрайней степи. Неспешно. Настороженно. Неизменно в направлении, указанном в последнем волеизъявлении хана, – прямиком на закат. Двигались вместе с солнцем. Раскалённый огненный шар, взойдя, быстро нагнал мрачную колонну. Повисел высоко над головами, мгновенно плавя до слёз ничтожные взгляды крохотных всадников. А потом, забыв о подобной мелочи, продолжил свой непостижимый полёт. Стал клониться к окоёму, медленно остывая и крася багровым тучные облака, сбившиеся у самой земли.

Всадникам спешить было некуда, и сигнал трубы остановил колонну задолго до сумерек, когда солнечный шар ещё только начал тяжелеть. Ночь миновала спокойно. На этот раз походный стан разбили по всем правилам. Однако, несмотря на кажущееся спокойствие и безлюдные окрестности, постов выставили вдвое больше против обычного, а костры развели лишь под утро, когда схлынула тьма.

И вот – день третий. Имеет ли смысл, как вчера, трястись в седле до вечера?

Хасанбек свистом подозвал к себе скакуна. Повёл в поводу. Задумался: а не распрячь ли его? Кони уже двое суток не отдыхали от упряжи, и даже на привалах паслись в попонах с броневыми пластинами. Темник потянулся было к подпруге и замер…

Его взгляд, скользнувший по седлу и помимо воли улетевший вдаль, наткнулся на три тёмные точки. Они чуть заметно подёргивались, как гнус, пляшущий перед глазами. Шевелились. «Комары? Нет! Люди на лошадях…»

Цепкий взор монгольского нойона прикипел к всадникам. Они, судя по мелкому дёрганью, мчались широкой рысью. В точности оттуда, куда должен следовать его тумен – с запада. И вряд ли это было случайностью.

Приближавшихся незнакомцев уже заметили многие нукеры. Сдержанные возгласы ветерком заметались по огромной толпе вооружённых людей. Их лица опять обратились к своему темнику: «Только прикажи!»

На этот раз жест Хасанбека был резким и понятным.

«По коням!»

…Когда троица всадников, пропавшая было из виду в низине, появилась вновь, укрупнившись при этом от пятнышек до хорошо различимых фигурок, – все воины Чёрного тумена уже застыли в сёдлах. Ожидающая приказа грозная конная лава, неспроста прозванная «тьмой», настороженно взирала на троих приближавшихся смельчаков. А может – безумцев?! Воины мяли в руках поводья, кони коротко ржали, переступали с ноги на ногу. Затевать облавный фланговый охват или же погоню – не требовалось. Незнакомцы, хотя при всём желании уже не могли не заметить грозной силы, возникшей на их пути, – и не помыслили изменять своё направление. Они даже не замедлили бег своих лошадей!

Ощутимо лопалась минута за минутой. Всадники приближались, понемногу увеличиваясь в размерах. До ушей уже доносился мерный топот…

«Наваждение?!»

Хасанбек легко тронул ногами бока своего скакуна. Тот шагом вынес его из передних рядов багатуров.

«Не могут люди вести себя столь безрассудно! Тем более, в этой тревожной неприветливой местности. Не могут… Уж не демоны ли в гости пожаловали?! Вынюхивают след Великого Хана?»

Предводитель отъехал шагов на сорок, остановил коня. Оглянулся. Кэкэритэн мрачной стеной застыли на расстоянии прицельной стрельбы, готовые при малейшей опасности прийти на помощь своему обожаемому темнику.

«О Вечное Синее Небо! Демоны ли это… Багатуры ли… Трусы не будут мчать втроём на целое войско… Сульдэ, не отврати от нас своего благосклонного взора, дай знать вовремя – на чьей они стороне…»

Хасанбек осадил расплясавшегося коня и положил руку на кибить* «номо», покамест не вытаскивая его из саадака.

Троица, по-прежнему не колеблясь, приближалась. Ничуть не отклоняясь от избранного направления.

Уже можно было различить масть лошадей и крупные детали вооружения незнакомцев. Рослый буланый жеребец, скакавший впереди, нёс на себе воина в длинном синем плаще. На голове этого всадника блестел низкий шлем из начищенного белого металла. Второй всадник, следовавший поодаль и правее, восседал на вороном скакуне. На нём также был длиннополый плащ синего цвета, накинутый поверх дорогих доспехов. Третий смельчак, ехавший сзади, был укрыт с головою чёрной накидкой, его стремглав нёс серый скакун.

Оружия в их руках, за их спинами и на их сёдлах не было!

Никакого!

«Точно – демоны!»

Хасанбек судорожно сжал кибить.

Буланый жеребец первого всадника наконец-то приблизился на расстояние прямого выстрела.

Темник извлёк лук из саадака. Огладил крутые рога, слегка оттянул и тут же бросил тетиву. Номо издал сухой нетерпеливый щелчок. Пальцы уже тянули из колчана стрелу с наконечником-срезнем. Прилаживали ушко к тетиве.

«Буланый жеребец… Синий плащ… Буланый жеребец… Синий… Буланый…», – мысли Хасанбека забегали по кругу, гоняясь друг за другом.

Синяя мишень неотвратимо приближалась.

Вдруг…

«Да это же!»

Важнейшее воспоминание – ИМЯ! – всплыло из глубин памяти тёмной рыбиной, шлёпнуло хвостом, придерживая всё остальное.

«Не может быть!»

Ненавистное имя вспыхнуло в голове темника.

«Кусмэ Есуг! Но откуда он здесь?!»

И сложились воедино все детали, уже видные воочию. Серебряная дорогая кольчуга с большой броневой пластиной на груди. Чёрные наручи. Низкий шлем с бармицей, отороченный бело-жёлтым мехом барса. И этот длинный синий плащ, который постоянно напоминал темнику о Вечном Небе!

ОН.

Лжепосланник, сгубивший Великого Хана! Что бы там ни говорилось о непричастности пары «синих плащей» к смерти Повелителя, Хасанбек подозревал, что… Предатель!

«О, Сульдэ! Благодарю тебя за эту встречу…»

Руки решительно, одним движением, развели в стороны кибить и тетиву. Срезень коснулся роговой накладки.

Синий плащ, развевая на ветру полы, по-прежнему порхал навстречу ополоумевшей птицей. Уже вся троица въехала в зону прицельной стрельбы. И тут первый всадник, заметив позу целящегося в него темника, рванул поводья на себя. Буланый жеребец засбоил, взметнул ноги в небо, становясь на дыбы. И на время заслонил седока своей широкой грудью.

«А вот и Дэггу Тасх!» – перевёл Хасанбек взгляд и натянутый лук на второго обладателя синего плаща. – Ну надо же, какой удачный день! Одним махом убью обоих змеев… Больше ни единого слова из этих лживых уст!»

Нойон вновь направил лук на того, кто был, по его разумению, всего опасней.

Но одно слово всё же успело прозвучать.

Вонзилось в уши Хасанбека…

– СТО-ОЙ!!!

Знакомо и властно.

– Не стреляй, Хасан!

И ослабела рука темника, дрогнул натянутый лук, вырвалась из пальцев тетива, отпуская стрелу в свободный неприцельный полёт. Миг! – и взрыла она землю перед копытами буланого коня старшего «посланника неба».

«Голос! ЕГО голос… Не может быть! Неужели?!»

Третий всадник, вылетев на сером иноходце из-за спин предателей, сорвал с головы чёрную накидку. На Хасанбека смотрели, пронзали его издалека точнее и страшнее стрелы – ЖЁЛТЫЕ КОШАЧЬИ ГЛАЗА. И этот раскалённый песок знакомого взгляда обдал темника горячей волной.

«Повелитель!!! О Небо! Жив?! – Но тут же, помимо воли: – Нет! Он же мёртв… Не стоит общаться с покойниками! Ещё немного, и нас не спасёт даже Сульдэ».

Рука потянула повод, разворачивая коня вправо к своим нукерам. И вновь голос остановил его.

– Хасан! Не бойся, я не демон… Я просто НЕ УМЕР!

По войску, что выстроилось в готовые к лобовой атаке колонны, пополз гомон: «Великий Хан! Повелитель!.. Потрясатель Вселенной…»

Темник коснулся рукояти меча, словно испрашивая совета. Меч промолчал, не кольнул ладонь агрессивным импульсом, не прилип к руке, требуя свободы. Не возжаждал немедленной крови… И расслабленно опустились плечи Хасанбека.

Чёрный всадник, остановив жестом двух попутчиков, пустил коня шагом. Он на ходу сорвал с себя чёрное покрывало и остался в знакомом всему войску синем атласном халате, по которому полз вышитый золотом дракон.

Хан приближался. И соскользнул с коня темник, припав на колено. Склонил голову в почтительном поклоне. А вслед за ним спешилось и всё войско, спешилось и пало ниц. Всё живое замерло в этой незнакомой местности. Лишь где-то под облаками величаво кружил орёл, наверное, пытался понять, что же происходит с этими странными существами, собравшимися воедино в таком огромном количестве.

Хасанбек терпеливо ждал, пока Великий Хан подъедет. Пока спешится. И лишь увидев краем глаза серые танцующие ноги скакуна и чёрные расшитые золотом сапоги, наполовину утонувшие в траве, – медленно поднял очи. На кулак, сжимающий поводья. На мелкую воронёную кольчугу. И наконец, на знакомое усталое лицо, покрытое пылью и потом.

По лицу Чингисхана блуждала улыбка, а глаза, напротив, смотрели серьёзно и испытывающе.

– Встань, Хасан! – Хан решительно шагнул вперёд и без заминки обнял его, на виду у всей гвардии. – Я знал, что только ты можешь выполнить любой приказ, – шептали губы Великого завоевателя прямо в ухо верного сподвижника. – Только ты был способен привести мою гвардию в эти края… Суть не в Золотом Кречете. Ты сам теперь, Хасан, мой Хранящий Кречет.

Взгляд Хасанбека дёрнулся за спину хана, вонзился в ненавистные лица Кусмэ Есуга и Дэггу Тасха. «Плащи» неотвратимо приближались.

– Успокойся. – Хан немного отстранился и до боли сжал его руку. – Ты многого не знаешь. Поверь мне, они нам не враги. Но об этом позже… Нужно спешить. Посланники сообщили, что через пару дней здесь будет отборная армия ещё одного народа, нам доселе неведомого. И нам никак не миновать встречи с ней… А о своей мнимой смерти я тебе расскажу потом… после битвы.

С плеч Хасанбека, казалось, рухнул огромный камень, который он носил все эти дни и ночи, что тоскливо тянулись после штурма Облачных Врат. «Ну наконец-то! Всё становится на свои привычные места. Мудрые слова Повелителя. И битвы. Битвы… Да разве мало было на нашем походном пути этих неведомых народов?! Стоит ли сушить над этим голову больше, чем они того заслуживают?»

Его плотно сжатые губы дрогнули в усталой улыбке:

– Я приветствую тебя, мой Повелитель… Я верю тебе. Приказывай.

…Ближе к вечеру, когда Чингисхан и Хасанбек собрали всех тысячников Чёрного тумена, с закатной стороны примчался посыльный нукер на взмыленном коне. Ещё два дня назад выслал осторожный темник несколько разведывательных чамбулов. Веером ушли разъезды в сторону заката. И вот – первая весточка.

Измождённый гонец едва держался в седле. Загнанный жеребец хрипел. Но весть, поистине, стоила того! По словам разведчика выходило, что не далее как в одном дневном переходе отсюда, по направлению к монгольскому тумену движется огромная армия доселе невиданного народа; причём идут они не в походном, а в полубоевом порядке. И хотя большую часть неизвестного войска составляет пехота, их выучка и слаженные действия говорят о многом. Например, о том, что это отборные части, перед которыми ставят выполнение самых ответственных задач.

Тысячники переглянулись с Хасанбеком. Молча уставились на хана.

– Всего лишь один дневной переход?! Они должны были появиться гораздо позже! – вырвалось у Дэггу Тасха.

Слова эти, как и быстрый недовольный взгляд Кусмэ Есуга, брошенный на молодого напарника, естественно, насторожили темника. «Что значат его слова – „должны были“?! – Хасанбек тут же попытался взять себя в руки. – Опять? Не о подозрениях думать надо, а о будущей битве. Повелитель ведь сказал, что они наши союзники…»

Хасанбек отвернулся, якобы озирая окрестности. И вдруг, всё же не справившись со зверем, до поры сидевшим внутри него, заскрипел зубами от бессильной злости. Злился он пуще всего – на самого себя. «Ну сколько можно натыкаться лицом на одну и ту же паутину! Зачем было размышлять, что кроется за безрассудным приближением трёх странных всадников? Стрелять! Стрелять надо было, прямо в эту кривую усмешку на ненавистном лице самозванца, околдовавшего и опутавшего Великого Хана… Как только опознал синий плащ, стрелять. До окрика Повелителя у меня была целая вечность, для одного-единственного выстрела! Эх, лишние мозги воину, поистине, ненужный и опасный груз… Ну да ладно. Ещё хватает сил, и подолгу не дрожит рука на растянутой тетиве. Ещё приспеет час поквитаться за всё».

Кусмэ Есуг нарушил затянувшееся молчание:

– Видишь, о Великий Хан… Небо на твоей стороне… Оно заранее, нашими устами, предостерегало… об этой преграде на твоём пути… Предупреждённый вдвое сильней и наполовину победитель… Не так ли?.. – Кусмэ Есуг учтиво поклонился Повелителю. – Теперь ты понимаешь, что наши пророчества… и донесения твоей разведки… толкуют об одном и том же… Осталось немногое… победить этого врага.

– Вы уверены, что это именно ВРАГ? – наконец молвил хан.

– Несомненно… – склонили головы оба советчика. – Это войско ведёт очень молодой, но… весьма мужественный царь… ещё никто на свете не мог одолеть его.

– Никто?.. – Потрясатель Вселенной искривил губы в презрительной ухмылке. Хасанбек мысленно продолжил: «Это потому что он Чингисхану доселе на зуб не попадался!»

…Ввиду неотвратимого приближения враждебных чужаков, первейшим занятием становилось исполнение благодарственного ритуала. Умилостивить богов – что для воина может быть важнее перед битвой?

Для этого непременно полагалось сложить Обо – святилище в виде кучи камней с закреплёнными на вершине её копьями и шестами, увешанными ритуальными лентами. Однако вокруг простиралась равнина, поросшая травой, и в поле зрения – ни о каких камнях для Обо не могла и речь идти. Пришлось посылать одну тысячу всадников на поиски камней… Вскоре первые собранные валуны, выбеленные ветрами и солнцем, легли на траву в месте, избранном лично Чингисханом.

Один за другим сновали собиратели, росла гора камней, разысканных и доставленных ими. Побелевшие глыбы укладывались горкой, и очень походили на ритуальную кучу черепов. Они служили напоминанием богам: после дарованной божественным благорасположением победы в грядущей битве – воины принесут истинную жертву, сложив ещё большую кучу из отрезанных голов побеждённых. На вершине горы собранных камней монголы воткнули несколько копий и шестов. Длинные ленты затрепетали на ветру, точно как люди, которые всю жизнь трепещут в ожидании волеизъявлений богов.

Затем Чингисхан распустил* пояс и, тщательно расправив, повесил его себе на шею. После этого снял с головы шлем,* отороченный мехом барса, закрепил на поясе. Ударяя ладонью в грудь, он девять раз преклонил колени и совершил возлияние кумысом.

Застыл на некоторое время, прислушиваясь к голосу Неба… Должно быть, получил ответ – мольба Великого просто не могла остаться безответной! – вновь повязал пояс, надел шлем и необычайно ловко для своих лет запрыгнул на коня.

На гарцующем от возбуждения иноходце Повелитель проскакал перед выстроившимися колоннами воинов – туда, обратно и вернулся к середине.

Великий Хан остановился и принялся зычно вещать, обращаясь ко всем сразу:

– Слушайте меня, мои доблестные соратники! Много воды утекло с того дня, когда Небо повелело мне завоевать мир и править всеми народами, и во исполнение небесной воли я поднял Белое Девятихвостое Знамя. На следующий же день было мне видение. Явил предо мною свой лик бог войны Сульдэ и среди многих прочих откровений научил создать Тугургха цэриг – свою верную гвардию… Это вы, преданные мне нукеры дневной и ночной стражи, для спокойствия моего тела и души оберегали кругом мою ставку в дни и ночи дождливые и снежные, знойные и ветреные, равно как и в час тревог и битв с врагами… Во многом благодаря вам достиг я великих успехов, поднялся выше всех земных людей! Завещаю же потомкам смотреть на вас, моих телохранителей, моих гвардейцев, как на величайший памятник обо мне. Повелеваю тщательно заботиться о вас, не возбуждать вашего неудовольствия и считать вас благодетельными духами… Моя кончина была мнимой, обманной уловкой! Мой Путь Военачальника не оборван, он длится! И я призываю вас отправиться со мною в новый поход! Исполнить свой воинский долг, пребывая и далее моей непобедимой армией… Нет предела доблести и отваге нашего войска! Сегодня мы вновь выходим на опасный путь, который неминуемо приведёт в объятия Смерти. Но достойным воинам он подарит неувядаемую Славу… и позволит влиться в ряды грозной Облачной Орды! Слышите, мои багатуры?! Я верю, среди кэкэритэн недостойных НЕТ! Я лично буду просить Вечное Небо за каждого из вас. И клянусь, что пройду с вами каждый шаг этого похода под неотступным взором Ока Неба!..

Я сказал!!!

Громогласный одобрительный рёв тысяч глоток был ответом Чингисхану.

Полководец, за которым воины следуют по убеждению, а не просто вынужденно подчиняясь ему, – уже на четверть выиграл любую битву. Военачальник, которого его войско любит – победил уже наполовину.

– …недавно вы слышали из уст гонца разведчиков, что на нас идёт целая армия незнакомого воинственного народа… – продолжил Чингисхан. – Непокорённых народов земных оказалось гораздо больше, чем я полагал… Копья нового врага так длинны, что задевают собой облака! Но разве что-нибудь на свете способно испугать доблестный Чёрный тумен?!

– Не-е-ет!!! – громыхнуло над бескрайней степью.

– Так выступим же, не мешкая! И пускай Сульдэ решает, достойны ли мы победоносно шествовать по этим новым землям, на которые его воля нас привела! Вперёд, мои могучие барсы! Хур-раг-гх-х-х!!!

Взвилась длинная ажурная плеть. Ожгла бок скакуна.

Иноходец Джуггэ взвился на дыбы. Заржал, показывая Небу воинственную улыбку-оскал. Несколько раз ударил копытами передних ног по податливому воздуху и опустился на землю. Подсел… И, наконец, рванув с места, выбросил обе передние ноги далеко вперёд. Почти одновременно взрыл ими почву, завершая прыжок.

Первый шаг!

Первая песчинка, оброненная на оглушительно пустынную поверхность нижнего отделения песочных часов.

Новый отсчет времени на шкале Вечности.

Первый шаг по нескончаемой тропе Военного Похода. Сделал его стремительный хурдум хуба Джуггэ, подаренный Великому Хану старшим сыном Джучи. Тайна смерти которого так и останется неразгаданной где-то там, позади, в прошлой жизни… Сохранил конь, сам того не ведая, жизнь хану – унёс на себе от злобных демонов, стелившихся по следу. Теперь же – уносил по новой тернистой тропе навстречу желанным победам.

…Серый в яблоках иноходец быстро удалялся, грациозно выбрасывая правую переднюю ногу. Вслед ему, спохватившись и настёгивая коней, вытягивался, лязгая железом, ударный клин первой тысячи – отборнейший из отборных. Отряд багатуров. Напряглись, ожидая команд своих нойонов, другие тысячные колонны… Немного запоздав, пронзила даль звуками будоражащая труба дунгчи Тасигхура.

Где-то впереди простирались неведомые земли, возможно, усеянные цветами, а может, пропитанные смертью насквозь…

Где-то, не далее десятичасового перехода отсюда, навстречу монголам спешила целая грозная армия, если верить словам этой подколодной парочки – Кусмэ Есуга и Дэггу Тасха. И абсолютно ни за что нельзя было поручиться, только молить Небо, просить его не отвращать свои благосклонные очи. И всё-таки по губам Великого Хана блуждала, угасала и вспыхивала вновь – улыбка! И прищуренные глаза посветлели до невиданного ранее серо-жёлтого оттенка.

Давно уже не видал Хасанбек своего обожаемого Повелителя таким счастливым!

Шаг за шагом, постепенно срываясь на полурысь, уходили одна за одной колонны всадников, выстраивались в тяжёлую бронированную змею, ползущую навстречу Неизвестности.

Шаг за шагом. По бесконечной дороге войны…

Лишь чуть различимый среди облаков орёл неподвижно парил над ними. Медленно оскальзывая с нисходящих потоков и тут же взбираясь на восходящие. И – что тут дивного? – должно быть, сам того не желая, плыл в одном направлении с Чёрной тьмой Чингисхана.

Хасанбек скакал в полный опор. Тёплый упругий ветер развевал полы его плаща, незло хлестал по лицу. Где-то совсем рядом с ножнами, ритмично покачивающимися в такт движениям скакуна, расходилась волнами незримая упругая сила. Возле самой земли, во все стороны от темника. Энергия недавно произнесённых им непростых слов: «Храни меня, о Стремительный и Ненасытный…»

И наверное, уже не раз прошептал-добавил Хасанбек к этому старому заклятию четыре новых слова: «…в этом Вечном Походе».

Иначе – отчего бы неустанно шевелились его губы, при застывшем, тяжёлом, как клинок его меча, взгляде?

Глава десятая

В деревне Забродье

Наверное, именно такой исподлобный взгляд загнанный волк бросает из чащи на человеческое жильё.

Дома с виду были так близко, что пяток шагов сделай – упрёшься в скрипучую деревянную калитку, и она своим ворчанием разбудит кого-нибудь из домочадцев. Я отвёл от глаз свой мощный комбинированный бинокль «Зевс», попутно по привычке запомнив показания дальномера. Расстояние до ближайшего дома составляло 294,8 метра.

Жилища, судя по всему, были русскими избами; «самыми что ни на есть», с резными наличниками и ставнями, с коньками на крышах и взаправдашними завалинками. Да и маячивший в начале улицы колодец с «журавлём», склонившимся поближе к воде, вряд ли мог иметь другую национальность. Но вот только… веяло от этой деревни некоей музейностью. Не могла в наши дни, искорёженные тотальным «прогрессом цивилизации», сохраниться до мелочей такая красота, непонятно какого века. Никак не могла!

Пришлось в который раз невольно переспросить самого себя: и куда ж я попал?!

Хотя вопрос этот уже давным-давно стал обыденным…

Было раннее утро, и улицы выглядели безжизненными. Солнце ещё не вырвалось из-за плотных облаков, скопившихся на горизонте, а небо не наполнилось голубым свечением, просто нависало светло-серой бездной, напоминая неохотное пробуждение после липкой, знойной июльской ночи без сновидений.

Деревенька располагалась, на мой профессиональный взгляд, очень удачно. Одна улица, самая длинная, примыкала к смешанному лесу, дуговидно повторяя очертания его опушки. Она напоминала нестройную атакующую цепь, что нехотя наступала на лес огородами, о чём свидетельствовали многочисленные, ещё не выкорчеванные пни побеждённых деревьев. В самом конце, дальнем от меня, улица резко отворачивала от леса крючкообразным отростком в пять-шесть домов, словно бы там поселились отступники от общего дела. Две другие улицы, а их в деревне и было-то всего три, отходили от «лесной», как я её окрестил, в сторону под разными углами, пытаясь слиться в чистом поле, но так и не сумев этого сделать. Между полосами улиц кое-где особняком стояли несколько домишек с подворьями, обнесёнными заборами, остальная земля, вероятно, использовалась для выпаса домашней живности.

В этот рассветный час утонувшая в зелени деревня безмолвствовала. Правда, где-то вдали в большом количестве по очереди коротко ржали лошади, как бы переговариваясь между собой, да одиноко и беззлобно лаяла чья-то собака, может, вылаивала свою собачью тоску по закатившейся невесть куда собеседнице-луне.

Неожиданно неподалёку от меня «заговорил» топор невидимого дровосека, упруго и нечасто ударяя по древесине. Я насторожился, некстати усмехаясь. Просто ничего не мог поделать со своей улыбкой. Память ехидно подсунула мне строчки из элементарной школьной программы. Образчик наследия поэта позапрошлого века Некрасова, модернизированные неким пародистом столетия не то прошедшего, не то нашего: «В лесу раздавался топор дровосека – он тем топором отгонял гомосека…»

Да-а уж, далеко не первый десяток лет отсчитывает себя век нынешний, компьютерный, а по-прежнему не забываемы чтящим народом великие классики бумажной литературы. Вот я, как типический представитель оного народа, не заб…

Я стиснул зубы, поиграв желваками. Улыбка сникла, потом угасла. На смену ей наконец-то пришло дельное соображение: пообщаться с хозяином топора и выведать у него кое-что из местных реалий. Для этого пришлось покинуть разлапистые ветви гостеприимной сосны на окраине леса, с которых я и рассматривал окрестности.

Обнаружить дровосека было несложно, хотя бы потому, что он ни от кого не прятался, как, впрочем, и никого не отгонял, а стоял как раз там, где один из огородов схлестнулся с лесом в невидимой борьбе за жизнь. Возле «рыцаря пилы и топора» лежали пара берёзовых стволов, спиленных загодя, куча обрубленных и уже увядших веток и с десяток отпиленных чурок. Вот их-то он и рубил на поленья, ставя по очереди на самый толстый пень.

Роста дровосек был среднего, сухощав и подвижен. В белом рубище, подпоясанном веревкой, в чёрных штанах и – неожиданно – в сапогах. Я сразу кратко определил его статус: крестьянин, безуспешно мечтающий о зажиточности. Несколько минут понаблюдал за его умелыми действиями, попутно убедившись, что он один. И лишь потом решился привлечь внимание, стараясь сделать это помягче, чтобы крестьянин с перепугу не отчленовредительствовал себе что-нибудь жизненно-нужное.

– А что, отец, немцы в деревне есть? – брякнул я первое, что взбрело в голову, придав вопросу непонятную интонацию, – то ли «своего» на оккупированной территории, то ли шутника, изнывающего от безделья.

«Отец» – как стоял вполоборота ко мне, замахнувшись для очередного удара по березовой чурке, – так и замер истуканом, предварительно вздрогнув всем телом и едва не выронив топор. Потом медленно-медленно развернулся ко мне лицом, при этом топор приопустился до уровня плеч, словно бы привёл его в боевое положение, готовясь рубануть справа по короткой диагональной дуге… Если, конечно, у его топора существовало это «боевое положение», в чём я обоснованно усомнился, глядя на треснувшее топорище и выщербленное лезвие. Рубить им, вообще-то, ещё можно было, но лучше всего молодую поросль, не толще руки. Можно было даже замахнуться и на более толстые стволы, но уж ни в коем случае не на матёрого спецназовца.

Сам же «отец» годился мне в ровесники, но только какие-то чересчур помятые жизнью. Похоже, судьба вытворяла с ним абсолютно всё, что хотела, напоследок одарив двойным комплектом морщин.

– Закуривай, батя, – протянул я ему открытую пачку «Кэмел», стараясь разрядить обстановку.

– Благодарствуйте… э-э, свой табачок имеется, – героически совладав с шоковой немотой, выдавил из себя «батя», не меняя позы.

– Вот и закуривай, раз имеется, покалякаем, – миролюбиво присел я на корточки перед ним, из дипломатических соображений как бы подставляясь под удар. – Да что ты всё в меня из топора целишься? Прицел запотеет.

– Мало ли… Ходют тут всякие, – не снимал он с меня касания цепких глаз, но топор, поколебавшись, опустил.

– Вот всяких и руби, а своих нечего, – добавил я металла в голос, внимательно наблюдая за его лицом. – Развелось лесорубов – по лесу не пройти.

Заслышав властные нотки, «батя» подобрался, взгляд приобрёл виноватый оттенок.

– Да где они, свои-то? – неопределённо махнул рукой крестьянин. – Драпают поди…

– «Драпают поди»… – передразнил я его. – Тебя, батя, как кличут-то?

– Митричем меня кличут.

– Вот я и говорю, Митрич, германец в деревне имеется?

– Боже збавь! – торопливо перекрестился он, размашисто и, похоже, привычно. – Нам и хранцуза во-о-о как хватает… А ежели ещё и германец…

– Стоп! Ты что такое несёшь? Я ж шутил… Какой француз?!

– Знамо дело какой – Буонопартий… Третьего дня пожаловали, раны зализывают.

– Эк, горазд ты заливать, Митрич! Да будто и не пьяный… Откуда ж в вашей-то Козощуповке Обалдуевского округа Бонопартию объявиться? Ты чё, мужик?

Мне показалось, что Митрич задохнулся от возмущения, хватая ртом воздух. Он в сердцах воткнул топор в пень и, оглянувшись на свою избу, выпалил:

– Какая Козощуповка! Забродье мы… А Буонопартий откуда надоть – оттель и объявился… не моего ума это дело! А остановился он, супостат, через три избы от меня, у Прокопа Семенихина, там побогаче будет…

– Ну, дела-а… – протянул я задумчиво, пытаясь собрать разбежавшиеся мысли, – вот только Наполеона мне и не хватало.

В самых смелых предположениях своих, интересуясь у Митрича диспозицией, я ожидал, как верх неожиданности, услышать, что в деревне – гитлеровцы в лице «дойчен зольдатен унд херр официрен Вермахта», ну, в крайнем случае, что зондеркоманда СС – как апофеоз юмористичности. Но чтобы напороться на действующую наполеоновскую армию?! Ну, знаете, господа вербовщики, за такие сюрпризы можно и по рылу. «Пуркуа па, месье?»

– Во-во! – поддакнул Митрич. – Токмо так-то они его и величают, промеж собой… Наполеон. Самолично слыхал.

– Слыхал, говоришь?.. А ну, побожись.

– Да вот те истинный крест! – рьяно перекрестился он. Жестами, явно отточенными ежедневными тренировками.

Между тем солнце наконец-то вырвалось из облачного плена и залило полнеба золотистым светом. Деревня понемногу оживала, наполнялась звуками, где-то невдалеке переговаривались женские голоса.

– Слышь, мил человек, а тебя как звать-то? – спохватился Митрич.

– А зови Алексеем, не ошибешься, – отвлёкся я от раздумий.

– А вот пошто ты, Алексей, так вырядился – равно аки леший? Зелёный весь… пятнами. Да ишо размёлеванный какой-то. Я как узрел, ну, думаю, всё, Митрич, отстучал ты своё топориком, никак нечистый пожаловал… Ей-богу, чуть было Кондратий меня не облапил.

– Эх ты, Митрич-Митрич! Хоть и не из Козощуповки, а всё одно – дерёвня ты дерёвней. С лешим он меня сравнивает. Да это ж новая партизанская форма. В аккурат, с неделю назад получили.

– Партизан стало быть! – облегчённо выдохнул Митрич. – Ну-у-у… а я-то уже… чуть было… А ты эта… Чьих будешь – из гусар? Аль из Василисиного воинства?

– Из как… кого воинства? – аж поперхнулся я. – С каких это пор бабы командовать стали? У вас что, мужиков рожать заставили да в юбки рядиться? Что за Василиса такая?

– Ну-у-у… Скажешь тоже – баба! Да она трёх мужиков стоит! Старостиха Василиса Кожина… из Юхновского уезда. Её хранцузы – о как боятся!

Он определённо нравился мне всё больше и больше. Подсознательно. Ненавязчиво. Этот простой русский мужик, проживавший у счастья на задворках, в приймах, даже не двоюродный, а так – седьмая вода. Было в нём что-то неуловимо «расейское», то изначальное, что потом по крупице теряло каждое последующее поколение, а к моему – уже почти ничего и не осталось. Так – чужие слова да глаза неверящие.

Примолкший было, Митрич дёрнулся, видать, что-то не сходилось в его мыслях:

– Слышь, Алексей, гришь неделю назад, а форма-то заношена, вон даже дыра возле локтя.

– Глазастый ты мужик, Митрич, так и зришь насквозь. А вот мозгами раскинуть – недосуг. Заношена, говоришь. А ты представь себе – воюем. За неделю же не токмо форма – люди до дыр стираются. Хоронить, бывает, не то что не в чем, а и некого… Ты вот чего. Коль так о моей форме заботишься… Принеси-ка мне одежонку переодеться.

Лицо крестьянина враз приобрело кислое выражение.

– Да не жмись ты, дядя. Я тебя тоже чем-нить одарю… – пришлось для убедительности порыться в карманах. – Вот, к примеру…

На моей ладони лежала диковинная для времён наполеоновских войн вещица – зажигалка. Заманчиво поблёскивала никелированными боками.

– Смотри… незаменимая штуковина. – Я притопил сенсор, извлекая из металла язычок огня.

Поражённый до глубины души Митрич округлил глаза и судорожно сглотнул слюну.

– Ишь ты… – больше слов, видать, не сыскалось.

Я чувствовал себя бродячим фокусником, улыбаясь лишь глазами. Загасил язычок. Потом опять зажёг. Загасил.

– Ишо… – выдохнул крестьянин.

А то! Лицезреть чудо кому не понравится.

Я повторил свой фокус ещё. И, загасив, протянул зажигалку Митричу. Он тут же потянулся, но опустил руку, не донёс. Замялся.

– Ишь ты, скромник! – я демонстративно вложил вещицу в его ладонь, загнул пальцы и усмехнулся. – Носи на здоровье… Только колхозы не поджигай.

– Каки-таки… калхозы? – переспросил Митрич.

– А-а-а! – отмахнулся я. – Лучше тебе, батя, не знать… Вам покуда и своей напасти хватает, барщина, оброки там всякие.

Митрич погрустнел. Должно быть, вспомнил о поборах.

Деревня уже шумела вовсю. Того и гляди, сюда мог пожаловать кто угодно. Поди тогда, объясняй по-новому – что ты за леший.

Нужно было срочно переодеться и обдумать ситуацию. Что-то где-то не стыковывалось, и если я хочу дожить до цели, просто обязан уразуметь, что и где…

После вручения бесценного подарка радостный «кутюрье Митрич» мигом притащил кучу какого-то рванья, и мы подались в местный подиум – покосившийся бревенчатый сарай, крытый соломой. Там я, первым делом, снял и спрятал под хламом свой пятнистый комбинезон и остатки вооружения. Потом приступил к кинопробам на роль второго плана «бывалый партизан 1812 года». Получилось не сразу. Оказалось – надобно было приложить всю сноровку и фантазию, чтобы в этих обносках хоть немного отличаться от огородного пугала. Надеюсь, у меня получилось. Вскоре я имел примерно такой же внешний вид, как у хозяина. Вот только состояние одежды вызывало печальный вздох. Должно быть, она просто валялась в избе, в ожидании, когда же наконец-то её используют для мытья полов. Ан нет! Ты глянь – партизан подвернулся.

Спустя минут десять мы сидели на поваленных дровяных чурках. Ни дать, ни взять – два крестьянина на лесозаготовках. Правда, Митрич иногда прыскал в бородку, пряча улыбку, да лукаво отводил взгляд. Надо понимать – крестьянин из меня был совсем никудышный. Мне же не давала покоя одна мысль.

– Да, Митрич, чуть не забыл. Ладно, коз вы не щупаете… А вот Забродье-то почему? Я когда к вам пробирался – не то что брода не видал, а даже ничего похожего на речку.

– Как так не видал? Чай, оба глаза на месте… Странный ты какой-то, Алексей… Да ежели хочешь знать, мы так спокойно и жили-то, потому как с трёх сторон речкой окружены. Змеится она в аккурат возле нашей деревни. Течение тут сильное, не токмо чужаки – из своих-то не один ужо на самой стремнине утоп. Вот броды и выручают… Их возле нас несколько. Местные многие знают, а пришлый поблудит вокруг да около, глядишь – и передумает переправу ладить.

– А может, я не с той стороны шёл? С четвёртой? – единственное, что мне оставалось предположить.

– Говорят тебе – у нас с какой стороны не зайди, хочь издаля, а всё едино воду увидишь! – не соглашался Митрич. – Да я самочинно… второго дня через Орешников брод переправлялся. Орешник у нас там, вот и назвали. У нас ведь кажный брод своё поименование имеет… А ты говоришь – воды нет!

Глядя на его уверенность «с пеной у губ», впору было согласиться. Но… Хоть затопчите меня в блин – я знал точно: с той стороны, откуда прибыл, никакой воды, кроме дождевых луж, не имелось!

Ну надо же! Первый настоящий населённый пункт за несколько недель пути – и вместо ответов уже масса новых вопросов на повестку дня вывалилась.

Во мне ожил отвратительный занудный тип – Альтер Эго… И с энтузиазмом начал выдвигать свои умозаключения сомнительного содержания. В них он всячески топтал моё достоинство и вообще какую-либо способность к трезвой оценке обстановки. Иногда у меня складывалось впечатление, что он меня попросту ненавидит и был бы рад, если б я всё-таки сложил на маршруте свою буйну головушку. Причём, чем быстрее – тем лучше! Видимо, его останавливало лишь то, что при этом он также должен отойти в небытие. Мы были с ним повязаны телесно! ПОТЕЛЬНИКИ. Мысленно я его называл АнтиЛЕКСЕЙ, или же Антил, но никогда не произносил этого прозвища вслух. Впрочем, он наверняка знал об этом. Он вообще, гад такой, знал обо мне практически всё…

Потельник принялся сверлить мои извилины, распугивая и без того смутные мысли. Я напоминал археолога, обнаружившего древнюю, плохой сохранности мозаику и тщившегося доставить её в музей. Он же, мой Антил – был напарником с наклонностями клептомана и при каждом удобном случае старался выковырять кусочки смальты и рассовать их по карманам. В итоге древняя мозаика «Жизнь» напоминала дуршлаг. Растаскивала внимание по многочисленным дырам, возникновение которых я, как ни бился, объяснить не мог. Тем более, что здесь не срабатывали ни жизненный опыт, ни элементарная логика.

Продолжил свой мысленный диалог я уже на чердаке, куда по моей просьбе определил меня Митрич.

Итак… Разложим весь скопившийся хлам по полочкам. На полочки прикрепим таблички: «Что может быть», «Чего не может быть», «Чего не может быть никогда»…

«Что МОЖЕТ быть».

Вполне может быть только одно: я опять вляпался в какое-то несусветное дерьмо. То, что происходит вокруг – абсолютно реально, и мне не нужно щипать ни себя, ни Митрича.

С чего, собственно, начались злоключения? С согласия, с коротенького слова «да»… Моя служебная карьера на тот момент как раз расплачивалась в лавке судьбы за белые тапочки и уже собиралась их примерить. Лишь по большой случайности государство ещё не предложило мне сдать оружие, жетон, дела. А попутно – сдать всех тех, кого уважал и знал лично… Два «типа в штатском», использовавшие этот критический момент в жизни профессионального супермена – также были реальны до щетины на кадыке.

Они не смахивали на пасынков дьявола и не предлагали никаких сделок с моей «недвижимостью-неслышимостью» – с душой… Их желания были вполне реальны – заполучить настоящего спеца для выполнения пусть невозможного, но объяснимого задания. Именно эта пресловутая «невозможность выполнения», в разговоре подчёркиваемая ими несколько раз, и явилась катализатором для появления моего положительного ответа.

Согласен! ДА.

А кем, по сути, являлись на тот момент эти двое, что предложили мне более чем отличные деньги и более чем отличную возможность испытать себя – мне было неважно. В тот период жизни я лез на рожон. Как прикажете себя вести потомственному офицеру чуть ли не в десятом поколении, командиру элитного спецподразделения, которое разыграли как козырную карту в государственном перевороте? Вернее – в недовороте. В последний момент инициаторы испугались и кинули спецгруппу в самую мясорубку, обвинив затем во всех грехах. Мертвые сраму не имут! Традиционная отрасль политического животноводства – разведение козлов отпущения…

Из шестидесяти ребят в живых остались трое.

Жека Черепков, сразу же попавший с ранением в госпиталь, а по излечению залёгший на дно. Ещё один, о котором мне упорно не хотелось вспоминать: просто не был уверен, что он не внёс посильную лепту в гибель спецгруппы. И я. Вот, собственно, и все «эпсилоновцы»… А те двое, что меня вербовали… Да назови их как угодно – заказчики, хозяева, эмиссары, режиссёры! – ничего не изменится. Я их звал: резиденты. Отыскав меня в питейном заведении отставного майора Торхова и затем, нанимая меня, они преследовали какие-то свои цели, несколько раз повторив кодовое название операции: «Вечная Война». Но… было бы смешно даже теоретически допускать, что это они воскресили из исторического небытия, выловили из омута времени целый корпус кавалерии Наполеона с самим императором в придачу. Наверное, парни пребывают сейчас в неменьшем недоумении, чем я, их дорогостоящий наёмник…

«Чего НЕ может быть».

Не может быть этой встречи с частями регулярной армии из другой исторической эпохи. Это намного серьёзнее, чем все предшествовавшие стычки с воинами-одиночками или небольшими группами, которые вполне могли оказаться обычными «ряжеными». А главное – вот именно! – не может быть здесь никакого Наполеона! Это так же верно, как то, что меня зовут Алексей Алексеевич Дымов. Одно дело – безликие исполнители конкретных заказов (пусть даже организованные с целью проверить – чего я стою как боец), наёмники в самых невероятных нарядах. Совсем другое дуло – конкретное историческое лицо! Из прошлого, из иного времени.

«Чего не может быть НИКОГДА».

Того, что ИМЕННО Я сижу на чердаке, реальном до мельчайшей занозы, в зачуханном сарае, который стоит на подворье настоящего крестьянина, которое расположено в деревне Забродье, обитатели которой живут по текущему календарю тысяча восемьсот двенадцатого года, который… которые… Тьфу! Даже если допустить, что деревня живёт, как и жила – по своему укладу, то отчего этот самый крестьянин не имеет понятия о рельефе окружающей местности?! В упор не знает окрестностей! Ведь нет же вокруг этого Забродья никакой воды, нету!!!

Вопросы… Вопросы…

Стоп! Задний ход. Мой процессор перегрелся и вот-вот может выйти из строя…

К чёрту непонятки. Пойдём простым привычным путём. Когда нельзя определиться – куда ты попал и что происходит вокруг тебя, – что делает даже новичок спецназа? Ответ правильный: берёт «языка». И этот самый язык у него, по возможности, развязывает. Глядишь – чего и прояснится…

Мои раздумья тормозили шумы извне. Слаженный топот множества сапог. Лошадиное ржание, забиваемое стуком копыт. Скрип колёс. Ругань и команды.

Я прильнул к большой щели между досками чердака и замер.

То, что было мною отложено на полочку «Не может быть» – припеваючи жило, не обращая на мои сомнения ни малейшего внимания. Внизу, по всем трём улицам, по подворьям и пустошам передислоцировывались вооружённые люди. Выдвигались за околицу конные отряды. Должно быть, на разведку местности. Тягловые лошади, в сопровождении артиллерийских расчётов, неспешно тащили допотопные пушки, предназначенные для стрельбы ядрами.

В какой-то момент мне даже показалось, что я провалился в детство и впервые в жизни смотрю историческую эпопею о войне с Наполеоном, кадры, где враги хозяйничают на русской земле. Более того, в памяти вдруг всплыло одно из упоминаний моего деда о его собственном послевоенном детстве. Однажды отставной полковник танковых войск рассказал, как он, бывало, подсматривал сквозь щель в дощатой стене сельского клуба, где поздними вечерами шли взрослые сеансы. На которые его, пацана, родители не пускали, но он сбегал. И вот так, тайком, дедушке моему, тогда одному из детей героев второй Отечественной, Великой войны, довелось познакомиться с образами легендарных героев Отечественной первой. Пацан, конечно, ещё не имел понятия, что его будущий сын Алёша, а мой отец, будет среди тех оставшихся безвестными героев-ракетчиков, что не допустили в ноль девятом году развязывания третьей Отечественной, которую вряд ли бы сочли Великой, скорее уж Позорной… но это уже совсем другая история.

В щель, выпавшую на мою долю, я наблюдал сейчас не киноэкранную жизнь, а нечто абсолютно ирреальное.

Бред! Пронзительный до безысходности… Сомнений у меня оставалось всё меньше и меньше. Это не было детскими фантазиями. Не было ни взрослыми галлюцинациями, ни старческим маразмом. Не было массовкой на съёмках очередного неудачного квазиисторического сериала. От каждого движения тел там – за щелью! – веяло суровой жизненной правдой. Эти чужие люди вели себя привычно и непринуждённо. Моментально и категорически верилось в их реальность, в их профессиональную способность убивать…

Пускай даже ситуация была в высшей степени фантастической. Пусть я её пока объяснить никак не смог, но вот в одно я поверил на все сто.

Там, за потрескавшимися досками – ВРАГИ!

И хотя они, в принципе, ничем не отличались от ранее встреченных мною индейцев или ниндзя – также невозможных при нормальном развитии событий, – те ходячие анахронизмы были, как ни крути, экзотикой. Эти же – когда-то сожгли Москву… «спалённая пожаром» осталась после их визита российская столица. Эти пришлые – однажды напрямик вмешались в реальную историю МОЕЙ Родины.

И убивали, убивали, убивали моих соотечественников.

Пришли с запада, чтобы убивать моих предков, в том числе прямых. Насколько я помню родословную, мой четырежды прадед – мальчиком чудом выжил именно во время французского нашествия. Будущий генерал от инфантерии больше никогда в жизни не видел своего отца, ротмистр Алексей Дымов не вернулся домой с поля Бородинского…

Насмотрелся? Пора брать «языка»! И не дай ему бог оказать сопротивление – я ж ему не только Москву припомню.

Тщательно проинструктировав Митрича, в ожидании вечера я зарылся в солому и забылся в тягучей дрёме. Спешно покидать ирреальное Забродье не было ни малейшей нужды. Да и организм активно протестовал против такого непочтительного отношения к нему. Сначала отдых! А потом требуй чего хошь… Я не возражал, тем более, что ситуация была подходящей, к тому же настоятельно нуждалась в разъяснениях, поиск которых я и отложил на вечер.

Мне снились какие-то бессюжетные обрывки: незнакомые лица и невиданные пейзажи прерывались провалами в чёрную бездну. И только под конец – в уснувшем от скуки кинозале – на внутреннем экране вспыхнула и задвигалась донельзя реальная картина.

Я это уже где-то видел. Я этим уже когда-то был…

Опять подо мной ходил ходуном конь, скачущий во весь опор. Подрагивала недоступная линия горизонта, манила… И колонны вооружённых всадников, ползущие на приманку лязгающими жирными змеями. Я был военачальником… И последнее, что я помнил: серьёзное недовольство какими-то двумя пришлыми людьми. У них были туманные, сбивчивые речи и очень бледные лица! Мне даже показалось, что я слышал имя одного из них, звучанием напоминавшее слово «укус». Что-то типа Куус или Кусм…

Это ощутимое недовольство встряхнуло меня и разбудило. Придя в себя, я лежал, напряжённо сканируя окружающее пространство, и мысленно чертыхался.

«Бледнолицые! Ба, знакомые всё оттенки лиц… Резиденты. Это ж как меня наяву достать надо было, чтоб ещё и сниться?! А вот имечко-то не соответствует, мои совсем по-другому представлялись».

Близлежащее пространство мне пока ничем не угрожало. Я привёл себя в порядок и условным стуком призвал к себе Митрича.

Тот явился минуты через две – надо понимать, проникся ответственностью и соблюдал все мыслимые меры предосторожности. Его плутоватой улыбочки не было и в помине. Вполз на полусогнутых, воровато оглянулся и старательно доложил, копируя военных:

– Тут эта… Алексей… пару часов назад басурманам ещё подкрепление прибыло. Сила-силенная… Все на лошадках. Я до стольки и считать-то не умею…

Я жестом успокоил его. Усадил рядом с собой.

– Митрич, не бзди, наших всё равно больше! Ты лучше… расскажи-ка мне, что тут у вас творится. Как себя французы ведут по сёлам… чего людишки бают?

Хмурый крестьянин сначала комкал фразы, выстраивал их коряво, будто по принуждению. А потом ничего – завёлся и речь потекла.

Из его подробного рассказа я узнал многое…

Когда прошёл слух о взятии Смоленска и о тех бесчинствах, что творили басурманы – крестьяне затаились по своим подворьям. Подвоз продуктов в город почти прекратился. Из уст в уста передавались страшные свидетельства очевидцев о лютом поругании врагами храмов Божиих.

Православные церкви и монастыри повсеместно были обращены в тюрьмы, конюшни, пекарни и склады. Ненависть к захватчикам усилилась безмерно, когда, не дождавшись поступлений продовольствия, французы принялись формировать специальные команды, чтобы разыскивать съестные припасы и фураж по помещичьим имениям и деревням. Всё чаще и чаще крестьяне стихийно нападали на мародёров, а когда к этому подключились и помещики, принявшиеся вооружать своих людей – всю губернию охватило народное восстание. Внешне, причём, это не очень-то бросалось в глаза. Многие из крестьян даже толком не понимали – то ли их кто-то направляет, то ли они сами такие герои, защитники родной земли.

Я остановил Митрича и напомнил его же слова:

– Подожди, друг мой ситный. Не части так… Ну-ка, поясни свои недавние слова… когда ты спрашивал, чьих я буду – из Василисиного воинства или… из гусар? Это каких таких гусар ты имел ввиду?

Словоохотливый крестьянин тут же перестроился и продолжил рассказ:

– Наше Забродье-то, в аккурат, расположено в паре вёрст от столбовой Смоленской дороги. Ежели проехать вперёд по тракту, через пятнадцать вёрст попадёшь в сельцо Андреевское. Там у меня свояченик Прохор с семейством проживают. Так он мне и сказывал, что второго дня объявился у них посыльный от партизанского главаря… а может, и сам главарь… кажись, Давыдовым того кличут. И будто бы он большой гусарский чин носит, а сюда самочинно государем послан – мужиков на войну подымать… Вот его воинство мы и называем «гусары». А в тот раз он, стало быть, мужикам андреевским таковы слова говаривал, излагал как царёву волю: «Коль к вам французы всё ж таки пожалуют – примите их дружелюбно. Поднесите с поклонами всё, что у вас есть съестного. Поклоны они понимают лучше слов, потому как русской речи не ведают… А особенно рьяно подносите питейного. Уложите спать пьяными, а когда приметите, что они точно заснули, бросайтесь все на оружье их… Они его обыкновенно кучею в углу избы иль на улице ставят под приглядом постового. А уж набросившись – свершите то, что бог повелел свершать с врагами христовой церкви и отечества нашего. Истребив их, закопайте тела в хлеву, в лесу или в каком-нибудь непроходимом месте…» Строго-настрого наказывал – беречься, чтобы место, где тела зарыты, не было приметно через недавно вскопанную землицу. Для того советовал набросать на него кучу камней, брёвен, золы или другого чего. Всю добычу военную, как мундиры, шапки и протчее, всё сжигать иль зарывать в таких же местах, как и тела французов. Эта осторожность оттого надобна, что другие басурманы, верно, будут рыться в свежей земле, полагая отрыть в ней или деньги, или ваше имущество… но, отрывши вместо добычи тела своих сотоварищей и вещи, им принадлежавшие, вас всех побьют и деревню пожгут. Вот так-то. А старосте наказал иметь над всем сказанным надзор… И чтобы на дворе у него всегда были наготове три иль четыре парня, которые, завидя многое число французов, садились бы на лошадей и скакали врознь искать партизан – и тогда они придут, дескать, к нам на помощь… А в конце обратил сей гусар свой взор к небесам, помолчал и молвил, что Бог велит православным христианам жить мирно между собою и не выдавать врагам друг друга, особенно чадам антихриста, которые не щадят и храмы Божии. Ещё велел передавать сказанное всем соседям нашим…

Я устало махнул рукой – вопросов у меня больше не имелось. Ни о какой инсценировке не могла идти речь – это была самая что ни на есть реальная реальность.

Чувство необратимости ситуации навалилось как смертельная усталость. Будто я без снаряжения и кислорода почти вскарабкался на Эверест, а в метре от края вершины сорвался и покатился вниз.

– Всё правильно, Митрич. Истинная правда. Зовут его Давыдов Денис Васильич. Это самый геройский гусарский полковник из всех, что я знаю. А ещё – мой начальник. Так что я тоже из гусар, токмо служу в… таком особом отряде, потому и форма такова.

…Вечер пришёл незаметно. Как осознание: ПОРА!

Итак, нужен чужой разговорчивый «язык».

Он был нужен мне просто позарез. И я его добыл! Как? Ну, это-то как раз и неинтересно. Всё прошло по-будничному, словно на тренировках. Тем более, что мы были в неравных условиях. Враги меня не видели, а я их – очень даже отчётливо. Насколько позволял мой бинокль «Зевс», переведённый в режим ночного наблюдения. Минут двадцать я выбирал будущую жертву, водил вооружённым взором по передвигающимся багровым силуэтам, и наконец остановился на одиноком воине, поспешно седлавшем коня.

«Куда, куда на ночь глядя?» – вопросил встрепенувшийся во мне Антил.

«Сейчас спросим», – степенно ответил я ему.

А дальше – немного ползком, немного бесшумным шагом. Бросок и… удар! И «отъезжающий в неведомую даль» отъехал внутрь себя. Тело мешком повалилось на землю, правда бесшумно – в последний момент я заученным движением руки подхватил его.

Лошадь всхрапнула, шарахнулась в сторону, поскакала прочь – на пустырь.

Выждав пару минут, я обшарил тело. Вынул из-за его пояса два пистоля, отбросил подальше – пока не нуждался в таком допотопном оружии. Больше всего меня радовала объёмная и увесистая сумка с документами, которую он так и не успел приторочить к седлу.

«Фельдъегерь? Порученец? Курьер? Ладно, в сарае разберёмся».

Пришлось изрядно попотеть, чтобы дотащить этого вражину к месту моего «квартирования». Само собой, соблюдая все меры предосторожности и выжидая, пока ночные патрули удалятся на безопасное расстояние.

В полумраке сарая униформа пленного кавалериста утратила все свои цвета и казалась серо-чёрной. О чём, впрочем, я ни капли не сожалел, так как совершенно не разбирался в знаках различия наполеоновской армии. А вот головной убор, даже при тусклом освещении, бросался в глаза своей причудливостью: жёлтая металлическая каска, окруженная тюрбаном с меховой шкурой, с выдавленным латунным гребнем, который поддерживал чёрную конскую гриву и кисточку. К нижней части каски крепились кожаные козырёк и подбородочные ремни. Вся эта красота сейчас была изрядно смята – соразмерно силе моего удара по ней. И удерживалась на безвольно болтающейся голове лишь благодаря ремням.

Сгрузив бесчувственную тушу на ворох соломы в дальнем углу, я занялся бумагами, сопровождавшими это тело. К моему большому огорчению, они оказались обычными письмами на Родину. Должно быть, мой пленник был армейским почтальоном или, как там они звались у Наполеона… Ну, что ж. Не бывает бесполезной информации.

«Когда я на по-очте служил ямщиком…», – затянул мой внутренний двойник.

Я хмыкнул и принялся рассматривать эти диковинные письма. Витиеватые вензеля подписей, оставленные в конце посланий. Размашистые строки. Или наоборот – нервные, неровные, с пляшущими словами. И за каждым из этих слов стояла ВОЙНА! Именно эта жутковатая правда жизни – свежий срез Истории Родины, на котором ещё выступал сок – завораживала, и я постепенно с головой ушёл в чтение. Канул в Прошлое, ставшее Настоящим, лишь изредка краем глаза приглядывая за неподвижным «языком». Но тот вёл себя деликатно – истинный француз! – и чтению не мешал. Он по-прежнему НЕ ШЕВЕЛИЛСЯ. Вот и воспользовался я невольным досугом для… э-э, перлюстрации корреспонденции. Во загнул! Но суть отразил стопроцентно.

«Мон шер ами Дениз!

Вот уже пять дней, как Наполеон с главной квартирой пошёл вслед за армией по Московской дороге; итак, тщетно мы ожидали, что войска наши останутся в Польше и, сосредоточив силы свои, встанут твердою ногою. Жребий брошен; русские, ретируясь во внутренние свои земли, находят везде сильные подкрепления, и нет сомненья, что они вступят в битву лишь тогда, когда выгодность места и времени даст им уверенность в успехе.

Несколько дней раздача провианта становится весьма беспорядочной: сухари все вышли, вина и водки нет ни капли, люди питаются одной говядиной от скота, отнятого у жителей из окрестных деревень. Но и мяса надолго не хватает, так как жители при нашем приближении разбегаются и уносят с собою всё, что только могут взять и скрываются в густых, почти неприступных лесах.

Солдаты наши оставляют свои знамёна и расходятся искать пищу; русские мужики, встречая их поодиночке или несколько человек, убивают их дубьём, копьями и ружьями.

Собранный в Смоленске в небольшом количестве провиант отправлен на возах за армией, а здесь не остаётся ни одного фунта муки; уже несколько дней почти нечего есть бедным раненым, которых здесь, в госпиталях, от 6 до 7 тысяч. Сердце обливается кровью, когда видишь этих храбрых воинов, валяющихся на соломе и не имеющих под головою ничего, кроме трупов своих товарищей. Кто из них в состоянии говорить, тот молит только о куске хлеба или о тряпке, или корпии, чтобы перевязать раны; но ничего этого нет. Нововыдуманные лазаретные фуры ещё за 50 миль отсюда, даже те фуры, на которых уложены самые необходимые предметы, не успевают за армией, которая нигде не останавливается и идёт вперёд ускоренным маршем.

Прежде, бывало, ни один генерал не вступит в сражение, не имея при себе лазаретных фур; а теперь всё иначе: кровопролитнейшие сражения начинают когда угодно, и горе раненым, зачем они не дали себя убить. Несчастные отдали бы последнюю рубашку для перевязки ран; теперь у них нет ни лоскутка, и самые лёгкие раны делаются смертельными. Но всего более голод губит людей. Мёртвые тела складывают тут же, подле умирающих, на дворах и в садах; не хватает ни заступов, ни рук, чтобы зарыть их в землю. Они начали уже гнить; нестерпимая вонь на всех улицах, она ещё более увеличивается отгородских рвов, где до сих пор навалены большие кучи тел павших. Множество мёртвых лошадей покрывают улицы и окрестности города. Все эти мерзости, при довольно жаркой погоде, сделали Смоленск самым несносным местом на земном шаре.

Мысленно с вами. Ваш виконт де Пюибюск.Россия. Смоленск. 15 августа 1812 г.»

Следующее послание было от него же и красноречиво свидетельствовало, что победоносным оккупантам лучше не стало. Им существенно поплохело… мягко говоря.

«Мон шер ами Дениз!

Пишу спустя 20 дней. Наша кампания, похоже, терпит крах. Дела идут хуже некуда.

Вместо того, чтобы тотчас после сражения преследовать неприятеля гвардиею тысяч в 40 или 50, наша армия оставалась целые сутки на месте и после уже тронулась в путь; неприятель тем временем успел уклониться от нападения. Таким образом, сражение под Москвою (Бородинское) стоило французской армии 35000 человек и не принесло никакой выгоды, кроме нескольких захваченных пушек.

Мы получили приказание отправить из Смоленска в армию всех, кто только в состоянии идти, даже и тех, которые ещё не вполне выздоровели. Не знаю, зачем присылают сюда детей, слабых людей, не совсем оправившихся от болезни; все они приходят сюда только умереть. Несмотря на все наши старания очищать госпитали и отсылать назад всех раненых, которые только в состоянии вытерпеть поездку, число больных неуменьшается, а возрастает, так что в лазаретах настоящая зараза. Сердце разрывается, когда видишь старых, заслуженных солдат, вдруг обезумевших, поминутно рыдающих, отвергающих всякую пищу и через три дня умирающих. Они смотрят, выпучив глаза, на своих знакомых и не узнают их, тело их пухнет, и смерть неизбежна. У иных волосы становятся дыбом, делаются твердыми, как веревки. Несчастные умирают от удара паралича, произнося ужаснейшие проклятия. Вчера умерли два солдата, пробывшие в госпитале только пять дней и со второго дня до последней минуты жизни не перестававшие петь.

Даже скот подвержен внезапной смерти: лошади, которые сегодня кажутся совсем здоровыми, на другой день падают мёртвыми. Даже те из них, которые пользовались хорошими пастбищами, вдруг начинают дрожать ногами и тотчас падают мёртвыми. Недавно прибыли 50 телег, запряжённых итальянскими и французскими волами; они, видимо, были здоровы, но ни один из них не принял корма; многие из них упали и через час околели. Принуждены были оставшихся в живых волов убить, чтобы иметь от них хоть какую-либо пользу. Созваны все мясники и солдаты с топорами, и – странно, несмотря на то, что волы были на свободе, не привязаны, даже ни одного не держали – ни один из них не пошевельнулся, чтобы избежать удара, как будто они сами подставляли лоб под обух. Таковое явление наблюдалось неоднократно, всякий новый транспорт на волах представляет то же зрелище.

В это время, как я пишу это письмо, 12 человек спешат поскорее отпрячь и убить сто волов, прибывших сейчас с фурами девятого корпуса. Внутренности убитых животных бросают в пруд, находящийся посредине той площади, где я живу, куда также свалено множество человеческих трупов со времени занятия нами города. Представьте себе зрелище, каковое у меня перед глазами, и каким воздухом должен я дышать! Зрелище до сих пор вряд ли кем виденное, поражающее ужасом самого храброго и неустрашимого воина, и, действительно, необходимо иметь твёрдость духа выше человеческого, чтобы равнодушно смотреть на все эти ужасы.

Пребываю с вами. Ваш виконт де Пюибюск.Россия. Смоленск. 5 сентября 1812 г.»

Следующим письмом было и вовсе драматическое для судьбы Смоленска послание неведомого Матеуша Зарембы. Я отметил, что в нём о русских было упомянуто с должной степенью уважения, как о достойных противниках. Славянин к славянам относился с куда большим почтением.

«Милый брат, Вацлав!

…Мы уже под Смоленском. Наполеон думает его взять, но русские дерутся, как львы. Даст Бог, дойдём до Москвы, вот там заживем! Мюрат мне обещал, что когда дойдём до Москвы, он сделает меня генералом. Целуй мать и скажи ей, что образок цел. Теперь у вас под Гродной спокойно, а у нас грохочут пушки. Из нашего села убит в прошлый штурм Мацек Флюгер и Ян Храбрый. Я имею рану в левую руку. На утро назначен последний штурм. Наполеон будет штурмовать город с четырёх сторон. Главная атака со стороны Молоховских ворот. Мой полк уланов будет идти от Свирской по берегу Днепра на штурм к Пятницкой башне, где сделана брешь.

До свидания! Может быть, это моё последнее письмо. Что-то на утро будет?

Матеуш Заремба. 4 августа 1812 года».

Судя по датам (я не поленился – перебрал все имевшиеся в наличии шестьдесят семь писем), здесь был охвачен период со второго августа по седьмое сентября двенадцатого года. Тысяча восемьсот…

«Странно. Как вышло, что такая уйма писем пролежала в сумке целый месяц не отправленной?! Где же хвалёная организация лучшей военной машины того времени?» – опять заворчал мой недовольный Антил.

«Это только все пули на войне летят в сердце матери. А письма… Кто сказал, Антил, что все письма на войне доходят по назначению? Разве почта застрахована от форс-мажорных обстоятельств? Всяких там наводнений-землетрясений. Эпидемий коклюша и мора среди почтальонов. От партизан, в конце концов…»

Тут я приосанился. Вспомнив прочитанное, смахнул пот. Это не было учебником истории – это были НАСТОЯЩИЕ ПИСЬМА. Писали их НАСТОЯЩИЕ СОЛДАТЫ! Разве такое можно выдумать?! Реалистичность впитанного вдавливала меня в грязь рельефной жёсткой подошвой.

«Ну как же всё-таки ЭТО стало возможным? Каким макаром я мог попасть в прошлое?!

Нет, гнать эти мысли! Хотя бы пока – гнать… Иначе безвольно опустятся руки. Где этот «язык», способный хоть что-то добавить к прочитанному? А подать его сюда… на второе. Иль на десерт, как говорят его же сородичи.

Поди сюда, сладкий фрукт!»

В чувство своего пленника я приводил минут десять, добиваясь, чтобы он хотя бы открыл глаза. Далее всё произошло само собой – наверное, у меня было поистине зверское выражение лица! Во всяком случае, пленный испуганно отшатнулся, закрылся растопыренной пятернёй и непроизвольно пополз, судорожно помогая себе рукой и что-то неразборчиво лепеча. Я в сердцах плюнул себе под ноги и занялся подготовкой к активным действиям. Нет, ради бога! – я не собирался начинать сражение с гвардией Наполеона. Мне уже было пора выдвигаться в точку очередной встречи со своими резидентами. Вот уж кому я задам самые животрепещущие вопросы!

Между тем, очухавшийся француз забился в уголок сарая и оттуда округлёнными глазами наблюдал, как я накладываю на лицо боевой грим. Когда же, достаточно обезобразив свою физиономию, я подошёл к нему – в его глазах заметался неподдельный ужас! – он был готов оптом выложить этому ЧУДОВИЩУ всё, что знал или хотя бы догадывался.

И он заговорил!

Я лишь задавал наводящие вопросы и пытался вникнуть в путаный словесный поток. Его французский достаточно сильно отличался от того современного, которому обучили меня… Из всего выходило, что он – кавалерийский капитан Жан Биэнкур из корпуса полковника Вильмонта – прикомандирован вместе со своим подразделением к гвардии Наполеона для выполнения курьерских поручений. Не далее как третьего дня они вошли в деревню Забродье. Намереваясь покинуть её тотчас же, как только пополнят запасы провизии, однако необъяснимо задержались, ожидая приказа императора. Наполеон же, по словам Жана, ведёт себя эти три дня довольно странно: никого не принимает, равно как и не принимает никакого решения. Такое впечатление, что русская военная кампания перестала его интересовать…

Хотя, на самом деле, это я всё связно изложил, а он… Иногда у меня создавалось впечатление, что «язык» мне жалуется. На всё сразу, в том числе и на то, как плохо ему в России, словно он приехал сюда на туристическую экскурсию! Один из фрагментов звучал примерно так: «Жизнь наша невыносима… Спим на соломе… За два часа до рассвета – уже на ногах… Частенько не слезаем с лошади по шестнадцать часов кряду… Сапог никогда не снимаем… По ночам нас то и дело будят… Питаемся скверно: без вина, всё на чёрном ржаном хлебе, и пьём отвратительную воду… Много нужно сил, чтобы выносить всё это… В армии столько болезней, что… Наш образ жизни и здешний климат – враги посильнее русских…»

Устав выслушивать эти откровения, я бесцеремонно отключил звук – заткнул его пасть подвернувшейся под руку грязной тряпкой. Глаза француза испуганно заметались по моему лицу.

– Да успокойся ты, почтальон Печкин! – Образ придурковатого мужичка из древнего мультфильма, обожаемого мною в детстве, вызвал улыбку, смягчившую страшную боевую гримасу. – Никто тебя не собирается убивать. Жить будешь. Правда, по-прежнему плохо.

От моей странной, необъяснимой улыбки он притих, послушно дал себя связать. И вёл себя, как неодушевлённый, пока я нёс его назад, к месту пленения. И потом, когда я осторожно положил его там, где пару часов назад взял, напоследок поднеся палец к сомкнутым губам с наказом «молчать!» – он только послушно закивал головой, не издав ни звука.

«Ну что ж, прощай, лягушатник! Извиняй за перлюстрацию».

Я оставил его валяющимся на земле, но ЖИВЫМ. Рядом положил сумку с письмами – пусть летят с приветом! Письма на войне – дело святое… Опять же – о бедном историке замолвите слово! – пускай дуцентам и прохвессорам будет хоть капельку легче «изучать».

…С Митричем прощаться было намного тяжелей. Как-то так глянулся он мне с первого раза да притёрся к сердцу за целый день общения. Он тоже глядел на меня с таким жалобным видом, будто вот-вот расплачется. Потому я выбрал суровый отеческий тон.

– Помнишь, Митрич, что гусары мужикам андреевским сказывали? Вы только кликните – и приспеет помощь… Так что ждём известий. И никого не бойтесь, пусть басурманы боятся по нашей земле ходить. А на рожон не лезь, береги себя.

Обнял, как родного. Похлопал по спине да в путь – и без того уж выбился изо всех маршрутных графиков! – теперь добрых полночи навёрстывать придётся.

Я выскользнул в темноту кусочком чёрного. И вмиг слился с нею.

«Прощай, Митрич! Не свидимся, поди».

Аутентичная русская деревня, в которую мне довелось забрести, канула во тьме за спиной.

Я не оглядывался.

Уходя – ухожу.

Глава одиннадцатая

Шагающая стена

– Опасный народ движется на тебя, о Великий Хан… решительный и безрассудный… Их копья, поставленные вверх остриями – царапают облака… Направленные на врага – убивают на дальних подступах… – Кусмэ Есуг говорил, против обыкновения прищурив глаза. – Их царь молод… храбр до исступления… необычайно удачлив… Вот уже столько лет он неизменно одерживает победу за победой… И если есть у него слабое место – то это беда и вина всего народа… Суть в том, что они… почитают неправильных богов!.. – Советник поперхнулся и закашлялся. Чингисхан, впитывавший каждое слово, нетерпеливо ждал. – …а значит… Сульдэ будет на твоей стороне… и никакие пришлые боги не спасут иноземцев…

Он хотел добавить что-то ещё, но хан перебил его.

– Как зовут этого храбреца? – глаза Повелителя цепко следили за мимикой собеседника.

– Ис Кандер… сын Фил Липпа…

– Что ему нужно? Богатства? Пастбища? Моя голова?..

– О нет!.. – губы Кусмэ Есуга противно дрогнули, напоминая скрытую усмешку. – Он даже не знает о твоём существовании, Повелитель…

– Не заговаривайся, Кусмэ! – бровь хана поползла вверх, напрягая лицо. – Разве ещё есть в подлунном мире хоть один правитель, не слыхавший обо мне?!

– Кто сказал, о Великий Хан… что ты в подлунном мире… Ты… прошедший сквозь Облачные Врата?.. – теперь уже взгляд посланника впился в лицо хана, всё больше и больше тяжелея. – Верь мне. Ис Кандер не слыхал твоего имени… Много лет назад он покинул родину… чтобы уже никогда не вернуться назад… Раздал всё своё имущество и земли наследникам и родственникам… чтобы не возникало даже самой мысли о возвращении… Он ещё юным двинулся в свой Военный Поход… заручившись поддержкой неведомых нам богов… и не его вина, что дороги ваших Походов пересеклись…

– Сколько их было… безумцев, что пытались пересечь мой Путь. Но ни один не перешёл на другую сторону. Любая дорога, наткнувшаяся на мою, – обрывается. – Великий Хан устало махнул рукой, давая понять, что решение принято. – Вперёд!

На этот раз не было привычных приготовлений. Не было военного совета и ночи перед сражением. Просто солнце повисело ещё немного и неспешно двинулось на восток. А вслед за ним сдвинулась с места и многоводная людская река.

Туда – навстречу неведомому врагу! Все объяснения и россказни, все ответы на загадки о невероятном воскрешении Повелителя – потом. После битвы. Если, конечно, будет кому слушать, если будет кому рассказать.

…После долгого форсированного марша тремя постоянно готовыми к бою колоннами тумен наконец достиг огромного поля, где поджидал высланный навстречу врагу разъезд. Сотник разведчиков Асланчи лично доложил Великому Хану, что дальше местность сильно изрезана оврагами, огибающими многочисленные холмы. И что вражеское войско спешно движется именно сюда, словно их ведёт местный проводник. Правда, движение неприятеля сильно замедлено этими оврагами, к тому же подавляющее большинство неприятельской армии составляет пехота.

Из рассказа разведчика об окрестностях получалось, что лучшего места для предстоящей битвы не найти. Да и выигрыш во времени позволял построить своих воинов согласно задуманной тактике. Хасанбек лишь уточнил: когда, по разумению сотника, враг достигнет этого поля? Тот ответил:

– Не раньше, чем можно приготовить на вертеле молодого барашка, который ещё только пасётся в стаде.

Темник вопросительно посмотрел на хана: «Здесь?»

Тот молча кивнул: «Здесь… Готовься».

Опасения, сомнения и смутные вчерашние предчувствия – всё это отступило прочь. Долой интриги и козни пришлых людей! Наконец-то Хасанбек свободно вздохнул полной грудью. На них надвигалась неведомая армия, вот-вот передовые отряды её покажутся из-за холмов, а темник хищно улыбался, оглядывая гвардейцев. Негоже воинам прятать улыбки перед схваткой! Это – их стихия. Для этого они и рождены.

Хасанбек, получив команду хана готовиться к битве, не жалел коня. Непростое это дело – учесть все мелочи перед сражением! Да ещё и расставить войска должным образом.

Кликнув с собою всех тысячников, он устремился вниз по склону. В первую очередь выискивая такие мелочи, которые могли бы не только осложнить ход предстоящей битвы, но и лишить монголов шанса на победу.

Поле представляло собой обширную пологую ложбину, далеко впереди окаймлённую цепью низких холмов. Сам центр ложбины был сильно смещен вперёд, в сторону приближающегося врага. В этой низине, извиваясь, поблескивала небольшая речушка, в десяток шагов шириной.

Темник тут же отметил для себя – не стоит спешить, начав атаку. Пускай неприятель преодолеет эту линию первым и начнёт активные боевые действия на подъёме… пусть даже и на очень пологом, не изматывающем.

На правом фланге поле терялось в перелесках, за которыми, несколько раз изогнувшись, текла полноводная река. Дальше, за рекою, растительность становилась гуще и у самого горизонта сливалась в сплошную стену леса.

Конечно, можно было попытать удачи, послав одну из тысяч в обход ближайших перелесков. Но кто мог бы поручиться, что река, неожиданно повернув, не станет серьезной преградой, надолго задержав отряд?

Нет, удача удачей… Но не стоит испытывать судьбу. А вот раствориться сразу же в этих перелесках!..

Подозвав к себе командира восьмой тысячи, темник кратко объяснил ему задачу. И вскоре, разбившись на сотни, засадная тысяча поспешала к указанному месту, оставив своего трубача в ставке.

Наконец картина предстоящей битвы полностью сложилась в голове Хасанбека. И зазвучали приказы.

– Мунтэй! Возглавишь кэль!*

– Мурад! Тебе командовать джун-гаром!*

– Шанибек! Твой барун-гар!*

Указания сыпались одно за другим. Иногда следовали пояснения. Постепенно возле Хасанбека никого не осталось. Все тысячники умчались к своим воинам, выстраивая их на указанных позициях.

Назад, в ставку, он возвращался вдоль левого края поля, ещё и ещё раз цепко оглядывая раскинувшуюся перед его взором местность.

Степь здесь резко заканчивалась, переходя в буераки. А на одном участке, что предшествовал ручью, даже круто обрывалась. Протяжённость обрыва превышала длину полёта стрелы, высота же достигала примерно трёх всадников, поставленных друг на друга. При взгляде вниз – сразу отпадали все мысли о каком-либо обходном манёвре. Этот участок можно было использовать только для одного: если придёт удача в бою, то, перегруппировавшись и проломив вражескую «стену», теснить левую отколотую часть к обрыву, чтобы столкнуть её вниз на зубы камней…

И совсем не хотелось думать об обратном – о какой-нибудь части тумена, прижатой врагами к этому краю поля.

…Как ни ждали – у многих тенькнуло в висках, когда из-за прерывистой линии дальних закатных холмов, что приковали к себе взгляды тысяч нукеров, на пологий склон высыпало около полусотни дрожащих точек.

Разведчики!

Судя по неясно долетавшему шуму, они уже не хоронились. Напротив, с улюлюканьем неслись во весь опор к своему войску, давая понять – враг идёт по пятам!

Скачущие точки на глазах росли, превращались в крохотных всадников.

Хасанбек последним взором окинул поле грядущей битвы и заспешил в ставку – то самое место, где Чёрный тумен встретил разъезд разведчиков. Подъём был пологим, однако не настолько, чтобы пускать коня в галоп. Да и время покуда позволяло – уходящие от врага разведчики находились на половине расстояния к ручью.

Он внимательно осматривал ряды своих войск, уже выстроившиеся на указанных местах. По старому монгольскому обычаю тумен был разделен Хасанбеком на три части. И не было никакой нужды отказываться от боевого опыта предков.

Кэль, во главе которого был поставлен командир второй тысячи Мунтэй, разместился в начале склона, немного левее и ниже ставки Великого Хана. Эта основная часть войска включала в себя четыре тысячи – вторую, третью, седьмую и десятую – и была выстроена соответственно в четыре колонны, причём третья тысяча заметно выдавалась вперёд из общего строя.

Джун-гар, под началом самого опытного тысячника – командира пятой тысячи Мурада, состоял из четвёртой, пятой и девятой тысяч, которые были смещены влево и вперёд, расположившись ближе к середине склона.

Практически примыкая к центру войска, правее его, располагался корпус барун-гар, которым командовал тысячник Шанибек, державший свою шестую тысячу скорее в походном, нежели в боевом построении.

Хасанбек, приближаясь с вражеской стороны к своим воинам, пытался смотреть на них глазами неприятеля. И натыкался на слабые места… Корпус Шанибека был кричаще малочисленным, к тому же именно за ним располагалась ставка хана. Белое знамя, развевающееся над полотняным шатром, так и притягивало к себе взгляды. Именно сюда врагу надлежало наносить главный удар!

Достигнув расположения ставки, Хасанбек спешился. Бросил поводья оруженосцу, распорядился поменять коня на испытанного боевого. Доложил хану о готовности к битве. Тот одобрительно кивнул и заметил:

– Подвинь третью тысячу вперёд и выстрой шеренгами. Путь к врагу будет короче. Им сегодня и без того достанется больше всех.

Темник взглянул на посыльного, повёл бровями; тот рванул поводья, заспешил в кэль.

Первая ударная тысяча, под началом Бурхула, находилась при ставке Великого Хана, выстроившись полуподковой позади его шатра, расположенного на небольшой возвышенности. Тут же, водружённое на высоком шесте, уверенно развевалось Белое Девятиножное Знамя, чтобы гений-хранитель Сульдэ, вселившийся в святыню, мог лучше видеть ход сражения. Знамя неспешно колыхалось в ленивых потоках горячего ветра и оттого казалось, что изображённый на полотнище кречет застыл в воздухе, завис над ставкой, перебирая подрагивающими крыльями.

– Чует славную битву, – после долгого давящего молчания сказал Чингисхан. Он стоял в своём синем халате, расшитом золотом; халат был накинут поверх лёгкой, но очень прочной кольчуги работы старого дамасского мастера. – Командуй, Хасан. Да хранит тебя Небо! Вперёд! Начнёшь по своему сигналу… А я буду молить Сульдэ о нашей победе.

Хасанбек почтительно поклонился Повелителю. Удивившись про себя, каким молодым задором пылает ещё недавно угасший взгляд хана. Надел шлем, поправил доспехи и снаряжение, пришпорил верного скакуна, правя в кэль. Там уже, выполнив последнее указание, центральную часть поля перегородили всадники третьей тысячи – выстроились несколькими шеренгами, закрывая собой готовые к удару три колонны панцирных конников. Появление Хасанбека было встречено сдержанным одобрительным гулом, прокатившимся по всему корпусу.

Нойон выехал перед строем всадников, готовящихся к атаке в самом первом порыве, впился взглядом в горизонт. И словно окаменел, не в силах отвести взор.

Сколько вечностей кануло в этом ожидании? Всё в этом подлунном мире для него умерло. В подлунном…

«…кто сказал, о Великий Хан… что ты в подлунном мире?»

Хасанбек вспомнил эти недавние слова Кусмэ Есуга. И не смог ответить себе: когда же, действительно, он в последний раз видел луну? По всему выходило, после Облачных Врат ни разу не пялилось на него с небес её жёлтое око!

«Гнать, гнать мучительные думы, не время и не место…»

Глаза его слезились от напряжения.

Сначала Хасанбеку померещилось, что далёкая линия холмов расплылась. Он прищурил глаза, потом протёр их. Не помогло. Напротив – окоём зашевелился, задвигался. Казалось, там, на противоположном краю поля, – земля начала оживать! Да ещё и заворачиваться, скручиваться навстречу монголам, как огромная войлочная подстилка.

Линия потолстела. Холмы уже шевелились вовсю.

«Враг!!!»

Из-за невидимого предела, сначала густеющей прослойкой между небом и землёй, а потом шевелящимся ковром на склоны стали сползать первые отряды неведомых воинов.

Темник подал знак и все дунгчи тумена извлекли из труб тревожные пронзительные звуки: «Вижу врага!.. Вижу врага!.. Полная готовность!.. Ждать!.. Вижу врага!..»

Трубам отозвались лошади. Заржали коротко, заплясали под седоками. Почувствовали надвигающуюся угрозу.

И промолчали в ответ трубам люди. Заёрзали, врастая в сёдла, устраиваясь поудобнее. Сжали крепче поводья, принялись поправлять и без того ладно сидящие доспехи.

А холмы уже полностью залила людская лава. И этому потоку пехоты, казалось, не будет конца.


Павсаний вполголоса выругался.

Всё это поразительно смахивало на Граник. На самую первую большую битву Александра в Малой Азии. Неужели история повторяется? Ежели так, то ничего хорошего Павсаний от этого не ждал, будучи убеждён – любое повторение даётся богами только в том случае, если кто-то не усвоил, а может быть, даже и не заметил урока, преподанного небом. Да-да, именно на Граник… На ту неизвестную до поры строптивую реку, на правом берегу которой и случилась памятная бойня. Сейчас роль реки играл широкий ручей в пологой низине, во всяком случае издалека эта полоска воды выглядела именно так.

Павсаний закрыл глаза и вызвал из памяти давнюю, но врезавшуюся навсегда картину, когда они с марша упёрлись в водную преграду. На противоположном берегу, крутом и обрывистом, выстроилась персидская конница.

Рельеф местности не позволял видеть глубину конной армады, и казалось, что вся равнина на том берегу была покрыта бесчисленными всадниками. Правда, по левую сторону от илы, которой тогда командовал Павсаний, за персами просматривались плотные ряды гоплитов. Изменники! Греческие пехотинцы-наёмники… Македонские воины тогда совершили невозможное – атаковали, практически с ходу, огромнейшее войско! И не только атаковали, но – победили. Преодолели бурную реку под градом вражеских стрел, взобрались по крутому склону, рассеяли правый фланг персов…

На противоположном краю поля огромными тёмными пятнами шевелился неприятель, о появлении которого ещё вчера предупредили Александра его новые советники. Воины неведомого роду-племени располагались небольшими уступами, заполонив собою линию горизонта, и лишь в центральной части – спустились вниз по склону. Должно быть, оттуда и начнётся первый наступательный порыв.

Осмотрев поле предстоящей битвы, Павсаний снова поморщился. Хотя ни одна складка местности не укрылась от его цепкого взора. Хотя сразу же в голове возник чёткий план боевых действий… Что толку?! Никто не испрашивал на этот раз его мнения.

И опять, как тогда на Гранике, как на всех прочих полях сражений – главный удар, наверняка, нанесёт сам великий Александр, во главе своей царской илы. Храни его Арес! А вместе с ним и всех нас. Вот только… Стоит ли теперь так цепляться за собственную жизнь?

Конница на этот раз рванёт в атаку без него, Павсания… И всё дальнейшее, наверняка, произойдёт без его непосредственного участия. Возможно, ему даже не доведётся взмахнуть мечом. Главное оружие урага – язык и зоркий глаз… Вот и ори, хоть охрипни, на своих подчинённых!

Павсаний до боли в пальцах сжал медный амулет. Не мог простить царю незаслуженной обиды. Месяц назад, после пьяной перепалки на царском пиру, он – Павсаний, сын Никанора – был разжалован из илиарха до урага! Множество смутных недовольств, копившихся все эти годы внутри, как гной, рано или поздно должны были прорваться наружу. Так и вышло… Командир царской конницы, гиппиарх Клит Чёрный, сын Дропида и брат царской кормилицы Ланики – не иначе, как подзадоренный самим Вакхом! – не утерпел и упрекнул царя в том, что позабыты все былые заслуги тех македонян, с коими Александр однажды переправился на азиатский берег, чтобы начать эту бесконечную войну и завоевать всю Ойкумену. А потом напомнил Александру ту битву на Гранике, когда именно он, Клит, командовавший тогда царской илой, спас царя от верной смерти – отсёк вместе с кинжалом руку Спифридату, замахнувшемуся сзади…

И Павсаний тоже не стерпел. Он поддержал своего командира и сотоварища-ветерана…

Тому теперь, как ни крути, а всё-таки легче – мёртвых уже нечем обидеть! Словесная перепалка закончилась страшно… Обидные слова и хмель – опасная смесь. Взбешённый Александр, не помня себя, вырвал у кого-то из приближённых копьё и метнул его в ближайшего сподвижника, говорившего горькую правду. И пал Клит, пронзённый насквозь…

Хотя, как потом перешептывались между собой ветераны, дело было вовсе не в царском гневе. Судя по всему, истинными виновниками случившегося являлись два жреца неведомой религии. Странные люди в широких полотняных одеждах тёмно-зелёного цвета, чьи лбы венчали широкие чёрные повязки из шерсти. Хотш Блоум и Баэс Шинн. Так их звали…

Впервые они возникли возле Александра после захвата древней резиденции мидийских царей – Экбатаны. Здесь оказался полуразрушенный храм, который эти двое выдавали за оплот своей веры, преследуемой персидским тираном Дарием. Что наговорили они царю – разве теперь узнать? Ясно только одно – всерьез уверовал Александр в их небесное происхождение. Клит Чёрный за месяц до смерти даже передал Павсанию историю, однажды рассказанную ему лично царём… Но разве же можно было в подобное верить?! Отнёс он эти росказни к пьяному лепету на исходе буйного пира. Будто бы случилось так, что Баэс Шинн специально вывел Александра из себя, потом раззадорил и сам же предложил царю ударить его мечом, что тот не задумываясь и сделал. И вот тут-то случилось невероятное! Как только царский клинок начал входить в тело жреца, тот попросту исчез! А через два дня – живой и невредимый! – как ни в чём не бывало, явился в царские покои в сопровождении неизменного Хотша Блоума…

Нет, давно не терял Павсаний голову от воздействия вина, был умерен в возлияних и терпеть не мог пьяного бахвальства. Потому и от слов Клита попросту отмахнулся…

А вот в том, что в гибели Клита повинны именно Хотш Блоум и Баэс Шинн, – был уверен. Не обошлось без их змеиных голосов. Видать, мешал им старый товарищ и соратник царя. Кто будет следующим?..

Наутро, протрезвев, Александр вместе со всеми оплакивал смерть одного из лучших македонских полководцев. Но, невзирая на это, не забыл никого, кто поддержал Клита в той роковой перебранке. Каждому нашёл место среди обычных воинов…

Павсаний впитывал увиденное, перебирал варианты. Далась ему эта река Граник! Пусть совпадения имелись, но скорее условные, с большой натяжкой. Неприятель, как и тогда, стоял на возвышении, но не вдоль берега ручья, а на значительном удалении. Хотя точно так же выжидал, что предпримут македоняне… А они, не мудрствуя, привычно построились фалангой в шестнадцать шеренг. Прикрыли более слабый правый фланг усиленным отрядом конницы, в том числе и царской илой во главе с Александром. Левый фланг прикрыли двумя илами конницы да поставили в арьергарде единственный резерв – двухтысячный отряд аргираспидов. Авось, пригодится! Хотя, до сих пор, вражеские мечи не добирались до «серебряных щитов»…

Кулак побелел. Павсаний оставил в покое амулет, разжал пальцы и размял затёкшую руку.

Ураг… Тот, кто стоит за спинами сражающихся воинов. Хотя, если поразмыслить, быть урагом сейчас даже предпочтительней. Не лезть на рожон во главе ряда, показывая пример подчинённым и принимая на свои щит и сариссу* первый, самый страшный, порыв-удар врага. Не выбираться из-под кровавого завала, мешанины из конских туш и человеческих тел, удивляясь, что снова уцелел в жестокой мясорубке.

Ураг… Задний. Замыкающий командир ряда. Подающий команды и ответственный за перемещения и сохранение строя при любых условиях. Была у него и ещё одна незавидная обязанность – не допустить бегства. Любой ценой. Даже если для этого пришлось бы перебить поочерёдно всех шестнадцатерых фалангитов своего ряда! Да только не доходило пока до этого, ни разу. Куда бежать-то?! Вокруг – сплошь и рядом земля ЧУЖАЯ. Переловят, как мышей, днём раньше – днём позже…


Последний отряд измождённых разведчиков – полусотня легковооружённых всадников – наконец достиг расположения выстроившихся кэкэритэн. Вернувшиеся проскакали на взмылённых лошадях по коридору между кэлем и барун-гаром. Туда, где развевалось Белое Девятиножное Знамя. Войско встретило смельчаков подбадривающими криками. Проводив их взглядом, темник опять обратил свой взор на врага.

Он уже разобрал, что чужеземцы движутся не сплошной линией, а близко расположенными отрядами. Издалека эти подразделения сливались в единое целое, напоминая вооруженную линию горизонта. Ширина вражеского строя поражала всякое воображение – никогда ещё Хасанбеку не доводилось видать ничего подобного!

Покуда ещё не была видна глубина этого чудовищного построения, как и не было понятно, что прячется за ним в тылу, но размах его внушал подспудный трепет, который не имел ничего общего с трусостью, а больше напоминал зловещий шёпот Судьбы.

До его чуткого уха уже начали долетать звуки чужих команд. Заунывно взвыли незнакомые трубы, приостанавливая вооружённую лаву. Хасанбек неотрывно наблюдал, как за считанные минуты чужие мелкие подразделения чётко и слаженно выстроили настоящую монолитную стену. Поистине грандиозное сооружение из человеческих тел, доспехов и оружия, двигающееся как единый живой организм.

Темник вспомнил мудрёное слово, которым Кусмэ Есуг обозвал этот боевой строй пришельцев, когда что-то там пояснял Великому Хану.

Халанкха!*

Что это означало на чужеземном языке – темник не расслышал, а может, «посланник Неба» и не разъяснял, но наилучшим переводом могло быть только одно: «смертоносная стена».

Увиденная картина напомнила темнику древние легенды о великих битвах прошлого. В некоторых из них враг тоже наступал поистине сплошной стеной!

Блистая на солнце начищенными медными шлемами, закрывшись стеною массивных круглых щитов, халанкха, повинуясь многократному пересказу исходной атакующей команды линейными командирами, сдвинулась с места.

И случилось невозможное: огромная махина, состоящая из крохотных частиц – человечков, сжимавших оружие, – пришла в движение. Она не побежала. Можно было ожидать, что воины бросятся вперёд, лишь на первых порах пытаясь сохранять подобие строя, чтобы вскоре, смешавшись в единую вооружённую толпу, подбадривать себя непрекращающимся боевым кличем, сливающимся в яростный рев…

Но – она не побежала!

Хасанбек, как заворожённый, наблюдал эту по-своему красивую и смертельно опасную процессию. Халанкха мерно и упруго двинулась на монголов шагом, который, несмотря на его неспешность, никому не пришло бы в голову назвать «походным». Должно быть, именно такой размеренной походкой настоящие воины, проламываясь сквозь врага, уходят в Вечность.

Она напоминала ощетинившуюся копьями крепостную стену, которой вдруг вздумалось, презрев все законы мироздания, самой двинуться на врага, не дожидаясь, пока это с большими потерями сделают её защитники. Монолитная стена, соблюдая равнение в шеренгах, шла вперёд неспешным, тяжёлым шагом. И ещё – она шагала молча! Если не считать звуками короткие выкрики линейных, требующих держать равнение, да специальные команды, плывущие над строем хриплым пульсом этого страшного организма, задающие темп движения.

«Ха-ук-кх-ххх! Ха-ук-кх-ххх!»

Лошади передовых чамбулов Чёрного тумена тревожно заржали, прядая ушами.

«Хаук-кх! Хаук-кх! Хаук-кх! Хаук-кх!»

Халанкха перешла на полубег.

Из-под шлема по виску Хасанбека противно и медленно поползла капля пота.

Темник помимо воли отметил, что солнце на этот раз благосклонно согласилось подсобить монголам, оно наступало по всему мыслимому фронту, падая по косой линии атаки, из-за левого плеча – направо. И это было первое выигрышное преимущество – помощь извне при полном отсутствии союзников. Солнце слепило неприятелю глаза, скользя по начищенным медным шлемам и доспехам и, казалось, весь горизонт блистал, зайдясь красновато-жёлтым тлеющим свечением.

Вторым союзником был ветер – он также стремился на запад. И это обязательно нужно было использовать, но чуть позже.

«Хаук-кх! Хаук-кх!» – шеренга за шеренгой спускались по пологому склону пехотинцы.

Вся халанкха уже давно выползла из-за холмов и теперь можно было рассмотреть глубину строя. Хасанбек насчитал целых шестнадцать шеренг отборной тренированной пехоты! Воинский навык наверняка приобретавшей далеко не в одном жарком сражении…

Все как один в куполовидных жёлтых шлемах, в накидках из красной ткани, под которыми угадывались доспехи. У каждого неприятельского воина были одинаковые круглые щиты, прикрывавшие тело от подбородка до середины бедра. К низу многих щитов крепились привесы, должно быть, из кожи либо войлока, для защиты ног. Но наибольшее удивление вызывали чудовищно длинные копья.

Тут же вспомнилось…

Прищуренные глаза ненавистного Кусмэ Есуга. И слова: «…их копья, поставленные вверх остриями – царапают облака… а направленные на врага – убивают на дальних подступах…»

Над халанкхой вздымался лес копий неимоверной длины, направленных своими наконечниками верх.

«Царапают облака…»

И это почему-то неприятней всего поразило Хасанбека. Ему ещё не доводилось сражаться с воинами, что ожидали нападения даже с Небес, но тем не менее от этого совсем не казавшихся испуганными. Нойон некстати вспомнил, вернее даже – память сама подсунула ему картину, на которой испуганный тумен отбивался от небесных всадников, стремясь прорваться в Облачные Врата.

Рука непроизвольно судорожно стиснула рукоять меча и… он вдруг, казалось, шевельнулся, напомнив о себе, вдребезги разбив этим движением ненужное сейчас видение. Боевой конь, уловив напряжённой кожей этот крохотный импульс, мгновенно напрягся и запрокинул голову назад и вверх, кося на хозяина вопрошающим глазом. Хасанбек успокоительно сжал коленями бока жеребца, отпустил меч и провёл рукой по мощной красивой шее. Скакун, переступив с ноги на ногу, вновь замер, ловя ноздрями воздух, как бы выискивая дурманящие запахи надвигающейся битвы.

Враг уже подошёл к речке и несколько замешкался на том берегу.

Но, как выяснилось несколькими минутами позже, – лишь затем, чтобы сократить дистанцию между растянувшимися шеренгами. Как только строй уплотнился, опять зазвучало противное въедливое: «Хаук-кх! Хаук-кх!»

Речка выплеснулась из берегов от тысяч ног, вошедших в извилистое русло.

Это был именно тот рубеж, который для себя обозначил Хасанбек. Дальше тянуть не следовало – можно было отдать врагу все ключевые позиции.

Выстроившиеся тысячи панцирной конницы терпеливо ждали сигнала своего темника, которому Великий Хан вверил судьбу битвы. А нойон – ждал наступления какого-то неведомого, одному ему известного, мгновения. Он не знал, когда оно наступит, но был уверен, что обязательно учует: пора!

Ветер беззаботно играл гривами и хвостами напряжённо застывших лошадей.

Подрагивали в такт размеренным шагам угрожающие рисунки на щитах вражеской пехоты.

Чего там только не было!

Орлы, хищно раскинувшие когтистые лапы. Чёрные солнца на багровом фоне. Белые змеи. Глаз с гневно выпученным зрачком. Оскаленные пасти неведомых чудовищ…

Перед халанкхой врассыпную передвигались легковооружённые воины; они не держали никакого строя, возможно даже, совсем не были приучены к нему. У них не имелось щитов, только луки и дротики. Но зато по обоим бокам наступающей халанкхи – покуда неспешно, шагом, передвигались большие отряды конницы. Причём на левом крае – всадников было чуть ли не втрое больше. Среди вражеских всадников выделялся предводитель на рослом сильном коне. Голова командира была почти полностью закрыта роскошным золотым двурогим шлемом, оборудованным спереди пластиной-забралом с прорезями для глаз.

«Вот… ПОРА!!!»

Хасанбек уверенными движениями достал из саадака свой верный номо. Закрепил на тетиве хвостовик стрелы с костяным свистунком. И, с силой растянув плечи лука, на несколько мгновений замер, молитвенно прикрыл глаза. Его губы непрерывно шевелились, посылая в Небеса мольбу о покровительстве и помощи. Но вот губы замерли. Сжались в тонкую суровую линию. Окаменели.

И вырвалась тетива из отпустивших её на свободу пальцев. С низким жужжанием ушла ввысь по большой дуге стрела, чей окрас был известен каждому нукеру Чёрного тумена. Три кроваво-красных кольца шириною в ладонь. Словно искры высеченного кресалом огня.

И степь полыхнула.

«Хур-р… – Звериный будоражащий рёв из глоток тысяч ордынцев. – …раг-г-х-ххх!»

Уже истомившаяся, давно готовая к атаке третья тысяча под началом Хэргулая, рванула с места в карьер, быстро набирая скорость. Застоявшиеся скакуны, выбивая клубы пыли из пересохших степных трав, помчали вперёд. Туда – всё ближе и ближе к страшной шагающей стене. Вперёд…

«Хур-раг-гкх-ххх!»

Вперёд! Только вперёд!!

«Хур-раг-гкх-ххх!!!»

Закованные в железо всадники упругими шеренгами рвались навстречу врагу. И всё ближе и ближе к всесокрушающей монгольской лаве громыхало ненавистное: «Хаук-кх! Хаук-кх! Хаук-кх! Хаук-кх!»

Глава двенадцатая

Жертвы эволюционных войн

Сон отпрыгнул от меня, как перепуганная кошка на пружинистых лапах. Вот только что лежала, накрыв лицо тёплой мглистой пеленой, грела пушистым тельцем и давала отдохнуть. И вдруг – этот прыжок. Как экстренное всплытие водолаза со всеми прелестями перегрузок и кессонной болезни.

Куда лучше – осторожно открыть глаза уже после того, как проснулся. Именно так и надлежит просыпаться профессионалу в неизвестной враждебной местности. Хотя вездесущие наставники настоятельно советовали миновать подобную местность, не отвлекаясь на такие вредные глупости, как сон. В идеале – только так… Кстати, советовали, предварительно выспавшись. А что делать, если вся бесконечная местность – сплошь неизвестная и всячески враждебная?

Как ни стыдно это осознавать – я до сих пор не представляю, куда загнало меня моё согласие, последнее моё слово «да»… В каком медвежьем углу планеты расположен этот… гм, суперполигон? Пространственно-временная флюктуация какая-то, чтоб ей ни дна ни покрышки… причём ругательные слова в этом предложении – первые три.

Хотя, признаюсь, уж кого-кого, а медведей я тут пока не видал, но всё больше и больше склоняюсь к мысли, что вся геометрия здесь – состоит из одних углов. И что единственная фигура для изучения – я. А значит, всем хочется меня изучить, разобрать и заглянуть внутрь. И – само собой – загнать в эти самые углы. Преимущественно «пятые»…

Ну ладно, хватит бурчать! Следует признать, что профессионального пробуждения не получилось. Позор на весь «Эпсилон»! Однако и сны ведь не отпрыгивают обычно, как перепуганные кошки.

Где-то поблизости – «собаки».

Через мгновение я был готов. И моментально услышал ниже по склону слабый глухой шум. Кто-то, мягко ступая, но всё же не будучи совершенно невесомым, двигался сквозь густой кустарник. Этих «кого-то» было много. И ещё – они приближались ко мне.

Внизу. Прямо по склону. Шагах в сорока…

Пять секунд на сборы.

Нападения справа-слева-сзади я не боялся – его просто не могло быть. И вовсе не потому, что был я простодушно уверен в миролюбивости этих сторон. Всё объяснялось гораздо проще – я находился в пещере. Небольшой, случайно подвернувшейся вчера ближе к сумеркам. Вход в неё не зиял, будучи поросшим густым цепким колючим кустарником. Я сам заметил его в последний момент, лишь оказавшись впритык, и это определило мой выбор. Может быть, в этой гористой местности были и получше места для ночлега, но я не собирался провести полночи в поисках.

«Ну что ж, спасибочки за гостеприимство, товарищ Домовой. Или как там тебя… Пещерный? Извиняй, если что не так. Может быть, храпел? Ну, это с устатку…» – беззвучно шевелил я губами, быстро маскируя свою увесистую поклажу в расщелине у стены. Завалил её несколькими массивными камнями, приблизился к выходу и краешком глаза выглянул из пещеры.

Солнце ещё не встало. Вернее, не преодолело цепь плоских гор, запуталось в лесах, что топорщились на горных склонах. Пока-а-а ещё добредёт. Разлитый вокруг свет щедро разбавил темноту и даже избавился от плотных серых тонов, добившись господства какой-то грязно-молочной дымки. Местами, в низинах, она была настолько плотной, что я подумал о начавшемся сезоне туманов.

«Хрум-м-м!»

Хрустнула, словно ударила плетью, ветка, сломанная чьей-то оступившейся конечностью.

Справа.

Это уже значительно ближе…

Я бесшумно выбрался из пещеры. Полусогнутой подвижной тенью. Осторожно перешагнул через тонкие стальные нити, концы которых крепились к двум запалам от ручных гранат. Эти сигнальные растяжки я поставил вчера перед сном. Просто по привычке. Или – на всякий случай.

Прощай, уютное гнёздышко! Похоже, ты вот-вот станешь смертельной западнёй.

Теперь назад и вверх по склону. Желательно – шустро и без единого звука…

Мне хватило минуты, чтобы переместиться метров на тридцать выше и расположиться за каменной грядой. В моём распоряжении имелся превосходный сектор обзора, а при желании и обстрела. Вот только сверху вход в пещеру был почти не виден – взгляд скользил по веткам кустарника и тонул в зарослях, буйствовавших значительно ниже. Справа от входа склон просматривался прекрасно, представляя собой небольшую площадку, нетронутую растительностью.

Площадка была сплошь усеяна мелкими колотыми камнями, присущими подножиям старых гор. Усталая горная порода. Враг любого разведчика. Того и гляди, осыплется под ногами в самый критический момент. Однако сейчас я рассматривал эти камни уже как своих кратковременных союзников.

Распластавшись за валуном, я принялся анализировать ситуацию: «Так. Некто наступает. На кого? А может, просто прочёсывают редколесье? А может быть, просто толпа туристов?»

Усмехнулся. В туристов я не верил. В этой пересечённой, мягко выражаясь, местности – можно встретить кого угодно, только не туристов. Исходя из моего горького опыта. Скорее уж, охотников на мамонтов с самим мамонтом в придачу – для пущей убедительности. Да и когда лес прочёсывают – не крадутся.

Термин «пересечённая», кстати, можно употребить и в буквальном смысле. Кто тут только ни пересекается… и с кем!

С левой стороны склона, где начиналась уходящая в сторону гряда ещё не развалившихся на части валунов, мелькнула чья-то неясная тень.

Глухо стукнулся о землю камень. Запрыгал вниз, гася удары в траве.

«Та-а-ак! Похоже, снова начинается „кино“… Конец первой серии. Вторая серия».

Мой взгляд, усиленный оптикой, буквально ворвался в зелёную пелену зарослей, зашарил по листве. Я направил бинокль на место возможной остановки неведомого врага. И даже успел уловить еле различимое покачивание веток.

И больше ничего.

Странно.

«Уже горячей – идут неспроста. По делу. Неужто за мной?.. И кому ж я опять понадобился?»

Ещё с минуту понаблюдав за хитросплетениями веток, усеянных листьями в высшей степени гениально просто и беспорядочно, я убедился в тщетности этого занятия. И тут же снова напомнил о себе противник справа. Но, как назло, он проявился именно на том небольшом фрагментике площадки, что примыкал ко входу, и оставался прикрыт от моего взгляда несколькими одиночными и пышными кустами.

Посыпались с громким шелестом мелкие камешки. Ну, чем не союзники? Осыпь сразу же затихла, но продолжения не последовало. Выжидательная тишина.

Где-то выше меня по склону тревожно прокричала какая-то крупная, судя по солидному голосу, птица. Ей ответили еще несколько.

Шелест листьев. Равнодушие усталых гор, неспешно покидающих этот бренный мир. Оседающих назад – в недра. Молчание трав и безмолвие небес. Дыхание Вечности. И вдруг…

Взрыв!

Это сработали растяжки. Как они смогли незаметно подобраться к самому входу в пещеру?! Правда, этот участок и не просматривался. Но всё-таки…

И сразу же вой… Жуткий, отчаянный вой!

Я не считаю, что силён в глубинных эмоциях, но, сдаётся мне, – это не было воем тяжело раненого или же смертельно перепуганного. Скорее, протяжный крик обманутого в своих ожиданиях злобного и сильного существа.

Лёгкий дымок от взрыва инициирующего заряда гранатного запала. Громкая возня в кустарнике перед входом в пещеру. И спустя десяток секунд – второй взрыв. Наверняка существо запуталось в паутине стальных нитей.

Отчаянный рёв… Воем это уже назвать нельзя – слишком скромный эпитет.

Признаться, что мне стало не по себе, – не сказать ничего. На шее противно запульсировала сдрейфившая жилка.

«Кому ж это я соли на хвост насыпал? Какому кошмарному чуду-юду?..»

Но это не шло ни в какое сравнение с тем чувством, что я испытал, нежданно-негаданно наткнувшись взглядом на… физиогномию одного из «чуд». Он вырвался из зарослей чуть правее дымки от взрывов. Как раз в тот момент, когда я повёл биноклем в ту сторону и в аккурат выхватил морду, искажённую нешутейной злобой. Одновременно с его прыжком из кустов. И это была-таки – именно! – МОРДА.

Усеянный короткой коричневато-серой шерстью мордоворот резко поумневшей большущей обезьяны, двигавшейся нелепыми полупрыжками. Эти движения чередовались с раскачивающимися, вихляющими широкими шагами. И ещё – с постоянными наклонами и касаниями непомерно длинными руками земли… Хотя это могло быть вызвано и крутизной склона. Существо было настолько близко от меня, что после одного из прыгающих шагов я не выдержал столь устрашающего зрелища.

Блестящие и даже будто горящие глаза жгли меня сквозь линзы. Из полуоткрытого рта текла струйка слюны. А может пены? Блестели донельзя убедительные клыки.

Прыжок прямо на меня!

Я непроизвольно дёрнулся назад, инстинктивно закрываясь блокирующей левой рукой. Эффект близости и реальной опасности был настолько силён, что я забыл о творце этого эффекта – моём бинокле. И чуть было его не выпустил… Но всё же, опомнившись, успел перехватить жизненно важный прибор, так и не начавший толком своё падение.

Чтоб вы так жили, как я вспотел!!!

Может быть, если выживу и вернусь куда-нибудь в мало-мальски знакомые, по-человечески понятные места, когда-нибудь я ЭТО опишу. С животрепещущими подробностями. С фонтанирующими эмоциями. А сейчас – какие на хрен брызги эмоций… Одни вариации на тему «итить его». И эти вариации безудержно множились. Особенно, когда я принялся детально рассматривать существо в бинокль. Бармалей по сравнению с ним был распрекрасным милым дедушкой, только-то и того, что выжившим из ума и бродившим по Африке, запугивая и без него запуганное местное население. «Страшный и ужасный» Бармалей мог бы отдыхать не реже семи дней в неделю, если бы где-то рядом бродили этакие, отродясь ни разу не бритые, угрюмые и отвратительные парни.

От него пахло зверем!

Это пронзало на расстоянии, сквозь линзы бинокля, входило в нутро исподволь, каким-то невнятным первобытным трепетом.

Тяжёлые надбровные дуги, массивная нижняя челюсть, покатый лоб – живой памятник незабвенной теории Ломброзо. Может, это и были перезвери, но уж во всяком случае точно – недолюди…

«И что же дальше?»

Дальше они явили себя неблагодарному зрителю – мне. Ещё парочка грубых и невоспитанных существ выломилась из высокого кустарника. Одно сжимало внушительную и, надо понимать, увесистую дубину. Другое – типа копьё, «скомустряченное» из каменного наконечника и достаточно прямой сучковатой палки.

Наконец-то они решили, что обнаружены, и открыто ринулись к манящей их пещере.

Теперь у меня уже не осталось сомнений, что они рвались к месту моего ночлега. «То-оже мне, блин, опергруппа… Ё-моё, что за ментовские замашки – брать за малость до рассвета… И само собой – тёпленьким. Ну ничего, сейчас я с вас погоны-то посрываю… Вместе с шерстистостью и повышенной лохматостью».

Пока, насколько я мог оценить показания всех моих органов чувств, этих реликтов передвигалось не менее пяти. А если точнее – четверо. Был ещё и пятый, но он не передвигался, а до сих пор скрывался в зарослях с левой стороны.

«Нет, всё ж таки ЗВЕРИ!»

И от этого звериного нутра, не торопившегося отмирать, и даже, наверное, в чём-то очень даже помогавшего им выжить, нельзя было ни отмахнуться, ни прикрыться. Ни шкурами убитых животных, обмотанных вокруг тела. Ни примитивным оружием, коим являлись дубины и копья.

Определённо в упор непонятно, какого хрена я здесь делаю?! Каменный век на улице, а я ещё не завтракал! Нужно утридцатитроить бдительность. А то, если эдакая хренотень пойдёт и дальше, как бы случайно в кустах на динозавра не наступить. Геологическую эпоху напролёт потом извиняться придётся. Да ещё извинят ли? Надо будет пожаловаться Великому Бледнолицему Богу на своих «резидентов» – не того взяли.

Для этого дела персонально Дарвина нужно было вербовать. Вот бы старикашка порадовался, что не зря несколько лет на нарах парился в английской тюрьме. Да, да, за идею пострадал, за свою-то дерзкую теорию… Вот бы и пообщался. В первый и, наверняка, сразу же в последний раз. А я-то при чём? Мне ж их теперь не изучать. Мне теперь их убивать придётся. Да ещё и как они-то посмотрят на такую альтернативную историю… Наверняка у них другие планы. А если допустить совершенно шальную мысль: может быть, один из них – ни много, ни мало! – мой неандертальский прадедушка?! Тогда и вовсе себя чувствуешь мерзавцем, душегубом и праотцеубийцей.

Только одно и утирает сопли совести – всё-таки, вроде бы, хомо дважды сапиенсы от другой породы вывелись…»

Они уже поняли, что пещера пуста. И после невнятных хрюкающих звуков начали подниматься вверх по склону. Причём, большинство медленно двинулось между входом в пещеру и валунами, а если открытым текстом – по той тропе, уступами которой несколько раньше отступил я.

Они шли по следу.

По моему следу!

Я сам в трудную минуту пользовался навыками, которыми щедро делился с нами настоящий таёжный следопыт, сделавший это не только ремеслом, но и образом своей жизни. И, в общем-то, был я первым учеником в нашей непростой учебной группе. И в лучшие свои минуты озарений и взаимопроникновения в рассеивающуюся на глазах энергетику оставленных следов контакта преследуемого с окружающим миром несказанно радовал Акима Данилыча. Так звали нашего неподдельного следопыта, наставника в безболезненной пытке следов.

Но здесь было абсолютно ИНОЕ!

Эта мысль пронзила меня, как булавка жука, ещё не понявшего, куда он попал. Она возникла синхронно действу, увиденному мною в окуляры бинокля.


Я мгновенно выхватил целый комплекс информации из двигающейся картинки, в которую до конца просто ещё не верил. И автоматически вычленил то, что не накладывалось на шаблон человеческого поведения. На мой собственный шаблон. Эти непривычные движения сами бросались в глаза.

Опускающаяся вниз и одновременно вытягивающаяся вперёд шея, подающая голову по ходу движения.

Морда, внимательно рассматривающая почву перед собою и как бы шарящая из стороны в сторону.

Гримасы, морщащие нос в такт этим раскачиваниям головы.

Дико поблескивающие тёмные глаза, резко выхватывающие сегменты враждебного мира.

И самое главное, собравшее в единое целое эти моменты, – трепетавшие крылышки носа, которые то расширяли, то сужали крупные ноздри.

Они шли по запаху!

Они меня вынюхивали. По-звериному. Беспощадно. Наверняка.

Что там холодок?! По моей спине процарапал своей леденящей лапой настоящий арктический мороз. И пусть кто-то ставит мне в укор робость и даже малодушие пред неизвестностью, но это всё «понты для приезжих». Хладнокровие – понятие относительное. Как, если не пиком хладнокровия, можно назвать миг, когда кровь леденеет в жилах? Но главное, собственно, не это… Главное – не потерять голову. Не «потерять» самому, а потом уже не позволить, чтобы её оторвали другие.

Жуткая изморозь по коже!

Полусогнутые упругие фигуры.

Всё ближе. Ближе…

Стоп! Куда девался самый левый? «Пошёл налево?» К чёрту каламбуры, похоже, начинается третье отделение спектакля. Начинается время для неожиданностей. Вот-вот выстрелит ружье, извисевшееся на стене. Одна проблема – в кого выстрелить первым? Обычно хочется попасть в самого некрасивого, чтобы не раздражал. А тут, будто назло, – все красавцы, как на подбор…

Ну что ж, чисто одесский вариант. Из арсенала излюбленных идиом моего незабвенного зампотеха Штейнбаха Аркаши: «Сёма, включите бомбу – мне здесь скучно!» Майор никогда в Жемчужине-У-Моря не жил, но его уважаемые родители, некогда отдрейфовав северо-восточным курсом в белокаменную из незалэжной, колорит по дороге не растеряли.

Я уже понял, что план мой – потихоньку раствориться среди каменных россыпей и кустарников – трещит по всем швам. Меня учили, как ладить с разгневанными домохозяйками, как правильно перетирать с уголовниками, как выводить из строя армейских собак, даже суперпсов породы «дивовская боевая», а также их специально натасканных хозяев, как противостоять прочим себе подобным различной степени выучки, но увы… Даже если бы мне сейчас дали в руки мой собственный секретный учебный конспект и позволили как следует подготовиться к этому надвигающемуся экзамену – я бы только беспомощно развёл руками. ТАМ я не нашёл бы ни одной полезной (в данном контексте) строчки. Не бывает курсов обучения без серьёзных пробелов. Ну не учили нас инструктора единоборству с целым полуотделением взбесившихся троюродных братишек далёких «прадедушек». Даже саму возможность встречи не рассматривали… Даже чисто теоретически не допускали.

Отступать по-тихому было уже поздно.

Реликтов снова стало четверо. Но не потому, что опять объявился «самый левый». Из зарослей наконец выбрался отставший пятый, начал подъём и теперь спешил по тропе за остальными.

«Что ж…»

Я положил палец на спусковой крючок. Если отступать можно, только обнаружив себя, то, быть может, уже и нет смысла этого делать? Уж больно сократилась между нами дистанция… Оставалось лишь прикипеть взглядом к прицелу, и дать пальцу исполнительный импульс. Но я, по привычке, в последний раз окинул предприцельным взглядом весь потенциальный сектор обстрела.

И замер.

А потом… осторо-ожненько так отнял палец от металла, тихонько перевёл вверх рычажок предохранителя и положил «вампир» на густую жёсткую траву, выбивающуюся между камней.

Когда мой взгляд дошёл до правой границы сектора, то машинально скользнул вниз по крутому склону и упёрся в перелесок, занимавший всё подножие горы. И я тут же передумал стрелять… Это спонтанное решение было хотя и не смертельным, но определённо – безумным.

Взгляд выхватил плотную кучку тёмных двигающихся точек. Они выползали из перелеска. Двигались неспешно. Пока что не обнаруживая никакой агрессивности или хотя бы намерения совершить какой-нибудь хитрый манёвр.

Их было десятка два.

Бинокль помог мне проверить неприятную догадку. Но на этот раз проницательность не радовала. Справа внизу двигались главные силы.

Целое племя дальних родственников моих «прадедушек», почему-то крайне возненавидевших их ушлого «правнучка». Я мог их пересчитать, но на этот раз меня не интересовало точное количество. Тем более, что из перелеска могли и новые вывалиться. А тех, кто уже вышел – было достаточно, чтобы гонять меня несколько суток по горам и долам. Как сытая зондеркоманда – голодный и потрёпанный партизанский отряд.

Но главная закавыка была даже не в этом…

Я просто не мог себе этого позволить.

Иначе бы – стопроцентно сорвал контрольную встречу с резидентами. И в этом случае – уже под угрозой была бы не жизнь, а профессиональная честь «спеца». Что иногда выше жизни. Это только смерть на миру красна, а для чести свидетелей лишних не нужно. Хватит и одного – совести, сверяющей сделанное со словом, данным тобой… А ещё – у меня имелись свои соображения и догадки, которые я хотел проверить или хотя бы попытаться это сделать при сегодняшней контрольной встрече.

«Ладно, хватит лирики!»

Тройка преследователей уже миновала половину пути. Исчезнувший «левый» так и не объявился. Отставший ускоренно догонял своих. Конечно, исчезнувший меня беспокоил, однако не до такой степени, чтобы отмахиваться от реальной угрозы.

Трое взаправдашних реликтовых гоминидов замедлили движение. Может быть, решили подождать отставшего, а может, идущий по следу засомневался. И, тем не менее, двое стали смещаться вправо с тропы. Ещё бы! Впереди у них было одно лишь реальное препятствие – моя валунная гряда. Только там могла быть засада или убежище. К тому же дальше-то – всё-таки был предел.

Сзади меня начиналась невысокая, но достаточно крутая скала. От неё отходило несколько соединявшихся карнизами выступов и козырьков, которые вились по отвесной стене. Пара из них оканчивались, нависая надо мной, на расстоянии четырёх-пяти метров. При желании их, конечно, можно было использовать для нападения на меня. Но, в том-то и дело, отступая от пещеры, я не рассматривал ни единого варианта, что буду вынужден обороняться в тихую, не желая привлекать к схватке внимание.

Неандертальцы вытянулись в цепь, если можно было так назвать три мохнатые напряжённые фигуры, упруго и неотступно приближавшиеся к моему укрытию. Я уже давно выделил наиболее потенциально опасного, который наверняка мог оказаться вожаком, и которого из всех соображений нужно было успокоить первым.

Это был тот дикарь, что шёл по моему запаху. Я успел рассмотреть крупную грудь, широкие плечи. Особенно живописно смотрелось в бинокль его лицо, если сделать над собою усилие, назвав подобную морду именно этим словом. Сплошные шрамы, на фоне которых блистали вселенской ненавистью два тёмных гляделища. Половину его тела покрывала большая волчья шкура, вот и весь туалет царственной особы. Ну, разве ещё что – копьё в правой руке, которое он пока использовал больше как посох, опираясь при подъёме. Но красноречивее всего догадку о его лидерстве в стае подтверждал такой факт: его никто ни разу не оттолкнул, не ослушался да и просто не обогнал на подъёме.

Он шёл первым, во всех смыслах.

Каменная гряда, из-за которой я наблюдал их приближение, дуговидно изгибалась вперёд, и оттого средний преследователь пока находился от меня дальше всех, хотя уже все трое выбрались к началу россыпи. Правый двигался заметно быстрее остальных, выйдя на пологий склон. Этот, пожалуй, раньше всех достигнет гряды. Выйдет во фланг… И всё-таки я сосредоточился на «вожде». Отставшего пока можно было не рассматривать всерьёз.

Ну что ж, молиться не будем, не обучены. А вообще-то, на всякий случай, С БОГОМ…

Я медленно вытащил левой рукой из ножен, закреплённых между лопатками, испытанное средство общения с нехорошими дяденьками – боевой нож «гарпия»… Но больше ничего не успел.

Я даже не успел переложить его в правую руку.

Как я мог так позорно недооценить противника?!

Короткий шаркающий звук.

Горячее прикосновение импульса чужой энергии. Злобной. Жгучей.

Расплывчатая тень. Всё это в одно мгновенье. И уже во второе…

Удар!

Он прыгнул на меня сзади, с одного из выступов скалы, как-то прокравшись по карнизу. Молча. Без атакующего рыка. Его руки уже были расставлены, а пальцы напряжены и растопырены. И готовы душить. И они содрали кожу.

Свою кожу…

Пальцы напавшего с тыла судорожно схватили острые выступы каменного валуна, на котором я лежал, и, вложив в этот мёртвый хват всю свою звериную силу, затихли. Он не промахнулся. Он просто ошибся. В тот самый миг, когда полагал, что прыгает на жертву. Предвкушая, как вонзится клыками в дёргающуюся шею и, сломав шейные позвонки, измажется в пьянящей тёплой крови… Он ошибся – ведь прыгал не на покорную добычу, а на такого же хищника, каковым был сам. Хищника, давно научившегося убивать, не вымазываясь чужой кровью. А посему – ему бы лететь на меня, до последнего контролируя мои движения и любые изменения позы. Увы, не смог…

Он затих, уткнувшись мордой в каменный валун, так и не задушенный им. И это было вполне объяснимо – камни душат и точат только время и текучая вода, стирая в пыль и кроша в песок. А вот то, что я остался с целой шеей и с головой на плечах – объяснимо было с трудом. Как я успел среагировать?! Это уже было выше даже моего понимания.

Наверное, это и были те аутодвижения, которые когда-то через адское сверхнемогу вбивал в меня тренер и просто Великий Учитель. Он чувствовал во мне способного ученика, и вот сегодня я мог бы сказать ему «спасибо». Но он уже не мог мною гордиться, да и благодарность ему также была не нужна. Как не нужны на том свете и ученики.

Я удивлённо глядел на труп реликта.

Вот он – «самый левый». А теперь, к тому же, и самый мертвый. Пока… самый…

Я понимал, что кроме меня его было некому убить. Но я не мог ничего объяснить, лишь молча наблюдал фатальные последствия своих аутодвижений.

Пульсирующая в висках кровь, так и не выпущенная на волю. Она стучалась в моё сознание, заменяя бег секунд. Время наблюдало за мной со стороны, словно не участвовало во всём этом «перформансе», вот, захотело побыть зрителем. Я стоял недвижимо и пытался хоть что-нибудь понять. И не слышал звуков. Я слушал свой пульс.

Он душил глыбу, уже будучи мёртвым. Судорожно. Рефлекторно… Потому как умер мгновенно, так и не пережив этих жалких чувств – не поняв и не почувствовав себя побеждённым.

Конечно, если испробовать трудный хлеб аналитиков и покопаться в ситуации, то можно допустить, что в этот момент моё подсознание резко увело туловище, а особенно голову, влево. И сразу же перекат на спину. А левая рука, в которой был нож, на долю секунды ушла из зоны своего сознательного движения и нанесла смертельный удар в сердце. Уход и Удар, достойные уровня несуществующего одиннадцатого дана абсолютного вида единоборств. Я никак не мог такое совершить. Ни-за-что. Тем не менее ведь смог же…

Но я не хотел ни копаться, ни допускать. К тому же появились дела поважнее.

Время опять ожило.

Время ворвалось в меня звуками, время окружило меня задвигавшимися картинками. Мои враги, добежавшие по тропе до начала каменной россыпи, уже приближались к валунам. Они несомненно видели отчаянную атаку их соплеменника и теперь спешили то ли на помощь, то ли на делёжку добычи. Но, самое существенное…

Они наконец-то увидели меня!

Из глоток вырвался глухой рык; только урод, заходивший справа, продолжал двигаться молча.

Я прикинул дистанцию от меня до вожака: нас разделяло не более десятка метров… и в этот момент наши с ним взгляды пересеклись и встретились.

Он буквально пожрал меня глазами, возможно, уже представляя бездыханным. Вдруг ЭТО уже обладает зачатками абстрактного мышления и способно зрить то, чего ещё нет?.. Верхняя губа неандертальца была поднята, обнажая мощные передние зубы. Из него рвалось наружу утробное негромкое рычание уверенного в себе самца. Копьё опять было копьем, а не посохом – и каменный наконечник смотрел в мою сторону, готовясь к удару.

Тень!

В правом углу сектора взгляда возникла тень. Боковое зрение усердно отрабатывало свою несуществующую вину – за то, что прозевало прыжок сзади.

Как я и думал, этот шустрый молодой «пращур», наступавший справа, первым взбежал на валуны. Ну куда ж ты, поперёд батьки-вождя! Ему оставалось лишь прыгнуть и придавить меня своим телом. Один-единственный прыжок…

Не успел.

Моя рука машинально выхватила из ножен-обоймы на левом боку один из метательных кинжалов «дракула». И тут же, без перехвата рукоятки, без малейшей паузы, связным движением по несложной траектории придала ему смертельное ускорение. Пальцы разжались. Полёт.

Взгляд оставил на долю секунды главного противника, метнулся вслед за кинжалом, успев отследить, как железный зуб графа-вампира впился куда и положено – в шею возле сонной артерии. Руки дикаря судорожно взметнулись к месту неожиданного и непонятного укуса.

На остальных это молниеносное действие не произвело эффекта, скорее всего, они просто не поняли, отчего их соплеменник, царапая и выдирая окровавленную шерсть на шее, хрипит и валится на камни.

Взгляд вернулся на своё прежнее место. И вовремя.

Бросок!

Копьё вождя ударилось в монолитный камень скалы. Кремниевый наконечник высек из него искры и лёгкий дымок. Копьё, пущенное умелой рукой, летело мне в голову. Но что там какое-то копьецо для того, кто без труда крутит «маятник»… Увернулся. И освободил левую руку, вдвинув «гарпию» в ножны.

Они уже оба взобрались на валуны, но второй остановился. Замер, наблюдая, как вожак решительно спрыгнул вниз и упругими шагами, раскачиваясь из стороны в сторону, приближается ко мне. При этом «господин Первый» одновременно немного приседал и снова выпрямлялся, но ни на секунду не спускал с меня запредельно злющих буркал. Второй по-прежнему стоял недвижимо. Вот урод! Да ведь он уступает вожаку право на поединок. У-у, симпатичный ты мой…

Значит, поединок.

Вождь недолго «хавал» меня взглядом. Я даже чуток прозевал первую фазу его атаки. Он кинулся на полудвижении вниз, когда при раскачивании приседал вправо. Его атакующий стиль напоминал нырок к земле, немного в сторону от меня, и тут же изгиб всего тела влево. Целился он в мой коленный сустав, причём сбоку, в сухожилия.

И быть бы мне для начала калекой. Для начала – в первые мгновения перед более тяжкими увечьями. Фаза вторая… Мелькнули цепкие руки, лязгнули челюсти. И ухватили только воздух.

Я прозевал лишь первую фазу.

Я всё-таки успел сделать прыжок вперёд с кувырком. И, пройдясь спиной по неласковым камням, успел вскочить и развернуться раньше, чем противник просёк – где я. Но длилось его замешательство не более мгновения.

Вожак среагировал поразительно быстро. Гораздо быстрее, чем я ожидал. И вот он опять стоял от меня в трех шагах и на полном серьёзе готовился к дублю номер два. Весь этот «обезьяний цирк» становился более чем непредсказуемым и потому чрезвычайно опасным.

Мне никак не удавалось приспособиться к его движениям. За их угловатостью крылась рациональность и стремительность дикой природы. И напористо рвущиеся, ничем не сдерживаемые агрессия и мощь!

Я решил пока что обойтись без оружия – раз уж поединок равных. Но, как ни крути, баланс для меня при данном раскладе – «минус один». Руки-то у нас обоих в комплекте, однако он всё-таки вдобавок вооружён зубами. Ещё какими! И в отличие от меня – он умел ими УБИВАТЬ. Я же, в основном, только тщательно пережёвывать пищу, как меня с детства учили дяденьки доктора.

Посему, в мою задачу входило – избежать клинча, позволявшего ему пустить в ход зубы.

Со стороны это, наверное, напоминало костюмированное представление с дикими прыжками и зверским уханьем. Но мне было не до смеха. Вожак уже пару раз ощутимо достал меня своими когтями. Я же задел его лишь единожды, да и то – рука скользнула по стальным мышцам реликта, попутно зацепив ремешок амулета и разорвав его.

И всё же я дождался!

Маневрируя и укрываясь за блоками, я заставил его увлечься и раскрыться. Дальнейшее заняло секунду. Руки заученными рваными движениями рванулись к оскаленной морде. Сильнее, чем требовалось, нанесли тычковые удары пальцами. Расслабляющий. Шокирующий. И отключающий.

К моему счастью, болевые точки этого натурального троглодита в точности соответствовали их местоположению на телах моих современников. Не такие уж мы и дальние родичи, во как… Неандерталец попятился и с глухим рыком осел наземь. Помутившиеся глаза захлестнуло волной боли с большой примесью пены недоумения.

На некоторое время он стал неопасен.

Я сделал шаг к нему, протягивая открытую ладонь. Вожак бессильно зарычал и дёрнулся, чтобы вскочить на мохнатые ноги. Не получилось. Похоже, ноги его пока не слушались. Да и мысли, если они у него были, я изрядно распугал.

Соплеменники его также замерли в оцепенении. И тот, что уступил ему право на поединок. И тот, что наконец-то подоспел на выручку, но «выручать» почему-то передумал.

Ну что ж, самое время подумать о будущем, которое наступит скоро, как только этим двоим надоест изображать музейные чучела древних человеков.

На всякий случай я совершил целый комплекс неведомых самому себе телодвижений. Там было и воздевание руками к небесам (вообще!), и тыканье пальцем в конкретный участок неба, наверняка ответственный за мою безопасность (в частности!)… Не забыл я и более мелкие отдельные жесты: открытая ладонь и незащищённое сердце, заверяющие вождя мохнорылых в моём сугубом дружелюбии… Одним словом, я выдал на-гора всё, что помнил по фильмам и вычитал в книгах.

Когда же поток фантазии иссяк, я вспомнил об амулете вождя, валявшемся на камнях между нами. Осторожно поднял, не сводя глаз с хозяина. Амулет представлял из себя массивную кость, отшлифованную диковинным образом. В этой костяной штучке просматривалось изображение вполне узнаваемого антропоморфного лика, злого, непропорционально сложённого – надо понимать, могущественного духа-покровителя. Его пасть была искривлена в демонической ухмылочке. Он таращился на меня глазами без зрачков.

Я, издав непонятный даже самому себе вопль, выбросил руку с культовой вещью вверх. Наверное, я показывал амулет небу, испрашивая совета: как мне поступить с поверженным? Неандерталец цепко отслеживал каждый мой жест.

И с чего бы это дяди учёные записали «боковую ветвь» в застойные недоумки, тормозящие в развитии целый миллион лет? Я бы не сказал, что этот – тупой, или что неспособен он шустро шевелить извилинами, сколько б их там у него ни водилось за скошенным лобиком. Среди хомо дважды сапиенсов полным-полно куда больше туго соображающих образчиков.

Гомо минус дважды сапиенсов.

Обиженный наукой реликт подобрался, сжался в комок и, скорее всего, бросился бы на меня, если бы не полный отказ организма от подобных героических усилий. Хотя всё же хотелось бы верить, что его останавливал мой проникновенный диалог с высшими силами.

Завершив доверительное «общение» с надменно безответными небесами, я попытался жестами объясниться с вожаком. Для этого, не мудрствуя лукаво, хлопнул себя несколько раз ладонью по груди, продублировал тычками указательного пальца и в такт движениям указующего перста прохрипел по слогам своё имя:

– А-лек-сей… А-лек-сей…

После каждого раза, вопросительно выжидая, направлял палец на него. Наконец в переполненных страхом глазах забрезжило нечто осмысленное, толстые губы дрогнули и прозвучал утробный низкий голос:

– Крром… Крром… Ман…

Отлично! Вот и поговорили. Теперь надо бы закрепить первый успех повторением пройденного материала:

– А-лек-сей…

– Кром-Ман…

Что-то до боли знакомое мне мерещилось в этих звуках. «Кром… Ман… Где-то я уже слыхал это звукосочетание, причём не однажды. Кром-Ман… Кроман… Кроманьон! Тьфу ты! Да это же название раскопанного древнего стойбища, в котором впервые отыскали черепа… Оттого и назвали культуру „кроманьонской“! Кроманьонцы, блин! Ну, здравствуйте, раздевайтесь… Это ж МЫ. Я, то есть… потомок кроманьонцев, по утверждению современной науки. А он – вылитый неандерталец. Особь вымершей культуры гоминидов. Я с ним НЕ ОДНОЙ крови… Ну почему я не стал археологом! Копался бы себе в глине, отыскивал черепа и моделировал из них головы. Нет же, понесло в другую сторону – из голов черепа делать…

Или я чего-то путаю, или произошло невероятное совпадение. Невероятно, но факт: имя и… э-э, фамилия неандертальца вместе звучат именно ТАК. Если же каким-то чудом я провожу дипломатический саммит с реальным обитателем того самого стойбища, то почему он – морда «неандертальской» национальности, а не… э-э, лицо кроманьонской? И почему он себя названием населённого пункта величает?»

Пришлось повторить вопрос. Он упрямо ответил так же. Кром-Ман. Я махнул рукой, решив, что мания величия возникла практически одновременно с возникновением человека. Любого подвида.

Только потом до меня всё же дошло, и я с прискорбием констатировал, что тупой не он, а Я.

Это же его звали – Кром, а слово «Ман» означало статус. «Вождь».

Кром-вождь!

Ничего себе корни происхождения у индоевропейского слова «ман», так или иначе обозначающего «человек»!

Удивительно, но каким-то невероятным манером мы общались… Я – понимал его! А он – меня!..

Такое впечатление, что мои кроманьонцы (а как мне их ещё звать-то, неандертальцев племени вождя Крома?!), раскачивая колыбель цивилизации, общались исключительно на современном русском языке первой половины двадцать первого века по грегорианскому летоисчислению… А потом деградировали? Как деградирую сейчас я, усиленно размышляя на ту тему…

«Ладно, хватит ёрничать! Лучше вспомни, как ты общался с пленным французским гусаром. Тоже ведь, за пять минут до этого „ни мусье, ни канальи“… напрочь не врубался в лопотание этих „лягушатников“. А поди ж ты! Как славно тогда побеседовали… Ну в самом-то деле, не Митрич же в толмачах подвизался?»

Однако мысль о манёвре, который совершало где-то внизу целое племя «кроманеандертальцев», окатила меня, как последний бокал пива, выплеснутый в лицо. Я опять принялся вколачивать в вождя свои озвученные мысли. В первую очередь меня волновало: за что это они меня заочно невзлюбили? Кто я такой в их понимании? И откуда прознали о месте моего ночлега? Короче – кто навёл?!

Вожд Кром, к чести его будь сказано, даром что неандертальец, в темпе допетрал, что я желаю знать.

– Убить… Мне… сказали… убить… тебя… Али-сей… Сказали… иди… убей… Духи велят.

«Вот как?! Ничего себе оборот сюжета, ё-моё… Это кто же меня „заказал“?..»

– Кто?! Кто сказал убить? – уже кричал я.

– Они… – его вытянутый корявый палец принялся, поясняя, что-то чертить в воздухе.

Я напряжённо всматривался в его потуги сотворить незримую картину, пока до меня не дошло – это же спираль! А кто, на моей памяти, носил такой знак? То-то же… Бледнолицые. Резиденты. А правильнее – заказчики… Заказывают музыку. «Заказывают» людей.

Меня, вот, заказали.

С максимально присущим мне природным артистизмом и навыками пантомимы, я постарался обрисовать в воздухе размеры, форму и внешность двух моих «резидентов». Наверное, получилось адекватно, потому что Кром утвердительно закивал.

«Так! Что дальше? И куда дальше? Здесь я исключительно по договору с НИМИ. Иду только туда, куда ОНИ показывают. Вряд ли после сегодняшнего знакомства с племенем киллеров я смогу убедить даже себя, что мои „бледнолицые братья“ опять заботились исключительно о том, чтобы „карась не дремал“, чтобы мои боевые навыки не утратились, не заржавели от бездействия…»

Вождь говорил с трудом и отрывисто. Словоговорение ещё не сделалась любимым занятием человечества.

– Они… сказали… ты тоже с неба… но ты плохой… ты слабый… что им… тебя нельзя… убивать… Сказали… чтоб я взял… всё племя… ты хоть и слабый… но с неба… Сказали… чтобы… ничего не боялись… даже если ты начнёшь… метать огненные стрелы… Только тогда… они возьмут меня… в небесное племя… если принесу… твою голову… Меня… в небесное племя… вождём… И я никогда не умру… я буду жить всегда… и всегда буду вождём…

Он затих и выжидательно уставился на меня.

Я машинально связал порванный в пылу поединка кожаный ремешок, продетый сквозь отверстие в кости амулета.

Потом задумчиво покрутил его на пальце левой руки. На круговом движении резко поймал, сжав пальцы в кулак.

Сделал шаг к нему.

Обтёр свою грязную ладонь о «камуфляжку», медленно и с нажимом ведя вниз. Когда кисть приблизилась к рукоятке ножа – он опять подался назад.

Я улыбнулся и успокаивающе помахал открытой ладонью:

– Я тебе не враг, Кром-вождь… Тебя обманули… Моя голова не поможет тебе стать небесным вождём… Возьми своего покровителя… Свой амулет… Ты вождь здесь… на земле… Вот и будь им!

Я протянул ему костяную штуковину!

Его глаза неверяще вспыхнули. Он, было потянулся, намереваясь взять. И тут же замер, остановил руку, начавшую движение к амулету.

Отрицательно покачал головой: «Нет!»

Я протянул руку. Ухватил его лохматую лапищу и помог подняться с камней.

– Я – друг! Твой друг, Кром-вождь…

Медленно, двумя руками, надел ремешок на его шею. Костяной «дух-покровитель», он же – символ власти, сполз по коричнево-серой шерсти на груди Крома. Вождь наконец-то выпрямился в полный рост. Несколько секунд буквально поедал меня взглядом, пытаясь поймать в моих глазах малейший намёк на враждебность, и…

И, опять покачав головой, снял с себя амулет и надел его на шею МНЕ.

Ну, что ты скажешь?! Пришлось мне снять своего медного Феникса и в свою очередь наградить недоверчивого неандертальца.

– Ты – вождь! Я – твой друг. Ты – вождь! Я А-лек-сей… Друг.

Он ощупал металлическую птицу на своей груди, сжал в кулаке и твёрдо произнёс:

– Кром-Ман! Вождь!.. Алисей-Друг!

Клянусь подаренным Фениксом, мы вовремя пришли к консенсусу!

Сзади и сверху прилетело отрывистое, всё нарастающее уханье. Я оглянулся. На карнизах, на выступах скалы, к которой припёрла меня пятёрка «кроманьонцев», бесновалось их уже около десятка, более чем воинственно настроенных.

И число их с каждой минутой увеличивалось!

Но всё это угрожающее бормотание перекрыло уханье вождя, потрясавшего подобранным копьём. В этих истошных звуках с трудом угадывалась суть: «Кром-Ман! Алисей-Друг!»

К нему начали присоединяться вторящие голоса, они звучали со всех сторон.

И вот уже вся округа, казалось, гремела.

Скандировала: «Кром-Ман! Алисей-Друг!»

Э-э, что там реликты! Даже я, поддавшись общему ликованию, расставил в стороны руки и кричал нечто приблизительно похожее по смыслу. Надсаживаясь, орал, запрокинув вверх голову…

Небо – а что ему оставалось – внимательно СЛУШАЛО.

Глава тринадцатая

Красная Речка

Удар!

Страшный. Леденящий кровь в жилах.

Хруст! Лязг! И дикий непрерывный крик! Вытягивающийся из глоток, как отрываемый заживо кусок плоти – и оттого всё усиливающийся и множащийся.

Кого-то раздавили между щитами. Кого-то перебросили через головы и тут же затоптали. Кого-то нанизали на страшные вертела длинных копий…

Бронированная лава панцирной конницы на полном скаку врезалась в стену пехоты, пугающую своей монолитностью. И даже не в саму стену, а сначала – в густой лес пик неимоверной длины, начинающийся за пять-шесть шагов от линии пехотинцев.

И первые всадники, поставив коней на дыбы в миг соприкосновения, обрушились на копья! Большинство копий соскользнуло с воронёных железных чешуек, щедро усеявших попоны-каркасы лошадей. Но слишком густо ощетинилась халангкха! Очень густо! Острые бронзовые наконечники находили незащищённые места – животы, глаза, распахнутые в хрипе рты. Они пронзали каждую лошадь в нескольких местах, покуда она обрушивалась на пехоту вместе со всадником. Туши валились на передовую шеренгу, придавливая собой вражеских воинов. Многие копья ломались. Многие, пронзавшие насквозь людей и коней, – становились неудобными и даже ненужными. Пехотинцы отбрасывали их и хватались за мечи.

Пехоте было не видно, что атакующие их всадники, на самом деле, в последний момент попридержали коней. С прежним пылом на халангкху обрушились лишь две первые шеренги. Остальные нукеры третьей тысячи взялись за луки… И тысячи стрел ушли по навесной траектории, вонзаясь в средние и задние шеренги шагающей стены. После нескольких сделанных залпов, собравших щедрый урожай смертей, монголы отхлынули от врага. И принялись, пользуясь тихоходностью вражеского построения, крутиться шагах в десяти, на полном скаку усеивая вражеские щиты стрелами. Но щит не может поспеть за всем телом – многие стрелы находили бреши и вонзались в плоть.

Когда же колчаны всадников третьей тысячи Хэргулая опустели, они слаженно, по команде – рассредоточились на мелкие отряды и уступили место новой атакующей лаве.

На этот раз, выскочив через проходы, образованные отступающими, в пехотинцев во многих местах вонзились конные клинья второй тысячи под началом Мунтэя. Этот неожиданный мощный удар потряс первые шеренги халангкхи, изогнул их волнами…

Длинные копья от натиска конной лавины изгибались и ломались пополам, но из задних рядов, на смену им, успевали передавать новые пики. Кроме этого, пехотинцы, стоявшие в глубине строя, усилили натиск, упираясь в спины передних. Но подоспевшая новая волна – атакующие всадники десятой тысячи – принялась обвально стрелять навесом над головами нукеров второй тысячи.

Эти смертоносные залпы, невесть откуда исходящие, расстроили усилия средних шеренг пехоты… И халангкха, под натиском сотен всадников, попятилась. Прогнулась назад в центральной части.

Дождавшись сигнала к атаке, по правому краю поля, вдоль редколесья, вперёд устремилась ведомая Шанибеком шестая тысяча, намереваясь единым махом смести подразделение вражеской конницы, прикрывавшее фланг халангкхи. Противостояли им всадники вдвое меньше числом, разбитые на два одинаковых клина. Но удар бронированной лавы степняков неожиданно и заметно ослабили несколько залпов лучников и пращников… Эти отряды, общей численностью до полутысячи воинов, после фронтальной атаки монголов сместились на фланги и сейчас здорово помогли своим; они дезорганизовали передние ряды атакующей конницы ордынцев.

Заметив угрозу слева, задние ряды нукеров перенесли стрельбу на легковооружённых пехотинцев, вынудив тех рассредоточиться. А передние кэкэритэн, достигнув врага, врезались во вражеские клинья… Смешались.

И завертелась яростная карусель конной сшибки. Ржание и предсмертные хрипы коней. Ругань и боевой клич. Стоны. И звон – непрерывный, нескончаемый звон боевого железа…

Ещё более яростный звон мечей стоял на левом фланге, где на полном скаку с обеих сторон врезалось друг в друга втрое большее количество всадников.

И если мчавшееся неудержимым клином подразделение конницы, возглавляемое предводителем в золотом двурогом шлеме с пластиной забрала, с трудом продралось по узкому пространству между колоннами четвертой и пятой тысяч и сумело уйти в тыл монголов, то остальных – попросту сбили в единую массу. Пыль, поднятая тысячами копыт, не позволяла разобрать, кто одерживает верх в этой кровавой мясорубке.

Пользуясь тем, что конница неприятеля оказалась оторвана от пехотной халангкхи, нукеры девятой тысячи, по сигналу, полученному от посыльного, устремили своих коней на тысячный отряд щитоносцев, специально прикрывавших более слабый левый фланг. И практически смяли их…

Постепенно поле боя заволокла пыльная пелена, и стало сложно управлять разрознёнными отрядами. Хасанбек сделал знак своим телохранителям, развернул коня и поскакал назад, по направлению к ставке – оттуда виднее, куда склоняются весы удачи. Именно оттуда, с возвышенности, сумел он различить, как превосходящие силы монгольской конницы прижали к обрыву до сотни вражеских всадников и теснили, теснили своей массой, сбрасывая врагов вниз… Большая же часть конницы неприятеля сумела вырваться из кровавой сечи и теперь сумбурно отступала за левый край халангкхи.

Хасанбек понял, что наступил час решительных действий по фронту, и направил свой маленький отряд туда, где Великим был задуман главный манёвр…

Он уже не видел, как шестая тысяча, прорвав сопротивление малочисленной конницы, врезалась в правый фланг халангкхи. И тут же отпрянула, нарвавшись на отряд невиданной пехоты, стоявший в глубоком тылу… Около двух тысяч тяжеловооружённых воинов в серебряных доспехах, укрывшись за большими круглыми серебряными щитами, остановили их натиск. В начищенных до зеркального блеска щитах причудливо отражались наступавшие всадники, искажались и пугали лошадей. Скакуны шарахались, завидев наступавших на них причудливо извивающихся чудовищ, что рвали в беззвучных криках страшные пасти. Испуганные кони старались сбросить мешавших седоков, разворачивались и мчались прочь.

Атака была расстроена полностью. Понадобилось немало времени, чтобы прийти в себя и перегруппироваться для нового удара…

А ещё – темник не разглядел главное событие, чуть было не поставившее жирную точку во всей битве!!!

Та самая, упущенная часть вражеской конницы, возглавляемая ни кем иным, как молодым вражеским царём, не спасала свою шкуру – потому, прорвавшись, не затерялась в степных просторах. Напротив, непостижимым образом – вначале убедительно создав впечатление, что они панически покидают поле боя, а после на некоторое время действительно исчезнув, – всадники возникли перед самой ханской ставкой… Смельчаки застали врасплох даже отряд багатуров, но Бурхул мгновенно среагировал на дерзкий прорыв. Выстроившись вогнутой дугой, «лучшие из лучших» ринулись на безумцев.

Предводитель неприятельской конницы по-прежнему скакал в первом ряду. Облачён он был в льняной панцирь, усиленный металлическими пластинами. Кроме этого, на нём была железная нагрудная пластина, наплечники и золотой двурогий шлем. И копьё «золоторогого», как отточенное продолжение его гнева и удали, целилось точно в сердце каждого, кто осмелился встать на его пути…

Как там ни крути – на волосок от гибели был Чингисхан! И это при том, что прорвавшийся отряд насчитывал вполовину меньше всадников, чем их было в отряде багатуров. Не сразу, далеко не сразу, ринувшийся поток бронированных монгольских воинов остановил натиск смельчаков. Тех словно со страшной силой притягивало к себе Белое Девятихвостое Знамя, развевающееся над ставкой хана.

В неистовой давке многие лошади валились наземь, всадники вылетали из сёдел. В том числе оказался на земле и командир в золотом шлеме, но ему тотчас же, даже в сумятице боя, ухитрились подать другого коня; царь, птицей взлетев в седло, продолжил командовать натиском. Яростно сражались прорвавшиеся конники, но удача отвернулась от них. И вот уже каждая мелочь стала оборачиваться ощутимыми реальными потерями. Валились один за одним воины, пронзённые стрелами. Особенно сказалось отсутствие стремян в конном снаряжении чужаков. Зачастую, во время рубки – потянувшись за ускользающим врагом или же уклоняясь от опасного удара – соскальзывали всадники с лошадиных спин, падали, не в силах удержаться. И уже немногие поднимались в страшном месиве мелькающих копыт и добивающих ударов.

Всадник в золотом шлеме сражался отважно, с невероятной силой. Да и окружавшие его плотным кольцом лучшие воины были ему под стать. Но повторный натиск багатуров опрокинул царский отряд и рассеял по полю…

– Поджигайте степь! – зычный голос Хасанбека долетел до исполнителей и без помощи посыльных.

Самое время призвать на подмогу ветер.

Полусотня всадников седьмой тысячи рванула поводья, направляя коней в разные стороны. В руках у них затрепетали огни заранее приготовленных факелов. Рассеявшись по полю, в основном напротив центральной части наступающей стены пехоты, они принялись умело сеять пламенные ростки в самых скоплениях пересохших трав.

Вспыхнуло!

Захрустели сухие стебли, перемалываемые хищными огненными клыками. Огонь, словно потягиваясь бесформенным высвобожденным телом, стал расползаться во все стороны от очагов возгорания. Вот уже жадные юркие языки, слизывая лакомые куски, доползли до себе подобных.

И слились в одну полыхающую ломаную полосу!

Для второй и десятой тысяч, которые врезались в густой лес чудовищных копий иноземцев и безуспешно пытались прорубиться, путь назад, казалось бы, был отрезан…

Но жутко завыли трубы дунгчи обеих сражающихся тысяч, предупреждая своих воинов о смертельной опасности. И тут же перешли на низкий будоражащий рёв, отзывающий всадников из дымно-огненной ловушки. Этот звук проник в сознание даже тех, кто с безрассудным самозабвением предался безумству схватки. Сигнал «Отступать сквозь огонь!» подхватили сотники, споро отдавая команды своим людям. В течение пары минут ордынцы схлынули назад, оставляя тела павших в смертоносном копейном коридоре.

Пламя, поколебавшись, медленно поползло в обе стороны – и к монголам, и к их противнику. И вот тут-то, наконец, в битву вмешался ветер. Его резкий порыв враз остановил пламя, пытавшееся ползти назад, и погнал его обратно, на выжженные участки. Там огонь безжизненно затих, дожирая нетронутые островки растительности.

Зато вперёд дорога была открыта! И ветер придал сил нараставшему огненному валу. Пламенная шевелящаяся полоса двинулась ещё одной линией наступления на халанкху.

Гвардейцы разворачивали коней и выхватывали из седельных сумок влажные куски ткани, смоченные загодя, ещё перед атакой. Торопливо вязали их на лица, чтобы не задохнуться в клубах дыма. Самые заботливые накидывали подобные маски на морды своим скакунам. Готовились к встрече с огнём – срывали притороченные к сёдлам бурдюки с водой, окатывали содержимым себя и лошадей.

Теперь почти всё зависело от поведения животных…

Навстречу им, набрав грозную силу, с пологого склона в ложбину катился огненный вал. Виден он был ещё только с лошадей, пехотинцам же мешал дым. Клубящиеся серые облака, сначала рванувшие к небу, временно притихли, образовали плотную дымовую завесу.

Вскоре к этой дымовой стене добавилась другая, неизмеримо более опасная, хотя и не такая заметная. Это, сгорая на корню заживо, вскипали соком, лопались, добавляли в дым свою ядовитую горечь и боль участки молодой травяной поросли. Зарождающийся белёсый дым – тяжёлый, отключающий сознание – проворно катился по склону. Расстилался, полз, обгоняя огонь, плотным шевелящимся покрывалом.

Подстёгиваемые приказаниями своих командиров, тренированные гвардейцы сноровисто перестраивались из мнимого хаоса в многочисленные плотные отряды. И, не мешкая, нахлёстывали коней, стремясь силой, окриками и плёткой преодолеть естественный страх животных перед огненной стихией. Это была единственная правильная тактика, выработанная временем. Так делали ещё предки, вначале просто спасаясь от степных пожаров, а потом научившись использовать их в военной тактике.

«Хурр… рагг… ххх!» – хрипы срывающих голос наездников.

«Ххх… ххххх», – хрипы беснующихся лошадей.

Не всякий, даже тренированный, боевой конь ринется в пламя! Стерпит любую плеть и скорее попытается сбросить седока, чем двинет через огонь.

В строю же – иное дело!

Бок о бок с себе подобными. С подбадривающими криками людей. В едином полубезумном порыве. Отряд за отрядом.

На полном скаку. Подстёгиваемые желанием выжить, врывались они в страшную шевелящуюся стену огня. И прорывались. Прорывались! Не успевая вспыхнуть, как огромные факелы. Только дымились заметными шлейфами водяных испарений.

Узрев появление отрядов всадников, прорвавшихся сквозь огненную завесу, Хасанбек облегчённо вздохнул – хвала тебе, о Сульдэ! И подал сигнал дунгчи всё той же, «огненной» седьмой тысячи: труби!

Согласно замыслу темника, им предстояло свершать доселе небывалое.

Не только поджечь степь, но и воевать в этом огне.


Ободрившаяся пехота ринулась вперёд. Но тела павших воинов и лошадей мешали сразу перейти в наступление, не ломая строй.

Пришлось взбираться на окровавленные, ещё дёргающиеся, кучи незатихшей плоти. Не имея ни времени, ни возможности на добивание раненых, смертельно опасных врагов. Рискуя получить вспарывающий удар снизу вверх.


Расстояние между шеренгами увеличилось, равнение нарушилось. И сразу же со всех сторон зазвучали резкие окрики линейных командиров: «Не растягиваться!.. Дистанция!»

Наконец-то первые шеренги увидели шевеление клубов наползавшего на них дыма, сквозь которые прорывались языки пламени. Но покуда всё заслоняла желанная картина – враг отступал! И это мешало им оценить реальную степень угрозы.

«Хаук-кх! Хаук-кх! Хаук-кх! Хаук-кх!» – живая стена опять ускорилась до полубега.

Но вскоре преследовать стало просто некого!

Поражённые пехотинцы не верили своим глазам: враги, нахлёстывая лошадей, мчали в невесть откуда взявшуюся огненную стену. Кони хрипели, сбоили… Но – тем не менее! – мчали своих седоков в самое пламя. И пропадали в нём!

Вскоре перед наступающей пехотой не осталось ни единого вражеского всадника. Только несколько раненых, хромающих навстречу огню, да бьющиеся в предсмертной агонии лошади.

И вот тут до пехотинцев наконец дошло, что это не просто пожар в степи, а самый настоящий союзник грозного конного войска. Огонь наступал на фалангу по всему фронту! Клубы дыма уже добрались до первых рядов, застилая обзор. Из задних шеренг по всем рядам понеслись предостерегающие окрики. Но не так просто было остановить, двигающуюся в атакующем порыве, громадину!

Павсаний поверх голов кричал своему декадарху* Эригию о необходимости срочного манёвра. И не менее срочного отступления! Кричал до хрипоты… Тот также кричал что-то на ближних к нему фалангитов и не слышал предупреждения Павсания.

Первые шеренги сначала интуитивно, потом осознанно принялись обматывать головы своими красными накидками. Попятились. Последующие шеренги последовали их примеру.

Огненный вал неотвратимо накатывался на растерявшуюся пехоту. Уже пахнуло в лица ощутимым жаром. Уже кто-то закашлялся и выронил сариссу… В средних шеренгах, лишённых не только возможности манёвра, но теперь и обзора – начиналось самое ужасное, что только было возможно в данной ситуации.

ПАНИКА!

Ещё немного – и задыхающиеся люди внесут в движение тот гибельный импульс беспокойства, который мгновенно разнесётся по всей фаланге. И бывалые, опытные воины, которые не испугались бы даже длительного боя в полном окружении – превратятся в обычных перепуганных животных, ведомых основным инстинктом: ВЫЖИТЬ!

Затем вся эта беспорядочная масса станет полностью неуправляемой… Люди озвереют, давя друг друга.

Нужно было действовать чётко и безотлагательно. Хотя, в зарождающемся хаосе, добиться выполнения команд было исключительно трудновыполнимо.

Если бы эту роль взял на себя любой из обычных урагов!

Но любая армия чтит настоящих воинов и командиров. Каждый фалангит знал – КЕМ ещё недавно был Павсаний. И потому, когда он, предварительно передав по своему ряду суть готовящегося манёвра, изо всех сил выкрикнул самую необходимую сейчас команду – ЕГО послушались.

– Делать, как мы! Внимание, декас* пятьдесят пять! С третьего по пятнадцатый! Кру-у-го-ом!

Декас, за порядок в построении которого отвечал Павсаний, услышав знакомый командный голос, слаженно развернулся. Только сам декадарх Эригий да стоящий за ним фалангит остались на местах. Так и было задумано – должен же кто-то прикрывать отступление. Вскоре подобные команды стали давать и другие ураги, а чуть позже и декадархи. Некоторые декасы, следуя примеру соседей, разворачивались сами.

– Всем декасам! Дублировать команду!! К воде!!! Бего-о-о-ом!!!!!

Павсаний давно так не рвал лёгкие… В кавалерии было проще. Там в большинстве случаев хватало команды «Делай как я!».

Огромное тело фаланги начало разваливаться на куски. Те декасы, что не успели присоединиться, разворачивались с запаздыванием и догоняли своих соратников. С наибольшим опозданием развернулись первая и вторая шеренга. Теперь уже можно было не пятиться от огня, а отступать более подвижно. Две передовые шеренги принялись спешно догонять основную часть фаланги.

Огонь уже вошёл в силу и настойчиво рвался в эти нестройные ряды, чтобы слизнуть их с лица земли, проползти по обугленным комьям и двинуть дальше.

До отступающих донеслись какие-то команды и громогласные крики тысяч глоток. Там – за стеной огня. Но это было что-то нереальное сейчас… только дым! только огонь!

«Хурр… рагг… ххх!» – придушенно хрипела даль. Ещё громче и страшней, посмертно хрустели обугливающиеся травы.

Злобно трещали языки пламени.

Воины авангарда, держа огонь за своими спинами, уже вполовину сократили расстояние до фалангитов третьей шеренги. И вдруг…

Один за другим начали падать, пронзённые невесть откуда прилетевшими стрелами!

Стрелы летели прямо из клубов серо-чёрного дыма. Сквозь огонь. Разили. Жалили во все незащищённые места, как неисчислимый степной гнус. Вот только укусы, в большинстве своём, были не просто болезненными, но – смертельными…

Павсаний, в отличие от декадарха Эригия, видел, как вниз по склону к ним мчалась очередная волна всадников. Видел поверх дыма и огня. Потом враги опустились ниже и сравнялись с дымно-огненной стеной. Но даже не спешили пытаться преодолеть её. Предоставили воевать огню.

Стрелы разили незащищённые спины. Каждый залп оттуда, из-за огненной завесы, вырывал из шеренг десятки человек, валил лицами в травы… устилал дорогу наползавшему огню. Яростно кричащий на своих подчинённых Эригий отступал полубоком, постоянно оглядываясь назад. Он сумел наконец-то оценить новую угрозу и понял – эффективной защиты от этих залпов не существует. Можно было бы, конечно, всей шеренгой бухнуться на колени и прикрыться с головой щитами.

И стать лакомой добычей наползавшего огня!

Тем не менее, он успел скомандовать: «Кру-у-гом! Отступать лицом к врагу!» Успел увидеть, как начала исполняться его команда. Как разворачивались его воины обратно, лицом к огню, чтобы отступать, пятясь.

Больше он ничего не успел – стрела вошла прямо в правый глаз.

Резкий удар опрокинул декадарха на землю.


Разглядев манёвр врага, Хасанбек скрипнул зубами: «О демоны!»

Ещё немного – и смешавшая свои ряды халанкха преодолеет оставшееся до речки расстояние и войдёт в воду…

В пылу схватки Хасанбек не заметил, как опустились сумерки. Как сгустились они.

Темнеющий воздух впитал в себя сначала цвета, потом очертания. Вскоре на поле битвы началась совершеннейшая неразбериха. Отряды приостанавливали рубку. Лучники выбрасывали стрелы наобум, стреляя не по целям, а по направлениям. Посыльные разносили приказы, с трудом находя нужные отряды. Или – не находя…

Хасанбек выходил из себя.

Он срывал зло на своём скакуне, стараясь поспеть везде и лично подтолкнуть удачу – ну, ну, ещё чуточку! Но, подобно растворяющимся в темнеющем воздухе краскам, победа – ускользала из рук монголов. Ещё бы один мощный порыв – и разломанная пополам халангкха опрокинется, расколется на куски. А конные отряды довершат избиение деморализованной пехоты.

Ещё чуть-чуть!.. Хасанбек скрежетал челюстями. Обратив лицо к Небу, шевелил губами. Он искал ответный взгляд, но Небо сейчас не смотрело на него. Небо вообще исчезло – над головой нависала сплошная тьма. И в этой тьме застревали молитвы, как стрелы во вражеском щите…

– Хасан! – окрик вывёл темника из молитвенного оцепенения. – Хасан! Труби отбой!..

Голос Великого Хана, невесть как очутившегося рядом с ним, привёл Хасанбека в чувство. Он успокоил коня, пустил его рядом с ханским скакуном.

– Ты славный нойон, Хасан. Ты всё сделал отменно. Даже я бы не сделал лучше. Но Вечное Небо даёт знак – остановиться. И я услышал этот голос Неба. Труби отбой, разбитая на куски халангкха завтра станет нашей лёгкой добычей. На рассвете мы вновь рассеем их по ручью. Уже навсегда…

И завыла, как волк по пропавшей луне, труба дунгчи первой тысячи, даруя кому-то жизни, останавливая на яростном взмахе занесённые мечи. Ей отозвались остальные дунгчи, отзывая своих нукеров из огромной мясорубки.

С обеих сторон зазвучали команды, они прекращали бойню, ставшую неуправляемой и бестолковой.


Ураг Павсаний временами отвлекался от кровавого месива шевелящихся тел и улетал тревожными мыслями в даль, укрывшую конников Александра: «Жив ли?!» И тут же вспыхивали досада и недовольство действиями неистового царя – не бережет себя, а значит, не до конца думает об успехе битвы. Разве можно опровергнуть давнюю истину: «Военачальник, который находится во главе своих войск, доступен взору каждого, но сам не видит никого!»

Павсаний стоял по пояс в воде на середине неглубокой речки. Всего-то десятка два шагов по чуть илистому дну. Хотя сейчас речка стала вдвое шире – выплеснулась из берегов от тысяч вошедших в её русло пехотинцев. Люди искали спасение в воде и таки НАХОДИЛИ – огонь, неожиданно наткнувшись на своего злейшего врага, бесновался на берегу и медленно умирал, сжирая сам себя.

Но тут же огненную стихию дополнила ожидавшая своего часа стихия людской ярости. Уже не обращая никакого внимания на чахнущий огонь, с берега на фалангу валилась, давила собой и сминала закованная в железо упругая масса вражеских всадников. Казалось, воды речки начинают закипать – так бурлило под ногами и наносящими удары руками!

В затянувшем низину дыму невозможно было разобрать, что происходит на поле боя. К тому же нежданно сгустились сумерки. Сколько времени прошло с момента начала этой бойни?! Павсанию казалось – вечность…

Когда зазвучали трубы, исторгая непонятные сигналы, ураг даже не сразу понял, что они летят со стороны врага. Какая там ещё смертельная ловушка приготовлена у этих свирепых всадников?! Нет спасенья от их ярости…

* * *

Зажглись факелы. Заметались по полю. Но не для боевых действий – больше для того, чтобы служить указателями для сбора дезориентированных воинов.

По полю, усеянному порубленными телами, шествовала ночь. Перешагивала через туши лошадей. Брела по травам. Спотыкалась о трупы, трупы, трупы…

Со временем угасли почти все звуки. Стихла агония битвы.

Только откуда-то с левого края поля доносился неясный гул, он напоминал одновременно бормотание, причитания и смех. Может быть, где-то там, в месте падения речки с крутого обрыва, сидел бог войны Сульдэ и хищно щерился своими белоснежными клыками. И бормотал, глядя как внизу речка разбивается в брызги. И причитал по самым лучшим воинам, которых в пылу битвы не успел уберечь. И безумно хохотал вполголоса, глядя на воды речки. И было от чего – воды её стали КРАСНЫМИ…

Красная речка. Невидимая никому. Пропитанная кровью. Настоянная на крови. Оттого ещё больше она чернела, поблёскивая на перекатах.

И покачивались лодочками от её движения опустевшие шлемы, прибившиеся к прибрежным травам.

И шевелились тяжёлые щиты, наполовину утопая.

А может, и ночь пришла насквозь окровавленная.

КРАСНАЯ.

Может быть, она только казалась чёрной?

Глава четырнадцатая

Уволен по собственному желанию

Птицы сегодня превзошли самих себя.

Особенно иволги.

Наверняка, где-то поблизости было их гнездо, и эти чёрно-жёлтые с красными клювами птички резвились на ветках, оглашая предвечерний лес своими громкими упругими трелями.

Остальной певучий народ создавал фон. Птичьи голоса вплетали в музыку леса недостающие звуки, словно оркестр, где каждый, не обращая внимания на соседа, играет по своим нотам. И если ноты написаны правильно – вместо шума получается музыка.

Сегодня музыка получалась. Оркестр не фальшивил. Каждый из музыкантов был неплох.

И всё же – солистами были иволги…

Не хватало лишь благодарных слушателей.

Слушатели-то были. Вот только – неблагодарные.

Двое мужчин непринуждённо расположились на поваленных еловых стволах; смотрели они вдоль просеки, проложенной в этом смешанном лесу невесть кем. Судя по их поведению – нервничали. Оба. И если первый, высокий и худощавый, ещё старался обуздать разгулявшиеся нервы (кстати, у него это получалось), то второй… Он был заметно ниже напарника, плотнее, и волос на голове у него имелось побольше. И ещё – может быть, и не так уж намного, но был он всё-таки моложе. Наверное, потому и вёл себя более импульсивно.

Первый звался Фэсх Оэн. Причём двойным и неизменным это имя оставалось, невзирая на любые обстоятельства и ситуации. Он, похоже, даже не догадывался, что существуют уменьшительные, дружеские и ещё уйма всяких вариантов, производных от собственного имени. У второго имя также было двойное: Тэфт Оллу. И его тоже полагалось называть исключительно в этой форме, не экспериментируя и не склоняя. Так у них принято…

Они не слушали птиц.

Более того, похоже, птицы этих людей раздражали.

Судя по их напряжённому ожиданию – они надеялись, что когда-нибудь птицы замолчат.

Но длинной паузы у этого птичьего оркестра мог добиться только невидимый дирижёр, которому пока это было не нужно… Ну, разве что ещё чужак, идущий по лесу, если сюда вообще кто-то из чужих мог забрести.

А птицы заливались без умолку.

По лесу никто не шёл…

– Ну, что скажешь, Фэсх Оэн?.. Куда он пропал?.. – спросил после долгого молчания Тэфт Оллу. – Ты уверен, что он… сумеет не умереть раньше времени?..

Фэсх Оэн промолчал.

Полоска неба, нависавшая над просекой, прямо на глазах меняла свой цвет. Буквально за несколько минут она из голубой стала стальной и потом продолжала быстро накапливать в себе свинцовый оттенок, из-за чего всё больше и больше снижалась, тяжелея. Вскоре уже казалось, что эта частица неба оторвалась и медленно оседает вниз, и только многочисленные кроны деревьев, приняв её на свои ветви, удерживают густеющий воздух в надлежащем положении.

Где-то на западе гремело, словно в небесах неспешно прокатывали огромные стальные листы, заодно рихтуя, выправляя неровности.

Фэсх Оэн наконец-то вынырнул из потока своих мыслей.

– Знаешь, Тэфт Оллу, иногда я думаю… что он намного умнее, чем кажется… и чем необходимо для безопасности.

– Чьей безопасности?.. Твоей? Моей?.. Нашей?

– Безопасности проекта…

– А я полностью уверен… что он просто опасен для нас самих.

– Брось, Фэсх Оэн… Это у тебя от перегрузок. И от врождённой подозрительности… Давно ты в координаторах?

– Два сезона…

– Да уж… Раньше этого было маловато, чтобы всерьёз мечтать о кресле стратега… Сейчас иначе… Как раз последние два года можно засчитывать за пять… Мы породили лавину… и она нарастает… Это какое-то пекло… Хотя и приносит ни с чем не сравнимое наслаждение…

– Возможно, и маловато… Но вполне достаточно, чтобы понять… что Вечный Поход абсолютно реален.

– Ты прав, Тэфт Оллу… похоже, что… это уже не военные игрища, о которых в рекламных целях ещё вчера… кричала каждая сетевая инфоматрица… включая семь мультиканалов сферы и главный мнемоэкран… Локоса… С каждым месяцем это всё больше и больше… напоминает настоящую войну. Я только за последнюю кампанию потерял двух напарников… а ведь когда-то слыл везунчиком.

– Мрачная у тебя статистика, Фэсх Оэн… Хотя у многих это желанная цель… когда-нибудь наконец-то… крепко обняться со смертью.

– Нет… Ты не волнуйся. Я не лишён благословения Хранящей Сферы… Просто те двое были в чём-то виновны сами… Да и комбат-потенциал у них был никакой… Ближе к нулю… Можно даже сказать, импотенциал… А что ты хочешь – перешли к нам из отдела зачистки… Везёт же некоторым. Минуя сразу две ступени иерархии… Раньше такого практически не случалось… А вот сезон назад расширяли временной диапазон… Тогда много полных… дилетантов появилось… с невысоким уровнем воинственности… Даже среди координаторов… Вот и началось… нестыковки одна за одной…

Фэсх Оэн прервался, заслышав непонятный шум в глубине леса… Встал. Прошёлся мягким шагом, терявшим звук в густом слое опавшей старой хвои.

Осмотрелся и, не услышав повторения шума, уселся на своё место.

Нагнулся, зачерпнув пригоршню хвои.

Поднёс к лицу.

Вдохнул терпкую смесь хвойного и смолистого запахов…

– Совершенно потрясающая композитная добавка к атмосферному газу… Очень возбуждает. Даже меня… Но, увы, этим желательно не злоупотреблять… Контакт со стихией в чистом виде иногда чреват необратимыми процессами… И тела, и духа.

Неизвестно было, как обстоят дела с духом, а вот тела обоих собеседников от контакта со стихией были вполне защищены – облачены в непривычного вида униформу.

Тёмно-зелёные комбинезоны, снабжённые множеством карманов. Высокие, но, судя по всему, лёгкие ботинки на тонкой рельефной подошве с непонятно как работающими застёжками. На груди у каждого, на тонком сером шнурке, висело по небольшой чёрной вещице. Прямоугольной и плоской. Не то металлической, не то из пластика… На поверхностях обоих поблёскивал занятный символ: серебристая змейка, скрученная в правильную спираль. Её хвост на последнем внешнем витке внизу прямолинейно изгибался к земле. И это придавало спирали ещё и мимолётное сходство со знаком вопроса.

Никакого видимого оружия при них не имелось. Во всяком случае – не было заметно. Однако вели они себя уверенно и непринуждённо; так себя ведут хозяева.

Так же ведут себя, если оружие всё-таки есть.

Или когда в нём не нуждаются…

– Ну где же он?.. – Тэфт Оллу, чтобы хоть чем-то занять свои руки, поднял с земли сухую ветку и принялся ею помахивать. Словно дирижировал в такт звенящей птичьей музыке.

Фэсх Оэн снова промолчал. Потом, продолжая размышлять вслух, сказал:

– Знаешь, пока мы были по ту сторону… на вербовке… я успел познакомиться с их пословицами… И даже выучил многие… Вот только жаль, что смысл… не уловить почти… Я мало что понял… И дословный перевод мало что даёт.

– Пословицы?.. Это что – высказывания послов?

– Нет. Просто ёмкие фразы… Ключевые. Они что-то отпирают глубоко внутри… – Фэсх Оэн бросил взгляд на продолговатую коробочку, которую не спеша вытащил из нагрудного кармана. (По виду она была похожа на мобильный компьютерный терминал.) Покачал головой.

– Может, всё же… что-то случилось? Сигнала нет по-прежнему… Знаешь, Тэфт Оллу… есть у них интересная пословица… «Ты слишком долго ходил за смертью».

– Ты это обо мне, Фэсх Оэн?..

– Нет. О нём… Хотя я не уверен, что она подходит. Не могу до конца понять… зачем им нужно побыстрее найти смерть?.. Зачем эта спешка?

– Однако… ты же не отрицаешь, что поиски её… норма… Самая бесстрашная и элитная мечта.

– Об этом я и не говорю… Искать смерть – это же высший смысл жизни. Но… может это себе позволить, и право на это имеет лишь тот, кто уже всё узнал о жизни. И при чём тут какие-то временные рамки?.. Ещё одна их пословица гласит… «Спешка нужна только при ловле блох». А про смерть там ничего не было… Было, правда, ещё какое-то продолжение про чужую жену. Однако смысл этой пословицы… могут правильно понять… опять-таки, только они сами. А мне хватило и блох… Я даже пытался во всём этом разобраться… Да, признаюсь, в конце концов запутался… Одно несомненно – речь идёт об одном из вариантов охоты… где необходима сноровка. Причём – охоте на очень мелкие объекты…

– А как потом… используются эти наловленные блохи? В пищу?..

– Ох, не знаю, Тэфт Оллу… Не знаю… Если хочешь, я зачитаю тебе… то, что мне выдал смысловой коммуникатор… когда я ввёл в него кодовое слово «блохи». Слушай… Блохи – это одно из упрощённых имён… группы неразумных существ Микрокосма… с удалением в минус ноль один… обладающих идеально развитой мускульной системой… мощность которой в десятки раз превышают единичную для данного веса… и постоянно находящиеся в опасном контакте с оболочкой Косма ноль-ноль. – Фэсх Оэн задумался, а потом вдруг оживлённо продолжил: – Кстати, Тэфт Оллу, у них в языковом пространстве… среди вербальных построений можно наткнуться… на всевозможные параллели… и даже пересечения с нашим лексическим объёмом. Например, я слышал упоминание второй лексемы твоего имени – Оллу… Причём в расширенной модификации. Оллу царя небесного… Но… опять-таки странно… это выражение окрашивалось в крайне пренебрежительный эмоциональный фон.

– Оллу царя небесного. – Повторил, как завороженный, Тэфт Оллу. – Обязательно запомню… Тем более, в этом совпадении есть верная ассоциация… Я слышал семейную легенду о… непростом происхождении нашего рода.

Он принялся постукивать веткой по стволу ели, как будто это помогало ему размышлять.

– Срок вышел. – Напомнил о себе через пару минут Фэсх Оэн. – Дальше ждать нет смысла… опять попадём в час накладок. Терминалы в последнее время стали барахлить более чем… Того и гляди – зависнешь на одном из переходов… Довольно неприятные ощущения… если ты не попадал в накладки с перебросом материи. Особенно здесь, на Эксе… Нет ничего худшего, чем насиловать изношенное оборудование.

– Но, может быть, есть смысл остаться здесь на ночь… Попытаться просканировать лесные пределы на запретном здесь… ментальном уровне… Если с ним произошло нечто непредвиденное… это просто брак в нашей работе… пятно в послужном списке и штрафные вычеты. Но если это наш просчёт… и он ведёт двойную игру?.. Тут уже не до «часа накладок»… И завтра уже может быть просто поздно.

– Тэфт Оллу, ты думаешь… я не понимаю серьёзности ситуации?.. Есть одно «но»… Мне до вечерней сверки нужно… предстать пред ясны очи самого… Инч Шуфс Инч Второго…

– О Воух! Не может быть…

– Увы… Я и сам опешил, когда получил… на кожу вибропослание.

– Да, Фэсх Оэн… Это, конечно, не моё дело, но… хотелось бы потом узнать результат.

– Узнаешь… Если не будет никаких неожиданностей.

– Знаешь… может, я и ошибаюсь, но… персональный вызов на аудиенцию… к одному из Высшей Семерки… не то, что должно радовать.

– Ладно. Не старайся изобразить сочувствие… Лишние эмоции чужды Локосу… Знаешь, Тэфт Оллу, я даже скажу больше… Как это в их пословице… «Никогда хорошо не жили – нехрен и начинать…» Может, и её я тоже неправильно понял, но звучит сочно.

Фэсх Оэн в сердцах выругался. Затем сверился с часами.

– Осталось… пятьдесят семь минут до невидимости… Времени в обрез.

Тэфт Оллу поднял голову. Запрокинул её в небо.

Сломал сухую ветку, которую вертел в руках, и отбросил половинки в сторону. Этот негромкий треск подействовал на них, как сигнал. Оба, спешно отряхнувшись, ещё раз огляделись по сторонам и двинулись прямёхонько по оси просеки.

Никакой поклажи.

Шли они налегке. Шагали по открытому пространству, не таясь. И походка их была расслабленной.

Даже слишком.


Я, наверное, родился в «камуфляжке».

Не иначе.

Удачливый спецназовец не может родиться в простой рубашке. А то, что удача мне улыбалась, было видно, как говорится, даже невооружённым людям. Она не просто улыбалась. Она, как пить дать, всерьёз меня полюбила, эта капризная девка с жеманно изогнутой бровью. Ладно, хватит потакать мыслям. Так недолго и зачислить удачу в свои постоянные любовницы. Вот только дело в том, что акценты не в мою пользу – не она была моей содержанкой, скорее наоборот.

«Хм-м-м… Альфонс удачи. Живущий за счёт везения, а вообще-то, – живой труп. Ну, зна-аете, Лексей Лексеич, этот пафосный сарказм… Как выразился бы ваш первый боевой наставник, старший сержант Стульник, дрючивший вас в учебке аэромобильной бригады: „Лёха, не гони лажу!“ И был бы, прочем между, совершенно прав незабвенный ветеран пятой чеченской и третьей таджикской! Уж он-то красивыми словечками не злоупотреблял, выражался исключительно ёмко и по существу… Непревзойдённый мастер изящной армейской словесности! Самородок!»

Я промолчал, из принципа не ответил Антилу, но бросил копаться в гигантских отвалах памяти своего «Я» и медленно поднялся, не отводя взгляда от объектов наблюдения.

Нет, что ни говори, а ладить с удачей – это здорово. Стимулирует весьма, думать о том, как жить дальше, а не как подороже отдать свою жизнь мохнорылым кредиторам. Я опять оказался в нужном месте в нужное время, и можете до пены на губах кричать мне: «Альфонс!»

Мой взгляд прикипел к двум темно-зелёным силуэтам.

К их спинам…

Они удалялись.

Мои бледнолицые «резиденты».

Фэсх Оэн и Тэфт Оллу…

Я чертовски устал изображать фрагмент бурелома. Ещё бы! Ведь прибыл-то я в контактную точку загодя, минимум за час с небольшим. И это после такой активной «общественной нагрузки», как разборка с целым племенем кроманьонских неандертальцев! Вдобавок, ещё не менее полутора часов занял марш-бросок по пересечённой местности… И всё же, несмотря на утомительное двухчасовое лежание в виде «лесного хлама» под самым носом у объектов моего острого интереса, – результат превзошёл все ожидания. Ради этого стоило теперь выслушивать горестные жалобы ноющих мышц и тяжкие стенания костей.

Я прибыл на встречу, лелея отчаянную надежду, что наконец-то меня НЕ ЖДУТ. Что меня «потеряли»… Так оно и вышло! А всё потому, что после схватки с дикарями – не поленился и ощупал себя с ног до головы, вдоль и впоперёк.

В поисках «искусственных насекомых».

Истинное чудо, что я распознал его, этого «стукача»! Долго и дотошно изучал себя, понимая, что у «резидентов» была уйма времени в процессе тестирования меня при вербовке (в том числе и в бессознательном состоянии). При этом исходил из главного момента – «незаконное вложение» могло таиться только на (или в) моём теле. Всё остальное – одежду, оружие, сувениры, – можно было снять или где-нибудь забыть-потерять. Я педантично ползал по себе кончиками пальцев и взглядом… и зацепился за двоящуюся каёмку грязи под расслоившимся ногтём левого мизинца. Потом отметил цвет этого ногтя, чуточку, почти неуловимо, отличающийся от остальных… Потом толщину… Когда отковырнул эту ногтевидную пластину, восхитился: ну до чего же мастерски сработано! Ещё бы, делалось под заказ… Остальное было несложно: пара ударов рукояткой ножа, и исковерканный «маячок» разучился слать куда-либо свои сигналы.

Конечно, всегда оставался шанс, что «жучками» во множестве напичкан мой организм ВНУТРИ, но… понадеюсь на русский «авось»?

Бледнолицые меня, «остригшего коготь» – не заметили.

Авось, и вправду миновала участь сия…

Объекты некоторое время топали по просеке, переговариваясь между собой. В упор не замеченный я следовал тенью справа, лишь иногда замирая за очередным сосновым стволом. Неспешный темп позволял мне попутно обдумывать подслушанное. Мусолить новые осколки рассыпанной мозаики и мучительно подыскивать им место в общей картине. Жаль, не было со мною моего Наставника, а значит, снова и снова приходилось советоваться лишь с самим собой.

«Так-так-так… Ну и что б ты, спец, делал на их месте? Выкладывай».

Антил, тот, который внутри меня, который весь из себя и постоянно вмешивается – оживился и начал загибать невидимые пальцы.

«Значи-ца та-ак. Они, как водится, ждали меня в условленном месте – факт. Стало быть, пока мои метания по-прежнему вписываются в их план. Та-а-ак-с… герр Оберст… думай о главном: какие цели может преследовать этот самый План? ИХ план…

Предположим три варианта: им требуется не что иное, как смерть моя; не нужно им это, ни в коем случае; и смерть нежелательна, но допускается.

Первый вариант… м-м-м… Нет. Категорически вычёркиваем! Он нелогичен, исходя из уже пережитого мной. Для чего подсылать целое стадо «эволюционеров», если можно пристрелить самолично при очередной договоренной встрече? Да и мысль о том, что им я милее всего в бездыханном состоянии, категорически не нравилась мне. Нет, вычёркиваем однозначно.

Дальше… Вариант второй – я прям-таки обязан быть живым. Тоже мимо… Иначе бы не подсылали о-очень серьёзных ребят – а ну-ка, вдруг кому из них повезёт… к тому же: «а ля гер ком а ля гер…», то есть на войне как на войне. А стало быть, вариант номер три. Так то, герр Оберст… Смерть допускается, но… не она главная фишка. Гораздо важнее что-то другое… Что?»

«Я-внутренний» завис. Пришлось немного изменить тематику вопросов.

«Кто они?.. „Резиденты“? А почему не психиатры? Или хуже того – их подопечные?.. Вот если вообще всё поставить с ног на голову… Допустим, это психи… Целая разветвлённая разведывательная структура, состоящая из одних сумасшедших! Свихнувшиеся от перегрузок ветераны спецслужб и армии, на пенсионные сбережения создавшие суперсекретный суперполигон для игри…»

«М-да… Алексей Алексеевич. У вас что ни версия, то и хреном на улицу. Если обсуждается такая версия, значит вы – именно ТАМ, и не случайно, а по прямому назначению. К чёрту психов! Ведут себя эти двое достаточно сдержанно и убедительно. Придётся вернуться к объяснимому… они – чьи-то вербовщики, заполучившие агента с конкретной целью, ведомой только им самим. Тогда непонятно – почему два на одного?»

«Чёрт! Стоп, Антил, хватит ворчать внутрь меня». Я чуть не прозевал – объекты наблюдения неожиданно нырнули в лесную чащу на противоположной стороне просеки. И дальше направились не вдоль кромки, а вглубь леса.

Пришлось выждать, пока они скроются в зарослях. Преодолев по-пластунски опасный открытый участок, я замер, опасаясь какого-нибудь хитрого манёвра с их стороны. Однако, судя по удаляющемуся шуму, «ребята» по-прежнему топали не таясь. Наверное, действительно спешили.

Осталось лишь выяснить – куда?

Если кто-то думает, что следить за кем-то, передвигаясь по густому лесу, не составляет особого труда – то он не просто дилетант; он – чистый лист, на котором нет даже черновых пометок.

После десяти минут подобного скрадывания я взмок, как после приличного марш-броска. Непросто это – скользить чуткой тенью на максимально разумном приближении к объектам. Но в качестве награды была обещана целая горсть смальты для моей мозаики…

И я её заработал.

Наслышан, древние говаривали: все пути ведут в Рим. Сегодняшним «Римом» оказалось довольно странное место. Неестественная пустошь прямо посередине леса, никоим образом не напоминавшая опушку. В первую очередь – размерами. Занимала она, приблизительно, метров пятьдесят в диаметре! И производила впечатление абсолютно безжизненной.

Но самое главное – была она явно рукотворной.

Плотные низкие кусты, как ни крути, располагались уж больно правильно – их скопления образовывали пунктирную окружность. Она заключала внутрь себя необычное нагромождение камней и зелени, которое скорее смахивало на гигантский плоский ДОТ, чем на деталь ландшафта.

Мои «отцы-командиры» остановились как раз перед этими «правильными» кустами, словно перед забором. Судя по жестикуляции, они опять нашли общую тему для обсуждения. Вот только моим ушам (на таком-то расстоянии!) не перепало ни полслова. Увы.

Пришлось смириться. Сейчас и визуальной информации хватало с головой!

Уже заметно смеркалось. Краски поблёкли и готовились слиться воедино, образовав то ли два цвета, то ли две категории: светлое и тёмное. Вечер наползал неотвратимо, как осознание – «того, что было, уже не вернуть»…

Между тем, мои странные «заказчики» перестали совещаться. Фэсх Оэн махнул рукой, видимо, на какую-то неприемлемую для него реплику Тэфту Оллу и вытащил из нагрудного кармана что-то вроде пульта. Принялся производить с ним неведомые мне манипуляции. После чего оба, как по команде, шагнули в проход между кустов и…

ИСЧЕЗЛИ!

В буквальном смысле этого слова. Вот они были, и вот их – нет.

«Ни хрена себе!..»

Больше каких-либо внятно формулируемых мыслей у меня не возникло. Лишь смутные вопросы, больше смахивающие на недоумённые восклицания. Но…

Мне показалось, что в последний момент, за миг до начала их движения, воздух над кустами уколол мой взгляд чуть заметными искорками. А может, это просто заплясали звёздочки в глазах, высекаемые взбесившимся пульсом…

Впечатление было такое, что они преодолели невидимую пленку, исчезнув быстро, но всё-таки, не мгновенно. По мере поступательного движения. Словно бы вошли в гигантский мыльный пузырь, впитавший их до прозрачности.

На пустоши по-прежнему ничего не происходило. И даже не навевало мыслей о том, что здесь вообще может что-либо происходить. И если бы я не видел произошедшее собственными глазами…

«КАК это возможно?! Ну, что скажешь, Антил?»

Тот откликнулся незамедлительно.

«А что я?.. Я сам офигел».

«Ну-у… а как тебе такая версия. Вокруг, сплошь да рядом, творится что-то несуразное – надеюсь хоть этого ты отрицать не будешь? – и творится в основном с тем, что условно зовётся „течением времени“. Будто стёрты все рамки между былым и настоящим. Типические представители прошлого разгуливают в привычном мне нынешнем, как у себя дома… То ли космические законы обветшали, то ли кто-то их попросту нарушает, не заботясь об ответственности перед матерью-природой. Так вот. Как тебе мысль: перед тобой не „резиденты“ непонятной могущественной конторы, не психи, и даже не инопланетяне, коварные чужаки… а… люди из будущего Земли. Потомки! Что-что?! Еле сдержался, чтобы не нахамить? А ты вспомни подслушанный разговор… Все эти „каналы сферы“… „главный мнемоэкран Локоса“… что за хрень такая? Или же „Инч Шуфс Инч Второй“. Имечко ещё то!.. А трюки с непонятными объектами и исчезновениями? Если бы смотрел фантастический фильм, не задумываясь сказал бы, что это – ПРОХОД. И успокоился бы, словно это словечко всё ставит на свои положенные места. Этакий терминал времени… А вот в реальной жизни – хочется конкретности и объяснимости».

«Хочется – получи! Терминал – он и есть терминал. Настоящий. Реальней не бывает!»

«Да погоди ты! Они убрались, так меня и не дождавшись. Что из этого следует? Что на мне поставлен крест, со всеми вытекающими отсюда последствиями? Отработанный материал, мол, маршрут не преодолел, экзамен на выживаемость провалил, из списков вычеркнут… Фэсх Оэн, так кажется, его… помнится, сказал: „Что-то случилось. Сигнала нет по-прежнему“. Сигнала! Это объясняет их осведомлённость на мой счёт – „маячок-стукачок“. Мужичок с ноготок! Вернее, мужичок в ноготке».

«Ну и?.. Гордишься своей находкой?! Ну, обезвредил ты следящее устройство. Что хотел – узнал. Сорвался с крючка, молодец. Завалил проверку, к серьёзной службе не годен… А дальше-то что? А дальше – вариантов пруд пруди. И что прикажешь делать? Неужто ты всерьёз веришь, что единственный поводок, на котором тебя держат, это демонстративный стукач на ногте?»

Ответ родился тут же. Кровь прихлынула, норовя выйти из «берегов-вен».

«Увольняюсь по собственному желанию!

Всё! Баста. Не нужно благодарностей за службу, а тем паче – сожалений. Ну что вы, господа – какое выходное пособие?! Ради бога… Наверняка ведь в уставе вашего предприятия, одним из главных условий сотрудничества, значится: «Вход – рубль, выход – два». Вот и простите мне эти два рубля. Всё равно ведь на мне не разбогатеешь. Да и проблем будет меньше».

Я остался удовлетворён внутренним монологом. Представил их бледнокожие вытянувшиеся физиономии. Улыбнулся и смачно сплюнул. Всё! У-ВОЛЬ-НЯ-ЮСЬ… Извините, что без скандала.

Антил довольно потянулся внутри меня.

«Вот и лады. Для себя ты всё решил. Но это внутреннее действие. А что делать вовне? Как передвигаться и чем заниматься в этой непонятно кем наваленной куче дерьма? Кто оплатит моральные убытки от неудавшейся экскурсии? Ну конечно же, гиды! Вернее, ГАДЫ».

Я бесцеремонно согнал его с уютного лежбища.

«Какие моральные убытки?! Сначала нужно элементарно выжить! Сказано ведь: „Зная, кто твой враг – ты уже наполовину победил“… Вот, теперь знаем. Осталось выведать его истинные планы относительно тебя. А этого можно добиться либо принуждением, либо наблюдением. Однако, не время ещё брать „языка“. Не время, дружище… и оставь свои чувства… Пока что будем делать вид, что…»

Используемая моими «резидентами» система контроля основывалась на неукоснительном следовании заданному курсу. Если излагать без эмоций, то главным заданием был поход сквозь пространство, наложенное на время.

Материальные точки, указанные заранее, были неотделимы от точно так же указанных временных координат. В этом-то и заключалась главная сложность маршрута: не просто пройти враждебную местность, а суметь пересечь её в указанный срок! Несмотря ни на что.

Они проверяли меня. Проверяли, смогу ли я увязать в единый узел три фактора: Пространство, Время и Обстоятельства. И поставить на этот «узел» свою ногу победителя. И подтверждать это было необходимо раз за разом, в каждой контрольной точке! Невыход в любую из «точек» в чётко обозначенный временной коридор – означал не только срыв одного из заданий, но и смывание буковок в слове «профессионал». И всё-таки…

«И всё-таки! – возбудился Антил. – Для чего-то же были заданы последовательно три контрольные точки? Не одна, а три… Наверняка для подстраховки, на тот случай, когда Обстоятельства окажутся сильнее жажды увязать воедино Пространство и Время. Иначе, в каждой контрольной точке просто называлась бы точка следующая… Это значит, что они тебя, герр Оберст, будут ждать в очередном узле Пространство-Время-Обстоятельства. Не поставили они на тебе крест. Ты ещё не списан. Несмотря даже на то, что сигнал исчез – ещё не списали… А не явишься на вторую вовремя – последовательно будут ждать в третьей. Хотя бы, чтобы убедиться окончательно, что ты провалил „миссию“. Вот и готовься к новому свиданию. И не забудь „маячок“ повесить на место. Тогда при встрече просто сойдёшь за „чайника“. То бишь – пользователя, не умеющего ничем пользоваться. В том числе и анонимным оборудованием. Прищемило, дескать, пальчики по дороге случайно, извиняюсь, не знал, не ведал…»

Очередным местом встречи с моими кураторами загодя была назначена точка 231–720. И если припомнить все пройденные контрольные отметки – там меня, наверняка, ждала очередная «подлянка» в виде нехороших парней, знать бы из какого века… Ну что ж. «Нас не нужно жалеть, ведь и мы никого не жалели. Мы пред нашим комбатом, как пред Господом Богом, чисты…» Чёрт, прицепилась эта древняя песенка! Хорошо хоть, я давно научился напевать мысленно. Не хватало ещё изображать бравого вояку. «С места! С песней! Шаго-о-ом!..»

Подождал я ещё минут двадцать, чтобы сумеречный воздух сгустился в нечто непроглядное, и осторожно пополз в направлении «правильных» кустов. И даже облюбовал самый узкий проход между двумя соседними «живыми кучами листьев». Оставалось только шмыгнуть в него ящеркой. Что я и сде…

«ЧТО ТАКОЕ?!»

Я в буквальном смысле – со всего размашистого движения! – «ударил лицом в грязь». Пусть в незримую, вертикально расположенную, но… «ГРЯЗЬ»! Словно все пауки этого леса сползлись и расстарались – изготовили сверхпрочную паутину. Только не для охоты – для обороны. Нет, даже не так. Никакой зримой либо сколько-нибудь ощутимо материальной преграды не было – имелся только непонятно ведущий себя воздух! Он мгновенно густел, препятствуя любому движению внутрь поляны. И всё же этого мгновения хватало, чтобы остановить живое существо, не поранив его.

«Силовое поле»?! То самое, пресловутое, которое ничтоже сумняшеся, этак небрежно вводят в повествование сценаристы космических сериалов и прочие фантасты…

На самом деле – это ж уму непредставимо, сколько потребно энергии, чтобы вот так, прямо в воздухе, сотворить…

Ясное дело, я никогда не сталкивался с таким фантастическим способом защиты. Иногда, конечно, читал о подобном, видел в фильмах… Да, иной ассоциации у меня не возникло. «Силовое поле»!

«А может, всё-таки пресловутые „инопланетники“?! ЧУЖИЕ. Самые что ни на есть…»

Я осторожно отполз на пару метров назад. Попробовал осмыслить невероятную ситуацию и не смог придумать ничего лучшего, как двинуться по окружности, периодически пытаясь нащупать брешь в незримой защите.

Увы! «Паучье гнездо» было оплетено на совесть – плотный взбунтовавшийся воздух пресекал любое движение. Дождавшись темноты, я встал в полный рост, но – прыгай не прыгай! – защита была сделана не в виде забора. Скорее – колпак. И там, под ним, хранились ответы на все мои вопросы. Но, кроме ответов, там могло находиться сколько угодно хранителей тайн. Хм, наверняка, все как один – бледнокожие… А значит, нечего пороть горячку. Пока есть немного времени, отпущенного до моего «невыхода» в точку «Энд», – срочно назад, в Забродье.

Без полной экипировки нечего и думать о выполнимости замысла. К тому же, и союзничков поискать не мешало бы. Хотя бы Крома с его недоделанными сапиенсами! Почему нет? Отвлекающую возню с уханьем мохнатые парни могут запросто обеспечить. А там уж и мы, познавшие прелесть процесса бритья…

«Что скажешь, Антил?»

«С недоделанными поведёшься…»

«Так. Пожалуйста, отключите второй микрофон!»

Обойдёмся без советчиков. Вернее, анти-советчиков.

«Нет, интересно всё же, ДЛЯ ЧЕГО, с какой целью они проверяют способность эффективно бороться со Временем, Пространством и Обстоятельствами? – успел вставить мой внутренний голос. – Какое же истинное задание у них припасено для тех, кто окажется способен?..»

Я предпочёл не продолжать дискуссию. С проблемами лучше всего расправляться по мере их поступления, не то можно запросто впасть в отчаяние, исполниться необоримым ощущением тщетности всех усилий и… утратить пресловутую способность бороться. Сойти с Пути Воина.

«Уж чего-чего, а этого я себе не позволю.

Не дождутся!»

Глава пятнадцатая

Украденная победа

Хасанбек лежал на спине, разметав в стороны руки.

Неспешный ветер бродил вокруг да около него, как верный стреноженный конь. Аккуратно шевелил незримыми губами траву. Перебирал её, приглаживал и вновь лохматил. Жужжали свои непонятные нудные песни насекомые. Изредка доносилась прерывистая песнь жаворонка.

Плыли над темником облака.

Сползали по течению неба.

Он лежал неподвижно, не в силах пошевелить ни рукой, ни ногой. Тело не ощущалось. Не было даже возможности приподнять голову или скосить глаза, чтобы хоть краешком увидеть страшную рану, уложившую его среди прочих на поле битвы.

Битва!.. Он вспомнил.

Безумная сеча, которая оборвалась за несколько мгновений до победы.

ИХ победы!

…Оставался последний натиск, и уже не было никаких сомнений, что халанкха развалится на бесформенные кусочки, объятые паникой, как всепожирающим пламенем. И в это время там, на Небесах, кто-то принялся гасить один за другим гигантские факелы. Выпустил на свободу всепожирающую тьму. Словно умышленно прервал жестокую игру неразумных детишек.

Великий Хан сказал вчера: «Ничего, завтра утром мы нанесём этот последний удар, и речка изменит своё русло из-за груды порубленных тел. Завтра…»

Когда встало солнце – его первые робкие лучи ощупали окровавленное поле. Пугающие в своей неподвижности, вповалку лежали вчерашние враги. Изрубленные, исколотые, измождённые смертельными забавами. Ложбина и русло речки были завалены трупами воинов и тушами лошадей. Набирающие силу солнечные лучи скользили по доспехам и шлемам, которым уже некого было защищать, высекали на них тусклые блики.

А когда лучи ощупали всю округу и вспыхнули увереннее, до монголов дошло: враг исчез! Построившиеся ещё до рассвета в ударные колонны, гвардейцы пожирали взглядами многострадальное поле и… не находили пищи для своей боевой ярости.

Нападать им было просто не на кого!

На поле боя не осталось ни одного живого врага! Только трупы.

УКРАЛИ ПОБЕДУ!!!

Внутри Хасанбека всё кричало. Кто?! Кто смог укрыть такое огромное количество измотанных, почти побеждённых вражеских воинов? Бесшумно! Незаметно для ночных монгольских постов. Словно разверзлась земля, и скрылись в неё остатки недобитого войска… Нет, не могли воины противника так организованно отступить с поля боя. О том же говорили и пущенные по следу разведывательные чамбулы. Никаких следов отступления не было обнаружено!

Неприятель не сбежал.

Просто-напросто растворился…

Небо! Только Небо могло ТАК украсть у них заслуженную победу! Не иначе – коварные чужие боги, не сумев одолеть Сульдэ в честном бою, тайком, под покровом ночи, спасли вражеских воинов.

Хасанбек в который раз зашептал заветные слова. Призывая Сульдэ в свидетели, он, военачальник монголов, сделал всё что мог, и не в его власти было заставить солнце светить хоть немножко дольше. О себе темник не просил – уже ничего нельзя было изменить… Поздно!

Он не боялся боли и нескончаемых мучений. Тем более, что онемевшее тело уже не чувствовало никакой боли. Его страшила лишь будущая неподвижность под неотвратимым взглядом небес. Лежать, терзаясь мыслями: «Заберут ли с собой? Позовут ли в Небесное воинство? И как долго будут наблюдать за его мучениями?»

Он смотрел вверх остановившимся взглядом и почти ничего уже не различал. Только серо-голубую дымку. И облака. Облака. Облака…

Белоснежные всадники не держали строй. Напротив, наступали на окоём сплошной лавой.

Сливались в единое Белое. И только крупная точка выделялась на белом фоне – величавый орёл не спеша парил кругами над ним. Опять над ним! Разве орлы подались в стервятники?!

…Как часто он представлял, что лежит на поле боя смертельно израненный и смотрит в небо. Было что-то зловещее в этом повторяющемся навязчивом видении! Кто быстрее спустится с заоблачных высот – белый трубач Облачной Орды или чёрный стервятник с измазанным падалью клювом? Кого первым выхватит его угасающий взор?

Вот и опять – зрелище было до того ярким, что, казалось, ещё немного, и он услышит шелест приближающихся крыльев. Вот только какого цвета?! Белого или чёрного…

Сиюминутное состояние! Сбылось?

Только дай волю чувствам. Только прислушайся к жалобам истомлённого тела! Хватит!

Долой эти бредни! Не может военная неудача вышибить из седла лучшего полководца Орды. Он ещё настигнет этих беглецов, и кони копытами разнесут их кишки по бескрайней степи…

Хасанбек свистнул, и верный конь, пасшийся неподалёку, заржал и зарысил к нему. Подбежав к лежавшему хозяину, принялся толкать его мордой, норовя облизнуть.

Как же он уста-ал! Смертельно. Но напрасно Смерть крутит над своей головою аркан, намереваясь захлестнуть Хасанбеку шею. Не время, костлявая, отдохни! Не дождёшься! Стоило только упасть в дурманящую траву – навалилась, сковала железом ноги-руки… будто и не жилец уже.

Земля притягивала к себе, словно и не собиралась отпускать. Хасанбек сделал усилие над собой и с трудом приподнял сначала голову, потом спину. В висках кольнуло. Несмотря на боль, всё-таки сумел встать… Размял затекшие ноги. Встряхнул руками. Поймал поводья взнузданного коня.

И… ухитрился молодецки взлететь в седло.

Конь только и ждал этого – тут же затрусил к расположению первой тысячи.

…Хасанбек обмер. К ним размашистой рысью приближался огромный отряд всадников – все сплошь на серых конях. Каждый в поводу вёл ещё по одной подвершной лошади, и тоже серого цвета. Если бы это было ДО Облачных Врат, темник с уверенностью сказал бы, что к ним приближается одна из тысяч Серого тумена. Та, что осталась где-то там, за лиловыми горами под стенами Чжунсиня, или же покинула уже непокорную страну Си Ся, возвращаясь домой.

То, что это были монголы, он понял с первого взгляда. Но откуда они здесь взялись?!

Когда всадники преодолели половину пути и спустились с косогора в низину, Хасанбек узнал одного из троицы воинов, скакавших далеко впереди. Гулда! Нукер из первой тысячи Серого тумена, один из лучших следопытов Орды. Значит, действительно, вслед за Чёрным сюда пожаловал Серый тумен?!

Это было настолько же радостно, насколько необъяснимо!

Когда всем стало ясно, КТО к ним пожаловал – гвардейцы радостно зашумели, приветствуя нежданное подкрепление. А пуще всех радовался следопыт Хутуг-анда, земляк Гулды. Ещё бы! Разве чаяли свидеться боевые побратимы?! Радость Гулды была не меньшей. Он ведь счёл земляка погибшим, найдя наполовину затоптанный копытами амулет, когда разыскивал следы ушедшего Чёрного тумена.

Спасибо, о благосклонный и щедрый Сульдэ! За покровительство, за помощь!

Тысячник Торокбей, предводитель подоспевшего подкрепления, рассказывал Повелителю и нойону Чёрного тумена, как явились к сыну Чингисхана посланники Неба и запросили войска для отца. И с радостью отправил наследник подмогу.

А кроме того, вместе с отборными воинами, направил он большой обоз со всем необходимым. Было здесь и походное снаряжение, и запасное оружие, и разнообразный лагерный скарб. Причём всё самое лучшее – привезли они даже, наряду с обычными войлочными юртами и полотняными шатрами, большой шёлковый шатёр жёлтого цвета, некогда отбитый Великим Ханом у самого китайского императора.

Новоприбывшие поведали кэкэритэн Чёрного тумена, что земные монголы продолжают победоносное завоевание мира – в точности повторяя подвиги ушедшей в Небо ханской гвардии.

…А в необозримой вышине над ними, соскальзывая с нисходящих воздушных потоков и вновь воспаряя ввысь, описывала большие круги крупная птица. Умелое лавирование среди разнонаправленных и разномастных потоков позволяло ей снова и снова возвращаться к исходной точке. Словно она упорно старалась находиться именно в данной точке. Цепко выхватывая своим орлиным взором всё, что творилось внизу, на поле битвы.

Хасанбек, в свою очередь, также, запрокинув голову, смотрел на этого странного орла. И вдруг, с досадой подумал: «Да что, этот кусочек неба – вкусным пропитали? Повадился крылатый висеть над головами…»

Жаль, не было у темника орлиного зрения! Иначе ещё больше замыслился бы Хасанбек, доведись ему рассмотреть навязчивую птицу. В оба глаза цепко следил орёл вовсе не за возможной добычей, а за передвижениями монголов. Вот только были эти глаза неподвижными. И что уже совсем насторожило бы темника – были эти глаза блестящими, словно драгоценные камни.

НЕ ЖИВЫМИ.

Хотя двигались шустро, совсем как настоящие.

Глава шестнадцатая

Космополиты без родины

– Смотреть в глаза! Отвечать!

Не лампа, а целый прожектор, как в фильмах о плохих гестаповских следователях, буравил мои зрачки. Я чувствовал тугой сноп света, плавящий лицо. До одури хотелось, но не было никакой возможности смахнуть пот.

Руки и ноги были зафиксированы. К телу в нескольких местах прикреплены датчики.

– Отвечать! Не думать!

Голос был лающим и неприятным. И ещё один – бесцветный, безакцентный. Словно выхолощенная фонограмма. Лица сквозь прокуренные облака почти не просматривались. Эти двое были незримы, но, тем не менее, вели себя так, что их легко было домыслить. Я представлял их, как карикатурных богов.

И что-то отвечал.

Их это не удовлетворяло. Им не нужно было «что-то». Они жаждали конкретики.

Ну что ж… Разомнёмся. Это не было психологическим тренингом и не было занятием по допросу пленных. Всё было намного реальней.

– Фамилия, имя, отчество?

– Дымов Алексей Алексеевич.

– Национальность?

– Славянин… восточный.

Секундная заминка.

– Национальность!

– Русский.

– Возраст?

– Тридцать девять лет.

– Точная дата рождения?

– Двадцать девятое февраля двухтысячного года.

– Сегодняшняя дата?

– Двадцать четвёртое августа две тысячи сорок второго года.

– Возраст!!!

– Хрен с вами… Сорок два года.

– Звание, должность?

– Подполковник российской армии, командир подразделения специального назначения «Эпсилон».

– Круг решаемых вами задач?

– Сложение… Вычитание… Деление… Умножение… А из дополнительного списка…

– Хватит!!!

Из накуренного марева возникло напряжённое, бледное до голубизны лицо. Приблизилось.

– Повторяю. Круг решаемых вами задач?

– Повторяю. Сложение… чужих присвоенных полномочий. Вычитание… из списка зажившихся на этом свете. Деление… на наших и ваших. Умножение… проблем противникам режима. А из дополнительного списка – Отмена всех законов, кроме законов физики… Пересмотр чужой анатомии… Извлечение квадратного…

– Молчать!!!

Я усмехнулся.

– Так вы определитесь… молчать или отвечать. И выключите своё долбаное солнце.

…Это было уже давно.

Правда, не настолько, чтобы попасть в учебники истории.

Они мусолили меня долго. Даже слишком долго для профессионалов. Возились, как два неполноценных кота с обнаглевшей мышью. Младой, ещё не усвоивший – с какой стороны следует начинать кусать эту самую мышь. И старый, обожравшийся на всю оставшуюся жизнь, проевший всё, даже зубы.

Откуда они взялись? Ну-у-у…

Слишком банально. Не было ни летающих тарелок, ни сияющих порталов времени, ни белой горячки… Хотя, последняя, подозреваю, вполне могла со временем меня и посетить, но не в связи с ними.

Откуда взялись, откуда взялись… Кому скажи, никто ж не поверит! Из-за соседнего столика.

Я тогда как раз ещё два пива заказал. Себе и… себе. Вернее – своему второму «я», которое ни в чём не хотело отставать от первого. Зря вы морщитесь. Между прочим – отработанная технология, когда единственный собеседник столько дней кряду – ты сам. Когда зациклился на том, чтобы разобраться в себе. А также – ответить на два самых главных и самых русских вопроса: «Кто виноват?» и «Что делать?».

Кто виноват, что боевой и всячески заслуженный командир суперкоманды «Эпсилон» остался без дела и без команды? И что, чёрт возьми, делать, если этого самого «дела» нет?!

Ну, с грехом пополам, а с первым вопросом я сладил быстро. Кто виноват? Да конечно же, эти суки… Далее у меня следовал обширный список. Причём – большинство «сук», как ни странно, были почему-то мужского рода. А вот со вторым вопросом я увяз, как любопытный нос в чужой заднице. Потому и не удивился, когда два типа из-за столика напротив подошли и спросили именно в тему:

– Ну, ЧТО будешь ДЕЛАТЬ?

– Щас… Так сразу и рассказал… – я неспешно отхлебнул пенный напиток и глазами поманил их к себе поближе.

Поставил на стол пивную кружку. Размял мокрые пальцы. Аккуратно сложил из них внушительную фигу. Пошевелил большим пальцем, устраивая его поудобнее. Наконец, решив, что конструкция приобрела товарный вид, решительно протянул её поближе к участливым физиономиям:

– Во-о-о!

– Хорошо. – Покладисто согласились они. – Расскажи постепенно…

Ох, знатоки людских душ… Что я им потом только ни рассказывал! Плёл и в лыко, и мелким бисером. Чего только ни пел. Как говорится – «песня исполняется под гитарочку да под бутылочку»… И дело вовсе не в длинном языке. И не в слое пива на нём. В тот момент мне было абсолютно всё равно, кому изливать душу.

На-пле-вать! А что касательно государственной, военной, семейной и всех иных видов тайн…

Не говорите мне об этом государстве! Оно перестало для меня существовать, когда вытерло ноги о ещё не остывшие тела моих ребят, боевых побратимов, когда плюнуло мне в лицо, когда вычеркнуло из всех списков и повесило клеймо «изгоя», когда…

Семьи как дела всей жизни и друзей у меня на тот момент уже тоже не было.

Да и относительно военной тайны – мимо. Война была основной формой моей жизнедеятельности, и тут уж никаких тайн для меня просто не существовало. А делать тайну из своих знаний – просто надоело.

Я безошибочно чувствовал, что эти двое возникли передо мной не случайно. И уж коль пошли на открытый контакт в людном месте – устранять меня пока никто не собирался. Значит, будут вербовать. Как ни странно, но меня это полностью устраивало. Причём без разницы, на кого они работали – на небеса или на преисподнюю. Мне позарез требовалось Дело! Чтобы забыть, вытрясти, выбить из головы прошлое. Чтобы чем-то забить трубный глас настоящего. И чтобы не думать о будущем.

Алкоголь не был моим настоящим кайфом. Ныне и присно – только адреналин!

«Сладкая парочка» старательно внимала моим россказням о стерве-жене, о неблагодарных детях, о дерьмовом разбавленном пиве. Тот, что моложе, время от времени что-то помечал в блокноте, изображая из себя журналиста. Был он невысок, нормально сложён; если и тяготел к полноте, то самую малость. Лицо его относилось к категории «никаких». О подобных говорят: «получил на службе… на постоянное ношение… вместе с табельным оружием». Типичный «человек толпы». Блёклые глаза. Редкие брови. Рот похож на прорезь с запёкшимися краями в виде губ. Всё это дополняли тёмные волосы, составившие причёску «а-ля миллионный посетитель».

Его напарник был старше лет на десять, чуть выше меня ростом и заметно худее. Большая плешь на голове, тёмные с проседью волосы вокруг неё. И внимательные цепкие глаза профессионала.

Одеты они были в одинаковые чёрные костюмы. Классчиеские. В помещении второсортного пивбара эти костюмы выделялись, как рыцарские доспехи. Оставалось только напялить тёмные очки и… Даже завсегдатаю Семёнычу, по традиции уснувшему в салате, наверное, приснился бы сон о шпионах. Мне же они почему-то напомнили парочку юмористов, которые блистали на эстраде давным-давно, лет сто назад. Звались они, помнится, довольно странно: Штепсель и Тарапунька. Мои же собеседники до этого светлого образа не дотягивали. Пришлось упростить их имидж и имена.

Штобсель и Тара из-под Пуньки.

Это было давно…

Все эти куски я мучительно вытаскивал из цепких лап сопротивляющейся памяти. А что мне оставалось? Ну не любоваться же пейзажами по сторонам. Или восхищаться непреклонностью линии горизонта и её врожденной способностью соблюдать дистанцию… Я шёл, вернее пробирался назад – к незабвенной деревне Забродье. И это была не блажь русофила – ещё разок увидеть родной пейзаж «а ля рюс». Всё было гораздо прозаичнее.

Мне нужен был сарай Митрича. Причём не весь, а тот маленький закуток, где я тщательно упрятал свой переносной арсенал. Оставил до поры до времени. Всё то, без чего бессмысленно даже пытаться захватить не знамо куда уводящий терминал, в котором исчезли мои «резиденты». А захватывать придётся, куда денешься. Там, похоже, единственный настоящий ВЫХОД из всего этого паскудства.

Рейд в обратную сторону. По тылам при отсутствии фронта.

Не скажу, что это намного проще, чем идти по азимуту. Единственное утешение – теперь я уже практически никуда не спешил. Я был готов потратить сколько угодно драгоценного времени, лишь бы незаметно добраться до тайника. По моим подсчетам – от того места, где я обнаружил терминал, до Забродья было не менее тридцати-тридцати пяти километров. Не так уж и много, если не принимать в расчёт способ передвижения и степень маскировки. Моя степень и мой способ определялись словами: «крадущаяся тень».

Впрочем, я шёл-таки по азимуту, но с точностью до наоборот. Разве что, на всякий случай, обошёл стороной неприветливый склон начинающихся гор, где мне довелось не так давно общаться со своими натуральными предками. Конечно, мне хотелось верить, что я расстался с Кромом-вождём по-дружески и что могу надеяться на его помощь, но… проверять это предположение без нужды вовсе не хотелось. Бережёного бог бережёт.

Ещё некоторое время я двигался по инерции.

Органы чувств по-прежнему оставались на боевом посту и, как вышколенные служаки, не отвлекали меня по пустякам, не мешали заниматься главным. А главным, безусловно, было – ДУМАТЬ. Ох, и много же всякого разного свалилось на меня за последние дни! Хоть фасовщика нанимай – мысли сортировать и раскладывать.

Самую опасную часть пути – участок открытой степи – я преодолел, как и положено, ночью. И, воистину, не напрасно!

Сначала, в самый плотный отрезок темноты, когда ночь сплошь состоит из непроглядного чёрного цвета, я чуть было не наскочил на конный разъезд. Меня спасла реакция. Выяснять принадлежность верховых разведчиков мне даже не пришло в голову. После первых же свистнувших стрел я рухнул, где стоял, и тут же неслышно пополз в сторону. Мне было всё равно, кто это был – монголы, половцы, будённовцы или озверевшие цыгане. Угнетало одно – они не колеблясь стреляли на звук! Едва уловили чуть слышимое приближение шагов – и без предупреждения влупили…

Выждав, пока гортанные голоса и мягкие шлепки копыт удалились в сторону, а потом и вовсе рассеялись по степи, я медленно поднялся и продолжил свой путь. Разве что – уменьшив скорость и удвоив бдительность.

Во второй раз я их увидел первым. Благо, ночь уже выдохлась. Стала мазать небеса серым цветом. Чёрные фигурки на фоне светлеющего неба кольнули мои напряжённые глаза, как иголочки.

Всадники! Очень много всадников!

Я опять рухнул в траву, вдыхая её терпкий аромат. Впитывая всем телом росу и гулкие пульсирующие удары сотен копыт. Впитывая расходящиеся во все стороны волны незримой энергии, несущие агрессию и смерть.

Должно быть, я притаился надёжно. До того основательно, что вскоре забылся недолгим чутким сном, из которого вывел меня резкий свист и заливистый хохот, последовавший за ним. Сердце заполошно рвануло прочь, как жаворонок из-под самых ног бредущей напролом беды. Рвануло, да не смогло взлететь… Ударилось в грудную клетку. Дёрнулось, разливая боль и тревогу по всему телу.

Ночная птица?! Плач лисы?!

Мой затравленный взгляд метался поверх трав, серебрившихся от капелек росы. Степь была безжизненна и недвижима. Метрах в пятистах, прямо по курсу, темнела прерывистая линия деревьев. Кочевники, м-мать их за ногу, должно быть, давно растворились, как и не было их.

Я поднялся и осмотрелся по сторонам. Потянулся. Хрустнул суставами.

Светало.

Опять кто-то неловкий разлил из гигантского ковша серо-белёсое варево, напоминающее молоко, перемешанное с пылью. Именно в этом молочном сюрреализме я задумчиво брёл в никуда, как плохо выписанный персонаж. Беззвучно. И бездумно.

Наконец негостеприимная степь закончилась. Стали попадаться редкие кустарники. Их становилось всё больше. Потом пошли отдельно стоявшие деревья. Группы деревьев. Бесплотной тенью я вошёл в первую цепь невесть куда наступавших стволов. Их силуэты и в самом деле чертовски напоминали передовую линию солдат; особенно – бросавшимися в глаза пробелами, на месте которых топорщились огрызки пней, да поваленными там и сям стволами, словно сражёнными на бегу вражеским огнём.

Я брёл натуральной сомнамбулой, пока…

Пока не наткнулся на кряжистый ствол разлапистой сосны. За нею и ей подобными начинался смешанный лес.

Стоп!

Память всполошилась, заскреблась пульсом в висках. Я уже видел это дерево! Более того – показалось, я даже сидел на его ветвях. Если не ошибаюсь, то именно с этой сосны я рассматривал окрестности деревни, подвернувшейся как нельзя кстати. Но… Прежде чем уткнуться в знакомый ствол, я должен был, по логике, проследовать сквозь невзрачную деревеньку Забродье – предмет моих поисков. И где же она?! Где вожделенный сарай с тайником?

«Бред! – осадил я распоясавшуюся память. – Так начнёшь на каждое дерево кидаться, как дятел-маньяк… Хотя…»

Сосна действительно была очень знакома. Та самая, чёрт побери, сосна!

Однако вокруг неё всё выглядело совершенно не так. Чего-то не хватало! Чего-то главного…

Смешанный лес, у которого большой кусок отвоевала степь. Вогнутый дуговидный участок, усеянный пнями срубленных деревьев.

Пни!

Именно здесь огороды наступали на окраину леса. Именно здесь я впервые увидел Митрича!

И это был именно тот нужный штрих, заставивший ожить всю картину, да ещё и давший ей название.

Я отчётливо понял – это была именно ТА местность. Именно здесь располагалась вожделенная деревня Забродье! Всё сходилось!

И в то же время – ничего не получалось. Полная фигня! Деревня на этом, единственно отведённом для неё месте – ОТСУТСТВОВАЛА! Ушла под землю, в самоволку, в тираж, с молотка – нужное подчеркнуть… Похоже, у меня вот-вот должна была начаться истерика. Я не стал себя щипать, чтобы поверить в реальность этой чертовщины. Я просто шарахнул кулаком в грудь… Бо-ольно! Как ни странно, это меня немного успокоило.

Я бестолково водил взглядом из стороны в сторону, чтобы ещё и ещё раз убедиться: ДЕРЕВНЯ ИСЧЕЗЛА.

Однако, долго находиться в ступоре мне не дали.

Хруст сломанной ветки!

Я ожидал увидеть кого угодно… Метнувшись пятнистой молнией за кряжистый сосновый ствол, замер. Рука бесшумно поползла по комбинезону, нащупала рукоятку метательного ножа.

По перелеску, осторожно ступая, кто-то приближался ко мне. Я прикинул по звуку, в каком месте неизвестный выйдет на открытое пространство, и отвёл для броска руку. Зачем оттягивать… СВОИ ЗДЕСЬ НЕ ХОДЯТ! Их здесь попросту не может быть, по определению.

Фигура появилась в ожидаемом месте через ожидаемое время. Ну, с богом! Целясь в белое пятно лица, я начал смертоносное движение кисти. И вдруг! Всполошённое подсознание дало мгновенный импульс: ОТБОЙ!

Я не верил своим глазам. Передо мною стоял… Щуплый мужичок с кривой сучковатой палкой в руке.

Митрич?! Не может быть! Второе пришествие мессии, блин…

Я продублировал свои мысли вслух. Громко. Чтобы скрыть растерянность.

– Митрич!!! Сколько лет, сколько зим!

Подавленный, перепуганный человечек, в котором я вовремя опознал знакомого крестьянина – вздрогнул всем телом и обмяк. Палка с шелестом упала в траву.

Я вышел из-за ствола. Ожившее грязно-зелёное пятно.

– Ну что, дядя? Опять приличного человека за лешего принял?

Вместо ответа Митрич затравленно уставился на меня. Перекрестился слабеющей рукой. И осел, глядя снизу вверх, как на икону. С его глазах страх отчаянно боролся с радостью.

– Эге-гей, дядя! Как слышишь меня? Приём! – потряс я его за плечо.

Радость победила страх, растянула губы в осторожной улыбке.

– На-аши… – скорее выдохнул, чем сказал Митрич. – Партиза-аны…

– Ваши-ваши, – невесело усмехнулся я. – Признал… Ты мне лучше вот что скажи, куда ты родимую деревню дел? Растащил, как муравей по брёвнышку? Или оптом французам продал?

– Да ты чё?! – округлил глаза Митрич. – Нешто такое возможно? Я тут малёхо рассудком не тронулся! До сих пор в толк не возьму… как это… понимашь… Хрень какая-то… я ж как увидал…

Его лицо задёргалось. Скривилось. Глаза предательски увлажнились – вот-вот задождит.

– Стоп, славяне! – Я подал ему руку, помог подняться. – Рыдать не будем. Будем рассказывать… Давай, батя, по порядку.

Однако по порядку – не получалось. Митрич то божился, то, забывшись, чертыхался. Нёс совершенную околесицу. И всё же минут через двадцать, прокашлявшись от пары глотков поднесённого мною спирта, подсушив слякоть на лице дымом дарованной сигареты, постепенно пришёл в кондицию рассказчика. И поведал о своих мытарствах. По всему выходило, что были мы в равном положении. Ни он, ни я процесс исчезновения деревни не видели. И он, и я лишились многого. Митрич потерял кров и всё нажитое, не говоря уже про родственников и односельчан. Я же лишился своего арсенала, что в моём положении на весах судьбы весило никак не меньше.

Вот это я прокололся, так прокололся… Но кто ж мог знать, что без вести способны пропадать не только люди, но и местности?!

Постепенно речь Митрича стала более связной, в ней кристалликами проступила информация о случившемся. Но эмоции всё же раз за разом захлёстывали его, и он начинал взывать. В основном – ко мне…

– Лексей, ну ты помнишь свои слова? Помнишь? Ты ж сказал, что воды вокруг деревни вовсе не видел… Я ещё серчал, как это, мол, ежели вся округа – сплошь речка! Ты потом ушёл, а я… Да нет, думаю, чем партизан не шутит… Одним словом, подался я за околицу. Проверить…

Никакой речки, якобы огибавшей ранее деревню с трёх сторон, а тем паче многочисленных потайных бродов, он не отыскал. Это повергло крестьянина в самый настоящий ступор… Некоторое время очумело пошатавшись по окрестностям, оказавшимися разительно отличающимися от привычных с детства, Митрич вернулся назад. И вот тут-то – увиденное смяло его окончательно.

Забродье – его родимая деревня! – исчезло. Вместе с домами, заборами, огородами и тремя улицами. Вместе с родной семьёй, односельчанами, живностью. Наконец, вместе с французами, их лошадьми и обозами. Пропала! Причём, именно за ту пару часов, что он потратил на поиски речки.

Объяснить этот убийственный факт его мозг был не в состоянии, да и предложить хоть одну версию – как сие могло случиться? – не смог. Данное прикосновение к Неведомому леденило кровь и вселило безотчётный панический страх в нутро Митрича, и без того-то не отличавшегося приступами героизма. Правда, сейчас, по мере успокоения и осознания непоправимой утраты, в него вошла пустота. А в глазах поселилась тоска, смешанная со страхом и ожиданием непременной беды.

Слова кончились.

Утешать его не хотелось.

Себя – тем более.

Мы, не сговариваясь, молча сели в пышную траву. Устало привалились спинами друг к другу.

На моих губах блуждала непонятная улыбка. Зубы теребили кончик какой-то травинки. А глаза уныло уставились на всё ту же сосну, словно фотографируя её на память… Хотя бы её.

Что происходило с физиономией Митрича, мне было неведомо. Могу ручаться лишь за то, что самая хлипкая мышца его спины, ниже левой лопатки, противно дёргалась; остальные, напротив, закаменели.

Неспешный ветерок лениво копался в наших волосах, наверняка задавшись целью отыскать хоть какое-то подобие мыслей. Безрезультатно.

Вместо мыслей толпились одни обрывочные воспоминания. О пройденном пути. О невесть куда канувшей деревне Забродье… Правда, потом одна мыслишка всё же прихромала. Такая же неказистая и суетливая, как и мой собеседник.

«А что теперь с Митричем прикажете делать, барин?»

Решение, напротив, было величавым и неспешным. Выплыло белым лебедем.

«Что делать – что делать… Куда ж его девать, бедолагу? Как есть – будет сын полка. Хоть и переросток».

…Прошлое опять напомнило о себе осязаемым рваным куском, с которого так и капал жизненный сок.

– Фамилия, имя, отчество?

– Дымов Алексей Алексеевич, – устало отвечал я.

– Охарактеризуйте себя адекватно самовосприятию.

– Ну-у… Значит так… Довольно упитанный рослый детина… Немножко лучше себе подобных… В прошлой жизни был Ангелом… Разжалован за ненужную инициативу.

– Как оцениваете свой уровень подготовки?

– Самой последней цифрой…

– Сколько человек в вашей спецгруппе?

– Уже нисколько…

– Вы согласны участвовать в проекте «Вечная Война»?

– Да! Согласен…

Лампа наконец-то погасла. Вселенная погрузилась во мрак.

Это уже потом был рискованный и авантюрный поход сквозь незнакомую враждебную территорию. Вечный поход одиночки неизвестно куда сквозь непонятно что. Дело было после.

А вначале, как и водится, было – Слово.

И этим Словом было судьбоносное «Да!».

Интересно, отверг бы я соблазн, зная правду о том, куда ведёт предложенный нанимателями маршрут?

Надеюсь, что… никак НЕТ.

Человеку, вступившему на Путь Воина, с него не сойти. Иначе – какой же он Воин?

Верю, что Я в этом Походе не случайный путник. Боги Войны меня любят.

Глава семнадцатая

Легионы под дождем

Ночь сегодня, похоже, не собиралась сворачивать чёрные покрывала. Наоборот, укрыла и без того редкие мерцающие звёзды, перестелила свою постель и разметала на ней бесформенное тело. Задышала размеренно этой мглой, всякий раз выдыхая знойный липкий воздух. И мысли постовых о рассвете напоминали мольбу. Бесполезную, вязнущую в ночном небе.

А спустя полчаса, перед самым наступлением рассвета, ожидаемым долго и с нетерпением, они подверглись нападению с неожиданной стороны.

На этот раз атаковали сверху.

Резкий порыв ветра, ворвавшись в стройные ряды палаток, почти сразу же сменился шквальным ливнем.

Дождь, казалось, задался целью – взять штурмом военный лагерь римлян. Он с ожесточением забарабанил по бело-жёлтым спинам палаток, сшитых из козлиных шкур. Стенки восьмиместных папилио* и в самом деле трепетали, как крылья бабочек, ударяясь о деревянные рамы, будто старались вырвать из земли колышки, удерживающие канаты.

Тиций, принцип четвёртой центурии* Второго легиона, откинув полог палатки, ворвался внутрь, сопровождаемый струями воды. Выругался. До конца его смены – четвертой вигилии, знаменующей окончание ночи, – оставалось не так и много. А поди ж ты…

– А?! Что?! – вскинулся возле него боевой товарищ Лацио. – Тревога?

– Нет, спи… Везунчик. Всё нормально, если не считать дождь.

Тщательно выделанные и специальным способом пропитанные козлиные шкуры без труда справлялись с обрушившимися с неба потоками воды. Струи, охватив крутые натянутые бока палаток, стекали наземь и уносились мутными ручейками по предусмотрительно выкопанным в почве отводным каналам.*

Тиций сноровисто ухватил кожаную накидку, позабытую им в палатке, и выбежал под ливень. Трое постовых, ненадолго оставленных им, делали вид, что не замечали его отсутствия.

Он занял своё место у внешнего лагерного вала, обнесённого частоколом. Попробовал всматриваться в колышущуюся от дождя темноту сквозь колья – бесполезно. Да и что там высматривать?.. Какой безумец будет передвигаться в такую непогоду? Струи воды полосовали по шлему, стекали на начищенные металлические пластины лорики.* В этом сплошном водяном мареве оставалось полагаться только на слух.

Шум дождя нарастал. Тиций прислушался. Ему показалось, что где-то неподалёку глухо лязгнул доспех…

Ещё один!

И как ни странно – не за частоколом, а внутри лагеря! Судя по звукам, там, в расположении соседнего легиона, творилось что-то непонятное.

Из претентуры, передней части лагеря, уже доносились какие-то негромкие команды. В районе местонахождения претория,* похоже, строились спешно поднятые подразделения Первого легиона, готовясь покинуть расположение лагеря через передние, Преторианские ворота.

Всё это чертовски смахивало на тревогу. Однако трубы молчали!

Прислушиваясь к тому, как выдвигались за пределы лагеря когорты,* Тиций пытался объяснить для себя происходящее. Первой и самой правдоподобной была мысль, что это просто блажь легата* Первого легиона* – вывести воинов под дождь. Не иначе, чтобы остудить чьи-то буйные головы, чтобы не копошились в них крамольные мысли о бунте. А надо сказать – подобные мысли в последнее время появлялись всё чаще, со времени того памятного заговора знати в Египте…

Да и сам Тиций тогда – грешен! – не раз ворчал об этом, когда выпадало остаться наедине с Лацио. Уж больно долго загостился Цезарь у местной царицы Клеопатры, запамятовав и о делах, и о войске, и о Великом Риме. Невыносимо долго – почти год. Много вод унёс мутный Нил за то время… Но, хвала богам, а пуще всего, грозному Марсу – отвратил он очи великого Цезаря от колдовского взора смазливой египетской царицы и обратил их, как и прежде, на врагов Рима.

Пуще прежнего принялся тогда Цезарь за дела государственные и уже в начале лета двинул легионы на Восток, в Малую Азию. «Пришёл, увидел, победил!» Именно так, в свойственной ему манере, расправился он с непокорным Фарнаком, сыном Митридата Великого, в битве при Зеле.

В той памятной бойне азиаты в самоубийственном натиске смяли гастатов,* разметали боевые порядки принципов,* и только линия ветеранов Второго легиона остановила отчаянный порыв врага. В таких случаях говорили: «дело дошло до ветеранов». Подобное, на памяти Тиция, случалось трижды. В тот раз его глаза чуть не закрылись навеки – благо, скутум* спас… Огромный воин, голый по пояс, возник из людской каши, расшвыривая тела, и нанёс сокрушительный удар топором. Только-то и успел Тиций – приподнять щит. Удар пришёлся в верхний край скутума, наклонил его и соскользнул, потеряв силу, и уже потом угодил в шлем, отключая сознание его хозяина. Пришёл в себя римлянин только после битвы и насилу выкарабкался из-под завала бездыханных тел. Лишь два месяца спустя Тиций смог вновь приступить к дальнейшей службе…

Но все надежды Тиция на то, что нынче ночью всё обойдётся воспитанием боевого духа Первого легиона, рухнули. От одного только взгляда на приближающиеся к их постам фигуры.

«Цезарь!!!»

Уж он-то не будет ночью по лагерю бродить от нечего делать, по пустякам.

Тицию доводилось прежде видеть Цезаря. Десяток раз издали и пару раз вблизи. Поэтому воин сразу же узнал фигуру Предводителя и его напористую гордую поступь, несмотря на серость окраса солдатского плаща, едва различимую сквозь серую же пелену ливня. Постовой мгновенно подобрался и предпочёл незаметно отступить за линию палаток, растворившись в дожде. Консул, сопровождаемый обоими легатами, размашисто проследовал в направлении авгуратория,* что располагался по правую руку от претория. Тиций проводил их взглядом…

Ему ли, рядовому воину, знать было, что получасом ранее…

Именно в то время, когда центурионы перед рассветом отправляются с докладом к палаткам трибунов и оттуда вместе с ними идут за приказами к военачальнику…

Цезарь сидел нахмурившись. Напряжённо размышляя, стоит ли ему как обычно призвать толкователя снов и поведать тому измучивший тревожный сон. А потом внимать разъяснениям.

Нет, не стоит!

Этот сон – странный, очень даже невесёлый, но до мелочей понятный – снился ему во второй раз. Впервые – неделю назад, и вот сегодня… Он помнил каждое слово, произнесённое в том первом сне, будто было это наяву.

И помнил он лица говоривших. Худощавые, с очень бледной нездоровой кожей и пронзительными внимательными глазами. Похожие на затворников, годами не видевших солнца… Не разобрал консул только одного – где это всё происходило.

Несомненно было лишь то, что шёл сильный ливень; испарина, поднявшаяся от земли, укутала и без того незнакомую местность.

Он стоял перед линией выстроившихся в боевом порядке подразделений легионов. Но воины почему-то смотрели назад, себе за спины, и не слушали его команд. А спереди, из дождливой пелены, вместо ожидаемых врагов – вышли эти двое. В серых плащах, в которых дождь вяз, не пробивая. И стали говорить невероятные вещи! Они предлагали ему, великому триумфатору, слушаться их приказов, иначе…

Слова и сейчас, казалось, бились внутри его: «Ты волен поступать как знаешь, Великий Цезарь… У тебя ещё много дел, событий и побед впереди, вот только одна весть омрачает ожидаемое… Жить тебе, о августейший, осталось всего-то навсего неполных три года…»

Он помнил, как вспыхнул гневом в ответ на эти дерзкие речи. Но, увы, не брал незнакомцев меч! Даже пронзённые наверняка, они не падали, а исчезали, как и не бывало их… Но тут же возникали поодаль, медленно подходили вновь и продолжали монотонно говорить, говорить, говорить, улыбаясь одними губами.

Выбившись из сил, взбешённый Цезарь оглянулся назад и не обнаружил ни единого римлянина. Легионы исчезли, словно провалились сквозь землю. Лишь косые струи дождя хлестали по голому полю. И тогда, внезапно присмирев, он склонил гордую голову и дослушал людей с бледными безжизненными лицами.

Из всего, сказанного ими, выходило, что по возвращении в Италию великого полководца вместо триумфа ждал мятеж легионов. Причём в числе мятежников будет даже наиболее преданный ему Десятый легион… А сразу же после жестокого подавления мятежа судьба уготовила римскому диктатору изнурительный поход в Африку. Туда, где Сципион соберёт огромную армию республиканцев, состоящую из четырнадцати легионов. Цезарь, конечно же, наголову разобьёт это войско в битве при Таспе. Большинство республиканских лидеров, при этом, будет убито, а ненавистный Катон покончит жизнь самоубийством. И только по возвращении из Африки, в течение четырех дней подряд, сможет он наконец-то отпраздновать четыре триумфа разом, в честь всех побед, одержанных в Галлии, Египте, Малой Азии и Африке. И сразу после этого – получит полномочия диктатора сразу на десять лет. Однако покоя это ему не принесёт: через пару месяцев будет он вынужден отплыть со своими победоносными легионами в Испанию, где по-прежнему правили сыновья Помпея. И воспоследует кровопролитная военная кампания… И только весной наголову разобьёт он врагов в битве при Мунде. Через полгода вернётся он в родной Рим… чтобы ещё через полгода, в середине марта – погибнуть в здании сената… и среди убийц будут многие знакомые и сподвижники, даже его ближайший друг Брут.

И молвили ему неуязвимые чужаки: «Разве для этого ты, августейший, когда-то обнажил свой грозный меч?.. Разве для этого твой штандарт с Золотым Орлом победно шествовал по всем окрестным странам?.. Разве ради лживого и коварного Сената положил ты горы трупов? Что тебе до бездушного зажиревшего Рима?..»

Напоследок добавили: «О великий Цезарь, если не хочешь ты погибнуть от мечей заговорщиков… и рухнуть бездыханно в сенате у подножия статуи ненавистного тебе Помпея… будь с нами… мы обещаем тебе нескончаемый Поход… от триумфа к триумфу… и ради Марса – не сомневайся в наших словах… Скажи, августейший, что значат три даже самых удачных года пред ликом вечности?.. Жди знака небес… и если когда-то на рассвете услышишь и узреешь невероятный, доселе невиданный ливень… Строй свои легионы!.. И без лишних раздумий и шума выступай… Твой Поход начнётся с первого шага в дождь… Мы будем ждать тебя там… на равнине, укутанной дождём… когда-то, однажды на рассвете…»

Это неопределённое «когда-то, однажды» наступило слишком быстро.

…Сегодня они приснились вновь!

И всё, всё повторилось, с тою лишь разницей, что в конце речи прозвучало: «ПОРА! Вечная Война началась! Выводи войска… Веди сквозь дождь… Мы встретим тебя за лагерем…»

И величайший римский полководец, непобедимый Гай Юлий Цезарь, доверившись гласу неба, – решился. Тем более, что за подтверждением не нужно было далеко ходить – только выгляни из палатки! Такого потопа, действительно, ещё не случалось на его памяти. Казалось – во всей Малой Азии начался невероятный дождь и пуще всего, злее всего, этот небесный водопад обрушился на римлян, как на возмутителей спокойствия.

Цезарь слушал свой голос как бы со стороны, когда, отгоняя последние сомнения, отдавал приказ ожидающим легатам: «Вывести легионы в поле! Как можно быстрее, и… как можно тише».

Консул всегда доверял своим вещим снам. Впрочем, не он один. Знатные римляне по традиции серьёзно относились к сновидениям – как известно, именно так боги и духи общаются с земными душами.

…Подразделения Первого легиона уже почти покинули расположение лагеря. Уходящее войско даже не оставило нужного числа легионеров, чтобы спешно свернуть палатки. Лишь небольшое количество, да и то больше для охраны, чем для демонтажа.

Теперь пришёл черёд Второго легиона. Приказ передавали из уст в уста. Трубы не вынимали из чехлов. И эта скрытность уже будоражила бывалых воинов лучше всяких объяснений. Случилось нечто весьма серьёзное, что-то из ряда вон…

Тиций занервничал. Не хватало ещё из-за этой сумятицы остаться в лагере, ведь дежурную смену могли и забыть на постах. Или же перепоручить ей возглавить команду по демонтажу палаток. Он, кусая губу, наблюдал, как слаженно выбегали из его палатки соратники и, не мешкая, строились в привычный боевой порядок.

Между тем ливень всё крепчал! Отводные каналы уже не везде справлялись с постоянно прибывающей водой. И она начала растекаться по дорожкам между палатками. К шуму дождя добавились чавкающие шаги-всплески сотен ног, марширующих по лужам.

Но, слава богам! – наконец-то появился центурион Аврелий и подал запоздалую команду снимать посты. Тиций тут же метнулся в свою палатку за снаряжением, недостающим для выхода за пределы лагеря. Однако оказалось – бросил ему на ходу побратим Лацио, – что был приказ взять только вооружение, причём обязательно – двойной комплект пилумов.* Снаряжение же, как личное, так и имущество легиона – с собою не брать, оставить в лагере!

Он прихватил требуемые четыре дротика и успел в строй. Как раз к «третьим трубам», к обычному сигналу, по которому опаздывающие торопились занять свои места в рядах. Правда, сегодня никаких труб не звучало, но за годы службы отведённое на сборы время стало привычкой, и пульсом билось внутри бывалого воина – он успел…

Второй легион выходил в поле через ближние порта принципалис синистра, левые главные ворота, чтобы уже в поле, обогнув угол лагеря, присоединиться к ранее вышедшему легиону.

Лагерь пустел. Казалось, римляне спешно отступают, оставляя его захватчику-ливню. А тот, неотступно заполоняя собой всю территорию, определённо задался целью залить лагерь по уровню внешнего вала.

Глава восемнадцатая

Сын полка Митрич

Я рассказал Митричу всё!

Хотя подозрительный циничный Антил и сопротивлялся до последнего, приводя множество убедительных доводов, которые я отмёл, как беспочвенные сомнения.

Я больше не мог морочить невольному сотоварищу голову россказнями о партизанах. Русский мужик способен вынести многое, в числе прочего – известие о том, что помощи ждать неоткуда.

…Первые пару часов Митрич покорно топал за мной, стараясь не отставать. Молча сопел сзади. Можно было бы решить, что ему всё равно, что станется с ним, после такой-то пропажи. Однако несколько быстрых взглядов убедили меня – безучастность крестьянина была мнимой. Красноречивые нюансы… Периодическое вздрагивание от громких непонятных звуков. Кисть правой руки на обухе топора, заткнутого за пояс…

На первом же привале я рассказал ему всё, что он должен был знать, всё, что он способен был понять. Правда, сначала выспросил у него обо всём, что творилось до меня.

– Значит-ца так, – подвёл я жирную черту под прежними взаимоотношениями. – Вляпались мы с тобой, Митрич, в такую хреновину, что, видать, придётся этим пожить да ещё и мыслишек нажить – как по домам-то возвернуться. Какие у тебя соображения имеются?

Митрич открыл было рот, но, видимо, не найдя слов, так и остался с отвисшей покамест челюстью.

– Ладно, расслабься. Лучше отвечай на вопросы. Ты хоть понимаешь, что происходит?

– Ну дык… война… – челюсть ожила.

– Ха, это сейчас и ежу понятно. Война! Только ему в любом случае война – и когда пинка дадут, и когда голой задницей сядут. Только эффект разный. В первом случае – с ушибами в кусты катиться. Во втором же – ползать полураздавленным да ещё и вонять до свежих времён.

Митрич явно ошалел от подобных аналогий. Потому предпочёл пока отмолчаться.

– Понятно, война… Только кого и с кем? И за кого мы? – я грустно усмехнулся, притомившись изображать перед крестьянином бравого вояку. – Куда ж теперь подадимся, батя?

– Как это? – растерялся Митрич. – Знамо куда, в партизаны. Сам же говорил… К твоему полковнику Давыдову. Скопом и Бонопартия бить сподручней.

– Би-и-ить… – передразнил я. – Ты, батя, хоть понимаешь, как это – воевать? Это же не просто топор за пазухой по лесам таскать. Надо им ещё и махать, да головы портить!

– Ты это… Не сумлевайся, Алексей… Я сгожусь! Даром что ли двадцать пять годков государю отдал, в рекрутах оттрубил?

Такого поворота разговора я не ожидал! Вот тебе и Митрич! Но мне, определённо, этот нежданный вираж понравился.

– Ба! Да ты, выходит, Аника-воин!

– Не Аника, а Никола… Николаем меня нарекли. Это потом уж в старики списали – Митрич, Митрич…

– Вот и лады – Никола так Никола. Выходит, не от сохи ты, а напротив – недавно к сохе возвернулся?

– Да в аккурат на Илью шесть годков будет… Как пришёл. Сразу почти свадьбу справил с моей Агрипинушкой. Дом поставил. Хозяйство выправил. С жиру не бесимся, но и шти пустые не хлебаем. После свадьбы, чин по чину, следующим годом первенец Мишутка появился. А через год – Дашенька…

В уголках глаз заблестела влага. Начала набухать. Голос задрожал.

– Стоп! – прикрикнул я. – Осадков на сегодня не обещали, только пасмурно. Стало быть, старина, ты и с ружьишком управляться обучен?

– Обижаешь… И ружейный бой освоил. И штыковой. Да у меня, ежели хошь знать…

– Хочу! – я дружески похлопал его по плечу. – Всё хочу знать, Митрич. Говори, что там у тебя?

– Два ранения у меня имеются. От пули и от осколка. Господь хранил, ни разу кость не задета. А вот в лазарете повалялся.

Я по-новому взглянул на Митрича. Представил… Это ведь – забрали в рекруты несмышлёным юнцом и, считай, полжизни пылил по всем дорогам в качестве «пушечного мяса». Надо понимать – все эти бесконечные двадцать пять лет он мечтал о своём доме и о семье. Мечтал и даже сам не верил до конца, что сбудется. Как не верил и в то, что просто выживет, что пуля – дура… А когда неожиданно, в одночасье, всё получилось – зажил торопливо и суеверно. Пуще всего – отгоняя прочь все былые воспоминания и умения. За ненадобностью в мирной жизни…

Слово за слово – Митрич разговорился, и мои мысли подтвердились почти полностью. Он рассказал мне, что, вернувшись в своё родное Забродье, старался больше ни с кем не воевать – ни словесно, ни на кулаках. Терпел. Молчал в бороду. А если Агрипина ворчала на его «терпимость» – виновато глядел в глаза суженой, скрежетал зубами и уходил с головой в работу по хозяйству. Благо, работы было – невпроворот!

Навоевался! И суеверно полагал: только начни, только оживи в себе былого рекрута и солдата – и накренится бережно созданный мир, даст течь. Потому и стал Митрич всего опасаться, пугаясь не обстоятельств и людей, а пуще всего боясь, как бы не поднялся в полный рост – «в ружьё-ё-о!» – тот прежний, молодой Никола, отчество которого тогда мало кто и знал.

Когда началась война с французами – ёкнуло сердчишко Митрича. Почуяло: ой, не получится на сей раз в сторонке отсидеться! И, по-первах, ещё более старательно не принимал он участия в общих разговорах о том, что же их всех ждёт. Молчал да хмыкал в бороду. А коль уж сильно кто цеплял – ответ был один: «Да что вы раскудахтались равно несушки?! Нешто государь позволит супостату русску землю топтать? Не дойдут они до Смоленска – раньше ноги протянут!»

Не протянули. ДОШЛИ! Такое началось! И пуще прежнего стал бояться Митрич. Ох, не сегодня-завтра воскреснет добрый молодец Никола. Как есть – удалец сказочный, – сбросит свою лягушачью (то бишь – «митричеву») кожу и ринется воевать за родимую сторонку. И чёрт тогда уже с ним, с этим уютом! А как же семья-то?! Порешат же супостаты домашних! Как пить дать – порешат, едва прознают, что подался мужик в партизаны! Не-е-ет… Не для того семьёй обзаводился. Решил сидеть до последнего, язык за зубами прятать, а там, бог даст, во что-нибудь, глядишь, и сложится.

Потому и рвал уже три дня напролёт, с момента вторжения, шапку перед оккупантами. Кланялся в три погибели, всё больше и больше понимая, – не выдержит. Уже знал, что вот-вот грядёт настоящая погибель… Что уже ворочается в нём Никола-воин. Осталось лишь ему команду какую услыхать да гаркнуть в ответ: «Есть!»

Я пристально всмотрелся в лицо Митрича, вводя его этим в совершенное беспокойство.

– А теперь, Митрич, внимательно слушай кажное слово да вникай. Сейчас у тебя, дядя, волосья на голове подымутся, а на мудях распрямятся…

Митрич ссутулился, постепенно втягивая голову в плечи. Глаза стали напряжённо округляться. Ни дать, ни взять – душа на Страшном Суде! Вся в ожидании пугающих вестей.

– Так вот, – я, не подыскав щадящих слов, оставил эту пустую затею; говорить, так без обиняков. – Нету никаких партизан, Митрич.

– Как это?.. – почти прошептал он.

– Как-как… каком кверху… мать их за ногу два дня лесом! Нет их, понимаешь? Некуда нам идти. Не-ку-да!

– Да как же… Свояченник Прохор сказывал… Самочинно видал…

– Прохор может и видел. Только где он сам теперича? Ты мне лучше попробуй растолковать – куда твоё Забродье подевалось? Кто его умыкнул? Понятное дело – на Руси издавна воровали, но не до такой же степени.

Услыхав о родной деревне, Митрич осунулся.

– Шут его знает, Алексей… Всё равно что в сказке.

– В сказке… Вышел ты из сказочного возраста, Митрич. Скажи, могли такое люди сделать? То-то… не могли. А может, перед боженькой твоя деревня провинилась? Как Содом с Гоморрой… Ну-ка, батя, кайся, какие такие смертные грехи вы там за долгие годы накопили, что даже Господь не выдержал? Хотя всем прочим цельную жизнь только сулит расправу. Вас же взял да и стёр с лица земли всем скопом… И тебе бы тоже досталось, если бы в то время по окрестностям не шарился.

– Про какие грехи ты говоришь? Испокон веку в деревне по заповедям жили. А мы с Агрипинушкой так и вовсе – душа в душу… Да может это, напротив, – супостата Буонапартия за грехи смертные Господь покарал?!

– Ага… покарал… вместе с невиновными крестьянами. Ладно, Митрич. Может, и не в грехах вовсе суть. Но вот мир – вверх дном перевернулся. Это уж точно! Деревни просто так не исчезают. Я теперь думаю, что и возникла она здесь тоже недавно.

– Как же ж недавно? Сколь себя помню… Ещё мальцом каждый пригорок здесь избегал…

– Избегал, говоришь? А чего ж тогда знакомых бродов не нашёл? Как и самой речки… Или, скажешь, что сначала кто-то речку стибрил, а потом и деревню прихватил? Второй ходкой…

– Ой, не знаю я, Алексей…

– Не знаешь, так хоть вспомни – ничего странного не замечал в тот день, когда французы заявились?

– В тот – ничего. Как есть – ничего. Только и слыхать было, что самолично Буонапартий в деревне нашей… А вот на следующий, ни с того, ни с сего – буря затеялась. Несусветная, чисто светопреставленье! Мы даже мальцов боялись на двор выпускать, так в избе и просидели.

– Та-ак… Поня-атно, – глубокомысленно протянул я.

На самом деле ни хрена я НЕ ПОНИМАЛ!

– Такие-то дела, батя.

– Да какой я тебе «батя»! – не выдержал Митрич. – Я ж шестьдесят второго году… а ты, поди, годков на несколько меня помладше… Угадал?

– Угу, почти угадал. – Я быстренько вычел числа: 1812 минус 1762 – полсотни. – А на двести тридцать восемь годков – не хочешь?

В его глазах, вместо зрачков, застыли два испуганных вопросительных знака.

– Не бойся, Митрич, я не блаженный. Просто, по вашим меркам, я ещё даже не родился. Я ведь двухтысячного года рождения. Ты понимаешь, что такое две тыщи… от Рождества Христова?

Он был не дурак. Он счёт знал, и он понимал… Тем не менее, глядел крестьянин на меня именно как на юродивого. Вещавшего, по меньшей мере, что он наследный царевич.

– Как же это… Сейчас у нас на дворе какой год?

– Тысяча восемьсот двенадцатый…

– Во-о! А ты говоришь…

– То и говорю. Из будущего я, батя. Представь, что минуло добрых две сотни лет, и я родился. Люди ж до тебя жили? Жили. Знаешь. Стало быть, и после – жить будут…

Наверное, так смотрят только на беглых ангелов. Оставалось ему только пасть ниц!

– Не веришь? Вот смотри! – пришлось для убедительности перекреститься. – Истинный крест! Я ведь, Митрич, про войну с Наполеоном только из книжек знаю. Сначала в школе учил, потом в… воинском училище. Я тебя сразу успокою – побили русские француза! Драпал он так, что кони не успевали отдыхать. И обозы бросал, и пушки…

Как ни странно, для данной ситуации, однако именно это известие явно успокоило крестьянина. Лицо мужика смягчилось. Заморгал.

– Но, только перед тем… как отступить, они Москву захватили.

Глаза собеседника опять замерли. В них, как слезинка на кончике ресницы, повисла робкая надежда, что я безбожно вру.

– Честное благородное слово. Захватили, супостаты. Только не было никакого штурма города. Михайло Илларионыч Кутузов её намеренно врагу оставил. Хитрость такая военная, понимаешь?.. Заманил в ловушку.

Митрич потрясённо кивнул головой, наверняка ничего не понимая.

– А когда враги смекнули, что их за нос водят… Посуди сам – и столицу вроде бы захватили, а война не заканчивается… и армию русские сохранили… и зима на носу… Ох, и лютовал Бонапарт! Приказал сжечь Москву. Полгорода выгорело.

Митрич боялся пошевелиться. Каждое слово, как тяжёлый кирпич, ложилось на его плечи. Это для меня рассказываемое было Историей. Для него же – самое настоящее Настоящее! И даже частично – Будущее. Но я его не жалел. Он должен был всё это узнать. Иначе, как бы я мог на него положиться?

– Ладно. С войной всё понятно. Расслабься, сказал же, что русские победят. А вот с прочим – полный бардак! Слушай, дружище, самое невероятное. У меня такое впечатление сложилось, что кто-то взял да и к Времени свои ручонки грязные протянул. Всё равно, что с гвоздём к розетке… А, чёрт! Ты ж и розетки-то не видал. Есть такая штуковина, вернее – будет скоро… Вот гвоздём этот «кто-то» и ткнул – ох, заискрило! Может, того поганца и убило сразу, поди знай, а вот по миру – враз неразбериха началась! Времена разные слились, спутались… – Я отхлебнул из фляги, промочил горло. Протянул ему. – Я тебе, Митрич, по секрету скажу. Поплутал я по окрестным лесам, чего только не насмотрелся. Кто там только не бродит! Так что не дивись, ежели наткнёмся на какое чудо в перьях… или в доспехах. Надеюсь, ты былины помнишь? Как наши богатыри с половцами да печенегами воевали. Помнишь, поди. Представляешь, второго дня, перед тем, как тебя на пустыре встретил, наткнулся я ночью на какую-то кочевую орду. Кабы не темнота – истыкали б меня стрелами басурманы, лежал бы ака дохлый ёжик. Да если б только одни они тут блудили… Эх, Митрич, Митрич, как же тяжело тебе обстановку разъяснять! Ты ж и половины слов не знаешь. К тому же – ни прошлого, ни будущего… Для тебя ведь, что «ниндзя», что «матьегозаногу!» – матюк, да и только! Если я тебе сообщу, что ниндзя также где-то по этим окрестностям бродят – разве ты оценишь всю нелепицу сего факта? Или взять первобытных людей… Слыхал про дикарей? Тоже нет?.. Ну да, ты же ещё ни про дедушку Дарвина, ни про дедушку Ленина не слыхал. Короче, в двух словах, – первый доказал, что мы от обезьян произошли; а второй это на деле подтвердил, да назад в стадо согнал.

– Как от обезьян?! – не выдержал Митрич. – Что за срамоту такую говоришь?!

– Опаньки! Задело? От обезьян, дружище, от них, родимых. Дедушка Дарвин столько бумаги извёл, покуда свою теорию накропал. И даже черепушку к черепушке старательно выкладывал… из тех, что учёные-археологи откапывали. Для наглядности, чтобы до каждого Фомы Неверующего дошло. А ты что же, дядя, до сих пор веришь, что от Адама произошёл? Что искра божья в тебе? Чего ж тогда не искришь божественно, а смердишь да со мною по перелескам прыгаешь? Нет, Митрич, искрить мы пока рылом не вышли. Пока только – чесаться да руками размахивать. К чему это, думаешь, я тебе лекцию закатил? Да к тому, что где-то с недельку назад довелось мне сразиться с нашими предками. С этими резко поумневшими обезьянами. С целым стадом. Не доведи господь, я тебе скажу! Вот только до сих пор не знаю как выразиться – убил двух человек… или двух зверей? Да с вождём ихним в поединке сошёлся. Победил… А потом – может пригодится в будущем, – пощадил я его. Ну и скажи – откуда они тут взялись, недалеко от твоего Забродья? Они ж хрен его знает сколько лет тому назад жили. Тыщи и тыщи!

Митрич взирал на меня уже как на полубога. Не иначе, так слушали жители Эллады Геракла, ведущего рассказ об очередном подвиге.

– Ты покуда ничего не говори. Просто слушай и знай – готовиться нам надо к самому худшему. А там уж – как повезёт. Ежели имеется у тебя ангел-хранитель, то сложит крылья над твоей головой и отведёт напасть. А нету – самим попотеть придётся. Может, даже и кровавым потом.

…Вечер застал нас километров за пятнадцать от пустыря, который я по-прежнему называл Забродье.

Пока я говорил – солнце практически зашло, размазывая остатки себя по остывающему небу. Тени уже вовсю хозяйничали на земле, готовясь слиться в сумерки. Мы сидели в большой яме, образовавшейся после бури, от вывернутого с корнями ствола сосны. Эти корни, причудливо извиваясь, тянулись над нашими головами вверх. Словно отчаянно пытались воплотить давнишнюю мечту – стать ветками. А может, просто старались подальше уползти от ямы, которая незаметно всё больше наполнялась темнотой. Наши лица точно так же – всё больше – приобретали землистый оттенок…

И всё сильнее поблёскивали удивлённые глаза Митрича.

– А теперь немного о себе скажу. Вижу – тебя так и подмывает спросить. Звать меня Алексей Алексеевич Дымов. Сорока двух лет от роду. Звание у меня… полковник. Да-да, полковник. Только не партизанских войск, а войск специального назначения. Спецназ по-нашему. По-вашему – особая гвардия, тайная. Так что, дядя Коля, полковника Давыдова лично знать не довелось, и встречу с ним я тебе обеспечить не обещаюсь, но… с полковником Дымовым – запросто! К вашим услугам. – Я картинно склонил голову.

«Шут гороховый! – тут же отреагировал Антил. – Хватит местных мужиков очаровывать – о деле лучше думай!»

«Ничего ты не понимаешь, нытик! Воина сначала в вождя влюбить нужно, а потом уже из огня да в полымя посылать, – отмахнулся я от него. – Надо было в своё время труды великих полководцев изучать…»

«Ага, или вспомнить, что об этом ещё и Геббельс писал…»

– Так что ты, Митрич, ничего не потерял. Полковник есть. Осталось полк набрать. По сусекам поскрести. По окрестным лесам поискать. Чем тебе не партизаны? И… ты это, Митрич… меня вашблагородием не кличь. Не терплю. Зови… товарищ командир.

«Хорош, гусь! У мужичка сейчас от этаких новостей крышу сорвёт, а он его всё грузит и грузит!» – не унимался Антил.

«Ладно, уболтал».

– Митрич, да ты не напрягайся пока. Полка-то ещё нет. И штатного расписания нет. А стало быть и взять тебя пока могу только в качестве «сына полка». Не переживай, у сына полка обязанностей немного. Из подразделения никуда не отлучаться. Да учиться всему, что видишь. Вроде как подмастерье будешь. Как ты? Вижу, согласен. Вот и лады… А теперь, самое главное. Всем этим вертепом, что вокруг творится, кто-то хороводит. Видал, небось, представления кукольные потешные с шельмецом Петрушкой? Так вот, какой-то гад решил, что мы с тобой рождены Петрушками быть, а он – чтобы пальцами водить и за ниточки дёргать! А ещё, кроме кукловода, где-то и режиссёр должен быть. А взять выше – и директор театра. Какой-нибудь там Чехов-Чехардовский. Устроил тут чеховский театр, блин! Из тех, что показывают, какая всё-таки человек… рабская сволочь! Короче, Митрич, наша задача – выявить всю театральную труппу да наделать из неё трупы.

Я подмигнул своему непрошеному подмастерью. Ну и загнул я речугу, однако. Дай бог, чтоб мужик хоть половину слов понял, да в главный смысл въехал…

– Ферштейн? Э-э, вижу-вижу, что нихт хрена ни ферштейна… Ладно, извиняй, Никола Митрич. Давай, наверное, спать. Ты мне боеспособный нужен, а не в виде полуфабриката. Из полуфабрикатов только Смерть обожает блюда готовить. А я, с тобой отдохнувшим, попробую курсы повышения солдатской квалификации основать.

Он так ничего и не сказал в ответ на мои пропагандистские речи. Послушно улёгся, но…

Вряд ли он спал в эту ночь!

Разве что вполглаза, вскидываясь от каждого шороха. Но мышцам даже от такого беспокойного ночлега – польза. А мне и подавно – с таким встревоженным напарником и постового не нужно.

Выспался я как никогда.

Двое русских солдат – уже полк… Когда спину в бою прикрывает товарищ – можно выходить на бой с каким угодно супостатом.

Глава девятнадцатая

Божья воля

Римляне покидали лагерь. Зато вода заметно прибывала. К тому времени, когда половина когорт легиона прошла ворота, две из трёх основных дорог – виа преториа* и виа принципалис* – уже напоминали собой широкие ручьи с оживлённым течением.

Пришлось оставшимся когортам выдвигаться по третьей – виа квинтана,* – которая ещё похожа была на подобие дороги. Дальше воины двигались вдоль лагерного вала с частоколом.

Отряд за отрядом покидали лагерь, прикрываясь скутумами от ожесточившегося ливня. Тем, кто двигался внутри строя, на этот раз было легче – они ориентировались по спинам товарищей. Передние же линии шагали в неизвестность практически вслепую.

Выйдя за территорию лагеря, когорты разделились на манипулы* и в шахматном порядке поползли по склону, как гигантские влажно поблёскивающие черепахи. Именно поползли. Необходимость держать чёткое равнение в рядах и шеренгах – при определённом фиксированном положении щитов: спереди, с боков и сверху – не позволяла хоть насколько-нибудь ускорить шаг.

Легионеры, что находились во внутренних рядах, держали свои щиты над головами. С тем лишь отличием от боевого порядка, что удерживали их кистями рук, просто положив на шлемы. Дождь никоим образом, при всей его шквальности, не мог сравниться с ударами мечей, а значит, и нечего напрягать предплечья.

Знаменитый римский строй «черепаха» – когда прямоугольный строй легионеров закрывался с боков и сверху щитами, образуя своеобразный панцирь над единым военным организмом – на сей раз наилучшим образом подошёл для сражения с жесточайшим ливнем.

Скутумы накрывали когорты, как черепица на прохудившейся крыше. Напор небесной влаги был таковым, что она без труда стекала ручьями в зазоры между щитами. Текла в зазоры между пластин лорик, напитывала собою туники.

И били по щитам не стрелы, а водяные струи.

И ползли под ливнем ничего не понимающие «черепахи», вереницей, одна за одной…

А может, это было начало всемирного потопа?!

Того самого, о котором нет-нет, да и заводили разговоры пришлые иноверцы, называвшие себя «христианами» и проклинавшие римских богов. Во всяком случае, больше ничего на ум Тицию не приходило, а всматриваясь вверх сквозь щель между щитами, он видел только хлеставшие струи воды и рыхлое влажное марево.

Божественных дланей, что держали опрокинутый горловиной вниз сосуд и огульно карали всех людей за совокупные грехи, не наблюдалось.

А может, их просто не разглядеть было за плотнейшим покрывалом, сотканным из водных струй?

…Цезарь, с силой нахлёстывая растерявшегося коня, направлял его за авангардным отрядом. Чуть сзади, всего в нескольких шагах, чтобы не потерять Предводителя из виду, полуподковой передвигался отряд телохранителей. Ливень хлестал настолько плотно, что не мудрено было и упустить, не заметить, куда через миг понесёт полководца взбрыкнувшая лошадь. Распознать его можно было лишь по длинному алому плащу, который в этом мареве выглядел как чёрный, и по высокому плюмажу, уже достаточно слипшемуся от небесной влаги.

Великий ехал, мучительно пытаясь сквозь пелену дождя разглядеть хотя бы то место, которое снилось ему в тех посланных богами снах. Но, похоже, было это воистину безнадёжным занятием: и спереди, и сзади, и с боков, и сверху было одно и то же – стена косых струй.

И тогда, чтобы не искать свою судьбу в нескончаемых потоках воды… а быть может, что-то почувствовав… он остановил коня и поднял вверх руку.

ЗДЕСЬ!

Во все концы от него поползли команды, передаваемые голосами от отряда к отряду.

Легионам понадобилось около получаса, чтобы отыскать друг друга в этой взбесившейся стихии, найти свои места в общем штатном построении и занять их.

Они стояли, выстроившись боевым порядком, абсолютно ничего не понимая. Такого за весь срок их службы, за всё время боевых действий – ещё не бывало! Выйти скрытно до рассвета в поле, да ещё в такую неслыханную непогоду, и здесь стоять, ожидая неизвестно чего!

Им уже не было особой нужды прикрываться сверху щитами – каждый легионер успел промокнуть до нитки. Доспехи противно и даже болезненно ёрзали по мокрому телу, туники прилипли к коже и мешали свободным движениям. Но черепичная крыша из щитов по-прежнему не разбиралась. Хотя бы затем, чтобы не стекали по лицам струи, не мешали рассматривать и без того непроглядную даль.

Между тем рассвет уже спешил навстречу римлянам. Пытался пробиться сквозь эти небесные хляби, но покуда тщетно. Правда, заметно посерел воздух, и струи ливня начали слегка поблескивать. В ответ на это ливень усилился ещё, хотя уже и без того представлял из себя сплошную гору воды, вздымавшуюся в воздухе. Казалось, струи не падают, потому как просто уже некуда, а висят, ожидая своей очереди.

О, боги! Тиций, не единожды перебравший имена всех известных ему богов, в том числе даже совсем непричастных к стихиям, принялся обращаться к ним по новому кругу. Увы, все его взывания к небу – с просьбой унять этот потоп! – должно быть, смывались ливнем мгновенно, с самых губ, и уносились по земле вместе с пенящимися грязными потоками.

…Сколько бесконечных мгновений утонуло в холодной мутной воде?

Тицию показалось, что ливень незаметно стал стихать. Он всмотрелся. Действительно! Неужели возымела действие его мольба?! Не все слова, стало быть, смыло ливнем…

В первую очередь это ощущалось подспудно; словно теперь легионы стояли внутри гигантского помещения с колышущимися водяными стенами, и вот эти стены принялись незаметно, шаг за шагом, отступать. Струи, хлеставшие по доспехам, не умерили свою прыть, однако утончились. Из-за этого вокруг немного посветлело, а может, просто рассвет сумел пробиться сквозь почти неприступные водные заслоны.

Тицию, стоявшему в боевом расположении принципов – во второй линии шеренг, – поверх крыши из скутумов уже была видна фигура Цезаря на коне. Далеко впереди. Заметно ниже по склону. Оба легата – чуть поодаль. Отряд телохранителей, вытянувшийся в линию.

Стена дождя действительно мало-помалу отступала, неотступно светлея. В мир возвращались краски… Сначала в самых грязных сочетаниях с серым и чёрным. Плащ полководца уже сделал заявку на свой алый цвет, но покуда ещё различался, как грязное пятно, напоминавшее засохшую кровь, где красное только угадывается.

Редеющая пелена дождя тончала, распадалась на хлёсткие поблёскивающие нити. И тут – Тиций не поверил своим глазам! – прямо напротив Цезаря, из водной хляби, шагов за пятьдесят от полководца…

Медленно ступая, появились две безоружные фигуры, укутанные в какие-то грязно-серые плащи, а может, просто накидки.

Вот они, при полном молчании огромного количества легионеров, преодолели расстояние, отделявшее их от Цезаря. Сутулые согбенные «серые фигуры». Возможно, намеренно принявшие эти подобострастные позы, а может, попросту немощные, не способные передвигаться иначе.

Телохранители дёрнулись было навстречу дерзким чужакам. Ещё бы! Вдвоём выйти навстречу одиннадцатитысячному войску! Тут что-то не то, можно ожидать чего угодно. Ясно только одно – нормальные люди себя так не ведут, да и люди ли это?!

Невероятно, но Цезарь тут же осадил жестом и окриком своих рьяных гвардейцев! Не иначе, как именно эту парочку он и поджидал, почти утопая в пронизывающей до костей водяной преисподней?!

Консул, отделившись от сопровождавшей его свиты, о чём-то долго говорил с пришлыми «серыми фигурами», а потом подал знак телохранителям, и серым чужакам подвели резервных лошадей. Из тех, что на всякий случай неотступно вели в поводу за Цезарем. «Серые фигуры», как окрестил их с первого раза Тиций, неуклюже, с посторонней помощью взгромоздились в седла.

…Приказ «Двигаться вперёд в полной боевой готовности!» – звуковой волной прошёлся влево и вправо по напряженным шеренгам.

И легионы сдвинулись с места.

Сначала, стараясь идти привычной мерной поступью, чтобы, войдя в боевой размеренный ритм, вселять этим уверенность в соратников и паническое беспокойство во врага. Но…

Врага по-прежнему не было ни видно, ни слышно, а вновь усилившийся ливень заставил манипулы опять построиться «черепахами» и заметно сбавить темп.

Тиций не мог поручиться, сколько прошло времени в этом тревожном напряжённом марше навстречу неизвестности. К тому же водяная напасть по-прежнему висела в воздухе, мешая осмотреть окрестности, несмотря на то, что небо уже посветлело настолько, что окончательно осознавалось – ночь позади! Легионер иногда переглядывался с Лацио, идущим через двух воинов от него, перекидывался с побратимом несколькими подбадривающими словами и опять уходил в свои думы.

…Вновь хлестанули струи! Другие – плотные, но бесконечно короткие… К тому же летящие не сверху, а спереди – над землёй.

Навстречу!

Бесконечные проблески. Сотнями. Тысячами! И это – при непрекратившемся ливне сверху?! Озарение, что это не струи, а СТРЕЛЫ, пришло к некоторым вместе с последней вспышкой тут же угасшего навеки сознания.

Стрелы! Мириады смертоносных чёрточек в дождливом мареве…

«Враг!!!» – мгновенно разнеслось по рядам. Запрыгало по манипулам.

«Сомкнуть ряды!!!»

ВРАГ!!!

Кто-то из легионеров успел ранее, ещё до первого залпа, разглядеть выдвигающиеся из стены дождя целые полчища всадников. Кто-то рассмотрел, что каждый всадник и даже их лошади, защищены тяжёлыми доспехами. Кто-то выхватил взором, что их окружают, охватывают по флангам стремительные эти конники… А многие просто ничего не успели увидеть – стрелы находили бреши между скутумами и жалили в лица. Пробивали глазницы, вырывая затылочные кости. Пронзали развёрстые в крике рты.

Кинжаловидный наконечник, пронзив насквозь левую руку чуть повыше запястья, вылез на всю свою длину прямо перед глазами Тиция. На хищном остром клюве стрелы набухала капелька крови – его, Тиция, крови! – собираясь рухнуть вниз. Тело стрелы, окрашенное в чёрный цвет с белым оперением, на время стало единым целым с рукой и подрагивало от её мелких нервных конвульсий. Тупая боль тотчас захлестнула кисть, сжимавшую рукоятку скутума, потом поползла вниз к локтю. Щит, как люк, опустился на шлем впереди идущего легионера, закрывая обзор раненному Тицию.

Редкое ржание лошадей… там, впереди. Тысячекопытный топот. И стрелы. Стрелы. Стрелы.

СТРЕЛЫ.

Похоже, их просто хладнокровно расстреливали.

Неизвестные враги, охватив плотными полукольцами каждую «черепаху», одного за другим нанизывали римлян на жала своих беспощадным стрел.

По всему выходило, это войско давно поджидало римские легионы. Именно здесь?!

Глава двадцатая

Полк на марше

Утро облизало нас шершавыми солнечными лучами, как корова-мать сонного телёнка. Защекотало лица. Расплело ресницы и вынудило раскрыть веки. С первого взгляда не верилось во вчерашнее. Такая благодать царила вокруг!

«Подъём! Ты что, забыл? Рай – не для нас. Там нас не ждут!»

Молодчина Антил, для разнообразия одобрил я, но для приличия – поворчал.

«И в аду – не дождутся. А ты что, дружище, будильником подрабатываешь?»

Я осмотрелся вокруг, прислушался. Достал из заплечного вещмешка «игрушки для взрослых». Осмотрел оставшийся в моём распоряжении арсенал.

Мда-а. Не густо!

С таким вооружением не то что ВЫХОД не захватишь, – разбойничать и то накладно. Из тактического оружия: пара пистолетов-пулемётов, складной арбалет, пяток дивергранат «виртуал», остальное – боеприпасы. Я взял в руки самый надёжный «ствол» – 5,56-мм «Зомби» с лазерным целеуказателем. Взвесил на ладони. И протянул Митричу, как от сердца оторвал.

– Ну, Никола-воин, принимай новую технику.

Судя по виду Митрича, он боялся даже прикоснуться к воронёной штуковине. Мой невольный напарник почти всё время отмалчивался, и меня пока что это устраивало. То ли онемел он от присутствия «высокоблагородия» (вдобавок ко всем прочим напастям), то ли процесс ломки мировосприятия возымел такой побочный эффект.

– Давай-давай. Покажи, как вас ружейному делу научали. Да не бойся ты. Вот смотри. Значит, так… Это ствол. Это спусковой крючок. Вот эта хреновина – прицел. Смотри сюда – видишь красную точку? Вся премудрость – навести точку туда, куда хочешь попасть, и пла-авненько пальцем крючок потянуть. Это самое главное, что ты должен уяснить. Навёл… и плавный спуск… Навёл и…

Я минут двадцать терпеливо объяснял Митричу азы стрелковой подготовки. С «энного» раза стало получаться. Рискнул в учебных целях даже немного пошуметь, насколько это мог сделать практически бесшумный «Зомби» – заставил Митрича пару раз стрельнуть по конкретной цели.

Результаты превзошли все мои ожидания! Вторая же пуля сковырнула кору на указанной мною ветке.

– Да-а, могёшь! Вижу – будет с тебя толк… Только не зазнайся. Теперь давай изучим меры безопасности. Вот это предохранитель…

После того, как Митрич повторил несколько раз, что нужно делать, чтобы, в первую очередь, не застрелить себя – я объяснил, как рекомендуется носить эту штуковину. Подмастерье мне, определённо, нравился больше и больше. У него не просто получалось – он схватывал всё на лету! Вот что значит старый солдат.

– Ладно, Никола Митрич, звонок на перемену. Отдыхай. Хотя, уже пора. Сиди – не сиди… Войну не выиграешь – супостата не порешишь.

Идти я решил по редколесью. Уж больно туманна была перспектива выжить, если, испытывая судьбу, в третий раз двинуть через участок степи. А идти, кровь из носу, нужно было именно туда, откуда пришёл – к терминалу, на выход. Лесом получалось немного длиннее, к тому же с непредсказуемыми последствиями. Однако, выбора не было.

После выслушанных вчера моих несусветных сказок Митрич топал с таким видом, будто у него одновременно – запор, детский испуг и несварение желудка. Видать, за ночь не улеглось, напротив – забродило. Наверное, не лучше бы он выглядел, если бы ему сообщили, что жить осталось один день всего, но обязан он уплатить все налоги на год вперёд. Это был настоящий ступор! По-моему, держало его на ногах только неожиданное обладание таким сверхоружием, как «Зомби». Хотя, если честно – это словечко сейчас больше всего подходило к нему самому…

Шаги!

Звук хлестнул по ушам. Наперерез нам по лесу кто-то двигался. Вернее – проламывался сквозь кусты. Многочисленные тонкие ветки шелестели, хлестали, сопротивлялись.

Я знаком остановил Митрича, приложил палец к губам. Шепнул на ухо:

– Ну, вот, батя, назвался партизаном, теперича отдувайся. Видишь поваленный ствол? Затаись за ним. Пропусти… А там по обстановке. Но хоть одного вражину на себя возьми. Как я учил – наводишь и плавно жмёшь… Давай!

Сам я принял левее.

Краем глаза отметил – Митрич шустро выполнил моё указание. Пяток секунд покачались увядшие ветки, и – тишина… В боевой обстановке, даст бог, не подкачает старый царский солдат.

Теперь моя очередь затихнуть, исчезнуть, раствориться среди листвы в пропорции «ноль к ста».

Они пёрли не таясь. Судя по шуму – трое. Я вспомнил ниндзя – опять трое! Но с таким «саундтреком» по фронтовому лесу можно было идти только на собственные похороны. А ниндзя, насколько я понял из недавнего опыта, обожают ходить только на чужие… Кто же на этот раз?

Эти хоть не томили долго и не заставляли выявлять себя при помощи сверхчувств. Неожиданный лай взбудоражил мой слух не хуже стрельбы.

«Собаки! Откуда?»

Через несколько секунд всё чётко встало на свои места. На редколесье, метров за двадцать-двадцать пять от нас, возникли тёмные фигурки. Они шли быстрым шагом. Средний с трудом удерживал на поводке рвущуюся вперёд крупную собаку.

Зверь уверенно рвался к нам! Должно быть, лёгкий ветерок обрисовал ему и меня, и Митрича. И, подозреваю, в самых неблагоприятных тонах. С таким напором и хриплым лаем тянутся к вражьей глотке.

Силуэты умело перебегали зигзагом – от дерева к дереву. При этом они неотступно двигались вперёд, каждый своим маршрутом. Средний с собакой шёл на меня. Крайние, заслышав «рабочий» лай собаки, стали заметно забирать по сторонам, охватывая нас с флангов.

Когда троица приблизилась на десяток шагов, я обмер. Я уже видел эту сцену! Причём, не единожды… С тою лишь разницей, что до сегодняшнего дня – только со стороны и только на экране. И надо признать – в реальности это шествие выглядело угнетающе. ЭТИ шли по наши души.

Чёрные, тускло отблёскивающие каски. Чёрная униформа с серебристыми петлицами. Закатанные по локоть рукава. «П»-образные автоматы с короткими стволами, ошибочно именуемые в простонародии «шмайсерами».

«Ох, ё-моё, немцы…

Самые что ни на есть ФРИЦЫ!»

Причём не какие попало, а отборные, судя по их слаженным действиям. Зондеркоманда СС. Каратели. Вот и накаркал! Я вспомнил свои давние слова: «А что, отец, немцы в деревне есть?» Есть! Вот теперь ещё и этого добра в винегрет времени подкинули.

Собака уже рвалась с поводка, роняя крупные капли слюны, похожей на пену. Мне казалось, что она уже видела меня сквозь листву.

Указательный палец коснулся спускового крючка. Обвил его короткой зажиревшей змейкой.

На самом-то деле я больше волновался за Митрича. Быстрый взгляд в его сторону меня встревожил ещё больше. Нет, он по-прежнему лежал без движения, но…

Правый каратель двигался прямо на него. И пройти до поваленного ствола оставалось эсэсовцу от силы шагов пять. Нужно было срочно отвлечь внимание фашиста, а дальше – только надеяться, что Митрич не оплошает.

Мой выстрел прозвучал странно, как невинный хлопок в ладоши. Тем более странно, что сильный поджарый зверь от этого хлопка рухнул на полудвижении. Захлёбываясь, а может задыхаясь, стал судорожно дёргать лапами, сгребая слой прелой листвы. Но движения сразу затихли, жалобная скулящая нота зависла и…

– Аларм! – гортанный возглас и сразу же за ним – хлёсткая автоматная очередь. Собаководу мешал стрелять поводок, намотанный на руку. Пули, направленные по неверным адресам, мгновенно попрятались в окрестных стволам, сбив по пути пару мелких веток.

Очереди справа и слева также были неприцельными, проредили кое-какую поросль – не больше.

Ещё один хлопок в странные ладоши и – собаковод, резко откинув голову назад, мгновенно скрутился всем телом и рухнул в траву.

Теперь уже меня заметили. Две очереди взрыли землю в опасной близости от тела. Зелёное крошево листьев осыпалось неподалёку. Вот и чудненько!

«Давай, Митрич!»

«Что, Антил, нервишки ни к чёрту?»

Я от земли сквозь кусты послал влево длинную веерную очередь. Наступавший с того фланга спрятался за кряжистым стволом и ненадолго утих. Должно быть менял магазин…

Глухой удар! Хрюкающий короткий звук. Мои глаза метнулись вправо. Выхватили падающее тело карателя, за ним – Митрич в напряжённой позе, и в его руках топор, взлетающий для нового удара.

«Ну, бляха-муха, ликвидатор! А „Зомби“ тебе на кой выдаден?! Викинг нашёлся!»

«Да ладно тебе, Антил, лесорубу видней, чего в лесу лишнего выросло!»

Не кривя душой, я был рад, что «сын полка» не сплоховал. Должно быть, топор ему пока казался оружием понадёжней, чем странная стреляющая игрушка.

Теперь очередь за последним. Жить третьему гитлеровцу оставалось ровно столько, на сколько хватит терпения не выглядывать из-за ствола. Моё «красное пятнышко» подрагивало, ползало по коре. Если бы оно одушевлённым было – наверняка бы парочку раз зевнуло.

Я опять видел это каким-то надсознательным зрением. В очень медленном темпе. Вот из-за ствола показалась рука, удерживающая магазин автомата – «пятнышко» тут же перепрыгнуло с коры на неё. Поползло вверх по руке. Когда оно доползло до локтя – эсэсовец уже выдвинулся из-за укрытия на половину туловища. И, должно быть, узрел непонятное ползущее пятно… замер! Сочувствую. Сложно распознать в непонятной светящейся точке смертельную угрозу. Может, он что-то и заподозрил, будучи опытным воякой, но так и не успел сделать действенные выводы – застыл, наблюдая, как точка перебралась с руки на грудь. Доползла до левого нагрудного кармана…

И мгновенно продырявила тело заодно с сердцем.

Хлопок он, скорее всего, уже не услышал – мешком повалился наземь, царапая кору.

А я рывком поднялся и метнулся к Митричу.

Мой невольный товарищ потом ещё долго мне рассказывал о своём боевом крещении. Как лежал, потея от волнения, помногу раз прилаживая руку к топорищу. Как вжимался в землю, пропуская супостата в двух шагах от себя. Как поднимался вослед неслышимой тенью. Как вложил в удар всю свою злость и отчаяние от пропажи жены и детей. И как, не в силах унять злобу, ударил второй раз лежащее дёргающееся тело…

А тогда он стоял над собственноручно убитым. Молчал, глядя в одну точку – на свой топор, с которого капала свежая кровь.

– Что ж ты, дядя, стрельнуть-то забыл? Всё бы тебе рубить! – я постарался шутливым тоном вывести его из ступора.

Он стоял всё в той же позе и молчал.

– Алё, приём! Как слышно?

Никакой реакции.

Пришлось взять его за плечи и встряхнуть. Он, наконец, поднял глаза… и я заткнулся.

На меня смотрел совершенно другой человек. Смотрел взглядом, в котором не было ни капли страха. Этот взгляд можно было сравнить со стальным стержнем, на который налипли боль и ненависть. Глаза Воина! То, чему было суждено – произошло. Никола-воин проснулся в нём и вспомнил своё самое страшное умение – убивать! И не просто «лишать жизни», а делать это «во имя».

– Ты не серчай, Лексеич… Забыл я про твою штуковину. А топор… он же будто из руки растёт.

Он ещё и оправдывался?!

– Всё нормально, Никола. Пошли отсюда. Не терзайся, пускай валяются. Нелюди это, Митрич, нелюди. Каратели лютые, из будущего твоей и моей страны. С такими как ты, мирными крестьянами, воевали да сёла жгли… Детей малых в огонь кидали. Девочек насильничали. Баб на сносях – в полыньях топили. Стариков и старух вешали.

Мы не стали их хоронить.

Во мне проснулись какие-то древние, не испытанные мною чувства. Наверное, ожила глубинная генная память. Это были не просто враги. Это были КАРАТЕЛИ! И это были каратели из истории именно моего народа. Может быть, даже какая-то веточка из моего родового генеалогического древа Дымовых была именно кем-то из этих нелюдей обрублена у самого ствола. Вот если бы мы сразились с обычными солдатами Вермахта, тогда конечно – достойный противник должен быть упокоен. А тут – извиняйте, господа бледнолицые боги; ежели что – объясняйте моим плохим воспитанием в частности и загадочностью русской души вообще.

…Дальше мы двигались молча. Я спереди, Митрич за десяток шагов позади. След в след. Само внимание и настороженность. Миновало около получаса, когда возглас напарника отвлёк меня от размышлений.

– Алексей, глянь! – палец Митрича указывал на какое-то тёмное пятно слева от нашего маршрута.

Вот те на! Это был настоящий сюрприз судьбы.

На пригорке, почти не выделяясь на фоне густой поросли, стояла самая настоящая избушка. Вид у неё был до того классический, сказочный, что я помимо воли пробежался взглядом по нижней части, утопающей в траве.

«Что, дожился? Ищешь курьи ножки?» – Антил был начеку.

«Ладно-ладно… Один – ноль».

Избушку мы обследовали со всеми предосторожностями – глаза навыкате, уши на ширине плеч, палец на спусковом крючке… Обошлось. В такую удачу ещё долго не верилось. Избушка была пуста и, судя по всем признакам, довольно давно. Хотя в ней было практически всё, что необходимо для соответствующей лесной жизни. А главное – там наличествовал немалый запас провианта. Такой себе домик лесника.

– Ну что, Митрич, будем твою деревню восстанавливать по домикам? Начало есть! Бери пользуйся… а я у тебя на постой остановлюсь. Пустишь?

– Чего ж не пустить…

Через часок Митрич уже освоился и хлопотал, как заправский хозяин. А я занервничал. Мне позарез нужно было успеть в последнюю контрольную точку!

Две предыдущие встречи со своими «резидентами» я проигнорировал по очень уважительной причине – обнаружил на себе «маячок». И, как любой уважающий себя «спец», снял его, выйдя из-под контроля. Я, конечно же, побывал на этих встречах, но – инкогнито. Наблюдал из кустов, со стороны. И ни разу не пожалел – когда и от кого я узнал бы столько очень странной и очень важной информации. А узнав её, принял решение: окончательно выйти из этой «мутной игры». Но им пока знать об этом не следовало. А значит, у меня оставался шанс: прибыть в последнюю точку в заранее заданной цепи. А там уже по ситуации. Упомянуть о травме пальца, именно того, где был «маячок», и насочинять всякой всячины. Чем не шутит чёрт – вдруг поверят?

Вот только Митрича я никак не мог взять на эту встречу. Потому решил его временно оставить в этой лесной избушке. Вынуждено. «На хозяйстве».

…Мы с ним уже простились. Я – закидал его целой кучей указаний. Он – пообещал всё это не забыть. Ну что ж, пообещал – теперь попробуй выполнить.

Тенькнула синица. Лес промокнул эту звуковую кляксу степенным размеренным шелестом, как промокашкой. И отмотанная нить прощания натянулась ещё сильнее. Вот-вот лопнет. Я сделал несколько шагов, но, чувствуя на спине его пронзительный взгляд, остановился. Обернулся. И ободряюще поднял над головой сжатый кулак. Держись, мужик! Прорвёмся!

Он неожиданно улыбнулся и расправил плечи. Мне полегчало. Я оставлял за своей спиной не испуганного крестьянина. Там оставался Никола-воин, готовый защищать свою родную землю. А получится ли – не стоит загадывать.

Война, как вокзальная девка – лживая да подлая.

Нам ли, русским солдатам, испытавшим все её страхи и радости, этого не знать…

Сколько кровавых троп войны протоптано нами, нашими отцами и дедами – не сосчитать! Но если всё-таки попытаться сложить вместе пройденные пути всех воинов Земли, то наверняка получится Дорога протяжённости космической.

Вполне хватит, чтобы до Небес добраться. Такая наша судьба, воинственная – не иначе, суровые Боги Войны нас когда-то полюбили, вот и выпала нам честь героически подтверждать, поколение за поколением, что мы достойны этой жестокой любви…

Конец первой книги

Книга вторая

Гвардия Земли

Ибо много званных, а мало избранных.

От Матфея, 22:14

Часть первая

Война всех против всех*

Откуда ни посмотри, страшен и безнадёжен лик руин Смоленска. Вид сверху и со стороны шокирует. Но в особенное смятение чувств наблюдателя ввергает, когда задействован режим «взгляда изнутри», на уровне земли…

Древний город встречает императора, явив его взору жалкие останки былого великолепия. Но ещё более жалкое зрелище представляют собою солдаты его отступающей гвардии, прибывшие с ним из Москвы. Они закутаны в мужские и женские шубы, иные в шерстяные и шёлковые материи, головы и ноги обёрнуты платками и тряпками.

Сам император бледен и нездоров. Те, кто знавал его раньше, не верят своим глазам. Он подавлен и вял, движения неуверенны. Его словно подменили. Наполеон уже почти ничем, кроме поношенного обмундирования, не напоминает гордого завоевателя всей Европы. От городских ворот и до верхней части города он идёт пешком, опустив голову.

У его гвардейцев лица чёрные, закоптелые; глаза красные, впалые; словом, нет во французах и подобия солдат, а более похожи они на людей, убежавших из сумасшедшего дома. Изнурённые от голода и стужи, некоторые из них падают на дороге и умирают, и никто из товарищей не протянет им руку помощи. Всход на гору покрыт льдом. Лошади так измучены, что если которая упадет, то уже не способна встать.

Похоже, что император уже не доверяет выдержке своей армии. Из предосторожности, чтобы голодные солдаты не бросились грабить магазины, поначалу решено армию оставить за валом вне города, поблизости от конюшен…

Семь невыносимых дней проводит император в ненавистном городе. И вот ждать уже более нечего – чудес быть не может, неприятель того и гляди захватит их вместе с разрушенным Смоленском. Наконец звучит долгожданный сигнал – выступить через западные ворота.

Что здесь творится! Некогда победоносная армия всё больше похожа на толпы сброда, спасающего свои шкуры. В ужасной тесноте перед узким выходом скопились сотни и сотни солдат. В этой давке чуть не задавили самого императора! Его знаменитая треуголка падает в месиво из льда и грязи. Телохранители вынуждены взяться за оружие…

Многие раненые убежали из госпиталей и тащатся, как могут, до самых городских ворот, умоляя всякого, кто только едет на лошади, или в санях, или в повозке, взять их с собою. Но никто не внимает их воплям; всяк думает только о своём спасении.

Ужасную картину представляет город: улицы, площади, дворы усеяны трупами людей и животных; в разных местах валяются зарядные ящики, пушки, различного рода оружие, снаряды. Храмы разграблены и осквернены, колодцы загрязнены нечистотами.

Спешно производятся работы, чтобы взорвать городские укрепления. За недостатком лошадей, решено сжечь большую часть артиллерийских снарядов и бесчисленное множество других военных запасов; отступающие берут с собой только провиант. Пять тысяч больных и раненых остаются здесь на произвол судьбы; им не положено провианта; с большим трудом упросили оставить несчастным больным несколько кулей муки. Доктора и прочие госпитальные служители, оставленные смотреть за больными, скрылись, боясь попасть в плен или быть убитыми.

Голод толкает людей на страшные поступки, уже никто не боится наказания. Солдаты обкрадывают друг друга без всякого стыда; некоторые пожирают в один день всё, что им дано на целую неделю, и умирают от объедения; другие упиваются вином. Словом, армия забыла всю дисциплину, порядок и хвалёную французскую расчётливость, каждый живет так, как будто сегодняшний день последний в его жизни. Эти, до настоящего времени храбрые и послушные, воины поражены таким ужасом и сумасшествием, что сами добровольно ускоряют свою смерть.

Император уходит со своею пехотной гвардией; о кавалерии и думать нечего: её нет. Конницы не набирается даже в количестве, необходимом для передовых разъездов…

Я с окаменевшим сердцем наблюдаю эти ужасающие картины чужой жизни и смерти. Но ничто так не разрывает мою душу, как вид многих солдатских жён, которые, несмотря на запрещение, следовали за армией. Несчастные, сами полуокостенелые от холода, лежат на соломе и стараются согреть дыханием своим и слезами своими маленьких детей своих и тут же в объятиях их умирают от голода и стужи.

Кучи мёртвых тел лежат непогребёнными. Жестокий мороз не даёт никакой возможности предать их земле. Да и кто этим будет заниматься?..

Там, на Земле, в аду реальной войны – уже не до того живым, чтобы заботиться о мёртвых.

Быть бы живу.

От одной только мысли, что в точности такая же преисподняя, возможно, подстерегает и нас, здесь, НЕ НА Земле, мне нестерпимо хочется выть. И я, чтобы не голосить изо всех сил, судорожно зажимаю рот и тихонько подвываю, как смертельно раненый, агонизирующий зверёк.

Неужели нет никакой возможности избежать этого? Неужели в одной и той же «творческой мастерской» сотворили ИХ и нас… хотя и по разным «проектам»…

Глава первая

Ветер войны

Седое море тяжело ворочалось в своём неуютном, бугристом ложе.

Впереди, прямо по курсу, проступала цепь белых пятен, пока что плохо различимая.

Казалось, это были не пенные буруны, а нетающие клочья тумана. Того самого тумана, на который неожиданно напоролись их драккары* перед тем, как попали в бурю. Было это третьего дня.

Клочья тумана не таяли и не тонули. Их носило волнами. Кружило водоворотами. Туман отдавал своё по частицам, хотя страшная буря давно улеглась.

Кто-то тронул плечо Эйрика Рауда.

– Конунг!

Вождь неспешно развернулся всем корпусом.

Эгиль-ярл. Хевдинг* отряда берсеркеров.

– Конунг! Нас несёт на камни!

Эйрик смотрел на него и, казалось, не слышал.

…Он был далеко отсюда. В тех местах и временах, где сейчас витали его мысли, он снова был изгнанником. Конунг вспоминал, как суровые законы Исландии обязали его на три года покинуть страну за совершённое убийство. Эйрик направил тогда свои суда через Западное море и, в один из дней сурового путешествия, наткнулся на суровый неприветливый берег, нареченный Гренландией. Там основал он поселение Братталид. Два года обживали они этот скалистый берег. А затем всё и началось.

Однажды, когда даже бывалые викинги без настоятельной нужды не выходят в море, буря вышвырнула на камни неподалёку от селения небольшую ладью со сломанной мачтой. Измождённые лица погибшей команды судна говорили о начавшемся голоде и неимоверной усталости. Должно быть, переход был очень дальним, а может, среди команды было мало искусных мореходов. Уцелело лишь два человека, назвавшихся незнакомыми заморскими именами. Даже среди северных жителей, не избалованных ласками солнца, они выделялись неимоверной, бросающейся в глаза бледностью кожи. Отсутствовала и краснота, присущая обветренным, загрубевшим лицам викингов. Насилу выходив чужаков, поселенцы по мере выздоровления выпытали у них всё, что смогли. Когда же об услышанном доложили Эйрику – он высоко поднял бровь, задумался, но ничего не ответил. Хотя и утверждали пришлые люди, что, невзирая на опасности пути и неизвестность, разыскивали они именно поселение Эйрика Рауда.

Только на пятый день, предчувствуя что-то недоброе, снизошёл конунг до встречи с чужаками. И сам, без свиты, вошёл в жилище, где располагались те…

Ильх Сунф и Хельт Бэфу.

Так они представились. И сразу же обратились к конунгу так, словно давно уже были с ним знакомы и знавали его в лицо. Их речи прерывались частыми паузами, но обильно текли и текли, и видавший виды Эйрик всё не мог для себя решить, с кем же его столкнула судьба. С сумасшедшими, свихнувшимися от тягостей затянувшегося морского похода? Со странной разновидностью берсеркеров, воюющих не оружием, а словами, и опьяняющих ими не только противника, но и себя, всё больше и больше входя в раж? А может, и вправду, с «посланниками Одина»,* как они себя называли?.. Теми, что подыскивают настоящих Воинов, достойных Валгаллы* ещё при жизни…

Ох, и наговорили они тогда ему, с три ладьи!

Самое главное врезалось в память, как стрела с шипами на наконечнике – ни забыть, ни вытащить! И уже не давало покоя.

Доказывали они с пеной у рта, что стоит нынче конунг, сам того не ведая, – на распутье. И убедится в том сам – не позднее, чем спустя месяц. Как раз перед осенними штормами их побережья достигнет большая ладья с хирдом* Бьярни Бардссона, который уже давно отплыл из Исландии на поиски своего отца Барда Херьюльфссона.

Бард был соратником Эйрика. Он действительно проживал на западной окраине поселения Братталид. И сын Бьярни у него имелся, о том Эйрик ведал со слов самого Барда. Но откуда об этом узнали чужаки?! И кроме того – они знали много такого, о чём не ведал никто, кроме самого Эйрика Рауда. Ну кто, кроме богов, может владеть такими тайнами?!

А ещё – приоткрыли Ильх Сунф и Хельт Бэфу завесу над ближайшим будущим конунга.

Со слов «людей с вялыми лицами», как окрестили их поселенцы, следовало, что Бьярни давно уже бросил бы якорь в бухте Братталида, да видно не обладала достаточной волшебной силой деревянная голова на штевне его судна. Должно быть, морские духи вмешались и направили его по ложному курсу – долго блуждал он по седым от пены водам. Трижды довелось ему промахнуться мимо южного мыса Гренландии…

И трижды же упирался он в Неведомую Землю.

И дело даже не в самом Бьярни… Через месяц он найдёт злополучный Братталид, но после посещения отца – вернётся упрямый Бардссон в Норвегию и там при дворе Эйрика Рауда (при его дворе!) расскажет самому конунгу (который через двадцать дней выступит в обратный поход домой, так и не повстречавшись с Бьярни здесь, в Братталиде) о неизвестных обширных землях к западу от Гренландии. А после, воодушевлённый этим рассказом, родной сын Эйрика – Лейф Эйрикссон, купит у Бьярни его же судно и с тридцатью пятью хирдманами* отправится в рискованное предприятие – на поиски вожделенных земель. Лишь через семнадцать лет с момента сегодняшнего разговора улыбнётся удача Лейфу. Откроет он огромную землю, которая через тысячу лет станет центром всех земель! И назовёт сын Лейф открытый им берег – Винланд, что значит Страна винограда. Да только не сумеет распорядится своим открытием должным образом…

Забудется со временем его имя. И другие народы, спустя долгое время, заново откроют эти земли.

Убедили «посланцы Одина», что коль Небо благоволит к конунгу – не стоит упускать такую возможность! Лишь ему по силам быстро отыскать желанный, дожидающийся только его берег, и основать там сильную морскую крепость. Неужели отдаст он чужим потомкам эту возможность – основать новую страну и новый народ? Тот народ, чей голос со временем будет слышен на весь мир?! Именно ЭТО, а не ратные подвиги, даст ему возможность попасть после смерти в Валгаллу. Причём, не простым воином, а как есть – КОНУНГОМ.

Одно дело – просто открыть неизвестный берег, однажды наткнуться на него и основать поселение. Совершенно иное – захватить новые земли, удержать их и сделать новой родиной для потомков. Построить крепости, флот…

На четвёртый день решился Эйрик. Спешно поднял паруса и оставил Братталид. Не для возвращения домой – пусть сын Лейф почувствует там себя правителем в полной мере. Бросил конунг клич по родственным ему кланам, и отозвались многие викинги, отважные до безрассудства. В этих хлопотах и ожиданиях минула суровая зима. А весной, когда ветра, секущие зимой до плоти, и шевелящаяся пучина, стали благосклоннее к мореплавателям – собралась южнее Братталида у мыса Чёрный Клык целая армада из ста шестидесяти двух драккаров где-то по шестьдесят воинов на каждом. Были здесь и Трюгвассоны, и Торвальдссоны, и Губьёрны, и сыновья Хамунда, и потомки Сверрира…

Хирд самого Эйрика разместился на двадцати двух судах. И, само собой, на первом драккаре под чёрно-белым полосатым парусом, грозно известным на все окрестные моря – судорожно вцепившись в борт, стояли рядом с конунгом Ильх Сунф и Хельт Бэфу. Как же без посланцев Одина?! Хотя и странное чувство – смесь недоверия, брезгливости и опаски – испытывал при общении с ними Эйрик.

Избегал без нужды их общества, глядя на лица, в которых жизнь лишь присутствовала. Элитный же отряд берсеркеров, плывущий на этом же дракаре, и вовсе глядел на «людей с вялыми лицами» с плохо скрываемой неприязнью. И не задирали их лишь по причине присутствия конунга. Правда, самих посланцев подобные настроения команды не удручали. Они, как ни в чём не бывало, общались с Эйриком, практически не замечая остальных.

Отплыла флотилия три недели назад. Сначала всё шло как обычно. Огромная деревянная голова оскаленного дракона на штевне флагманского судна отпугивала встречных злых духов и ладила со стихиями. Её магическая сила долго хранила драккар конунга от напастей. Но два дня назад…

Возникнув из ниоткуда, на викингов сначала надвинулась непроглядная стена тумана, возвышающаяся на несколько парусов, поставленных друг на друга, и сразу же сливающаяся с низким серым небом. А потом – благо успели загодя спустить паруса! – грянула буря…

Хотя – Эйрик недоговаривал даже самому себе, – о буре его ещё полдня назад предупредили те же Ильх Сунф и Хельт Бэфу. Необьяснимо, но они предсказали, что после обеда флотилия войдёт во владения чужих злобных богов, а значит – сразу же надо готовится к нападению стихий! Причём обязательно, как и при вытаскивании судов на чужой берег – нужно было спустить паруса и снять деревянные головы чудовищных зверей, дабы не гневить местных богов.

Паруса, по команде Эйрика, ещё задолго до полудня спустили почти все драккары. Хотя многие хевдинги откровенно недоумевали – разумен ли приказ: ни с того, ни с сего перейти на вёсла? И это при попутном-то ветре?! А вот деревянные головы драконов-хранителей со штевней сняли очень немногие! Может, это и послужило поводом для такой яростной нападки штормового ветра? Ох, стоит, пожалуй, припомнить тех, кто ослушался указания конунга, и на первой же стоянке…

– …Конунг! – тряс его за плечо Эгиль-ярл. – Нас несёт на каменную гряду!

Эйрик смахнул с себя липкий пепел воспоминаний. Всмотрелся в белёсые пятна прямо по курсу и похолодел – там плавали не ошмётки тумана, порванные в клочья жёстким ветром. Это пенилась вода у прибрежной гряды затопленных приливом валунов! А за ними – наверняка! – лежала земля, к которой он стремился.

– Правые борта! Налечь на вёсла! Уходить влево – вдоль берега! – зычно скомандовал Эйрик. – Эгиль, зажечь мачтовый фонарь!

Низко и будоражаще завыл рог. Его тревожный звук поплыл, казалось, над самой водой, подскакивая на волнах. Отозвались другие суда. Фонарь, всё ярче разгоравшийся на мачте флагманского дракара, означал ни много, ни мало: «Нападение!». И, кроме прочего, указывал курс направления атаки.

Наконец-то!

На передовых судах, что следовали во фронт с флагманом, воины, багровея от натуги, налегли на вёсла. Особенно упирались гребцы правых бортов – от них сейчас в полной мере зависела сохранность судов и судьба экипажей. Успеют ли уйти от смертоносной пенящейся гряды? Успеют ли отвернуть? Хирдманы, свободные от гребли на вёслах, торопливо разбирали свои щиты, закреплённые вдоль внешней стороны бортов, подгоняли защитное снаряжение и строились в головной части драккаров, формируя отряды вторжения.

На флагманском корабле Эгиль-ярл уже успел выстроить своих берсеркеров перед мачтой. Этот отряд людей-зверей зловеще смотрелся на фоне угрожающего чёрно-белого паруса. Были здесь и ульфхеднеры,* «волкоголовые», воины-волки в серых шкурах с оскаленными волчьими головами, надетых вместо шлемов, и бьорсьорки,* «медведеподобные», воины-медведи в бурых медвежьих мехах с увесистыми дубинами. Из этого отряда уже начинало доноситься низкое утробное рычание. Набирало силу. И без того внушавшие страх воины-звери в ожидании атаки постепенно вводили себя в боевой транс. На них уже нельзя было смотреть без боязни…

Суда одно за другим отворачивали от смертоносных бурунов. И всё-таки, не все успели совершить сложный манёвр. Два драккара, следовавших правее флагманского, не уложились в отведённое время. В том не было вины экипажа. И в недостаточном умении их также нельзя было упрекнуть. Им просто не повезло! На этом участке прибрежная каменная гряда глубоко внедрилась в воды залива тремя зубцами-уступами. На них-то и напоролись обречённые суда…

Сокрушительный удар!

Высокая волна швырнула их – уже развернувшихся! – на полузатопленные валуны. Корпуса драккаров вздрогнули и начали наклоняться как ковши, норовя высыпать своё содержимое через правые борта. Затрещала ясеневая обшивка, впуская в себя потоки воды. Хирдманы, сгрудившиеся на ближних к берегу бортах, кубарем посыпались в пенные волны. Вослед за ними, уже осознанно, прыгали воины, группировавшиеся у мачт. Погружались с головой в холодную обжигающую воду. Выныривали и отфыркивались, как тюлени. Гребли, навалившись на свои щиты с двойной кожаной обшивкой, содержавшей внутри немного воздуха. Этот вынужденный десант, насчитывавший не более пятидесяти хирдманов, неотступно сокращал расстояние до неприветливого берега.

Незнакомая земля, вопреки ожиданиям, утопала в зелени, хотя местность была и гористая. Покрывавшие её пологие выступы и цепи холмов наслаивались друг на друга, уходили всё выше и выше.

Первые викинги уже нащупали ногами дно и, толкая щиты перед собой по воде, с удвоенной силой ринулись вперёд. Они раздвигали грудью толщу ледяной воды, храня при этом полное молчание. Суша приближалась. Наползала лентой песчано-каменистого берега. Наступала зелёной стеной недалёкого перелеска, растянувшегося полосой вдоль всей береговой линии.

Одиннадцать хирдманов, заметно опередившие остальных, рвались на сушу по пояс в воде. Из их глоток уже вырвались первые боевые вопли, заглушившие даже шум прибоя. Потому-то и показался бесшумным мгновенный проблеск десятков тонких мелькнувших линий. Светлых и стремительных. Вырвавшихся из зелени перелеска.

Залп?!

Тела семерых из одиннадцати хирдманов оказались на пути этих линий! На этих телах семь линий материализовались длинными желтоватыми стрелами с белым оперением. Возникли – впились в лица и шеи…

С хриплыми вскриками и рычанием рухнули семеро викингов в холодные волны, чтобы уже никогда не вынырнуть.

Следующий залп унёс жизни ещё четверых воинов. Викинги, заметив угрозу, тут же закрылись щитами. И ещё яростнее заспешили на берег, с усилием выбираясь из плотных водяных объятий…

Эйрик зарычал от бессильной ярости. Стоя на корме, он наблюдал, как оставшиеся воины с двух драккаров, выброшенных на камни, пытаются выбраться на берег под обстрелом неизвестных лучников. Увы, помочь им они пока не могли ничем! А из перелеска навстречу хирдманам хлынули цепи многочисленных воинов в незнакомых синих одеяниях.

– Искать бреши в камнях для высадки! Вперёд! На берег! – мощный крик конунга разнёсся над волнами.

Драккары, ближе всех подошедшие к каменной преграде, начали тыкаться, словно слепые котята, во все мнящиеся проходы, но неизменно оказывалось, что камней там имеется в избытке, разве что они полностью укрыты волнами.

Но удача не оставила Эйрика! Недаром ведь с ним были два посланника Одина – Ильх Сунф и Хельт Бэфу. Да и сам грозный Один несомненно внимательно следил за ними из небесной Валгаллы.

Брешь в каменном ожерелье, украшавшем берег Новой земли, всё же отыскалась – за четыре драккара впереди от флагманского судна. Эта прореха в естественной защите залива оказалась такой широкой, что суда вползали в неё по три сразу – борт к борту! Должно быть, это и был вход в неприветливую бухту.

Когда флагман вошёл в обнаруженную брешь – в бухте уже было девять дракаров. Первые три воткнули свои носы в прибрежный песок. Воины из этих кораблей, не утруждая себя боевым построением, уже бежали вдоль побережья.

НАЗАД!

На помощь соратникам, ведущим неравный бой с…


Известие о приближающейся армаде судов застало их врасплох.

Отряд самурая Цукахары, двигавшийся в авангарде армии своего сюзерена – сёгуна Такэды Сингэн, только вчера достиг этого побережья и выставил посты, на случай высадки мелких отрядов их неугомонного врага, Уэсуги Кэнсина – даймё* провинции Этиго. Выставил, хотя всерьёз не верилось в эту высадку – ближайшие отряды Уэсуги, судя по данным лазутчиков, были не ближе десяти дневных переходов. А про наличие у врага сколько-нибудь заметных флотилий говорить не приходилось вовсе: прошлой осенью в памятном морском сражении практически весь флот Уэсуги был уничтожен.

Поэтому явление из густой туманной завесы многочисленных судов было полнейшей неожиданностью. Неужели их врага всё же поддержал кто-то из могущественных родов – Ходзё, Ода… или же Имагава?

Казалось, армада длинных судов с низкими бортами рвалась к берегу. Хотя это рвение им, собственно, придавал сильный шквальный ветер, стремившийся на самом деле поочерёдно разбить суда о камни. Эти скорлупки, сбившиеся в потрёпанное стадо, были обречены. Ещё бы! Воинственные духи сурового побережья сделали всё, чтобы жертва-добыча оказалась неслыханно щедрой. И низкое тяжёлое небо, пропитанное излишками солёной влаги, и рваная в клочья пелена тумана, и тяжёлые несговорчивые волны, и ветер, многоликий, изменяющий сам себе ветер… всё, казалось, задалось одной целью – сбить с курса, разогнать и протащить неуправляемые скорлупки по тёрке-дробильне прибрежной подводной гряды. И вот уже страшные, безжалостные камни явили себя испуганным взорам незадачливых мореплавателей. Словно изъеденные временем и морем клыки, выступили они из пенных бурунов, предвкушая пиршество.

Но неведомые воины не желали быть жертвами! Они готовились к бою, разбирая длинные ряды круглых щитов, висевшие на бортах их судёнышек. Паруса на мачтах были давно убраны. Носовые части встопорщились – врагами спешно устанавливались съёмные головы оскаленных чудовищ, должно быть духов-покровителей. Борта ощетинились густыми рядами ритмично дёргающихся вёсел. Экипажи изо всех сил стремились увести суда от каменных челюстей. Вправо. Вдоль берега…

На самом большом судне вспыхнул мачтовый фонарь и низко, пугающе завыл рог. Его сильный звук поплыл во все стороны над свирепыми волнами. Ему почти мгновенно отозвались другие суда. Звуковая волна накрыла берег, противно затрепетав отголосками в сердцах защитников побережья.

Цепкий взор Цукахары выхватил из общей массы судно, которое явно возглавляло нашествие чужаков. На его палубе у высокой мачты спешно строился необычный, устрашающего вида отряд, все воины которого были укутаны в лохматые шкуры. На плечах многих из них красовались звериные головы. И поди пойми – то ли свои собственные, то ли водружённые вместо шлемов! Мимолётный холодок пробежал внутри самурая при виде этого зловещего подразделения. На ум сразу пришло сравнение со стражами врат храма Тодайцзи, такими же устрашающе свирепыми…

«Нет, это не самураи! Кто же тогда?! А вдруг… на островах вновь объявились племена айнов?! Нет… Не может быть… Откуда у полудикарей такие корабли, к тому же в таком количестве?!»

Но в следующий миг Цукахара опять перевёл взгляд на пенящуюся каменную гряду. Здесь высокая волна швырнула на заждавшиеся клыки «хранителей побережья» первые жертвы – два ближайших судна не успели вывернуть вправо и со всего размаха напоролись бортами на подводную гряду. И тут же вторая волна накренила их, как ковши, высыпая половину экипажа в пенную воду. Многие воины выпрыгивали сами, пытались плыть, опираясь на щиты.

Цукахара оглянулся на своих людей, затаившихся вместе с ним в прибрежной роще. Все как один наблюдали за манёврами вражеской флотилии с мрачной решимостью. И были готовы в любой момент яростно ринуться из засады, устлать своими телами всё побережье, но не пустить незваных гостей. Воины ждали лишь сигнала к атаке…

Цукахаре вспомнились слова их кровного врага Уэсуги Кэнсина: «Те, кто держится за жизнь, умирают, а те, кто не боится смерти, живут. Всё решает дух!..»

С духом у воинов Цукахары было всё в порядке…

Не растерявшихся и уцелевших чужаков с двух погибших судов – числом оказалось около полусотни. Однако большинство из них замешкались. Впереди же, намного обогнав прочих, рвались к берегу одиннадцать воинов мощного телосложения. Они уже коснулись ногами дна и раздвигали волны грудью. Из доспехов каждый имел кольчугу и шлем сферической формы. Свои круглые щиты чужаки по-прежнему толкали перед собой по воде. Их бородатые лица искажались непрерывным боевым воплем, уже различимым среди грохота волн.

А вражеские суда всё прибывали и прибывали. Возникали один за одним или же целыми группами из тумана и, казалось, им не будет конца. Цукахара досчитал до шестидесяти пяти и бросил – увидел, как ушедшие вправо суда, включая корабль предводителя флотилии, отыскали брешь в каменном заслоне. Именно там, где и был вход в узкую бухту. Ещё немного, и первые из них коснутся берега…

Цукахара, пославший гонцов к своему сёгуну Такэде тотчас же, как было замечено приближение чужой эскадры, уже понял – силами своего немногочисленного отряда он сможет лишь немного выиграть время, до прихода основных сил. Это означало только одно – им предстояло умереть, потому что сегодня правомерно умереть. Столько лет в делах повседневных он помнил о смерти и хранил это слово в сердце. И вот, совсем скоро, спокойно глядя ей в глаза, он гордо назовёт своё имя и умрёт с улыбкой без унизительной поспешности.

Короткая гортанная команда из его уст да взметнувшаяся рука… и десятки длинных юми* в руках воинов растянулись, выискивая каждый свою цель. И хотя до первых врагов, выбирающихся на берег, было далеко – рука Цукахары резко опустилась вниз.

Рой длинных стрел рванулся к звероподобным чужакам. Семеро из одиннадцати рухнули в холодные волны.

Следующий залп добил прочих… Теперь только одиннадцать разноцветных щитов круглыми пятнами колыхались у берега.

Отставшие четыре десятка воинов, поняв, что их попросту расстреливают из прибрежной рощи – вдвое прибавили прыти, к тому же укрывшись щитами. И тогда Цукахара послал на врага две сотни вспомогательных воинов, набранных из крестьян. Но-буси* ринулись в атаку, храня полное молчание.

А из причаливших к берегу далеко справа судов – уже высаживались многочисленные бородатые воины с топорами и мечами и, надрывно воя по-звериному, бежали на помощь своим сотоварищам.

Всё. Час настал! Теперь не время для спешки. Цукахара совершил короткую мысленную молитву. Потом сложил ритуальное прощальное пятистишие. Так же неторопливо записал его, в последний раз в этой жизни обмакивая кисточку в кроваво-красную тушь…

Лепестком отцветающей сакуры

Опадаю в пенную белую воду.

Если кровь проступит,

То только на время.

Как много белого нынче…

И, призвав своего верного слугу Ямамото, велел гнать коня во весь опор – умереть, но передать свиток сёгуну Такэде.

И только потом, яростно рванув поводья и колотя пятками бока скакуна, ринулся в атаку во главе большого конного отряда самураев из подвластных ему родов.

А навстречу, стремительно приближаясь, бежали толпы неведомых вооружённых людей, облачённых во всё звериное и завывающих, как звери…

Глава вторая

Гигантские черепахи

Хасанбек был вне себя от гнева!

Опять этот Кусмэ Есуг! Шайтанова отрыжка! Помёт шакала!

Плеть без устали полосовала бока ни в чём не повинного жеребца, доставая кончиком живот, не прикрытый бронированной попоной. Верный конь всхрапывал и всё больше вытягивался, стелясь над землёй. Намного слабее, зато монотоннее и последовательнее, его также стегали струи дождя, ощутимо холодные для этого сезона.

Дождь не унимался. Зарядил с самого вечера, лил всю ночь и продолжил своё нашествие с утра. Небесные струи разбивались о панцирь темника, впивались колючими капельками в лицо, но Хасанбек не обращал на них никакого внимания.

Кусмэ Есуг! Вот что заполонило все мысли нойона. Ещё бы…

Темник мчался сквозь мокрую серость умирающей ночи. Мчался из ставки Великого Хана в военный стан, где его поджидали семеро тысячников со своими воинами. Сразу же после памятной битвы с халанкхой было решено изменить походный порядок передвижения Чёрного тумена.

Теперь, страхуя ставку хана от любой неожиданности, впереди должна была следовать авангардная тысяча, за ней, на значительном удалении – около половины пешего перехода – основной отряд, включавший в себя семь тысяч всадников и далее – на расстоянии вдвое меньшем – ставка Чингисхана с охраной: первая тысяча багатуров и ещё одна «дежурная» тысяча. Вызвано это было тем, что в ходе битвы неистовый Ис Кандер с остатками своей разбитой конницы чуть было не захватил ставку. А уж коль это «чуть» получилось ненароком, то почему бы не допустить намеренно задуманного нападения гораздо большими силами?

«Проклятый самозванец! Этот шакал уже давно должен был гнить в земле, а его кости – растащить трупоеды на все стороны!»

Хасанбек снова и снова примеривал к ненавистному «посланцу» самые немыслимые кары. Но даже их каждый раз считал недостаточно жестокими.

После того подтвердившегося предсказания о приближающейся к ним в боевом порядке халанкхи, после необъяснимого исчезновения недобитого врага – хан, похоже, стал верить Кусмэ Есугу больше, чем верному Хасанбеку. И уже не раз с неудовольствием осаживал темника нахмуренным взглядом, когда тот, в очередной раз не стерпев, вмешивался в их диалоги.

Вот и только что, держа военный совет, в присутствии темника, двух тысячников и ненавистных «посланников», Великий Хан раздражённо остановил Хасанбека:

– Хасан! Я вижу, ты позабыл, для чего я ступил на ЭТУ тропу. На тропу Настоящего Воина. Я не собираюсь отсиживаться по оврагам и перелескам, если МОЮ тропу будут пересекать чужие армии. Само Небо указало мне этот путь! И если его посланники говорят, что мы должны срочно двигаться, невзирая на непогоду, Я БУДУ НАСТЁГИВАТЬ КОНЕЙ на пару с ливнем. Я разгоню вражеских воинов по буеракам. Никто не сможет помешать моему походу в Вечность! Даже ты, со своими сомнениями!..

На совете обсуждался план действий монголов. Сегодняшней ночью Кусмэ Есугу были новые «видения». И, не дожидаясь рассвета, он поднял на ноги всю Ставку Потрясателя Вселенной.

– Удача, о Великий Хан! Вечное Небо помогает только победителям… оставляя побеждённым небогатый выбор – слёзы отчаянья на пепелищах родных селений… или же белозубую улыбку Смерти в полной тьме… Небо решило… что ты победил халанкху… и тебе нужно двигаться вперёд… не жалея коней… Небо не отвернуло от тебя свой благосклонный взор… оно моими устами передаёт тебе, Повелитель… надо спешить… ибо не успеет окоём посветлеть… из самой небесной воды выйдут навстречу нам сильные отряды… которые ведёт грозный нойон Тцес Саар… На его шлеме пышный султан из многих перьев райских птиц… и каждое перо соответствует славной победе…

Кусмэ Есуг, казалось, не видел никого вокруг – он вещал! И шевелилась его странная улыбка, выводившая Хасанбека из себя, извивалась, как только ненадолго смыкались губы.

– …но поторопись… силён неприятель… заручился Тцес Саар помощью почти всех местных богов… почти всех… кроме бога водной стихии… Никто не сомневается в твоей победе, хан… Только зачем добывать её большой кровью… Если ты не промедлишь и нападешь на врага сейчас… раздвигая льющиеся небесные струи… взяв их в союзники… падая на головы неприятеля… как молнии… как часть потопа… сохранишь многие жизни своих гвардейцев, о Великий…

Резко воспротивился Хасанбек этому призыву. Не удержался и высказался о том Великому – негоже бросать воинов в пасти водяным демонам! Это будет намного бульшая кровь, после которой победе порадуются лишь избранные… Нужно выждать, по крайней мере, пока успокоится стихия, и не испытывать судьбу.

И свело темнику скулы каменной судорогой от хлестанувших его слов хана.

– Хасан! Я вижу, ты забыл, для чего я ступил на ЭТУ тропу…

Подавил в себе темник гнев. Искоса зыркнул на змею-улыбку, ползавшую по губам Кусмэ Есуга. Поклонился учтиво и молвил:

– Даже если Небо когда-то решит, что ты в чём-то виновен, Великий, я не буду думать и брошусь спасать тебя. Даже от всадников Облачной Орды! Я не боюсь никого и смету с твоей тропы любой пришлый народ. Но только… не вынуждай меня верить непонятно кому, иначе я не смогу быть начальником Твоей Гвардии и отвечать за твою безопасность. Но пуще всего – не заставляй меня доверять пришлым людям.

Опомнился и хан. Подошёл, положил руку на плечо темника. Пытливо всмотрелся в глаза и, не усмотрев ничего настораживающего, произнёс:

– Однажды Время разложит все свои песчинки по местам… Ступай, Хасан! Я хочу, чтобы ты вместе с дождём смыл врагов с нашей дороги, оставив на их месте лишь кровавые пятна. Не медли… Храни тебя Небо!

Сжал до онемения темник рукоятку меча, запахнул мокрый цув и покинул шатёр. Лишь напоследок уловил слова Кусмэ Есуга.

– Небывало добрый знак, Великий Хан… Орлы летают низко, как вороны над полем брани… Если уж любимцы небес покинули высоты… должно быть, Небо их глазами желает увидеть твою победу…

В сердцах плюнул темник себе под ноги – какие орлы могут летать в такую непогоду? Ещё немного, и в воздухе можно будет лишь плавать! Нойон рванул повод из рук оруженосца и одним махом взлетел в седло.

…Когда темник ворвался на взмыленном коне в расположение лагеря – кэкэритэн уже строились в колонны. Кибитки было приказано не убирать – не до того! Спешным аллюром к указанному «посланниками» склону – марш!

Марш! Марш!

Переход в предрассветном сумраке был недолгим.

Вскоре колонны остановились – до указанного склона оказалось не более пяти полётов стрелы. Тут же построились тремя традиционными отрядами, готовясь к любым неожиданностям. И застыли в ожидании.

Рассвет также выжидал, раздумывая, стоит ли ему вползать в такой неуютный, насквозь мокрый мир. Небо посветлело лишь ненамного, но это позволяло теперь отчётливо различать всадника в двадцати шагах. Дождь не унимался, однако на него уже никто не обращал внимания – всё что можно было вымочить, он уже вымочил. А смыть нукеров с лица земли у него явно не хватало сил. Хватит ли их у врагов?!

От разгорячённых тел лошадей шёл явственно различимый пар. Валил из ноздрей. Воины молчали. В эти последние мгновения перед неизвестностью каждый думал о своём. Лишь ливень бесцеремонно и шумно хлопотал в мокром хозяйстве.

Движение!

Хасанбек уловил краем глаза какую-то тень, мелькнувшую вверху, быстро поднял голову и увидел… Над выстроившимися всадниками, на малой высоте, вполне доступной для прицельного выстрела – плыл ОРЁЛ! И более того – с противоположной стороны, навстречу ему, выплыли ещё две птицы с величаво раскинутыми крылами.

«Орлы летают низко, как вороны над полем брани… Должно быть, Небо их глазами желает увидеть твою победу… – ожил в памяти ненавистный голос. И добавил, с интонациями самого Хасанбека: – А ты говорил – орлы не летают в непогоду!»

Что же за день сегодня такой?! Ничего-о… Ливень остудит голову. А близкая уже битва – на время излечит душу, шевелящуюся внутри раненым зверем. Хасанбек сзади наблюдал за построившимися подразделениями, но видел только задние шеренги воинов.

Больше ничего не было видно. Совершенно. И воины, стоявшие в первых рядах, и местность впереди – тонули в колышущемся мареве.

Ожидание длилось. Время тончало, вытягивалось в нить, начинало противно колотиться в виски. Постепенно небо посветлело ещё. Настолько, что половина склона всё же проступила, но различалась нечётко, то и дело исчезая. Всякий раз, как только ливень утолщал свои струи и натиск.

В кэль Хасанбек направился лично. Подав знак командиру своей охранной полусотни, темник пришпорил коня, правя в расположение тысячника Мурада, отряд которого занимал сегодня центральные позиции. Темник ехал в первые ряды, нисколько не сомневаясь, – в таком потопе, в виде исключения, битвой нужно было командовать лично, находясь во главе всадников. Иначе можно даже не заметить собственного поражения!

Несмотря на ливень, цепкий взор Мурада сразу выхватил фигуру темника, приближающегося с группой всадников. Направил коня навстречу, доложил о готовности своих подчинённых. Хасанбек не терял времени на объяснения, знал – один из самых опытных тысячников гвардии понимает его с полуслова. Только и показал кивком, чтобы тот ехал рядом.

В обычную погоду неприятеля увидали бы задолго до шума, издаваемого им. Сегодня же, напротив, первым дополз шум, состоящий из криков и лязга металла.

Когда же враг явил себя взору – сначала никто ничего не понял. Из стены, сплетённой хлещущими струями, выползало что-то необъяснимое…

Лошади попятились, несмотря на все потуги всадников удержать их в строю. Натянулись поводья. Удила больно врезались во рты. Заплясали по бокам плети. Тем не менее – передняя шеренга изломала свою стройную линию, потеснила задних всадников.

– Держать равнение! Номо к бою! – рвали глотки сотники. – Держать линию!!!

Но строй лихорадило. И было от чего.

По склону на них двигались ЧУДОВИЩА!

Сплошь покрытые влажными чешуйками, напоминавшими металлические. Чешуйки были красного цвета. Поблёскивая в тусклом освещении небес, они шевелились при каждом движении огромных тел. С виду эти чудовища напоминали гигантских окровавленных черепах. И ползли, казалось, так же неторопливо. То ли будучи израненными и истекая кровью, то ли – сытыми, измазавшись в чужую кровь и плоть.

От них доносился какой-то лающий шум, короткий, методичный. Словно эти чудовища двигались, повинуясь чьим-то командам. Каким же должен быть хозяин этих громадин?!

Конь под Хасанбеком заёрзал, начал вертеть головой вправо-влево, кося взглядом назад. Темник криком ободрил верного друга, потрепал по шее.

Шесть красных черепах, практически соблюдая равнение в линию, выползли из непроглядной стены дождя и теперь фронтом двигались на монголов. Между ними были огромные пустые промежутки, вполне годные для окружного манёвра!

И темник решился.

«Эй, кто бы вы там ни были, сейчас разберёмся, чего вы стоите в бою!»

Он отёр мокрое лицо ладонью. Подозвал посыльных, коротко объяснил им суть манёвра, который надлежало выполнить второй и восьмой тысячам, выстроившимся в первом эшелоне атаки, – справа и слева.

Топот копыт удаляющихся посыльных был почти не слышен, утонул в шуме ливня.

«Пора!»

Хасанбек повернулся к тысячнику.

– Мурад, тебе начинать! Окружи четырёх «черепах», ползущих по центру, и проверь – по нраву ли им наши стрелы! Будешь отступать, как только увидишь неладное… И не забудь подать сигнал отхода, чтобы свои не затоптали друг друга… Вперёд!

Мурад резко развернул коня и на скаку выкрикнул в небо:

– Хур-раг-г-кх-х! Вперёд!

Его воины отозвались, но боевой клич на этот раз не взметнулся ввысь – прогремел и тут же стих, должно быть увяз в сплошной стене дождя. В серебристом ореоле брызг помчалась на врага панцирная лава.

Слаженно действовали всадники Мурада – не зря ценил Хасанбек пятую тысячу. Охватив чудовищ полукольцами, они встретили их градом стрел и – о Небо! – черепахи остановились, задёргались, исторгли непонятные звуки. На двух крайних «черепах» одновременно, следуя плану темника, наскочили нукеры второй и восьмой тысяч.

– Экэрэджу! – командовал Хасанбек, веля окружить врага.

– Харбайалдун!! – кричал он, приказывая стрелять совместно…

На флангах полновесные тысячи смогли совершить полный охват – взять двух чудовищ в плотные кольца. Окружив «черепах», гвардейцы второй и восьмой тысяч принялись забрасывать их стрелами с расстояния около двух десятков шагов. Стрельба велась не залпами, а обвально. При этом, каждый нукер, выцеливая бреши между красных пластин, посылал стрелу за стрелой, следя лишь за тем, чтобы конь не вынес его слишком близко к огромному существу.

И не выдержали натиска две крайние черепахи!

Их чешуйчатые тела задёргались. По ним пробежали судорожные движения, растягивающие участки покрова в разные стороны, изламывающие защитный панцирь. В эти изломы тут же прицельно впились сотни стрел!

И случилось то, чего мало кто ожидал! Сначала левая «черепаха», а потом и правая – развалились на большие куски. И…

Из их тел стали высыпать и разбегаться в стороны вооружённые воины! Хасанбек хлопнул себя ладонью по лбу, наконец-то осознав, что никакие это не чудовища, а странный, доселе невиданный монголами иноземный боевой строй.

Стрелы прицельно жалили разбегающихся пехотинцев. Некоторые из них сбивались в группы, защищая спины друг друга, но конный натиск довершил разгром – крайние «черепахи» практически перестали существовать.

Четыре оставшиеся, в центре, огрызались, как могли. Они даже сделали пару удачных массовых бросков дротиков – некоторые лошади ордынцев с пронзёнными шеями забились на земле, переламывая ноги своим седокам. Но конная лава тут же среагировала и увеличила расстояние мёртвой зоны. Практически лишённые возможности наносить реальный вред своим оружием, вражеские воины двинулись на монголов, чтобы сократить дистанцию. «Черепахи» ожили, но цельность их панцирей была серьёзно нарушена.

Непрекращающаяся ни на миг стрельба уносила и уносила всё новые и новые жизни…

Их просто расстреливали, пользуясь тихоходностью!

Как только «черепахи» приближались – всадники отодвигали свою стреляющую линию назад. И вскоре «лопнули» на несколько частей ещё две ощетинившиеся прямоугольными щитами громадины. Их судьба также была предрешена – безжалостные стрелы без промаха валили отчаявшихся воинов в грязь.

Неожиданно из туманно-капельного марева в огромные бреши между расстрелянными «черепахами» стали вползать новые закрытые щитами «короба»! А на самой вершине склона – замаячили другие «черепахи», ползущие как раз в пробелах между предыдущей линией.

Но это уже не пугало гвардейцев. Сигналы дунгчи, по команде темника, отозвали всадников с израсходованным боекомплектом. На их место спешили свежие тысячи. И командиры, ведущие их в бой, уже знали, как нужно побеждать этих ненастоящих чудовищ.

Каждая «черепаха» вновь была окружена плотными кольцами всадников, рассредоточившимися на сотни. И взвились по короткой траектории – в упор, наверняка! – тысячи стрел. Вскинулись, захрипели, застонали воины под ненадёжным составным панцирем. Теперь уже первые ряды расстреливали не спеша – выцеливали по ногам! И валились крайние щитоносцы, открывая кишащее воинами нутро.

Немногочисленная конница противника, с запозданием, вырвалась на поле боя. И тотчас же, незамедлительно, была смята таранным ударом шестой тысячи Шанибека, посланной темником, цепко наблюдавшим за всем, что творилось в этой бойне. На этот раз, верные своей тактике монголы стреляли по лошадям. Широкие плоские наконечники-срезни оставляли страшные секущие раны на незащищённых доспехами лошадиных телах. И кони, истекая кровью, уже не слушались седоков, прихрамывая, валились на мокрую землю. К тому же, как оказалось, у вражеских конников не было стремян! Потому, в начавшейся рубке, многие падали наземь, будучи выбиты из седла, не в силах удержаться на скользких боках лошадей.

Темник тут же направил к Шанибеку гонца с указанием – развивать успех, следуя за отступавшими остатками конницы. Скорее всего они приведут монголов к вражеской ставке.

Уже вся первая линия «черепах» была разгромлена! Всадники второй атакующей волны добивали вражеские подразделения следующей линии и окружали третий «выводок» рукотворных чудовищ.

Хасанбек повернулся к своему дунгчи. Нужно было отводить назад вторую лаву и дать дорогу тысячам, пополнившим боекомплект и сменившим лошадей. Он уже поднял вверх руку, но не успел ею взмахнуть…

«ЧТО ТАКОЕ?!»

Хасанбек не верил своим ушам – над полем боя взвилась песня трубы! Взмыла чистым звуком ввысь. Повисела и упала отвесно, вместе с дождевыми нитями…

Темник даже снял шлем, подумав, что ослышался. Но песнь взлетела снова! И он осадил коня.

Эту трубу он не мог не узнать. Её пронзительный высокий голос принадлежал дунгчи первой тысячи. Должно быть, Отряд багатуров, находившийся при Ставке Великого Хана, прибыл на бранное поле. А примчать сюда без хана они попросту не могли. И значит, звуковую команду (да ещё какую!) подали с согласия Повелителя либо по его прямому приказу.

Появление хана в разгар битвы неприятно поразило темника.

«Не доверяет?! Слушает только „посланников“…»

Но больше всего его поразила сама команда. Непонятная и невозможная именно в этот переломный победный момент.

«ОТСТУПАТЬ!»

Труба не унималась. И в промокшее небо снова и снова взлетала странная команда.

ОТСТУПАТЬ! ОТСТУПАТЬ!

Хасанбек, поколебавшись, потянул поводья и развернул коня назад.

«Небось, эту мысль хану вложил всё тот же Кусмэ Есуг?! Ох, чую, змееликий, недолго тебе осталось нашёптывать… Поулыбаешься с выклеванными глазами…»

Рассредоточенные и частично заблудившиеся в дождливой измороси, отряды всадников отхлынули прочь от истерзанных «черепах». Труба звала их назад… командирам виднее.

Ливень и труба. И ещё одна украденная победа!

Вновь ПО ВОЛЕ НЕБЕС?!!

Глава третья

Мозаичных дел мастер

«Ну, и как ты будешь оправдываться, дружище?»

Антил сегодня был на редкость конструктивен и спрашивал по существу.

«Да никак. Лучшая защита – нападение. Но гораздо неожиданней – пофигизм в комплекте с дурацкой обидой».

«Ну, с пофигизмом понятно – это твоё кредо. А с обидой… Подскажи – кто ж такого детину обидел?»

Вопрос остался без ответа.

Я сидел на самом видном месте, изображая памятник в отпуске – то бишь, неподвижный и расслабленный на живописной опушке леса. Постаментом мне служил поросший мхом валун.

Бросив перепираться сам с собой, я весь ушёл в чувства. Область моего восприятия медленно расползалась вовне, как громадное пятно мазута от терпящего бедствие танкера. И на всей площади этой незримой кляксы я физически ощущал чужое присутствие. Вот пульсируют, дёргаются, перепрыгивают с места на место точки – птицы в хитросплетениях веток над головой. Пятнышко, двигающееся оживлённо с периодическим замиранием – ёж. Промышляет, обходит свой ареал. Холодная полоска, ползущая прочь от меня – змея…

Большими зверями – людьми пока не пульсировало. Но покуда и время в запасе было целых девятнадцать минут. Я прибыл примерно на час раньше – хотелось лишний раз убедиться в своих догадках. Например, в обязательном наличии странного молчания птиц перед появлением резидентов и в кое-каких выводах, с этим связанных. Каждый раз перед приходом моих кураторов на контрольную точку встречи – птицы словно набирали в клювы воды. Подобное, правда, творилось и перед каждым нападением на меня – до или после этих встреч…

«Что тебе от них нужно? И вообще, и сегодня в частности?»

«Антил, куда тебя девать… попробую объяснить, всё равно ведь не уймёшься. Значит, так. „Вообще“ – мне надо от них избавиться. Жизнь покажет, каким именно способом… Надеюсь, даже до тебя дошло, что в этой фантасмагории нам делать нечего. А значит, надо приложить максимум стараний, чтобы с их помощью попасть домой… Теперь „в частности“ – разобраться в том, что же здесь творится на самом деле. В особенности – какая роль отведена именно мне. Уж коль я взялся раскладывать всё по полочкам – то хочу добавить в недоделанную мозаику местной реальности самые нужные камешки. И распознать полученное панно. Вот когда получится – будешь меня величать… э-э, Мозаичных дел мастер. Ферштейн?»

«Воистину ферштейн! – осклабился Антил и тут же встрепенулся: – Тревога! Тебе не кажется, что птицы уже замолчали?»

«Ты прав, в виде исключения. Запомни: двенадцать часов одиннадцать минут…»

Время поползло разведчиком по нейтральной полосе. На пределе концентрации. Его маятник раскачивался на канате, сплетённом из нервов. Минута! Ещё!

«Есть! Пеленг! Шесть минут от начала тишины…»

Пятно, соответствующее энергетике человека, вползло в зону восприятия с направления «норд-норд-вест». Темп движения – быстрый шаг. Агрессивность – чуть выше нормы. До опушки – пятьдесят метров…

Я передёрнул затвор «вампира», расположился лицом к приближающемуся.

Упругие шаги, шелест веток, хлещущих по ногам. И полное молчание в окрестном птичьем царстве.

«Добавь ещё две минуты… Выходит на опушку!»

«Молодец, Антил! Теперь не мешай».

По опушке ко мне шёл человек в тёмно-зелёном комбинезоне. Невысокого роста, макушка достаёт мне до уха. Младше меня года на два. Чёрная гладкая шевелюра на голове. Крупная родинка прямо на левом виске, словно метка-пособие для начинающего самоубийцы. Вес его, мягко говоря, был избыточным, но похоже, он не собирался останавливаться на достигнутом. Однако, при такой округлости форм, перемещался он на удивление подвижно.

Я задумчиво наблюдал за его приближением, чуть склонив голову набок, но по-прежнему не шевелясь. Нет, я не был в состоянии рассмотреть такие детали, как родинка, с двадцати шагов. Всё объяснялось проще – этого типа я имел возможность не один раз рассмотреть вблизи. Раньше. И имя его я знал также – Тэфт Оллу. Один из двух моих «резидентов» ненаглядных.

Он был один-одинёшенек!

Впервые за всё время, с того момента, когда они возникли передо мной в Москве, в пивбаре «Тётя Клава», улица Головачёва, 14, вход с торца здания.

И его поведение очень отличалось от прежнего, когда присутствовал напарник. Исчезли вальяжность и скрываемая надменность, он смотрел настороженно и этим выдавал свою неуверенность. Осталась только былая импульсивность, но теперь она производила впечатление не напористости, а поспешности.

Преодолев эти двадцать шагов, он, вместо приветствия, сразу начал с вопросов.

– Попытайся правдоподобно объяснить причину своих проколов… Ты не прибыл в две предыдущие контрольные точки… – Его голос звучал напряжённо и даже растерянно. Похоже, «резидент» был удивлён, он вообще не чаял увидеть меня здесь, просто отрабатывал номер. – Более того… Ты вообще исчез, с…

– С-с-с… сука?! Или с-с-с… с экранов?! – ехидно поинтересовался я.

Его зрачки дёрнулись, как раз на слове «экранов» – я попал в точку!

– С-с-с каких экранов? – нахмурившись, уточнил он.

– Я так думаю, с экранов слежения. А какой будет правильный ответ?

Он вопросительно молчал, вероятно, просчитывая линию моего поведения. Но, как только начинало получаться – она обрывалась штрихом пунктира.

– А если нет правильных ответов, я жду хотя бы правильных вопросов. Не могу же я задавать их сам себе.

– Хорошо… – он, видимо принял решение сыграть в поддавки. – Что тебя не устраивает?

– Знаешь, я до одури не люблю, когда вмешиваются в мою психику. Но ещё больше не терплю, когда протягивают грязные руки к моей анатомии.

С этими словами я отдал ему крохотную безделицу – исковерканный кусочек пластика овальной формы. То, что ещё недавно имитировало ноготь на моём мизинце.

«Не буду я прикидываться шлангом. Играю в открытую!»

– Может, вы не в курсе, но… материал и толщина моих ногтей, в числе прочего, утверждены лично Господом Богом и скрупулёзно исполнены моей мамой. Всё остальное самодеятельность, за которую можно получить по морде… Пуркуа па, мусьё?

Его уши имели странную особенность – шевелились, ёрзали при разговоре. Словно очень нервничали и опасались услышать в ответ что-нибудь не то. Вот и сейчас они сдвинулись с места, задрожали.

– Что это? Перестань говорить загадками… Лучше ответь… где ты был всё это время? – он продолжал играть свою роль, но повреждённый «маячок» из моих рук всё же машинально взял.

– Вопрос неправильный. Или ты начинаешь говорить со мной как с равным, или… Если у тебя плохая память, могу тебе помочь, но только один раз. Это следящее усройство. Или как там у вас он называется…

– Ладно… – сдался он. – «Маяк»… Ну и что тут «из ряда вон»?..

– Знаешь, я не люблю тратить время на дефективных. Одно из двух – либо вы ошиблись с кандидатурой для подопытного кролика, экспериментаторы хреновы, либо…

– Тебе никто не выказывал недоверие, успокойся… Но слишком велики ставки в этой… операции, чтобы мы могли себе позволить не знать, кто где находится…

– Меня не интересуют именно ваши ставки – я не хозяин букмекерской конторы. Меня бесит, когда обнаруживаются нюансы, о которых не говорилось заранее. Каждый такой пунктик играет против нашего соглашения. В нём не указано, что меня должны выпасать. Иначе я бы не сказал вам «да». Я НЕ ЖЕЛАЮ светиться точечкой любого цвета на ваших экранах! Именно поэтому я на время вышел из игры. Ну и, естественно, из-под контроля… Подходит такое объяснение?

Он молчал, переваривая сказанное.

– И ещё. У меня скопилась уйма вопросов. Но я задам лишь пять… самых главных. Первый вопрос. Почему не пришёл Фэсх Оэн?

«Антил, теперь как никогда пригодится твоя въедливость. Следи за ответами и сравнивай. Надеюсь, помнишь подслушанную беседу? А я буду следить за мимикой».

«Будь спок».

Тэфт Оллу усмехнулся.

– А ты думал, что мы всегда ходим парой, как… любовники? А может, тебя боимся?.. Честно говоря, мы уже не думали… что ты объявишься в последней контрольной точке… Решили – сломался Дымов… дезертировал из проекта на первом же реальном уровне… Потому-то Фэсх Оэн и остался на базе… А тебе что, одного меня мало?.. Нужен кворум?..

– Да нет, если честно – мне и тебя много.

«Брешет, как твой любимый Геббельс. В подслушанном звучало так: „Мне до вечерней сверки нужно предстать пред ясны очи самого Инч Шуфс Инч Второго“. И ещё: „…персональный вызов на аудиенцию к одному из Высшей Семёрки – это не то, что должно радовать“.

«Молодец, Антил, сечёшь. Не ответ – „полная лажа“. Ноль – один. Они – профессионалы, значит, думать в направлении уменьшения объёмов задания не могут. Если были изначально заданы последовательно три контрольные точки – все три должны быть отработаны по полной. Посему, явиться они просто обязаны были парой, как всегда! К тому же, нагло врёт, что не боится меня…»

Я загнул один палец.

– Ладно, ответ никакой, но для начала сойдёт. Второй вопрос. Где конкретно, применительно к знакомым мне географическим названиям, я сейчас нахожусь?

Длинная пауза под моим неотступным взглядом. Работа его мысли выплеснулась вовне, отразилась на лице.

– Однозначно могу сказать пока лишь то… что тебе известно – ты в точке «231–720»…

– Меня интересуют не условные координаты, а реальные названия.

– Увы, разочарую… в целях чистоты эксперимента, запрещено… сообщать исполнителям подобную информа…

– Один местный житель божился, – перебил я его, – что мы находимся под Смоленском, хотя…

– Вот именно, хотя… Хотя, по условиям задания, тебе были запрещены… какие-либо контакты с местным… мирным населением…

«Хер, оберст! Тебе не кажется, что вопрос был неудачным? Тип явно освоился, чешет по инструкции… К тому же в подслушанном никаких цитат на сей счёт не было».

«Антил, всё нормально. Пусть расслабится. А я ему сейчас ещё слабительного подкину».

– К тому же, скажу по секрету, среди местного населения специально оставлены дезинформаторы, провокаторы высочайшей квалификации. Ты, должно быть, наткнулся на одного из них. – Тэфт Оллу явно смаковал свой ответ.

– А вот это мимо… – я тут же представил простоватую физиономию Митрича. Это ж каким гением лицедейства надобно быть, чтобы…

А вдруг – гений?!

– Тогда объясни мне… откуда под Смоленском такие степи, если… ты в географии столь силён? – его глаза откровенно потешались надо мной. – То-то же…

«Оп-па! Оберст, по-моему, он тебя сделал! Счёт: один – один. А про Митрича… чем не шутит чёрт?!»

«Лапы прочь от сына полка! Не отвлекайся – следи за смыслом».

Я недоумённо пожал плечами и загнул второй палец.

– Проехали. Вопрос третий. Что по сути представляет из себя это ваш проект?

На этот раз он ответил уверенно и быстро.

– Тебе уже говорилось… Это – максимально реальная боевая программа… по отбору кандидатов в элитный отряд «Эль»… Туда попадут лучшие из лучших… И вот тогда уже – будут иные отношения, достоверная информация и конкретные задачи…

«А может, он правнук Геббельса? Опять брешет. В подслушанном разговоре было следующее: „Это уже не военные игрища… С каждым месяцем это всё больше напоминает настоящую войну“.

«Вот-вот. К тому же, мимика на этот раз подкачала. Лажа номер Два».

– Тогда сразу четвёртый вопрос. Что творится со Временем?

– В смысле?..

– Я имею ввиду необъяснимые экскурсы в прошлое. Как это объясняете вы? Эту галерею персонажей… Гитлеровцы… Первобытные люди… Неужели вы перешерстили все театры и студии в мире, и отобрали… не верю!

– А ты вспомни… Тебе же заранее говорилось, и я… сейчас повторяю – всё будет донельзя правдоподобно… Но никто не говорил, что всё происходящее будет ПРАВДОЙ…

– Ага. Всё-таки, значит, провокаторы-ролевики? И тоже высочайшей квалификации? Тогда откуда взялся Наполеон?! Собственной персоной! Из театра двойников? Или из древнего музея мадам Тюссо?

– А скажи мне честно… ты его видел лично сам?.. Или опять со слов местного жителя?..

У меня неприятно кольнуло под лопаткой – видать, зашевелилась «Кощеева смерть».

«И действительно – со слов Митрича!»

«Эй, оберст! Сдаёшь игру. Два-два…» – заволновался Антил.

«Ладно тебе. Хорош раскачивать лодку… Готовность номер Раз!»

Четыре вопроса у меня были заготовлены загодя. Пятый должен был родиться в зависимости от ситуации. И он прозвучал неожиданно, даже для Антила.

– Вопрос последний… Кто такой Инч Шуфс Инч Второй?

По лицу Тэфт Оллу пробежала заметная судорога. Он непроизвольно сглотнул ком. Невыносимая пауза. И, наконец, тихий изменившийся голос:

– А действительно… кто это такой?..

– По моим