Book: Живая земля



РЮМКИ, ЗОНТИКИ И КОНФЕТЫ

Рисунки А. Ежелина 


На ящике, в который мы упаковали инструменты и материалы — скальпели, кисточки, чудесный клей ЯГА, — были нарисованы перевернутые рюмки и зонтики. Мне казалось — они хорошо маскируют ящик: ясно, что там рюмки да зонтики, и только.

Мне казалось — они хорошо маскируют ящик: ясно, что там рюмки да зонтики, и только. 

Но старший реставратор Каблуков вдруг написал на свободном месте: «Конфеты Каракум».

— А то подумают, что ты везешь огнеопасные материалы.

К нашему вагону мы подошли легкой походкой, будто никакого тяжеленного ящика при нас не было.

Проводник в серой рубашке с погонами равнодушно глядел вдоль состава. Он был такого маленького роста, что его хотелось назвать полупроводником.

Когда мы заносили ящик, в нем что-то стеклянно звякнуло.

Когда мы заносили ящик, в нем что-то стеклянно звякнуло.

— Сервиз? — оживился полупроводник. 

— Рюмки! — вдруг ответил я. 

— И зонтики, — сердито добавил старший реставратор.

Поезд тронулся. Уплыл старший реставратор Каблуков, который махал мне рукой. Уплыли и другие люди, которые кому-то махали.

А потом мимо поплыли люди, которые руками не махали, а просто шли по своим делам.

И никто из них не знал, что в этом поезде художник-реставратор с ящиком «Конфеты Кара-кум» едет в Среднюю Азию, в далекую пустыню Каракум. Едет на раскопки древнего города.

ЧЕРНЫЙ СЬ

В дороге я читал книгу о Средней Азии, чтобы знать, что меня ждет впереди.

Впереди была пустыня Каракум — Черные пески.

В черных песках, узнал я, есть Черная река — Кара-Дарья и Черное озеро — Кара-Куль.

Неподалеку от озера разводят каракулевых овец. Шерсть у них вся в крутых завитках, закорючках. Отсюда и пошло — каракули писать! Иной раз заглянешь в тетрадку, а там будто кудрявые барашки разгулялись.

Живет в пустыне Каракум паучок с ноготок. Зовут его кара-курт — черная смерть. Кара-курт все же боится овец, потому что овцы топчут и пожирают пауков: им не страшен смертельный яд. Когда человек ночует в пустыне, он обязательно подстилает овечью шкуру или коврик-кошму из овечьей шерсти.

Я начал вспоминать знакомые слова, в которых есть кара.

Карапуз — это черное пузо.

Каракатица — черная да еще куда-то катится.

Карась—черный сь?!

Запутался я с этим кара и поглядел в окно.

Уже стемнело. Над кара-лесом висело кара-небо в кара-тучах, и не было видно ни одного огонька, ни одной звезды, будто все вокруг накрыли черной шапкой — кара-колпаком.

ДРЕВНИЙ ГОРОД

На маленькой станции Безмеин встретил меня бородач в солдатской панаме. Звали его Бек. Он работал в той археологической экспедиции, куда я ехал.

Тихо и жарко было в Безмеине.

На улице в коротких тенях домов и деревьев ворковали голуби. На пыльную дорогу выходили, быстро двигая коротенькими лапками, как заводные, розовые горлинки. «Ку-ку-ку-ку-ку-ку-ку»,— говорили они вкрадчиво, будто сбившиеся со счета кукушки.

Проезжала редкая машина, и горлинки взлетали, раскрывая веером хвосты.

За машиной вырастал холм пыли, медленно оседал, пронизываемый солнечными лучами.

Кричали ишаки. Поначалу слышался голос трубы, а вскоре рев, скрежет, всхлипывания, будто ишак трубу свою грыз, топтал, в арыке топил.

В стеклянной будке звукозаписи играла музыка. Солнце проникало сквозь пыльные стеклянные стенки будки. Все терялось в пыльном тумане, только графин с водой сверкал, плавая посередине будки. На стенке пальцем было написано: «Мишка лодырь».

Неподалеку от будки бродила двугорбая верблюдица, мягко ступая большими ногами. Она обрывала листья с деревьев и хрипло звала кого-то, раскрывая зеленый рот.

На другой день мы с Беком вышли из Безмеина поглядеть на окрестную пустыню.

— Здесь был город, — вдруг сказал Бек.

Я оглянулся на Безмеин, посмотрел под ноги. Никакого города. Безмеин — поселочек, под ногами— серая сухая земля.

Мы поднялись на холм. И с холма я увидел какие-то зеленые полосы на серой земле. Полосы, пересекаясь между собой, образовывали зеленый рисунок.

— Это улицы города, — сказал Бек. — Весной на них трава пробивается. Там, где дома были, трава, конечно, не растет.

Мы спустились с холма и походили по зеленым улицам древнего города.

МОТОЦИКЛЕТНЫЕ ОЧКИ

Как-то дома, поглядев из окна, я увидел, как мимо на осле проезжает старик с седой бородой в мотоциклетных очках и красном мотоциклетном шлеме.

— Какой чудак! — удивился я вслух.

И тут увидел человека, перед которым на веревке, как служебная собака, бежала овца. На лице у этого человека тоже были мотоциклетные очки.

Я обернулся к Беку — передо мной стояло чудище морское. Пол-лица закрыты очками-великанами, остальное замотано белой-белой тряпкой, из-под которой клочками торчала борода.

Я точно знал, что уже проснулся, но все равно подумал: уж не сон ли это?

Бек отворил дверь на улицу, и я вышел следом за ним.

На улице дул ослепительный ветер. Он нес пыль, песок, невозможно было глядеть на этот ветер.

Ночные лужи как бы подпрыгивали под его порывами, казалось, они не удержатся и расплещутся, разлетятся по сторонам.

Бек что-то сказал, но слова его слизнул ветер.

Мы вернулись в дом.

— Южный ветер, — сказал Бек, — теперь будет дуть три дня и три ночи.

Я сходил в магазин и вернулся в мотоциклетных очках.

За три дня я привык и к ветру и к мотоциклетным очкам: было похоже, что смотришь на мир через иллюминатор самолета.

Когда ветер стих, и я увидел первых людей без мотоциклетных очков, то даже удивился. «Надо же, какие чудаки, — подумал я, — ходят без мотоциклетных очков!»

КАКИЕ НОСЫ У ДРЕВНИХ ЛЮДЕЙ?

Начались раскопки.

Чего только не находят археологи, когда раскапывают города! Глиняную посуду, медные монеты, бронзовое оружие, золотые украшения, письма, нацарапанные палочками на глиняных кирпичиках или вырезанные на деревянных досках.

По этим находкам археологи представляют, как жили люди много лет назад.

Бек бросал лопатой землю в носилки, глядел на стены, постепенно поднимавшиеся из земли, и думал о людях, которые жили за этими стенами: похожи они на нас?

Он рассеянно взглянул на лопату — на ней лежал крупный розовый нос!

Держа лопату в вытянутых руках, ступая на цыпочках и не дыша, будто нос мог улететь, Бек принес его ко мне.

Розовый нос был нарисован на куске глины. Когда-то роспись упала со стены, разбилась, и остатки ее лежали теперь на полу. Краски превратились в пыль, так что нос и правда мог улететь, подуй только ветер.

Взяв кисточку и клей ЯГА, я намазал, напитал им нос. Потом заклеил его марлей, чтобы лучше сохранился за долгую дорогу в реставрационную мастерскую.

Пока я укреплял древний нос, Бек ходил вокруг, разглядывая его, посапывал.

Когда я закончил работу, Бек поглядел еще на мой нос и сказал: «Надо же, здорово! Носы у древних людей были совсем как у нас с тобой!»

ЭМИР БУРУНДУК

На краю древнего города поднимался холм под названием — тепе. Вообще-то все холмы в Средней Азии так называются. Но этот был особенный тепе. Когда-то здесь стоял дворец правителя окрестных земель эмира Бурундука.

Дворцовые залы были на холме и вокруг холма. Даже в самом холме выкопаны пещеры.

Широкие и высокие ходы в пещере страшно чернели на склоне холма, и правитель Бурундук представлялся вдруг огромным зверем, который вот-вот зарычит и выползет на свет солнечный.

Начальник археологов Тарабукин показал мне площадку у подножия тепе.

— В этом зале стоял трон Бурундука. Вот в этой нише.

Ниша была скромная, в ней поместилась бы пара стульев.

Мы вошли в зал правителя. Там и сям лежали на полу белые каменные диски.

— Основания колонн, — сказал Тарабукин.— Сами деревянные колонны сгнили давно.

Было ужасно жарко. Я сел в пустую нишу Бурундука, но тени и тут не было. Закрыл глаза и представил тень от крыши, которую поддерживали колонны. Потом — сами резные колонны из дерева карагач. Увидел стены, расписанные красными и зелеными красками.

Никак только не мог представить эмира Бурундука, как он сидит в нише на троне, на моем месте. Наверное, имя мешало — что за Бурундук?!

— Сидишь понемногу?

Открыв глаза, увидел я сторожа Дурды.

— Чего такое — копают и копают? Лучше б хлопок собирали, — сказал Дурды. — Зачем копают?

— Хотят знать, что лежит под землей, как люди раньше жили.

— Что под землей?! То же, что на земле. Постарее чуть. Чего землю зря тревожить? Трястись начнет! Вот колодец копать — вот хорошо!

— А что такое — Бурундук? — спросил я.

— Бурундук так и есть Бурундук. Вот ты Петя — так и есть Петя.

— «Петр» — значит «камень». А Бурундук? Может, просто зверек?

— Что такое зверек?! — призадумался Дурды. — Бурун — нос, дук — веретено. А Бурундук— просто имя!—твердо сказал он и пошел сторожить пустыню.

Эмир Нос Веретеном! Шустрый, верно, был этот Бурундук. Не часто на троне-то сидел.

Может, Бек как раз его нос раскопал? Выходит, что наши носы похожи на эмирские, бурундучьи?

ВЕЧЕР

Над Безмеином высоко в небе играют ласточки. Они застывают на месте, а потом бросаются вниз с невидимых горок.

А внизу в кронах деревьев носятся летучие мыши. Поначалу их можно принять за ласточек, скатившихся с особенно высокой горки.

Сразу не поймешь, есть у летучей мыши тельце— или одни крылья? Так можно представить, что это кривые, как турецкие ятаганы, крылья носятся над вечерней землей.

Наверное, они отсекают ветки, пролетая через кроны деревьев.

У летучих мышей полет бестолковый, неровный— так могла бы лететь раненая ласточка.

Летучие мыши прошмыгивают мимо так быстро, как будто прячутся в норки, которые прогрызли в небе.

Вероятно, из этих норок выползает ночь.

ПОСЛЕДНИЙ КИРПИЧ

Накануне отъезда пошла живопись.

Конечно, сама по себе живопись никуда не шла. Она лежала тихо-тихо на полу посреди зала Бурундука. Покуда пол еще не весь расчистили, был виден только маленький кусочек глины, выкрашенный зеленой краской, поверх которой нарисованы черные волнистые линии.

Кусочек этот раньше скрывался под слоем земли и песка, а теперь его отрыли, расчистили.

Археологи побросали лопаты и кирки, столпились в зале.

— Пошла живопись! — волновались они.

— Эти линии, наверное, — волосы танцовщицы. Она танцует на ковре перед правителем, — сказал Тарабукин.

— Может, это грива льва, которого убивает правитель?

— Или — борода правителя!

Похоже на аквариум. Только рыбок пока не видать, — сказал Бек.

Сидя на земле, я скальпелем счищал землю с рисунка, кисточкой смахивал песок, пыль.

Вдруг зеленый цвет кончился, появился синий.

Небо, конечно, небо! Танцовщица под синим небом танцует на зеленом ковре.

— А может, лев пьет из ручейка?

— Синий глаз правителя!

Синий цвет сменился красным.

— Лев разорвал правителя с ковром и танцовщицу! — сказал Бек.

Клонилось к вечеру небо, темнея, завалилось за горизонт. На западе над зеленой весенней пустыней разливался красной полосой закат.

— Зеленое, синее, красное... Просто радуга! сказал я. — Правитель, верно, радугу любил.

Быстро стемнело.

— Отложим до следующей экспедиции, — сказал Тарабукин. — Раньше здесь был такой обычай. Строит человек дом или забор выкладывает. Но последний кирпич в стену не положит. Если все дела на земле закончены, то, вроде, — умирать пора!

— А вдруг в самолет последний кирпич не положат? Винтик не ввернут? — спросил Бек.

— Кирпич — для примера. Просто всегда нужно иметь заботу в жизни.

Укрепив роспись клеем, я накрыл ее бумагой, потом пленкой от дождя, сверху положил лист фанеры и засыпал землей — вдруг придет шакал и расковыряет рисунок!

Весь год буду я вспоминать волнистые полосы на зеленом, синем, красном. Что там за рисунок скрыт на древнем полу?

И весь год не будет мне давать покоя мой последний кирпич. Хотя, какой последний?! Первый мой кирпич.



РУКИ

Перед самым отъездом я снова пришел на раскоп, спустился в него. Внутри было сухо и жарко, как в голубятне.

Стены были изрезаны закорючками, каракулями. Здесь расписывались арабские кочевники, пастухи, отшельники.

Присмотревшись, различил я на стенах множество рук. Кто писать не умел, прикладывал руку к стене и обводил ее ножом.

Я-то писать умею, но и мне страшно захотелось руку на стене оставить. Каких только тут не было — большие и маленькие, с длинными пальцами и коротенькими. На иной ладони пальцы растопырены или только указательный в сторону глядит, на другой все вместе, на третьей — четыре пальца, мизинца не хватает. Были руки с кольцами на пальцах и с браслетами на запястьях. Одни были высоко над полом, другие совсем низко, будто человек «расписывался» сидя.

Мне уже стало казаться, что я различаю мужские руки и женские, детские и старческие. Одна рука, по-моему, пальцем погрозила!

Я посмотрел на свою ладонь. Выбрал на глаз подходящую руку на стене, приложил к ней свою. И ощутил под ладонью шершавую, теплую, живую землю.




home | my bookshelf | | Живая земля |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу