Book: Воровская зона



Воровская зона


А у каждого всегда дюжина гладеньких причин, почему он прав, что не жертвует собой.

Александр Солженицын.
Архипелаг ГУЛАГ

Глава 1

Запросив пятерку строгого, прокурор, уже не молодой, чахоточного вида мужчина с впалой грудью, зашелся в глубоком кашле и тяжело опустился в побитое временем и прокурорскими брюками выцветшее кресло. Теперь все внимание заполненного до отказа зала было приковано к подсудимому. И когда тот, одетый в синюю джинсовую тройку, с внешностью героя из «Великолепной семерки», медленно поднялся со своей воспетой в стольких воровских песнях скамьи, на него уставились сотни любопытных глаз. Мужчины смотрели на него так, как смотрят на знаменитых актеров или спортсменов, а женщины видели в нем великолепный образец истинно мужской породы. Но уже в следующее мгновение по залу прокатился вздох разочарования. От пережитка буржуазного суда, именуемого последним словом, герой отказался.

Суд заседал не долго, и когда судья, миловидная женщина лет сорока в удивительно идущем ей зеленом шерстяном платье объявила приговор, по залу пронесся удивленный и одновременно одобрительный шумок.

Есть еще, оказывается, порох в пороховницах Министерства юстиции! И не отпускают суды крутых авторитетов, как кричат об этом на каждом шагу оперативники, а, наоборот, сажают их! Конечно, три года не Бог весть какой срок, но все же…

Ни один мускул не дрогнул на лице Вениамина Каткова, когда он выслушал приговор.

Да и что ему режим? Для таких, как он, давно не было уже никаких режимов. Вор в законе есть вор в законе, и на зону он пойдет паханом. И ждут его там не унижения и издевательства лагерных авторитетов и администрации, а всеобщее уважение, почти неограниченная власть над зеками и лояльность «хозяина», весьма довольного тем, что ему удалось заполучить «смотрящим» на свое хозяйство именно его, Вениамина Каткова, слывшего вот уже два десятка лет за «правильного» вора.

И тем не менее он был далеко не так спокоен, каким казался. Даже на таких условиях идти на зону ему совсем не хотелось. Да еще на пятом десятке, когда каждый прожитый год рассматривался уже в несколько ином свете, нежели в молодости…

Александр Баронин подошел к Каткову сразу же после вынесения приговора, и в ту же минуту со всех сторон послышались изумленные возгласы:

— Смотрите, Баронин!

— Тот самый?

— Ну да! Конечно он!

И все журналисты, как по команде, дружно наставили свои объективы на этого фотогеничного мужчину со светлыми редеющими волосами, зачесанными на косой пробор, и серо-голубыми глазами.

Потом их снимали двоих. И они, сильные и красивые, с минуту простояли друг против друга, словно специально задались целью попозировать снимавшим их людям. Хотя ни тот и ни другой даже не замечали их.

Обычно грубый конвой, хорошо понимая, с кем имеет дело, не торопил.

Наконец Катков протянул Баронину руку.

— Ну что, Саня, прощай! — улыбнулся он, и эта улыбка сказала Баронину куда больше, нежели целая произнесенная речь.

— До свиданья, Веня! — крепко пожал тот протянутую ему руку.

Как только Каткова увели, Баронин медленно направился к выходу, не обращая внимания на продолжавших суетиться вокруг него журналистов. Но когда один из них попытался было взять у Баронина интервью, тот с презрением взглянул на него и борзописец осекся на полуслове. Остальные даже не осмелились приблизиться. Ведь о нем, Александре Баронине, ползли по городу разные слухи. И, наверно, совсем не случайно пришел он прощаться с Ларсом, как кликали Каткова по ту сторону закона. И что бы там ни говорили, дыма без огня не бывает! А, помимо дыма, огонь обладал и еще одним неприятным свойством. Он обжигал…

Выйдя на улицу и пройдя несколько метров, Баронин остановился и оглянулся на серое, наводившее уныние и тоску здание суда и поморщился. Нет, не зря у Фемиды завязаны глаза! Да и весы были явно с рынка…

Стоял великолепный августовский день, и уже нежаркое солнце приятно грело лицо. Легкий ветерок ласково переносил повисшие в воздухе едва различимые на свету паутинки. Пахло молодым вином и яблоками.

Баронин вздохнул. Да, в такую погоду только в «Столыпине» и путешествовать! Он медленно подошел к машине и, не обращая внимания на осмелевших журналистов, продолжавших снимать его, уехал…


Этим же вечером Александр Баронин сидел перед открытым окном у себя на даче и задумчиво смотрел в сад.

Ночь стояла лунная и тихая. И только порой тишину нарушал крик какой-то ночной птицы, словно предупреждавшей одиноких путников о грозящих им в ночном лесу опасностях.

Баронин грустно усмехнулся. А разве не был таким же одиноким путником он сам? Разве не брел он все эти годы по пустыне в поисках выдуманного им самим оазиса? И не оказалось ли на поверку все то, к чему он так стремился, самым обыкновенным миражом?

Таким же миражом оказался и тот оазис, который совсем еще недавно называл он своим домом и работой.

Нет, никакой обиды на Нину не было. Да и какие могут быть обиды на женщин? Это ведь только в поэмах входили они в горящие избы и останавливали на скаку коней. А в жизни все было куда проще и прозаичнее. И эти же русские женщины обманывали, изменяли и обвешивали в буфетах, и не только не пускались за мужьями в Сибирь, а, наоборот, сразу же бросали их, едва перед теми начинала брезжить такая возможность…

Нина не обманывала и не обвешивала. С нею было все сложнее. И вина за их так и не сложившуюся жизнь полностью лежала на нем.

И он вдруг с поразившей его ясностью вспомнил тот далекий, теперь уже двадцатилетней давности, вечер перед его отъездом в Москву и ту, которую любил.

Моросил мелкий дождик, и в парке уже пахло осенними листьями. Он курил сигарету за сигаретой и… резал по-живому! А что ему еще оставалось? Остаться в Николо-Архангельске? Жениться, взять Марину с собою в Москву и мыкаться с нею на стипендию по общежитиям? Не хотелось…

И он уехал. Марина на вокзал не пришла. Всю дорогу он провалялся на постели, глядя на пролетавшие за окном осенние пейзажи и не притрагиваясь к еде.

Через два года она вышла замуж. И он воспринял это как должное. Да и времени у него для страданий не было. Учился он по-настоящему, не ради диплома.

Затосковал он, уже вернувшись домой и случайно встретив на улице свою бывшую любовь с мужем. Красивая и раньше, Марина расцвела теперь тем самым буйным цветом, который заставлял мужчин оборачиваться ей вслед и задумчиво смотреть на ее точеные ноги.

Она весело и равнодушно поздоровалась с ним, как здороваются с бывшими одноклассниками, и познакомила с мужем, высоким худым парнем в очках. А потом также равнодушно простилась. И Баронин так и не смог тогда понять, чем объяснялось ее столь безразличное по отношению к нему поведение: все еще жившей в ее душе обидой или истинным безразличием обретшей наконец после долгих мытарств свое счастье женщины к некогда любимому ей человеку.

Правда, голову он ломал недолго. Да и зачем? Мосты были сожжены, и ему надо было искать свое счастье, а не думать о чужом…

Нина не стала для него тем, чем была когда-то Марина. Она только отчасти заполнила пустоту в его душе. Да и то ненадолго. Шли годы, у них появилась дочь, но тоска по несбывшемуся не проходила.

А потом пришло новое разочарование. Та самая работа, о которой он когда-то грезил, на поверку оказалась сухой и бездушной. Романтика ушла сразу же после того, как он начал служить. Да и не служил он, а только прислуживал! И появившиеся было в августе девяносто первого надежды также быстро и рассеялись, оказавшись очередным миражом! На место одних неприкосновенных пришли другие! Только и всего…

Он со своим опытом и знаниями только мешал. Мешал тем, кто продолжал все также подстраиваться к новым веяниям, как подстраивались под них всю свою жизнь.

А он… не хотел, да и не умел! На свою беду, он принадлежал к тому разряду людей, которые, будучи на две головы выше окружающих, хотели только одного: работать! Но и для новой России это было слишком неуместным желанием. Да и не было никакой новой России, она всегда оставалась одной и той же. Психологические уклады наций по заказу не менялись.

Нет, он не закопал свой талант в землю! Просто был растоптан на этой самой земле проходимцами.

Его тоска нарастала, и Нина чувствовала ее острее других.

Впрочем, она никогда не обманывалась на его счет. Ни тогда, когда выходила за него замуж, ни потом, когда свадебное платье было отброшено в сторону и началась жизнь. Да и не понимала она его отчаяния. И в конце концов случилось то, что и должно было случиться. Нина ушла к тому, кто не только был способен одевать и кормить, но и любил ее.

— Я не оставляю тебя одного, Саня… — в эти прощальные слова Нина вложила всю горечь любившей и нелюбимой женщины. — Мы никогда и не были вместе…

И теперь у него не осталось даже миража, не было ни женщины, ни работы, которая только и делает мужчину мужчиной, хотя он и посещал службу каждый день. А была только ничем не заполнимая пустота. Но когда не стало и работы, случилось удивительное! Потеряв многое, он обрел еще большее! Свободу и умиротворенность. Конечно, обретенное им такой дорогой ценой умиротворение отнюдь не означало смирения! Да и как ему обходиться с обретенной свободой, он теперь тоже хорошо знал. И хотя крещен был в православии, подставлять левую щеку после того, как его отхлестали по правой, не пожелал! Как и возлюбить врагов своих…

От философских размышлений Баронина оторвал звонок в садовую калитку. Он бросил взгляд на висевшие на стене ходики. Половина двенадцатого… Время, надо заметить, для визитов не совсем подходящее.

Он вышел на улицу и по выстеленной красными каменными плитами дорожке направился к калитке. Под ногами шуршала уже опадавшая листва, и в воздухе стоял сухой горьковатый запах. Высоко в небе дрожали крупные августовские звезды.

Баронин открыл дверь и увидел перед собой плотного, спортивного вида парня лет тридцати пяти, одетого в черную джинсовую тройку. Это был Блат, а в миру Игорь Красавин, один из ближайших помощников Ларса, имевший за своими широкими плечами две ходки «в не столь отдаленные» и звание авторитета.

— Добрый вечер, Александр Константинович! — приветливо проговорил он. — Прошу прощения за поздний визит, но нам необходимо поговорить…

Баронин кивнул. Он не только ждал этого визита, но и надеялся на него.

Они направились к дому. Глядя в широкую, упругую спину идущего впереди Красавина, Баронин снова невольно подумал о миражах…

Классный в прошлом дзюдоист, Красавин одним только своим появлением на соревнованиях наводил панический страх на противников и несколько лет безраздельно властвовал на татами. Но… на каждого Моцарта всегда находится свой Сальери… Нашелся он и на Красавина. Нет, друг-приятель по сборной не сыпал ему в кофе последнего дара Изоры, он просто подставил его накануне Олимпийских игр с валютой, да так, что виртуозу задних подсечек и подхватов уже не суждено было отмыться. Это сейчас в рыбном отделе любого магазина можно поменять и доллары и фунты, а тогда за подобные игры могли и пятнашкой наградить. Правда, бывшую звезду очень быстро подобрали те, кто и должен был подобрать. В отличие от чести и совести эпохи, эти люди умели дорожить кадрами…

Когда они поднялись на крыльцо, в тайге снова заголосила уже знакомая Баронину птица. Только еще громче и тревожнее. Видно, и на самом деле предупреждала! Баронин усмехнулся. Что ж, как раз вовремя!

Они вошли в дом, и Баронин провел гостя в ту самую комнату, где до него сидел сам. На стол накрывать ничего не потребовалось, поскольку стоявшей на столе початой бутылки коньяку, печенья и фруктов вполне хватало для поддержания любого разговора. А в том, что он будет серьезным, Баронин не сомневался. Такие люди, как Блат, просто так не приходили.

Усадив гостя в низкое плетеное кресло, Баронин разлил по рюмкам коньяк. Выпив, сразу же потянулся к сигарете. И только сделав несколько глубоких затяжек, вопросительно посмотрел на Красавина.

— Три года, — не стал тот тянуть резину, — слишком большой отрезок времени, чтобы удовлетворить чью-то прихоть! Это самый настоящий беспредел, а беспредел, — повысил он голос, — должен быть наказан!

Баронин кивнул. Все так, Игорь! Должен быть наказан! Везде и всегда!

— Мы предлагаем вам, Александр Константинович, — продолжал Красавин, — узнать имена беспредельщиков! И вместе наказать их! Ведь вам тоже, — со значением произнес он, я думаю, весьма интересно будет взглянуть на них!

Баронин усмехнулся. Еще бы не интересно! И не только взглянуть, но и побеседовать, и не просто так, а «по понятиям»!

Прежде чем ответить, Баронин снова разлил коньяк и, взяв свою рюмку, посмотрел его на свет. Коньяк горел зловещим темно-красным светом.

Еще одно предупреждение? Баронин поморщился. Плевал он на него! И не мстить он собирался, а только воздать должное! Другое дело, каким оно, это должное, будет! Но… каждому по делам его! Мне отмщение, аз отдам! Так, кажется, в Писании?

— Так что передать Ларсу, Александр Константинович? — нарушил несколько затянувшееся молчание Красавин.

Баронин пригубил коньяк, жестко и в то же время без малейшей позы произнес:

— Я найду их, Игорь!

Красавин был далеко не робкого десятка, но даже на него произвел впечатление тон, каким Баронин произнес эти слова.

Да что там говорить, Барон, как кликали сидевшего напротив него человека и менты и воры, был страшен в гневе. И если в той среде, где вращался Блат, были «правильные воры», то сидевший перед ним человек мог бы носить звание «правильного милиционера»! Не мента, а именно милиционера! Державшего слово и никогда не кидавшего подлянок…

Понимающе кивнув, Красавин вытащил из кармана толстый пакет и положил его на стол.

— Здесь пятьдесят тысяч… — проговорил он.

Затем достал «вальтер» и положил его на конверт вместе с несколькими запасными обоймами.

— Кроме этого, — он кивнул на деньги и пистолет, — я обещаю вам любую посильную помощь…

Баронин допил коньяк и потянулся за сигаретой. В связи с последними бурными событиями он стал курить куда чаще, чем обычно.

— Мне, — выпустил он клуб синего душистого дыма, — нужны два паспорта — российский и заграничный — на чужие имена и спецтехника…

— Нет вопросов, Александр Константинович, — улыбнулся Красавин. — Фотографии у вас есть?

Баронин встал с кресла и вышел в другую комнату. Порывшись в папке для бумаг, он нашел снимки для паспортов. Вернувшись назад, протянул их Блату.

— Паспорта получите завтра, — пряча снимки, проговорил тот, — вместе с набором электроники… Засим, — поднялся он со своего места, — разрешите откланяться!

Оставшись один, Баронин закурил и подошел к открытому в сад окну.

В тайге, уже не умолкая, надрывалась все та же ночная птица. Баронин стряхнул пепел с сигареты прямо в окно. «Черт с тобой, — улыбнулся он, — кричи!» Он свой выбор сделал…


Через три дня Ларс давал отходную. Отмечал, так сказать, прощание с родными краями. И сейчас в камере для свиданий, вопреки всем инструкциям и предписаниям, находились его жена, Игорь Красавин и Андрей Барский, по кличке Клест, стоявший на второй по величине группировке в Николо-Архангельске. Да и что значат все эти сухие и безжизненные инструкции по сравнению с двадцатью лимонами, отстегнутыми руководству СИЗО группировкой Каткова? Так, жалкие и никому не нужные, включая и тех, кто их писал, бумажки…

Катков слушал разговор корешей и думал о своем. Да, странная все-таки штука жизнь! Очень странная! Почти год они не могли подобрать на эту зону «смотрящего», и теперь «смотрящим» отправлялся он сам…

И это на пятом-то десятке лет! Да, он был вором в законе, и по «понятиям», время от времени должен был наведываться в родной дом, дабы еще раз доказать братве, что он и кто он. Но времена изменились, а вместе с ними и люди, и теперь на зону не то что добровольно, никого даже силой затащить было уже невозможно. Правда, его затащили… Но это был уже другой разговор, не сиюминутный…

— Что, Веня, коньячку? — хрипловатый баритон Барского, высокого мужчины лет тридцати восьми с бесстрастным лицом и тонкими губами, оторвал Каткова от печальных дум.

Взглянув в холодные глаза Клеста, Ларс кивнул, и тот быстро разлил коньяк. Чокнувшись с корешами, Катков с удовольствием выпил, но закусывать не стал, поскольку закуска, на его взгляд, только убивала букет столь любимого им напитка. Закурить — другое дело, да и то не сразу, а минуты две спустя. Что он и сделал, вытащив из лежащей на столе пачки привычного «Кента» сигарету. Клест предупредительно щелкнул зажигалкой.



— Рассчитаешься с Игорем, Андрей! — кивком головы поблагодарив Барского, как бы между прочим сказал ему, а вернее, приказал Катков, выпуская большой клуб дыма. — В те же сроки!

— Конечно, Веня! — улыбнулся тот. — Как договорились!

— А как у тебя? — взглянул Катков на Блата.

— Он согласился! — кивнул головой тот. — А кассация ушла еще вчера!

Ларс довольно кивнул. Он был уверен в этом согласии. По его глубокому убеждению, Санька был замешан из того же теста, из которого и выпекалось все настоящее. Странно было другое. Как он, с его умом и врожденным аристократизмом, мог работать на этих людей? Они не только платили ему жалкие гроши, но в конце концов его же и подставили, как какую-нибудь шестерку! Да он и был для них самой обыкновенной шестеркой, несмотря на свои две звезды на погонах с двумя просветами. Но в суде он, к великой своей радости, увидел прежнего Саньку, сильного и свободного! А это уже дорогого стоило…

Что же касается кассации, то он мало верил в нее. Не для того его убрали, чтобы выпускать. Впрочем, пусть работают, за то и деньги получают!

В камеру постучали, и дверь с неприятным, чисто тюремным скрежетом открылась. Из-за нее показалась всклокоченная голова одного из вертухаев. На его плоском лице было написано некоторое смущение.

— Вениамин Борисыч, — почтительно проговорила голова, — извини ради Бога, время…

— Да, — бросил быстрый взгляд на часы Ларс, — я помню!

Удовлетворенно кивнув, голова исчезла, и Барский быстро наполнил рюмки.

— Ну, Веня, — засуетился он, — на посошок!

Они выпили, и Катков, проводив корешей до дверей камеры, вернулся к жене. С трудом сдерживая слезы, та бросилась ему на шею, и несколько минут они простояли, тесно прижавшись друг к другу. Но вот за дверью послышалось деликатное покашливание вертухая, и Катков недовольно посмотрел на часы: времени и на самом деле оставалось в обрез. Нежно поцеловав жену, он негромко сказал:

— Все, Оля, пора…

И та, понимая все правильно, быстро повернулась к нему спиной и подняла свою нарядную, плотного китайского шелка юбку. Спустив до колен черные ажурные трусики, так соблазнительно выделявшиеся на белой гладкой коже, Катков ласково провел пальцами по ее давно уже ждущему лону. Ольга слегка вздрогнула, как всегда вздрагивала, когда он трогал ее там, и наклонилась еще ниже. И Катков с превеликим наслаждением, ощущая нежное влажное тепло, вошел в нее. Ольга застонала, а он принялся накачивать ее, ощущая при каждом качке прохладную упругость ее сладостных в любви бедер и на какие-то мгновения забывая, что будет лишен этого, может быть, самого великого на нашей грешной земле наслаждения на долгие три года…


На одной из остановок Баронин вышел из поезда. Было тепло и пасмурно. С утра шел дождь, и мокрый асфальт платформы до сих пор еще дымился в лучах уже появившегося на чистом, вымытом небе солнца.

На этой станции поезд стоял непонятно долго: целых тридцать минут, и после долгого сидения на одном месте Баронин решил размяться. Обходя мелкие лужи, в которых плавали принесенные ветром листья, он медленно шел по перрону мимо коммерческих палаток. Цивилизация дошла и сюда, и теперь там, где при историческом материализме не всегда можно было купить хлеба, торговали пепси-колой и «Мальборо». Выпив чашку на удивление хорошего кофе, Баронин, чтобы только не стоять на месте, спустился к запасным путям. И тут дорогу ему неожиданно преградили солдаты внутренней службы с автоматами на груди.

— Все, земляк, — прохрипел здоровенный сержант с заячьей губой, — приехали! Дальше пути нет! Давай назад!

И он многозначительно положил свои крупные руки на автомат. Присмотревшись, Баронин увидел за оцеплением несколько «столыпинских» вагонов. Он хорошо знал эти темницы на колесах, поездка в которых в мороз превращалась в самую настоящую пытку, а в жару в них люди разве только что не сходили с ума. Железные решетки, камеры на шесть — двенадцать человек каждая, убогий свет, полки, грязь и огромный штат охраны. И на каждой станции крупного города они пополнялись новыми арестантами.

Баронин поморщился. Именно в такой тюрьме путешествовал сейчас и Ларс. Ибо даже авторитеты его уровня пока еще не избегали общей участи на этапах, замерзая и жарясь в этих преисподнях, как и остальные зеки. Впрочем, Ларсом, прославленным и грозным вором в законе, коронованным на огромный регион российской воровской элитой, он был для других, а для него и по сей день так и остался все тем же Венькой, с которым он когда-то сидел за одной партой и даже был влюблен в одну и ту же девчонку. Умные и тонкие, они резко выделялись на общем фоне, и это сближало их, уже тогда проводя резкую грань между ними и их сверстниками. После школы они не виделись почти восемь лет, и первым из друзей, к кому направился, возвратившись в родной город после окончания университета и двух лет работы в МУРе Баронин, был, конечно, Венька. Но долгожданная встреча получилась натянутой и холодной. Другой, конечно, она и не могла быть. Теперь бывшие друзья стояли по разные стороны баррикад. Толком тогда так и не поговорили. Слишком сильным было отчуждение. Посидели, выпили и разошлись, чтобы уже не встречаться. Узнавали друг о друге заочно. Но карьеру при этом делали оба. Каждый на своем поприще. И к сорока оба прославились. Правда, каждый по-своему. Санька, или уже Александр Константинович Баронин как классный опер, а Ларс — как «правильный» вор в законе. На их счастье, за прошедшие годы дороги их так ни разу и не пересеклись. Хотя в глубине души и тот и другой чувствовали, что рано или поздно судьба, или, точнее, рок, обязательно сведет отмеченных ею в великий момент истины. И она свела их…

В тот день его вызвали в Отрадное, где на конечной остановке автобуса обнаружили истекающую кровью Анечку Веселовскую, пропавшую два дня назад. Ее, шатаясь и чуть не падая, притащил туда и сам измазанный кровью какой-то молодой парень. Не доходя до остановки, он поставил девочку на землю и, держась за левый бок, быстро скрылся. Дачу, где разыгралась пока неведомая оперативникам трагедия, они нашли быстро. По большим пятнам крови на земле и траве. А заодно обнаружили и еще два трупа. Обыск дачи ничего не дал, а вот на дворе оперативников заинтересовала свежевырытая яма, уж очень напоминавшая могилу. И судя по размерам, детскую. А когда они копнули рядом, то увидели уже начинавший разлагаться труп мальчика, потом еще и еще. Страшное это было зрелище, и даже привыкшие ко всему санитары работали в тот день с посеревшими лицами.

Вернувшись после этих жутких раскопок домой, он с ходу пропустил стакан водки. А когда, покурив, налил второй, ему позвонил Венька. Через полчаса Баронин уже прохаживался по лужайке у Трех дубов, как они много лет назад называли то заветное место, где постигали тайны кунг-фу под суровым присмотром китайца Ли Фаня, работавшего у них в школе истопником. Это был невзрачный на первый взгляд мужчина неопределенного возраста, не вызывавший у ребят никакого интереса. Но однажды они с Венькой случайно подсмотрели одну из его тренировок, и их поразила не только невероятная пластичность Ли Фаня, но и таившаяся в молниеносных ударах его рук и ног страшная сила, которую не могли не почувствовать даже они, совсем не искушенные в боевом искусстве подростки. Долгих пять лет постигали они тайны великого искусства даосской йоги и шаолиньского кунг-фу, попутно изучив Тайцзицюань и знаменитый Вин Чун, с которого начинал свой путь Дракона великий Брюс Ли. Это была жестокая школа, но они с честью прошли ее, к восемнадцати годам превратившись в великолепных бойцов, умевших виртуозно защищаться и молниеносно нападать…

Одетый в черные джинсы и ковбойку Венька не заставил себя долго ждать.

— Ну что, Саня, — улыбнулся он, пожимая Баронину руку и пытливо глядя ему в глаза, — отметим встречу?

— Отметим! — кивнул Баронин.

Они подошли к машине, и Катков достал из нее несколько банок сока, термос с кофе, бутылку коньяку и закуску. Они выпили, и, к удивлению Баронина, Катков заговорил об Отрадном.

— Эту суку, — брезгливо поморщился он, — зовут Гнус! Не наш, залетный! И вся его бригада из таких же! Не скрою, Саня, уж очень мне хотелось самому раздавить эту гадину! Ну да ладно, бери его себе! Ведь ты, кажется, ищешь его уже год?

— Спасибо, Веня… — искренне произнес Баронин.

— Брось, Саня, — улыбнулся Катков, — мы ведь тоже как-никак люди…

— Ладно тебе! — поморщился Баронин.

— В общую камеру ты его, конечно, не посадишь! — усмехнулся Катков.

— Конечно нет! — пожал плечами Баронин.

Какая, к черту, общая камера! Себе дороже! Поскольку проживет этот Гнус в ней ровно столько, сколько потребуется вертухаю, чтобы закрыть за собою дверь. Братва презирала подобную мразь и судила ее куда быстрее…

И вот тогда-то он и произнес так дорого стоившую ему впоследствии фразу: «Да какая разница, до зоны он все равно не доедет…»

Послышался лай караульных собак, и Баронин увидел большую группу осужденных, которых вели под конвоем к вагонам. С грустью смотрел он на серые, невыразительные лица будущих воров, сук и петухов. Он вздохнул. Что тут говорить? Россия есть Россия, и этим сказано все…

Засмотревшись на зеков, Баронин чуть было не опоздал на поезд и вспрыгнул в свой вагон уже на ходу. Проходя по коридору, он вдруг заметил сидевшего у открытой настежь двери в соседнем с ним купе мужчину в кожаной куртке и коричневых джинсах, погруженного в чтение купленного им на остановке «Спорт-экспресса». Лицо его показалось Баронину знакомым. Присмотревшись к попутчику повнимательнее, он еще больше утвердился в своем предположении. Да, он уже где-то видел и эти серые внимательные глаза, и мясистый, прямо-таки римский нос, и сильную шею…

Почувствовав на себе изучающий взгляд Баронина, мужчина оторвался от газеты и вопросительно посмотрел на него.

— Извините! — улыбнулся тот. — Засмотрелся на снимок!

И он кивнул на застывшего над очередным поверженным претендентом на корону Майка Тайсона.

— Да, хорош! — холодно согласился мужчина и, не имея, видимо, никакого желания продолжать разговор, снова погрузился в чтение.

Появление в вагоне знакомого лица неприятно подействовало на Баронина. Ему не нравились подобные совпадения, и успокоился он лишь после того, как поклонник Майка Тайсона вышел из поезда за две остановки до Дальнегорска.

Проводница принесла чаю, и в купе вкусно запахло земляникой и медом, настолько он, настоянный на таежных травах, был душист. И Баронин, от души наслаждаясь этим таежным нектаром, задумчиво смотрел на мелькавшие за окном осенние пейзажи… Да, скоротечно дальневосточное лето… Да что там лето, сама жизнь теперь казалась Баронину не менее быстротечной. Это ведь только так кажется, что она идет медленно. Он только-только начинал по-настоящему понимать, что к чему, а уже надо было возвращаться с ярмарки…

Постепенно мысли убаюканного мерным стуком колес Баронина снова вернулись в недавнее прошлое…


Спасшего Анечку парня они повязали быстро. Через пользовавшего его врача. Но то, что оперативники услышали, потрясло даже их, повидавших в уголовном розыске виды.

Гнус страдал серьезным заболеванием крови, и два раза в месяц ему требовалась детская кровь. Высасывал он ее прямо из живых детей, которых для него похищали шестерки. Но когда Хижняк, такой была фамилия спасшего девочку парня, увидел, как «лечится» их «крестный папа», нервы у него не выдержали. Пристрелив охранника, он, не помня себя от ярости, принялся и за самого вурдалака. И, наверно, убил бы его, если бы не Анечка. Пристрелив по дороге еще одного гнусенка, а заодно и сам получив от него пулю в бок, он дотащил-таки Анечку до остановки автобуса. Куда сбежал Гнус, Хижняк не знал, но показал, что не так давно случайно услышал разговоры о готовящемся нападении на инкассаторов, возивших зарплату старателям золотых приисков в тайгу. Гнус и его компания уже давно косились на эту кассу, и их пока останавливало только отсутствие у артели денег. Под видом инкассаторов оперативники поехали в тайгу сами. Другого пути как можно быстрее выйти на этого зверя у них не было, а ждать после страшных раскопок на детском кладбище они уже не могли. Анечкина мать сошла с ума, а сама девочка, не только обескровленная, но и изнасилованная, лежала в реанимации с мизерными шансами на жизнь. По мнимым инкассаторам бандиты, как и ожидалось, ударили с двух сторон. И только благодаря чуду и пуленепробиваемым стеклам никого из оперативников даже не зацепило. Видно, кто-то крепко молился за них в тот день. Потом Баронин долго бежал по тайге за последним из оставшихся в живых бандитом. И никогда еще Баронин никого не бил в своей жизни с такой яростью, с какой молотил того гнусенка, когда, догнав, обезоружил его. И видел он перед собой не перекошенный страхом и болью кровавый оскал, а детские трупики и хохочущую с безумным взглядом Анечкину мать. И ошалевший от ужаса и боли гнусенок, взмолив о пощаде, тут же сдал своего бывшего босса со всеми его гнилыми потрохами.

Дача, куда переехал Гнус, находилась на отшибе и была окружена высоким деревянным забором. В доме, судя по доносившейся из него классической музыке, царили покой и безмятежность. Когда они ворвались в комнату и перебили охрану, Баронин подошел к лежавшему на роскошной кровати толстому человеку с отвратительным лицом и безобразно распухшими ногами и, с трудом подавляя в себе страшное желание разрядить в его омерзительную рожу пистолет, холодно сказал:

— Ну вот, гадина, мы и нашли тебя!

Гнус слабо поморщился и закрыл свои заплывшие жиром бесцветные глаза с нависшими над ними дрожащими веками.

— Если бы вы только знали, — вдруг замурлыкал он, как, наверно, мурлыкал бы над своей кровавой добычей ягуар, будь он в хорошем настроении, растянув в блаженной улыбке толстые мясистые губы, — какая это прелесть детская кровь! Особенно у девочек! Пьешь ее и чувствуешь, как в тебя с каждой каплей сила…

Раздавшиеся три выстрела прервали откровения чудовища, и он так и умолк со своей блаженной улыбкой на толстых губах. Самое действенное лекарство в мире — свинцовые пилюли, весом по девять граммов каждая, раз и навсегда избавили Гнуса от его страшной жажды.

Застреливший нелюдя Варягов, так и не проронив ни слова, положил пистолет на стол. Потом достал из кармана джинсовой куртки удостоверение и положил его рядом с пистолетом.

В комнате стояла тишина… Все почему-то сразу вспомнили, что именно ему, Варягову, и принадлежала идея с инкассаторами, что ему всего двадцать три года и что у него есть невеста, к которой он уже сегодня может не вернуться. И теперь все зависело только от Баронина. Даст делу законный ход, и Варягова — как ни крути, а преступление он совершил — ждал бы срок…

Но уже в следующую секунду все вздохнули с облегчением.

Барон и сейчас остался Бароном! И не зря его держали за «правильного» даже те, с кем он боролся!

— Что ты разложился как в бане? — крикнул он на Варягова. — А ну забирай свои причиндалы! — Баронин, положил тяжелую руку Варягову на плечо: — Ты сделал то, — спокойно проговорил он, — о чем мечтал каждый из нас… Но в другой раз думай!

Варягов не проронил ни слова, но его красноречивый взгляд все сказал за него сам.

К удивлению Баронина, Турнов воспринял смерть Гнуса как должное и даже не стал вдаваться в подробности. Застрелили так застрелили! Туда ему, гадине, и дорога! Шеф был явно доволен именно таким исходом, суд, конечно, хорошо, но куда приятнее осознавать, что тварь уже уничтожена! Да и с измучившими ГУВД страшными «висяками» было наконец покончено! На радостях шеф даже извлек из стола початую бутылку коньяку…


— Дальнегорск! — громкий голос проходившей по коридору проводницы вернул Баронина в купе. — Кто просил билеты, пожалуйста!

Баронин усмехнулся. Прошли, к счастью, те времена, когда ему были нужны для отчетности билеты. Теперь командировочные ему выписывали совсем другие люди. Попрощавшись с радушной проводницей и от души поблагодарив ее за великолепный чай, Баронин вышел из вагона.

Моросил мелкий дождь, и на мокрой платформе не было ни души. Встречавшие предпочитали коротать время в здании вокзала. Но как только поезд Николо-Архангельск — Ленинград остановился, на перроне сразу же появилось несколько десятков человек.

Баронина не встречал никто. Но это его, похоже, нисколько не огорчало. Сойдя с поезда, он подошел к ярко освещенному газетному киоску и купил несколько газет. После чего направился в вокзал. Поднявшись на второй этаж, Баронин зашел в полупустое кафе. Заказав кофе и пирожных, он закурил и принялся просматривать газеты. Через минуту к нему подсела одна из местных путан, красивая девушка лет двадцати пяти, одетая в темно-синие джинсы и такую же джинсовую, но только голубую рубашку. Рубашка была расстегнута почти на треть, что позволяло невзначай увидеть ее красивую высокую грудь. Окинув цепким взглядом Баронина и сразу же поняв, что ей здесь «не светит», представительница первой древнейшей профессии тем не менее поинтересовалась:



— И что же там пишут?

— Разное! — ласково ответил Баронин, взглянув девушке в глаза.

И в них увидел отчаянную мольбу путаны снять ее.

— И про любовь? — улыбнулась ободренная девушка.

— Конечно! — кивнул Баронин. — А как же без любви-то?

— По-моему, — пошла ва-банк путана, — любовь лучше изучать не по газетам…

— Я тоже так думаю! — вытаскивая сигарету, щелкнул зажигалкой Баронин.

— А может, все-таки угостите? — попросила путана. Правда, особой уверенности в ее голосе не было.

— Нет вопросов! — Баронин подозвал официанта. А когда тот молниеносно явился на его зов, вопросительно взглянул на путану.

— Коньяк и орешки! — заказала та. Через минуту заказанное стояло на столе.

— Сколько с меня? — спросил Баронин.

Официант назвал сумму.

Баронин положил на стол деньги и поднялся.

— Извини, девочка! — ласково потрепал он по плечу путану. — Мне действительно некогда!

Путана беспомощно взглянула на стоявшего рядом официанта.

— Не бери в голову, Зинок, — по-своему успокоил ее тот, когда Баронин ушел, — кого-нибудь еще снимешь!

«Зинок» поморщилась, словно от зубной боли, и залпом выпила коньяк. Этот красивый мужчина растревожил ее. И ложиться под «кого-нибудь» у нее уже не было никакого желания. Зина взглянула на сытое равнодушное лицо официанта и вздохнула, в их мире о любви говорить не принято…

А «красивый мужчина» уже стоял на остановке нужного ему автобуса. Машину Баронин не стал брать принципиально. Он ехал не на блины к теще и хорошо знал, как быстро в случае необходимости находят одиноких ночных пассажиров.

Минут через пять на остановку подкатил повидавший виды «Икарус» и, обдав собравшихся гарью, тяжело остановился. Из его кабины вылез молодой долговязый парень и, смешно прыгая через лужи, поспешил к диспетчерской. Баронин быстро вошел в салон и уселся на самый последний ряд, у двери. Несмотря на поздний час, все сидячие места в салоне были заняты. Была пятница, и горожане спешили на дачи. С утра автобус пришлось бы брать штурмом.

Это была последняя ходка сто восьмого на озеро, и шофер гнал как на пожар. Впрочем, какой русский не любит быстрой езды? А днем разве разгонишься? Вот и отводил душу…

Отводил душу… Баронин усмехнулся. Когда же, интересно, отведет ее он? Если, конечно, вообще суждено!

Хотя, по большому счету, ему ее уже отвели. Нина и отдел кадров! Именно они избавили его от постоянной необходимости лгать самому себе. Тяжело терять только то, что любишь. А он никогда не любил Нину и уже давно тяготился работой.

Кто-то включил радио, и полумрак салона заполнила знакомая до боли мелодия.

«Ямщик, не гони лошадей, мне некуда больше спешить…»

Баронин улыбнулся, вспомнив недавно слышанную им историю про нового русского, купившего несколько вилл на Лазурном берегу. Никто из его почтенных соседей так и не смог понять, когда на их вопрос, почему он лежит в луже и плачет, новоявленный нувориш указал рукой на небо и, смахнув пьяную слезу, пояснил: «Журавли улетают…» Да, только русскому человеку дано плакать при виде улетающих журавлей.

«Все прошлое сон и обман», — продолжал петь Кобзон, и снова Баронин почувствовал, как защемило на сердце…

Дыхание укрытого ночным покровом озера Баронин почувствовал сразу, как только сошел с автобуса. Дождь уже кончился, и на чистом, умытом небе ярко горели огромные желтые звезды. И одна из них, самая крупная и яркая, время от времени ободряюще подмигивала Баронину. Остальные смотрели вниз холодно и равнодушно, словно удивляясь всей той земной суете, за которой они невольно наблюдали уже столько лет…

Нужный ему домик он нашел сразу. Тот стоял у самого озера, особенно густо поросшего в этом месте камышом, входная дверь его была открыта, и из нее доносился знакомый до боли хриплый голос Высоцкого. Подкравшись к окнам, Баронин заглянул в дом. На тахте лежал какой-то парень, больше никого в доме не было.

«А видал ты вблизи самолет или танк и ходил ли ты, парень, в атаку?» — вопрошал знаменитый бард, и Баронин подумал, что Борцов, если это был, конечно, он, отнюдь не случайно слушает Высоцкого.

На стук в дверь к нему вышел тот самый парень лет двадцати пяти, худощавый и гибкий, словно лоза, с приятным лицом и не по возрасту грустными серыми глазами. Опытным глазом профессионала Баронин сразу же угадал в нем первоклассного бойца, бравшего не столько силой мышц, сколько потрясающей скоростью и неистощимой нервной энергией.

— Михаил? — улыбнулся Баронин.

— Да, — спокойно ответил парень, в свою очередь оценив данные нежданного гостя, и отошел от двери, как бы приглашая Баронина войти.

Войдя в небольшую, но со вкусом обставленную комнату, Баронин быстро огляделся. Так, на всякий случай! Но ничего подозрительного не обнаружил. Михаил выключил магнитофон и вопросительно посмотрел на Баронина.

— С кем имею честь? — спросил Борцов.

— Я от Булатова, Миша, — ответил тот.

— А где он сам? — уже понимая, что ничего хорошего от этого незнакомца он не услышит, спросил Михаил, усаживаясь в стоявшее у журнального столика кресло и жестом предлагая гостю место напротив.

Когда Баронин закончил рассказ, они долго молчали. Потом Михаил достал из бара бутылку коньяку и налил две вместительные рюмки.

— Что же, — грустно проговорил он, — давайте помянем Володьку… Он был хорошим парнем…

Заметив выражение некоторого скепсиса на лице Баронина, он поморщился.

— Чтобы его судить, надо пройти то, через что прошел он…

Поднявшись со своих мест, они, не чокаясь, выпили. Михаил сразу же закурил. Глубоко затягиваясь, он, словно позабыв о присутствии Баронина, вернулся в недавнее прошлое. И снова, в какой уже раз услышал разрывающий душу вой мин, увидел идущих в атаку боевиков с зелеными повязками на голове и себя, лежащего в воронке с рассеченным до кости бедром. И если бы не Володька, единственный, кто поспешил ему на помощь, он так бы и остался в той воронке. И сейчас поминали бы его…

— Ну так как, Миша? — нарушил наконец молчание Баронин. — Поможешь?

Михаил ответил не сразу, и в какой-то степени это порадовало Баронина. Он не любил, когда люди рвали на себе рубашки. Да и не путевку на Канарские острова он предлагал этому парню. Друг другом, но своя рубашка, как говорится, куда ближе к телу. И откажись Михаил сейчас, Баронин ушел бы от него без малейшей обиды.

Но сам Михаил, похоже, так не думал.

— Приходите ко мне завтра, — наконец нарушил он молчание, — часов в десять… Сможете?

Баронин кивнул.

— В таком случае, — протянул Михаил руку, — до завтра!

— До свиданья, Миша…


С сигаретой в руке Катков лежал на вагонной полке и наблюдал за тем, как пущенные им кольца дыма поднимались вверх, к самому потолку, и, упираясь в него, теряли свою форму и расплывались по купе голубым молочным туманом.

Колеса мерно отстукивали километр за километром, напевая свою несмолкаемую песню. И конца-края этой порядком уже надоевшей ему песни пока даже не было видно. До Свердловска, где находилась пересыльная тюрьма, им еще пилить и пилить, а они целыми сутками простаивали на спецпутях, пропуская вперед себя все, что только можно было пропустить.

Этот невеселый путь Катков проделывал уже в третий раз в своей жизни. Правда, теперь он ехал на зону без душевного трепета, который хорошо знаком каждому входившему за запретку по первому разу. Как-никак полновластный хозяин… Да и тогда, в далеком семьдесят втором, он входил за «колючку» без особого страха. Его отчаянная кража и вызывающее поведение на суде сыграли свою роль. Ему даже оставили его старую кличку. Получил он ее еще в школе, и виноват в этом был Джек Лондон. Прочитав лет в шестнадцать «Морского волка», потрясшего его неимоверной силой духа своего главного героя, Венька буквально грезил Волком Ларсеном. И кто знает, не этот ли самый отважный моряк с его великой тоской по прекрасной и свободной жизни в конце концов и привел Веньку на скамью подсудимых. Правда, романтика из него ушла быстро. Уже в зале суда. И напрасно взывал он к справедливости, предлагая судить вместе с ним и того директора ресторана, чью квартиру он «взял». Судья оказался крайне нелюбопытным и даже не поинтересовался у беспокойно заерзавшего на своем месте Левковича, как это на его квартире могут происходить миллионные кражи. А ведь оклад у потерпевшего — сто двадцать семь целковых! И срок намотали ему одному, без Левковича. Так, без покаяния, и полетел он белым лебедем в родной дом, получив свой шестерик.

На зоне старые воры сразу разглядели в молодом и отчаянном парне свою достойную смену. И не зря на него почти сразу же положил глаз сам «смотрящий». Правда, особо приближать не спешил. Хотел присмотреться. Одно дело — воля, и совсем другое — зона! Не сломается, выдюжит, тогда милости просим! Нет? Значит, не из того теста. Как проверить? О, для этого на зоне существовало много способов. Ну, например, столкнуть лбами слабого с сильным. Именно в таких мясорубках и проверялась истинная сила и стойкость духа. Покатить на слабого мог каждый, не дрогнуть перед сильным было дано не многим.

Натравленный на Ларса зек был силен и глуп. С ним старались не вязаться не только мужики, но даже некоторые воры из тех, что помельче. Но уверенный в полученной от Ли Фаня великолепной школе Катков не боялся этого увальня со всей его легендарной силой. И когда тот, рыча и брызгая слюной, словно сорвавшийся с цепи волкодав бросился на отданного ему на заклание щенка, его встретила… пустота! Неуловимым движением уйдя в сторону, Ларс улыбнулся и… попросил Борта повторить нападение. Его улыбка только подлила масла в огонь, и теперь вместо разъяренного волкодава на Каткова летел ничего не разбирающий в своей слепой ярости носорог. А разбирать было бы надо, ибо на этот раз его на этом пути встретил железный кулак Ларса. Удар пришелся в печень. Завыв от страшной боли, Борт упал на колени, и из его широко открытого рта вместе с оглушительным криком полилась зеленая желчь. Кое-как отдышавшись, он снова бросился на обидчика, но уже куда менее решительно, нежели в начале драки. В какой-то момент ему даже удалось загнать его в угол. И он, полагая, что неуловимый парень наконец-то в его руках, бросился Ларсу в ноги. Но тот снова обманул его. Мягко оттолкнувшись от пола, он на какие-то доли секунды завис в воздухе и, опускаясь, сильно ударил находившегося под ним Борта пятками по спине. На этот раз Борт пролежал дольше. Его душили злоба и слезы. Подумать только! Какой-то сопляк помоил его на глазах у всего отряда! И он, уже плохо соображая, что делает, медленно вытащил из сапога заточку. Завороженно следившие за потрясающим зрелищем зеки неодобрительно заворчали. Драться так драться! Без заточек и финок! Но вмешаться так никто и не успел. Все произошло слишком быстро. И Ларс, жизнь которого повисла на острие направленной ему в шею заточки, уже не либеральничал, стремясь продлить эффектное зрелище. Отбив правую руку, в которой Борт сжимал оружие, и сместившись чуть в сторону, он, привычно собрав в низу живота огромное количество энергии и полностью расслабившись, в следующее мгновение круговым движением левой ноги ударил Борта по уже пострадавшей печени, одновременно высвобождая в направлении удара всю собранную в тандеме внутреннюю энергию. На этот раз даже не вскрикнув, Борт как куль рухнул к его ногам, и на его губах запузырилась кровавая пена. Нанесенный ему удар развалил печень на части…

В течение двух недель велось следствие. Но напрасно изощрялся «кум» в своих изысканиях. Ларса не выдал никто. Молчал и опомоенный Борт, валявшийся в «кресте» с множеством капельниц. Как случилось? Да очень просто! Свалился со второго яруса, только и всего… И опера только понимающе качали головами. Да, мол, бывает, конечно!

Этот поединок прославил Ларса, и с того самого дня им уже вплотную занялся Андрей Петрович Рассохин, по кличке Антиквар. Это был старый и опытный вор, начитанный и умный, считавшийся одним из лучших специалистов в СССР по антике. И таковым его считали сами искусствоведы. А любовь к искусству у него была в крови. Сказывалось нетрудовое воспитание и генеалогия. Отец Рассохина был крупным русским ученым-биологом с европейским именем. Но не учли «товарищи» мировую известность Рассохина-старшего (а может, наоборот, учли!) и без суда и следствия «разменяли» его, как чуждого всем своим существом пролетарской культуре элемента. И покатился оставшийся сиротой Андрюша под гору! Да и куда еще мог в то время катиться любой, сохранивший в себе хотя бы частицу чести и совести? Кочевал этот пасынок революции по «крытым», этапам и зонам ни много ни мало целых двадцать два года, заслужив легендарными своими деяниями и неподкупной честностью в отношении воровских законов звание вора в законе. В своем роде это был самый настоящий теоретик воровской идеи. И увидев Ларса, возрадовался премного. Ни одной души не хотел он отдавать ненавистной власти, а уж такой особенно!

Острым взглядом разглядел старый вор в Ларсе свое будущее. И начал это будущее готовить. Бросаемые им зерна падали на благодатную почву. И совсем не потому, что эти понятия были уж слишком правильными. Нет! Просто слишком уж созвучны они оказались тому, что творилось тогда в душе самого Ларса. Здесь, на зоне, он впервые увидел хоть как-то уважающих себя людей. Никто не мог безнаказанно оскорбить другого просто так, от нечего делать, как измывался над его матерью ее начальник лишь только потому, что в тот день у него было плохое настроение. Да, здесь учили многому, и в первую очередь высокой себестоимости любого произнесенного слова. Это на воле можно было болтать все, что угодно, а здесь, на зоне, надо было тщательно соизмерять сказанное с делом! Что тоже только добавляло в глазах Ларса веса всем этим людям, бросившим вызов тому обществу, которое он так ненавидел. И он был полностью согласен с Антикваром в том, что и на воле сохраняется та же самая воровская иерархия, что и в их мире. Пусть и называется она там по-другому, суть тем не менее одна! И на гражданке были и свои паханы, и быки, и шестерки, и пидоры, и суки! «Ведь это только навозная куча, — втолковывал ему Антиквар, — не имеет иерархии. А ведь все так называемое советское общество, за редким исключением, уже давно превратилось в навозную кучу и тем не менее имело свою иерархию». И на исконный русский вопрос, кто же виноват, Антиквар с прямотой римлянина отвечал: пришедшие в семнадцатом к власти хамы! Именно они с легкой руки Ленина принялись с ожесточением зверей уничтожать всех, в ком чувствовали совсем другую, нехамскую, породу! Расстреливали, ссылали, бросали в тюрьмы, изгоняли из страны цвет нации, лишая ее тем самым всех основ. А человек с трубкой только довершил то, что начал его великий друг и учитель — продолжил великую мясорубку, причем бил уже не избранных, этих и без него уже почти не осталось, а всех подряд, превратив страну в одну огромную зону.

Да и потом было не легче. Все эти «оттепели» в мгновение ока побивались новым похолоданием.

Психушки и тюрьмы — вот что ждало любого, кто осмеливался поднять голос и назвать черное черным, а белое белым! Именно так и явился миру страшный антропологический феномен — homo sovieticus — человек без родины и достоинства!

«И только мы, Веня, — втолковывал Ларсу Антиквар, — еще остаемся аристократами духа среди всего этого гнилья! Да, в глазах большинства людей мы с тобой преступники… Но посмотри внимательно на это большинство, Веня! Разве это люди? Забитый рабочий скот, годный лишь на то, чтобы таскать на себе ярмо! Все, что они могут, так это только вытирать начальству задницу!»

Конечно, потом, часто вспоминая Антиквара и его лекции, Катков не мог не видеть, что многое в их мире «великий теоретик» приукрашивал. За прошедшие годы он повидал разных воров и хорошо знал цену «понятиям». Но в одном старый вор был незыблемо прав. Они все же отличались от серой массы, которая являла собою скорее население, нежели народ. И то, что творилось в стране, лишний раз подтверждало это. Нормальные люди никогда не допустили бы того, чтобы какой-то там Левкович кормил их баландой, а на ворованные деньги ублажал власть имущих и своих шлюх! Эти допускали… Аристократов духа в России становилось все меньше и меньше. Даже в их среде. Да и о каком аристократизме можно было говорить, если раздвоенное сознание уже их отцов и матерей имело генетические корни. Кого могли породить люди, постоянно лгавшие и становившиеся на какие-то мгновения самими собой только на своих шестиметровых кухнях-удавках. Постепенно в них убили ту самую смелость, которую надо было всячески поощрять, а в результате — трусость и рабство духа, породившие не менее отвратительный порок — равнодушие…

Да, с той поры утекло много воды и… крови. Как своей, так и чужой. И уж никак Ларс не предполагал, что ему на пятом десятке лет снова придется торчать за «колючкой».

Хотя с ним поступили еще по-божески. Могли и кранты навести! И очень даже спокойно! Квантришвили, Сильвестр, тот же Глобус, Витя Калина… Какие имена! И где все они? Вот именно, далече…

Кто? Этим вопросом он не задавался. Давно знал: желающих предостаточно. И не только из воровской масти — как-никак, именно он почти два года держал под контролем почти всю торговлю лесом в регионе! Об этом его предупреждал и сам Куманьков во время последнего визита Ларса в Америку. «Запомни, Веня, — говорил ему тогда «крестный отец» номер один в России, швыряя камешки в набегавшие на берег океанские волны, — если что, то у вас там легкой жизни тоже не будет! Сразу начнутся переделы!»

И похоже, они уже начались! Ведь самому Куманькову ломилось чуть ли не два десятилетия, а это в любом случае — выход из игры…

Убаюканный мерным сотрясанием вагона и воспоминаниями, Катков и не заметил как заснул. А идущий спецэтапом эшелон, со своим воспетым в песнях «мерным блеском и скрежетом стали» продолжал свой натруженный бег в те самые «таежные дали», где одни люди, сплошь и рядом нарушающие законы, содержали других таких же людей, единственная вина которых заключалась в том, что они имели несчастье попасться…


На этот раз Баронин добирался до знакомого ему домика по берегу озера лесом. Являть свой светлый лик припозднившимся дачникам у него не было никакого желания. Где-то совсем рядом куковала кукушка. По старой привычке Баронин начал считать. Раз, два, три… двенадцать… Он грустно усмехнулся. Что-то маловато-то намерила вещунья, могла и побольше…

Впрочем, кто может знать, сколько ему намерено? Да и надо ли? И он совершенно не понимал увлечения всякими астрологиями и хиромантиями, якобы предсказывающими будущее. Зачем? Оно само придет, независимо от того, будешь ты знать о нем или нет!

Но вот кукушка снова закуковала, и на этот раз она оказалась намного щедрее. Баронин улыбнулся. Вот так-то лучше!

Ровно в девять он стоял у знакомой двери, как и вчера, она была приоткрыта. Только теперь Высоцкого сменил Розенбаум. К его удивлению, Борцов на стук не откликнулся. И поскольку оставаться у двери становилось опасно, он мог привлечь к себе внимание случайных прохожих, Баронин, нащупав теплую рукоятку «вальтера», осторожно вошел в дом. Дверь в комнату была закрыта. Приложив к ней ухо, Баронин прислушался, но, кроме хорошо ему известных «любить так любить, гулять так гулять», ничего не услышал. И тогда, легко открыв дверь и держа пистолет наготове, вошел в комнату.

В не оставлявшей никаких сомнений позе Михаил лежал на кровати, уткнувшись лицом в подушку. Из-под его левой лопатки торчала костяная рукоятка крупного охотничьего ножа, и разговор с ним откладывался навсегда…

Баронин подошел к трупу и потрогал его за левое запястье. Судя по еще сохранявшемуся в теле теплу, Борцов был убит около часа назад. И вполне возможно, что теперь убравшие его люди поджидали его самого… Да, выходить было опасно, но еще опаснее оставаться в доме. К Михаилу мог зайти кто-нибудь из соседей или с неожиданным визитом приехать из города любовница. Вот только как? Через дверь ему уже не хотелось. Баронин вспомнил о лестнице в сенях, наверняка ведущей на чердак. Так оно и оказалось, и уже через несколько секунд Баронин оказался на крошечном чердаке, заставленном многочисленными пыльными коробками. Небольшое слуховое окно, на его счастье, выходило в сад.

Баронин посмотрел на часы. Пятнадцать минут десятого… Дожидаться темноты? Но в любую минуту могла приехать вызванная его благодетелями милиция и повязать его. И тогда либо вступай в бой со своими бывшими коллегами, либо доказывай, что ты не верблюд! Как-никак внизу лежал еще теплый труп Борцова, да и «вальтер» опять же. И ему оставалось только одно: покинуть сей скорбный дом, выпрыгнув в сад. Баронин осторожно подошел к окошку и несколько минут напряженно вглядывался в уже начинавший окутывать деревья вечерний полумрак. Все было тихо, и даже далекая кукушка умолкла. Выпростав на улицу сначала ноги, слишком мало было окошко для того, чтобы прыгать из него сразу, Баронин опустился на руках и в тот самый момент, когда его локти уперлись в подоконник, оттолкнулся от него руками и полетел вниз. Приземлился он легко. Да и что для него прыжок с каких-то пяти с половиной метров да еще на мягкую податливую после дождя землю, покрытую густой травой? Низко пригибаясь к земле, с пистолетом наготове, он быстро побежал к густым кустам, служившим Михаилу забором. Через считанные секунды он уже был в тайге. Остановившись, Баронин прислушался. Стояла все та же ничем не нарушаемая тишина. Но когда он уже собирался продолжить свой путь, где-то метрах в двадцати от него хрустнула сухая ветка — так она хрустит под ногою наступившего на нее человека.

К великому удивлению Баронина, нападавших было всего двое. И когда к нему метнулись темные фигуры, он молниеносно вскинул пистолет. Нет, не зря он когда-то часами лепил в тире обойму за обоймой. Вслед за выстрелом он услышал громкий крик: «Один готов». Его подельник не замедлил с ответом, и на Баронина обрушился целый шквал пистолетного огня. Судя по частоте выстрелов, тот бил в него «по-македонски», с двух рук. Распластавшись на земле, Баронин не двигался с места, зная, как хорошо профессионалы умеют стрелять на звук даже в окружавшей его кромешной темноте. Вокруг него то и дело падали перебитые пулями ветки. А он, прижимаясь щекой к нагретой за день земле, на полном серьезе прикидывал, как бы ему повязать этого отчаянного стрелка, а потом и развязать ему язык! С пистолетом в руках в ночном лесу да еще в нескольких метрах от еще теплого трупа его же напарника это будет сделать совсем нетрудно…

Но уже очень скоро выстрелы прекратились, и так, не стреляя и карауля малейшее движение друг друга, они пролежали на земле около двух часов. Их поединок стал напоминать борьбу двух снайперов времен финской войны, когда они целыми сутками, не высовывая носа, сидели в своих гнездах, ожидая, у кого первого не выдержат нервы.

Баронин лежал, прижавшись щекой к большой лиственнице, поваленной бурей. По его голове то и дело сновали муравьи и еще какие-то насекомые. Хочешь не хочешь, а делать что-то было надо. Не ночевать же в этом проклятом лесу! Осторожно, стараясь не шуметь, он протянул руки сначала вперед, а потом в стороны и нащупал несколько валявшихся на земле толстых сучьев. Сложив их справа от себя, он почти без замаха швырнул один из них в кусты. И сразу же ударил выстрел. Баронин бросил еще три ветки, и, как по команде, по зашуршавшим кустам хлопнули еще три пули. Толкая ветки перед собой, Баронин вопреки всякой логике пополз не от противника, а к нему, время от времени продолжая швырять ветки. А когда он прополз около десяти метров и из-за туч неожиданно выглянула луна, орошая все вокруг потусторонним светом, он вдруг увидел метрах в семи от себя своего визави… в изумлении смотревшего на него!

Как и обычно в таких случаях, все решила скорость. Они вскинули пистолеты почти одновременно, но Баронин сделал это на долю секунды быстрее, и эта ничтожная доля стоила его противнику жизни. Слабо охнув, он уткнулся лицом в густую траву, и из пробитой пулей шеи толстой черной струей забила нашедшая наконец выход кровь. Продолжая на всякий случай держать пистолет наготове, Баронин поднялся на ноги и подошел к убитому. Перевернув его на спину, он сразу же узнал в нем читателя «Спорт-экспресса» из соседнего купе! Покачав головой, Баронин быстро обыскал убитого и вытащил из кармана его джинсовой куртки сложенный вчетверо лист бумаги. На ней, по всей видимости рукою Борцова, были написаны адрес, фамилия, имя и отчество какого-то человека. Спрятав листок в куртку, Баронин еще раз внимательно взглянул на измазанное кровью лицо человека и… сразу же вспомнил, где совсем недавно видел его…


Всеволод Аркадьевич Локотов открыл глаза и блаженно потянулся… Да, хорошо! Молодец Клест, встретил «крестного» как и подобает! И девочек подобрал классных, и банька была что надо, и настоянный на каких-то особых таежных травах душистый чай после нее!

При воспоминании о девочках его охватила сладкая истома. Великолепные точеные ноги, упругие бедра, высокая грудь… А как они менялись под ним? Можно было подумать, что специально оттачивали все эти заученные движения на тренировках! А баня и массаж, исполненный все теми же жрицами любви? Фантастика да и только!

Локотов бросил взгляд на висевшие на стене часы. Без пятнадцати семь… Он еще раз сладко потянулся и встал, из райских кущ пора было возвращаться к презренной прозе жизни…

Когда он вышел в столовую, огромную, метров в сорок, комнату, блестевшую столовым серебром, с развешанными по стенам копиями «малых голландцев», Андрей Барский уже сидел за ломившимся от всевозможных яств длинным продолговатым столом из красного дерева.

— Как почивали, Всеволод Аркадьевич? — улыбнулся он при виде свежего как огурчик эмиссара центровых.

— Спасибо, Андрей, спасибо! — уселся тот в массивное тяжелое кресло с высокой резной спинкой. — Уважил старика!

Барский понимающе улыбнулся и, не дожидаясь приглашения, быстро разлил водку. Да и какой русский станет пить что-нибудь другое под медвежатину, маринованные грибки и черемшу? Это было бы уже кощунством!

Чокнувшись с Клестом, Локотов медленно, смакуя вкусную финскую водку, выпил большую рюмку и блаженно закрыл глаза. А Барский вдруг вспомнил, как много лет назад Могол, как кликали Локотова, вот так же тянул из алюминиевой кружки водку. Только вместо темно-серого элегантного костюма на нем тогда был черный лагерный клифт. Да, тот вечер Клест запомнил навсегда, его только что вышедшего из БУРа впервые пригласили в воровской куток. И один из приближенных Могола, бывшего паханом отряда, разлив водку по большим алюминиевым кружкам и ощерясь стальными фиксами, ухмыльнулся: «Хватани стопарь керы, кенток!» И Клест «хватанул», а потом долго смотрел, как «хватал» свою керу сам Локотов. С того вечера и началось их сближение.

Много сделал Могол для Клеста и многое дал ему. Кроме одного: почтения к воровскому закону. Слишком сильна была тяга у его строптивого ученика к беспределу, и если в отношениях с элитой он еще как-то сдерживался, то с теми, кто стоял ниже его, Клест был беспощаден.

Правда, на воле дороги «крестного» и его «крестника» не пересекались, и снова свидеться им привелось только в начале девяностых в Москве, куда не знающий страха и сомнения Клест приехал качать права. И прибыл он в белокаменную, уже овеянный славой этакого крутого вора, которому не то что центровые, море по колено. Он не пил и не курил, постоянно тренировался в тире и в спортзале, плавал, бегал на лыжах и часами парился в сауне. А его патологическая жестокость наряду с дерзостью и холодным расчетом пугала даже его подельников, которых он, надо заметить, держал в ежовых рукавицах. За его бригадой даже по самым скромным подсчетам к этому времени числилось больше двадцати мокрух, и только при одном упоминании его имени у многих дальневосточных коммерсантов случался нервный тик. Столичных авторитетов Барский презирал и называл белоручками и бездельниками и не сомневался, что ему по силам подмять под себя все московские группировки. И прибыв в первопрестольную, Клест, что называется, с ходу перешел дорогу одной из группировок. И та, еще толком не ведая, с кем имеет дело, решила проучить залетного фраера. На разборку она прибыла в трех роскошных джипах. Из них вышли девять человек и вразвалку, словно отвыкшие от суши матросы, двинулись к сиротливо стоявшим у обочины невзрачным «Жигулям».

Но разбираться не пришлось. Когда до «сиротинки» оставалось около десяти метров, ее стекла опустились и из них ударили два автомата. После этого подвига Барскому забили стрелку уже сами центровые. И на ней в присутствии, конечно, самого Могола его короновали под именем Андрея Архангельского. Но до главного трона его так и не допустили. Против высказался сам Виталий Куманьков, занимавший в воровской российской иерархии первое место, и высокое собрание не посмело пойти против «крестного всех крестных». У Клеста хватило трезвого расчета не подписывать себе смертный приговор, и он согласился остаться на вторых ролях в регионе. Но отказываться от заветной «шапки Мономаха» и не думал. И теперь, когда Куманьков томился в американских застенках, а сам Ларс ушел на «дальняк», Барский снова воспрянул духом. Тем более, что от центровых в Николо-Архангельск прибыл его «крестный»…

Выпив наконец свою водку и вкусив от куска сочившейся желтым жиром медвежатины, Локотов взглянул на сгоравшего от нетерпения «племянника».

— Ну что, Андрей, — вытирая руки полотенцем и вытаскивая из пачки сигарету, улыбнулся он, — поговорим?

— Давно мечтаю! — предупредительно щелкнул тот зажигалкой.

— Наверху ситуация изменилась, — с наслаждением затянулся сигаретой Локотов, — и возможны переделы…

— А ты… — начал было Клест, но Локотов сразу же перебил его.

— Избави Господь! — махнул он рукой. — По мне этот трон хуже сковородки! У меня нет такого имени, как у Виталика, да и здоровье уже не то… И вот что я тебе скажу, Андрей! — внимательно посмотрел он в глаза Барскому, хорошо зная, что у «племяша» на уме. — При живом Ларсе тебе это место не отдадут! Не забывай, что он по корешам с самим Батей! И сейчас на регион вместо него встанет Блат.

Клест мрачно покачал головой. Он был недоволен самим Моголом. Тоже нашел перед кем прибедняться! Имени у него нет! Все у него было, и имя, и не уступавший самому Бате, то бишь Куманькову, авторитет. Не было главного: желания замолвить за него словечко. Впрочем, чего обижаться, Могол стар, а значит, осторожен. Да и зачем ему держать за него мазу? Слово в их мире дорого стоило…

— А если… — начал было он, зная, что с Моголом может быть откровенным, но тот резким жестом остановил его.

— Я все сказал, Андрей! — жестко произнес Могол. — А ты все понял!

Называть вещи своими именами у него не было никакого желания! Сейчас и стены имели уши! Да и сам Клест был далеко не промах. Если что, подставит за милую душу и его, своего «крестного»!

— Да уж чего не понять! — недовольно покачал головой Клест. Но его устремленные на старого авторитета глаза досказали все то, чего не осмелился произнести язык…

Баронин сидел на террасе небольшого домика, где он снял на несколько дней комнату, и пил кофе.

Только что прошел дождь, и на чисто вымытом голубом небе появилось долгожданное солнце. И сразу же по колыхнувшимся расплавленным серебром водам озера заскользили лодки и яхты. Баронин завистливо смотрел на веселые суденышки, беззаботно рассекавшие гладь озера. Лучше отдыха не придумаешь! Вода, солнце и чистейший таежный воздух… И он много бы сейчас дал, чтобы и самому вот так же пролететь под парусом по тугим водам Ханки! Но… куда там… Лететь ему, конечно, придется, но только в Москву, где проживал обозначенный на найденной им у убитого в лесу парня бумаге человек, забравший ее, в свою очередь, у Борцова. И сейчас он удивлялся только одному. Как это он сразу не расколол этого читателя «Спорт-экспресса»? Ведь он прекрасно и по сей день помнил события полуторамесячной давности…


Утром, после летучки, он сварил себе кофе, но насладиться любимым напитком не пришлось. Влетевший в кабинет Варягов сообщил ему об убийстве мэра. Через несколько минут они уже неслись на ревущем сиреной «мерседесе» к месту преступления. Плохие вести расходятся всегда быстрее хороших, и, наверно, поэтому вся улица у дома, в котором жил Туманов, была заполнена притихшими людьми: за его отношение к людям и делу покойного мэра успели полюбить многие. Сам Туманов лежал рядом со своей машиной в огромной луже уже начинавшей густеть крови. Как сообщил медэксперт, в него было выпущено три пули, попавшие в голову, шею и грудь. Что само по себе уже говорило о классе стрелявшего. Все три ранения оказались смертельными, и Туманов умер мгновенно. Метрах в четырех от трупа стояла его жена, молодая и очень красивая женщина. С бледным как полотно лицом, она в каком-то оцепенении смотрела на мужа. Похоже, никак еще не могла понять, что здесь на мокром асфальте — а с утра прошел дождь — лежит тот самый человек, который всего несколько минут назад, ласково поцеловав ее перед уходом, обещал сегодня прийти пораньше на его любимые пельмени…

В Туманова стреляли с чердака стоявшей напротив его дома двенадцатиэтажной башни из немецкой малокалиберной винтовки «аншутц» с оптическим прицелом одного из петербургских заводов. Стрельба велась с колена под углом 35–40 градусов. Для удобства убийца сделал еще и подставку из четырех кирпичей. Никаких других следов больше не было. Да и какие могли быть, к черту, следы при такой тщательной подготовке! Баронин даже и не сомневался, что это заказ! И выполнил его настоящий виртуоз. Для любителя подобный уровень был просто невозможен. Стрельба велась под неудобным углом с расстояния почти в сто метров. И в считанные секунды киллер умудрился трижды спустить курок и трижды попасть в цель. И как! Словно в тире! В голову, в шею и в грудь! То есть по нисходящей! И сам прекрасно стрелявший Баронин хорошо знал, какую надо иметь подготовку, чтобы так палить…

Когда Баронин вернулся на место преступления, там уже собралось все городское начальство. И его сразу же подозвал к себе полковник Турнов, заместитель начальника ГУВД города и его непосредственный шеф. Трудно сказать, знал ли этот человек, кому принадлежит поговорка «не следует никогда и ничему удивляться». Вернее всего нет. На чеканном лице Турнова, чьими портретами пестрели местные газеты и журналы, не было удивления и в это скорбное утро. С обычным вниманием выслушав Баронина, шеф невозмутимо кивнул и попросил его к двум часам зайти к нему… И вот тогда-то, с неимоверным трудом проезжая сквозь толпу возмущенных горожан, он и увидел среди них так хорошо знакомого ему человека. Это был Женька Зарубин, с которым Баронин учился в МГУ. Правда, после третьего курса Зарубин оставил университет. И с тех пор о нем не было ни слуху ни духу. Увидев старого приятеля, Баронин уже начал было открывать окно, чтобы окликнуть его, но… тот вдруг с непостижимой быстротой исчез в толпе. Чем весьма озадачил Баронина. Целоваться им, конечно, было не обязательно, но поздороваться Женька все-таки мог бы! Как-никак, а целых три года они числились в друзьях. Уже на первом курсе они образовали с ним и Мишкой Бодровым «великую тройку», как сразу же стали называть однокурсники их компанию. Была у «великой тройки» одна тайная страсть, о которой никто даже и не догадывался на факультете: азартные игры. И играли они не в очко или какую-нибудь там примитивную буру, а ни много ни мало в саму… рулетку! Да, да, в ту самую знаменитую рулетку, о которой в Советском Союзе тогда знали только понаслышке да по роману Достоевского «Игрок». Принадлежала эта самая рулетка, понятно, Бодрову. Папа-посол получил ее в подарок от какой-то крупной фирмы. Конечно, это была миниатюрная рулетка, но играть в нее тем не менее было можно. И они играли! И еще как! Золотое это было для Баронина время, ибо он постоянно выигрывал и никогда не нуждался в деньгах. Потом к рулетке прибавились карты. И здесь Баронин преуспевал, очень быстро заслужив прозвище Вечно Везущего. Какая-то самому ему непонятная сила, помноженная на тонкую интуицию, позволяла ему классически играть в баккара и железку, принося довольно крупные доходы. Правда, на третьем курсе «великая тройка» неожиданно распалась. Зарубина взяли в какую-то специальную школу КГБ, а Бодров бросил университет, потеряв вдруг всякий интерес к уголовному и любому другому праву…

Конечно, с той поры утекло не мало воды, и студенческие привязанности, как теперь понимал Баронин, не многого стоили, но… все равно выходило как-то не по-людски. Человек оказывается в чужом городе, встречает доброго знакомого и делает вид, что не замечает его! Хотя, может, и на самом деле не узнал… Впрочем, Баронин тогда не долго ломал себе голову. Не подошел? Значит, не надо! Не вселенская трагедия!

Но сейчас он вспоминал о той нечаянной встрече несколько в ином свете. Ведь именно рядом с Зарубиным и стоял тот самый читатель «Спорт-экспресса», переквалифицировавшийся затем в киллера. И исчез он, как теперь хорошо помнил Баронин, вместе с Зарубиным. А это уже наводило на определенные мысли в отношении «старого друга». Похоже, он даже слишком хорошо помнил Баронина, за которым не моргнув глазом послал по пятам убийцу. Да и в Николо-Архангельске он, конечно, появился далеко не случайно…

Но в тот день он напрочь забыл о случайном знакомом, когда уже через два часа в сейфе убитого Туманова были найдены пятьдесят тысяч долларов и изделия из золота и платины. А на долларах вместе с отпечатками пальцев самого Туманова были обнаружены еще и «пальчики» хорошо известного в уголовном розыске и ГУОПе Василия Бродникова, стоявшего на третьей по силе группировке города! Правда, поговорить с Бродом Баронину уже было не суждено. Когда он приехал к нему на квартиру с группой захвата, тот уже был мертв, а метрах в трех от него в луже крови валялся еще один труп парня лет двадцати четырех с простреленной шеей. А когда во вделанном в подоконник тайнике были найдены доллары той же самой серии, что и у Туманова, круг, похоже, замкнулся. И добропорядочный отец города, радевший об его процветании, на глазах превратился в коррумпированного мерзавца.

Газеты все расписали как надо! Мэру припомнили даже не оплаченный им в каком-то кафе бутерброд! И полетевшая в Туманова грязь, отразившись от его мраморного надгробия, рикошетом попала и в занимавшего достаточно высокий пост в правительстве Алексея Затонина, приложившего в свое время руку к предвыборной кампании мэра. Правда, сам Баронин, в отличие от падких на любую дешевую сенсацию журналистов, с выводами не спешил. Слишком уж гладко все складывалось: доллары тут, доллары там, вчера благодетель, сегодня — коррупционер и бандитский прихвостень. И сейчас, когда в убийстве мэра оказался заинтересован, если не замешан, его «старый друг», он в какой уже раз был вынужден взглянуть на это дело совсем другими глазами. Как-то не верилось Баронину в то, что Зарубин оказался случайно в день убийства мэра в Николо-Архангельске да еще пришел посмотреть на него! И все это означало теперь только одно: ниточка к мэру тянулась из Москвы…

Был ли замешан Зарубин в убийстве Туманова? На кого работал? Какую преследовал цель? Это были уже далеко не праздные вопросы для Баронина, от ответа на них зависела теперь и его собственная жизнь. И теперь после провала на Ханке его старый друг и новый враг утроит свои старания, дабы отыграться за поражение. Как бы там ни было, а операцию-то он пока провалил. Киллеры были посрамлены навсегда, а Баронин оставался на свободе, да еще с какой-то важной информацией «на кармане». И кто знает, не кружил ли Зарубин в эту самую минуту где-то здесь, у озера, стараясь выйти на него и… доделать то, чего не смогли исполнить его люди…


Но Баронин ошибался. В эту самую минуту тот самый Евгений Зарубин, не пожелавший даже поздороваться со старым товарищем, а потом, в память о старой дружбе, подославший к нему киллеров, садился в тачку частного извозчика во Внуково. Даже не спросив, чего ему это будет стоить, он небрежно кинул водиле:

— На Песчаные!

Невысокий щуплый мужичок с бегающими маслеными глазами, почуяв в Зарубине «карася», закивал головой с таким радостным видом, словно он всю свою извозческую жизнь мечтал попасть к «Соколу» именно с этим пассажиром.

За всю дорогу Зарубин не проронил ни слова. Закрыв глаза, он не думал ни о случившемся в Дальнегорске, ни о предстоящем разговоре с шефом, ни о дальнейшей работе. Он просто отдыхал, обладая редким умением отключаться от всего мешающего ему и расслабляться… По-царски расплатившись с водилой, Зарубин вышел за два квартала до нужного ему дома. Подождал, пока «Волга» не скрылась из виду, и только тогда дворами направился к нужному ему дому.

Незаметно, привычка есть привычка, осмотревшись и не заметив ничего подозрительного, Зарубин вошел в подъезд и поднялся на седьмой этаж. Дверь ему открыл сам хозяин, по-спортивному стройный, моложавый мужчина лет пятидесяти пяти, с умными серо-стальными глазами на загорелом ухоженном лице. Крепко пожав руку гостю, он мягко улыбнулся:

— Пройди в кабинет, Женя! Я сделаю кофе!

Зарубин прошел в кабинет, всегда вызывавший у него самое искреннее восхищение. В глубине души он всегда мечтал о таком сам.

Легкая красивая мебель, резные книжные полки из красного дуба, экзотические растения и огромный аквариум, вделанный в стену, все это сразу же наводило на мысль о тонком вкусе хозяина кабинета. А у любого торговца с Птичьего рынка наверняка вытянулось бы от зависти лицо при виде фантастических по своей окраске привезенных из далеких южных морей рыбок! Да, в этом доме все было настоящим, даже кофе, чей ароматный запах уже слышался с кухни. Удобно устроившись в ожидании хозяина в низком кресле, Зарубин невольно залюбовался настоящим подводным царством, царством света, ярких красок и движения. Правда, двигались рыбки по-разному. Одни весело гонялись друг за другом, ловко лавируя между водными растениями и камнями, другие неподвижно висели на одном месте и, вдоволь нависевшись, резким движением перебирались на другое. Третьи медленно дефилировали в залитом ярким светом двух мощных ламп пространстве, пощипывая своими мягкими губами водоросли.

Да, это был настоящий отдых, своего рода прекрасная медитация, не только отвлекавшая от мирских забот, но и доставлявшая к тому же удовлетворение. Прав шеф: полчаса у аквариума дорогого стоили…

Бордовский, такой была фамилия хозяина, появился в кабинете с небольшим серебряным подносом в руках. Зарубина поразило то, как он нес поднос и расставлял на столе угощение. Можно было подумать, что этот человек только и делал всю свою жизнь, что носил подносы! И как ни странно, но Зарубин, сам того не подозревая, был не так уж и далек от истины. Было время, и подносы подавал Виктор Алексеевич Бордовский! Правда, не здесь, а в Париже. И дирекция ресторана, где он работал, была очень удивлена, узнав в одно прекрасное утро о внезапном исчезновении мсье Сорреля. А вот остановившийся в этом же отеле резидент Интеллидженс сервис почему-то совсем не удивился, а напрямую связал бегство мсье Сорреля с пропажей секретнейших документов, полученных им в номере от своего агента. И, надо заметить, был недалек от истины…

Испив великолепный напиток, ничем не напоминающий рекламируемые по телевидению суррогаты, Зарубин приступил к докладу. Бордовский, потягивая свой любимый «Салем», внимательно слушал. Он ничем не выразил своего недовольства проколом у озера, но Зарубин не обманывался на свой счет. В таких ситуациях профессионалы не имели права проигрывать, и он был готов получить все, что ему причиталось. Как-никак, а за физическую компрометацию Баронина отвечал он. И он получил. Нет, Бордовский не кричал и не ругался. Холодно глядя на подчиненного, он ровным голосом произнес:

— Ты сам себе нашел головную боль, Женя… Так что постарайся как можно быстрее избавиться от нее!

Бордовский глубоко затянулся и невольно поморщился. У него не укладывалось в голове, как можно так бездарно завалить самое простое дело, не требующее ни ума, ни интуиции. Понятно, если бы их переиграли тактически, тут уж ничего не поделаешь, если человек идиот, так это надолго, как говаривал старик Вольтер, но вот так, запросто живешь отдать инициативу… Невероятно! И теперь этот бывший опер, ими же по сути дела и предупрежденный, мог наделать, много нежелательного шума. Да что там шума, он просто мог провалить так блестяще начатую и с таким размахом задуманную операцию. И шеф не будет входить в детали, кто лучше стреляет ночью, но спросить спросит…

— Нам, — продолжал Бордовский, — остается только ждать… Если даже случилось самое худшее и этот самый Баронин получил какую-то информацию, он все равно рано или поздно вернется в Николо-Архангельск, а значит, к нам! И твоя задача взять под контроль все возможные подходы к нему…

Распрощавшись с Зарубиным, который уже через несколько часов улетал назад, Бордовский закурил новую сигарету. Да, ничего не поделаешь, общая деградация неизбежно била и по их профессии, и хотя он ни в коем случае не сравнивал работу «чистильщиков» со своей, на физическую компрометацию того же Троцкого он поехал бы все-таки сам, не доверяя ее никому…

Глава 2

Уютно устроившись в кресле, Баронин задумчиво смотрел в иллюминатор. Вверху, внизу — повсюду стояла плотная стена белоснежных облаков, и только ровное гудение моторов в какой-то степени нарушало эту иллюзию неподвижности. Впрочем, мысли Баронина были далеко и от этих облаков, и от повисшего в них самолета. Он снова вернулся в прошлое…


Возглавивший группу по расследованию убийства Туманова старший следователь по особо важным делам городской прокуратуры Владимир Иванович Симаков встретил его прохладно, даже неприязненно. Не забывал важняк старой обиды еще с девяносто первого, когда честь и совесть эпохи уже дышала на ладан, Баронин чуть было не поставил крест на его гладко катившейся в гору карьере. Они вели тогда дело племянника секретаря обкома партии, застрелившего на охоте приятеля. Не почуял тогда прожженный интриган новых веяний и буром попер на Баронина, не желавшего списывать труп на случайно произведенный выстрел. Но Горбачев уже подписал указ о запрещении компартии, и карты легли совсем в другом раскладе…

Новая волна чуть было не накрыла Симакова с головой. Но, будучи отличным пловцом, он все-таки выплыл. И Баронин, с которого очень быстро сошла вся послефоросская эйфория, не очень-то удивился, снова увидев на одном из кабинетов прокуратуры так хорошо ему знакомую фамилию. Конечно, теперь Симаков работал несколько иначе. И если и тянул воз в сторону начальства, то делал это ненавязчиво.

— Как успехи, Александр Константинович? — холодно поблескивая стеклами очков, сразу же приступил к делу Симаков, едва Баронин уселся напротив. — Есть что-нибудь новое по найденному на квартире у Бродникова трупу?

— Нет… — покачал головой Баронин. — Кроме того, что по нашим делам он не проходил…

— Плохо, Александр Константинович, — недовольно поморщился Симаков, — время идет, а мы топчемся на месте!

Баронин ничего не ответил. Хотя и мог бы! Ибо со времени убийства Туманова прошло всего-навсего двое суток.

Симаков медленно, словно подчеркивая значимость совершаемого им поступка, вытащил сигарету из лежавшей перед ним пачки и неторопливо щелкнул зажигалкой.

— Вы знаете, — выпуская дым, проговорил он, слегка прищурив глаза, отчего они показались Баронину еще злее и подозрительнее, — что вчера руководству звонил сам господин Затонин и просил сделать все возможное для быстрейшего расследования преступления?

— Нет, не знаю, — равнодушно покачал головой Баронин. — Я хорошо знаю другое!

— Что же? — снисходительно посмотрел на него Симаков, чувствуя, что инициатива пока у него.

И Баронин решил на холодность отвечать иронией. Оружием еще более страшным и разящим куда сильнее. Если у Симакова сейчас и было преимущество в положении, то в профессионализме он мог дать ему приличную фору.

— То, — улыбнулся он, — что это только убийства совершаются по заказу, а их расследование зависит от несколько иных причин… И это, — после небольшой паузы закончил он, — известно любому специалисту…

Получив оплеуху, Симаков закусил губу. Но вступать в дебаты с лучшим профессионалом области не стал. Решил достать его с другой стороны. Сделав вид, что не заметил иронии Баронина, он все тем же выдерживающим дистанцию тоном спросил:

— Надеюсь, вам известно, что Бродников являлся особой, весьма приближенной к Каткову?

Боронин пожал плечами. Еще бы не известно! Как-никак близкий друг и руководитель третьей по своей силе группировки в Николо-Архангельске.

— Да, конечно…

— Так в чем же дело, Александр Константинович? — слегка повысил голос Симаков, собирая морщины на высоком лбу. — Почему никаких мер не принято?

Снова перехватив инициативу, Симаков пошел в атаку, и со стороны теперь могло показаться, что опытный учитель отчитывает нерадивого ученика, забывшего вдруг таблицу умножения.

Но на мякине Баронина провести было невозможно. И он, прекрасно понимая, что имеет в виду Симаков, прикинулся удивленным.

— А какие я должен принимать меры?

— Как это какие? — с таким изумлением уставился на него Симаков, словно увидел его впервые в жизни. — Надо провести с Катковым соответствующую работу и как следует нажать на него! Неужели не понятно?

— Нет, — покачал головой Баронин, — не понятно! Да и как я могу давить на Каткова, не имея на то никаких оснований? Его отпечатков, насколько мне известно, мы не нашли нигде!

— Да ты что, Баронин, — удивленно улыбнулся Симаков, переходя наконец на «ты» и даже забывая о выбранной им дистанции, — маленький, что ли? Или первый год замужем? Как я могу давить на него! — насмешливо и в то же время зло передразнил он Баронина. — Это уж твое дело как! А мне нужны результаты! Ты понял меня? Ре-зуль-та-ты! — по слогам произнес он.

Но Баронина своими насмешками ему было уже не пробить. Хорошо зная, с кем он имеет дело, он и не подумал поддаваться ни на какие уговоры. И, глядя Симакову в глаза, он холодно произнес:

— Иными словами, вы, ответственный работник прокуратуры, приказываете мне нарушить закон? Да, Катков вор в законе, но для меня это еще не основание ставить вне закона его самого!

— Да ты что несешь, Баронин? — задыхаясь от злости, прошипел Симаков. — Я тебе приказываю нарушать закон? Я тебе советую заняться преступным авторитетом Ларсом, только и всего!

С трудом сдержавшись, Симаков вытащил из пачки новую сигарету и сердито щелкнул зажигалкой. И весь его оскорбленный вид говорил сам за себя.

Черт бы взял этого слюнтяя! Дело, можно сказать, в шляпе, а он в мораль играет! А ведь поработал, кажется, в милиции!

Баронин молчал. Отвечать ему было нечего. И он прекрасно понимал, что по-своему Симаков прав. Любой опер начал бы плести паутину вокруг Каткова, и вряд ли бы с ним в таких обстоятельствах стали бы миндальничать! Вор должен сидеть в тюрьме! Так вещал Высоцкий-Жеглов.

А Симаков, видя невозмутимость своего давнишнего врага, разозлился уже по-настоящему.

— Скажу вам откровенно, Баронин, — закашлявшись от дыма, уже в полный голос проговорил он, — мне не нравится ваше настроение! Вместо того чтобы говорить о деле, мы ведем какие-то детские разговоры о нравственности!

Он помолчал и, сделав еще несколько глубоких нервных затяжек, уже с плохо скрываемой неприязнью закончил:

— Если так пойдет дальше, мне вряд ли понадобится ваша помощь!

Баронин неожиданно усмехнулся. И глядя на позеленевшего от злости и ненависти Симакова, спросил:

— Слушай, а может, ты больше боишься того, что я раскручу это дело? А? Ведь Туманова заказали не марсиане, а люди из его ближайшего окружения! Хоть это-то тебе, надеюсь, известно! И вот что я тебе еще скажу, — продолжал он, брезгливо глядя на важняка, — я найду убийц Туманова в любом случае! И тогда мы с тобою поговорим! Как тогда, в девяносто первом… Не забыл еще?

Да, это был уже удар ниже пояса, но Баронин сознательно нанес его. Он знал, с кем имеет дело, и понимал, что обжегшийся однажды на молоке Симаков будет теперь дуть и на воду… И тот, несмотря на всю свою ненависть к сидевшему напротив него человеку, понял, что зашел далеко. К тому же он очень боялся выдать себя, ибо определенные инструкции в отношении Баронина все же получил.

— Ладно, Александр Константинович, — к великому удивлению Баронина, ожидавшему от него новой истерики, примирительно проговорил он, — погорячились и будет! Нам надо думать, как быстрее раскрутить это дело, а не ругаться! И я очень надеюсь услышать от вас что-нибудь интересное уже в самое ближайшее время!

Но Симаков и здесь остался Симаковым. И чтобы хоть как-то унизить Баронина, он, не прощаясь с ним и даже не обращая на него уже внимания, принялся подчеркнуто внимательно изучать лежавшие перед ним на столе документы.

И направлявшийся к выходу Баронин был, надо заметить, весьма озадачен внезапной капитуляцией Симакова. Да еще в такой ситуации, которая давала ему известные преимущества. Кто знает? Может, он и действительно добивался отстранения Баронина от следствия?

Задумавшись, Баронин и не заметил, как доехал до управления. А дальше случилось непредвиденное… И кто знает, как развернулись бы дальнейшие события, не обрати Баронин внимания на стоявшую у входа в управление симпатичную девушку лет двадцати трех в красивой черной кожаной куртке и таких же брюках, вытиравшую слезы.

— Что случилось, девушка? — мягко спросил он, подходя к ней.

Та, испуганно вздрогнув, подняла голову.

— Боитесь зайти? — улыбнулся Баронин.

— Куда? — не поняла та.

— Как куда? — продолжал улыбаться Баронин. — Сюда! — И он указал рукой на вход.

— Я уже там была, — с безнадежностью в голосе ответила та.

— И что же, не помогли?

— Нет, — покачала та головой.

— А что у вас случилось? — скорее уже по инерции поинтересовался Баронин, полагая, что девушка обратилась в управление по какому-то пустяку.

— Пропал человек… — едва слышно проговорила девушка, и на ее глазах снова появились слезы.

— Как так пропал? — удивленно переспросил Баронин.

Впрочем, удивлялся он не столько тому, что пропал человек, а тому, как легко от нее отделались в дежурной части.

— Назначил мне встречу и не пришел… — всхлипнула девушка.

Баронин едва сдержал улыбку. Похоже, здесь все объяснялось гораздо проще. Обыкновенное динамо…

— Ну, — весело проговорил Баронин, — это еще не причина, чтобы сразу идти в милицию!

— Он не мог не прийти, — размазала слезы ладонью девушка, — ведь он специально вызвал меня из Дальнегорска!

— Так он не из нашего города? — уже понимая причину отказа, спросил Баронин.

— Нет, — покачала головой девушка, — он тоже оттуда! А они, — кивнула она в сторону управления, — даже фотографию смотреть не стали! Ищите, говорят, — голос ее задрожал, — своего Володю у какой-нибудь местной красотки…

— А можно я взгляну на вашего Володю? — попросил Баронин. — Вдруг да видел где-нибудь случайно!

Девушка поспешно открыла черную сумку из красиво выделанной матовой кожи и вытащила из нее фотографию.

— Вот, — протянула она Баронину снимок, — смотрите! Володя слева!

Улыбаясь, Баронин взял снимок, и в следующее мгновение улыбка сбежала с его лица. На сделанной явно на каком-то загородном пикнике фотографии рядом с этим Володей стоял тот самый парень, чей труп был обнаружен на квартире Бродникова. Ничем не выдав своей заинтересованности, Баронин положил на хрупкое плечо девушки свою тяжелую руку.

— Как вас зовут?

— Рая…

Он привел девушку к себе в кабинет и сварил кофе. Сделав несколько сандвичей с сыром, взглянул на нее.

— Прошу вас!

— Ой, спасибо! — благодарно посмотрела на него Рая. — А то я с утра сегодня ничего не ела!

— Ладно, угощайтесь!

Пока девушка ела, Баронин молча смотрел на нее. Боже, насколько все зависит от случая! Задержи его Симаков еще хотя бы на минуту, и он вполне мог бы никогда не встретить эту Раису с бесценной для него фотографией!

Он уже составил об этой девушке определенное представление. Проста, не очень образованна, легковерна…

Тем временем Раиса, разобравшись наконец с последним бутербродом, вопросительно посмотрела на Баронина, как бы призывая его задавать вопросы.

— Начните, Рая, с вашего знакомства с Володей! — улыбнулся он, хотя ему совсем не было так весело, как он старался показать девушке. Вполне могло статься так, что ее Володи тоже не было уже в живых.

Он включил магнитофон. Заметив тревогу в глазах девушки, успокоил:

— Так надо!

Девушка понимающе покачала головой. Что ж, раз надо, так надо! И, волнуясь, начала свой несколько несвязный поначалу рассказ. Впервые в жизни она исповедовалась чужому человеку, да еще работнику милиции, о которых судила по кормившимся в их столовой обэхаэсовцам, грубым, наглым и бестактным.

За пять минут Баронин услышал всю нехитрую историю Раиной любви. С Володей она познакомилась полгода назад, когда он, воевавший на стороне федеральных сил в одной из элитных спецназовских частей, вернулся из Чечни. В одном из боев он попал в чеченский плен и каким-то чудом сумел бежать. Но свои встретили Володю еще хуже чужих. Его обвинили в дезертирстве, и потянулись бесконечные допросы и очные ставки. Правда, доказать так ничего и не смогли. Расстались с ним отцы-командиры совершенно по-русски, не только не поблагодарив за службу, но и забыв выплатить все, что ему причиталось по контракту. И прошедший все муки ада, Володя озлобился на всех и топил свою боль в том самом разливанном море, в котором чаще всего и ищут забвения в подобных случаях. Заливал он свое горе в том самом кафе, где работала поварихой Раиса. Они стали встречаться. Забота и любовь Раи сделали свое дело. Володя все реже и реже заглядывал в бутылку, а потом и вовсе перестал пить, устроился на какую-то солидную фирму охранником. И сразу же начал усиленно тренироваться, обретая день ото дня былую спортивную форму. Вскоре он даже вызвал к себе двух своих друзей по спецназу. И одним из них и был изображенный на привезенной Раисой в Николо-Архангельск фотографии Юра, начавший работать вместе с Володей. А тот продолжал радовать Раю. В доме появился достаток, красивые дорогие вещи, хорошая еда. Потом они переехали в купленную Володей прекрасную трехкомнатную квартиру в престижном районе города, приобрели иномарку и зажили счастливой семейной жизнью. Правда, сам Володя стал часто ездить в командировки, продолжавшиеся от одной до двух недель.

Дней десять назад он также уехал в командировку. А три дня назад вызвал ее из Николо-Архангельска, откуда они намеревались вылететь во Владивосток и совершить круиз по Юго-Восточной Азии. Но в назначенный час Володя почему-то не только не встретил ее, как обещал, в аэропорту, но даже не появился и на следующий день!

— Когда он звонил вам? — спросил Баронин. — Постарайтесь вспомнить точно!

— Сейчас скажу, — уже забыв про обиду, наморщила лоб девушка. — Он мне звонил… позавчера в… половине десятого вечера… И сказал, чтобы я прилетала в Николо-Архангельск…

Баронин покачал головой. В этот день на квартире Бродникова был убит Юра, а на следующее утро совершено покушение на Туманова.

— А как вы намеревались попасть в Юго-Восточную Азию? У вас были путевки?

— Нет, мы собирались купить их во Владивостоке… Ведь сейчас это очень легко сделать…

— И он не пришел?

— Нет! — Голос Раисы снова задрожал. — Сначала я думала, опаздывает, но утром испугалась! Не мог он не прийти, если обещал!

Баронин понимающе покачал головой. Хотя имел на этот счет свое, весьма отличное от Раисиного мнение. Он-то хорошо знал, как отчаянно умеют гулять не только свободные, но и связанные брачными узами мужчины. Но разочаровывать Раису не стал, поскольку ее ждало, по всей видимости, куда более страшное разочарование.

Заметив в его глазах недоверие, Раиса с самым настоящим отчаянием вдруг прокричала:

— Да поймите вы, Александр Константинович! Зачем ему еще кто-то? Ведь он любит меня!

Баронин с трудом сдержал улыбку. Что и говорить, довод был неотразимый!

— Скажите, Рая, — отходя от этой скользкой темы, спросил Баронин, — Володя ездил в командировки один?

— Я не знаю…

— А вам никогда не приходило в голову, — прищурился Баронин, — откуда у него появилось все это благополучие?

— Нет… — пожала плечами Раиса, — но он очень хорошо зарабатывал в фирме…

— А сколько стоит ваша трехкомнатная квартира?

— Около сорока тысяч долларов, кажется… — неуверенно ответила девушка.

— Кажется! — усмехнулся Баронин. — С зарплатой охранника надо работать на такую квартиру сорок месяцев, но при этом не есть и не пить…

— Да, — вскинула на Баронина глаза девушка, — я спрашивала его об этом!

— Ну и что же?

— Он мне сказал, что фирма помогает своим сотрудникам и он будет понемногу выплачивать долг!

— Хорошая у вашего Володи фирма! А дорогие подарки после командировок? Откуда они? И на что куплены?

— Володя говорил, что это подарки тех людей, к которым он ездил… — уже совсем растерянно проговорила Раиса, до которой начинало доходить, что деньги с небес на охранников не сыплются. — И он… не будет меня обманывать!

— Не будет, — вздохнул Баронин, которому предстояло перейти к самому печальному.

Он достал из стола несколько снимков и протянул их Раисе, с испугом смотревшей на него.

— Вы кого-нибудь узнаете из этих людей? — спросил Баронин, с жалостью глядя на девушку.

Зрелище было не для слабонервных. Увидев труп Бродникова, Раиса вздрогнула и недоуменно взглянула на Баронина.

— Смотрите, Раиса, смотрите! — грустно покачал головой тот.

С трудом преодолевая страх, Раиса просмотрела еще несколько фотографий и вдруг в ужасе воскликнула:

— Боже мой, ведь это Юра!

Потрясенная увиденным девушка в ужасе взглянула на Баронина, и тот поспешил успокоить ее.

— Нет, Рая, — мягко проговорил он, — Володи на наших снимках нет!

Девушка слабо махнула рукой и снова зашлась в плаче. На этот раз пришлось давать ей воды. А когда она все-таки пришла в себя, Баронин продолжил теперь уже по сути дела допрос.

— В какой фирме работали Володя с Юрой?

— Я не знаю… Он никогда не говорил…

— Как зовут третьего их товарища?

— Не помню… Володя как-то сказал, что они не сработались и потом никогда не упоминал его…

— Вы можете назвать еще какие-нибудь имена, известные вам из разговоров вашего жениха?

— Нет… Он никогда никого не называл по имени, даже когда говорил по телефону!

— А где жил этот Юра?

— Я не знаю… Кажется, снимал квартиру. Насколько я поняла, задерживаться в нашем городе он не собирался…

— У него был кто-нибудь?

— Где? — недоуменно взглянула на Баронина Раиса.

— Я имею в виду любовницу!

— Нет, не знаю…

— А вы кому-нибудь говорили о Володе здесь, в Николо-Архангельске?

— Нет, — покачала головой та. — Да и кому мне говорить? Ведь я никого здесь не знаю!

— Я думаю, — внимательно посмотрел на девушку Баронин, — вам все же лучше сейчас уехать из города… Нам вы уже помогли, а для вас… будет лучше…

— Нет! — твердо ответила Раиса. — Никуда я отсюда не уеду!

Баронин в душе порадовался за нее. Все правильно, жены познаются только в беде, а не тогда, когда получают в подарок трехкомнатные квартиры.

— Что ж, — пожал он плечами, — дело ваше… Но о Булатове и его приятеле никому ни слова! И хочу вас предупредить, что следствие может затянуться надолго…

— Ну и пусть! — все с той же решимостью упрямо тряхнула головой девушка.

— А где думаете жить?

— Сниму комнату…

— Деньги у вас есть?

— Да, — быстро ответила девушка.

— В таком случае давайте возьмем номер в гостинице… Хотите?

— Да…

Баронин быстро набрал номер «Дальнего Востока» и, услышав знакомый женский голос, сказал:

— Добрый день, Олечка! Баронин… Что? Да, спасибо, ничего! У вас найдется номер для одной моей знакомой? Есть? Спасибо! Сейчас она приедет!

Проводив девушку, Баронин направился к шефу. Внимательно выслушав подчиненного, Турнов поморщился.

— Только нам еще Дальнегорска не хватало! Ладно, что-нибудь придумаем! Поначалу надо найти хоть какие-то концы здесь… А ты твердо уверен, что эта особа больше ничего не знает?

— Да, — кивнул Баронин. — Да и какой ей смысл что-то скрывать? Ведь она любит этого парня…

— Ну-ну! — прикуривая, не очень-то доверчиво кивнул головой Турнов. — Пусть любит! А ты мне лучше сейчас расскажи, что у тебя с Симаковым?

— Ничего, — пожал плечами Баронин.

— Как это ничего! — вспылил вдруг Турнов. — А чего же он мне жалуется на тебя?

— У нас разные с ним методы работы, — поморщился Баронин.

Турнов внимательно посмотрел на подчиненного. Ситуация была щекотливой.

— Послушай, Саня, — повысив голос, прогремел Турнов, — ты меня удивляешь! Чего тебе не понятно? Брод человек Ларса и вряд ли работал с Тумановым на свой страх и риск! И сдается мне, что это самая обыкновенная разборка! Что-то не поделили, и вот результат…

— Ну да, — насмешливо проговорил, воспользовавшись паузой, Баронин, — не поделили! И наняли киллеров!

На Турнова выпад Баронина не произвел ни малейшего впечатления.

— А откуда ты знаешь, что они наняли их? Ведь ты мне еще не доказал, что этот самый Булатов убил сначала Брода, а потом пристрелил и Туманова! Или я ошибаюсь?

— Пока не ошибаетесь, — пожал плечами Баронин.

— Вот что, — продолжал Турнов, которому не очень-то понравилось так к месту вставленное Барониным слово «пока», — никто тебе на запрещает раскручивать этих парней! Но прежде чем лезть в Дальнегорск, надо и своих потрогать! И потом, Саня, — несколько сбавил тон начальник, — ты должен понять и меня, как-никак убит мэр и на меня давят со всех сторон! Аж из Москвы звонят!

Баронин молчал. Да и что он мог возразить? По-своему Турнов прав. Не им выдуманы законы той игры, в которую они играли.

— Так как, Саня? — испытующе взглянул на него Турнов. — Я могу на тебя надеяться?

— Нет, — покачал головой Баронин, — я на это не пойду… Ведь в случае чего Симаков в первую очередь отыграется на мне! А он, — почти весело добавил Александр, — давно ждет такого случая! Да я и так раскручу это дело, Павел Афанасьевич!

— Ну и черт с тобой, — неожиданно спокойно подытожил Турнов. — Раскручивай, как знаешь! Если успеешь! Симаков уже намекал мне о твоем несоответствии…

Баронин откровенно рассмеялся.

— Смейся, смейся! — не очень-то весело улыбнулся хорошо понимавший подчиненного Турнов. — Интересно только, кто из вас будет смеяться последним…

Он закурил очередную сигарету и уже совсем по-свойски улыбнулся:

— Совесть вещь, Саня, хорошая, но не всегда по ней получается… Тот же Туманов! И «деловой», и передовой, а пятьдесят штук в сейфе! Вот тебе и совесть! Кстати, мэрия определила большую премию за раскрытие убийства своего шефа, каким бы сенсационным оно ни оказалось! Так что смотри!

Вернувшись к себе, Баронин вызвал Варягова.

— Вот что, Игорь, — сказал он, когда тот незамедлительно явился на его зов, — бери этот снимок, — он достал из сейфа взятый у Раисы снимок, — и за работу!

Взглянув на фото, Варягов высоко поднял сразу обе брови:

— Убитый у Бродникова?

— Да, — кивнул Баронин, — Юрий Звонарев… А справа от него Владимир Булатов! Неделю назад они прибыли в Николо-Архангельск. Звонарев был убит, а этот самый Булатов почему-то не явился на встречу со своей невестой, им же вызванной в наш город!

— А зачем?

— После трудов не совсем праведных, — усмехнулся Баронин, — собирался этот Володя покататься по Юго-Восточной Азии…

— Хорошо, Александр Константинович!

— Тогда вперед!

Проводив Варягова, Баронин подошел к окну и долго смотрел на раскинувшийся за зданием ГУВД огромный парк. Было пасмурно, и с неба с самого утра сыпалась мелкая водяная пыль. Не очень-то весело было и на душе у самого Баронина. Да, начало клубочка у него в руках, вот только дадут ли ему покатить этот клубочек дальше и добраться до заветного яйца, в котором таилась Кощеева смерть?

Самолет наконец-то вырвался из облачности, и в иллюминатор сразу же ударило яркое солнце. Но Баронин уже не видел его. Он крепко спал…


Проходя мимо такой памятной для него «четверки», Катков не удержался и попросил одного из сопровождавших его вертухаев открыть ее. Удивленно взглянув на напарника (в «четверке» было собрано сплошное бакланье), он, громыхнув связкой ключей, открыл тяжелую дверь камеры. В коридор сразу же ударила тяжелая волна человеческих испарений, исходивших от двадцати давно не мытых тел. Увидев входящего в «хату» Каткова, камера недовольно загудела.

— Что вы, с ума там посходили, что ли? — прохрипел лежавший на размещенной аж на третьем ярусе шконке долговязый парень с длинным шрамом на лице. — И так дышать нечем, а вы все подсовываете да подсовываете! Да еще такого громилу!

— Заткнись! — рявкнул на него открывший дверь вертухай, нерешительно поглядывая на Ларса, и тот попросил закрыть за ним дверь.

И когда, к огромному удивлению камеры, его просьба, весьма смахивавшая на приказание, была исполнена, в ней установилась напряженная тишина. А что, если этот, судя по всему, крутой авторитет пришел на разборку по просьбе кого-нибудь из обиженных? Ведь обижали в этой камере многих и чаще всего незаслуженно…

Но погруженный в воспоминания Ларс не замечал ни устремленных на него напряженных взглядов обитателей «четверки», ни закладывавшей уши страшной смеси, заменявшей в ней воздух, ни даже отчаянного храпа, долетавшего со шконок.

В тот вечер здесь все было иначе… Горели на столе свечи, и в их неверном свете на стенах дрожали тени. А их было всего четверо… Он сам, Виталик Куманьков и известные воры в законе Валька Ростовский и Юра Урал. Первым слово держал Куманьков. Не впадая в патетику, он тем не менее довольно ярко обрисовал образ кандидата и зачитал присланную великим Антикваром маляву, в которой тот давал Ларсу самые лестные для него характеристики и выражал надежду, что высокое собрание по достоинству оценит недюжинные дарования его «племянника».

И оно оценило. Возражений против «возведения в сан» не последовало, и после того, как они все вчетвером символически скрестили руки, Катков дал клятву на верность воровской идее. Во время коронования ему дали и новую кличку — Веня Восточный, под которой он и вошел в элиту воровского мира России…

Катков вздохнул: да, много воды утекло с того знаменательного дня… и крови… И сейчас из той великолепной четверки в живых оставались только двое: он сам и томящийся в американских застенках Куманьков…

Громкая ругань в коридоре вернула Каткова в вонючую камеру. А когда он, так и не проронив ни слова, вышел из нее, один из вертухаев не выдержал. Приоткрыв дверь, он вполголоса сказал:

— Это Ларс!

И сразу же в камере поднялся восторженный гам, бакланье было весьма довольно, что и им удалось, пусть и таким странным способом, лицезреть знаменитого авторитета. А лежавший на третьем ярусе парень со шрамом незаметно для других быстро перекрестился. Какая-то неведомая ему самому сила удержала его от обычного «выступления» при виде новичка. И теперь ему даже думать не хотелось о том, что бы с ним было, задень он Ларса…

Тем временем сам Ларс уже был доставлен в специально оборудованную стараниями общака «хату» для паханов. Несмотря на стоявшие в ней три шконки, он пока был в ней один. Катков подошел к холодильнику и открыл его. Поужинать было чем! Колбаса, сыр, какие-то маринованные овощи и банки с водой и пивом. Он взял одну из них и уселся на шконку. Открыв банку, он сделал несколько небольших глотков, и пиво сразу же ударило ему в нос. Он утерся и вытащил сигареты. Память снова унесла его в прошлое…

Да, звание вора в законе не только давало ему большие льготы, но и требовало отдачи. Ведь ему предстояло сломать на той зоне, куда он шел, правившего там Хазара, изворотливого как угорь и никогда не останавливавшегося ни перед чем авторитета.

Продвигая его, Куманьков, не только сочетал приятное с полезным, помогая понравившемуся ему парню, просидевшему с ним в камере почти три месяца, но и строил в отношении нового законника далеко идущие планы. Тогда ему позарез были нужны на зонах верные люди, где во весь голос уже заговорили «пиковые» и «апельсины», как называли тех, кто покупал себе звание вора в законе. Хазар был одним из них, и поставленная Ларсу задача была предельно проста: свалить «пикового» и занять его место…

Хазар встретил новоиспеченного законника радушно, и стол согласно законам восточного гостеприимства ломился от угощений. Правда, дружеские речи отнюдь не убаюкали Ларса, и слышал он в них не столько дифирамбы, сколько хорошо спрятанную за славословием настороженность и неприязнь. Хазар имел тонкое чутье и прекрасно понимал, что «братья-славяне» сделают все возможное и даже невозможное, чтобы только уйти его. Но пока за ним стояла сила. Да и цели у него были наполеоновские. Он уже начал создавать огромный рынок наркотиков на Урале и в Сибири и прибирать к рукам связанные с добычей золота и алмазов структуры и банки. И уже на следующий же после застолья день Хазар, с присущими ему осторожностью и хитростью, принялся плести вокруг Каткова тонкую паутину. И уже очень скоро под предлогом увеличения общака за счет торговли наркотой на Дальнем Востоке он дал ему несколько явок в Ташкенте и других среднеазиатских городах. Но когда нарочные прибыли по известным адресам, всех их, не отходя от кассы, тут же повязало местное КГБ! Хазар никогда не мелочился в крупных делах и до ментов опускаться не стал… Он же с помощью подручных «кума», которого он уже не то чтобы подкармливал, а просто содержал, и пустил слух о том, что именно Ларс стучит в уголовку. Слух по понятиям зоны страшный. Особенно если учесть, что отношение к начавшему наводить на ней «новый порядок» Ларсу было весьма прохладным. Еще бы! Он молотил каждого мужика, пившего с утра водку и не выходившего на работу, требовал исполнения воровского закона от распущенных донельзя воров, сурово наказывал за беспредел. Одним словом, колесо закрутилось, и уже очень скоро почувствовавший, как почва уходит у него из-под ног, Хазар решился на убийство Ларса. Но напрасно раз за разом бросались его шестерки на Ларса. Вооруженный самой обыкновенной палкой от швабры, он продемонстрировал изумленным зекам, что значит работа мастера с шестом! Он устроил самую настоящую бойню, и поддерживающим его авторитетам даже не пришлось вступаться за своего лидера. Покончив с шестерками, Ларс тут совершил набег и на «крест», где в теплой палате с цветным телевизором валялся «больной» Хазар, окруженный заботами своей предательницы-жены. Увидев залитого кровью Ларса и его корешей, Хазар, понимая, что этот дьявол в человеческом облике явился по его душу, до того испугался, что его чуть ли не волоком пришлось тащить к шумевшей на улице братве.

«У тебя, — с презрением глядя на Хазара, сказал тогда Катков, — есть только два выхода! Или ты признаешься в том, что все в Ташкенте подстроено тобою, или будешь сейчас драться со мною вот на этих вот штуках!»

И он швырнул к его ногам остро заточенный стальной прут, на который человека можно было насадить, словно на шампур. Хазар молчал. В его черных глазах не было уже ни хитрости, ни присущей ему наглости. В них застыло выражение животного страха. По сути дела ему сейчас приходилось выбирать из двух предложенных ему видов казни. Как только он признается в содеянном, его разорвет и без того озверевшая при виде крови толпа. Но и драться с Ларсом на стальных заточках у него не было никакого желания. Он уже имел счастье убедиться, как тот владеет ими.

«Ну!» — повысил голос Ларс, поигрывая страшным прутом.

Хазар продолжал молчать.

Ларс сделал к нему несколько шагов. И тот, понимая, что тянуть дальше нельзя, едва слышно выдавил из себя признание: «Ларс… не виноват…»

Первыми к бывшему лидеру с громкой руганью кинулись его же недавние сторонники. Ни Ларсу, ни его гвардии даже так и не пришлось приложить к поверженному королю руку. Через минуту от бывшего «смотрящего» осталась только лужа крови и несколько обрывков одежды.

Со следующего дня положение на зоне резко изменилось. Она стала «правильной», и царивший на ней беспредел исчез. А имя расправившегося с Хазаром Ларса прогремело по всем российским зонам, и отныне он повсюду слыл за «правильного вора». А в девяносто третьем к нему на зону приехал Михаил Петрович Калюжный, один из самых видных предпринимателей Дальнего Востока. Тема была все той же: беспредел и как с ним бороться… Вышедший в отсутствие Ларса на первые роли в Николо-Архангельске Григорий Каротин плевать хотел на все писаные и неписаные законы! Он чуть ли не каждый месяц поднимал проценты поборов и сразу же взял под свой полный контроль недавно открытое Калюжным казино. И оно, обещавшее такие хорошие прибыли, трещало по швам! Помочь ему мог только Ларс, который так или иначе после выхода на волю был обречен на войну с Каротиным.

«Скажу вам, Вениамин Борисович, откровенно, — говорил тогда Калюжный Каткову, — мне не по душе криминализация нашего бизнеса, но, — развел он руками, — ничего другого пока и быть не может! Но я хочу работать, Вениамин Борисович, и у меня грандиозные планы… И в вас я хотел бы видеть даже не столько «крышу», сколько своего компаньона! И поверьте мне на слово, если вести дело нормально, там хватит на всех! И не надо никакого героина или рэкета, мы просто возьмем с вами под контроль торговлю лесом, а этого, уверяю вас, будет достаточно! И если я хоть как-то заинтересовал вас, то я уже сейчас могу поддерживать вашу зону материально… У вас это, кажется, — улыбнулся он, — называется гревом?»

Катков тогда со вниманием выслушал бизнесмена, хотя по сути дела ничего нового тот ему не сказал. От братвы он хорошо знал, что творит сейчас в Николо-Архангельске этот новоявленный князек. И давно уже летели от него в родной город малявы к тому же Клесту с требованием остановить молодца. Но пущенный в ход воровской маховик сразу же забуксовал. Не было в Николо-Архангельске лидера, способного на равных бороться с Каротиным. Клест один не справлялся. А способные объединить воров в один кулак Красавин и Бродников, как и сам Ларс, дотягивали свои сроки. И опьяненный победами и безнаказанностью Каротин во всеуслышание заявил после очередного разгрома Клеста: «Подождите, урки поганые, я всех вас загоню за запретку или на кладбище! Там ваше место!»

Ларс не только выслушал Калюжного, но и пообещал помочь. И тот уехал домой весьма приободренным, а общак колонии пополнился ста тысячами долларов…

А когда Катков вернулся в Николо-Архангельск, мэром был уже Туманов, а Калюжный пребывал при нем в весьма интересной должности советника по экономике…

Неожиданно заскрипели засовы отпираемой двери. Катков поднял голову. На пороге появился молодой парень лет двадцати в шерстяном тренировочном костюме и черных кроссовках. Парень улыбнулся.

— Здравствуйте, дядя Веня!

И по этому домашнему «дядя Веня» до Каткова дошло, кто перед ним! Он поднялся с кровати.

— Ты сын Юры?

— Да! — ободренный тем, что его узнали, закивал тот.

Растроганный Катков подошел к парню, слегка прижал его к себе. В том, что именно сейчас и именно в этой тюрьме он встретил сына «крестившего» его человека, он увидел своего рода знамение…


Баронин проснулся, когда до столицы оставалось еще два часа лета, и сразу же почувствовал голод. Подозвав к себе длинноногую стюардессу, он попросил принести ему яичницу, стакан сметаны и кофе.

Через минуту перед Барониным стоял пластмассовый поднос с дымящейся яичницей. В упор расстреляв Баронина своими мартовско-кошачьими глазами, стюардесса пожелала ему приятного аппетита и медленно удалилась, взволновав при этом значительную часть мужчин.

С удовольствием позавтракав, Баронин посмотрел в иллюминатор. Облачности уже не было, и их «ИЛ» уверенно рассекал окружавшую их ледяную синеву. Там, за бортом, было почти минус пятьдесят.

Но вот все чаще и чаще стали встречаться огромные сине-белые облака. И вместе с этими блестящими в лучах солнца облаками на Баронина снова нахлынули воспоминания…


В тот трагический день телефонный звонок разбудил его в половине седьмого. Бросив взгляд на часы, он поморщился. Если его тревожили в такую рань, то отнюдь не для того, чтобы пожелать ему доброго утра, а скорее это утро испортить!

Испортили ему его и на этот раз. Убит Мишка Лукин, его помощник и друг! Как сообщил дежурный по управлению, его тело нашли на одной из улиц пятнадцать минут назад.

— Жене мы не сообщали! — на всякий случай предупредил дежурный.

— И правильно сделали, — ответил Баронин. — Я сам ей скажу…

Вздохнув, Баронин положил трубку и принялся одеваться. Еще через пять минут он уже летел на своей «девятке» по пока еще пустынным улицам города, не обращая ни малейшего внимания на светофоры.

Он уже несколько отошел от страшного известия, и теперь его мысли крутились вокруг преступления, привычно складываясь в версии. Неужели его убийство связано с этим Поповым? Но ведь, насколько было известно Баронину, Мишка так ничего особенного и не успел узнать. А может, успел? И как раз за вчерашний день? Потому и убрали?

А дело было странным, даже очень странным. Началось оно совсем недавно, в тот самый день, когда они уже было собирались отобедать у Лукина дома, где их ожидали знаменитые Зоины пельмени с грибами. Но до пельменей они тогда так и не добрались. Дежурный по управлению, как всегда, позвонил вовремя!

— На улице Космонавтов обнаружен труп некоего Юрия Николаевича Попова!

Баронин положил трубку и, грустно усмехнувшись, взглянул на приятеля.

— Ну вот и пообедали!

Через пятнадцать минут они вместе с группой экспертов были уже на улице Космонавтов. И перепуганный сосед Попова, заикаясь на каждом слове, рассказал им, как в дверной глазок увидел двух незнакомых ему молодых людей, выходивших из квартиры Попова и показавшихся ему подозрительными. По той причине, что у Попова просто-напросто не могло быть таких молодых знакомых. Но еще подозрительнее ему показалось то, что сам Попов не открыл ему на его отчаянные звонки в дверь и не отвечал по телефону.

Когда оперативники вошли в квартиру, их глазам представилась знакомая до боли в глазах картина: перевернутые вверх дном вещи и висевший на люстре хозяин. Убийцы явно что-то искали. Но, как выяснилось в ходе обыска, так и не нашли. Помимо обнаруженного на кухне тайника, на полу большой комнаты, в которой был убит Попов, был найден ключ, длинная, сантиметров в двенадцать полоска белой стали с замысловатыми зазубринами по краям. Такие ключи сейчас делали к стальным дверям, но к квартире самого Попова он не подходил. И Баронин, вручив ключ Варягову, послал его по мастерским, изготовлявшим стальные двери и решетки на окна и балконы.

Еще через три часа Баронин вместе с Лукиным входил в кабинет полковника Турнова. Усевшись в кресла и подождав, пока шеф исполнит традиционный обряд закуривания, Баронин начал доклад.

Из его рассказа явствовало, что приблизительно в половине двенадцатого дня на своей квартире был убит двумя неизвестными Юрий Николаевич Попов. На первый взгляд, это была самая обыкновенная квартирная кража, правда, с мокрухой. Но самое удивительное заключалось в том, что в тайнике под паркетом у этого Попова было найдено золото и двести пятьдесят тысяч долларов. И эти самые доллары были той же серии, что и найденные у Туманова и Бродникова. В связи с чем напрашивался более чем справедливый вопрос: откуда у уволенного с одного из военных заводов и по сей день официально нигде не работавшего инженера драгметалл и такие большие деньги! Ведь по наведенным уже справкам этот Попов не был ни крупным предпринимателем, ни воровским авторитетом, ни даже преуспевающим «челноком», сновавшим в Китай, Японию и Юго-Восточную Азию! Хотя заграничный паспорт с визой в Южную Корею у него нашли в том же тайнике. Вместе с билетом в Сеул, куда Попов должен был улететь уже через два дня. Как показали соседи, убитый был крайне замкнутым человеком и никто из них не помнил, чтобы у него бывали гости. То же самое показала и жена покойного, с которым она состояла в разводе уже несколько лет.

— Из-за чего они разошлись? — воспользовавшись паузой, спросил Турнов.

— Как это ни странно, Павел Афанасьевич, — усмехнулся Лукин, — но разошлись они из-за пресловутой инженерной бедности!

— Это при двух-то с половиной сотнях тысяч зеленых? — поднял правую бровь Турнов.

— Все дело в том, — пояснил Лукин, — что жена Попова сама была изумлена, услышав о его несметных сокровищах! У Попова, по ее словам, не то что на золото, иной раз на хлеб не было! Да, она много раз пыталась наставить мужа на путь истинный и даже предлагала устроить его в одну из коммерческих структур, но тот был увлечен каким-то очередным фантастическим проектом и работать никуда не пошел!

— Что она подразумевала под его «фантастическим проектом»? — поинтересовался Турнов.

— Он вечно что-то изобретал, Павел Афанасьевич! — пожал плечами Баронин. — Этакий доморощенный Эдисон! Но видели бы вы лицо его бывшей половины, когда она услышала о золоте и валюте! Словно лимон съела!

— Да, — в очередной раз щелкнул зажигалкой Турнов, — интересный инженерик! Прямо-таки Корейко в николо-архангельском варианте! Вот только найдется ли на него Остап Бендер? — насмешливо взглянул он на подчиненных.

— Мы постараемся, Павел Васильевич, — скромно ответил Лукин. — Тем более с минуты на минуту должен подойти Варягов! Чем черт не шутит, может, и приведет нас этот «золотой ключик» к какой-нибудь потайной двери!

— Что ж, — все так же насмешливо кивнул тот, — идите старайтесь!

Стараться им пришлось очень скоро. Едва они успели пропустить по чашечке кофе, как позвонил Варягов и сообщил, что найденный на квартире Попова ключ был специально сработан в мастерской по изготовлению стальных дверей «Крепость» для некоего Валентина Гуляева, проживающего на Портовой улице в доме номер двадцать два. И, заручившись ордером на арест и благословением начальства, оперативники быстро отправились по указанному адресу. Но напрасно они названивали в его бронированную дверь. Никто им ее так и не открыл. И тогда в ход пошел найденный у Попова ключ.

Достав оружие, оперативники осторожно проникли в квартиру. Но все их предосторожности были напрасны. Сопротивляться и уж тем более стрелять в них было некому. Хозяин квартиры, как, впрочем, и его гость, рослый парень лет двадцати пяти с царапиной на лице, спали последним в своей жизни сном за роскошно накрытым столом.

— Я так и думал! — поморщился Лукин.

Баронин кивнул в знак согласия, ибо и он почему-то не сомневался, что они найдут жмуриков. Там, где на кону стояли сотни тысяч зеленых, жизни людей уже не стоили ничего, и концы обрубались сразу…

Когда они вышли на улицу и уселись в машину, Баронин взглянул на Лукина.

— Ты не хочешь прокатиться со мной еще в одно место? — спросил он.

— К Лузе? — усмехнулся Лукин.

— К нему…

Луза, или как его величали в миру, Юрий Сергеевич Хлус, в недалеком прошлом был одним из самых крутых авторитетов Николо-Архангельска. Но года два как отошел от дел по состоянию здоровья. Взял себе небольшое кафе, в котором и хозяйствовал с женой, симпатичной и очень добродушной женщиной, привезенной им с поселения. Год назад какие-то залетные, плохо понимая, что к чему, порешили взорвать кафе вместе с его хозяевами, и если бы не Баронин, вовремя получивший оперативную разработку, сейчас на месте «Дубравы», по всей видимости, красовалась бы воронка…

В «Дубраву» они зашли с черного хода и сразу же наткнулись на хозяина, ковырявшегося в цветочных горшках. На старости лет Хлус вдруг несказанно возлюбил цветы.

— Здравствуй, Юрий Сергеевич! — улыбнулся Баронин.

— О, — поднимая голову от горшков и поворачиваясь, внимательно посмотрел на вошедших тот, — какие гости! Прошу!

И он сделал жест рукой в сторону зала, небольшой, но очень уютной и чистой комнаты, где его супруга кормила посетителей вкусными домашними обедами.

— Да нет, — продолжал улыбаться Баронин, — мы ненадолго…

— Но хоть кофе-то выпьете?

— Конечно! — кивнул Баронин, понимая, что нельзя отказывать пожилому человеку в этом простом знаке уважения.

Удовлетворенно кивнув, Хлус громко произнес:

— Верочка! Принеси, пожалуйста, кофе!

Через минуту в комнате появилась и сама Верочка, дородная пятидесятивосьмилетняя женщина со следами былой красоты на лице и заставленным угощением подносом в руках. И трудно было даже предположить, что эта улыбающаяся радушная женщина в свое время служила приманкой для ресторанных лохов. Схема была проста как мир. Ее снимали, и она везла лоха «на хату», где того уже ждали…

Увидев Баронина, она просияла, ибо хорошо знала, кому была обязана и «Дубравой», и жизнью.

— Добрый день, Александр Константинович! Рада вас видеть!

— Здравствуйте, Вероника Анатольевна! — Баронин обеими руками, к великой радости хозяина, пожал пухлую руку его супруги. — Прекрасно выглядите!

От этой простой похвалы Вероника Анатольевна вся как-то сразу расцвела и, одарив Баронина чисто женской улыбкой, вышла. Хлус налил в маленькие рюмочки коньяк.

— Ну будем здоровы!

Выпив, они минут пять еще покурили, перебрасываясь ничего не значащими фразами, пока наконец Хлус сам не перешел к делу.

— Ладно, Александр Константинович, — усмехнулся он, — давай, что там у тебя!

Надев красивые очки в тонкой позолоченной оправе, Хлус внимательно посмотрел на сделанные на квартире Гуляева снимки. Несмотря на все свое расположение к Баронину, он даже не подумал бы сдавать кого бы то ни было из своих. Если бы не знал, что залетных на него навел Клест. И ему, тонко чувствовавшему людей, никогда не нравился этот Иуда с ножом за пазухой, о чем он много раз говорил и самому Ларсу. Поэтому и сказал, возвращая снимки Баронину:

— Быки Гориллы, — негромко проговорил он и тут же пояснил: — Володьки Обутова, бригадира Клеста…

— Ну что же, — убирая снимки в карман, поднялся из-за стола Баронин, — спасибо, Юрий Сергеевич!

Хлус молча покачал головой.

Уже подходя к двери, Баронин вдруг обернулся и, встретившись с глазами задумчиво смотревшего ему в спину старого вора, спросил:

— А не жалеешь, — он широким жестом руки обвел пространство, — что раньше так не жил?

— Нет, Саша, — поморщился тот, — не жалею! Не той я крови…

— Можно, я сяду за руль? — с каким-то таинственным видом спросил вдруг Лукин, когда они подошли к машине.

— Давай! — с некоторым удивлением взглянул на него Баронин.

Миша включил зажигание и повернул в сторону прямо противоположную его дому.

— Ты куда? — недоуменно спросил Баронин.

— Так, прокатиться, — неопределенно ответил тот.

К великому изумлению Баронина, Лукин привез его на городское кладбище. Оставив машину у входа, он уверенным шагом направился по одной из многочисленных улиц города мертвых. Баронин молча шел за ним.

Шли они долго, минут пятнадцать.

Наконец Лукин остановился около не очень богатой, но аккуратной могилы и кивнул Баронину на надгробье. И тот, посмотрев в указанном ему направлении, встретился с тяжелым взглядом человека с лицом мыслителя, прошедшего все круги ада. Сделанные под портретом надписи гласили:

КРАЧКОВСКИЙ ИЛЬЯ ГРИГОРЬЕВИЧ

1940–1995

Для всех не признан, для меня велик…

— В семейном альбоме Попова, — пояснил Михаил, — я видел фотографию, на которой этот самый Крачковский чуть ли не в обнимку снят с хозяином дома за столом. И мне его лицо сразу же показалось знакомым, но вспомнил я его только у Лузы… Ведь здесь, рядом, — махнул рукой Лукин куда-то влево, — похоронена мать Зои. — А когда идешь по кладбищу, то поневоле обращаешь внимание на памятники и снимки. И этого Крачковского я видел, наверно, раз пять. На него только из-за одной эпитафии обратишь внимание! Для всех не признан, для меня велик! Что это? Обычное возвеличивание мертвого или за этим на самом деле что-то стоит?

— Что я могу тебе сказать, — усмехнулся Баронин. — Ты его вычислил, ты и выясняй! Для начала поговори с тем, кто сделал эту таинственную надпись…

— А что с Гориллой? — взглянул на приятеля Лукин. — Будем пасти?

— А смысл? — пожал плечами Баронин. — То, что его направил к Гуляеву Клест, и так ясно как Божий день! Но доказать мы этого с тобой не сможем, если даже и расколем Гориллу…

— Я думаю… — начал было Лукин, но Баронин, рассмеявшись, перебил его:

— И правильно думаешь, Миша! Не сомневаюсь, что и Клест в этом деле только посредник! Вряд ли Попов был наркобароном! Да и за спиной у него нет ни тюрем, ни лагерей. Значит, он каким-то образом делал деньги с хозяевами Клеста! Ну возьмем мы с тобой сейчас Гориллу, и он нам заявит — это в лучшем случае, Миша, — что послал своих ребят на самую обыкновенную кражу! Только и всего! Поэтому поговори сначала по душам с родственниками этого самого, — он кивнул на портрет, — Крачковского! А Горилла от нас никуда не уйдет…

Правда, поработать с тем, или уже, вернее, с той, кто сделала таинственную надпись на могильной плите, Михаилу уже не удалось. Этой же ночью вдова Крачковского была убита у себя на квартире…

— Та-ак, — протянул Баронин, мрачно выслушав вернувшегося из раскручивавшего убийство местного отделения милиции Лукина. — Похоже, нас опередили!

— Ты хочешь сказать… — начал было Лукин, но Баронин перебил его:

— Вот именно, Миша, хочу! Крачковский умер год назад, а его вдову убили в тот самый момент, как только мы с тобой вышли на нее! И о ней никто, кроме нас с тобой, не знал! Значит, нас пасли уже вчера, а возможно, с той самой минуты, как мы начали раскручивать Попова!

— Но это еще не все, Саня… — тихо проговорил Лукин, а когда Баронин взглянул на него, добавил: — Сегодня взорвали Хлуса… вместе с женой…

Баронин потемнел лицом. Понимая состояние начальника, Лукин пожал плечами.

— Если мы и виноваты, то только косвенно…

Баронин поморщился. Косвенно не косвенно! Какая теперь разница, если человека уже не было в живых?

— Что ж, — задумчиво проговорил Лукин, — видно, мы ткнули палкой в змеиный клубок!

— Ладно, Миша, — подвел итог Баронин, — принимайся за работу, но умоляю тебя: будь осторожнее! Сам видишь!

— Вижу! — невесело покачал головой тот.

Все-таки сумел потянуть Лукин за какую-то чересчур тонкую ниточку, ведущую к середине клубка. И ее тут же оборвали вместе с его жизнью…


Не снижая скорости, Баронин буквально за считанные минуты долетел до места происшествия.

Мишка лежал, уткнувшись лицом в траву и широко раскинув руки, словно хотел в последний раз обнять эту, уже ставшую для него чужой землю. С правой стороны застыла огромная лужа крови. По словам эксперта, в него стреляли с метра.

Через полчаса после Баронина на место происшествия прибыло многочисленное начальство. Как-никак, а гибель офицера ГУВД всегда ЧП, какие бы времена ни стояли за окном. И кого только тут не было! Ну и, конечно, журналисты! Эти слетелись как воронье. Все интересно! Когда, за что, почему? Отмахнувшись от одного из них, как от назойливой мухи, Баронин пошел к Турнову.

— Дело Лукина будет вести Гордон, — пожал ему руку шеф. — Он же займется и делом Попова…

Баронин ничего не сказал, но так выразительно посмотрел на начальника, что тот не выдержал:

— Так решили наверху! — с некоторым раздражением произнес он, видя недовольство подчиненного.

Баронин презрительно усмехнулся. Все правильно, если следствие хотели завести в тупик, то его поручали вести именно Гордону! Что он уже неоднократно блестяще и доказывал.

— Не нравится? — повысил голос Турнов.

Баронин не ответил. Да и что говорить? Подобные вопросы решались уже без Турнова, да и ему самому осложнения совершенно ни к чему. И он тоже прекрасно понимал, что кривая от Попова с его четвертью миллиона зеленых выведет не на слесаря, которым при случае так охотно пополняли статистику. Что же касается истины, то… кого она сейчас волновала? Да и стоила она несравненно дешевле…

— Ладно, Саня, — вдруг миролюбиво проговорил Турнов, понимая состояние Баронина, потерявшего не только помощника, но и друга, — не надо сейчас… Потом поговорим! Зайди ко мне, когда… вернешься…

Не успел Баронин отойти от Турнова, как к нему сразу подскочил рвущийся в бой Гордон, низкорослый плотный мужчина лет сорока от роду.

— Здравствуй, Саня! — протянул он ему свою твердую, словно кусок дерева, руку.

Баронин молча пожал ее. Он всегда смотрел на этого честного, но дубоватого парня с некоторой жалостью. Ему бы учителем физкультуры в школе работать, как-никак мастер спорта по акробатике, а не следаком…

— Мне поручено заниматься, — Гордон кивнул на Лукина, — им…

— Я знаю…

— Ты не выбрал бы сегодня времени поговорить со мной?

— Да, конечно, Гена…

— Тогда давай в часик! — бросил взгляд на часы Гордон. — Я как раз приеду вскрывать Мишин сейф!

Баронин безучастно кивнул.

— Давай…

Тем временем эксперты закончили работу, и санитары с носилками в руках направились к Мише. Баронин не был сентиментальным человеком, но и у него на мгновение сжалось сердце, когда они бережно, словно боясь разбудить Мишку, упаковали его в черный целлофановый пакет и уложили на носилки. Дружно взявшись за ручки носилок, они неожиданно легко подняли их и ровным, хорошо поставленным шагом направились к карете «Скорой помощи». На их лицах было написано выражение глубокой скорби, какой они, по всей видимости, уже давно участвуя в подобных ритуалах, не испытывали.

В своей жизни Баронин видел много трупов, но когда увезли Лукина, он все же почувствовал некоторое облегчение, словно тот смущал его. А может, и на самом деле смущал? Ведь мертвые своим присутствием всегда смущают живых…

Шеф, к которому Баронин явился, как ему это и было сказано, сразу же после приезда последнего в управление, молча кивнул ему на стоявшее у его огромного стола кресло. Потом достал из ящика початую бутылку коньяку и две весьма вместительные рюмки из какого-то зеленовато-дымчатого стекла.

— Давай, Саня, — разлив коньяк и поднимаясь со своего места, проговорил он, — помянем Мишку… Он был настоящим мужиком…

Баронин не помнил ни единого случая, когда бы шеф хоть кого-нибудь похвалил, видимо полагая, что хорошая работа его сотрудников есть нечто разумеющееся само собой. Да и сейчас, по сути дела, произнес всего-навсего несколько слов. Но сказал этими словами все.

Он был настоящим мужиком… Добавить было нечего…

Поставив пустую рюмку на стол, Турнов грузно опустился в кресло и достал из лежавшей перед ним пачки сигарету.

— Будешь? — вопросительно взглянул он на подчиненного.

Баронин взял сигарету.

Турнов щелкнул зажигалкой. Глубоко затянувшись, он выпустил такое огромное облако душистого синего дыма, что на какое-то мгновение Баронин даже потерял его из виду.

— Жене сказали? — спросил Турнов.

— Нет, — покачал головой Баронин, — я поеду к ней сам…

— Да, Саня, — налил еще коньяка Турнов, — не завидую я тебе!

Баронин мрачно усмехнулся. Он и сам себе не завидовал! И сейчас, не моргнув глазом, согласился бы ехать на задержание самого опасного и вооруженного до зубов преступника, лишь бы только не идти с таким известием к Зое.

— Гордон, конечно, не подарок, — как бы между прочим проговорил Турнов, — и ни хера не раскрутит… Но что мы с тобой можем? Ведь у нас ничего нет! Или, — вопросительно взглянул он вдруг на Баронина, — есть? Ведь просто так не убивают!

— Нет, — покачал головой тот, — ничего… У Лукина, наверно, было, но этого, — он вздохнул, — мы уже никогда не узнаем…

Он ничего не стал рассказывать ни о могиле Крачковского, ни о странной эпитафии на ней, ни о еще более странной смерти в ту же ночь вдовы Крачковского. Зачем? От дела его все равно отстранили…

«А может, и хорошо, что отстранили, — мелькнула быстрая мысль. — Потянул бы за ниточку дальше, наверняка улегся бы рядом с другом!» Но ответить себе на этот проклятый вопрос Баронин не успел, поскольку Турнов предложил ему еще коньяка.

— Еще хочешь?

— Нет, спасибо, — покачал головой тот.

— Ладно, иди к себе! — затушил окурок о красивую бронзовую пепельницу в виде свернувшейся змеи Турнов.

Подойдя к двери, Баронин неожиданно для самого себя повернулся. И к своему удивлению, увидел в глазах Турнова совершенно непонятные для него настороженность и отчуждение. Правда, они тотчас же исчезли, и Турнов грустно и в то же время понимающе улыбнулся.

Вернувшись в отдел, Баронин, заметив вопросительный взгляд Берестова, сказал:

— Помянули Мишку…

— Пухом будет ему земля! — вздохнул Берестов.

В этот момент раздался телефонный звонок. Баронин снял трубку и чуть было не вздрогнул от неожиданности. Звонила Мишкина жена.

— Привет, Саня! — услышал он ее звонкий голос.

— Здравствуй, Зоя…

— Вы что там, товарищ начальник, — все так же весело продолжала она, — перешли на казарменное положение? Позови-ка Мишу! Хочу любимого мужа услышать!

— Он… еще не пришел, Зоя… — соврал Баронин.

— А что случилось, Саня? — В голосе Зои послышалась тревога.

— Да есть тут у нас кое-какие проблемы, — не вдаваясь в подробности, туманно ответил Баронин.

— Надеюсь, он тебя пригласил?

— Да…

— Тогда до встречи, Саня! А когда появится мой благоверный, пусть позвонит!

— Хорошо, Зоя… — положил трубку Баронин.

Поговорили…

Едва Баронин успел положить трубку, как в кабинет вошел Гордон вместе с начальником спецканцелярии майором Певцовым. Проверив печать на сейфе, Гордон взглянул на Певцова.

— Вскрывайте!

В течение часа Гордон вместе с Барониным просматривали бумаги Лукина, но ничего хотя бы косвенно имеющего отношение к его гибели, конечно, не нашли. Ничего не дала и его беседа с Барониным.

— Ладно, Саня, — подвел итог беседы Гордон, — будем работать! И у меня к тебе просьба…

— Давай, Гена…

— Я не хочу беспокоить Зою в такой день, но знать, что они делали вчера вечером, мне надо…

— Я сделаю, Гена… Как ты понимаешь, — после небольшой паузы, — грустно усмехнулся он, — мне это самому интересно…

— Спасибо…

Засим они расстались. Вернувшись к себе, Баронин помянул со своими ребятами Лукина и с тяжелым сердцем начал собираться. Пора было ехать к Зое, и спустя пять минут он уже катил к дому Лукиных.

Оставив машину на расположенной недалеко стоянке, он прошелся до дома Лукиных по бульвару. Погода стояла прекрасная. Мягкое осеннее солнце слегка золотило медленно плывущие по прозрачному, как хрусталь, синему небу белоснежные облака.

Гуляющих в этот час на бульваре было предостаточно, в основном старики и дети… Дети копошились в песочницах, строя замысловатые песочные замки и тут же разрушая их, а старики сидели на скамейках с газетами и журналами в руках. И многие из них задумчиво смотрели куда-то мимо раскрытых страниц.

Баронину вдруг с такой отчетливостью представилась безжалостность жизни, что он даже замедлил шаг. И в самом деле? Уходить из жизни тогда, когда только начинаешь понимать ее? Это было страшно. Но еще страшнее, наверно, было бы жить в семнадцать лет с пониманием шестидесятилетнего…

Дверь открыла Зоя, но улыбка сразу же сбежала с ее красивого лица, как только она увидела одного Баронина.

— А где Миша, Саня? — уже чувствуя недоброе, как-то неуверенно, словно уже зная правду, спросила она.

Баронин хотел было что-то промямлить вроде того, что он сейчас будет, но так и не смог. И, глядя Зое в глаза, негромко и трудно выговорил:

— Миша погиб, Зоя…

Странно изменившись в лице, Зоя сделала в его сторону какой-то неверный жест рукой, словно хотела оттолкнуть от себя страшное известие. Но так и не оттолкнув его, стала оседать на пол. Баронин вовремя успел подхватить ее и внес в комнату.

К его удивлению, за столом сидела… Марина, числившаяся в ближайших подругах Зои. Увидев столь неожиданное зрелище и не зная, как себя вести, она попыталась было обратить все в шутку.

— Правильно, Саня, укради ее от мужа! — с не очень-то веселой улыбкой сказала она.

Баронин положил Зою на кушетку и, повернувшись к Марине, попросил с поразившим ее мрачным выражением на лице:

— Принеси, пожалуйста, нашатырь, он в холодильнике! Быстрее, Марина! — добавил он, чувствуя, что та хочет его о чем-то спросить.

Уже встревоженная Марина кивнула и быстро вышла из комнаты. Через несколько секунд она вернулась с длинной ампулой раствора аммиака в одной руке и клочком ваты в другой.

— Ей плохо, Саня? — испуганно спросила она, глядя на все еще безжизненное лицо Зои.

— Да, — хмуро кивнул Баронин, ломая ампулу и вытрясая нашатырь на вату, — ей очень плохо… Погиб Миша…

— Что? — в ужасе воскликнула Марина, побледнев как полотно, и Баронин испугался, как бы и она не упала в обморок.

— Погиб Миша, — нехотя повторил он, осторожно поднося вату к носу Зои, — сегодня ночью…

— А ты, — в глазах Марины все еще продолжал плескаться ужас, — ты был с ним?

— Нет, — покачал головой Баронин, — к сожалению, не был…

Придя в себя, Зоя уселась на тахте и, взглянув на Баронина все еще отсутствующим взглядом своих уже потускневших глаз, попросила:

— Саня, принеси мне сигареты, они на кухне…

Когда Баронин вернулся с кухни, сигареты уже не понадобились. Зоя, зарывшись лицом в подушку, рыдала, а сидевшая рядом с подругой Марина нежно гладила ее по спине.

Баронин вернулся на кухню и закурил. Бедная Зойка! Потерять такого мужа! А Лукины, как он теперь понимал, и на самом деле были счастливы, хотя никогда об этом и не говорили. Они представляли собой почти идеальную супружескую пару, прекрасно понимая и дополняя друг друга. И даже отсутствие детей не могло нарушить царившего между ними согласия. Более того, это несчастье еще сильнее сблизило их. Они и в браке продолжали оставаться одновременно друзьями и любовниками…

— Идем, Саня, — прервала тяжелые раздумья Баронина появившаяся в кухне Марина. — Зоя зовет!

— Ну что же, ребята, — слабо проговорила Зоя, когда они вошли в комнату, — давайте поедим и… — голос ее дрогнул, — помянем Мишу… Ведь вы, наверно, проголодались?

— И еще как! — в первый раз за все это время улыбнулся Баронин, хотя есть ему в этот момент хотелось меньше всего на свете.

Когда они уселись за стол, Баронин разлил водку и поднялся со своего места.

— Зоя, — мягко проговорил он, — я прекрасно понимаю, что слова утешения сейчас мало что для тебя значат, да я и не собираюсь тебя утешать… Но… что поделаешь, Зоя? — тяжело вздохнул он. — Что случилось, то случилось… Давай помянем его и выпьем за все то хорошее, что он в нас оставил!

— Спасибо, Саня, — даже не делая попытки утереть текшие по ее лицу слезы, проговорила Зоя и залпом выпила свою рюмку.

После третьей рюмки наступило расслабление. Что бы там ни говорили, но алкоголь свое дело делал. Почти целый вечер они вспоминали различные истории, случавшиеся с Мишкой за годы его дружбы с Барониным и жизни с Зоей. А со стены, с огромной фотографии, на них смотрел улыбающийся Мишка…

— Послушай, Саня, — воспользовавшись тем, что Зоя вышла за тортом, когда они приступили к чаю, сказала Марина, — у меня есть хороший транквилизатор… Может быть, дать ей? Ведь сама она не уснет…

— Да, конечно дай! — кивнул Баронин.

На шоколадной поверхности сделанного на заказ торта, который Зоя принесла из холодильника, красовалась искусно выполненная белым кремом цифра десять. Именно столько лет она прожила с Мишей… Задумчиво посмотрев на торт, Зоя вдруг взяла ложку и убрала ноль. Баронин поморщился. Да, жизнь продолжала откалывать свои штучки, и день юбилея свадьбы становился первым днем вдовства…

С трудом сдержав слезы, Зоя принялась разливать чай.

Баронин быстро взглянул на Марину и, незаметно для Зои, кивнул. И улучив удобный момент, та быстро опустила в Зоину чашку крупную белую таблетку снотворного.

— Ребята, — попросила Зоя, когда чаепитие уже подходило к концу, — не оставляйте меня сегодня одну, если, конечно, можно… А?

— Да о чем ты говоришь, Зоя? — пожала плечами Марина. — Только мне надо позвонить домой…

И бросив быстрый взгляд на Баронина, она направилась в кабинет.

— Эх, Саня, Саня, — грустно покачала головой Зоя, провожая глазами выходившую на кухню подругу, — такая баба, а ты… Или ты так и собираешься перебиваться бирюком?

— Не собираюсь, — усмехнулся задетый за живое Баронин, которому уже начинала надоедать его холостяцкая жизнь.

— Неужели ты не видишь, что она до сих пор любит тебя? — не выдержав дипломатии, перешла на открытый текст Зоя. — Любит и мучается, как мучилась все эти годы!

— Ты полагаешь? — Баронин внимательно посмотрел ей в глаза.

— Что мне полагать? — уже раздраженно проговорила Зоя. — Имеющий глаза да увидит!

— Ладно, — вздохнул Баронин, — посмотрим…

— Ну смотри, смотри! — с каким-то, как ему показалось, разочарованием посмотрела на него Зоя.

Баронин ничего не ответил и закурил. После той случайной встречи на улице они виделись считанное количество раз. В основном на всевозможных юбилеях у Лукиных. Они никогда не говорили о прошлом, но он не раз и не два ловил на себе красноречивые взгляды Марины. Кто знает, может быть, она и действительно продолжала любить его все эти годы? А он? Сейчас он и сам не мог однозначно ответить даже самому себе. Да и не в его возрасте говорить о любви. «Ты мне нужна…» — другое дело… И ему, насколько он понимал, предстояло выяснять отношения с Мариной целую ночь. А вот с Зоей надо было поговорить уже сейчас.

— Ты меня извини, Зоя… — нерешительно начал он, но та сама закивала головой.

— Не извиняйся, Саня, я понимаю, что это тебе нужно! Я вернулась домой около десяти, Миши не было…

— Он звонил?

— Нет, он оставил записку…

Зоя взяла большую записную книжку, лежавшую на журнальном столике, где стоял телефон, и, вытащив из нее листок бумаги, протянула его Баронину.

«Зоя, — ударил Баронину в глаза Мишкин бисерный почерк, — я ушел по делам. Не волнуйся! Целую, Миша!»

Баронин задумался. Ушел по делам… А стреляли в Мишку с метра. Значит, убил его хорошо знакомый ему человек. На такое расстояние да еще ночью Мишка не подпустил бы к себе никого…

Он хотел было еще о чем-то спросить Зою, но осекся на полуслове. С невыразимым страданием смотрела она на последнее послание мужа, и он, никогда не склонный к патетике даже под влиянием минуты, положил руку ей на плечо и неожиданно для самого себя произнес:

— Я найду этих людей, Зоя! И они дорого заплатят мне…

Зоя слабо кивнула и уткнулась лицом ему в плечо. Баронин поморщился. Дорого заплатят… Слабое утешение!..

Несмотря на выпитую таблетку, натянутые нервы не отпускали, и Зоя просидела еще долго. И только в начале третьего ее наконец сморило.

— Извините, ребята, — устало сказала она, — но меня что-то ведет… Посидите пока одни, а я скоро к вам приду…

Минут через десять Марина осторожно заглянула в спальню. Зоя спала. Чувствуя, что еще немного и она разрыдается, Марина подошла к Зое и, наклонившись, нежно поцеловала ее в висок, там, где едва заметно бился пульс.

— Слава Богу, — взглянула она, вернувшись в комнату, на сидевшего за столом в гордом одиночестве Баронина.

Тот понимающе покачал головой. Ему очень хотелось, чтобы Зоя хотя бы на какое-то время забылась. Ведь самое страшное — похороны — было еще впереди. Марина села за стол и разлила коньяк.

— Ну что, Саня, — взглянула она на Баронина своими потемневшими от так долго скрываемого чувства глазами, — давай за встречу? Давно мы с тобой вдвоем не сидели!

— Давно! — снова покачал головой Баронин.

Выпив, Марина закусила куском торта и взглянула на Баронина.

— А тебе не надо никуда звонить?

— Нет… — покачал головой Баронин. — Не надо… Марина ничего не сказала, но по ее лицу было видно, что она довольна. Баронин усмехнулся.

— Что поделаешь, Саня, в любви мы все эгоисты… Это ведь только ради красного словца так говорится, что счастья на чужом несчастье не построишь! Построишь, Саня, еще как построишь! И чаще всего оно именно так и строится! Да, Саня, — с какой-то светлой грустью проговорила она, — забыть я тебя не смогла, как ни старалась! И все эти годы я только напрасно боролась с собою… Ничего не поделаешь, Саня, я проиграла…

Она замолчала, и на ее глазах выступили слезы, горькие слезы женщины, прожившей всю свою жизнь в пустоте. Баронин, пересев к ней, ласково обнял ее за плечи.

— Глупышка, — посмотрел он ей в глаза, — проиграли мы оба…

И в следующее мгновение их губы слились в долгом, каком-то исповедальном поцелуе, в котором он просил прощение, а она даровала его… Хотя, наверно, в той сумасшедшей стране, что называется любовью, никогда не бывает ни виноватых, ни тем более правых. Любовь свободна, и этим сказано все. И Баронин в который уже раз с грустью подумал о непредсказуемости жизни. Рядом, в соседней комнате, лежала убитая горем женщина, а они были сегодня по-настоящему счастливы, и даже огромное горе Зои не могло затенить радость их долгожданной встречи…

— Наш самолет идет на посадку! — голос длинноногой стюардессы оторвал Баронина от воспоминаний. — Просьба не курить и застегнуть посадочные ремни!

Еще через сорок пять минут Баронин вышел на привокзальную площадь. Столица встретила его неприветливо. Лил проливной дождь. Впрочем, дождь по народным приметам как раз считался хорошим знамением при начинании любого дела. И Баронин, высоко прыгая через лужи, направился к стоявшим в стороне «левакам»…

Глава 3

Где бы он ни находился, человек уровня Каткова обречен на всеобщее внимание. Так было и на воле, и в тюрьме, и на этапе. И как только он, щурясь от бившего в глаза яркого осеннего солнца, вышел из своего вагон-зака на даже не отмеченном на картах глухом таежном полустанке, со всех сторон послышались восхищенные голоса:

— Смотри, смотри, Ларс!

— Да, он самый!

— Где? В чем?

— Да вон тот, в синем «адидасе»!

— Его куда? На седьмую?

— Да вроде туда…

— Тогда живем!

Да что там зеки, сам начальник прибывшего из колонии конвоя, повидавший виды и давно уже научившийся отличать зерна от плевел упитанный капитан с раскосыми похмельными глазами, вытянув толстую красную шею, с интересом рассматривал нового «смотрящего». И остался крайне доволен увиденным. Силен, ничего не скажешь, силен! Такой, дай ему волю, не только зону, пол-России в руках удержит…

Впрочем, ничего удивительного в таком внимании к прославленному на всю Россию авторитету не было. Ведь не дают прохода тому же Бельмондо, играющему через раз то полицейского, то мафиози! Так почему же должны оставаться вне внимания публики те, с кого и «делали жизнь» знаменитые артисты? В той же Японии оябуны всегда пользовались не меньшей популярностью, нежели остальные знаменитости Страны восходящего солнца. Да так оно и должно быть. Как бы прекрасно ни играл Ален Делон гангстера, он все равно только играл его, ничем не рискуя и только обретая. Славу и деньги. А Ларс и ему подобные не играли, они-то как раз и жили той самой жизнью, о которой ни Бельмондо, ни Делон по большому счету даже и представления не имели…

Правда, сам Ларс, стоявший на местами уже порыжелой и все еще сырой от росы траве, в эту минуту ничего не замечал вокруг себя. Глядя в высокое холодно-прозрачное небо, он с наслаждением вдыхал в себя полной грудью свежий прохладный воздух, казавшийся после пропахшего тюрьмой вагон-зака особенно чистым. Где-то высоко над ним, на огромной ели, выбивал барабанные дроби дятел. И совсем неожиданно для себя Катков вдруг увидел такой же погожий сентябрьский день, пахнувшую сухими листьями и антоновкой лужайку, залитую ярким солнцем, и себя, работающего в спарринге с Санькой Барониным, изо всех сил старавшегося достать его своим коронным маваси-гири…

Вновь прибывших посадили на корточки, и началась обычная в таких случаях перекличка. Проводил ее сам начальник конвоя. Выслушав от осужденного его имя и отчество, статью, начало и окончание срока, он впивался в него своими не проспавшимися после вчерашнего глазами так, словно мог заглянуть ему в душу. Тщательно проверив все доставленные ему документы, он сложил их в потертый портфель и тут передал его стоявшему рядом огромному сержанту с неожиданно розовым, словно у застеснявшейся невесты лицом. Потом, свирепо взглянув сверху вниз на сидевших перед ним зеков своими так и не протрезвевшими до сих пор глазами, громко и почему-то зло прокричал:

— Вы поступили в распоряжение конвоя! Шаг в сторону рассматривается как попытка к бегству! Конвой стреляет без предупреждения! Все ясно? — добавил он уже от себя, зловеще сузив раскосые глаза.

Ответом ему послужило всеобщее красноречивое молчание. Уж куда яснее? Да что там зеки, даже дятел, услышав капитанский рык, и тот, на мгновение прекратив выбивать свои барабанные дроби, удивленно покосился на капитана своим черным круглым глазом.

— Ну а если ясно, — продолжал надрываться капитан, — первой группе встать! За мной шагом марш!

Осужденных ожидали три автозака. И два из них, получив свою порцию осужденных, натужно взревели моторами и, тяжело переваливаясь с боку на бок, сразу же ушли по проселочной дороге в тайгу. А вот с третьим, в котором должен был ехать Ларс, случилось непредвиденное. В самый последний момент у него полетел карбюратор. И уже не на шутку рассвирепевший капитан, мучившийся с утра тяжелым похмельем, во всю мощь своих прокуренных легких обрушил на шофера целую лавину матерщины. Высказав все, что он думал о нем, его долбаном карбюраторе и о произведших его на свет родителях, он закончил свою гневную речь почти спокойным приказанием исправить поломку в считанные минуты. Покончив с шофером, то и дело вздрагивавшем от очередного крепкого слова солдатом-первогодком в мешковато сидевшей на нем форме и огромных сапогах, он повернулся к стоявшим метрах в пяти от автозака осужденным.

— Всем сесть на землю! И сидеть у меня тихо, как мыши! Иначе — пуля! — приказал он все тем же страшным голосом, которым он говорил уже скорее по привычке, нежели действительно стараясь запугать кого-нибудь. А когда его приказание было незамедлительно исполнено и осужденные, несказанно обрадованные возможности хотя бы немного еще побыть в лесу, уселись на траву, положив перед собой свои сидоры, капитан сменил гнев на милость.

— Можно курить! — прохрипел он и достал из кармана брюк мятую пачку «Примы».

Как и все, усевшийся на траву Ларс тоже вытащил сигарету и примостившийся рядом с ним высокий парень с длинным шрамом на щеке услужливо щелкнул зажигалкой. Поблагодарив Резаного, как кликали парня, легким кивком головы, Ларс сразу же определил его масть. Впрочем, вокруг него и сидели в основном воры, дальше шли мужики и уже за ними восседало несколько новых, крупные, хорошо прокачанные парни с мощными шеями и с очень похожими друг на друга невыразительными лицами. Эти смотрели на него скорее с интересом, нежели с почтением, которого они никогда не испытывали по отношению к воровской масти. Их стихией был беспредел, и на воровские «понятия» они смотрели с презрением.

Глубоко затянувшись, Катков выпустил большое облако синего дыма, которое медленно поплыло в сторону тайги и уже очень скоро, обволакивая ветви деревьев голубым и молочным туманом, исчезло где-то в чаще.

Да, воровской мир снова воевал, как воевал практически всегда. И Ларс с подачи все того же Антиквара, прочитавшего ему в свое время несколько лекций на эту тему, хорошо знал его историю. Это до революции все было просто. Воры воровали, сыщики ловили, а на каторге, как тогда называлась зона, справлялся воровской закон. Но вот долбанули по оплоту царизма из «Авроры», и пошло-поехало! Грабь награбленное! И грабили кто во что горазд! Гоп-стопари, налетчики, громилы… Не обошлось и без бывших. Те особенно зверствовали, мстя отнявшим у них власть хамам и добывая в гохранах золотишко и камушки на Парижи. Но давили их «товарищи» со всей силой своего пролетарского сознания. А недобитых на «эксах» эсеров да анархистов, теперь называемых, правда, жиганами, ссылали «в не столь отдаленные»! А там свои законы и свои вожди и, значит, новая кровь! Победа осталась за ворами. Хотя и не без помощи «кожаных курток», стрелявших за политику без пощады. Но мира не было и среди победивших. И теперь уже урки — самые крутые авторитеты — оспаривали с ножами в руках свое право быть первыми. Ну а затем наступило время воров в законе, которыми, по сути дела, и становились вчерашние урки. Но не все они были намерены служить воровской идее, и многие из них, постепенно отходя от жестоких воровских «понятий» и не желая больше подчиняться паханам, потянулись к администрации. Их тут же окрестили суками, считая предателями. Ну а те, в свою очередь, ненавидели воров, и грянула знаменитая «сучья война» сорок седьмого — пятьдесят третьего годов. Воры безжалостно расправлялись с суками где только могли, и те отвечали им тем же. Дело дошло до того, что почти каждый вор в законе имел ритуальное оружие — двусторонний нож, которым он резал ссученных.

Но вот кончилась война, и суки получили неожиданное подкрепление в лице военных, пачками летевших в зоны. Правда, эти пошли еще дальше, выступая не только против воров, но и против самой администрации, с помощью воров и правивших в ГУЛАГе, вызвав неслыханные для тридцатых и начала сороковых годов случаи неповиновения. А когда воры одержали верх и в этой кровавой бойне, их уже поджидала другая напасть. Количество лагерных авторитетов к середине пятидесятых уже превышало ту критическую массу, за которой неизбежно следует взрыв. И на зонах с утра до вечера шли кровавые разборки между многочисленными маршалами уголовного мира. Воры в законе стали теперь мешать уже самой власти, а она, эта власть, будучи преступной сама по себе, не любила, когда ей мешали. И созвал Лаврентий Павлович всесоюзное совещание начальников лагерей. Тема была проста как выеденное яйцо. «Ликвидация воров в законе как фактор повышения эффективности социалистического труда в лагерях». Не больше и не меньше… И пошли паханы и их кодланы на этап, а с него на одну и ту же зону на севере Свердловской области. Расчет великого инквизитора оправдался. На зоне снова полилась кровь, теперь уже только воровская. И когда на трон восходил очередной авторитет, он тут же «определялся» в отдельный барак, где его с нетерпением ожидали те, кого он сменил. И всего за каких-то полгода чуть ли не весь цвет воровского мира отправился в преисподнюю…

Наследники Берии вели себя гуманнее. Во всяком случае, поначалу. Был даже создан специальный лагерь, куда переводили уцелевших воров в законе, и там им предлагали… отречься от воровской идеи! Но не тут-то было! Из нескольких сотен авторитетов отреклись единицы. И тогда на смену прянику пришел, как это обычно и бывает, кнут. Воров в законе принялись истреблять. Делалось это по-разному. Иногда просто бросали в тюрьмы на хлеб и воду, иногда били из нетабельного оружия на воле, но чаще воров уничтожали руками самих же воров. Как? Да очень просто! С помощью провокаций. Если зона была воровская, то распускались слухи о том, что на нее идет этап с суками, а если зона была «красной», то и слухи носили противоположный характер. При этом на зоны шел самый обыкновенный этап.

Понятно, что к встрече готовились. Как сами зеки, так и администрация. Срочно заготавливались ножи, дубинки, точились заточки. Администрация расширяла внешний периметр лагеря на несколько сот метров, дабы создать простор для предстоящих битв. Ну а когда наступал роковой день, хладнокровно наблюдала за кровавыми сражениями.

И все же воров, как класс, уничтожить не удалось. И они снова заявили о себе уже в шестидесятых, когда пышным цветом начинали расцветать теневики. Ничего не поделаешь, крепко засел лозунг Ильича Первого «Грабь награбленное!» Вот и грабили, выполняя заветы вождя пролетариата. Акулам, как называли теневиков, это, понятно, не нравилось, но что было делать-то? Да, были связи в коррумпированной милиции, но и она вряд ли бы спасла их от удара ножа или пожара. Все они так или иначе были на виду. А об охране тогда не могло быть и речи. Так что куда проще было уйти «под крышу» какого-нибудь крутого уголовного авторитета, нежели тратить силы и деньги, а иногда и саму жизнь на бесцельную борьбу с ними. Когда же бывшие цеховики, превратясь поначалу в кооператоров, а потом в банкиров и фирмачей, вышли из подполья, нужда в крепкой «крыше» увеличилась во много раз. Конкуренция, рынки сбыта, раздел территории, выбивание долгов — все это требовало участия специалистов заплечных дел. И случилось то, что и должно было случиться. Новое время выдвинуло новые идеи, от которых классические воровские «понятия» уже отставали. Да и как теперь вору в законе, становившемуся богатым человеком, было отказываться от собственности, дома и семьи? Да еще периодически садиться в тюрьму, дабы поддерживать свой авторитет? И последовал новый раскол, и новая кровь. Впитавшие в себя сегодняшние идеи авторитеты сокрушали тех, кто все еще цеплялся за старые «понятия». К тому же начался дележ территории с «пиковыми», как называли авторитетов кавказской национальности, и «апельсинами» — ворами в законе, купившими это звание. Очень скоро появились и новые крутые среди никогда не сидевшей молодежи, презиравшей воровской мир и плевавшей на его законы. И снова зазвучали теперь уже автоматные очереди. Борьба шла с переменным успехом. Правда, если на воле новые порою и одерживали верх в битвах с братвой, то на зонах пока еще правили бал все-таки воры. К тому же новые, не признававшие никаких «понятий», зачастую стояли комом в горле и самой лагерной администрации, привыкшей править зоной через воровских авторитетов. Как это было и на той самой зоне, на которую уже приехал Ларс, и где именно ему предстояло теперь железной рукой навести порядок. Правда, новые изрядно потрепали ему нервы и дома, и особенно один из них. Тот самый Семен Каротин, который накинул удавку на приезжавшего к нему когда-то в лагерь Калюжного, личность по-своему интересная и по-своему яркая. Катков хорошо знал его историю…

Каротин приехал в Николо-Архангельск из Челябинска с трудовой книжкой крестьянина и непомерным апломбом. Сначала этого апломба хватило всего лишь на место швейцара в ресторане «Шторм», а потом бармена в ночном кафе «Тихий океан». Правда, он не только подавал все это время плащи и шарфы, но внимательно присматривался и постепенно отбирал для будущей «работы» подельников. Таких, на кого можно было положиться. И в один прекрасный вечер с отборной бригадой из таких же, как и он сам, залетных «джентльменов удачи» посетил «Шторм». Директор «Шторма» тут же вызвал боевиков Клеста, под чьей крышей он работал. И те, довольные возможностью размяться, тут же явились на вызов. Но разминалась в тот вечер бригада Каротина, отмолотив их так, что кое-кто из бандитов очнулся только в больнице. А опьяненный победой Каротин уже через неделю наехал на «Тихий океан». И на этот раз стрелка с подручными Клеста закончилась страшным побоищем, с новой кровью и трупами. А когда братва справляла тризну по убиенным, кто-то из боевиков Каротина бросил в кафе противотанковую гранату. На этот раз убитых было четверо. Еще троих хирурги склеивали буквально по кускам. Все попытки «крестных братьев» выйти на него самого и его людей оканчивались неудачей. Да и как в большом городе определить среди приезжих, кто есть кто? А Каротин оказался прирожденным организатором и создал хорошо законспирированную организацию с жесткой, если не сказать с жестокой дисциплиной. За малейшее неповиновение он убивал на месте. Да и общак он создал довольно оригинальный. В то время, когда воры отдавали в свою святая святых все добытое и получали из него дивиденды согласно «штатному расписанию», Каротин брал со своих лишь определенный процент от добываемого.

Утвердившись, он «поехал» дальше, наезжая уже на всех подряд, и одним из первых под его «колеса» попал и Калюжный, которого вконец обнаглевший Каротин обкладывал непосильной данью, чуть ли не каждый месяц нещадно увеличивая ее. И когда давший слово бизнесмену покончить с беспределом Ларс вернулся в Николо-Архангельск, он и не подумал сразу же бросаться в бой с открытым забралом. А стал кропотливо копить силы, определяя направление главного удара. Благо, что бок о бок с ним уже «трудились» Красавин и Бродников…

— Встать!

Резкий окрик начальника конвоя означал: наконец-то карбюратор починен. Осужденные один за одним поднимались в автозак. Ларс поднялся, понятно, первым и сразу же брезгливо поморщился. Даже эта тарантайка была насквозь пропитана неистребимым тюремным запахом…

В пути машина снова сломалась, и они простояли в тайге еще почти час, пока бледневший и красневший шофер под сыпавшимися на него градом ругательствами чинил свой драндулет. Все время пути Ларс ощущал на себе чей-то пристальный взгляд, и когда наконец осмотрелся, то встретился глазами с тщедушным парнем лет двадцати шести. Он обратил внимание не на его жалкое телосложение, а на выразительное, буквально светившееся мыслью лицо. Во взгляде парня не было ни чинопочитания, с каким на него смотрели зеки, ни интереса, какой он вызывал у не знавших его конвоиров, ни даже страха, с каким взирали на него довольно многие. Это был скорее взгляд ученого, пытавшегося разгадать очередной феномен природы… Встретившись глазами с Ларсом, Очкарик, как кликали парня, не стушевался, не отвел глаз, а продолжал смотреть на него все с тем же вдохновением, с каким ученый смотрел бы на давно разыскиваемую им книгу. Улыбнувшись, Ларс подозвал к себе Очкарика, и сидевшие рядом с ним воры почтительно подвинулись, когда тот примостил свой тощий задик на скамейку рядом с Катковым.

— Судя по вашим взорам, — неожиданно на «вы» обратился к нему Катков, — я вызываю у вас неподдельный интерес…

— Да, конечно, — совершенно спокойно ответил тот. — Глядя на вас, я думал над великой иронией истории…

Катков покачал головой. Вряд ли кто-нибудь еще из присутствующих смог бы не только размышлять над «иронией истории», но и вообще так легко и непринужденно выговорить подобную фразу.

— И в чем же она, эта ирония, заключается? — уже заинтересованно спросил он.

— В том, — охотно заговорил Очкарик, — что в России всегда существовала огромная дистанция между сутью идеи и ее конечным результатом! Мы хотели построить самое свободное общество в мире, а выстроили концлагерь, мы собирались создать суперчеловека и превратили его в самое забитое существо на планете! И так во всем…

— Ну а какое все это имеет отношение ко мне? — усмехнулся Ларс. — Надеюсь, вина на этом лежит все-таки не на мне!

— Да нет, конечно! — сразу двумя руками взмахнул Очкарик. — Избави вас Господь! Я подумал только о том, что и в ГУЛАГе не могло быть иначе. Приближая к себе воров в законе, органы, которые почему-то принято называть компетентными, выковывали оружие, которое обратилось в конце концов против них самих!

— А, — покачал головой Кактов, — вот вы о чем…

Ему хорошо была известна легенда о том, как в свое время ОГПУ использовало, лагерных авторитетов в своих целях. Да, все правильно, чтобы управлять миллионами заключенных одних людей в зеленой форме не хватило бы просто физически. И в ход пошли воровские авторитеты, которым предоставлялись некоторые льготы в лагерях, которые они должны были отрабатывать, подавляя инакомыслящих и держа в ежовых рукавицах остальных зеков. Кончилась вся эта затея тем, что правившая через воров в законе зоной администрация в конце концов и сама попала в зависимость от них. И всего только одно произнесенное «смотрящим» лагеря слово могло поднять зону на бунт, спровоцировать голодовку или, наоборот, заставить выйти на работу и работать по-стахановски. В свое время Антиквар много рассказывал ему о тех веселых временах.

— Вполне возможно, — проговорил он, — что доля истины в этом есть, но всего-навсего доля! Не забывайте, что власти шли на подобные меры не из-за любви к лагерным авторитетам, которых, кстати, они потом же и принялись истреблять с той же исступленностью, с какой до того истребляли так называемых врагов народа! Если бы они даже и не хотели этого, другого выбора у них не оставалось! Кто, спрошу я вас, хозяин на зоне: вы, совершенно случайно на нее попавший, или человек, для которого она мать родная? Помните знаменитые татуировки «Не забуду мать родную»? — Очкарик кивнул. — Вам-то хорошо известно, что под этой самой матерью подразумевалась далеко не мать физическая, а мать именно духовная, какой для вора всегда была тюрьма…

— Что, и здесь есть духовное начало? — с некоторым недоумением посмотрел на Каткова Очкарик.

— А как же? — пожал плечами тот. — Что бы мы ни делали, в любом случае сначала всегда было слово! И воровская идея, как и любая другая, имеет право на жизнь! А если есть идея, то всегда найдутся и ее сторонники! И в нашем мире все как в жизни, всегда есть те, кто свято служит ей, и те, кто только прикрывается ею, как щитом… А если копать глубже, — вспомнил вдруг Катков беседы с Ли Фанем, знакомившим их с Санькой с основами даосской и чань-буддийской философии, — само понятие честность само по себе ничего не значит и обязано своим существованием только нечестности! Две стороны одной и той же медали, по сути дела, представляют собой одно и то же! Большинство живущих на земле людей не воруют не потому, что уж очень честны, а только из-за боязни быть пойманными и отправленными туда, куда нас везут сейчас! Мне подобная нравственность представляется весьма относительной…

Очкарик не отвечал. Он был поражен. Услышать от уголовника подобные речи он не ожидал. Ни в СИЗО, ни на этапе он, кроме мата и всех этих «ништяков» и «западло», практически больше ничего не слышал. А тут…

— И хотели бы того власти или не хотели, — закончил свою мысль Катков, — в тюрьмах и на зонах было бы то же самое, ведь лагерная администрация, даже хорошо организованная — всего-навсего внешняя сторона лагерной жизни, а ее внутреннюю суть все равно определяют воры…

И снова Очкарик промолчал, продолжая все с тем же недоумением смотреть на Каткова.

— Вам интересно, — правильно понял его изумление Ларс, — как я сам дошел до жизни такой?

Очкарик молча кивнул.

— Отвечу вам словами все того же Старого Завета, — грустно усмехнулся Катков. — В начале было слово…

Пораженный этими словами собеседник только пожал плечами, но на его лице было написано все то же удивление. До него, окончившего исторический факультет Санкт-Петербургского университета, вдруг впервые в жизни дошла та простая истина, что люди могли служить не только коммунизму или фашизму.

В этот момент машина тронулась с места, и Очкарик, кивнув Каткову, занял свое место среди мужиков. Правда, здесь он ни о какой идее уже не спрашивал…

После всех дорожных злоключений в колонию автозак прибыл только к часу дня. Он остановился около двухэтажного, красного кирпича здания с невысокой, пристроенной к нему башней. В этой башне находился пункт наблюдения и контроля связи с вышками, расставленными по всему периметру зоны. В обе стороны от здания была натянута колючая проволока. Здесь находилась проходная, или, как ее еще называли, вахта, дарующая свободу одним и отбирающая ее у других. Здесь все еще висел выцветший на солнце и полинявший от дождей блеклый плакат с совершенно неуместными нынче словами: «На волю — с чистой совестью!» Поскольку сразу же возникал вопрос: а что же там, на воле, с этой чистой совестью делать? Начальный период накопления капитала отличался как раз именно отсутствием не только чистой, но и вообще какой бы то ни было совести…

Из автозака вышел уже повеселевший капитан и направился к вахте, но уже через несколько секунд он вышел из нее и сделал знак водителю автозака, которого нещадно материл всю дорогу, подъезжать к поржавевшим воротам какого-то грязно-бурого цвета. В следующее мгновение ворота открылись и из них вышли трое: долговязый капитан, исполнявший в этот день обязанности дежурного помощника начальника колонии, круглый, словно рыба-шар, прапорщик с заспанным хмурым лицом с повязкой начальника войскового наряда и дежурный прапорщик, совсем еще молодой парень, слегка прихрамывавший на левую ногу.

— Чего так долго? — недовольно взглянул на начальника конвоя прапорщик с заспанным лицом, как и его старший товарищ тоже измученный похмельем.

— Да ну его к черту! — Лицо капитана снова перекосилось от злости. — Два раза, зараза, карбюратор чинил! Как нарочно!

Конечно, понять муки этого в общем-то не злого человека было можно. Ведь прапорщик еще с утра заготовил похмельную бутылку с маринованными грибками и капусткой. И сидеть в тайге, изнывая от жажды, зная, что тебя ждут такие деликатесы, испытание, прямо скажем, для пьющего человека не простое.

— Ну ладно, — усмехнулся хорошо понимавший страдания капитана прапор, — заканчивай с ними и давай ко мне, а то прокиснет!

— Теперь уж не прокиснет! — впервые за всю дорогу улыбнулся капитан, направляясь к автозаку.

По его приказу сидевший внутри сержант снял замок с решетчатой двери, отделявшей его от осужденных, и громко, словно обращался к людям с дефектами слуха, проорал:

— Выходить по одному! Руки назад!

Вздрогнувший капитан недовольно посмотрел на сержанта, но ничего не сказал. Это было бессмысленно. Сколько раз он предупреждал его не орать во всю глотку, но тот так и не внял ни его приказам, ни просьбам, ни даже угрозам засадить его за эту решетку самого.

В окружении автоматчиков и проводников с собаками вновь прибывшие вошли в открытые ворота, и те сразу же закрылись за ними с каким-то торжествующим лязгом, словно были довольны, получив свои очередные жертвы. Теперь уже по сути дела без пяти минут зеки оказались еще перед одними воротами, которые и вели на зону. А когда распахнулись и те, их встретили три одетых в черные халаты контролера, сразу же приступившие к обыску. И проводили они его быстро, сноровисто и с большим знанием дела. Выворачивали наизнанку мешки, они отбрасывали в сторону все то, что проносить на зону было не положено, с первого же взгляда определяя, как и с кем себя вести. Пропущенные через них люди оказывались уже на зоне и могли видеть и огромный плац, и двухэтажные бараки, и административные здания. Когда за последним из них ворота закрылись, их повели в административный корпус. Там вновь прибывших поместили в находившуюся на первом этаже просторную комнату, по периметру которой были расставлены деревянные скамейки, а на стенах сохранились глупейшие плакаты еще советского времени. И пока зеки от нечего делать изучали безмозглые лозунги, их по одному уводили на второй этаж. Именно там, за обитой черной кожей и уже изрядно потертой дверью за большим письменным столом восседал сам «хозяин» — полковник внутренней службы Олег Петрович Вахрушев, полный седоволосый мужчина, недавно разменявший шестой десяток, с темно-свекольным лицом, выдававшим его давнюю гибельную страсть к горячительным напиткам. Метрах в четырех от него, чуть ли не в самом углу, словно в засаде, притаился «кум» — начальник оперативной части, невзрачный майор с лисьим лицом и огромной лысиной.

Пред не совсем светлые очи этой далеко не сладкой парочки Катков предстал шестым по счету. И Вахрушев, опытный и битый жизнью мужик, прекрасно понимая, с кем имеет дело, радушно проговорил:

— Ну здравствуй, Вениамин Борисыч, присаживайся! — широким жестом он указал на стоявший посередине комнаты стул.

Полистав для вида лежавшее перед ним дело, он снова перевел свой тяжелый взгляд на усевшегося Каткова.

— Что ж, Вениамин Борисыч, бывает!

Тем самым он как бы сразу же говорил, что все написанные бумаги для него не имеют никакого значения и он не верит тому, что Ларс мог так проколоться. «Кум» тоже закивал лысой головой, отчего по комнате чуть было не забегали светлые блики.

Вахрушев пустых слов не говорил. На зонах их вообще не говорят. Даже начальники. Слишком велика себестоимость каждого произнесенного слова, за которое чаще всего потом приходится так или иначе отвечать. Но и не темнил, а сразу же взял быка за рога! Да, что и говорить, зона тяжелая! И надо бы привести ее в божеский вид. Старый «смотрящий» так ничего и не смог сделать, но теперь с его приходом…

Ларс слушал молча. Все, о чем ему сейчас говорили, он давно знал. Потому и искал на эту зону крутого мужика. Бывший здесь «смотрящим» Болт ему никогда не нравился. И не бывать ему бы никогда паханом, если бы не просьба одного из центровых. Конечно, сидевшие перед ним люди заботились не столько о зоне, сколько о себе. Сидеть на бочке с порохом, к которой по нашим беспредельным временам в любой момент мог быть поднесен фитиль, не хотелось никому. И они были не только владыками зоны, но одновременно и ее заложниками.

Да, не много слов было произнесено на этой встрече, но тем не менее было сказано все… После аудиенции новообращенных зеков повели на вещевой склад, где их отоваривал низенький каптерщик, не в меру суетливый двадцатипятилетний парень, говоривший по-русски с татарским акцентом.

На склад Ларс, понятно, не пошел, все, что ему было нужно, уже давно лежало в отряде. А переодеваться в лагерную робу у него не было ни малейшей охоты. И он сразу же направился к себе в барак, у входа в который его ожидала целая делегация, возглавляемая старым корешем еще по первой ходке Пашой Грошевым по кличке Артист.

Он первым и подошел к новому «смотрящему», остальные, оставшись на месте, почтительно переминались с ноги на ногу, как это всегда бывает с подчиненными при виде большого начальника.

— Рад тебя видеть, старина! — Ларс крепко обнял старого приятеля, с которым за шесть лет выхлебал не один котел каши.

— Здравствуй, Веня, здравствуй, дорогой! — ласково ответил растроганный Артист, встретившийся сейчас не только с закадычным корешем, но и со своей давно ушедшей в невозвратные края молодостью.

Дружески похлопав Артиста по спине, Ларс сделал шаг назад и внимательно посмотрел на разительно изменившегося Грошева. И куда делся тот элегантный и всегда подтянутый парень, к которому за его веселый нрав относились все без исключения на зоне с симпатией?

— Что, Веня, — улыбнулся тот, — постарел?

— Есть немножко! — грустно ответил Катков.

— Ну и ты не помолодел! — снова улыбнулся Грошев. — Хотя выглядишь молодцом!

Они вошли в барак, и Грошев представил Ларсу почтительно смотревших на него авторитетов, составлявших ближайшее окружение Болта.

Пожимая руки, Ларс окидывал каждого быстрым оценивающим взглядом. Он всегда считал, что первое впечатление, основанное больше на интуиции, самое верное.

И остался доволен осмотром. Братва была подходящая. К тому же большинству «крестных братьев» было уже за тридцать. Возраст, с которым приходили настоящие понятия…

Этим же вечером, собравшись в каптерке, авторитеты зоны за весьма роскошно накрытым столом отмечали прибытие нового «смотрящего».

Артист разлил водку по стаканам, и разливал он почему-то левой рукой. Перехватив сочувственный взгляд Ларса, он грустно улыбнулся.

— Привык все делать левой, Веня! Правая-то, сам знаешь…

Веня знал… Когда-то Артист был марвихером высшего класса. Но в один тоскливый осенний вечер отчаявшиеся его засадить менты до полусмерти избили Грошева за какой-то пустяк. Особенно досталось его правой «рабочей» руке. Долго, очень долго ходил по врачам Грошев, пока наконец не наткнулся на какого-то умельца в небольшом уральском городке. Тот не надувал щек и не делал страшных глаз при виде скрюченной пятерни Артиста, которой в свое время мог бы позавидовать сам Кио. Он просто громко рассмеялся и, заметив недоуменный взгляд Грошева, пояснил: «Интересный случай! Очень интересный! Завтра сделаю!»

И действительно сделал! После виртуозно исполненной им операции подвижность руки была восстановлена процентов на семьдесят. Но о щипачестве уже не могло быть и речи, и пришлось Паше менять масть…

Разлив водку, Грошев вопросительно посмотрел на Ларса. Дружба дружбой, но банковал здесь теперь он. И вперед не стоило соваться даже ему, старому другу «смотрящего». Даже за столом.

— Давай, Паша! — улыбнулся тот.

— Братва, — Артист, держа все в той же левой руке стакан, поднялся со своего места, — давно я не испытывал такой радости, какую испытал сегодня! И как на духу скажу вам, что нам очень повезло! С приходом Вениамин Борисовича…

Любивший Каткова Грошев говорил еще долго, а Ларс с застывшей у него на губах улыбкой смотрел на него и вспоминал его последнее дело. Что там говорить, став мошенником, Артист остался все тем же легким и находчивым человеком, каким он и был всегда! Ну а о том, как он «бомбил фраеров», можно было написать одновременно остросюжетный и юмористический рассказ, ибо и здесь он проявил недюжинную смекалку и находчивость. Хорошо одетый, он приезжал к комиссионным магазинам, торговавшим машинами, и искал «карася», чаще всего какое-нибудь лицо среднеазиатской национальности. Потолкавшись, он заводил с ним знакомство, и уже очень скоро выяснялось, что интересы новоявленных приятелей удивительным образом совпадают. «Лицу» была нужна машина, а у Артиста имелся счастливый лотерейный билет, который тот собирался продать. Они били по рукам и ехали за билетом, который Грошев не отваживался по понятным причинам носить с собой, ведь мошенников да и откровенных бандитов сейчас, как всем было известно, развелось видимо-невидимо. Получив билет в руки, «лицо» заходило в первую же попадавшуюся им по дороге сберкассу и проверяло выигрыш. И надо было видеть его радость, когда работница сберкассы, проверив таблицу и билет, поздравляла его с таким крупным выигрышем! Не помнивший себя от свалившегося на него счастья, всего-то двадцать пять штук, среднеазиат тут же выкладывал тоже весьма довольному завершением сделки Артисту двадцать пять косых. Потом… «лицо» сидело в самых различных кабинетах и долго и сбивчиво объясняло, какой ему попался нехороший человек! А идея была проста как правда! Грошев подбирал выигрышные таблицы лотерей из других союзных республик, которые можно было проверить только в центральных районных сберкассах. Именно туда он и водил желавших купить машины. А его люди перед этим меняли в этих сберкассах таблицы на отпечатанные им самим, куда и были вписаны данные имевшихся у него билетов. Все было просто и гениально…

— Так что теперь, Вениамин Борисович, — заканчивал свою несколько на радостях затянувшуюся речь Грошев, — я думаю, исправим некоторые возникшие недоразумения!

— Исправим! — поднялся со своего места и Ларс и чокнулся с повеселевшими авторитетами.

Он залпом выпил налитый под завязку двухсотграммовый стакан и с удовольствием закусил тонко порезанным салом с чесноком. Потом потянулся к лежавшей рядом с бутылками пачке «Мальборо». Один из сидевших рядом с ним воров в щегольски пошитом специально для него из черной джинсовой ткани костюме и начищенных до зеркального блеска «козаках», предупредительно щелкнул зажигалкой. Кивком поблагодарив вора, Катков глубоко затянулся и, улыбаясь, взглянул на Грошева.

— Ну что тут у вас? Новые одолели?

— Да не одолели, Веня! — поморщился тот. — Просто обнаглели! А Болт, сам знаешь, либерал! То ладно, это ладно, вот и упустил момент! А когда спохватился, то было уже поздно. А десять дней назад, — бросил он взгляд на календарь часов, — после ухода Болта они не вышли на работу…

И Ларс услышал столько раз виденную им и слышанную историю.

Зона, где он теперь числился «смотрящим», продолжала, как это ни странно, работать даже в это сумрачное время российской истории.

Порядок был давно известен и стар как мир. На зоне работали все, кроме воров. Но избалованные вседозволенностью на воле новые, не имея за спиной жизни на зоне, и значит, лишенные пиетета перед воровским законом, сразу же после ухода Болта больше пахать не пожелали. И когда один из авторитетов потребовал выйти на работу, его просто-напросто избили.

За него, понятно, вступились, и началась месиловка. Три вора и один новый так и остались лежать на поле брани, проткнутые в нескольких местах заточками. Еще пять человек воровской масти получили ранения «разной степени тяжести».

С того самого дня новые не только не работали, но и вообще плевали на воров. Зона затаилась в глухом ожидании: кто кого? Поскольку «спортсменов», как еще назывались представители новой волны, было в каждом отряде предостаточно.

— Вот такие у нас дела, Веня! — закончил свой невеселый рассказ Грошев. — Предпринимать мы ничего не стали, поскольку ждали тебя…

Он замолчал и взял из пачки сигарету.

Ларс только покачал головой. Да, нечего сказать, дожили! Ворам уже на зоне начинали диктовать волю! Хотя, с другой стороны, прекрасно понимал новую поросль. А почему они, являя собою определенную силу, должны были подчиняться каким-то совершенно непонятным для них людям, которые к тому же придумали какие-то там допотопные законы!

Никто из них не испытывал даже малейшего трепета перед словом «закон»! И «понятия» были для них пустым звуком! Конечно, это шло с воли, где царил беспредел и «спортсмены» творили все, что им заблагорассудится!

Переговоры? А на кой черт они сдались! Прав тот, кто нажмет на гашетку первым! Вот и вся философия! К сожалению, на смену мозгам пришли мышцы. И если тот же Антиквар всю свою жизнь работал в первую очередь мозгами, то здесь ими и не пахло! Зачем придумывать и хитрить! Все просто как выеденное яйцо! Перо в бочину и все дела! А нет, так и из волыны можно…

Винить их в этом было уже нельзя. В советское время инженеров и тех отучили думать, так чего же требовать от их детей, впитавших в себя вбиваемую в течение десятков лет апатию мысли. А разве кто-нибудь из этих самых выбившихся на самый верх «инженеров» убирал когда своего конкурента в честной борьбе? Нет, и тысячу раз нет! В ход шла любая подлость!

Катков взглянул на Грошева, явно ждавшего от него ответа.

— Кто у них главный?

— Юрий Богатырев, кликуха Вол, — ответил Грошев. — В третьем отряде…

— Ну что же, — поднялся из-за стола Ларс, — пойдем познакомимся с этим Юрой!

Авторитеты, одобрительно зашумев, поднялись вслед за своим новым вожаком. Да, это не Болт. Сразу быка за рога. И они, оживленно переговариваясь, потянулись за Ларсом.

На улице светила полная луна, и было очень тихо. Утомившийся за день лагерь спал. Катков медленно двинулся к бараку третьего отряда. Сейчас ему было не до философии. Сейчас он шел на кровь. И в том, что ее прольет именно он, Ларс не сомневался. Этого Вола он не боялся. Слишком много он видел подобных волов в своей жизни. И опасался их только на воле. Там, да! Могли и автоматной очередью шмальнуть, и гранату бросить, и семью подорвать. Но здесь, на зоне, он чувствовал себя уверенно…

Конечно, он сейчас поступал несколько не по правилам. По идее, он должен был вызвать к себе этого самого Богатырева и поговорить с ним «по душам». Но Катков хорошо знал, как на толпу действует личный пример. А разговоры… вещь, конечно, хорошая, но чаще всего совершенно бессмысленная…

На зоне, как, впрочем, и везде, всегда властвовал тот, кто на эту минуту был сильнее. Боятся, а значит, и уважают только сильного! И ему хотелось сейчас устроить небольшой спектакль. На виду у всех. А его непререкаемый авторитет должен зиждиться не только на слухах и легендах, а в первую очередь на том, что зеки увидят своими собственными глазами. И тогда эти легенды сразу же обрастут новыми. До него они видели откровенно слабого «смотрящего», бездействие и нерешительность которого поколебало их веру в неизбежность исполнения на зоне воровского закона. И теперь он был обязан эту веру восстановить…

Когда Ларс со своей внушительной свитой появился в бараке, дневальный, молодой двадцатилетний парень с оттопыренными до каких-то невообразимых пределов ушами, завидев такое количество зонных авторитетов, даже побледнел. Как он справедливо полагал, явились они вовсе не для того, чтобы пожелать кому-нибудь спокойной ночи, а скорее, чтобы эту ночь испортить. И его совсем не радовало то, что разборка состоится в его смену. Рассказывай потом сказки «куму» о том, что ты ничего не видел и не слышал!

— Ну, здравствуй, землячок! — приветливо поздоровался Катков с дневальным, заметив его испуг и смущение.

— 3-здравствуйте! — даже начал тот заикаться, сразу же сообразив, что этот рослый мужчина и есть тот самый знаменитый Ларс, о чьем приходе вот уже две недели говорила вся зона.

Но Катков, уже забыв о нем, направился в жилую секцию отряда, по архитектуре напоминающую собой спортивный зал. Одна стена этого зала была совершенно глухой, вторая смотрела на все тот же плац шестью высокими окнами. Вдоль обеих стен плотными рядами тянулись трехъярусные кровати. Уже уснувшие зеки, разбуженные приходом воров, недовольно заворчали, но разглядев, кто к ним пожаловал в гости, тут же умолкли. Воры же быстро и весело вскакивали со своих шконок и спешили взглянуть на знаменитого авторитета. Они давно ждали этого часа.

Поднялись и новые. Сразу же поняв, в чем дело, они тревожно переговаривались, ожидая выхода Вола. И он вышел. Им оказался почти квадратный в плечах и бедрах парень, пока еще бесстрашно взиравший на стоявших перед ним воров.

— Здравствуй, Юра! — дружески поздоровался с ним Ларс, сразу же определив, кто здесь есть кто.

— Привет! — холодно ответил тот, не проявляя ни малейшего испуга или смущения перед, как он уже догадывался, новым «смотрящим».

За несколько недель относительной свободы он уже успел глотнуть пьянящего воздуха свободы и не собирался никому ее уступать.

По ворам прошло движение. Этот «привет» прозвучал скорее как вызов, и теперь они вовсю глазели на Каткова. Склонив голову, Ларс с интересом смотрел на стоявшего перед ним парня. В нем и на самом деле было что-то волиное. Особенно в повороте тяжелой головы. С таким упрямством хорошо жену молотить где-нибудь на завалинке. Лидеру, да еще на зоне, необходимо быть более гибким.

— Ты знаешь, кто я такой? — все так же пока еще дружелюбно спросил Катков.

— Догадываюсь! — резко мотнул головой парень.

— А раз догадываешься, — все тем же задушевным ровным голосом продолжал Катков, — то слушай меня внимательно, Юра! С этой самой минуты ты будешь делать то, что делают и все! И конечно, работать! Труд, Юра, он облагораживает! Ты все понял? — вкрадчиво закончил он.

Вол, предчувствуя развязку, весь напрягся, а его гвардия, чем-то тоже напоминавшая буйволиное стадо, еще плотнее сплотилась за ним.

— Работать мы не будем, — наконец произнес Вол несколько хрипловатым от уже начинавшего его охватывать волнения голосом, — а жить будем по своим законам!

Послышался гул одобрения. Сплотившиеся вокруг него мускулистые парни уступать были не намерены. Да и с какой стати им, не признававшим никаких законов на воле, будут диктовать их здесь, на зоне? За право вести себя так, как им хочется, они готовы были на все. Они ни во что не ставили прежнего «смотрящего», да и сейчас не испытывали особого страха к этому мифическому Ларсу.

Катков понимающе покачал головой… Что ж, все правильно, только из таких и куются лидеры. Не дрогнул, не заюлил, а сказал то, что думал. И судя по его виду, уступать он не собирался. Впрочем, Ларс и не сомневался, что новые давно уже решили все для себя. И ему сейчас оставалось только одно: сломать этого парня на глазах у всех. Сила подчиняется только силе. И как ему было ни жаль этого мальчишку, другого выхода у него не было.

— Что ж, Юра, — грустно покачал он головой, — дело твое… Но смотри, Юра, не обижайся! — чуть ли уже не ласково предупредил упрямца Ларс.

— На что? — удивленно взглянул на него Вол.

— На ранения! — усмехнулся Ларс. — Сейчас я искалечу тебя! Хочешь сразиться со мною? Один на один! И даю тебе слово, что никто не вступится в драку, как бы она ни складывалась для меня! Как?

Вол удивленно посмотрел Каткову в глаза, полагая, что тот шутит. Но они были серьезны. Так, наверно, должен смотреть отец на зарвавшегося сына, лезущего вперед батьки в пекло. Он ожидал угроз, даже шантажа, для него не было секретом, что администрация была за воров и сейчас затаилась в поганеньком ожидании, кто кого! Но не тут-то было! Этот Ларс предлагал ему честный поединок! Другое, конечно, дело насколько можно полагаться на его слово…

— Не беспокойся, Юра, — словно угадал его мысли Ларс, — у меня слово золотое…

Авторитеты недоуменно переглянулись. По закону каждый поднявший руку на вора в законе терял право на дальнейшее пребывание на этой земле. И если этот Вол сейчас искалечит Ларса, они просто обязаны будут поставить его на ножи. Растерялся и сам Вол. Его поразила сквозившая в каждом слове Ларса холодная уверенность. А ведь и он сам производил впечатление! Под центнер весом, метр девяносто и косая сажень в плечах… Не случайно в драках его прозвали «машиной смерти»! Правда, ни спортом, ни модным сейчас каратэ Вол никогда не занимался. Да и зачем? Как-то попав в спортзал, он шутя уложил кандидата в мастера спорта по дзюдо. После чего полностью потерял интерес ко всей этой возне по вонючему ковру… И сейчас он, возможно, впервые в жизни дрогнул перед своим противником, от которого исходила какая-то спокойная и уверенная в себе сила.

— Ну что, Юра, — насмешливо спросил Ларс, — надумал? Или как?

— Надумал! — сжимая кулаки, ответил тот, чувствуя во всем теле нервную дрожь и уже закипавшую в душе, как это у него и всегда бывало перед дракой, глухую ярость.

— Тогда вперед! — без малейших признаков волнения, словно речь шла о партии в шахматы, произнес Ларс, поднимая руки перед собой.

В подобных приглашениях Вол не нуждался никогда и молниеносно кинулся на Каткова, и тут же получил сильный удар по бедру. Ларс провел один из своих коронных «лоукиков». Правда, бил он пока не в полную силу. Ему не хотелось сразу же вырубать этого теленка. Это выглядело бы не так эффектно, а ему надо было произвести впечатление на стоявших за Волом молодцов и показать, что будет с каждым из них, если они не возьмутся за ум или за что-нибудь эдакое, что им заменяет мозги! Да, это была дешевка. Но Ларс слишком хорошо знал толпу. Хлеба и зрелищ! Вот и пусть наслаждаются! По-настоящему удар начнет действовать через минуту, а за это время он нанесет Волу еще несколько новых. К себе его он не подпустит, благо в бараке было достаточно места для маневра…

Слегка прихрамывая, Вол наклонился вперед и опустил правую руку перед собой, защищая возможные зоны атаки. Уже по одному полученному им удару он понял, что имеет дело с классным бойцом, откуда и исходила та уверенность, с какой держался Ларс, ничуть не смущаясь и не пугаясь его габаритов. И сейчас у него была только одна задача. Загнать Ларса в угол и там схватить его своими страшными ручищами. Но Ларс с неожиданной для его возраста и веса легкостью уходил от него и, как и всегда в подобных случаях, улыбался! И это злило Вола больше всего! Краем глаза он видел восторженные лица воров и понурые физиономии его команды. Выбрав момент, он бросился-таки Ларсу в ноги, но со всего размаха наткнулся на его колено.

— Ну что, Юра, — продолжал как ни в чем не бывало заводить его тот, — все еще не хочешь работать?

И Вол завелся. Зайдясь от слепившей ему глаза ярости, он кинулся на Ларса и даже схватил его за руку, но тот каким-то непостижимым образом освободился от захвата и довольно чувствительно ударил Вола по затылку. Раздался смех. И уже начинавший осознавать свое унижение Вол принялся наскакивать на Ларса, пытаясь войти в клинч. И каждый раз вся его огромная сила разбивалась об уникальную технику ведения боя Ларса, как откатывается, разбившись, от каменного утеса морская волна, безжалостно сметавшая все на своем пути к нему. В одной из контратак Ларс разбил Волу нос, и тот, ослепленный болью и яростью, уже не соображая, что делает, выхватил из-под робы нунчаку. Не учел он только одного: Ли Фань в свое время учил Каткова и этому. И тот, нисколько не стушевавшись, мгновенно вытащил из кармана куртки свиной ремень и одним ловким движением вырвал смертоносное оружие из неумелых рук Вола. А затем, одним легким движением сблизившись с ним, с огромной силой, помноженной на взрыв и последовавшее за ним освобождение внутренней энергии, вонзил пальцы правой руки в ребра Вола. Завизжав от страшной боли, тот упал к его ногам. А Ларс, даже не взглянув на поверженного противника, двинулся на растерянных «спортсменов», явно не ожидавших подобного исхода поединка.

— Ну, суки, — в его голосе впервые за этот вечер зазвенел металл, — кто еще не хочет работать? Ты?

Ларс уставился на стоявшего ближе всех к нему кореша Вола про кличке Бузина. Тот пробурчал нечто невразумительное. И Ларс, одним мощным прыжком преодолев разделявшие их полтора метра, страшным круговым ударом локтем ударил его по уху. Обхватив голову руками, Бузина рухнул на колени и завыл от боли. Из разорванной барабанной перепонки хлестала кровь.

— А ну, братва, — крикнул Ларс, — кончай их!

В слепой ярости воры бросились на своих врагов. Сейчас они уже могли отомстить за выпавшие на их долю при прежнем «смотрящем» унижения. Через пять минут барак являл собою страшное зрелище. На залитом кровью полу корчились раненые, а между кроватями продолжались драки. В ход было пущено уже все, что только попадалось под руки: табуретки, заточки, ножи и даже стоявшие у кроватей сапоги. И преимущество было на стороне воров во главе с могучим Ларсом, валившим попадавшихся ему на пути словно снопы! Хотя доставалось и им, и уже несколько «крестных братьев» истекали кровью на холодном цементном полу. Не принимавшие в побоище мужики и прочие масти уже со страхом наблюдали за все разгорающимся побоищем. Понимая, что битва может закончиться трупами, не терявший ни на минуту хладнокровия Ларс наконец громко крикнул:

— Все, братва! Расход!

Но его глас так и остался гласом вопиющего в пустыне. Слишком озлоблены были дерущиеся, чтобы слушать даже его! Да и не слышали, продолжая что есть силы молотить друг друга. И ему с превеликим трудом удалось наконец прекратить уже, по сути дела, одностороннее избиение. И когда нападавшие успокоились, Ларс обвел долгим и очень внимательным взглядом зажатых уже в одном углу противников. Тяжело дыша, те уже с испугом смотрели на окружавших их воров, в руках у многих из которых блестели заточки и ножи.

— Ну что, суки, — громко спросил он, — будете работать? Или добить вас всех?

«Спортсмены» молчали. Видно, с этим Ларсом и действительно лучше не связываться, как их предупреждали знающие люди. Вол предупреждениям не внял и теперь валялся без чувств на том самом месте, где его и уложил Катков. Да и выхода у них не было. Воров было больше, и сила сейчас была на их стороне… Катков подошел к бледному от потери крови Бузине.

— Если завтра твоя гвардия не выйдет на работу, — жестко проговорил он, — мы искалечим вас всех! Ты все понял?

Зажимая ломившее страшной болью разбитое ухо, тот мрачно кивнул головой.

— Громче! — повысил голос Ларс.

— Мы завтра выйдем на работу… — нехотя произнес Бузина, но в глазах его Катков отнюдь не увидел смирения. Они горели ненавистью и злобой.

— Ментам скажете, что подрались между собой! — кивая на валявшегося Вола, проговорил Ларс. — Нас здесь не было! А если хоть кто-нибудь пикнет, я изжарю его на костре!

В мертвой тишине он вышел из жилого помещения, даже не взглянув на перепуганного дневального, который побледнел еще больше. Парни бросились к пытавшемуся сесть на полу Волу. И Бузина, продолжая держаться за ухо, которым он почти ничего не слышал, сплевывая кровь, зло процедил, ни к кому не обращаясь:

— Ничего, блатари поганые, еще не вечер!

Но никто из воров уже не слышал его. Они уже были на улице, где все так же сияла в черном небе равнодушная яркая луна, и ей, холодной и недоступной, было совершенно не понятно, из-за чего одни люди на земле только что избили других. Она была бесстрастна и, похоже, очень этим гордилась…

— Силен ты, Ларс! Ничего не скажешь, силен! — не выдержал наконец один из воров, когда они прошли по направлению к своему бараку метров тридцать, с восторгом глядя на Каткова.

Ларс равнодушно махнул рукой и повернулся к Грошеву.

— Ну что, Паша, теперь можно и застолье продолжить? Как?

— С нашим удовольствием! — расплылся тот в улыбке.

Нет, недаром он предупреждал корешей, что Ларс это величина. И те сами убедились в этом только что. Плевать им теперь на этих новых! Лишенное барана стадо было уже не опасно… И на следующее утро новые лишний раз подтвердили это золотое правило жизни. Никто и не подумал остаться в бараке. Как никто даже и не поимел мысли заложить Ларса. Впрочем, и вряд ли его было можно заложить, «хозяин» и «кум» наверняка были в курсе событий.

Весь день «спортсмены» пахали так, словно пытались возродить энтузиазм ДНЕПРОГЭСа. А валявшиеся в «кресте» с переломанными ребрами Вол и Бузина весь этот день о чем-то вполголоса переговаривались, хорошо зная, что на зоне практически любые стены имеют уши…


Недолго погостил Баронин в первопрестольной. Всего несколько дней.

А все из-за неугомонного характера Виктора Викторовича Пауэра, по чью душу он и прибыл в столицу. Ведь именно его сдал убитый людьми Зарубина Михаил Борцов. Ну, не сиделось ему на одном месте, и ни с того, ни с сего отбыл вдруг Пауэр в прохладную Финляндию. Якобы на отдых. Вполне возможно, что так оно и было. У каждого свой вкус. Кому-то по душе жаркая Анталья, кому-то холодная Балтика. Правда, сам Баронин ни в какие отдыхи на чухонских берегах почему-то не верил. Отдыхать было можно и без приветов от какого-то таинственного дядюшки Кнута, «который вдруг начал поправляться»? Правда, прилетев в Хельсинки, Виктор Викторович направил свои стопы отнюдь не к дядюшке Кнуту, а в комфортабельный пансионат километрах в сорока от Хельсинки, где с завидным упорством занялся своим и без того далеко не подорванным непосильными трудами здоровьем. Поселившемуся в том же самом пансионате Баронину не оставалось ничего другого, как последовать примеру Виктора Викторовича. И уже через три дня массажей, купаний и прогулок по свежему воздуху он почувствовал себя заново родившимся.

Дядюшка Кнут прорезался только через неделю, и поговоривший с ним по телефону Пауэр воспрянул духом. Уже на следующий день он отправился в неизвестном направлении на арендованных «Жигулях». Минут через десять покинул пансионат и Баронин. Только на «фольксвагене». Он не боялся потерять подопечного, ибо еще ночью прикрепил к его «Жигулям» датчик, по которому легко было вычислить местонахождение их хозяина. И минут через сорок пять вычислил. Им оказалась крохотная деревушка, затерянная в окружавшем ее огромном лесу. И даже не сама деревушка, а малюсенький домик на берегу большого и прозрачного озера. Достав соответствующий ситуации прибор, Баронин навел лазерный луч на окно той комнаты, где Пауэр беседовал с хозяином домика, которого он называл Ульфом. Он приехал вовремя, беседа была в полном разгаре. Говорили они недолго, и уже очень скоро Ульф подвел итог тайной вечери в лесу.

— Ну что же, Виктор, — на западный манер произнес он имя Пауэра, делая ударение на последнем слоге и с деревянным старанием выговаривая русские слова, — будем считать, что договорились! Теперь все упирается в транспортировку… Придется искать новые каналы, поскольку мы не можем до бесконечности рисковать Хельмутом! Он нам слишком дорог, да и идея себя уже изжила! Так что подумайте!

— Подумаем, Ульф! — явно довольным голосом ответил Пауэр.

— Тогда, — хозяин дома, видимо, налил спиртное, — за успех нашего дела!

— За успех!

И Баронин услышал звон рюмок и звяканье вилок о тарелку. Он усмехнулся. По потреблению алкоголя на душу населения финны стояли, наверно, на втором месте после своих некогда старших братьев. А вот по тяге к нему могли дать солидную фору…

Только через сорок минут Пауэр в сопровождении высокого светловолосого скандинава появился во дворе дома. Судя по их светящимся лицам, оба были довольны достигнутым консенсусом. Подойдя к «Жигулям», они долго трясли друг другу руки, любовно глядя в глаза. Чем весьма подивили Баронина. Особенно Ульф. Когда его подельник после очередных поцелуев наконец отбыл восвояси, тот еще долго махал ему рукой вслед. Потом, словно опомнившись, он согнал все еще застывшую у него на лице улыбку и вернулся в дом.

На этот раз Баронин и не подумал спешить за Пауэром, покидавшим не только пансионат, но и саму Финляндию завтра вечером на пароме, курсировавшим между Хельсинки и Таллинном. Да и «светиться» ему лишний раз не хотелось. Медленно, наслаждаясь чистейшим воздухом, напоенным горьковато-сладковатым запахом разогретой на солнце хвои и царившей в лесу первозданной тишиной, он шел к той роще, где оставил свой «фольксваген». Но отрешиться от мирской суеты и ею же томимого духа ему не удалось даже в этой сказочной глуши, где для полной иллюзии не хватало еще только Белоснежки и ее семи гномов. Увы, и эта первозданная тишина оказалась на поверку таким же миражом, как и все остальное на этой бренной земле. И Баронин не очень-то удивился, когда, не дойдя всего нескольких метров до своего спрятанного в укромном местечке автомобиля, он вдруг услышал, как тишина раскололась такой до боли знакомой ему фразой:

— Подними руки и не двигайся!


Олег Сватков вышел на ринг первым. Нельзя сказать, чтобы его не приветствовали, но как-то так, вяло. Но уже в следующую минуту заполненная до отказа чаша стадиона Королевского спортивного клуба буквально взорвалась бурей оваций. Так бушующее людское море приветствовало великого Сомкута, чемпиона чемпионов! И надо заметить, Сомкут имел право на подобный прием, пройдя горнило многочисленных жесточайших боев и трижды за последние три года завоевав титул сильнейшего боксера планеты в полутяжелом весе. Только при одном упоминании его имени сердца знатоков муай тая начинали учащенно биться. Он жил в этих сердцах так, как жил в сердцах аргентинских болельщиков футбола великий Марадона. Под стать его громкому имени была и сумасшедшая реклама, посвященная этому бою! Весь Бангкок пестрел огромными плакатами, на которых Сомкут с победно вскинутыми вверх руками возвышался над поверженными соперниками. Телевидение, газеты, журналы, радио наперебой показывали, печатали и передавали его многочисленные интервью, в которых он обещал «разобраться» с вставшими у него на пути русскими! А кинодельцы выпустили несколько видеокассет с его многочисленными боями, большинство из которых Сомкут закончил нокаутом. Хотя, конечно, раздавались и другие, более трезвые голоса. По мнению многих специалистов русский парень не только не был мальчиком для битья, но и сам мог искалечить на ринге кого угодно. Что блестяще уже и доказал, с завидным упорством сметая со своего пути к трону одного претендента за другим. Его великолепные победы над чемпионами мира разных лет Суаном и Аруном заставили задуматься о многом. Тем не менее ставки в этот день расценивались как три к одному в пользу тайского боксера. И сейчас Сваткова приветствовали в основном те, кто благодаря ему, раз за разом в последнее время выигрывали на нем приличные деньги. Но после появления Сомкута их приветственные крики потонули в реве толпы.

Если говорить откровенно, то своего молодого противника побаивался и сам Сомкут. Он лучше других видел в русском будущего чемпиона! Недаром за него так сразу же ухватился сам великий Монтри Сахават, воспитавший не одного классного боксера! Знаменитый учитель мгновенно разглядел в привезенном из России бойце редкостное дарование и чуть ли не на следующий день принялся за работу с этим дарованием у себя в Хуахине, небольшом курортном местечке на берегу Сиамского залива. Как ни ослепительно сверкал бриллиант, он нуждался в такой же дорогой и искусно исполненной оправе. И Сахават, славившийся своим собственным методом воспитания истинных мастеров ринга, мог эту оправу выточить. Гонял Сахават своих избранных так, что страшно было смотреть! Многокилометровые кроссы по берегу моря, часовые прыжки со скакалкой, постановка техники и постоянная работа до полного изнеможения на снарядах и спарринг. Этим достигалось многое, и в первую очередь правильная координация, основа основ любого боевого искусства. Конечно, боксер зверски уставал, но именно эта усталость и ставила ему удар. Измученный донельзя, он в конце концов выбирал наиболее для себя естественные движения. Помимо координации, «ударный» метод учил боксера входить в своеобразный транс, после которого он вообще переставал чувствовать усталость, и достигал фантастической психологической устойчивости и отваги. На период дождей активные тренировки заканчивались, и боксер отдыхал, учился умению психической концентрации и более детальному изучению техники лучших мастеров мира. И только потом начинался путь наверх… Девять претендентов на высший титул убрал со своего пути Сватков, прежде чем наконец вышел на этот ринг! В шести он посылал своих противников в глубокие нокауты, а еще в трех секунданты выкидывали на ринг полотенце, дабы прекратить жесточайшее избиение своих питомцев. И уже после первых успехов русского стало ясно, что Сомкуту предстоит отчаянная битва за свой трон. Потому-то и бушевали сегодня страсти в Королевском спортивном клубе.

Но вот боксеры приступили к ритуалу, и людское море как по команде успокоилось. Начинался ритуал с церемонии почитания Учителя. Противники уселись на колени каждый в своем углу, с лицами, обращенными в сторону своих учителей, и беззвучно зашептали молитвы в их славу. Затем, под аккомпанемент находившегося недалеко от ринга оркестра, исполнили свои ритуальные танцы.

Сомкут медленно и грациозно пошел по рингу, расставив руки в стороны и глядя в публику. Губы его беззвучно шевелились, он снова читал молитву, в которой просил небо наполнить его победоносной силой, а его противника лишить смелости.

Сватков опустился на правое колено и, плавно размахивая руками, попытался изобразить полет какой-то сказочной птицы. Молитв он не творил. Раньше, правда, пытался, но уже очень скоро понял, что выпросить у Бога ничего нельзя, слишком уж тот оказался жадным. Вдоволь «налетавшись», он легко поднялся на ноги и провел короткий, но тем не менее весьма впечатляющий бой с воображаемым соперником. Сомкут закончил свой ритуальный танец довольно недвусмысленно. Швырнув в Сваткова воображаемое копье и весьма красочно изобразив попадание в цель, он принялся рыть могилу. Этим он как бы вселял страх и неуверенность в сердце осмелившегося бросить ему вызов соперника, а заодно и укреплял свою уверенность в победе. Только все его старания пропали даром. Весь этот старый, как и сама игра, блеф не произвел на Сваткова ни малейшего впечатления. «Ударный метод» сделал свое дело, на ринге находился боец с великолепно организованной многочасовыми медитациями психикой, и запугать его каким-то там мифическим копьем и рытьем могилы было уже невозможно.

Ритуал был закончен, и боксеров вызвали на середину ринга. Стадион снова взорвался яростными криками, за которыми уже невозможно было услышать ни удар гонга, возвестившего о начале боя, ни даже звуки сопровождавшего бой оркестра, расположенного почти у самого ринга, темп игры которого зависел отнюдь не от дирижера. Долгожданное зрелище началось, и на белоснежном квадрате ринга пока еще медленно, словно входя во вкус, закружились боксеры.

С разными чувствами смотрели зрители на этот входящий в историю муай тая бой. Одни ждали демонстрации великолепного искусства, другие обязательно нокаута, третьи… денег! Одними из самых заинтересованных глаз, смотревших сейчас на происходящее на ринге, были глаза сидевшего в специальной ложе Чуана Чамананда. Этот бой волновал его не только со спортивной стороны. На алтарь победы было брошено куда больше. Этот поединок должен был высветить его дальнейшие отношения с русскими. А они оставляли желать лучшего. Один из самых могущественных людей Юго-Восточной Азии, он оказался пока бессильным навязать им свою волю, как привык ее навязывать всем стоящим вне закона группировкам Бангкока…

Тем временем на ринге шла разведка. Сватков, понимая, с каким мастером имеет дело, держался пока осторожно. Он даже отказался от тех стремительных атак с первых же секунд боя, которые приносили ему успех в предыдущих поединках. Да и не прошли бы сейчас эти кавалерийские наскоки. За свою долгую жизнь на ринге Сомкут повидал многое. Правда, он и сам особенно не высовывался, а кружил вокруг русского, пытаясь нащупать слабое место в его пока еще непробиваемой обороне.

В такой легкой игре прошли первые три раунда. Но даже эта игра приносила зрителям истинное наслаждение. Виртуозная защита, эффектные удары ногами, прыжки и подсечки — все это выглядело довольно зрелищно. В самом начале четвертого Сомкуту удалось нанести сильнейший круговой удар правой ногой по ребрам противника. Но Сватков успел сконцентрироваться и нокдауна не последовало. Правда, сам удар потряс его, и конец раунда прошел с явным преимуществом тайского боксера под несмолкаемый вой трибун. На последних секундах раунда тайцу удалось провести искрометную комбинацию прямой левой — и от поражения русского спас только так не вовремя для Сомкута раздавшийся гонг.

И едва начался следующий раунд, как ободренный успешным началом активных действий Сомкут одним прыжком покрыл разделявшее его от русского расстояние и… наткнулся на молниеносный боковой левой. Словно пораженный электрическим током Сомкут растянулся на полу, надеясь только на спасительный счет рефери, который, как он знал, был хорошо смазан. Рев на стадионе смолк, и теперь слышались только отдельные ликующие возгласы тех, кто поставил на Сваткова. Судья спас прославленного чемпиона от нокаута, растянув положенные в таких случаях десять секунд минимум на тринадцать. И в пятом раунде Сомкут вперед больше уже не шел, а затеял позиционную игру с молниеносными выпадами левой ногой. Он еще не пришел в себя после страшного крюка русского, и теперь, то и дело сходясь в клинче и не давая Сваткову работать ни ногами, ни руками, он отдыхал. И хотя о былой свежести уже не могло идти и речи, кое-как он все же оправился. Правда, теперь он все чаще и чаще пускал в ход те грязные трюки, которые всегда шли в ход на ринге, когда на нем стояли крупные куши. И в одном из клинчей он, незаметно для судей, ударил правым коленом Сваткова в промежность. Именно так когда-то его выбил из игры один из дряхлеющих и все еще цепляющихся за жизнь чемпионов. Сейчас, на закате своей карьеры, он хорошо понимал старого мастера. И хотя ракушка смягчила удар, Сватков тем не менее упал на колени от пронзившей его острой боли. И напрасно он пытался показать судье то место, куда его ударили, тот невозмутимо отсчитывал неумолимые секунды. Кое-как достояв раунд, Сватков бессильно уселся в своем углу, и озадаченные секунданты принялись вовсю трудиться над ним.

— Все, Алик, — прокричал ему на ухо один из них, — кончай либеральничать! Иначе он убьет тебя! Еще один такой удар, и все!

И Алик бросил. Едва прозвенел гонг, он обрушил на вновь было обретшего уверенность Сомкута такой град ударов, что тот по-настоящему испугался. В таком темпе никогда не работал даже он, прошедший на ринге огни и воды. Дважды в течение только одного этого раунда Сватков посылал Сомкута в нокдаун, и оба раза того выручал только спасительный счет. А Сватков поймал наконец свою игру, и в десятом раунде лицо Сомкута превратилось в кровавую маску. С одиннадцатого, к великому удовольствию зрителей, пошел открытый бокс, и трибуны буквально завывали от восторга. На последние три минуты Сватков вышел с ничего не видящим левым глазом и все сильнее и сильнее затекающей свинцом правой ногой. И все же он ускорил движение, держась уже только на нервной энергии. Выжатый как лимон Сомкут уже не успевал, сказывалась разница в восемь лет. В двенадцатом раунде Сваткову удалась его «коронка». Нанеся два мощных удара руками в голову, он провел «вертушку», попав левой ногой по голове уже и без этого «плывшего» противника. После таких ударов уже не вставали, и в полнейшей тишине судья отсчитал наконец роковые для теперь уже бывшего чемпиона десять секунд. После счета «десять» секунданты кинулись к поверженному герою, а стадион разразился свистом и улюлюканьем. Так толпа отблагодарила своего кумира… И не со Сватковым сражался на ринге Сомкут. В этот печальный для него вечер встретились всегда уступающая Старость с не знавшей пощады Молодостью… И когда он пришел в себя, он первым поздравил русского боксера с его великой победой. Ни обид, ни зла к нему не было, да и бессмысленно обижаться на саму жизнь…

Но слишком велики были ставки и нервное напряжение, и из его заплывших глаз помимо его уже теперь бессильной воли текли слезы. И Сватков, готовый еще минуту назад разорвать этого человека в клочья, и отходчивый, как и всякий русский, уже под аплодисменты толпы, начавшей понимать всю глубину разыгравшейся на ринге трагедии, обнял теперь уже раз и навсегда бывшего чемпиона.

Потерявшего огромные деньги Чамананда вся эта лирика уже мало трогала, и лакмусовая бумажка окрасилась в эту драматическую для него минуту в красный цвет крови… Взглянув на сидевшего рядом советника, рослого тайца в белоснежном костюме и черных зеркальных очках, он глухо произнес:

— Они ничего не поняли, Кринсак… действуй!

Не проронив ни слова, Кринсак быстро покинул ложу, и к нему сразу же приблизился парень лет тридцати, с внешностью героя «Плейбоя» и холодными глазами садиста. Выслушав советника и ничуть не изменившись в лице, он коротко кивнул и мгновенно исчез со стадиона…


Блаженно развалясь на заднем сиденье вместительной «тойоты» Олег Сватков безмятежно смотрел в окно на пролетающие мимо пальмы и синевшие за ними горы, поросшие буйной ярко-зеленой растительностью. Подумать только! Впереди у него целая неделя отдыха, для которого в Хуахине были все мыслимые и немыслимые условия. И наверно, недаром королевская семья проводила самое жаркое время года в этом воистину райском уголке.

Сватков улыбнулся. Что же, теперь он тоже король! Король ринга! И тоже будет играть в теннис и выходить на яхте в открытое море, а потом, вдоволь наплававшись, часами валяться на теплой от солнца палубе, ни о чем не думая и не двигаясь!

Так, с легкой улыбкой на губах, он и встретил свою смерть, когда прогремевшая из шедшей рядом с их «тойотой» машины длинная автоматная очередь в нескольких местах прошила его великолепное тело. Смертельно раненный водитель не удержал руль, и «тойота» резко вильнула влево и со всего хода врезалась в огромную пальму. Несколько раз перевернувшись в воздухе, она с силой ударилась крышей о землю и взорвалась.

— Ну вот и все, господин чемпион! — одними губами улыбнулся посланный Кринсаком плейбой, кладя на сиденье еще дымящийся автомат. — Не долго вы царствовали!

В следующую секунду его «мицубиси» развернулся и помчался назад к Бангкоку. И только груда горевшего металла и куски окровавленных тел напоминали о разыгравшейся здесь трагедии…


С утра повязавшие Баронина парни уехали. Услышав звук запираемой двери, Баронин попробовал освободиться от пут. Но куда там, тонкие прочные ремни держали его крепко! И он, несколько раз дернувшись, отказался от этой попытки. Звать на помощь было бессмысленно, его рот от уха до уха был заботливо и со знанием дела заклеен пластырем, и он в лучшем случае мог только мычать. Но… попытка не пытка, и Баронин мычал, да так, что уже очень скоро от неимоверного напряжения кровь с такой силой ударила ему в голову, что потемнело в глазах. Отдышавшись, он замычал снова, но и на этот раз никто так и не откликнулся на его весьма своеобразный зов. Вполне возможно, что вокруг этого небольшого домика, куда его вчера привезли, вообще не было жилья! И уже очень скоро, обессиленный, он затих…

Да, вляпался он на этот раз по-черному, и лепить горбатых было бесполезно. С отобранной у него спецаппаратурой за грибами не ходят… И хорошо, если это работники спецслужб или какого-нибудь местного управления по борьбе с организованной преступностью! А ну как соратники «старого приятеля» или конкуренты хозяев Пауэра или Ульфа. Что тогда? Тогда все проще… Перо в бок и поминай как звали! Ну и поломают, конечно, напоследок, выясняя, откуда растут у него ноги. Паром с таинственным Хельмутом уходил в Таллинн только завтра, и времени у них для того, чтобы развязать ему язык, было достаточно.

Баронин поморщился. Он предпочел бы сейчас выпрыгивать с чердака, стреляться с дюжиной пущенных по его следам киллеров в ночном лесу без малейшего шанса на успех, идти на ножи и пистолеты, но лишь бы только двигаться! И трудно было даже придумать что-либо страшнее этой унизительной для него неподвижности. Подумать только! Здоровый и полный сил мужик лежит пластом на кровати и не может не то что подняться на ноги, но даже произнести хотя бы одно слово. Булатов и тот успел перед смертью поговорить…

Да, он все-таки вышел на него. В частном пансионате с романтическим названием «Золотая бухта», где Раисин жених останавливался вместе со своим подельником. Их встретил дежурный администратор, сопровождаемый на всякий случай парой дюжих молодцов. Никто из них, конечно, не помнил Борцова, и Баронину пришлось огорчить этих молодцов до невозможности, отобрав у них по «ТТ» и пообещав им по сроку. Но потом сменил гнев на милость.

— Если я сейчас узнаю, на чем и с кем несколько дней назад отсюда уехал вот этот парень, — сказал он, показывая фотографию Булатова, — я могу позабыть на время о лицензиях!

Мордовороты переглянулись. Да, их уже предупредили держать языки за зубами, обещав в противном случае вырвать эти самые языки у них с корнем. Но и тюремная камера, запах которой они уже так явственно ощущали, им тоже не улыбалась. И все же ни один из них не рискнул проговориться. Страх перед «своими» оказался сильнее.

— Что же, дело ваше, — равнодушно пожал плечами Баронин. — Где вы живете?

Парни снова переглянулись. И один из них нехотя проговорил:

— На втором этаже…

Обыск дал самые неожиданные результаты. В кармане куртки одного из парней был найден кокаин. Нет, сам он пока, к счастью для себя, еще не привык к зелью, но приторговывал им здесь же, в пансионате, не отходя, так сказать, от кассы.

— Ну что же, — усмехнулся Баронин, — глядя на еще более помрачневших парней, — два плюс пять равняется семи! Впрочем, какие ваши годы! Когда выйдете на волю, надеюсь, с чистой совестью, вам будет всего за тридцать…

Парни переглянулись в третий раз. Это было уже серьезно. И если в случае с незаконным хранением оружия еще можно было рассчитывать на условный срок с хорошим адвокатом, то наркотики перечеркивали все эти надежды. И они решились.

— Этот парень, — медленно проговорил один из них, — уехал в тот самый день, когда… убили мэра… Я как раз смотрел телевизор, когда он прошел мимо меня…

— На чем?

— На машине…

— Чья это машина?

— Барышникова… — нехотя процедил сквозь зубы парень. — Накануне он привозил баб… Я видел, как они сторговались… Это все, что мне известно!

— А кто такой этот Барышников? — спросил Баронин.

— Возит сюда по заказу центровых шлюх, — потупил очи долу охранник.

— Как его зовут?

— Виталий Павлович…

— Телефон?

— Сорок три — двадцать семь — одиннадцать…

— После этого он был здесь?

— Нет, — замотал головой парень.

— А вы вызывали его?

— Да, но нам никто не отвечает…

Барышникова они нашли быстро. Вместе с женой он скрывался на даче у приятеля.

— Накануне вечером, — ежесекундно вытирая обильно струившийся у него по лицу пот, поведал он, — я привез двух девочек для каких-то толстосумов. У меня сильно болела голова, и я остался в пансионате на ночь. На следующий день, часа в два, ко мне подошел этот самый, — Барышников кивнул на лежавшую перед ним фотографию, — парень и попросил подкинуть его до аэродрома… Километров через пять меня начал подрезать черный «мерседес», я хотел остановиться, но пассажир вытащил пистолет и приказал мне гнать вперед. И тогда они открыли стрельбу…

Окончательно взмокший Барышников вытер лицо огромным клетчатым платком и жадно выпил стоявшую перед ним пепси-колу. На его погрустневшем лице застыло такое выражение, словно ему сейчас надо было снова гнать машину под пулями.

— Что было дальше? — спросил Баронин.

— Парень открыл дверь и на всем ходу вывалился из машины. Откровенно говоря, — покачал головой Барышников, — я думал, что все, всмятку! Но он не только поднялся, но и побежал в тайгу, и те, из «мерседеса», кинулись за ним… Ну а я, — усмехнулся он, — пользуясь случаем, пустился наутек…

Остальное было делом техники. И о последних часах жизни Булатова Баронину поведал местный егерь, степенный могучий мужик, с лицом, почти полностью заросшим огромной бородищей. Узнав с кем имеет дело, «старовер», как окрестил про себя егеря Баронин, повел Баронина к небольшому холмику, на котором возвышался самодельный крест. Задранного медведем-шатуном и истекавшего кровью Булатова егерь нашел около недели назад. Он перенес парня к себе и даже попытался с помощью трав спасти его, но слишком уж много тот потерял крови. Через три часа Булатов умер. Перед смертью он дал егерю адрес своего приятеля и попросил написать ему обо всем…

Теперь Баронину было от чего плясать дальше. А когда он вернулся домой, его ждал еще один приятный сюрприз. Марина!

Пока она возилась с ужином, Баронин направился в ванну, о которой, от души налазившись в поисках Булатова по тайге, мечтал всю дорогу. Стоя под тугой струей горячей воды, он в который уже раз подумал о всей прелести сожительства с замужней женщиной. Пришла, побыла, ушла… Да, с одной стороны, все до предела просто, но с другой… И ему, уже хватившему одиночества, хотелось чего-то постоянного. Да и возраст сказывался. На пятом десятке почему-то уже не было желания ни самому варить суп, ни одному есть его. Но… не звать же Марину замуж? Да и пошла бы? Вряд ли… Судя по всему, ей и так было хорошо! Прекрасно налаженный быт и устраивающий на все сто любовник. Чего же боле? Да и на что жить, если вдруг все-таки согласится? Зарплату ему, выражаясь языком незабвенного Корейко, выплачивали крайне нерегулярно! А где не было денег, там, как говаривал такой же незабвенный товарищ Бендер, о любви говорить было не принято…

Минут через двадцать он появился в кухне в красивом вишневом халате. В ожидании его Марина за накрытым столом смотрела телевизор. Скользнув быстрым взглядом по расставленным на нем деликатесам, Баронин с трудом подавил в себе раздражение. Икра, осетрина, буженина, дорогой коньяк… Именно так теперь богатые любовницы приходили к бедным любовникам. Заправляться колбасой и неизвестно из чего сделанными пельменями перед таинством любви им уже не хотелось. Перехватив недовольный взгляд Баронина, Марина, прекрасно понимая, что он чувствовал, поспешила налить коньяк.

— Давай, Саня, — подняла она свою рюмку, — с устатку!

Налазившийся по тайге и уставший Баронин с удовольствием выпил весьма вместительную рюмку и принялся за закуску. Да, что бы там ни говорили, жить хорошо, а хорошо жить еще лучше! И он, позабыв свои недавние терзания по поводу выставленных деликатесов, очень даже быстро уничтожил почти половину из них, присовокупив к ним еще пару рюмок коньяку.

После ужина они улеглись на тахту, и в течение целого получаса Баронин слушал историю отношений Марины с ее глупой портнихой. И он никак не мог взять в толк, зачем сейчас, когда магазины были завалены «фирмой», что-то еще надо шить. Впрочем, он почти не слушал Марину. Закрыв глаза, он ласково поглаживал ее по упругим бедрам, разгораясь сам и зажигая Марину. Так и не досказав свою историю, Марина, умолкнув на полуслове, сбросила с себя халат и, улегшись на Баронина, впилась ему в губы сладострастным поцелуем. Потом она слегка приподнялась на руках, провела по его губам набухшими сосками. И Баронин, принимая игру, мягко обхватывал их губами, чувствуя, как нежная рука Марины опускалась все ниже и ниже. Пришел черед и Баронину нежно провести подушечками указательного и среднего пальцев по ее уже набухшему для любви лону. После таких ласк им было уже не до смакования, и стоило Баронину только войти в Марину, как почти сразу же последовал бурный и страстный спурт…

А потом Марина засобиралась домой. Как всегда ненавязчиво и как бы между прочим, женским чутьем своим угадывая, что Баронину это неприятно. А тот, делая вид, что все так и должно быть, подыгрывал ей. Да, мол, действительно надо спешить, а то уже поздно! И ни к чему будить спящую собаку! Под этим милым животным, собакой, подразумевался, понятно, муж. А потом он, как и всегда, отвез ее к этому самому мужу. Расцеловав Баронина и поклявшись в вечной любви, Марина выпорхнула из машины и поспешила к своему подъезду. Удары ее каблуков гулко раздавались в ночной тишине.

Баронин задумчиво смотрел ей вслед. Интересно, сколько еще протянется их связь? А в том, что она рано или поздно оборвется, он не сомневался. Ведь эта была связь без будущего! Во всяком случае с его стороны. И он хорошо понимал: привыкшая к роскоши и ни в чем не знающая отказа Марина уже никогда не позовет его в шалаш. Да, она по-своему любила его. Но он не судил ее, как давно уже не судил никого, кроме самого себя. Да и в чем, собственно, дело? Не нравится? Уйди!

Все еще ощущая в салоне аромат духов Марины, Баронин включил зажигание и развернулся. Через несколько минут он забыл и о Марине, и обо всем свете. Память ему отбил летевший на него в лоб на огромной скорости грузовик. Еще немного и могучий «МАЗ» смял бы его «жигуленка» как консервную банку. Каким-то чудом успев среагировать, он резко вывернул руль вправо и, вылетев на тротуар и слегка задев коммерческую палатку, врезался в густые кусты. Страшно заскрежетав тормозами, грузовик тоже остановился, и из его кабины высунулась чья-то голова. Она явно интересовалась последствиями столкновения. Разъяренный Баронин с твердым намерением поговорить с лихачом «по душам» выскочил из машины, и… тишину ночи прорезала автоматная очередь. Били по нему.

Догадываясь, что грузовик далеко не случайно шел на ночной таран, Баронин, на лету выхватывая из кобуры пистолет, прыгнул за растущую метрах в двух от него могучую лиственницу. В следующую секунду по нему снова ударили из автомата, и от мощного ствола лиственницы полетели в разные стороны отбитые пулями щепки. Баронин осмотрелся. Да, отступать ему было некуда… Позади сплошной стеной стоял непроходимый колючий кустарник, а даже один шаг вперед означал смерть… Впрочем, его и так добьют, с его двумя запасными обоймами особенно не повоюешь! И уже очень скоро то, чего не удалось «МАЗу», доделает свинец. А по нему сейчас лупили так, словно задались целью перерезать защищавшую Баронина лиственницу пополам. И били уже с двух сторон, беря его в клещи и отрезая даже малейшую возможность к отступлению.

Но сдаваться Баронин не собирался и, несмотря на неравенство в огневой мощи, задел-таки одного из нападавших, доказательством чего послужил громкий крик и последовавшие за ним стоны, чередующиеся с отборной бранью. Правда, вслед за бранью на лиственницу снова обрушился шквал огня. И в эту роковую минуту где-то совсем рядом проревела милицейская сирена. Понимая, что времени у них остается в обрез, нападавшие продолжали что было мочи палить по лиственнице. А один из них, самый, видно, догадливый, принялся стрелять по обитой железом палатке, и попадавшие в нее пули рикошетом летели в ту самую сторону, где прятался Баронин. И теперь ему пришлось чуть ли уже не зарываться в мягкую и пахнувшую осенней прелью землю. Сирена ревела уже где-то совсем рядом, и Баронин услышал, как кто-то громко прокричал:

— Все! Уходим!

Стрельба прекратилась, и к грузовику метнулось несколько темных силуэтов. Но одному из них так и не суждено было добраться до спасительной кабины. Сраженный пулей Баронина, он, даже не вскрикнув, рухнул на землю. Один из подельников попытался было подбежать к нему, но Баронин зацепил и его. Громко вскрикнув, тот, припадая на левую ногу, кинулся в уже стоявший «под парами» грузовик. «МАЗ» страшно зарычал и, сорвавшись с места, умчался в ночную темноту. Все было кончено…

Баронин стряхнул пыль с одежды и медленно подошел к застреленному им бандиту. Он лежал на спине, и слева от него образовалась темная лужица. Видно, пуля попала ему в спину. Но Бог в ту ночь крепко хранил Баронина, успевшего среагировать на движение правой руки мнимого покойника. Реакция сработала молниеносно, и, сделав кульбит, Баронин ушел от пули. Заодно он успел перебить парню кисть правой руки, в которой тот держал пистолет. И когда тот прижал изуродованную пулей руку к груди и громко завыл от дикой боли, Баронин молниеносно вскочил на ноги и, одним прыжком преодолев разделявшее их расстояние, сильно ткнул пистолетом парня в шею.

— Кто тебя послал?

От прикосновения еще теплого от стрельбы пистолета парень вздрогнул так, словно Баронин засунул ему за шиворот кобру. Но так ничего и не сказал. Продолжая стонать, он с ненавистью смотрел на этого мента, которого не сумел застрелить чуть ли не с трех метров.

— Считаю до пяти! — свирепо проговорил Баронин, понимая, что может выбить из него показания только страхом. — Не скажешь, кокну и еще за это благодарность получу! Ну!

На этот раз пистолет чуть было не выбил парню зубы. И он, догадываясь, что время разговоров кончилось, не выдержал. Двадцать три года есть двадцать три года, а снова упиравшийся ему в шею ствол развязал бы язык кому угодно! Сплюнув кровь с разбитых ударом губ, он едва слышно выдавил из себя:

— Наш бригадир…

— Как зовут и где он живет? — Баронин снял пистолет с предохранителя и еще сильнее вдавил его в шею парня.

— Женька Ларионов, — снова выдавил, уже окончательно сдаваясь, парень, — кличка Бестолковый…

— Где он живет?

— Лазо, четырнадцать…

На большее сил у раненого не хватило, и он, слабо простонав, потерял сознание. Перебитая кисть руки грозила срочной и сложной операцией. Заслышав у себя за спиной визг тормозов подъехавшей наконец патрульной машины, Баронин выпрямился, но повернуться ему не дали.

— Стоять на месте! — услышал он резкий окрик позади себя. — Руки вверх!

Голос показался Баронину знакомым, и он тут же вспомнил старшего лейтенанта Верещагина, с которым однажды преследовал уходивших за город преступников. И старшой произвел на него впечатление. Дабы не волновать без нужды и без того напряженных ночной перестрелкой коллег, он послушно исполнил приказание и спокойно проговорил:

— Все нормально, Василий! Подойди ко мне!

— Александр Константинович?! — воскликнул тот, узнав наконец в неясном силуэте начальника отдела по борьбе с организованной преступностью. — Вы не ранены?

— Нет, — покачал головой Баронин. — Оставь здесь одного из своих! — проговорил он, быстро направляясь к стоявшей метрах в пятнадцати патрульной машине. — Едем!

Грузовик они нашли быстро. Словно заблудившийся пьяный, он уткнулся в какой-то палисадник. Мало рассчитывая на успех, Баронин все же связался с управлением и вызвал дежурную бригаду экспертов. Чем черт не шутит, может, и срисуют какие-нибудь интересные пальчики.

— Василий, — повернулся он к стоявшему рядом старшему лейтенанту, — придется тебе подождать экспертов!

— Слушаюсь, Александр Константинович! — бойко козырнул тот.

В той же патрульной машине Баронин вернулся на место происшествия и быстро осмотрел свои «Жигули». К счастью, машина, как и он сам, в этот вечер отделалась легкими царапинами. Распрощавшись с оставшимися здесь ждать дежурную группу милиционерами, Баронин ловко съехал с тротуара и, включив последнюю передачу, полетел на улицу Лазо. Помятуя о Гуляеве, ждать утра он почему-то не захотел. Проезжая по ночным улицам города, Баронин думал над случившимся. Что это? Предупреждение? Хотя какое там, к черту, предупреждение! Не увернись он, грузовик смял бы его как скорлупу! Значит, хотели убрать! Видимо, поняли, что он выходил на последнюю прямую…

Ларионов жил в небольшом одноэтажном домике, утопавшем в зелени. Ни в одном из окон света не было. Баронин, осторожно подкравшись к окнам, по очереди стал заглядывать в них. Ночь стояла лунная, и Баронин без особого труда рассмотрел и тяжелую мебель, и даже книжные полки. На огромной кровати никто не спал. Значит, хозяина дома не было, и Баронину ничего не оставалось, как только, спрятавшись в густых кустах, ожидать его появления.

Ларионов приехал только в третьем часу. Отпустив такси, он, слегка пошатываясь и распространяя вокруг себя сильный винный запах, подошел к двери и вытащил целую связку ключей. Найдя нужный, вставил его в замок, и в этот момент Баронин его негромко окликнул:

— Женя!

Ларионов, а это был на самом деле он, удивленно повернулся на звук голоса. Но уже в следующее мгновение удивление на его лице сменилось растерянностью, которая тут же перешла в испуг. На него смотрело темное отверстие пистолета, который держал в руках тот самый человек, которого им приказали убрать! Скрипнув от злости на самого себя зубами, Ларионов медленно исполнил приказание. А он-то полагал, что Скрип убит! И вот на тебе, воскрес сука! И не только воскрес, но, по всей видимости, еще и заложил его! Надо же так фраернуться? Ну что ему стоило спустить курок и произвести контрольный выстрел. Нет, поспешил в грузовик! Теперь расхлебывай!

Баронин обыскал Ларионова и вытащил у него из закрепленной под правой подмышкой кобуры «ТТ».

— Ну вот, — удовлетворенно произнес он. — Теперь открывай!

Ларионов медленно, все еще размышляя, что ему делать, открыл дверь и в нерешительности остановился на пороге.

— Ну что же ты стоишь, Женя? — резанул его слух насмешливый голос Баронина. — Приглашай гостя в дом!

И Женя пригласил. Они вошли в большую комнату, и Баронин включил стоявший у тахты торшер. Мягкий свет осветил напряженное и злое лицо его несостоявшегося убийцы.

— Как ты сам понимаешь, Женя, — задушевно проговорил Баронин все тем же насмешливым тоном, — у меня к тебе пока только один вопрос! Кто тебя послал?

— Куда? — решил все-таки идти в несознанку Ларионов.

Мало ли что там наговорил Скрип, этому оперу еще надо доказать его участие в ночном нападении. А это займет много времени. Даже если пять Скрипов покажут на него.

— Туда, Женя, — усмехнулся Баронин, — на Владивостокскую!

— Я не понимаю, о чем вы говорите! — покачал головой Ларионов.

— Не понимаешь? — удивленно посмотрел на него Баронин.

— Нет, — выдержал его взгляд тот. — Я был у любовницы, и она сможет подтвердить, что с десяти вечера мы занимались любовью…

— А в три часа тебе из теплой постельки вдруг приспичило тащиться домой! — усмехнулся Баронин.

— А это уже мое дело, — пожал плечами Ларионов, — что и когда мне приспичило! Насколько я помню уголовный кодекс, — уже с известной долей наглости проговорил он, — там нет статьи, запрещающей уходить от любовниц в три часа ночи!

— Нет, — охотно подтвердил Баронин. — За любовниц наказания пока нету, а вот за это, — он потряс кобурой, — есть!

— Пистолет я, как вы и сами прекрасно понимаете, нашел! — продолжал уже откровенно издеваться над Барониным Ларионов. — Хотел утром отнести вам, да не успел!

— Это хорошо, что не успел! — улыбнулся Баронин и, заметив на лице Ларионова недоумение, добавил: — Ищи тогда того, кто палил из него на Владивостокской!

А в том, что Ларионов палил в него именно из отобранного у него «ТТ», Баронин не сомневался. Ствол до сих пор еще пах порохом, а в обойме сиротливо торчал один патрон.

— Сейчас, — продолжал Баронин, — мои люди найдут в стволе спасшей меня лиственницы пули, пущенные из твоей игрушки, и тогда я с тобой поговорю уже по-другому…

Удар попал на этот раз в цель, и в глазах Ларионова снова появилась тревога. Но он упрямо продолжал идти в несознанку. Понимая, что ничего больше он от этого парня не добьется, Баронин нацепил на него наручники и отвез в камеру управления. Он рассчитывал раскрутить Ларионова на следующий день, после баллистической экспертизы. Если, конечно, в лиственнице и на самом деле остались его пули, на что он очень надеялся.

— Ты полагаешь, — спросил его Турнов, когда он на следующее утро рассказал ему о случившемся, — что вышел на финишную прямую?

— Не сомневаюсь, Павел Афанасьевич! — твердо ответил Баронин. — Иначе зачем меня убирать?

Он ничего не сказал пока о Дальнегорске, оставляя этот сильный козырь про запас. Впрочем, теперь, точно зная, кто был убийцей Туманова и Бродникова и откуда он прибыл, он мог раскручивать это дело дальше даже без Борцова.

— Кто знает, — задумчиво проговорил Турнов, вставляя сигарету в красивый мундштук из вишневого дерева, — кто знает… А не поспешил ты с этим Ларионовым? — щелкнул он зажигалкой.

— Поспешил? — недоуменно глядя на шефа, переспросил Баронин. — Да через несколько часов мы будем иметь на руках результаты экспертизы!

— Я не об этом, — поморщился Турнов. — Лучше было присмотреть за ним…

— Ну да, — насмешливо произнес Баронин, — иными словами, дать ему время залечь на дно! Ведь о том, что этот Скрип жив, они будут знать уже сегодня, если уже не знают!

— Думай, что говоришь, Баронин! — повысил голос Турнов, недовольно глядя на подчиненного. — Я только хочу знать, что ты будешь делать, если не найдешь ни одной пули? Посадишь его на пять лет? Так давай, сажай! А толку-то что!

Здесь Турнов был прав. Если они не найдут ни одной пули, выпущенной из отобранного у Ларионова пистолета, то оборвется еще одна ниточка, ведущая к середине клубка.

— Все правильно, Павел Васильевич, — пожал плечами Баронин, — но и на свободе оставлять его было нельзя…

Турнов согласно кивнул. Что правда, то правда! Попросив сразу же ознакомить его с результатами экспертизы, он отпустил Баронина…


Звук открываемой двери оторвал Баронина от воспоминаний. Но… это были не его тюремщики. Судя по раздавшимся голосам, в дом вошли двое: парень и девушка. Говорили они, насколько мог догадаться Баронин, по-фински. Парень на чем-то настаивал, и в его голосе явно звучали требовательные нотки. Да, это был шанс, один шанс из тысячи, единственный и неповторимый, подаренный ему Судьбой! И Баронин, собрав все свои силы и надувшись так, что у него проступили все вены на шее, громко замычал. Голоса сразу же смолкли, потом послышался шепот, а вслед за ним, к величайшему разочарованию Баронина, удаляющиеся быстрые шаги и стук входной двери.

Баронин бессильно опустил голову. Потом саркастически усмехнулся над самим собой. Как же, придут к тебе на помощь! Размечтался! Они, наверно, рвут сейчас от этого дома, не помня себя от страха! И вдруг его кольнуло. А что, если повязавшие его парни вообще больше не вернутся? Могло быть такое? Конечно, могло! Да и зачем он им? Убивать его? Лишний шум! А так он и сам загнется в этой проклятой комнатушке!

Возбужденный появившейся было надеждой, Баронин, собрав все силы, попробовал еще раз освободиться сам. Но все его усилия и на этот раз ни к чему не привели. Тонкие ремни только еще сильнее врезались в его тело. И провозившись минут десять, он затих. Как это ни печально, но ему, полному сил мужику, приходилось смириться со своей незавидной участью. Кожаные веревки оказались сильнее. И даже сам великий Гудини вряд ли вывернулся бы из этой ситуации. Хотя, конечно, кто знает? Великий маг выходил и не из таких! Но он, увы, не Гудини! Баронин закрыл глаза. Где-то далеко в лесу куковала кукушка, и Баронин грустно усмехнулся. Обычно считали оставшиеся годы, ему же, по всей вероятности, надо считать дни, если не часы…

И вдруг он явно услышал скрип половицы, словно кто-то осторожно крался к двери его темницы. Баронин весь превратился в слух. Так и есть, в доме действительно кто-то был. А что, если эта сладкая парочка привела полицию? Тогда, конечно, избавление, но зато полный провал операции. И хорошо, если его еще отпустят с миром, наговорить про связавших его грабителей он, конечно, наговорит, хоть с три короба! А если все-таки задержат? Начнется расследование с привлечением российского консула и прочими протокольными процедурами. Хотя это был далеко не самый худший в его положении исход…

Но додумать он так и не успел, дверь его камеры открылась, и на ее пороге он увидел… небесное создание в виде белокурой девушки с голубыми до неприличия глазами. Остановившись на пороге, девушка скорее с интересом, нежели с испугом смотрела на Баронина. И тот не нашел ничего лучшего, как снова замычать. Девушка усмехнулась и исчезла, но уже через несколько секунд появилась снова с длинным и тонким ножом в руке. Перерезав стягивавшие Баронина ремни, она сделала два шага назад и все с тем же интересом продолжала смотреть на поднявшегося с осточертевшего ему ложа Баронина. Сильно, до хруста потянувшись, он осторожно, на радостях даже не чувствуя боли, снял со рта пластырь. Снова обретя наконец возможность говорить, он улыбнулся и посмотрел девушке в ее небесные глаза.

— Спасибо! — проговорил он по-английски.

— Я рада, что помогла вам, — тоже переходя на этот язык, ответила девушка. — Как вы здесь оказались?

— О, — снова улыбнулся Баронин, — это долгая история! А где же ваш спутник? — спросил он. — Ведь это вы приходили совсем недавно!

При упоминании о спутнике по лицу девушки пробежала тень. Она хотела было что-то сказать, но сдержалась.

— Это, — с некоторым пренебрежением махнула она рукой, — долгая история… Да и… — в голосе девушки послышался вызов, — все это не важно.

На более пространном объяснении Баронин настаивать не стал. Он снова на свободе, а это было главным.

— Как вас зовут? — спросил он, подходя к девушке.

— Ингрид…

Баронин положил ей руки на плечи и, окунувшись с головой в синий омут, нежно поцеловал ее.

— Я еще раз благодарю вас, Ингрид! Возможно, вы спасли мне жизнь! А теперь я прошу вас уйти! Очень скоро привязавшие меня к кровати вернутся… И мне почему-то кажется, — Баронин усмехнулся, — что это не очень хорошие люди!

И хотя Баронин поцеловал Ингрид только в щеку, поцелуй подействовал на нее словно разряд электрического тока. И ей еще больше захотелось уйти с виллы вместе с этим красивым искателем приключений того самого возраста, который ее всегда привлекал в мужчинах.

— А вы? — испытующе взглянула она на Баронина. — Останетесь?

— Да, — кивнул он, опуская задержавшиеся на плечах девушки руки.

И он не лгал. Ему в любом случае надо было нейтрализовать этих парней, кем бы они не были. Иначе вся задуманная им операция летела бы к черту.

— Я могу вам чем-нибудь помочь? — не сдавалась девушка, в жилах которой, несмотря на ее прохладное скандинавское происхождение, текла горячая кровь авантюристки.

— Вы мне уже помогли! — улыбнулся Баронин, ощущая к этой и на самом деле необыкновенной девушке нечто большее, нежели простую симпатию.

Чувствуя, что своим отказом он в какой-то степени обидел свою спасительницу, Баронин снова положил ей руки на плечи.

— Поймите, Ингрид, это очень опасно… и вы будете стеснять меня…

Дрогнули длинные ресницы, и качнулся синевший за ними омут. На этот раз Ингрид прижалась к Баронину сама. От ее волос шел чудный аромат весеннего цветущего сада, и от него кружилась голова, а перед глазами качалась розовая дымка раннего утра. С трудом сдерживаясь, чтобы не покрыть поцелуями все теснее прижимавшуюся к нему девушку, Баронин ограничился тем, что ласково погладил ее по голове и слегка коснулся губами уха:

— Пора, Ингрид…

Бросив на Баронина один из тех взглядов, что запоминаются на всю жизнь, девушка нехотя направилась к двери. Но не успела она взяться за ручку двери, как во дворе послышался шум подъехавшей машины. Баронин поспешил к окну. Так и есть! Приехали его тюремщики. Они вытаскивали из багажника какие-то коробки и ставили их на землю.

— Ингрид, — одними губами проговорил Баронин, поворачиваясь к девушке, — уходите через окно!

Девушка улыбнулась и отрицательно покачала головой.

— Я останусь с тобой! — проговорила она с поразившим даже Баронина хладнокровием. Далеко не всякий мужчина рискнул бы вести себя подобным образом.

— Тогда иди в комнату! — прошептал Баронин, умоляюще глядя на девушку. — И закройся!

Ингрид еще раз улыбнулась и послушно направилась в ту самую комнату, в которой томился Баронин. А тот уже стоял за дверью. Когда продолжавшие все так же беззаботно болтать парни с коробками в руках вошли в комнату, Баронин позволил им сделать всего несколько шагов. Получив достаточный для него оперативный простор, Баронин сделал всего два пружинящих шага по направлению к ним и, мощно оттолкнувшись, взмыл в воздух. Развернувшись в полете, он нанес шедшему справа парню мощный круговой удар ногой по затылку и, уже опускаясь, изо всех сил рубанул ребром ладони его напарника в основание черепа. Даже не охнув, его уже бывшие теперь тюремщики как подкошенные рухнули на пол, роняя какие-то ярко раскрашенные пакеты и покатившиеся по нему банки с пивом. И в следующую секунду он услышал… аплодисменты! Это хлопала в ладоши Ингрид, которая и не подумала закрывать за собой на щеколду дверь и наблюдала за происходящим в оставленную ею узенькую щель. Она искренне восхищалась Барониным, который в этот момент казался ей существом высшего порядка, прилетевшим на эту скучную и уже начинавшую вырождаться землю с другой планеты, все еще населенной гомеровскими героями.

Правда, самому Баронину было не до оваций. Он быстро перетащил парней в свою бывшую темницу и крепко-накрепко привязал их ремнями. Одного к той самой кровати, на которой совсем еще недавно возлежал сам, а второго — к деревянному креслу с высокой резной спинкой. Не забыл он и о пластыре, тщательно, от уха до уха, заклеив парням рты. Еще через пять минут он вместе с Ингрид сидел в кухне и с удовольствием пил принесенное парнями пиво, ловя на себе восхищенные взгляды девушки. Теперь Баронина волновала другая проблема: что делать? Ведь спутник Ингрид мог привести или просто направить сюда полицию или еще кого-нибудь. И что тогда? Еще одна совсем нежелательная встреча с этими парнями, только на этот раз на пароме? И он прямо спросил об этом у Ингрид.

— Нет, — покачала та головой без особой, впрочем, на то грусти, — он не придет и никого не приведет… Он, — резко закончила она, — трус!

Баронин улыбнулся. Когда-то в молодости он тоже мог вот так же безапелляционно вешать ярлыки. Тот такой, этот сякой… С годами это прошло. Слишком часто соприкасался он с изнанкой человеческих душ, низменной, жадной и трусливой. И его знание человеческой породы только увеличивало и без того жившую в нем, как и во всяком одаренном человеке, печаль. Времена героев канули в Лету, и мир, в котором жизнь любого человека стоила ровно столько, насколько ее обладатель мешал его владыкам, был уже давно заселен пигмеями. И Баронин не то чтобы оправдывал спутника Ингрид, но понимать понимал. Да и зачем ему, явившемуся на эту виллу справлять свое удовольствие, лезть в комнату, в которой находился неизвестно кто? Во имя громкого звания человека? Наивно! Ради прекрасных глаз Ингрид? Тоже неубедительно…

— Он даже побоялся посмотреть, кто стонет в его же собственном доме! — все тем же резким тоном продолжала Ингрид, и глаза ее сверкнули незажившей обидой. — А ведь здесь мог находиться раненый человек!

— А это разве его дом? — удивился Баронин.

— Да, — кивнула девушка. — Мы только что приехали из Стокгольма, где Арни учится в университете! И он пригласил меня отдохнуть на его вилле! Вот и отдохнули!

— Не судите его строго, Ингрид… — мягко сказал Баронин.

— Почему? — с вызовом спросила девушка.

Уж от кого-кого, а от этого героя из супербоевика она подобной мягкотелости не ожидала. В ее представлении он был просто обязан презирать таких слизняков, каким оказался на поверку ее Арни.

— Он всего-навсего человек, — также мягко ответил Баронин. — А люди в большинстве своем далеко не герои… И в той ситуации, в которой вы оказались, далеко не многие повели бы себя так, как вы…

Полагая, что Баронин подшучивает над нею, Ингрид взглянула ему в глаза. Но вместо ожидаемой иронии увидела в них мягкую грусть много повидавшего в своей жизни человека. По всей видимости, он имел право на снисходительность, право, принадлежавшее только сильному. Ее длинные ресницы дрогнули, и она произнесла совсем не то, что собиралась:

— Так что же мы будем делать? Останемся здесь? Баронина подкупило то, что девушка сказала «мы». Похоже, от него она себя уже не отделяла. Что же касается ее категоричности… На то она и молодость, чтобы рубить с плеча! Да и когда же еще воспринимать мир только в двух цветах? Потом это пройдет, и безжалостное время заставит различать оттенки…

— Чему вы улыбаетесь? — недоуменно посмотрела на него Ингрид.

— Так, — уклончиво ответил Баронин, гася улыбку, — про себя… Но здесь, — тут же добавил он, — мы, конечно, не останемся!

Девушка непроизвольно взглянула в сторону комнаты, где томились пленники, и в ее выразительных глазах мелькнула тревога.

— Не беспокойтесь, Ингрид, — поспешил успокоить ее Баронин, — мы найдем способ вызволить их…

Они вышли во двор, и Баронин на всякий случай проколол все четыре покрышки у стоявших там «Жигулей». Конечно, он рисковал, оставляя этих парней здесь одних, но выбора у него не было. До шоссе они добирались часа три. На машине Баронин не поехал принципиально. Ее все равно пришлось бы бросить и тем самым привлечь внимание полиции. Время от времени он ловил на себе откровенные взгляды Ингрид, и у него почему-то теплели щеки.

А Ингрид и на самом деле нравился этот мужчина, казавшийся ей рыцарем без страха и упрека. Женским чутьем она угадывала в нем то, что испокон веков заставляло женщину подчиняться мужчине. И когда они наконец вышли на шоссе и Баронин сказал ей, что сейчас уже поздно и они поедут к нему в пансионат, она восприняла его предложение как должное.

Через несколько минут они мчались по ночному шоссе в роскошном «вольво». И хотя машину совсем не трясло на ровном, как зеркало, асфальте, Ингрид с первых метров пути сразу же прижалась к Баронину, и тот обнял девушку за плечи. За открытым окном тихо мерцала рассыпанными по черному покрывалу неба голубыми звездами осенняя ночь. И когда все суетное осталось наконец позади, Баронин нежно обнял свою спасительницу и нашел ее открытые губы.

— Ингрид, — прошептал он, прижимаясь к ее губам и разжимая языком ее зубы.

Чувствуя, как язык девушки со все возрастающей страстью откликается на его ласки, он нежно подхватил девушку под колени и, слегка приподняв их, с наслаждением вошел в нее. Ингрид сладостно застонала и закрыла глаза. И чувствуя, как все ее существо наполняет никогда не изведанное ею блаженство, она вдруг поняла, что безумно любит этого пришедшего к ней из остросюжетного боевика мужчину. Пусть это казалось фантастичным, пусть непонятным, но это было именно так! И по-другому у нее быть и не могло! Только так! Неожиданно, остро и пронзительно!

Так они и расстались, без слов, без сожаления, но с огромной благодарностью к друг другу…

Глава 4

Алексей Беркетов сидел в темной комнате у окна и наблюдал за полутемной улицей и прилегающим к ней участком. Справа от него, на низком полированном столике, стоял термос с кофе и лежала пачка сигарет. У противоположной окнам стены разместилась широкая тахта, затянутая голубым шелковым покрывалом, на которой развалился его подельник, рослый молодой человек лет двадцати пяти. Рядом с тахтой возвышалось какое-то подобие комода, на котором застыли изваяния будд. Время от времени пролетающие по улице машины прорезали голубым светом своих фар темноту комнаты, освещая ее убогую обстановку и тусклые, с едва различимым бледным рисунком, обои. Хищно блеснув напоследок на бесстрастных лицах будд, свет так же быстро, как и появлялся, исчезал.

Метрах в тридцати от дома огромной черной змеей застыла Чао-Прая, главная река Бангкока, с которой Тхобури был связан с центральной частью города пятью мостами. Правда, по поверхности этой черной змеи то и дело сновали светлячки — небольшие паромы и речные такси. Недалеко от дома возвышались размещенные в больших павильонах королевские барки — украшенные искусной резьбой гребные шлюпки с живописными фигурами на носу. Беркетов хорошо знал эти барки. На носу одной из них — барки короля «Шри Супана Хонг» — было установлено изображение мифического, вызывающего ужас лебедя, на другой лодке — семиголовый наг[1]. Борта барок были затейливо украшены резными чешуйками и перьями.

За проведенный в столице Таиланда год Беркетов хорошо изучил город. Правда, попал в Бангкок он далеко не по своей воле. В кровавой разборке с «пиковыми» он бросил в одну из их машин гранату. К несчастью для Беркетова, в подорванном им «мерседесе» сидел родной брат одного из самых крутых чеченцев. С «пиковыми» они тогда разобрались, но никто так и не смог уговорить Мансура отказаться от кровной мести. Впитанный им с молоком матери обычай гор крепко стучал в его сердце! И этот стук напрочь заглушал все доводы разума! Да, война, да, стреляли, да, убили! Все так, но… кровь должна быть отомщена! И Беркетова убрали из Владика от греха подальше. В этот самый Бангкок, где «крестные братья» региона уже заимели несколько фирм, твердо рассчитывая на успешное внедрение как в легальный, так и в криминальный бизнес и здесь, в Юго-Восточной Азии. Предложить они могли многое! Рассчитанные на много ходов вперед комбинации с цементом, лесом, как фальшивое, так и настоящее золото, ну и, конечно, наркотики! Как сюда, так и отсюда! И предложили… Вот только не всем эти предложения понравились. Наркота — да, пожалуйста! Но только отсюда, из Золотого треугольника! И понятно, под контролем! Но и «русская бригада», как тотчас же прозвали группировку Беркетова, не пожелала отступать. И уже зазвучали выстрелы, и пролилась первая кровь… Конечно, пока это были бои местного значения, но после расстрела Сваткова маски были сорваны и война пошла с открытым забралом. Да, конечно, их предупреждали о тотализаторе и правилах ведущейся на бангкокском ринге игры, но… нашла коса на камень! И началась самая обыкновенная война с тем самым человеком, который и приказал расстрелять так недолго носившего свою чемпионскую корону Сваткова. Понятно, что прямых доказательств у Беркетова против Чамананда не было, но с помощью горячего утюга он очень быстро обзавелся ими. Раскаленное железо в мгновение ока развязало язык одному из помощников Чамананда, и он, явно не привыкший к подобному общению, поведал Беркетову много интересного. В этом доме они оказались тоже по его прямой наводке…

Устав от долго сидения на одном месте, Беркетов встал со стула и с удовольствием потянулся. Так, что захрустели суставы. Взяв со стола банку с голландским пивом, он снова уселся на стул и, открыв банку, сделал несколько жадных глотков. Допив пиво, он, не поворачивая головы, спросил:

— Давление, Юра?

Лежавший на тахте парень, выпростав руку так, чтобы на нее падал свет из окна, посмотрел на часы.

— Половина двенадцатого!

— Что-то задерживаются, — затянулся сигаретой Беркетов.

— Ничего, — поднялся с кровати Юра, — приплывут, никуда не денутся!

— Надеюсь, — снова выпустил клуб душистого дыма Беркетов.

Поправив выбившуюся из брюк рубашку, Юрий подошел к столу и налил себе кофе.

— Лучше пивка! — покосился на него Беркетов.

— Нет, — покачал тот крупной стриженой головой, — не хочу!

У Беркетова почему-то даже не возникало сомнения в том, что этот парень способен на все. Да так оно и было. В России он оставил о себе недобрую память и теперь, подобно Беркетову, скрывался от вендетты в Таиланде. Уходя от ареста, он застрелил двух приехавших его брать офицеров, и уже на следующий день его пахан выразил крайнее неудовольствие случившимся. Но помочь помог! Помимо решимости, Хмелев обладал еще одним воистину неоценимым качеством: преданностью тем людям, которым служил. Потому и остался не только в живых, но и попал под начало Беркетова, нуждавшегося в верных и смелых исполнителях. И сейчас, в отличие от своего шефа, которому осточертело сидеть в этой убогой комнате с натянутыми нервами в ожидании дела, он был совершенно спокоен.

Беркетов погасил окурок и хотел что-то сказать, но в этот момент его вызвали по лежавшей у него на коленях рации.

— Слушаю! — быстро ответил он.

— Приехали! — услышал он голос одного из своих парней, дежуривших на набережной. — Так что встречайте!

— Встретим! — заверил его Беркетов.

Они быстро спустились в парадное, и осторожно выглянувший из него Беркетов увидел шесть темных силуэтов, направлявшихся к стоявшему метрах в двадцати от их дома темному зданию. Уже очень скоро они скрылись в одном из подъездов. Через четверть часа те же люди снова появились на улице, только на этот раз каждый из них держал по два больших кожаных чемодана. Быстрым шагом ночные гости направились к набережной и погрузили свою ношу на катер.

— Все, Леша! — снова заговорила рация. — Мы за ними!

— Давай! — ответил Беркетов, вытаскивая из кобуры пистолет. — Ну вот и все! — взглянул он на Хмелева. — Теперь наша очередь!

В следующую секунду две тени бесшумно пересекли улицу и исчезли в том же самом подъезде, куда четверть часа назад вошли те шесть человек с прибывшего по реке катера. Всего одного движения отмычки хватило Беркетову, чтобы открыть дверь нужной ему квартиры. В роскошно обставленной комнате все с тем же алтарем с буддами, рядом с которыми в бронзовом жертвеннике дымились благовонные палочки, за круглым столом сидели два тайца. Попивая из стоявших на заваленном долларами столе банок пиво, они о чем-то вполголоса разговаривали между собой. При виде направленных на них автоматов оба парня покрылись мертвенной бледностью и, похоже, потеряли дар речи. Впрочем, она им уже была не нужна. В той стране, куда их собирались отправить, царило вечное безмолвие. И давно мечтавший получить за Сваткова по счету Беркетов холодно произнес:

— Давай, Юра!

И Юра дал. Длинной очередью он перерезал обоих тайцев пополам, и те с глухим стуком попадали на пол. На обои и мебель брызнула кровь, она попала даже на одного из будд и, стекая с его бесстрастного лица, крупными каплями падала на потемневший от времени бронзовый жертвенник, в котором дымилась благовонная палочка. Тайцы были давно мертвы, а горевший местью Хмелев все продолжал лупить из автомата по дымившимся кровью кускам мяса, пока наконец Беркетов не остановил его.

Он быстро собрал забрызганные кровью пачки долларов, и они поспешили на улицу, чуть было не нарвавшись на проезжавшую мимо полицейскую машину. Но сидевшие в ней полицейские, не заметив, а вернее, не услышав, на свое счастье, ничего подозрительного, медленно поехали дальше…

А в эти минуты так успешно начатая ими на суше операция заканчивалась на воде. Догнав увозивший чемоданы катер, «русская бригада» обрушила на него целый шквал огня, а потом в лучших пиратских традициях взяла катер на абордаж. Добив двух чудом уцелевших тайцев, подчиненные Беркетова быстро перенесли чемоданы на свое суденышко и дали по сиротливо застывшему посередине реки катеру мощный залп, расколовший его пополам. Через несколько секунд он навсегда пропал в темных водах Чао-Праи, а вместе с ним исчезла и надежда одной из семей якудза на получение большой партии поставляемого ей Чаманандом оружия…


Для любого нормального человека семь дней, проведенных в поезде, — самая настоящая пытка. Но Баронин провел их в спальном вагоне скорого поезда «Ленинград — Владивосток» с несказанным удовольствием. Слишком велики были выпавшие на его долю нервные нагрузки, и теперь, наслаждаясь покоем, он целыми часами валялся на мягкой кровати и смотрел в окно на пролетавшие за окном осенние пейзажи.

Из купе он выходил всего два раза в день: обедать и ужинать. Проходя по коридору мимо соседнего купе, он иногда видел в нем Пауэра, игравшего со своим спутником и, по всей вероятности, телохранителем в шахматы. В ресторане за все время пути тот так ни разу и не появился. Да и зачем? Коньяк он мог пить и у себя в купе. Что он и делал все эти дни, тоже сбрасывая напряжение. И ему было даже невдомек, что и роскошным купе международного вагона, и столь почитаемым им напитком, и бесконечными шахматными партиями он был обязан мелькавшему мимо него пару раз в день рослому мужчине, занимавшему соседнее купе. И если бы не он, валяться бы ему сейчас на жесткой шконке какого-нибудь СИЗО, вдыхая в себя ароматы параши.

Первое время Баронин ни о чем не думал, целыми днями читая и глядя в окно. Но чем ближе поезд подходил к Дальнегорску, тем сильнее и настойчивее возвращались к нему воспоминания…


Да, в тот день ничто не предвещало грозы, и он уже собирался навестить задержанного ночью Ларионова, когда его снова вызвали к Турнову. Шеф был не один, и находившийся у него в кабинете Симаков вдруг ни с того ни с сего принялся командовать им. Бросив на своего заклятого врага торжествующий и какой-то многозначительный взгляд, он холодно и подчеркнуто официально проговорил:

— Садитесь, Баронин! Вот! — сразу же придвинул к нему Симаков два исписанные от руки листа бумаги. — Прошу ознакомиться!

Баронин быстро пробежал глазами написанные с грубыми грамматическими ошибками на имя прокурора заявления от задержанных им Скрипа и Ларионова. И из них узнал, как этой ночью он выбивал из истекавшего кровью человека нужные ему показания, а потом ворвался в частную квартиру и, подбросив ее хозяину пистолет, требовал сознаться в покушении на него…

— И ты, конечно, поверил? — брезгливо отодвинув бумаги от себя, насмешливо взглянул на следователя Баронин.

— Я вас прошу, — ледяным тоном отрезал тот, — мне не тыкать и вести себя соответственно ситуации!

Баронин снова взглянул на курившего Турнова. На этот раз тот не отвернулся, но в глазах его Баронин не увидел ничего, кроме непонятной для него неприязни. И в конце концов ему надоела эта игра в молчанку.

— С ним все ясно, — громко произнес он, кивая на Симакова, — но вы-то, надеюсь, не верите в эту чепуху? — И он ткнул пальцем в лежавшие на столе бумаги.

— Верю ли я в эту чепуху? — как-то странно взглянул на Баронина Турнов, взяв в руку пульт управления видеомагнитофоном. — Сейчас я отвечу тебе!

Он нажал на кнопку, и Баронин с интересом перевел взгляд на засветившийся экран. К величайшему своему изумлению, он увидел себя, распивавшего вместе с Катковым коньяк у Трех дубов. «Да какая разница, — услышал он собственный голос, — до зоны он все равно не доедет!»

Баронин взглянул на застывшее лицо Симакова и… усмехнулся. Да, это была живая классика! Феллини был посрамлен, а его подставили по высшему классу! И ему надо снять шляпу перед опустившими его людьми! Чего только стоило его зловещее «до зоны он не доедет»! Одна только эта фраза открывала для необузданной фантазии Симакова необъятные горизонты! Ведь при желании совсем нетрудно подобрать кого-нибудь, действительно не доехавшего до зоны! А такое желание, как он теперь понимал, было… Все правильно, век живи, век учись! У кого? Да хотя бы у тех людей, просчитавших варианты на много шагов вперед. Возомнил о себе? Так на, жри, собака, пока не подавишься! И он подавился, слишком уж крупная кость была брошена ему в зубы.

После просмотра фильма в кабинете повисла тяжелая тишина. Похоже, ни Турнова, ни тем более Симакова его оправдания не интересовали. Молчал и Баронин, понимая, что повесть о благородном разбойнике с большой дороги Ларсе не найдет в сидевших перед ним людях благодарных слушателей. Не для того снимались такие фильмы. И по светившемуся от нескрываемой радости лицу следователя Баронин догадался, что еще не вечер.

— А почему вы, — не замедлил тот убедить его в этом предположении, — скрыли преступление вашего подчиненного? Ведь Варягов застрелил Гнуса, отнюдь не отстреливаясь от него!

Баронин поморщился. Пущенный все той же умелой рукой камень снова попал в цель. Конечно, это был удар ниже пояса, но сейчас, когда он выходил на финишную прямую, его противникам было не до правил и они били уже куда попало! Черт с ним, с каким-то там Варяговым, лишь бы избавиться от него! И тем не менее Баронин удивленно посмотрел на Турнова. Почему скрыли? Да потому и скрыли, что люди! Симаков бы не скрыл, так и цену ему все давно знали! Впрочем, дело было уже не в Турнове, и он даже при всем желании не мог встать на защиту своего подчиненного…

Подняв правую бровь, Симаков ждал ответа. Но так и не дождавшись, сам нарушил затянувшуюся паузу.

— Кстати, — многозначительно усмехнулся он, — ваш добрый приятель Вениамин Катков, то бишь Ларс, сегодня арестован за незаконное хранение огнестрельного оружия!

Хоть и скребли кошки на душе у Баронина, услышав явную несуразицу, он не выдержал и громко рассмеялся. Каткова взяли с пушкой на кармане! Глупее придумать что-либо было уже невозможно! Да зачем она ему? Отстреливаться от собственной охраны? Так все равно не отстреляешься! Палить по Каротину? На это были боевики. А от управляемой по радио мины не спасет какой-то там несчастный пистолет!

— Он еще и смеется над нами! — возмущенно воскликнул Симаков, поворачиваясь к Турнову.

— Плохо работаешь, Симаков! — оборвав смех, с жалостью проговорил Баронин. — На большее-то, чем подсунуть волыну, воображения не хватает!

— Прекратить! — гаркнул во все горло Турнов, с силой ударяя ладонью по столу. — Не забывайтесь, Баронин!

На Баронина этот окрик не произвел никакого впечатления. Он и раньше-то не особенно боялся царственного гнева, а уж теперь, когда его пребывание в этом здании было уже практически решено, тем более.

— Так вот, — подвел итог беседы Симаков, — будет проведено служебное расследование, и вас, Баронин, я жду завтра в одиннадцать у себя в прокуратуре с подробным описанием всех ваших художеств!

Несмотря в общем-то на победу, следователь так и не получил полной сатисфакции. Он ожидал растерянности, бурных оправданий и объяснений, а нарвался на убийственный в исполнении Баронина смех. Ему хотелось видеть своего заклятого врага не столько уволенным, это само собой, сколько униженным и подавленным. И сейчас он искренне сожалел, что Баронина нельзя осудить вместе с застрелившим Гнуса Варяговым. Конечно, ему было по-своему жаль невинно пострадавшего парня, но лес рубят… щепки летят! Попрощавшись с Турновым, он вышел из кабинета, даже не взглянув на Баронина, так, словно того и не было.

На Турнова у Баронина обид не было. Да и что такое по большому счету сам Турнов? Если и не пешка, то уж во всяком случае далеко не ферзь и даже не ладья. И он ничуть не удивился, услышав от своего теперь уже несомненно бывшего шефа то, что и должен был услышать.

— Я отстраняю вас от ведения следствия! — холодно произнес Турнов. — Дальнейшую вашу судьбу будет решать отдел кадров… Идите!

И все же, когда Баронин уже взялся за ручку двери, он не удержался и бросил ему вдогонку презрительное:

— Эх ты, Барон!

К себе в кабинет Баронин не пошел. Зачем? Да и не было у него, по сути дела, уже никакого своего кабинета в этом здании. Он шел по коридору, и встречавшиеся ему на пути сослуживцы шарахались от него как от прокаженного. Впрочем, он и был для них прокаженным…

На улице хлестал дождь, но Баронин, не замечая его, долго шел по бульвару, пока не промок насквозь. Ливень освежил его. Да, переиграли, и переиграли вчистую! Но… еще не вечер, а он не институтка, падавшая в обморок от первого же прикосновения с грубой действительностью! И… нет худа без добра! Он почувствовал бы себя куда хуже, если бы его в очередной раз ткнули мордой в грязь, спустив дело об убийстве Туманова на тормозах. Правда, на прощанье его все же окатили дерьмом, устроив суд офицерской чести. И на нем Симаков наконец-то дал волю своему красноречию.

«И в то время, — как сейчас слышал Баронин его неприятный скрипучий голос, — когда наши товарищи, рискуя жизнью, с честью выполняют свой долг, этот человек за нашей спиной вошел в сговор с бандитами…»

На следующий день он получил новый удар. Почти все газеты пестрели сделанными с видеокассеты снимками, на которых он пил коньяк с Катковым. Что там говорить, постарались борзописцы, даже Ли Фаня раскопали! А одна из статей и вовсе была хороша! Под весьма двусмысленным заголовком «НЕ БЕСПОКОЙСЯ, ДО ЗОНЫ ОН НЕ ДОЕДЕТ!» был помещен снимок, на котором они с Катковым пожимали друг другу руки! Очень скоро Варягов получил четыре года, и правосудие в какой уже раз торжествовало. Но добила его, сама того не подозревая, Марина. «Я слишком тебя люблю, Саня, — сказала она ему при первой же встрече, — чтобы осуждать…» И только два человека не отвернулись от него в те дни. Зоя и Берестов.

Они не утешали и не говорили пустых фраз. Они просто были рядом, и этого было уже достаточно…

Впрочем, Москва, как известно, слезам не верила. Да и не собирался он никому плакаться в жилетку! Особенно после того, как повязанного им Ларионова выпустили за «недостатком улик», а дело Туманова полностью взял в свои руки Симаков. Правда, Раисе, все еще ожидавшей своего жениха, он рассказал все. Не мог не рассказать. Она не закричала во все горло и даже не зарыдала. Только как-то странно закивала головой, словно соглашаясь с ним, и долго сидела на кровати гостиничного номера, глядя мимо него в пустоту…


— Через пятнадцать минут Дальнегорск! — Голос проводницы оторвал Баронина от воспоминаний.

Он усмехнулся. Ну вот и все, каникулы кончились, и снова пора за работу! Быстро собравшись, он вышел в коридор. За окнами леденел яркий солнечный день. Из соседнего купе появился нарядный и довольный Пауэр. Еще бы не быть довольным! Опасное путешествие подходило к концу, и уже очень скоро он избавится от своего смертоносного груза. Здесь же в поезде с ним и расплатятся, и на некоторое время он сможет дать отдых измученным нервам.

Не желая мозолить глаза Пауэру и встречавшим его людям, Баронин быстро перешел в другой вагон. Он и не сомневался, что Пауэра встретят, но вот что делать ему? Записать номер машины, на которой увезут оружие? Запишет, конечно, а вот что дальше? Номер мог оказаться липовым, и тогда ему пришлось бы в лучшем случае ожидать следующей ходки Пауэра. Оставалось только одно…

Едва поезд остановился, Баронин спрыгнул на перрон и быстро вышел на вокзальную площадь. Ему повезло, и он сразу наткнулся на бесхозный, судя по забрызганному грязью кузову, «Москвич», сиротливо стоявший за табачным ларьком. На его счастье, сигнализации на нем не было. Минут через десять он увидел двух здоровых парней в кожаных куртках и синих джинсах, грузивших так хорошо знакомые ему чемоданы в багажник синих потертых «Жигулей», стоявших всего метрах в пятнадцати от него. Все правильно, зачем привлекать к себе внимание алчущих гаишников «мерседесами» и «вольво»? Медленно, ловко лавируя между многочисленными машинами, заполнявшими привокзальную площадь, он двинулся за «Жигулями». Поначалу ему удалось затеряться в большом потоке машин, но стоило «шестерке» выйти на загородное шоссе, как ему сразу же стало неуютно. А когда синие «Жигули» километров через сорок свернули в лес, следовать за ними дальше Баронин побоялся. Проехав еще метров двести, он развернулся и поехал назад в город. Вряд ли «жигуленок» свернул в этом месте случайно, и уже завтра он вернется сюда и как следует прочешет местность. Возвращаться в город на угнанном «Москвиче» Баронин не стал и бросил машину километров за пять до Дальнегорска. Дав по лесу крюк километра в два, он снова вышел на шоссе. Еще через пять минут он сидел в кабине огромного «КРАЗа», летевшего со скоростью сто километров в Дальнегорск…


Со дня побоища в бараке прошла уже неделя, но валявшийся «после падения с койки» со сломанными ребрами в лагерном «кресте» Вол все еще переживал свое сокрушительное по всем статьям поражение. Да, ничего не скажешь, переиграл его этот ворюга, и переиграл начисто! Все рассчитал правильно! И опустил его, пусть и несколько по-пижонски, но зато с каким великим знанием людей и дела! Только теперь до Богатырева начинал доходить смысл истинной силы Ларса. И эта самая сила заключалась в том, что, укрепляя свой трон по возможности справедливым правлением, Ларс в какой-то степени мог не опасаться удара в спину. А он сам? Чуть что — по морде! И попробуй теперь колыхни тех же мужиков! Ни черта не выйдет! Да они скорее сами его грохнут за «правильного» Ларса!

Что ж… он получил наглядный урок и сделает из него правильные выводы… Зона есть зона, и обижали на ней каждый день! И не все воры справляли свои «понятия» так, как Ларс. Ему надо только провоцировать их на беспредел, а сделать это было совсем не трудно даже без особого на то желания…

Лежавший в противоположном углу Сергей Кулябин по кличке Скрипач казался не менее задумчивым. Крепко смутил его заманчивым предложением приезжавший к нему на свиданку старший брат. Но… прошла уже неделя, а он все так и не мог решить заданную ему головоломку…

Неожиданно открывшиеся настежь обе створки палатной двери оторвали ее обитателей от раздумий, и в следующее мгновение два санитара ввезли в палату каталку, на которой лежал бледный как полотно незнакомый им парень. Подкатив каталку к свободной койке и не очень-то церемонясь с больным, санитары переложили его на нее. Парень открыл глаза и громко застонал.

— Все, все! — успокоил его рыжий веснушчатый санитар с исколотыми перстнями пальцами. — Уже переложили! Отдыхай!

Парень тяжело вздохнул и снова прикрыл глаза, вокруг которых залегли темные круги.

— Пером? — взглянул на рыжего Кулябин.

— Да каким там пером! — усмехнулся тот. — Комедия, да и только!

«Да, — подумал про себя Скрипач, — если это комедия, то что же тогда трагедия?» Но вслух спросил:

— Так что с ним?

— Сам себя, — продолжал ухмыляться рыжий. — Лезвием…

— Самоубийца? — удивился Богатырев.

— Сам ты самоубийца! — коротко хохотнул санитар, и в следующее мгновение обитатели «креста» услышали историю, показавшуюся бы нормальным людям дикой.

Снова впавший в забытье парень с туго перебинтованным животом таскал на зону наркоту. Проносил он ее старым испытанным способом. Ссыпав порошок в небольшую пластмассовую ампулу, он привязывал к ней суровую нитку и заглатывал ее, превращая таким образом собственный желудок в самое надежное хранилище в мире. Но сегодня, вернувшись с «рабочки», он вдруг с ужасом обнаружил, что нитка оборвалась и достать ампулу не было никакой возможности. Напрасно он совал пальцы в рот и даже пил из помойного ведра отвратительную жидкость. Ни страшная рвота, ни ругань и угрозы с нетерпением ждавших свои оплаченные дозы зеков не помогли. Озверевшие от начинавшейся ломки зеки чуть ли не десять минут трясли незадачливого курьера, перевернув его вниз головой, но ампула так и не появилась на свет Божий. Вот тогда-то один из страждущих обвинил курьера в присвоении героина себе, и тот, доведенный до отчаяния, начиная понимать, что пропажа наркотика даже по такой уважительной причине может кончиться для него самым плачевным образом, выхватил бритву и принялся кромсать себе живот в дикой надежде доказать свою невиновность. Ампулу он, конечно, не достал, но порезал себя изрядно, и его срочно пришлось тащить на операционный стол. При этом он героически скрыл от медиков причину, заставившую его совершить свое своеобразное харакири. Впрочем, равнодушного седоватого капитана, видевшего на своем долгом медицинском веку сотни таких располосованных ножами и бритвами животов, эти причины мало волновали. А «кум» еще не успел вступить в игру…

Подключив к несостоявшемуся самураю пару капельниц, санитар бросил на него насмешливый взгляд и направился к двери.

— Если что, я рядом! — предупредил он на прощанье обитателей палаты.

Богатырев, еще не привыкший к нравам зоны, с некоторым удивлением покачал головой. А смотревший на бледное лицо лежавшего в двух метрах от него парня Скрипач вдруг понял, что ему надо делать! Да, это был тот самый шанс, который мог пополнить их «семейную» казну на очень приличную сумму! И ему для исполнения задуманного оставалось хотя бы на время нейтрализовать Вола. Средство же у него имелось! Правда, пока он пользовался им только сам, справедливо полагая, что ему, вору, пить водку с Волом западло. Но в эту радостную минуту озарения ему было уже не до принципов.

Охнув от боли (располосованная после гнойного нарыва шея все еще сильно болела), он поднялся с койки и вытащил из-под матраса пластмассовую вместительную флягу. Открыв ее, налил себе половину стоявшего на тумбочке стакана. Выпив, с наслаждением закусил кусочком черного хлеба с салом и долькой чеснока и, ловя на себе завистливые взгляды Вола, аппетитно крякнул:

— Хороша, стерва!

Покурив, он выпил еще и только после этого, изображая из себя слегка заторчавшего, взглянул на широкую спину отвернувшегося от невыносимого зрелища к стенке Вола.

— Хочешь вмазать? — спросил он.

Кряхтя и охая, Вол поднялся с кровати и недоверчиво посмотрел на Скрипача. Сглотнув густую слюну, покачал головой.

— Нет, мне нечем ответить…

Пьяно усмехнувшись, Скрипач махнул рукой и, налив полный, под завязку, стакан, протянул его Волу.

— Давай! — упрямо тряхнул он головой.

На воле Богатырев пил самые лучшие водки и закусывал их очень даже изысканными блюдами. Но никогда еще выпитое спиртное и более чем скромная закуска не казались ему такими вкусными! А расходившийся Скрипач уже наливал по новой. Не ожидавший от него такой щедрости Вол даже растерялся при виде второго налитого тоже почти под ободок стакана.

— Да бери же ты, черт! — вдруг засмеялся пьяным смехом Скрипач. — А то сам махну!

На этот раз он пил водку уже не большими и жадными глотками, а медленно, смакуя. Не успел он закусить все тем же черным хлебом с салом и чесноком, как Скрипач пошел по третьему кругу. Минут через двадцать Вол уже, что называется, не вязал лыка, и напрасно Скрипач тряс его за плечи, предлагая выпить еще. Вол не отвечал. Оставив бесчувственного собутыльника в покое, Скрипач, с которого сразу же слетел весь его наигранный хмель, быстро подошел к забывшемуся в беспокойном сне самоубийце. Сильным толчком разбудив его, он, глядя в его мутные от боли глаза, негромко, но отчетливо произнес:

— Если ты, сука, не скажешь, кто купец, я вырву все твои трубки!

И протянул руку к тонкому длинному шлангу из красной резины, по которому в вену самураю из капельницы шла какая-то белесая жидкость. Морщась от боли, тот едва заметно покачал головой, и Скрипач хладнокровно вырвал иголку из его руки. Через минуту лицо парня посинело, и он, тяжело задышав, заворочал во все стороны начинавшими вылезать из орбит глазами.

— Говори, сука! — сдавленно прохрипел потерявший терпение Скрипач, взявшись за вторую трубку.

И Баян, как кликали самурая, не выдержал, со слезами на ввалившихся глазах едва слышно прошептал имя человека, через которого на зону шли наркотики. Скрипач удовлетворенно кивнул и с минуту смотрел на все больше синевшее лицо курьера. И когда тот все-таки потерял сознание, позвал санитара.

— Чего там? — спросил тот, просунув в дверь свою конопатую сытую морду.

— Да вон, — кивнул Скрипач на парня, — трубка вылетела из вены!

Чертыхнувшись, санитар поспешил к больному, и Скрипача поразили неуверенные движения его подрагивающих рук, словно тот был с похмелья. Да любой наркоман всаживал себе в вену иглу куда ловчее этого трясущегося лепилы! Но если бы он только знал, чем объяснялась эта неловкость, ему было бы не до смеха…

Утром парень не проснулся. Десять граммов героина, проникнув в организм через съеденную кислотой ампулу, довершили то, чему положило начало лезвие. И когда уснувшего под самое утро Скрипача, всю ночь предававшегося самым радужным мечтам, разбудил громкий голос встревоженного присутствием в палате покойника Вола, тот про себя перекрестился. Ушел единственный свидетель его вчерашнего допроса с пристрастием, и имя купца теперь знал только он один…


Ровно в семь часов вечера Баронин вошел в огромный, отделанный мрамором и зеркалами ресторанный зал, пока еще наполовину пустой. Несчетное количество раз отразившись в зеркалах, он прошел в угол и уселся за свободный столик. Через минуту перед ним уже стоял вышколенный и холеный ресторанный работник. Даже не взглянув в протянутое ему меню и небрежно бросив «на ваш вкус», Баронин окинул слегка поклонившегося официанта долгим оценивающим взглядом.

— Что-нибудь еще? — одними глазами улыбнулся тот.

— А есть что-нибудь приличное? — вопросительно поднял брови Баронин.

— Да, конечно! — сразу же кивнул официант.

— Только мне не хотелось бы мотаться по городу, — вытаскивая из пачки сигарету, продолжал Баронин. — Погода нынче нелетная!

Официант понимающе покачал головой. Погода и в самом деле была препротивной. С самого утра лил проливной дождь, и казалось, что ему не будет ни конца, ни края! Кому же захочется уходить из тепла?

— Что-нибудь придумаем, — наконец проговорил он.

— А вот что-нибудь мне не надо! — поморщился Баронин. — Все должно быть по высшему классу… А это, — сунул он халдею полусотенную зеленую бумажку, — аванс!

Ловкости, с которой официант схватил купюру и спрятал ее в одном из карманов, позавидовал бы, наверно, и сам Кио.

— И вот еще что, — словно передумав, вдруг сказал Баронин, хорошо уже знавший, каким будет ответ, — номер мне сделай с бассейном и сауной? Имеется?

Официант уже догадался, с кем имеет дело. Ведь клиент даже не стал спрашивать, сколько сейчас стоил такой номер! А это говорило само за себя…

— Да, — сразу же ответил он, — на четвертом этаже… Устроит?

Если бы он только знал, насколько это устроит Баронина!

Но тот, ничем не выдав своей радости, небрежно кивнул:

— Договорились…

— Ключ я вам принесу позже, — проговорил официант и бесшумно исчез.

Конечно, в «Золотой гавани» Баронин оказался далеко не случайно. С неделю полазив по тайге, он нашел-таки то самое место, куда был отвезен доставленный Пауэром «товар». Им оказался расположенный километрах в двадцати пяти от шоссе специальный лагерь, в котором круглые сутки тренировались… киллеры. Даже по ночам здесь звучали выстрелы из снайперских винтовок, снабженных прицелами с приборами ночного видения. Понятно, что он стал слушать его телефонные разговоры. И один из них особенно заинтересовал его, ибо в нем шла речь о завтрашней встрече в четыреста шестом номере «Золотой гавани». Потому и сидел сейчас в ресторане…

К девяти часам зал был заполнен уже на три четверти, а сам Баронин обзавелся соседями. Двумя очаровательными женщинами и сопровождавшим одну из них веселым молодым человеком лет тридцати пяти в элегантном сером костюме от Версачи.

Приведенная халдеем в прямом и переносном смысле «под Баронина» Лариса была и на самом деле блистательна, и в ее красоте не было ничего кукольного, что было так свойственно современным женщинам. Она казалась даже одухотворенной, как это ни странно звучало по отношению к путане. В ней чувствовались и порода, и хорошее образование. Но никакого презрения к Ларисе он не испытывал. Жизнь ломала и не таких…

Как только началось второе отделение программы и оркестр заиграл знаменитое «Брызги шампанского», Баронин пригласил Ларису. Она сильно прижалась к Баронину, он поцеловал Ларису, и в это время музыка, которой они оба, похоже, совсем не слышали, кончилась.

Когда они вернулись к столу, появившийся словно тень отца Гамлета официант пояснил, что гостям беспокоиться не о чем, ибо их друзья, заплатив за стол, просили им передать привет.

— Узнаю Машку! — рассмеялась Лариса. — Всегда так! Любит тишину! Да и меня, признаться, этот шум, — она кивнула в сторону продолжавшего давить на уши оркестра, — утомил!

— Тогда, может, поднимемся ко мне? — взглянул на нее Баронин. — Что-что, а тишину я гарантирую!

Не говоря ни слова, Лариса встала из-за стола и направилась к выходу. Баронин, не спуская глаз с ее соблазнительных бедер, последовал за ней.

Как только они вошли в номер и Баронин закрыл за собой дверь, он накинулся на Ларису словно ястреб. Повалив женщину на роскошную кровать, настоящий полигон любви, он принялся покрывать ее лицо и шею страстными поцелуями. Закрыв глаза и слегка постанывая, Лариса отвечала ему тем же. Но все же нашла в себе силы оторваться от него.

— Подожди, Алик! — умоляюще прошептала она.

И когда Баронин отпустил ее, она быстро встала с кровати и исчезла в ванной. Баронин быстро разобрал кровать и разделся. Минуты через три, показавшиеся Баронину вечностью, Лариса вышла из ванной в голубом шелковом халате, который удивительно шел к ее отливавшим синевой великолепным волосам, ниспадающим ей на плечи благоухающим водопадом. Погасив свет, она подошла к кровати и одним грациозным движением сбросила с себя халат, и в осветившем ее лунном свете, мягко струившемся через окно, Баронин увидел одно из самых совершенных женских тел, которые ему только доводилось видеть в жизни. У него уже не оставалось даже сил ласкать его так, как оно того заслуживало. И он с какой-то удивившей даже его самого яростью овладел им. После яростного и страстного спурта они вместе отправились в сауну, и Лариса мягкими ласковыми движениями, словно мать новорожденного, вымыла Баронина. Потом они вернулись в комнату и пили кофе с коньяком, а потом… Лариса уснула. Подействовало положенное ей в кофе снотворное…

Сам Баронин укладываться не спешил, с чашечкой кофе и сигаретой в руках он с полчаса посидел у телевизора, наблюдая за очередным героем-одиночкой, бросившим вызов грозной мафии. А когда мафия была посрамлена, выключил телевизор и направился на балкон подышать. По пути он непроизвольно взглянул на разметавшуюся во сне Ларису сразу же потеплевшим взглядом и только покачал головой. Создаст же природа!

Подавив в себе желание снова улечься вместе с ней, он вышел на просторную лоджию, заставленную корзинами и вазами с живыми цветами, и сразу же ощутил их терпкий сильный запах. Дальнегорск так и не стал промышленным центром, как планировалось всевозможными секретарями, и Баронин с удовольствием вдыхал в себя полной грудью пахнувший осенними цветами и Ларисой прохладный воздух. Если бы не дела, он так никогда бы не познал того восьмого чуда света, лежавшего всего в трех метрах от него…

Баронин бросил взгляд на часы. Третий час… Все, пора, как выражался известный чеховский герой, дело делать! То самое, ради которого он и оказался в этом самом номере. Он взял трубку стоявшего на низком журнальном столике радиотелефона и позвонил в четыреста шестой. Но напрасно он почти в течение целой минуты слушал длинные гудки, никто ему так и не ответил. Впрочем, в том, что там сейчас никого нет, он и не сомневался. Да и какой смысл подручным Виригина сидеть в нем ночью, если встреча назначена на два часа? Но проверить он был обязан. Положив трубку, он вышел в коридор. В нем царила мертвая тишина. Мягко ступая по расстеленной по полу ворсистой дорожке с красивым цветным узором, Баронин быстро подошел к четыреста шестому номеру и на всякий случай осторожно постучал в дверь. Никто и не подумал открывать ему. И Баронин, вытащив из кармана отмычку, быстро открыл дверь… Ему понадобилось всего несколько секунд, чтобы спрятать крохотного «жучка», а спустя пол минуты он уже снова восседал у своего телевизора с сигаретой в руке.

Лариса проснулась ровно в полдень. Посмотрев на часы, она удивленно взглянула на лежавшего рядом Баронина.

— Вот это да! — воскликнула она. — Вот это поспали! Ничего себе!

Она села на кровати, и Баронин нежно провел ей рукой по спине. Лариса повернулась к нему, и в ее глазах Баронин снова увидел, казалось бы, неистребимо жившее в этой созданной природой для любви машине страстное желание. Лариса улыбнулась:

— А можно сначала привести себя в порядок?

— Конечно! — кивнул Баронин. — А я пока закажу шампанского! Ты как?

— Всегда за! — по-пионерски подняла женщина правую руку. — Да и голова у меня что-то тяжелая!

Проводив направившуюся с перекинутым через плечо халатом в ванную Ларису долгим взглядом, Баронин снял трубку и заказал завтрак. Не успел он положить трубку, как в дверь негромко постучали. Баронин накинул точно такой, как у Ларисы, синий халат и поспешил к двери.

— Все нормально? — спросил молодой человек, словно сошедший с картинки модного журнала, настолько он был разодет в версачи и кардены.

— Да, — кивнул Баронин. — Но мы еще побудем здесь…

— Нет вопросов! — одними губами улыбнулся парень.

Понимая, что соловья баснями не кормят, Баронин вытащил из кармана три сотенные купюры и протянул их «держателю» номера.

— Благодарю! — слегка поклонился тот и, спрятав деньги в карман, медленно двинулся по коридору к выходу с этажа.

Быстро приняв после Ларисы контрастный душ и снова почувствовав себя в форме, Баронин поспешил в комнату, где его ожидал аппетитно дымящийся завтрак и разлитое в высокие бокалы шампанское. Он взглянул на часы. Без пятнадцати час… Лариса уснет минут через тридцать, так что время еще было! Он поднялся с кресла и на руках отнес Ларису на кровать, и она постаралась в меру так щедро отпущенных ей природой сексуальных талантов доказать ему, что и дневная кукушка не намного уступала ночной…

На этот раз снотворное подействовало куда быстрее, и Лариса, выйдя в очередной раз из ванной, сразу же направилась к кровати. Взглянув на Баронина, она виновато улыбнулась.

— Я еще полежу? — устало проговорила она. — Что-то меня разморило это шампанское…

Баронин согласно кивнул головой, и через минуту она уже мирно посапывала. Бросив на нее внимательный взгляд, Баронин быстро достал из «дипломата» небольшой приемник и включил его. И сразу же услышал разговор находившихся в четыреста шестом людей. Правда, пока он не представлял для него ни малейшего интереса, поскольку его посетители бурно обсуждали вчерашний футбольный матч. Но Баронина мало волновало то, почему Овермарс не забил пенальти. С миниатюрным фотоаппаратом в руках он стоял у слегка приоткрытой двери. И ровно без пяти два увидел, как к двери четыреста шестого подошел хорошо знакомый ему человек. Увековечив эту весьма ценную в его изысканиях деталь, он вернулся в комнату, теперь ему было что послушать. Правда, вначале послышались глухие удары, словно кто-то кидал на стол пачки бумаги, а уже затем Баронин услышал бодрый голос николо-архангельского эмиссара.

— Здесь все! Считайте!

Деньги, а в том, что это были деньги, Баронин не сомневался, хотя, конечно, можно пересчитывать и ампулы с морфием, хозяева четыреста шестого пересчитывали дважды.

— Все в порядке! — услышал наконец Баронин голос одного из них.

— Тогда желаю здравствовать! — ответил не пожелавший обременять хозяев своим дальнейшим и, наверно, уже и не столь обязательным присутствием эмиссар.

— Подождите! — остановил его все тот же глуповатый голос. — Захватите с собой вот это…

— Хорошо!

— Как насчет рюмки коньяку?

— С удовольствием!

Минут через пять гость покинул четыреста шестой, а еще полчаса спустя его оставили и подручные Виригина. Когда все было кончено, Баронин уселся в свое кресло. Выпил рюмку коньяку, закурил. Да, теперь ему многое виделось совсем в другом свете…

«Золотую гавань» Баронин покинул только на следующий день, поскольку и сам в конце концов свалился рядом с одуревшей ото сна Ларисой. Утро они посвятили «прощанию», устроив самый настоящий любовный пир. А три часа спустя Баронин, ощущая во всем теле сладкую истому и вспоминая исступленную любовь его случайной подруги, сидел в купе владивостокского скорого, уносившего его в Николо-Архангельск…


С вокзала Баронин поехал к Зое. Он намеревался взять у нее ключи от ее дачи и пожить какое-то время там, дабы не мозолить не в меру любопытные глаза своего бывшего однокашника. Подставить ее он не боялся, но все же принял все меры предосторожности и, покрутив около ее дома, в конце концов вошел в него через черный ход. В том, что «старый приятель» попытается взять у него реванш за поражение у Ханки, Баронин не сомневался. Ибо теперь, предупрежденный, а значит, и вооруженный, он становился для Зарубина и его хозяев опасен вдвойне.

Что бы он сделал на его месте сам? Держал бы, конечно, под контролем его квартиру и тех, на кого он обязательно должен был выйти. Если, конечно, и сам знал всю подноготную заказа на Туманова.

Зоя встретила Баронина как родного. Да по сути дела он и был для нее уже родным. Родственников у нее не было, подруг тоже. Да и какие могут быть подруги у красивой и умной женщины?

— Ты где пропадал, Саня? — радостно обнимая и целуя Баронина, спросила Зоя. — Я тебе обзвонилась! Нету и нету! Я уже начала беспокоиться! Марина мне тоже ничего толком не смогла объяснить! Я просто обыскалась тебя!

— Да так, — улыбнулся Баронин, относя беспокойство Зои только на счет своего исчезновения, — были кое-какие дела…

— А с Мариной ты не ссорился? — испытующе посмотрела на него Зоя, когда они прошли в кухню и Баронин уселся на так хорошо ему знакомый диванчик.

— Да вроде нет, — снова улыбнулся он. — А что?

— Да нет, ничего… Это я так! — быстро ответила Зоя, и Баронин сразу же уловил какую-то недосказанность за ее слишком поспешным ответом.

Но спросить не спросил. Он не любил обсуждать свои личные дела ни с кем, даже с той же Зоей. На то они и были личными… Ничего больше не сказала ему и Зоя, хотя ей очень не понравился тот тон, каким с ней разговаривала о Баронине Марина. Она ничего не знала об отсутствующем уже неделю любовнике и говорила о нем так, как говорят о совершенно посторонних людях. Но зная обидчивый характер подруги, она так ничего ей тогда не сказала, справедливо полагая, что милые не ругаются, а только тешатся.

— Ужинать будешь? — оставила она щекотливую тему.

— Да, — кивнул Баронин, — только сначала помоюсь…

— Можешь надеть Мишин халат… — проговорила Зоя. — Он там… в ванной…

Через полчаса свежевыбритый и благоухающий французским лосьоном Баронин в красивом толстом халате снова появился в кухне. Стол был уже накрыт, и на нем его вместе с запотевшей бутылкой водки ожидали маринованные и свежие овощи, селедка с дымящейся картошкой, аппетитно посыпанная мелко порезанным укропом и зеленым луком, и излучавшее великолепный пряный аромат мясо в фарфоровой кастрюле. Потирая руки в предвкушении прекрасного ужина, Баронин уселся за стол и, взглянув на Зою, вдруг заметил в ее глазах все еще не оставлявшую ее боль при виде Мишкиных вещей. Он попытался даже было снять вызывавший нежелательные эмоции халат, но Зоя остановила его.

— Не надо, Саня! — покачала она головой. — Это я так… сейчас пройдет…

Баронин разлил водку.

— Ну что, — поднял он свою рюмку, — за встречу?

С задумчивой улыбкой Зоя наблюдала за тем, как он ловко поддевает кусочки селедки вместе с желтым от масла луком и отправляет их в рот, а потом аппетитно жует. И от уже почти позабытого ею зрелища, когда на этом месте каждый день так же сидел мужчина и с наслаждением завтракал, обедал и ужинал, на нее повеяло тем самым домашним уютом, без которого женщина никогда себя не чувствует женщиной. Ей всегда нравилось, когда мужчины хорошо и много ели. На то они и были мужиками. Когда-то ее дед советовал ей выбирать мужа за столом. «Кто хорошо ест, — улыбался он давно потерявшим зубы ртом, — тот и хорошо работает!»

Но как это ни смешно, а Мишу она приметила именно за столом. К счастью, умение хорошо поесть оказалось далеко не единственным его достоинством…

Утолив наконец голод, Баронин вытер губы и руки и положил салфетку в тарелку.

— Спасибо, Зайка! — улыбнулся он. — Давно так не ел!

Рестораны были, конечно, не в счет! Уж какими разносолами его не потчевали в той же «Золотой гавани», но до Зоиных шедевров им было далеко.

— На здоровье, Саня! — кивнула Зоя и поднялась со своего стула. — Пойдем, я кое-что тебе покажу…

Они прошли в Мишкин кабинет. Здесь все оставалось по-старому, словно хозяин ушел на работу и вот-вот должен вернуться. Подойдя к книжной полке, Зоя вытащила несколько книг и достала из-за них аудиокассету. В глазах Баронина появился интерес. Вместе с кассетой Зоя протянула Баронину явно вырванный из записной книжки листок бумаги.

— Я нашла его, — пояснила Зоя, протягивая его вместе с кассетой Баронину, — в письменном столе…

Баронин быстро развернул листок, и в глаза ему ударил до боли знакомый бисерный Мишкин почерк.

Рокотов Артем Ильич… Директор посреднической фирмы по продаже пиломатериалов… Встречался с представителем СП Пак Чи Кханом три дня назад… Дальше шли цифры. И Баронин сразу же узнал их. Это была та самая серия и номера, что и на банкнотах, найденных у якобы повесившегося Попова, а также у Туманова и Бродникова. Так… В день своей смерти, а виделись они только утром, Мишка ни словом не обмолвился с ним об этой серии. Значит, он получил информацию позже, за что и был убит. Что ж, грустно подумал про себя Баронин, Мишка и после смерти продолжал помогать ему, как всегда помогал при жизни…

Вставив кассету в стоявший на столе приемник, Баронин сразу же услышал бодрый Мишкин голос.

«Слушаю вас!»

«Есть кое-что новое по Попову! — ответил ему его абонент, и Баронин сразу же насторожился. — Надо срочно встретиться!»

«Да, конечно! — проговорил Михаил. — Когда и где?»

«Я заеду за тобой! Жди меня у табачного магазина через пятнадцать минут!»

«Договорились!»

Баронин извлек кассету из магнитофона.

— Спасибо, Зайка, — мягко проговорил он. — Для меня это очень важно…

— Это последний разговор Миши из дома… — вздохнула женщина. — В тот вечер я уронила телефон с магнитофоном и поставила другой, а разбившийся убрала в чулан… Неделю назад я разбирала кое-какие вещи и наткнулась на эту кассету… Прослушав пленку, я подумала, что тебе это может быть интересно… Хотя я, конечно, понимаю, что тебе не до Миши…

И в тоне, каким она произнесла последние слова, не было ни обиды, ни разочарования.

— Сделай чайку, Зоя, — попросил Баронин, сгоравший от нетерпения остаться один. — А я еще разок прослушаю пленку!

— Да, конечно, Саня, — кивнула Зоя, с трудом сдерживая слезы, — сейчас сделаю…

Баронин вместе с нею вышел из кабинета и, взяв оставленный им в прихожей «дипломат», быстро вернулся назад. Достав из него записанную в Дальнегорске пленку, он вставил ее в магнитофон и еще раз прослушал беседу Виригина со звонившим ему из Николо-Архангельска человеком, на следующий день посетившим четыреста шестой номер «Золотой гавани». Да, все правильно, это был он… И теперь Баронин был уверен: повешенный у себя на квартире быками Гориллы Попов делал каким-то таинственным способом деньги вместе с властями предержащими! И именно они, эти самые властями предержащие, и санкционировали убийство Лукина… Ну а то, что деньги той же самой серии были обнаружены у сына занимавшего крупный чиновничий пост в городской администрации Ильи Васильевича Рокотова, было уже скорее закономерным, нежели случайным. Правда, сюда почему-то приплетались еще и корейцы. Значит… надо вплотную заняться и господином Пак Чи Кханом. И если следовать логике дальше, то и с ним, и с Мишкой играли одни и те же люди. Ведь найденные у Туманова доллары имели ту же серию, что деньги Попова. А все вместе это означало, что и ему была уготована та же судьба, но пока Бог хранил… Если он, конечно, был вообще, этот Бог…

Когда Баронин снова появился на кухне, Зоя сидела за столом и курила. Она внимательно посмотрела на него, но, давно уже приученная не задавать лишних вопросов, ничего не спросила. И Баронин, всегда презиравший патетику, неожиданно для самого себя сказал:

— Те, кто убил Михаила, подставили и меня! И если бы меня не уволили…

Он недоговорил, поскольку при его последних словах Зоя вздрогнула и в ее глазах промелькнула тревога.

— Как же так, Саня? — спросила она.

— Да все также! — зло усмехнулся Баронин. — Помешали жировать!

Его вдруг охватила такая же ярость, какую он испытал при раскопках детского кладбища на даче Гнуса. Поморщившись, словно от зубной боли, Баронин вместо чая налил себе полный стакан водки и залпом выпил его. Выдохнув, закусил куском холодного мяса, густо намазанного приготовленной Зоей по особому рецепту горчицей. И с этой горчицей он, похоже, переборщил. Отчаянно закашляв, он замотал головой, и из его глаз покатились крупные слезы. Отдышавшись, он вытащил сигарету и закурил. Несколько раз глубоко затянувшись, он вдруг с изумлением почувствовал, как душившая его еще минуту назад ярость исчезла и ей на смену пришло какое-то удивительное спокойствие.

Зоя смотрела на него с таким странным выражением, словно видела его в первый раз. Ее тоже поразила произошедшая в нем буквально у нее на глазах перемена. И это удивление было так велико, что Баронин, заметив ее взгляд, с некоторым недоумением спросил:

— Ты что, Зоя?

— Ты какой-то… не такой, Саня… — с непонятным для Баронина смущением проговорила она.

— Какой это не такой? — усмехнулся он.

— Страшный!

Баронин ничего не ответил и только глубоко затянулся. Да, Зоя была права… Именно сейчас в нем завершилось то самое превращение, которое уже давно началось в нем. И Зоя со свойственной женщинам интуицией вдруг отчетливо поняла, что именно теперь этот совсем уже другой Саня Баронин, перешагнувший невидимые глазу простого смертного барьеры, действительно пойдет на все. Но слишком неравны были силы, ибо Баронин бросал вызов уже не отдельным людям, а самой системе, а плетью, как известно, обуха еще никто не перешиб. А ей… придется ходить сразу на две могилы, только и всего… И Зоя не выдержала.

— А стоит ли, Саня? — вдруг горячо заговорила она, глядя Баронину в глаза. — Ведь ты один! И если с тобой что-нибудь случится… то я… не знаю…

Она, не договорив, только махнула рукой. Растроганный Баронин пересел к Зое на диван и мягко обнял ее за плечи.

— Странные мы все-таки люди, русские! — улыбнулся он, ласково погладив ее по волосам. — Кричать и ратовать за справедливость готовы до бесконечности, но стоит только перейти к делу, как сразу даем задний ход! И если мы действительно люди, а не тот скот, за который нас принимают, то нам давно уже пора заявить об этом… И мне, Зоя, надоело утираться после каждого плевка в морду! А тебе, — он снова улыбнулся, — я обещаю, что буду осторожен…

Зоя посмотрела ему в глаза, и в ее взгляде на какую-то долю секунды приоткрылось то сокровенное, о чем язык предпочитал пока молчать. И на этот раз смутился уже Баронин. Понимая, что слишком уж близко они приблизились к той невидимой грани, за которой начиналось откровение, он снова вернулся на свое место. Зоя, тоже испытывая некоторую неловкость, поднялась с дивана.

— Я постелю тебе в кабинете…

Баронин, стараясь не смотреть ей в глаза, молча кивнул. Спать ему не хотелось, и он еще долго просидел на кухне, куря сигарету за сигаретой. И только когда за окном просветлело и в кухню начал сочиться серый рассвет, он отправился в кабинет. Быстро раздевшись, он улегся на диван и закрыл глаза. Но сна не было. И он почему-то был уверен, что Зоя сейчас тоже не спала…


С Владимиром Берестовым Баронина давно связывали не столько дружеские, сколько уже братские отношения. Лет пять назад они брали группу прославившихся своей жестокостью рэкетиров, и в завязавшейся перестрелке Володька был тяжело ранен. И если бы не Баронин, прямо в карете «Скорой помощи» отдавший ему чуть ли не литр своей крови, до больницы его бы не довезли. Он никогда не клялся Баронину в вечной любви по той простой причине, что по-настоящему любил его. И ничуть не удивился, когда его так классически подставили, ведь в глубине души Берестов никогда не верил в чудеса и знал: выйти на заказчиков Туманова им не дадут.

И, сидя на следующий вечер после возвращения Баронина все в той же Зоиной кухне, он был искренне рад их встрече. Радовался и свиданию с Зоей, которой всегда искренне восхищался и никогда не скрывал своего восхищения.

Пропустив рюмку, Берестов восхищенно взглянул на Баронина.

— Прекрасно выглядишь, Саня! — покачал Берестов головой. — Только какой-то уж чересчур спокойный!

Баронин усмехнулся. Он закурил сигарету и посмотрел на приятеля.

— Я влез в очень серьезную игру, Володя, — выпустил он большое облако душистого синего дыма, — и чем она закончится, предсказать не берусь…

— Туманов? — тоже взял со стола сигарету Берестов.

— Да, — кивнул Баронин, — мне удалось заглянуть под воду…

И хотя он больше не произнес ни слова, Берестов прекрасно понял его. Он тоже был профессионалом и прекрасно понимал, почему их по одному отсекают от следствия. Он, как и Баронин, горел желанием хоть раз в жизни наказать тех, кто, играя ими словно оловянными солдатиками, на самом деле и заставлял спускать курки своих снайперских винтовок всех этих звонаревых и булатовых.

— Что ж, Саня, — улыбнулся он, — дай и мне заглянуть в сей страшный омут!

— С Ларсом, — признательно кивнув, продолжал Баронин, — мы были дружны девятнадцать лет и были как братья… Как тебе известно, на присланной нашими благодетелями пленке была записана всего одна фраза: «Не беспокойся, до зоны он не доедет!» И вырванная из контекста, она действительно звучала зловеще! А речь шла всего-навсего о Гнусе! Именно этой фразой я ответил Веньке на его предложение посадить Гнуса в общую камеру! Но все остальное было стерто, и фраза заиграла… Симакову ее хватило за глаза! Эти же благодетели, по всей видимости, записали и наш разговор в шашлычной…

Берестов понимающе покачал головой. Он хорошо помнил тот вечер. После работы они отметили завершение давно всех тяготившего дела, и сильно поддавший Варягов усиленно благодарил Баронина, спасшего его, как им всем тогда казалось, от срока.

— А когда мы нашли убиенного медведем Булатова и вышли на Дальнегорск, — развел руками Баронин, — меня тут же выключили из игры, не пощадив при этом и Игоря!

Они снова выпили, и Баронин намазал кусок ветчины горчицей, только на этот раз куда более осмотрительнее. С удовольствием закусив, он продолжал:

— В Дальнегорск я все-таки съездил и наткнулся там на такие приключения, что в пору хоть роман писать!

И он обстоятельно рассказал все, что с ним случилось за эти дни. Берестов внимательно слушал, успев выкурить за это время две сигареты. Благо «Кэмел» сгорал куда быстрее, нежели «Прима» или «Столичные». Закончив рассказ, Баронин прокрутил приятелю обе пленки: и записанную им в «Золотой гавани», и найденную Зоей в чулане.

— Ну как транспарантик? — взглянул он на Берестова, когда они снова вернулись в кухню. — Доходит?

— Доходит! — кивнул тот. — Особенно если учесть, что этот самый эмиссар брал «с поличным» Ларса!

Баронин пристально взглянул на приятеля, но ничего не сказал. Он уже не удивлялся ничему. А круг, похоже, начинал-таки замыкаться…

— Что мне надо сделать, Саня? — прямо спросил Берестов, отбросив всякую дипломатию, когда Баронин закончил рассказ о своих похождениях.

— Посмотри за Рокотовым-младшим, — ответил Баронин. — Особенно меня интересует его связь с этим корейцем! И мне очень бы хотелось встретиться с Гориллой… где-нибудь с глазу на глаз… Подумай, Володя!

— Хорошо, — с какой-то грустью улыбнулся Берестов, — подумаю… пока время есть…

— Что значит «пока»? — удивленно спросил Баронин, от которого не укрылась его странная улыбка.

— Думаю, уже очень скоро, — все с той же улыбкой ответил Берестов, — меня переведут в другой отдел… Твой преемник набирает свою команду…

Баронин поморщился. И не потому что новый начальник набирал свою собственную команду, так было всегда и везде. Он жалел о деле, от которого отрезали тех, кто и без новой команды мог прекрасно исполнять его. Но… для России подобное давно уже было нормой.

— К Турнову ходил? — только и спросил он.

— Нет, — покачал головой Берестов. — Зачем нервировать начальство? Мужик он, конечно, ничего… но ведь тоже чиновник, Саня! Со всеми вытекающими отсюда последствиями… Ведь дело Туманова закрывают… Там всем все ясно! — усмехнулся он.

— И что же там ясно? — слегка наклонился вперед Баронин.

— А ясно им всем, Саня, то, — насмешливо проговорил Берестов, — что покойный мэр контактовал с Бродниковым… ну и, конечно, с Ларсом… Одним словом, обыкновенная бандитская разборка и никакой высокой политики!

Баронин рассмеялся. Вот уже действительно хотели как лучше, а получилось как всегда! Даже в таком деликатном деле работали не скальпелем, а обыкновенным топором…


Анатолий Дроздецкий допил остававшуюся в графине водку и поднялся из-за стола. И обслуживавший его официант удивленно взглянул на него. Потому, что прихватил тот вместо своего «дипломат» сидевшего с ним за одним столом молодого парня.

— Этого не может быть! — холодно отрезал Дроздецкий, окидывая халдея таким ледяным взором, что тому стало не по себе.

И он, сразу же сникнув под этим не предвещающим ничего хорошего взглядом, натянуто улыбнулся:

— Извините, мне, наверно, показалось…

Конечно, он испугался, но поверить тем не менее не поверил. Он хорошо видел, как эти двое, не перебросившись между собой даже парой фраз, обменялись «дипломатами».

— Еще кофе? — попытался он смягчить атмосферу.

— Нет, благодарю вас, — покачал головой молодой человек. — Надо спешить на поезд!

Он расплатился и, ловко лавируя между столиками, направился к выходу из кафе. Официант проводил его взглядом и поморщился. И чего он, дурак, сует свой длинный нос в чужие дела! Могут и оторвать.

…Дроздецкий трясся в вагоне местной электрички, уносившей его на тот самый забытый Богом полустанок, куда совсем недавно прибыл с этапом Ларс. Привалившись плечом к оконному стеклу, он задумчиво смотрел в окно. И на этот раз все прошло нормально, а все остальное было только делом голой техники. Дроздецкий не был особенно впечатлительной натурой, но нервы все же давали себя знать. И сейчас он чувствовал, как они постепенно начинают отпускать. Правда, водка не брала его отнюдь не по причине какого-то там чрезмерного натяжения нервных струн, ларчик открывался куда проще и прозаичнее. Его сверхмощная печень обладала какой-то феноменальной способностью расщеплять и мгновенно нейтрализовывать алкоголь. Так что в кровь он почти не поступал. И только благодаря этому он мог пить, что называется, как лошадь…

В тамбуре послышался смех и чей-то громкий голос. Дроздецкий бросил туда быстрый взгляд и увидел трех вышедших покурить парней. Один из них в кожаной куртке бордового цвета под постоянное подтрунивание приятелей описывал вчерашнюю пьянку и свои похождения с какой-то, видимо, всем хорошо известной, Акулиной. Ничего подозрительного, парни как парни! Один из них вытащил из кармана своего кожаного черного плаща бутылку водки и, одним ловким движением руки открыв ее, протянул бутылку «бордовой куртке».

— Лечись, Васек! — донесся до Дроздецкого его веселый голос.

— Нет, — замахал тот головой, сморщившись так, словно ему предлагали похмелиться кефиром, — из горла не смогу!

— Ну тогда подожди! — передавая ему бутылку, проговорил «кожаный плащ» и, войдя в вагон, окинул быстрым взглядом сидевших в нем немногочисленных пассажиров.

— Господа, — насмешливо проговорил он, — не выручит ли кто-нибудь измученных жаждой стаканом!

Конечно, «господа» выручили, и сморщенная от времени, но все еще довольно бодрая старушка, порывшись в лежавшем на лавке сером мешке, извлекла из него мутный «аршин» и протянула его с улыбкой смотревшему на нее парню. Бабка оказалась сердобольной и одарила «измученных жаждой» парой соленых огурчиков и куском необыкновенно душистого черного хлеба.

— Ну спасибо тебе, мать! — принимая дары, широко улыбнулся парень. — Теперь есть что и на зуб бросить! — Он повернулся к все еще стоявшим в тамбуре приятелям и призывно помахал им рукой. — Давай сюда! — громко сказал он. — Чего там трястись-то? Тем более и закуска есть!

И в доказательство своих слов он показал устремившимся к нему собутыльникам огурцы, от которых шел весьма соблазнительный запах. Продолжая весело подтрунивать друг над другом, парни уселись напротив Дроздецкого.

— Под такую закуску, — любовно нюхая огурец, проговорил Васек, — одной бутылки мало! На остановке возьмем еще! Как, Коля? — взглянул на сидевшего рядом парня в кожаном плаще.

— Какие вопросы? — пожал тот плечами, разрезая второй огурец вдоль на несколько тонких ломтиков.

— А ты, земляк, как? — вдруг взглянул на Дроздецкого Васек. — Хватанешь с устатку?

— Нет, спасибо, — приложил руку к груди Дроздецкий, — не употребляю…

— И правильно делаешь! Ну ее к черту эту водку! — неожиданно согласился с ним Васек и, понижая голос, добавил: — То ли дело твое зелье! Может, попробуем, Толя? И никакие огурцы не нужны! Как, угостишь?

Дроздецкий был не робкого десятка, но, наткнувшись на холодный взгляд в момент протрезвевшего Васька и заметив, как Николай сунул руку в карман, сразу же понял, что его на этот раз «не пляшут»! На такие дела фраеров не посылали.

Но он и не думал суетиться и даже изумляться, а остался сидеть как сидел, молча и настороженно глядя на разместившихся напротив него парней. Чем и вызвал похвалу все того же Васька, как видно бывшего в этой компании за главного.

— Правильно, Толя, не переживай! — произнес он, несколько смягчая взгляд. — Еще не все потеряно! И если ты окажешься таким понятливым и дальше, то не только не пожалеешь о нашей встрече, но останешься еще и с мазой!

Дроздецкий неопределенно пожал плечами. И сие должно было означать: «Говорите толком, а там… посмотрим!» Хотя по большому счету он мог теперь смотреть только в одном направлении…

И снова Васек одобрительно мотнул головой и быстро изложил все, что имел, как говорили в Одессе, сказать прапорщику. Высказавшись, он умолк, вопросительно глядя на красное лицо Дроздецкого. Но так и не дождавшись ответа, поспешил добавить:

— Выхода у тебя, Толя, нет, да и жаловаться некому! А если даже и пожалуешься, то сделаешь себе только хуже! Ни мы, ни подставленный тобою Жокей этой жалобы не простим…

— Да не пугай ты меня, — поморщился Дроздецкий, — я уже пуганый! Что дашь в аванс?

Васек вытащил из кармана плотный розовый конверт и положил его на колено Дроздецкому.

— Здесь три! — пояснил он. — Остальные после дела… Десяти дней тебе хватит?

— Должно хватить! — после небольшой паузы кивнул Дроздецкий.

— Тогда держи! — Парень протянул ему прямоугольную коробку. — С глушителем! — добавил он, заметив многозначительный взгляд Анатолия. — И не беспокойся, ствол чистый! Но помни, Толя…

— Помню! — улыбнулся Дроздецкий. — Вход рубль, выход два! Так, что ли?

— Ты смотри, — покачал головой Николай, — грамотный!

Взглянув на него с некоторым презрением, Дроздецкий прищурил глаза:

— Побудешь с мое за запреткой, тоже образуешься! Еще, смотрю, не тянул!

— Типун тебе на язык! — махнул рукой Николай.

— Ладно вам! — миролюбиво проговорил Васек. — Слово дано, а оно, как известно, не воробей… На-ка, — протянул он Дроздецкому налитый под завязку стакан, — врежь! А то тоже мне, — насмешливо передразнил он прапорщика, — не употребляю! Видели мы в кафе, как ты не употребляешь! Верблюд меньше воды выпьет!

Теперь, когда все было позади, Дроздецкий громко рассмеялся и с удовольствием чуть ли не одним глотком выпил водку. Взяв заботливо протянутый ему все тем же Васьком кусочек хлеба с огурцом, аппетитно похрустел им на зубах.

Через полчаса они расстались. Прапорщик сошел на полустанке, где его ожидала лагерная машина, поскольку на станцию он приезжал не только за «товаром», но и за позарез нужными на зоне сверлами. Его веселые попутчики, забив ему стрелку на этой же станции через десять дней, поехали дальше.

И надо отдать Дроздецкому должное, он отнесся к случившемуся с ним философски. Он играл в опасные игры и давно был готов ко всему…


Гостей Красавин встречал во дворе своей роскошной трехэтажной виллы. И когда все были в сборе, он пригласил их подняться в просторную и светлую столовую на втором этаже, с выходящими в сад высокими, чуть ли не во всю стену окнами. Одно из них было открыто, и в зале стоял неповторимый терпкий запах осени, от которого холодело в груди и яснела голова. Усадив гостей за большой, красного дерева овальный стол, он на правах хозяина открыл высокое собрание.

— Я рад, — поднялся он с массивного кресла с высокой резной спинкой, — приветствовать у себя столь уважаемых и известных людей!

«Уважаемые и известные люди» дружно и довольно закивали. И надо заметить, Красавин, награждая своих приехавших к нему людей подобными эпитетами, и не думал льстить никому из них. Другое дело, что приехавшие в Николо-Архангельск на выборы нового «крестного папы» регионные авторитеты известны были действительно многим, а уважаемы далеко не всеми. Но в любом случае народ здесь подобрался, что называется, душевный…

Локотов хорошо знал этих душевных ребят и, пока не начался серьезный разговор, ощупывал каждого из них цепкими глазами.

Конечно, хозяин виллы был, что называется, вне конкуренции. Двенадцать лет за «колючкой» плюс отчаянность и смелость, о которой ходили легенды. Это он один пошел на трех вооруженных с ног до головы «пиковых» авторитетов, когда те попытались было бросить вызов николо-архангельской братве. И повел себя так, что уже на следующий день те не только стряхнули прах с ног своих, но еще и прислали Блату отделанный серебром кинжал. Что-что, а смелость они уважать умели… Но Красавина отличала не только смелость. Помимо нее, он обладал хорошей головой и тонким чутьем, позволявшим ему чувствовать ситуацию и находить правильные ходы даже там, где их, казалось бы, уже невозможно было найти. Единственной его слабостью, и слабостью весьма относительной, были красивые женщины. Особенно если учесть, что женщины были для Блата скорее видом спорта, нежели всепоглощавшей его страстью, и он никогда не терял с ними головы.

Рядом с Блатом восседал хабаровский авторитет Иван Крылов, по кличке Кий. Так его прозвали за необыкновенную страсть к бильярду, в который он играл настолько виртуозно, что не многие мастера отваживались выходить против него «на интерес». Кию было за пятьдесят. Неоднократно судимый за кражи, он был типичным силовиком и часто шел напролом, словно раненый медведь. Но законы соблюдал свято и в беспределе замечен не был. Но на трон Ларса он явно не тянул. Не хватало ни гибкости, ни умения просчитывать варианты, от которых зачастую зависела не только личная безопасность, но и успех всего дела. И если бы на то была его воля, Локотов давно снял бы Кия с группировки, поставив на его место более грамотного и современного авторитета…

С Кия Могол перевел взгляд на совершенно лысого невысокого человека, одетого в элегантный серый костюм. Бурый… Человек, которого ему чаще приходилось видеть в лагерном клифту, ибо свой первый срок они мотали в солнечной Коми вместе.

Юрий Дробот был «крестным папой» легендарного Магадана. Карьеру он начал двенадцатилетним парнишкой, а в шестнадцать уже имел репутацию классного щипача. Когда же в конце концов веревочка сплелась в петлю и перед ним открылись ворота колонии, он вошел в них легко и непринужденно. С такой же легкостью и непринужденностью Бурый входил в них и потом, и из имевшихся у него в наличии сорока девяти лет двадцать два провел за «колючкой». Ни на какие троны он давно уже не претендовал, ему за глаза хватало уже полученного. В отличие от сидевшего напротив него приятеля Клеста Федора Буренкова, по кличке Мох, могучего сибиряка тридцати восьми лет от роду! Этот всегда тяготел к беспределу. И на воле и на зонах. Он отбирал машины, нередко наезжал с вооруженными до зубов боевиками на чужую территорию и постоянно требовал переадресовки «крыш». Это по его приказу были брошены на одну из автостоянок города три гранаты, сразу же излечившие ее владельцев от излишней самостоятельности. Его, время от времени одергивая, пока еще терпели, поскольку он имел целую армию боевиков и сильные выходы на власть имущих.

— Ну что же, — перешел наконец к делу Красавин, — начнем помолясь! Прошу вас, Всеволод Алексеевич! — взглянул он на сидевшего напротив Могола, которого уже давно из-за уважения к его славному прошлому и годам вся братва называла по имени-отчеству и даже на «вы».

Могол встал, чувствуя на себе почтительные взгляды «крестных братьев». Им хороша была известна одиссея этого респектабельного человека, ведь его громкое имя в свое время гремело по всей России… Начинал он в середине далеких теперь шестидесятых и был своего рода пионером в благородном деле обкладывания данью цеховиков, заведующих шашлычными, пивными барами и прочими паразитами, сосущими народную кровь. В шестьдесят девятом, после первой ходки, он сколотил отчаянную бригаду из двадцати с лишним человек, и работа закипела! От всей ресторанно-торговой шушеры, когда на нее выходил со своими орлами Локотов, только клочья летели. Он угрожал, шантажировал, брал в заложники, калечил, а когда надо, то и убивал… И до поры до времени играл по сути дела в беспроигрышную рулетку. Никто из всей ограбленной им сволочи даже и не подумал обращаться в милицию. У бригады было несколько машин, верных им водителей такси и практически любые документы, от справки из домоуправления до удостоверения оперуполномоченного уголовного розыска. Его жестокость усугублялась той ненавистью, которую Могол всю свою жизнь испытывал к торгашам. Ведь в то время, когда он ходил по краю пропасти, вся эта золотозубая братия качала в пивные бочки воду на глазах у всех. Даже к ментам Могол был куда снисходительнее. Да и как устоять оперу из ОБХСС с окладом в сто пятнадцать рублей перед суммами, что платили ему его подопечные… Правда, очень скоро Моголу пришлось столкнуться уже не с ментами и непокорными теневиками, а с собственными «крестными братьями», пожелавшими кормиться с ним из одной кормушки. Со свойственной ему жестокостью он усмирял непокорных и тут. Железная воля и авторитет сделали свое дело. Все недовольные получили свое: кто новую территорию, а кто и безымянные могилы в глухом лесу… Но по-настоящему Могол развернулся при кооперативах, организованных по сути дела вчерашними теневиками, спешившими легализировать наворованные капиталы. С началом строительства в конце двадцатого века капитализма в отдельно взятой стране так и непобедившего социализма поле деятельности для Могола и его соратников расширилось до невообразимых пределов. Чего тут только уже не было! И поддельные авизо, и банки, и кредиты, и нефть, и прочее, прочее, прочее, что никогда даже не снилось никаким Аль Капоне, Сальваторе Лучано и тому же Кодзамо Таоке! Россия и здесь умудрилась продемонстрировать миру свою особенную стать, почти стерев разницу между нелегальным и легальным бизнесом. Но… годы сказывались, и Могол начал уставать от навалившейся на него громады дел. И благо, что на смену ему шел человек выдающихся дарований! Давно уже служившего правой рукой Могола Виталия Куманькова не согнули ни крытые, ни щедрые посулы спецслужб, ни многомесячное нахождение в карцерах, и он по праву занял освободившийся трон. Правда, совсем от дел Локотову так и не дали уйти, попросив время от времени быть «послом по специальным поручениям», поэтому он прибыл в Николо-Архангельск сейчас. Ко всему прочему, Могол всегда имел незапятнанную репутацию «правильного вора», и на него можно было положиться даже в нынешние неспокойные времена.

— Я не собираюсь вас ни в чем убеждать, — поблагодарив Блата, поднялся со своего места Локотов, — а только постараюсь довести до вашего сведения мнение центровой братвы…

Он сделал небольшую паузу и обвел взглядом почтительно внимавших ему авторитетов. И увидел то, что и ожидал увидеть. Кий, Бурый и Охотник восприняли сказанное им как само собою разумеющееся. А в вот в холодных и настороженных глазах Клеста и Моха особого понимания он так и не увидел. Подчиняться они не умели и не хотели. Каждый из них рвался к власти, уже по сути дела списав Ларса со счетов. Никуда они, конечно, не денутся, но хлебнуть с ними горюшка Блату придется…

— Нам, — продолжал он, — хотелось бы видеть на месте «смотрящего» за регионом Блата… — Он снова помолчал и уже жестче, как бы напоминая, что лучше все-таки не спорить, добавил: — Но решать, конечно, вам, уважаемым людям…

И они, конечно, решили! Центровые есть центровые, а Блат далеко не самая худшая кандидатура. Куда хуже, если бы «смотрящим» региона стал Клест, тогда бы действительно начались переделы…

Клест уезжал последним. Когда они остались одни, Красавин как бы невзначай спросил:

— Как насчет бабок, Андрей? Время идет…

Барский окинул нового «смотрящего» нагловато и одновременно насмешливо, и в его обычно холодных и всегда держащих дистанцию глазах тот прочитал все то, что скрывалось за этим взглядом. «Думаешь, если выбрали паханом, — говорили они, — так я сразу затрясусь?»

Но вслух он, понятно, произнес совсем другое, с какой-то не очень понравившейся Красавину иронией.

— Не волнуйся, верну!

Красавин не первый день знал Клеста и прекрасно понимал, что творилось сейчас в душе у Барского, всегда мечтавшего играть первую скрипку. И конечно, поводы для недовольства у него были, и в первую очередь самим Моголом, не сумевшим или, что было вернее, не захотевшим замолвить за него слово перед центровыми. Поэтому он, холодно взглянув на Клеста, спокойно произнес:

— Я не волнуюсь… Просто напоминаю!

Барский медленно налил рюмку коньяку, потом долго рассматривал его зачем-то на свет и, наконец, выпил. Взяв кусочек лимона, тщательно разжевал его и с видимым удовольствием проглотил. Затем с видимой неохотой проговорил:

— Я понимаю, Игорек, что ты теперь банкуешь, но я сам знаю сроки своих платежей и напоминать их мне не надо!

В последних словах в голосе Барского прозвучал уже металл. Словно он предупреждал не соваться в его дела какого-то залетного фраера.

Красавин удивленно посмотрел на него, но ничего не сказал. Формально Клест был прав и отнюдь не нуждался в подобных напоминаниях. Хотя тогда, в камере СИЗО, вел себя совсем иначе.

Но то было тогда, а то сейчас! И в какой-то момент Красавину даже показалось, что в поведении Барского скрыт куда больший смысл, нежели сохранение собственного достоинства.

Правда, обострять отношения не стал. Время покажет, кто и как помнит! И потому примирительно сказал:

— Ладно, Андрей, извини!

Барский кивнул и, даже не поинтересовавшись, нужен ли он еще Красавину, медленно направился к выходу из столовой. Красавин молча смотрел ему в спину. Ему не нравились ни его поведение, ни его тон. Впрочем, чему удивляться? Клесту на все законы, и в том числе и воровские, было наплевать. А подходивший в эту минуту к своему «мерсу» Клест на чем свет крестил себя за пижонство. Ему следовало вести себя скромнее, не вызывая у «нового папы» своим поведением ни неудовольствия, ни, избави Бог, подозрения…

Глава 5

Стоял погожий октябрьский вечер. Закончившая дневную выработку группа зеков в ожидании отправки на жилую зону пекла в костре картошку. К картошке была припасена почти полная поллитровая бутылка спирта, и настроение было соответствующим. Ожидал угощения и тот самый Очкарик, который так отважно беседовал в автозаке с Ларсом в день их прибытия на зону. Беседа эта сыграла ему хорошую службу: никто не отваживался обижать этого хилого, но удивительно жизнестойкого парня. И только один попытался было заставить его шестерить. Но получил отпор. Сначала от самого Очкарика, не пожелавшего стирать Ковру, как кликали его обидчика, носки, а потом и от одного из отрядных авторитетов, воспылавшего вдруг сильной любовью к родной истории.

В лагерной иерархии Очкарик относился к разряду придурков, то есть людей, имевших высшее образование. За это образование он и сидел. Именно к нему принес его бывший однокашник по историческому факультету ЛГУ украденные из спецхрана одного из архивов ценные книги по истории искусства. И, дав перебивающемуся с хлеба на квас молодому ученому приличный задаток, попросил подержать их у себя, пока не будет готов канал за границу, куда должны были уйти раритеты. Ну а потом… он пошел как соучастник преступления и получил свою пятерку…

Правда, и в СИЗО, и в тюрьме, и на зоне почти все без исключения относились к Очкарику с симпатией. Он много знал и очень интересно рассказывал. А в камерах, где томящиеся в них люди сидели месяцами и знали друг о друге практически все, подобные знатоки всегда ценились на вес золота. И едва у зеков выдавалась свободная минута, как тотчас кто-нибудь из них просил: «Витек, давай!» Им было не важно про кого или про что слушать. Про Ивана Грозного или Ленина. Лишь бы интересно и ново. А если учесть, что с родной историей большинство из них не было знакомо даже отдаленно, то новым для них было практически все. И Витек давал. Что-что, а рассказывать он умел, и перед затаившими дыхание зеками проплывали, словно тень отца Гамлета, великие творцы российской истории… И они, слушая какой-то даже артистический голос бывшего историка, словно воочию видели, как посылает убийц Борис Годунов в Углич и как те крадутся к бедному царевичу, спрятав в рукавах кафтанов остро отточенные ножи…

Вчера в клубе шла знаменитая французская «Железная маска» с Жаном Марэ, и сегодня разговор шел о ловком д’Артаньяне, в какой уже раз спасающем царственных особ.

— А знаете, что и в России были железные маски? — спросил вдруг Очкарик, прикуривая очередную сигарету от заботливо поданной ему одним из зеков тлеющей ветки. — И последняя была засажена в тюрьму не так давно?

— А ну-ка расскажи, Витек! — сразу же послышались со всех сторон голоса.

Несколько раз глубоко затянувшись, Очкарик выпустил дым и, обведя заинтересованные лица внимательно смотревших на него зеков, приступил к рассказу.

— В тысяча девятьсот пятьдесят третьем году, — с блестевшими от пламени костра глазами начал он, — во владимирскую тюрьму был доставлен в сопровождении двух полковников некто Василий Павлович Васильев, которого вышел встречать сам начальник тюрьмы. Бумаги, присланные с этим Васильевым, были более чем странные! Кроме имени, фамилии и отчества арестованного в них не было больше ни слова! Ни по какой статье, ни какой срок, ничего! А потом и вовсе начались чудеса. В одиночке, куда поместили этого таинственного узника, вдруг настелили деревянный пол, провели радио и даже поставили горшки с цветами. А когда этот Васильев заболевал, к нему ходил сам начальник медчасти… Длительные свидания тогда были запрещены, но к Васильеву то и дело приезжали женщины, неделями проживавшие у него в камере. Когда ему надоедали и женщины и камера, этот Васильев, опять же отдельно от всех, работал механиком…

Очкарик вдруг осекся на полуслове и, схватившись за живот, быстро пошел прочь, глазами выбирая место, где бы ему поудобнее пристроиться. И никто из зеков, знавших, что он так и не сумел привыкнуть в лагерной баланде и страдает внезапным расстройством живота, даже не улыбнулся. Хотя любой другой с подобным заболеванием был бы обречен на вечные издевательства. И только один из них громко крикнул ему вдогонку:

— Так кто же это был-то?

— Василий Сталин! — услышали зеки слабый голос Очкарика.

— Вот это да! — воскликнул интересовавшийся. — Вот это, я понимаю, поворот!

Но остальным было уже ни до Василия Сталина, ни до его крутых поворотов в судьбе. Поспела картошка, и измученные желанием выпить зеки принялись колдовать над спиртом. А когда спирт был разбавлен заботливо припасенной для этого водой и разлит, один из зеков, рослый парень лет двадцати восьми, оскалив свой хищно сверкнувший железом в свете костра рот, произнес тост:

— Чтобы всем нам сидеть так, как Василий Иосифович!

Тост был с удовольствием подхвачен. Поди плохо, с деревянным полом, цветами да еще бабами в придачу!

Тем временем Очкарик, продолжая держаться за живот, спешил к темневшим метрах в сорока от костра кустам, где он по нескольку раз в день совершал свои вынужденные посадки. Но сейчас присесть в облюбованном им месте оказалось сложновато, поскольку почти у самых кустов стояли какие-то люди. Присмотревшись, Очкарик разглядел колоритную фигуру самого Ларса и круто изменил маршрут. Здесь подобные выходки могли кончиться для него плачевно, и он поспешил на запасные позиции в таких же кустах, только еще метрах в двадцати от куривших и о чем-то вполголоса разговаривавших авторитетов. Выйдя на позицию, с которой его уже никто не смог бы заметить, он удобно уселся, достав на ходу газету. Неожиданно раздавший звук ломаемой под тяжестью веса ветки заставил его еще сильнее вжаться в землю и осторожно оглядеться. Не дай Бог авторитеты! То-то он будет хорош с голой задницей! Даже тут… Но, к его удивлению, это был не вор. К ужасу Очкарика, хорошо знакомый ему мужчина осторожно вошел в кусты и вытащил из-за пояса брюк пистолет с длинной трубкой на стволе. Очкарик, понимая, что одно неловкое движение — и этот Вильгельм Телль пристрелит заодно и его, совершенно ненужного ему свидетеля, сжался в комок и даже забыл, зачем он пришел сюда.

Тем временем человек медленно, словно в кино, поднял двумя руками пистолет и тщательно прицелился. Но в ту самую секунду, когда он был уже готов спустить курок, со стоявшего рядом с ним дерева, громко крича, слетела какая-то крупная птица. И человек, вздрогнув от неожиданности, непроизвольно выстрелил. Зло плюнув себе под ноги, он мгновенно спрятал пистолет и быстрым шагом удалился в сторону, совершенно противоположную той, в которую стрелял. Понимая, что сюда сейчас могут прибежать авторитеты, Очкарик, на ходу натягивая штаны, в ужасе кинулся прочь от этого страшного места…


Никто так ничего и не понял. Только что стоявший и шутивший Ларс вдруг схватился за голову и как подкошенный свалился на землю. По его рукам полилась кровь, на которой сразу же заплясали зловещими блесками отсветы костра. Уже догадывающийся в чем дело, стоявший в двух метрах от Каткова Грошев бросился к нему.

— Куда, Веня? — наклонившись к нему, в отчаянии воскликнул он. — Жив?

И к его великому облегчению, Ларс уже в следующее мгновение поднялся на колени и отнял испачканные кровью руки от лица.

— Что там? — взглянул он на Грошева.

Клоун удивленно и одновременно радостно присвистнул. Пуля, а в том, что это была пуля, он не сомневался, отбила Каткову правую мочку.

— Счастлив твой Бог, Веня! — доставая платок и протягивая его Ларсу, проговорил он. — Чуть левее и…

Он недоговорил и только обреченно махнул рукой. Зажимая рану носовым платком, Ларс согласно кивнул. Действительно счастлив… Если бы он только знал, что отныне его Богом является самая обыкновенная ворона, каркнувшая во все свое воронье горло под руку несостоявшемуся киллеру. Да, впрочем, какая разница, какой Бог хранил его от смерти. Главное, что хранил! В «кресте» Ларс заявил, что напоролся на ветку, и обрабатывающий ему рану лепила, несмотря на ее явно огнестрельный характер, согласно кивнул головой. Ветка так ветка! Вам виднее! Но рану обработал прекрасно…

У Очкарика не верить в историю с веткой были куда более веские основания, и весь следующий день его одолевали сомнения: рассказать или не рассказывать понравившемуся ему авторитету о том, кто собирался отправить его к праотцам. Но так и не решился. Он уже начинал усваивать простую истину, еще более справедливую для «не столь отдаленных»: меньше слышать и ничего не видеть! И вмешиваться в игру, в которой принимали участие такие тяжелые фигуры, как сам Ларс, он побоялся…


Баронин сошел с электрички и уже по привычке осмотрелся. Хвостов не было, и он, не желая тащиться вдоль всей платформы, спрыгнул с нее на землю. Стоял прекрасный октябрьский день. Один из тех, что принято называть бабьим летом. Светило яркое, но уже холодное солнце, в голубом прозрачном небе не было ни облачка, и Баронин с удовольствием вдыхал в себя пахнувший родниковой водой свежий воздух. К даче он шел лесом, светиться ему было ни к чему.

Несмотря на некоторые «издержки производства», Баронин соскучился по Марине и особо виноватым себя не чувствовал.

На дачу он, конечно, не пошел и принялся прохаживаться по лесу, поглядывая на двухэтажный роскошный особняк, вокруг которого на ухоженных клумбах полыхали последние в этом году хризантемы. В дальнем углу участка серебрился на солнце обложенный голубым и белым кафелем десятиметровый бассейн, рядом с которым раскинулся теннисный корт, и налетавший время от времени легкий ветерок сухо шуршал неубранной разноцветной листвой.

Марина показалась минут через двадцать с могучим псом, один только вид которого наводил на самые грустные мысли. И называлось это чудо фила бразилейра. Порода еще редкая для России. И очень дорогая. Среди бойцовых и сторожевых собак она занимала особое место. Фила бразилейру разводили и тренировали не только для защиты хозяина и определенной территории, но и для охоты на… ягуаров. Так что об истинной силе и свирепости этих современных баскервилльских чудовищ можно было только догадываться. Но Баронина, когда он видел женщин с бультерьерами, мастифами, стаффордами и пит-булями волновала отнюдь не мощь и сила этих прирожденных бойцов, а то, что они, предназначенные рвать все живое на куски, находились в слабых женских руках. Ведь все эти так легко выходившие из-под контроля були и питы нередко не слушались даже мужчин и представляли страшную опасность для окружающих. В нормальных странах содержание бойцовой собаки приравнивалось к обладанию оружия, и на право иметь таких собак требовалось специальное разрешение. Глядя на здоровенного пса, способного загрызть быка, Баронин невольно поморщился, представив себе, что может натворить эта псина. Не давая Марине со своим чудовищем выйти за ограду, он негромко, дабы не волновать и без того насторожившуюся собаку, окликнул:

— Марина!

Марина остановилась как вкопанная и посмотрела на приближавшегося к изгороди Баронина с изумлением, к которому непонятно почему примешивался и испуг. Бразилейра слегка опустил свою тяжелую голову и, угрожающе глядя на чужого своими огромными косившими глазами, глухо заворчал.

— Спокойно, Сантос, — слегка дернула за поводок Марина, — все хорошо!

И собака недовольно, как во всяком случае показалось Баронину, взглянув на хозяйку, уселась у ног Марины, продолжая следить за остановившимся у ограды Барониным злыми глазами. А сама Марина, пребывая все в том же совершенно непонятном для Баронина оцепенении, наконец не нашла ничего лучшего, как удивленно воскликнуть:

— Саня?! Ты?

Баронина всегда раздражали подобные вопросы. Можно было подумать, что он по крайней мере двадцать лет отсидел в замке Иф, прежде чем появиться на этой вилле. И он, так и не увидев на лице продолжавшей смотреть на него Марины даже подобия хоть какой-то радости, холодно проговорил:

— Может быть, ты уберешь собаку и пригласишь в дом? Или хотя бы подойдешь ко мне?

— Да, да, конечно, — как-то искусственно засуетилась Марина. — Подожди!

И она направилась к дому. Закрыв собаку в одной из комнат, она вышла на крыльцо и махнула Баронину рукой.

— Заходи!

Баронин вошел в калитку и по выложенной мрамором дорожке направился к дому. Против своего обыкновения, Марина и не подумала бросаться ему на шею и покрывать его страстными поцелуями, одновременно нашептывая: «Как я соскучилась, Саня! Как я соскучилась!» Они прошли на просторную застекленную веранду, и Марина спросила:

— Кофе будешь?

Баронин кивнул. Он уже все понял, и теперь ему было интересно, под каким соусом будет выдано, видимо, уже давно приготовленное блюдо. Он уселся в низкое удобное кресло у открытого в сад окна и взглянул на поглощенную приготовлением кофе Марину. Да, вспомнил он слова поэта, «этот пыл не называй судьбою, быстротечна вспыльчивая связь…».

Через десять минут Марина накрыла на стол и села напротив Баронина. Она явно чувствовала себя не в своей тарелке. Баронин не выдержал. Ему надоели все эти недомолвки и тревожные взгляды, и он в упор взглянул на Марину.

— Может, я не вовремя? Так и скажи! Я уйду! Кто-нибудь должен прийти?

— Нет! — быстро ответила Марина и тут же поправилась: — То есть да! Должна… соседка…

— Ладно, — поднялся со своего кресла Баронин, насмешливо глядя на Марину, — не буду мешать трогательной встрече с соседкой! А то когда еще увидитесь!

— Нет, Саня, не уходи! — проговорила Марина, бросая быстрый взгляд на часы. — Она еще не скоро придет…

За кофе разговор не клеился. Баронин что-то спрашивал, а Марина не всегда впопад отвечала. Но больше всего поразило его то, что она даже не спросила, почему он так долго отсутствовал. Словно это была не она, признававшаяся, что неделя без любимого убивает ее! Но теперь ее, как видно, не убили целых три прожитые без Баронина недели…

— Знаешь, Марина, — в конце концов не выдержал Баронин, — я все-таки пойду! Какая-то у нас с тобой странная встреча… Если у тебя есть, что сказать, то говори, если нет… — развел он руками.

Марина беспомощно, как ему во всяком случае показалось, посмотрела на него и… ничего не ответила. Или, вернее, ответила. Иди! Но когда он, поставив чашку с кофе на стол и встав с кресла, проходил мимо нее, она не выдержала и бросилась ему на шею.

— Да подожди же ты! — уже не скрывая слез, прошептала она.

Баронин ждал. По идее он должен был обнять ее и прижать к себе. Но идеи идеями, а подобного желания почему-то не возникло. Зато было неприятное ощущение, словно он вынужден играть в какой-то насквозь фальшивой пьесе, поставленной провинциальными актерами. Принимать же участие в этом дешевом спектакле ему не хотелось.

— Прости меня, прости! — запричитала вдруг Марина.

— Ну, подожди! — мягко освобождаясь от ее рук, сказал он.

Без особого сочувствия взглянув на залитое слезами лицо, он подвел ее к тахте.

— Приведи себя в порядок! — усаживаясь рядом, произнес он настолько будничным тоном, что Марина даже удивленно посмотрела на него.

Тем не менее вытерла слезы и размазанную по щекам тушь. Но краситься по новой не стала, похоже, ей и на самом деле сейчас было не до косметики. И Баронин, услышав ее наконец-то ровное дыхание, просто и безо всякого надрыва спросил:

— Что случилось, Марина? И за что я должен тебя прощать?

Марина закурила сигарету и, несколько раз жадно затянувшись, взглянула Баронину в глаза. И в них он впервые за эти минуты увидел не только тревогу и растерянность, но и решительность. Время, как видно, не терпело…

— Я больше так не могу, Саня! — выдохнула она. — Я устала!

— От чего ты устала и чего именно ты не можешь? — холодно поинтересовался Баронин, прекрасно понимая, что Марина имела в виду.

— Жить такой раздвоенной жизнью! — нервно сбивая пепел с сигареты себе на джинсы и даже не замечая этого, поморщилась Марина. — Я… я даже не предполагала, что это будет так тяжело! Да, без тебя мне было плохо, но с тобой стало еще хуже! Я все время чего-то жду, чего-то боюсь! Я постоянно вынуждена изворачиваться перед мужем и обманывать его! А он ведь тоже… человек…

— Так не лги! — весело произнес Баронин, тоже закуривая.

— Это каким же это образом? — закашляла, поперхнувшись от неожиданности дымом, Марина.

— Да самым простым! — спокойно пожал плечами Баронин. — Разводись с мужем и переходи ко мне! Вот и все…

Как ни готовилась Марина к этому разговору, но услышав подобное предложение, растерялась. К такому, совершенно неожиданному для нее повороту она была явно не готова.

— Но ведь я… — смущенно заговорила она, — но ведь ты…

— Ну что я, Марина, и что ты? — насмешливо спросил все более и более холодевший Баронин.

— Но ведь ты даже не работаешь! — выговорила наконец Марина застрявшую у нее в горле фразу.

— Ну таких хором, — делая широкий жест рукой и обводя окружавшую их дорогую обстановку, улыбнулся Баронин, — я тебе не обещаю, но на кусок хлеба заработаю!

Да, сейчас, когда по каким-то пока неведомым для него причинам Марина явно темнила, он играл беспроигрышную партию. И в самом деле, не хочешь лгать, переходи ко мне! Беда была в другом, что лгать-то Марина как раз лгала, а вот уходить из своих дворцов в хижины она уже не хотела! Дачи и фила бразилейра сделали свое дело, и способной на жизнь с любимым в шалаше девочки давно уже не было.

Марина же, глядя в насмешливые глаза Баронина и догадываясь, что Баронин не верит в ее нравственное воскресение, повела себя уже чисто по-женски. Тем более, что масла в разгоравшийся в ней огонь подлил сам Баронин.

— Но других, как я понимаю, — усмехнулся он, так и не дождавшись от нее ответа, — тебе не надо! По штату, так сказать, не положено!

— А хотя бы и так! — с неожиданной злостью проговорила она, отшвыривая окурок и переходя в наступление. — Ты, Саня, себя прокормить не можешь! Так куда же еще я! Ты об этом подумал? — уже сорвалась она на крик. — Тоже мужик называется! На хлеб нету!

Она еще что-то говорила, но Баронин уже не слушал ее. Ему было скучно. Он улыбнулся и встал с тахты. Ну вот и все, уже написан Вертер… Не проронив ни слова и даже не взглянув на продолжавшую что-то лепетать бывшую любовницу, он вышел с веранды и по той же мраморной дорожке направился к выходу. С раскинувшейся над ним прозрачной синевы на него медленно летели желтые листья, а на клумбах продолжали полыхать своим прощальным огнем хризантемы. Против ожидания, на душе у него было легко и покойно, словно сейчас она освободилась от давно опутывавших ее невидимых пут. И все же он, наверно, весьма бы удивился, увидев, как исступленно рыдала, уткнувшись лицом в подушку, в эту минуту Марина. Нет, она и не думала менять его на кого-то! Наоборот! Снова потеряв его, и теперь уже навсегда, она любила его в эту минуту так, как не любила даже в их лучшие дни. Но… себя она любила еще больше, потому и попрекнула куском хлеба, стараясь побольнее ударить Баронина, так, чтобы возврата к старому уже не было! Не так давно пришедший домой сильно поддатым муж в пьяном своем откровении заявил ей, что ее мешающий многим сильным мира сего любовник, по сути дела, уже не жилец на этом свете. И очень серьезно попросил ее раз и навсегда забыть о нем, если она, конечно, не хочет еще раз улечься с ним рядом! Только на сей раз не на кровати, а в судебно-медицинском морге, где Барону, как он выразился, давно уже было уготовано место. И хотя на следующее утро, проспавшись, он ничем не напомнил ей о вчерашнем разговоре, Марина поверила ему. Она не была наивной девочкой и прекрасно знала, на какие деньги приобретались и три их роскошные квартиры в городе, и эта отстроенная по последнему слову техники вилла, и две иномарки, и многое, многое другое… А испугавшись, она захотела только одного: как можно быстрее расстаться с Барониным. И рассталась! Только вот почему-то не было долгожданного облегчения. Наоборот! И сейчас, когда она так трусливо и позорно предала Баронина, даже не предупредив его о грозящей ему опасности, ей было невыразимо стыдно. Впервые в жизни Марина увидела себя в истинном свете, и свет этот не очень-то понравился даже ей самой…

Но сидевший в электричке Баронин уже не думал о Марине, мосты были сожжены… Уютно устроившись у окна, он смотрел на осенние пейзажи, и в его душе снова царил несказанный покой. Не доезжая остановки до города, он сошел с электрички и лесом направился в «Загородный» — недавно открытый здесь роскошный ресторан, сработанный в виде сказочного терема. Именно в этом тереме сейчас находился тот самый Владимир Обутов, с которым Баронину уже давно хотелось поговорить «по душам», и о чем еще вчера его предупредил Берестов.

Устроившись в расположенной прямо напротив выхода из ресторана деревянной беседке, скрытой от посторонних глаз в густых кустах, Баронин закурил и принялся ждать. Было тепло, стоял, наверно, один из тех самых последних дней осени, когда «веяло весною». Конечно, он мог бы поговорить с Гориллой и у него дома, но вся трудность заключалась в том, что этот бригадир Клеста почти никогда не бывал один. А посвящать, а заодно и светиться, в свой дела еще кого-то у Баронина не было ни малейшего желания. Ждать ему пришлось недолго, и уже через сорок минут Обутов, и на самом деле напоминавший обезьяну, низкорослый и коренастый парень с длинными руками и почти скошенным лбом, вышел из ресторана. Правда, к неудовольствию Баронина, его сопровождали трое молодых людей, по всей видимости, это были те самые «деловые» из Уссурийска, с которыми он и прибыл обсуждать свои дела в «Загородный». И в лес они направлялись, как успел заметить по выражению их лиц Баронин, наполненные явно противоположными чувствами. И если Обутов явно испытывал неуверенность и даже страх, то «деловые» были преисполнены мрачной и не предвещавшей их спутнику ничего хорошего решимости.

Пропустив шедшую в напряженном молчании компанию метров на пятнадцать, Баронин осторожно двинулся за ними. Он уже не сомневался, что ему предстоит увидеть самую обыкновенную разборку. И не ошибся. Как только компания скрылась в густой тайге, один из «деловых», здоровый, где-то под метр девяносто боец, обхватив сразу побледневшего Гориллу за горло левой рукой, правой вцепился ему в волосы и откинул голову назад. Второй парень, сухощавый и расслабленный тем самым расслаблением, которое вырабатывается долгой работой на ринге, не поднимая рук, что выдавало в нем мастера высокого класса, принялся наносить удары по животу Гориллы так, словно перед ним находился не живой человек, а боксерский мешок. Правда, пока он тщательно дозировал их силу, стараясь раньше времени не вырубить наказуемого и заставить его не только помучиться, но и поразмыслить над бренностью всего земного. Если, конечно, Обутову были доступны подобные размышления. Но бил он его все же достаточно чувствительно, и каждый удар сопровождался нецензурным выражением и не менее громким стоном. У специалистов подобное избиение называлось «массажем живота». И если человека не забивали насмерть сразу, то два-три месяца в больнице и пожизненная работа на лекарства пострадавшему были обеспечены.

Третий «деловой», по всей видимости старший в этой далеко не святой троице, одетый в элегантный серый костюм молодой человек лет тридцати, с красивым и холодным лицом, с явным удовольствием наблюдал за экзекуцией и одобрительно покачивал головой в такт с наносимыми Обутову ударами. Но вот, докурив сигарету, он отшвырнул окурок и приказал палачам остановиться, глаза его сузились, а лицо приняло злобное и даже какое-то хищное выражение. Полоснув избиваемого недобрым и не предвещавшим ему ничего хорошего взглядом, парень, брезгливо оттопырив тонкую губу, процедил:

— Ты думал, сучара, раз мы далеко, то нас можно кинуть как последних фраеров? Ничего, сейчас ты убедишься, что мы не фраера! И скажи еще спасибо, что мы отработаем тебя сами и ничего не скажем Клесту, как ты и его попытался наколоть!

Баронин насторожился и невольно смерил глазами разделявшее его от говорившего расстояние. Да, видно, никогда не бывать ему в этой жизни зрителем, и рано или поздно придется выходить на арену. Гориллу просто-напросто могли убить, а он был ему позарез нужен хотя бы минут на пять живым.

К парню в сером костюме он подкрался со спины, и подувший в его сторону ветер обдал его запахом «Мальборо» и дорогого лосьона. И этот смешанный аромат он почувствовал еще сильнее, когда, покрыв двумя мощными прыжками разделявшее их расстояние, схватил парня левой рукой за волосы, а правой сильно ткнул ему в ребра.

— Стой спокойно! — проговорил он, хотя опешивший парень даже и не думал вырываться. — Я поговорю с Гориллой и верну его вам!

Впрочем, опешил не только заложник, но и истязавшие Обутова бойцы. И теперь, стоя на месте и не решаясь идти на помощь, они хмуро смотрели на выскочившего из леса словно черт из шкатулки мужика, державшего, как им показалось, на прицеле их главаря.

— Говори! — пожал тот плечами, видя, что пока ничего серьезного ему не грозит.

— Отойдите вперед на десять метров! — приказал Баронин. — Так, чтобы я вас всех видел!

Вытащив из висевшей под пиджаком парня кобуры «беретту», он слегка подтолкнул его стволом, и тот медленно двинулся в указанном ему направлении. Через несколько секунд к нему присоединились подельники, и Баронин, не спуская с них настороженного взгляда, направился к сразу же без сил рухнувшему на землю Обутову. И тот помутневшими от боли и страха глазами без особого энтузиазма смотрел на приближавшегося к нему опера. Он уже догадывался, что Барон появился в лесу не случайно, и ничего хорошего от незапланированной встречи не ждал. Баронин, сразу давая понять бригадиру, что он не ошибся, сильно ткнул его пистолетом в плечо.

— Кто приказал убрать Попова? — спросил он, сверху вниз глядя в маленькие и хитрые глазки Обутова и в какой уже раз удивляясь полнейшему соответствию его клички с оригиналом.

— Я не знаю никакого Попова, Барон… — выдавил тот из себя, продолжая сидеть на земле.

— Тот, которого вы повесили на Владивостокской! — напомнил Баронин.

— Ах этого! — ухмыльнулся, потирая правой рукой живот, Обутов, словно воспоминание об этом доставляло ему несказанное удовольствие.

— Да, того самого!

— А вот и не скажу! — вдруг рассмеялся Обутов.

— Скажешь, гнида! — снял пистолет с предохранителя Баронин, приставляя его ко лбу бригадира.

Тот съежился, и в его налитых злобой глазках плеснулся страх обезьяны, на которую охотник наставил карабин. И, не выдерживая уже напряжения последних минут, он вдруг заорал во все горло:

— Стреляй, мент поганый! Пристрелишь, так хоть от мук избавишь!

И тут случилось неожиданное. Спокойно курившие до этой самой минуты в отведенном им Барониным месте «деловые» при слове «мент» кинулись врассыпную по кустам. Проводив их глазами, Баронин снова взглянул на Обутова.

— Так как? — спросил он, поднимая пистолет на уровень его лба. — Скажешь?

— Я не знаю… — упрямо покачал головой тот, и в глазах его сверкнула ненависть.

Баронин решил больше не тратить слов впустую. Схватив побледневшего бригадира за шиворот, он приподнял его и с силой ударил задницей об землю. Завизжав от пронзившей его словно электрическим током боли, тот распластался на земле и схватился обеими руками за ногу Баронина.

— Кто? — повторил тот.

И Обутов не выдержал. Понимая, что от Барона его не спасет уже никто, а шанс залечь на дно у него имеется, он выдохнул из себя имя пославшего его на Владивостокскую человека.

— Потом он приказал мне убрать и исполнителей… — продолжая морщиться от боли, проговорил он, хмуро глядя на Баронина.

— Это ты следил за нами, когда мы ездили на кладбище?

— Да…

— А кафе… тоже твоих рук дело?

— Да! — видно полагая, что смерть вора ни в коей мере не заденет бывшего или, черт его уже разберет, настоящего мента, слабо улыбнулся Обутов.

И… ошибся… Гулко рявкнула «беретта», и бывший бригадир уставился в высокое небо, по которому ветер с остервенением в эту минуту гнал серые облака, уже незрячими глазами. Баронин протер рукоятку «беретты» и, поморщившись, бросил ее на труп. Никаких угрызений совести он не испытывал, ибо не видел никакой надобности в пребывании на земле подобных горилл…

В Николо-Архангельск Баронин вернулся около пяти и сразу же позвонил Зое на работу. К его удивлению, взявшая трубку девушка ответила, что Лукина заболела. В полном недоумении, к которому уже примешивалась тревога, он повесил трубку. Вчера в одиннадцать вечера он говорил с Зоей, и она ни словом не обмолвилась о своем недомогании. Дав отбой, Баронин позвонил ей домой, но Зои не было и там. Решив, что она у врача, Баронин поехал к себе, на квартиру уехавшего за границу брата Берестова. Но по-настоящему он встревожился уже вечером, когда, спустившись в автомат, снова не дозвонился до Зои. И, уже не сомневаясь, что случилась беда, поехал к ней домой. Да, он отчаянно рисковал, но пребывать в неизвестности дальше уже не мог. От одной только мысли, что Зоя стала жертвой его разборок с убийцами Миши и Туманова, его прошиб холодный пот.

В квартире, которую он открыл своим ключом, никого не было. А вот на кухне он обнаружил листок бумаги, исписанный крупным почерком. С тяжелым сердцем Баронин прочитал:


«Если не хочешь, чтобы Зойка отправилась вслед за своим мужем, — гласили каракули, — сиди у нее дома и жди нашего звонка! И никуда не рыпайся! Тебе же дороже выйдет!»


В сердцах скомкав записку, Баронин тяжело опустился за стол. Ну вот и все, приехали! Теперь он безоружен! И что толку от всей его конспирации? Зою он не отдаст ни за какие сенсационные разоблачения! Слишком велика цена для всей этой сволочи! Его снова посадили на поводок, и теперь ему оставалось только сидеть и ждать, когда на него наденут намордник.

Баронин закурил. Да, случилось самое страшное, ибо заложником его борьбы стал не просто невинный, но и родной ему человек! И представив Зою в комнате со стерегущими ее мордоворотами, жадно пожирающими ее глазами, он скрипнул зубами. Зоя могла спровоцировать кого угодно! И не случайно с нее, к явному неудовольствию своих дам, долго не сводили восхищенных глаз мужчины на пляже! Впрочем, она и в одежде могла дать фору многим! Хотя особенно винить себя ему было не в чем. Рано или поздно, но Зоя обязательно пошла бы в ход. Как-никак жена его друга и близкий ему человек… Но почему она, а не Марина? Не его, пусть и бывшая, но все же любовница? Не потому ли, что муж Марины был крупным бизнесменом, имевшим тесные связи с тем же Рокотовым и иже с ним? Ответить на болезненный для него вопрос Баронин не успел, в комнате зазвонил телефон.

— Прочитал? — услышал он глуховатый мужской голос.

— Да…

— Все понял?

— Да…

— Согласен?

— Да! — несколько повысил голос Баронин.

— Тогда завтра приедешь двухчасовой электричкой на «Двадцать седьмой километр»… — удовлетворенно, как, во всяком случае, показалось Баронину, приказал неизвестный собеседник. — Выйдешь из третьего вагона и сядешь на скамейку! Договорились?

— Да! А Зою… — начал было Баронин.

— Если сделаешь все так, как тебе говорят, — усмехнулся его абонент, — получишь свою бабу целой и невредимой! И не вздумай шутить, Барон! — В голосе незнакомца послышались угрожающие нотки. — Предупреждений больше не будет! А Зойку мы вернем тебе по частям! Все, будь здоров!

Баронин положил трубку и поднялся из-за стола. Он хорошо знал, что ему теперь делать. Оставив свет на кухне на всякий случай включенным, он закрыл квартиру и вышел из дома все через тот черный ход. Хотя вряд ли за ним сейчас следили. Да и зачем? Он сидел на таком толстом крючке, с которого, по мнению его «благодетелей», сорваться было уже невозможно! И все же осторожность взяла свое. Несколько раз он совершенно неожиданно даже для самого себя резко менял маршруты, но хвоста так и не обнаружил. Где пешком, где на троллейбусе он добрался до центра, где жил так нужный ему в этот вечер человек. Как ответила по телефону его жена, прибытие главы семейства ожидалось с минуты на минуту, и Баронину не оставалось ничего другого, как, усевшись на стоявшую неподалеку в густых кустах скамейку, ждать. Подняв воротник плаща, он привалился к спинке скамейки и закурил. На втором этаже в хорошо освещенной кухне ссорилась какая-то пара. И ссорилась так, что из широко открытой форточки до Баронина долетали отдельные и далеко не парламентские выражения. Он поморщился. Счастливые… Ему бы их проблемы…

Сзади послышались чьи-то шаги, и повернувшийся на их звук Баронин увидел неряшливо одетую парочку. Только алкашей ему здесь и не хватало! И даже не дав суток пять не брившемуся мужчине открыть извлеченный из куртки огнетушитель портвейна, он грубо прикрикнул на них:

— А ну мотайте отсюда, пока не забрал на пятнадцать суток! Живо!

Мужчина приложил руку к губам и вопросительно взглянул на украшенную двумя огромными синяками подругу, закутанную в какое-то невообразимое подобие пальто. И та, будучи, в отличие от своего спутника, еще достаточно трезвой, хрипло выдавила из себя:

— Извини, командир!

— Давай, давай! Топайте отсюда! — с напускной строгостью прикрикнул Баронин. — Только сейчас троих отсюда увезли! Тоже хотите?

Оставшись один, Баронин взглянул на часы. Половина одиннадцатого… Он поморщился словно от зубной боли, близилась полночь, а его Германа все не было! И если он вообще сегодня не придет, чего, кстати, совсем нельзя было списывать со счетов, все задуманное им летело к черту! Завтра с работы его уже не вытащить… Баронин закурил очередную сигарету, и его мысли, словно стрелка компаса, всегда показывающая на север, снова вернулись к Зое. Бедняжка! Скольких нервов будет ей стоить эта ужасная ночь? А скольких уже стоила? И хорошо еще, если только нервов… Ведь если не удастся задуманное, их обоих уже завтра не будет в живых. Такие свидетели не нужны никому… С каждой уходящей секундой вероятность спасти Зою и себя самого становилась все призрачнее…


А в эту самую минуту тоже погруженная в невеселые размышления Зоя сидела на кушетке в небольшой комнате с зарешеченным окном, куда ее привезли сразу же после похищения. Ей было страшно. И за себя и за Баронина. Она не сомневалась, что, прочитав оставленную для него на кухне записку, он пойдет на все, лишь бы только спасти ее. Вот только спасет ли… Для этих людей они представляли собой уже почти отработанный материал. Лишние и к тому же опасные свидетели не нужны никому, и замести следы в Николо-Архангельске, где на много километров вокруг шумела тайга, было проще простого…

Громкие выкрики за дверью оторвали Зою от ее невеселых мыслей, и она невольно прислушалась. Из долетевших отдельных фраз поняла: шумели из-за нее. Но вот голоса умолкли, и она услышала приближавшиеся к ее комнате шаги. В следующее мгновение дверь открылась, и в комнату вошел один из ее похитителей, рослый парень в голубой футболке с короткими рукавами и синих тренировочных брюках. Он являл собою классический тип быка с его могучей мускулатурой, стрижкой под бокс и полным отсутствием мыслей на упитанном лице. Окинув стоявшую перед ним женщину долгим и липким взглядом, он усмехнулся.

— Не скучно? — спросил он неожиданно тонким для его могучей комплекции голосом.

— Нет, — покачала головой Зоя.

Парень помолчал. Но из его глаз сочилось такое страстное желание, что слова уже были не нужны. Он возжелал эту красивую телку сразу же, как только увидел, и убедил-таки своего напарника не мешать ему. Да, им запретили трогать ее, но ведь можно было и по доброму согласию. Тем более, что эта баба была в его глазах уже покойница, как и ее «друг», которого завтра уделают на двадцать седьмом километре. И куда приятнее справить удовольствие на чистых простынях, нежели возиться с ней на покрытой хвоей земле в лесу…

— Есть хочешь? — спросил он, приближаясь к Зое.

— Нет! — снова покачала головой Зоя, делая шаг назад.

— А меня? — жарко дыхнул он на нее, подходя вплотную и кладя свои тяжелые руки ей на бедра.

Зою в это мгновение почему-то поразило не то, что он делал, а то, как такие здоровенные ручищи могут дрожать. В секунду Зоя очнулась от оцепенения. И сделала то, чему ее когда-то учил муж. Не проронив ни звука, она с силой ударила коленом туда, где у парня сильно оттопыривались брюки. Ахнув, Валяпа схватился за ушибленное место и уставился на женщину налитыми кровью глазами. Хотя удар и достиг цели, он был все же слишком слаб, чтобы остановить громилу. И уже в следующую секунду, криво усмехнувшись, Валяпа медленно двинулся на Зою. И та, понимая, что ее уже ничто не спасет, схватила со стола первое, что ей подвернулось под руку. На ее счастье, это было зеркало. С силой ударив им по столу, она разбила его и, зажав оставшийся у нее в руке осколок, холодно смотрела на приближающееся к ней чудовище. И когда до заветной цели ему оставалось сделать всего два шага, Зоя приставила острый осколок зеркала к горлу и громко прокричала, надеясь быть услышанной в другой комнате:

— Если ты, гадина, сделаешь еще один шаг, я убью себя! И вряд ли тебя твои хозяева похвалят за это! Баронин наверняка захочет поговорить со мной по телефону!

Парень остановился, и на мгновение выпрыгнувший из него тигр снова убрал когти. Глаза его потухли, и в них появилось осмысленное выражение. Зоины слова подействовали на него отрезвляюще.

— Ну подожди, сука! — зло выдавил он из себя. — Я тебя во все дыры! Посмотрим, как ты…

Договорить он не успел, поскольку влетевший в комнату его подельник кинулся на него с кулаками. Резко схватив его за руку, он с неожиданной для своего невысокого роста силой развернул его к себе.

— Тебе что, сучий потрох, — брызгая на Валяпу от душившей его злости слюной, прорычал он, — жить надоело?

— Все путем, Сема! — пробурчал окончательно пришедший в себя парень. — Не шуми!

Скривив лицо в каком-то подобии улыбки, он поспешно вышел из комнаты. Успокоившийся Семен взглянул на продолжавшую держать в руке осколок зеркала Зою, и в его потемневших от злости глазах ей почудилось что-то, очень похожее на одобрение.

— Он больше не придет! — заверил он Зою и, улыбнувшись, добавил: — Он у нас вообще озабоченный! А ты, — оценивающе прищурился он, — баба классная! Так что сама виновата…

Зоя не ответила, как это чаще всего и бывает, по-настоящему она испугалась только сейчас, когда все было позади. И, вспоминая случившееся, даже самой себе не могла с уверенностью ответить, привела ли бы она в исполнение свою угрозу. Семен покачал головой и медленно направился к двери. Говоря откровенно, дело было не только в запрете. Ему совсем не хотелось, чтобы первым эту красотку покрывал не он сам, а этот недоделок с одной-единственной извилиной в голове. Да и та вела, насколько он мог уже давно убедиться, отнюдь не в заоблачные дали. Подойдя к двери, он обернулся.

— Может, кофейку? — улыбнулся он. — С тортом? А?

— Давай! — согласилась Зоя, ничего не евшая с самого утра.

Минут через десять Семен под завистливым взглядом Валяпы вернулся с большим серебряным подносом в руках, заставленным кофейными приборами, вазочками с пирожными и вафлями. Поставив поднос на стол, он налил в небольшую чашечку кофе и, положив в нее две ложки песку, слегка забелил его сливками.

— Спасибо за заботу! — усмехнулась Зоя, кладя в блюдце кусок своего любимого «Ленинградского» торта.

Когда Зоя допила кофе, он совершенно искренне посмотрел ей в глаза несколько смутившим ее взглядом.

— А ты молодец, — в его голосе послышалось восхищение, — ничего не скажешь, молодец!

Зоя неопределенно пожала плечами. Не хватало только того, чтобы еще и этот начал признаваться ей сейчас в любви. Но помрачневший Семен, именно сейчас почувствовав всю ту пропасть, которая отделяла его от женщины, молча встал со своего стула и направился к двери. И, только уже открыв ее, не выдержал и снова повернулся.

— Счастлив тот мужик, кому ты достанешься… — негромко произнес он и, тут же вспомнив о том, что она не достанется уже никому, осекся на полуслове и сердито захлопнул за собою дверь.

Зоя грустно покачала головой. Она уже однажды «досталась», и ее обладателя, лежащего в сорок лет на кладбище, вряд ли можно было назвать уж очень счастливым!

А вот будет ли с ней хорошо еще кому-нибудь? Вряд ли… Но она даже сейчас продолжала надеяться в глубине души на чудо. И ей почему-то очень захотелось снова оказаться с Барониным у себя на кухне, слушать его слегка треснутый голос, а потом… Она даже зажмурилась от одной этой мысли. Вот только суждено ли? Она тяжело вздохнула и потянулась за очередной сигаретой…


И все-таки не напрасно, то и дело с отчаянием поглядывая на часы, убивал свои нервные клетки в осточертевшей ему засаде Баронин. В начале второго он, к великому своему облегчению, увидел наконец того, кого, говоря по правде, уже и не чаял увидеть. Выйдя из остановившейся метрах в двадцати пяти от своего дома машины, Володин, а именно такой была фамилия этого человека, махнул на прощанье водиле рукой и, беспечно попыхивая сигаретой, двинулся к дому. Как только он поравнялся с кустами, Баронин негромко произнес:

— Стоять на месте и руки за голову!

Вздрогнув от неожиданности, Володин покорно исполнил приказание и, даже не пытаясь повернуться к Баронину, так, с заложенными за голову руками, и продолжал стоять. Быстро обыскав Володина и вытащив у него из висевшей под мышкой кобуры матово блеснувший в лунном свете «вальтер», Баронин сказал:

— Опусти руки и топай в кусты!

Человек повернулся и, в бледном свете луны увидев так хорошо знакомое ему лицо бывшего опера, изумленно воскликнул:

— Баронин?!

— Баронин, Баронин, — успокоил его тот. — Иди куда сказано!

— Что за шутки, Саня? — сразу же успокоившись, удивленно спросил Володин. — Ты, часом, не рехнулся? А может, — в его голосе послышалась явная насмешка, — ты меня с Симаковым спутал?

— Да нет, — покачал головой Баронин, — ни с кем я тебя не спутал! Мне нужен ты!

— Тогда, значит, рехнулся! — поморщился тот. — Ты что, не понимаешь, чем тебе грозят подобные выходки?

— А ты?

— Что я? — широко раскрыл глаза Володин.

— Ты-то понимаешь, чем тебе грозит встреча со мной?

— Пристрелишь бывшего коллегу? — презрительно усмехнулся Володин. — Будешь мстить за свою глупость? Так не надо было с Ларсом встречаться!

— Пристрелю, — охотно согласился Баронин. — Но не бывшего коллегу, а мразь и подонка! И это будет не местью, а справедливым наказанием!

— Наказанием? — чуть ли не в полный голос воскликнул еще более изумленный Володин. — Да ты что, Баронин, и на самом деле спятил? Да кто ты такой, чтобы судить меня?

— Прекрати орать, — холодно проговорил Баронин, не опуская с груди Володина пистолета, — и делай, что тебе говорят!

Когда Володин оказался в кустах и уселся на лавку, Баронин, глядя ему в глаза, проговорил:

— Сейчас ты позвонишь туда, где держат Зою Лукину, и скажешь, чтобы ее отпустили! Понял?

Как ни владел собой Володин, но на этот раз он не успел среагировать на нанесенный ему удар. И по его забегавшим глазам Баронин понял, что попал в цель.

— Да ты что? — попробовал возразить он. — Совсем, что ли, охерел? Откуда мне знать, кто и где держит твою Зою Лукину?

— У меня очень мало времени, — поморщился Баронин. — Чтобы не вести пустых разговоров, прослушай лучше вот это!

Он вытащил из кармана маленький, размером со спичечную коробку, магнитофон и включил его.

«Здесь все, — услышал изумленный Володин свой собственный голос. — Считайте!»

«Всё в порядке!»

«Засим желаю здравствовать!»

«Подождите! Вот это передайте в Николо-Архангельске!»

«Хорошо!»

«Посошок на дорожку?»

«С удовольствием!»

— Ну как, — выключил магнитофон Баронин, — вспоминаешь четыреста шестой номер в «Золотой гавани»? А, Иван? Прекрасный, я тебе доложу, отель!

Ошарашенный Володин затравленно смотрел на Баронина. Как по мановению волшебной палочки с его лица исчезло нарисованное выражение благородного негодования, которое он так искусно разыгрывал минуту назад.

— Можно закурить? — проговорил Володин, и Баронин с удовлетворением отметил, что начальственные нотки в его голосе сменились просительными.

— Кури! — кивнул он.

Володин закурил и долго молча дымил. Потом с явным сожалением взглянул на Баронина.

— Дурак ты, Саня! — прочувствованно произнес он. — Куда ты лезешь? Ведь задавят как муравья!

— Это не твоя забота! — пренебрежительно махнул рукой Баронин. — Пока во всяком случае банкую я! И тебе не обо мне, а о себе думать надо! Мне терять нечего! Да и не жаль мне тебя… — закончил он с брезгливостью в голосе, снимая пистолет с предохранителя.

Володин невольно отодвинулся назад, словно это могло его спасти от пули, и лицо его побледнело. Это были уже не шутки, а об оставленных им на озере Ханка трупах он был уже наслышан. А ведь там на Баронина были спущены не какие-то уголовные шавки, а самые настоящие волкодавы! Да и терять ему уже действительно нечего! Приговор был вынесен и обжалованию не подлежал!

— Ладно! — решительно поднялся он с места. — Откуда будем звонить?

— Здесь, — Баронин кивнул в сторону парка, — есть автомат… Но помни, я не промахнусь!

— Помню, — ухмыльнулся Володин. — Я все запомню, Саня! Только вот что ты собираешься дальше делать? Уйдешь со своей Лукиной в подполье? Ну что же, — насмешливо договорил он, — с нею можно! Любое подполье раем покажется! А потом? В бега? Так ведь далеко не уйдешь, Саня! Смею тебя уверить!

— Если смеешь, то уверяй! — холодно отрезал Баронин.

По его тону Володин понял, что дальнейшие уговоры не приведут ни к какому результату. Оставшиеся двадцать метров пути они прошли уже молча.

— Поговоришь со своей сволочью, — проговорил Баронин, когда они подошли к автомату, — а потом позовешь Зою к телефону! И не вздумай шутить, Ваня! Пристрелю на месте!

Хмуро кивнув, тот снял трубку и принялся набирать номер, и Баронин, дабы напомнить Володину о своем обещании, слегка надавил ему стволом пистолета на ребра.

— Это я! — властно произнес Володин, когда на том конце провода сняли трубку. — Ситуация изменилась! Бабу сейчас отпустите… Что? Нет, провожать и отвозить ее никуда не надо! Позови ее к телефону! — И он передал трубку Баронину.

— Зоя, — заговорил тот, продолжая свой неприятный массаж стволом «вальтера», — это я! Сейчас тебя отпустят… Возьми такси и приезжай на Сосновую улицу! Я тебя встречу у входа в парк! Поняла? Тогда все, до встречи и ничего не бойся! А теперь дай трубку подходившему к телефону! Повтори еще раз! — приказал он Володину, протягивая ему трубку.

— Все, отпускай! — также властно проговорил Володин. — Сам будь на месте, завтра мне понадобишься!

Он повесил трубку и взглянул на Баронина.

— Ну что, Иван, — почти дружески спросил тот, — перекурим это дело, а потом ты расскажешь, как дошел до жизни такой!

Они вошли в парк и, остановившись недалеко от центральных ворот, куда должна была приехать Зоя, закурили. Володин, понятно, размышлял о себе. Что там говорить, вляпался он здорово, и ему уже в любом случае не отмыться! Он даже не сомневался, что уже очень скоро Баронин, пользуясь случаем, вывернет его наизнанку. И еще неизвестно, отпустит ли его? А ну как кокнет? На кой черт ему лишняя головная боль? И если даже не тронет его, то как объяснит свое поведение хозяевам? Скажет правду? Себе дороже! Не простят и за ненадобностью уберут… В этом тоже можно было не сомневаться…

— Ну так как, Иван, — насмешливый голос Баронина оторвал Володина от его невеселых дум, — расскажешь за жизнь-то?

Печально улыбнувшись, Володин театрально развел руками, и Баронин в какой уже раз в своей жизни услышал незамысловатую историю о том, как хорошо иметь деньги и как плохо жить без оных.

— Да-а, — насмешливо протянул Баронин, когда Володин окончил свою меркантильную исповедь, — тяжело тебе, бедняге, пришлось! Ничего не скажешь! А сколько тебе заплатили, — в голосе Баронина зазвенел металл, — за Мишку Лукина?

И по тому, как вздрогнул не ожидавший подобного выпада Володин, он понял, что его удар снова попал в цель.

Зная, кем был Лукин для Баронина и не желая злить его, Володин попытался было пойти в несознанку.

— Шутишь, Саня? — напряженно и как-то деревянно улыбнулся он. — Или ты хочешь вообще все на меня списать?

Вместо ответа, Баронин снова включил магнитофон, и, уже к своему настоящему ужасу, Володин услышал свой разговор с Лукиным в тот вечер, когда ему приказали убрать его.

— Я тебя предупредил! — холодно произнес Баронин и, брезгливо прищурившись, поднял «вальтер» на уровень лба сразу же осунувшегося Володина. И тот, прочитав в холодных глазах бывшего коллеги свой смертный приговор, сразу же раскис. Умирать ему явно не хотелось… И Баронин, дабы подтвердить всю серьезность своих намерений, спустил курок. Взвизгнув, пуля расщепила тонкое деревце метрах в пяти от Володина. И того прорвало.

— Мишка вышел на сына Рокотова и какого-то связанного с ним корейца… — хмуро и не глядя на Баронина, выдавил он из себя признание. — За это и поплатился!

— А чем занимался Попов?

— Убей Бог, не знаю, Саня! — покачал головой Володин, краешком глаза наблюдавший за пистолетом, который по мере продолжения беседы и заинтересованности Баронина опускался все ниже и ниже.

Он уже твердо знал, что ему делать. Заговорить, усыпить бдительность сенсационными признаниями, а потом попытаться действовать! И только так! Другого выхода нет!

— Ну а зачем подставили Ларса? — последовал новый вопрос Баронина, который действительно слегка притупил бдительность.

Обрадованный тем, что Баронин перешел пока на другую тему, Володин сразу же быстро и, что самое главное, совершенно искренне ответил:

— Тоже не могу сказать тебе! — покачал головой он. — Ведь я, — поспешил пояснить он, — простой исполнитель! Мне говорят, я делаю! Да и зачем мне лишние знания, Саня? Сам знаешь, радости от них мало…

Да, уж это Баронин знал хорошо. Да и вряд ли Володина, обыкновенного громилу в милицейских погонах, будут посвящать во все тонкости разыгрываемой партии. По сути дела, он был обыкновенным псом, которого натравливали на неугодных. Но… любой пес знал своего хозяина, и Баронин уже собирался поинтересоваться на этот счет, но Володин опередил его.

— Дай, пожалуйста, прикурить, Саня! — попросил он.

Баронин переложил пистолет в левую руку и протянул ему зажигалку. Володин щелкнул и прикурил. Возвратив ее владельцу, он несколько раз с наслаждением затянулся. И вдруг на его лице появилось выражение тревоги и недоумения. Глядя куда-то мимо Баронина, он ахнул.

— Ничего себе!

Забывшись, Баронин инстинктивно повернулся, и в следующее мгновение собравшийся в пружину Володин прыгнул на него. Он выбил пистолет, но поднять его уже не успел. Мгновенно пришедший в себя Баронин, понимая, что промедление уже не подобно, а равняется смерти, выполнил в прыжке любимые им ножницы и нанес носком правой ноги страшный удар по горлу Володина. Громко захрипев, тот упал на колени и, постояв в этой позе пару секунд, уткнулся лицом в сухие листья и затих. Ему уже были не нужны спрятанные у него на квартире тысячи долларов, золото и платина…

Баронин холодно и безо всякого сожаления окинул поверженного противника внимательным взглядом, хорошо зная, что после таких ударов шансов выжить не оставалось ни у кого…

Он поморщился. Конечно, смерть Володина не входила в его планы. Но тот сам выбрал свою дорогу… Спрятав пистолет в карман, он быстро затащил труп в густые кусты и забросал опавшими листьями. Потом внимательно осмотрелся. Стояла ночная тишина, изредка нарушаемая срабатывавшей сигнализацией на машинах. В эту ночь не спал, видимо, не он один. Он направился к входу и, встав в кустах, принялся наблюдать за улицей. Но на этот раз Бог хранил его, и уже минут через двадцать он увидел подъехавшую к парку машину и выходившую из нее Зою. Шофер что-то сказал ей через окно, видно, предлагал продолжить путешествие. Зоя улыбнулась и отрицательно покачала головой. Оставшись одна, она сделала несколько шагов к входу в парк и остановилась.

— Зоя! — прижавшись к ограде, негромко позвал он.

И уже через секунду он почувствовал у себя на шее ее руки и горячие губы, исступленно целующие его…

— Ну что ты, Зоенька! — мягко проговорил он, ласково гладя давшую наконец выход слезам женщину по спине. — Успокойся, все позади!

А она, оторвавшись от него, смотрела ему в глаза и словно заводная повторяла одну и ту же фразу:

— Если бы ты только знал, Саня, если бы ты только знал!

Баронин крепко поцеловал Зою в губы. Он знал…

Потом они долго шли по каким-то мрачным переулкам. Ловить машину у центральных ворот парка, в тридцати метрах от которых лежал спрятанный в кустах труп работника прокуратуры, Баронин не стал. Так, пешком, они и добрались до того дома, где он жил. Пока Зоя плескалась в ванной, он приготовил ужин, налил две большие рюмки коньяку.

— Ну что, — ласково посмотрел он на женщину, — за встречу?

— За встречу, Саня! — чокнулась с ним Зоя и выпила коньяк до дна.

Закурив, Баронин молча смотрел на нее. А потом, неожиданно для самого себя, сказал:

— Я нашел убийцу Миши, Зоя… и наказал его…

Зоя вздрогнула и резко подняла голову.

— Его, — грустно проговорил Баронин, — убили не бандиты…

Зоя ничего не ответила. И внезапно рассказал ей вкратце всю свою одиссею. Без ненужных, понятно, подробностей вроде Ингрид и Ларисы. И снова Зоя промолчала.

Они просидели почти до утра. В половине седьмого Баронин наконец поднялся из-за стола.

— Ладно, Зайка, — улыбнулся он, — пора и отдохнуть… Я постелил тебе в спальне…

Он подошел к женщине и ласково поцеловал ее в голову. Потом отправился в кабинет и улегся на диване. Мысли его, надо сказать, были сейчас заняты совсем не Володиным…

И его словно накрыло теплой и ласковой волной, когда тихо скрипнула дверь и Зоя улеглась рядом с ним и тесно к нему прижалась.


Они проспали до трех часов. Взглянув на часы, Зоя ахнула и вскочила с кровати.

— Что случилось? — удивленно посмотрел на нее Баронин.

— Ничего, Саня! — улыбнулась та. — Просто мне надо на работу! Я и так уже опоздала!

— Да ты что? — пожал плечами Баронин. — На какую еще работу? О работе ты пока забудь!

И только тут окончательно проснувшаяся Зоя вспомнила, что, по сути дела, находится на нелегальном положении. Снова усевшись на кровать, она посмотрела на Баронина. В ее огромных глазах застыло недоумение.

— И что же мне теперь делать? — спросила она.

— Не тебе, — мягко поправил ее Баронин, — а нам… А тебе, — после небольшой паузы продолжал он, — надо уехать! От греха подальше… Да и у меня будут связаны руки, если я буду знать, что тебе грозит опасность!

— И куда же мне ехать? — несколько растерянно спросила Зоя.

— Надо подумать… — поднялся с кровати Баронин. — А для начала давай хотя бы позавтракаем, а заодно, — улыбнулся он, — и пообедаем!

— Да, да, конечно, — засуетилась Зоя, тоже поднимаясь с кровати. — Иди мойся, а я что-нибудь приготовлю!

Накинув халат, Баронин отправился в ванную. Ледяная вода быстро привела его в чувство.

Он грустно усмехнулся: впереди снова маячила разлука! Оставить Зою в Николо-Архангельске он не мог даже при всем своем желании. Теперь его будут разыскивать с утроенным старанием. Что-что, а сопоставить смерть Володина с исчезновением Зои они сумеют… И он вдруг вспомнил слова бывшего коллеги, лежавшего сейчас, наверное, в морге.

«Дурак ты, Саня! Куда ты лезешь? Ведь раздавят как муравья!»

Все правильно! И точно раздавят! Если, конечно… сумеют…

Когда, закончив растирание, Баронин вышел, Зоя сидела в кухне и внимательно смотрела по телевизору последние известия. А послушать там было что и ему самому. Как явствовало из рассказа диктора, организованная преступность города в эту ночь не спала, и результатом ее бодрствования явилось убийство одного из ведущих сотрудников правоохранительных органов Ивана Антоновича Володина. Скорбным голосом диктор перечислял многочисленные заслуги покойного и его вклад в дело очищения общества от поразившей его скверны. Особо он остановился на потрясающих человеческих качествах зверски убитого Володина, снискавших ему всеобщее уважение всех, кто его знал: честности, удивительной скромности и отзывчивости…

Баронин усмехнулся. Да, в честности покойному отказать было невозможно.

Отдав дань памяти убитого, диктор перешел к экономическим новостям, главной из которых являлось решение правительства приватизировать николо-архангельское пароходство, одно из самых крупнейших в стране…

Зоя выключила телевизор и повернулась к Баронину, и в ее широко открытых глазах он увидел выражение ужаса. Только сейчас до нее дошла истинная цена ее освобождения. Как и на всякую женщину, на нее сильно подействовали причитания диктора о двух оставленных на произвол судьбы сиротах. И чтобы раз и навсегда раздать сестрам по серьгам, Баронин жестко сказал:

— Этот святой мученик выстрелил Мишке в затылок…

Зоя вздрогнула и как-то странно покачала головой. Да, причинившее ей страшные страдания зло было наказано, но никакой радости на ее задумчивом лице Баронин не заметил. В этот скорбный для ее памяти час она открылась ему с новой стороны. И может быть, впервые в своей жизни Баронин с горечью подумал, что человек, способный радоваться смерти себе подобного, кем бы он ни был, уже, наверно, по большому счету не человек. Хотя… вряд ли человечество потеряло хоть что-нибудь с уходом в мир иной того же Гориллы, скорее приобрело…

Зоя подошла к Баронину, обняла его за шею, и он услышал ее горячий шепот.

— Мне страшно за тебя…

Понимая, что слова бессмысленны и Зоя не та женщина, которую успокаивают словами, Баронин ласково поцеловал ее. Утешить Зою ему было нечем, он и на самом деле скользил по краю очень глубокой пропасти, а сорваться в нее было куда больше шансов, нежели сохранить равновесие.

— Саня, — как-то смущенно проговорила вдруг Зоя, — а может быть, мы… вместе…

Откинувшись назад, она в упор смотрела ему в глаза, и в ее взгляде застыла мольба. А когда Баронин покачал головой, она, уже не сдерживаясь, заговорила горячо и убежденно:

— Чего ты добьешься, Саня? Накажешь еще двух-трех мерзавцев, на место которых уже завтра встанут новые? А за это получишь пулю? Так не стоят они, Саня, твоей жизни! Поверь, не стоят! А ты подумал, — голос ее дрогнул, — что будет со мной, если… ты… если тебя…

Слушая Зою, Баронин испытывал странное чувство, словно прикоснулся к чему-то сокровенному.

— Зоя, — мягко сказал он, — я хочу, чтобы у нас с самого начала все было ясно… Я все понимаю, но, — грустно улыбнулся он, — стать другим уже не смогу… Я тебя люблю, но я мужчина, Зоя, а мужчина не может жить одною любовью к женщине. Он должен жить делом, а у меня это дело отняли… Нет, я не настолько наивен и прекрасно понимаю, что отнял его у меня не Володин и даже не его хозяева, но… это ничего не меняет, Зоя… Я не люблю патетики, но кто, если не мы? Иначе… ничего не получится! Я ведь продолжу игру не только потому, что хочу наказать всю эту мразь. В ней — моя жизнь! Я не виноват, что не родился бухгалтером…

Он помолчал. Может быть, впервые он так четко и просто выразил свое кредо. Игрок… И точнее его определить было невозможно…

— Я понимаю, — ласково погладил он женщину по спине, — это очень трудно… Но решать надо сейчас, Зоя! И знай, — совсем уж мягко закончил он, — обид не будет! Мы с тобой не кухонный гарнитур выбираем…

Крепче обняв его, Зоя прошептала:

— Чего решать, Саня? Все давно уже решено…

Памятуя о Гете, Баронин оторвался от Зои и, переходя от высоких материй к презренной прозе, спросил совсем уже другим тоном:

— У твоего начальника номер с определителем?

— Нет, — удивленно взглянула на него Зоя. — А что?

— А то, — продолжал Баронин, — что ты сейчас позвонишь ему на работу и скажешь, что уезжаешь в Сочи на два месяца в санаторий… Отпустил бы он тебя, если бы ты на самом деле попросила его об этом?

— Наверно, — пожала плечами Зоя. — Ведь я работаю у него по контракту… В принципе я могу ему просто сказать, что ухожу от него, вот и все!

— Тогда сообщай! — подвинул Баронин телефон Зое.

Услышав просьбу Зои, начальник несколько удивился, но тем не менее свое «добро» дал.

— Ну вот, — грустно улыбнулась Зоя, кладя трубку, — я и свободна… Только зачем все это, Саня?

— Если ты бесследно исчезнешь, тебя могут начать уже официально искать через милицию, — пояснил Баронин, — и поверь мне, эти люди пойдут на все, чтобы снова заполучить тебя! Ведь ты — ключ ко мне!

— Вот именно, что ключ! — неожиданно рассмеялась Зоя. — Вчера я была заложницей, сегодня стала ключом!

Баронин тоже улыбнулся, в какой уже раз подумав о неисповедимости путей Господних… Правильно ему сказала тогда Марина! Счастье одних всегда строится на несчастье других! И ничего с этим не поделаешь…

— Вот только куда тебе ехать? — спросил как бы сам себя Баронин. — Родственники у тебя где-нибудь есть?

— Нет, Саня, нету…

— Ну а в Сочи, — улыбнулся Баронин, — я тебя сам не отпущу!

— Это почему? — кокетливо взглянула на него Зоя.

— А по причине ревности! — ответил Баронин.

— Не волнуйся, — ответила Зоя, — я верная… — Помолчав, она вдруг нерешительно посмотрела на Баронина. — Ты меня, конечно, извини, Саня, — как-то робко проговорила она, — но для того чтобы куда-то ехать, нужны деньги, а в нашей семье их, похоже, нет…

— На правах главы этой самой семьи, — мягко улыбнулся Баронин, — я тебя извиняю и сейчас же постараюсь доказать, что ты очень плохо думаешь об этой главе!

Заметив недоверчивый взгляд Зои, он вышел из кухни и направился в кабинет, где стоял его «дипломат». Вытащив из него толстую пачку врученных ему Красавиным долларов, он сунул их в карман халата, и тот сразу оттопырился под их приятной тяжестью. Вернувшись в кухню, он небрежным движением выложил деньги на стол.

— Хватит для начала? — насмешливо спросил он, довольный произведенным эффектом.

Зоя и на самом деле была поражена неожиданному для нее богатству. Но уже в следующее мгновение изумление на ее лице сменилось тревогой и она вопросительно взглянула на Баронина. И тот поспешил успокоить ее.

— На эти деньги я веду расследование… — просто объяснил он, уже зная, куда уедет Зоя…


Да, все случайно в нашем мире. Ни Баронин, ни Бордовский даже не подозревали о существовании зека по кличке Очкарик. И наверно, очень бы удивились, если бы узнали, что во многом их судьбы будут зависеть от того, зайдет ли этот самый Очкарик в каптерку, где пили водку два других зека, или нет. Но… он зашел в нее. Правда, завидев в каптерке невзлюбившего его Коврова, Очкарик хотел сразу же уйти, но, к его удивлению, тот широко улыбнулся и призывно махнул рукой:

— Заходи, Очки!

Удивленный Очкарик окинул Коврова внимательным взглядом, но ничего подозрительного в его облике не заметил. Более того, на его покрасневшем от выпитого лице было написано выражение самого искреннего гостеприимства. И совершенно успокоенный бывший историк подошел к столу, на котором стояла бутылка водки и лежал порезанный крупными ломтями черный хлеб с салом и чесноком.

— Гуляете? — улыбнулся он.

— Ну! — широко ухмыльнулся Ковров, который и сам толком не знал, зачем пригласил этого доходягу.

Впрочем, знал. Ведь именно из-за этой сопли, которую он мог растереть по полу одним движением сапога, его унизили перед всеми. Вязаться с ворами он, конечно, не посмел, но нанесенное оскорбление не забыл, и оно тяжелым камнем отложилось у него в подсознании. И сейчас, когда этот недоделок сам явился пред его мутные очи, это самое подсознание с неожиданной силой вытолкнуло обиду наружу. А Очкарик, смущенный долгим молчанием Коврова, нерешительно переминался с ноги на ногу, подыскивая благовидный предлог, чтобы уйти.

— Выпить хочешь? — спросил все с той же пьяной ухмылкой Ковров.

Полагая, что это не только щедрый жест пьяного человека, но акт доброй воли, Очкарик кивнул:

— Давай!

Ковров налил полстакана водки и подвинул его Очкарику:

— Тяни!

Бережно взяв стакан, тот принялся медленными глотками цедить теплую вонючую водку, которую, судя по ее вкусу, делали на одном из местных подпольных заводов. И в тот самый момент, когда он уже почти допил ее, внимательно наблюдавший за ним Ковров неожиданно для самого себя вдруг сильно ударил ладонью по дну стакана. Это был давно испытанный страшный и подлый прием. Ободок стакана ломал, как правило, не только зубы, но и рвал до костей десны.

Очкарик выронил стакан и, схватившись за окровавленный рот, уставился на Коврова. Из его широко открытых глаз полились слезы. А тот, посчитав дело недоделанным, изо всех сил ударил Очкарика в челюсть. От сильного толчка тот отлетел к противоположной стене и, сильно ударившись затылком о камень, упал на заплеванный все тем же Ковровым пол, орошая его обильно хлынувшей из носа и десен кровью.

— Ты что, Ковер? — удивленно и испуганно взглянул на собутыльника второй гулявший с ним зек по кличке Зоб, тоже не ожидавший от собутыльника подобной выходки.

— Молчи! — уже совсем зверея, проревел тот и, одним прыжком преодолев разделявшее его от лежавшего на полу Очкарика расстояние, сильно поддел его тщедушное тело своим огромным сапогом. Подброшенный страшным ударом бывшего футболиста в воздух Очкарик как-то странно всхлипнул и отлетел от стены метра на два.

— Да ты что, — кинулся к приятелю Зоб, хватая его за рукав спецовки, — на самом деле с ума сошел, что ли? Ведь убьешь!

Впрочем, больше сейчас Зоб заботился вовсе не об избиваемом Очкарике, а о себе. Ковер шел на явный беспредел, а за него теперь, после прихода на зону Ларса, здесь карали, и очень строго!

— Уйди, сука! — вырвал тот руку и с силой толкнул Зоба в грудь, и тот, отлетев в самый угол комнаты, больно ударился спиной о массивную тумбочку. Стоявшие на нем графин с водой и стаканы со звоном рассыпались по полу.

Уже понимая, что Ковра ему не остановить, Зоб так и остался сидеть, привалившись ушибленной спиной к тумбочке, и против своей воли продолжал наблюдать за избиением.

— Он у меня, сучара, на всю жизнь запомнит, — глядя налитыми кровью глазами на все еще не пришедшего в себя Очкарика, проревел Ковров, — как права качать!

Наклонившись к Очкарику, он одним движением сорвал с него брюки, обнажив сухой тощий зад. Подняв все еще безжизненное тело, он швырнул его на стол, жалобно скрипнувший под его тяжестью. Стоявшая на столе бутылка с водкой слетела с него, и по полу потекла водка, тут же смешивавшаяся с кровью. Но Коврову было уже не до водки. Войдя в раж и, возможно, уже не соображая, что делает, он расстегнул брюки и извлек из далеко не широких штанин уже готовый к бою аппарат. Но у него ничего не вышло. Слишком маленьким было отверстие и слишком громоздким орудием наградила Коврова мать-природа. И он, с минуту потыкавшись в задницу Очкарика, так и не смог в нее войти. Разъярившись еще больше, он мощным движением развернул Очкарика к себе лицом. Как это ни удивительно, но очки у того так и остались на лице. Сорвав их, Ковров с силой грохнул их об пол, и стекла разлетелись тысячами мелких осколков по залитому кровью и водкой полу. Один из валявшихся окурков доплыл даже до собутыльника, с ужасом смотревшего на эту картину. Но тот, поглощенный диким зрелищем, даже не обратил на него внимания.

А зрелище и на самом деле было диким. Схватив Очкарика за уши, Ковров буквально натянул его рот на свой орган и задергался в экстазе. При этом его ничуть не смущало, что по нему текла смешанная со слюною кровь. Закрыв глаза, он продолжал мастурбировать до тех пор, пока наконец прямо в горло обезумевшего от боли и унижения Очкарика не ударила тугая горячая струя. Но даже облегчившись, Ковров не успокоился и все еще продолжал «качать» Очкарика. И только насладившись полной мерой, он отпустил Очкарика и убрал окровавленный член в брюки. Посадив Очкарика на стол, он горячо дыхнул ему в лицо ненавистью и перегаром.

— Заложишь, убью, сука! Понял?

И готовому провалиться сквозь землю Очкарику, от страшного унижения не чувствовавшему даже режущей боли в деснах, не оставалось ничего другого, как только кивнуть в знак согласия.

Столкнув Очкарика со стола, Ковров повернул его к себе спиной и сильно ударил его под зад.

— Пшел вон!

Очкарик, громко вскрикнув от боли, вылетел прямо в дверь.

— А ты, — кося налитым кровью глазом в сторону Зоба, понизил голос Ковров, — если что, скажешь, что он первым полез на меня с бутылкой! А вякнешь что-нибудь не то, замочу! Понял?

И Зоб, в глубине души уже чувствуя, что добром все это не кончится, только кивнул, старательно отводя глаза:

— Понял…


Через полтора часа Очкарик с кое-как зашитыми в «кресте» деснами входил в барак второго отряда.

— Тебе кого? — удивленно взглянул дневальный в его мутные глаза. Ему даже показалось, что этот известный на всю зону краснобай пьян.

— Ларса! — скорее прошепелявил, нежели проговорил тот.

— Ларса? — еще больше удивился дневальный, укрепляясь в своем подозрении. — А как прикажете доложить? — с явной насмешкой поинтересовался он.

— Скажи, что я пришел к нему жа шправедливостью… — неожиданно всхлипнул Очкарик и прямо на пол сплюнул продолжавшуюся еще сочиться из разбитых десен кровь.

Понимая, что шутки здесь неуместны, дневальный быстро вызвал шныря и указал на Очкарика:

— Вот, просится к Ларсу…

Шнырь, высокий худощавый парень, с полным ртом золотых зубов, быстро окинув стоявшую перед ним тщедушную фигурку оценивающим взглядом, небрежно бросил «Подожди!» и исчез. Но уже через минуту появился снова и, сверкнув зубами, коротко приказал:

— Шагай вперед!

Пройдя по коридору, они вошли в жилое помещение, и в нос ударил так хорошо знакомый спертый воздух немытых человеческих тел, кирзухи и несвежих портянок. Пройдя мимо двухъярусных шконок, они наконец оказались в самом углу, где на одноместной кровати в белых шерстяных носках восседал Ларс. Повязку с него уже сняли, и теперь о ранении напоминала только небольшая марлевая повязка, прикрепленная к правому уху лейкопластырем. Увидев запомнившегося ему еще по этапу дрожащего Очкарика с разбитыми губами, за которыми уже не было передних зубов, Ларс ласково, как и всегда в подобных случаях, спросил:

— Что случилось, братишка?

Всхлипнув, его душила не столько боль, сколько обида, Очкарик поведал «смотрящему» о том, как его пригласили выпить. Ни разу не перебив едва говорившего парня, тот бросил на золотозубого быстрый взгляд:

— Приведи сюда эту падаль!

Почтительно кивнув, шнырь мгновенно исчез, на всякий случай прихватив с собою двух здоровенных парней из охраны Ларса, которую тот после неудавшегося на него покушения еще более увеличил. Хорошо знакомый ему Ковер обладал достаточной силой, чтобы сокрушить любого, да к тому же был еще и пьян.

— А ты садись, Витя! — все также ласково проговорил Ларс, указывая на стоявшую рядом табуретку. — Больно?

— Нет, — сразу же ответил Очкарик, и в глазах его сверкнула ненависть, — обидно!

Ларс понимающе покачал головой. Да, это было самым страшным на свете: быть ни за что обиженным и не иметь возможности ответить на эту обиду! Да и как этому цыпленку с его впалой грудью отвечать на нее там, где царствовал кулак? Понимая состояние парня, Ларс взглянул на одного из бойцов:

— Налей ему водки, Леня!

Тот метнулся к тумбочке, и спустя несколько секунд Ларс протянул Очкарику наполненный до краев стакан.

— На, Витя, выпей! Будет легче!

Очкарик с благодарностью, с момента ареста с ним никто не говорил с такой задушевностью, взглянул на Ларса и взял стакан. Не отрываясь, он быстро, словно боялся, что его снова ударят, выпил водку и поставил стакан на тумбочку.

— Ничего, Витя, сейчас разберемся! — слегка похлопал его Ларс по колену.

Конечно, Ларс и на самом деле хотел наказать беспредельщика и хоть как-то поддержать ни за что ни про что опоганенного парня. Хотя его поведение в известной степени было рассчитано и на окружающих. Каждый из наблюдавших за подобными сценами, а их на зоне хватало, лишний раз убеждался в «правильности» Ларса. А что еще было зеку нужно?

И когда в бараке появились «эта падаль» и испуганно озиравшийся по сторонам Зоб, зеки глухо зашумели. Вот из-за таких беспредельщиков и нет им жизни! Ковер был еще заметно «под балдой», но как только не осмелившийся врать Ларсу Зоб, запинаясь и торопясь, поведал «смотрящему» правду, наглая улыбка, игравшая на его губах, слетела с них в мгновение ока.

— Что скажешь? — недобро взглянул Ларс в его мутные злобные глаза.

Тот не отвечал. Говоря по правде, Ковров не ожидал такой оперативности от Очкарика и, как он посчитал, подлянки от Зоба. Поэтому чувствовал себя очень неуютно. Он уже прекрасно знал, чем кончится эта разборка, и даже не сомневался, что теперь его опустят самого. Просить прощения было бессмысленно… И он, уже не отдавая себе отчета в том, что делает, вдруг кинулся на брезгливо смотревшего на него Ларса. Но сделал по направлению к нему всего два шага. Стоявший сзади его и не спускавший с него глаз один из телохранителей Каткова мгновенно сделал ему подножку, а когда тот упал, быстро уселся ему на спину и приставил к шее остро отточенную финку. Ларс повернулся к Шраму и едва заметно кивнул головой.

И в следующее мгновение два здоровенных бойца подняли Коврова на ноги, а третий, пользуясь тем, что руки у того были вывернуты назад, быстро и ловко стащил с него брюки.

— Вот это фуфло! — ахнул Шрам, глядя на мясистые ляжки бывшего нападающего. — Как у бабы!

Коврова нагнули вперед, и он с отвращением почувствовал, как чей-то твердый палец со сломанным ногтем сделал в его заднице несколько кругообразных движений, смазывая ее вазелином. И скорее уже подсознательно задергался, пытаясь вырваться. Но куда там! Его держали два бугая, способных удержать на месте даже лошадь. Ему тут же накинули на шею два полотенца и с их помощью согнули под нужным углом. И если бы Ковров попытался вырваться и сейчас, он просто сам себе затянул бы на шее петлю. Единственное, чем он мог двигать, так это глазами. И он отчаянно крутил ими во все стороны. Но это не помогло. Он дернулся и чуть было не потерял сознание, а вошедший в него зек с силой хлопнул его ладонью по ягодице.

— Стоять, Зорька! Стоять!

И он стоял, а возбужденные зеки один за одним харили его, быстро сменяя друг друга. А те, кому не досталось, поскольку уже очень скоро зад Коврова превратился в сплошную кровоточащую рану, кончали прямо на него.

Минут через пятнадцать этой не прекращающейся ни на миг вакханалии этот совсем еще недавно такой наглый парень являл собою страшное зрелище. Залитый с головы до ног спермой и со все сильнее разгоравшимся в его прямой кишке пожаром, он уже ничего не соображал и даже не понимал, что надо надеть на измазанный кровью и спермой зад брюки. А из его мутных от боли и унижения глаз текли крупные слезы.

— Теперь ты, Витя! — наконец пригласили Очкарика принять участие во всеобщем пиршестве.

— Нет, — покачал тот головой, — не… могу…

Ему, не пропитавшемуся еще окончательно духом зоны, было не по себе.

— Ну как знаешь! — пожал плечами Шрам и изо всех сил ударил сапогом по голой заднице Коврова.

— Пшел отсюда, гнида!

И тот, сделав неверный шаг вперед, тут же упал на колени.

— Тебе что сказали, гаденыш? — откуда-то сверху донесся до него окрик Шрама.

С трудом поднявшись на ноги, Ковров натянул на окровавленные ягодицы брюки и, шатаясь и пытаясь схватиться за шконки, двинулся к выходу. Но подержаться за дужки кроватей ему уже не дали. Ибо теперь все, к чему прикасался этот человек, считалось опоганенным, и отныне ему предстояло жить в «петушином углу» со всеми вытекающими отсюда последствиями…

Когда справедливость была восстановлена, Ларс взглянул на продолжавшего сидеть на табуретке Очкарика. И тот не выдержал.

— Вениамин Борисович, — негромко проговорил он, — у меня к вам есть еще одно дело… Конфиденциальное…

Оставшись уже в следующую секунду с глазу на глаз с Ларсом, он шепотом поведал ему о своих тайнах…


Анатолий Дроздецкий уже собирался уходить домой, когда сломалась пилорама. Выразив с помощью частого упоминания матери все то, что он думал по этому поводу, прапорщик зло сплюнул и направился в мастерскую, где делали доски для мебели. Сегодня была пятница, и ему хотелось поиграть с детишками. Да и жена обещала приготовить на ужин что-нибудь вкусненькое. Так на тебе, возись теперь с этой долбаной пилорамой! И хорошо, если ее еще удастся починить сразу! Не идти он, к сожалению, не мог. Зона выполняла срочный заказ, и от него в значительной степени зависело ее будущее благосостояние. Работы велись без выходных, и простой даже нескольких часов выливался в кругленькую сумму…

Повозиться ему действительно пришлось. Полетела электросхема, и он с помощью двух хорошо знавших свое дело зеков восстановил ее только к девяти вечера. Закончив наконец работу, он угостил зеков сигаретами и закурил сам. Спешить домой было уже бессмысленно, дети ложились спать в половине десятого. Но когда он все-таки собрался домой, из-за штабеля готовой продукции совершенно неожиданно для него и его помощников появился Ларс и с ним еще трое, Артист и два телохранителя, бывшие чемпионы России по кикбоксингу.

У прапорщика упало сердце, и он сразу какими-то остекленевшими глазами безучастно наблюдал за тем, как Ларс со товарищи подошел к пилораме и как ни в чем не бывало весело спросил:

— Ну что, справились?

Дроздецкий молча кивнул. Ему не очень нравилось появление «смотрящего» в этот час там, где он никогда не бывал не то что вечером, но даже и в рабочие часы. Да и до пилорамы ему не было никакого дела.

Усмехнувшись, Ларс включил станок, и тонкое лезвие пилы с противным визгом бешено завращалось.

— Хорошо работает! — ухмыльнулся Ларс, бросая многозначительный взгляд на Артиста.

И тот повернулся к помощникам Дроздецкого, тоже озадаченным появлением «смотрящего» и нерешительно переминавшимся с ноги на ногу.

— Пора бай-бай! — насмешливо проговорил он, и те, даже не взглянув на Дроздецкого, быстро покинули мастерскую.

— Да, — похлопав по станине пилорамы рукой, еще раз произнес Ларс, — хорошо работает… Не дай Бог попасть под такое страшилище!

И внимательно взглянул прапорщику прямо в глаза. Тот растерянно улыбнулся. Чего уж там, конечно, лучше не попадать…

— Толя, — выключая пилораму, продолжал Ларс, не спуская с еще более помрачневшего прапорщика глаз, — я не буду тебя пугать, но если ты мне сейчас не расскажешь все, я на самом деле пропущу тебя через этот агрегат!

Прапор вздрогнул. Да, на зоне даже ночная темнота имеет глаза, уж на что он был осторожен, и вот на тебе, пожалте бриться! Но отвечать не спешил, лезть вперед батьки в пекло ему не хотелось. Набычившись, он затравленно переводил глаза с Ларса на его спутников, словно пытаясь угадать, кто же его ударит первым.

Но бить его, во всяком случае пока, никто, похоже, не собирался. Но когда Ларс, продолжая пристально смотреть прапору в глаза, медленно опустил руку в карман, Дроздецкий судорожно сглотнул появившийся у него в горле комок. Из кармана «смотрящий» мог достать как сигареты, так и пистолет. Впрочем, вытащенная Ларсом из кармана пустая гильза подействовала на прапорщика тоже далеко не самым успокаивающим образом. Особенно после того, как Ларс, подбрасывая ее на ладони, вкрадчиво спросил:

— Ты не знаешь, где пуля из этой штучки?

И он еще раз подбросил желтовато-зеленую гильзу на ладони. Еще более насупившийся Дроздецкий только мотнул головой, как ею мотает лошадь, отгоняя надоевших мух.

— Не знаешь! — покачал головой Ларс. — Что ж, — вздохнул он, — тогда я тебе скажу сам! Выпущенная из этой гильзы пуля предназначалась мне! Впрочем, ты и попал в меня! — дотронулся он пальцами до уха, на котором уже не было мочки. — Одного не понимаю, как же ты промахнулся с двадцати метров-то? А, Толя?

Дроздецкий мрачно засопел. Он попал в тупик, и хода у него не было ни в одну из сторон. С одной был Ларс, неумолимый как само провидение. С другой его ожидала веселая троица из электрички, всучившая ему этот проклятый аванс и ожидавшая от него дела. Ну а с третьей — его ждал суд и тюрьма! При условии, конечно, что он до них доживет. Наконец на четвертой стороне его ожидал Жокей с компанией, которую он, по сути дела, подставил! Ведь даже если Ларс и не тронет его сейчас, то те, из электрички, плюс Жокей, не пощадят! Лепить же Ларсу горбатых не имело никакого смысла. Пришел он к нему явно не случайно, и слишком близко находилась страшная пилорама… И он не стал темнить. Рассказав все без утайки внимательно слушавшему его «смотрящему», он тяжело вздохнул и в первый раз посмотрел Каткову в глаза.

— Вот такие дела, Веня…

Ларса мало тронули причитания Дроздецкого о детях, которых те самые нехорошие люди из электрички грозились убить. Но при этом он не испытывал к стрелявшему в него человеку ни малейшего зла. Не он бы, так другой, какая разница…

Молчал и сам провинившийся. Еще тогда в электричке у него было предчувствие, что ничем хорошим эта эпопея не кончится. Так оно и вышло…

— Ну и что же мы будем делать, Толя? — нарушил тишину Ларс.

— Не знаю… — тяжело покачал головой прапорщик. — Перед тобой я виноват, но… — взглянул он на Ларса, — пойми и ты мое положение…

Где-то в глубине души у него еще теплилась надежда.

— Через кого ты передавал наркоту? — думавший о своем, спросил вдруг Ларс.

— Через Баяна… — поморщился Дрозд.

— Это который сначала порезался, а потом умер в «кресте»? — взглянул Ларс на Артиста.

Тот кивнул.

— Когда у тебя кончается срок? — снова повернулся Катков к прапору.

— Через неделю…

— Ну что же, Толя, иди пока домой… к детям! — сказал вдруг Ларс. — Чего-нибудь мы придумаем! Но если ты еще раз выстрелишь в меня, то…

— Да нет, Ларс, что ты! — испуганно воскликнул Дроздецкий. — Что, я себе враг, что ли?

— Ладно, иди!

Прапорщик рассеянно кивнул и поплелся прочь. И было странно смотреть на этого рослого и очень сильного мужика, который шел словно пьяный.

— А кто еще был в ту ночь с ним в палате? — снова спросил Ларс Артиста.

— Вол и Скрипач, — последовал быстрый ответ.

— Что ж, — задумчиво покрутил сигарету в пальцах Катков. — Это интересно, это очень интересно… Я хочу видеть дежурившего в ту ночь санитара!

Услышав приказание босса, один из бойцов быстро покинул мастерскую. Через полчаса перепуганный насмерть вызовом к «смотрящему» веснушчатый санитар предстал перед Ларсом и как на духу выложил все, что ему довелось услышать в ту злопамятную для него ночь…


Следующий день был на зоне банным, а значит, в какой-то степени праздничным. Особенно если учесть, что баня была своя, не за страх, а за совесть срубленная самими зеками, с отличной печкой и небольшим бассейном. А веники? Дубовые, березовые, можжевеловые, смешанные, на любой вкус! Для парилки делались специальные настои из собираемых в тайге целебных трав, благоухавших земляничными полянами и прекрасно прочищавших легкие. И суббот, вносивших в тоскливые лагерные будни хоть какое-то разнообразие, с нетерпением ждали не только зеки, но и обслуживающий зону персонал во главе с самим «хозяином», весьма любившим размять косточки.

В тот день Ларс парился после всех. Полностью расслабившись, он лежал на покрытых простыней горячих досках полка, а Шрам с Артистом в четыре веника трудились над ним в буквальном и переносном смысле в поте лица своего. И похоже, все-таки перестарались. Почувствовав, что веники начинают обжигать его и без того раскаленную кожу, Ларс быстро поднялся с досок и, нацепив шлепанцы, поспешил к выходу из парилки. С ходу забравшись на бортик бассейна, он прыгнул в ледяную воду. Несколько раз окунувшись с головой, Ларс поднялся из купели по широкой гранитной лестнице и направился в небольшой, но очень уютный холл, где на просторном деревянном столе уже давно пыхтел самовар и стояли банки с водой и пивом. Взяв из лежавшей на скамейке стопки розовое махровое полотенце, он закутался в него на манер римской тоги и уселся за стол. Налив из пыхтевшего самовара большую чашку настоянного на таежных травах душистого чая, он с наслаждением сделал несколько небольших глотков. Появившиеся через минуту в холле авторитеты последовали его примеру. Правда, в отличие от своего босса, они потчевали себя водкой.

— С легким паром, Вениамин Борисыч! — усмехнулся Шрам, поднимая рюмку.

— И тебе не хворать, Гена! — улыбнулся Катков. Смотревший на него с улыбкой Ларс неожиданно вспомнил, как они мылись на первой в их жизни зоне какой-то ржавой водой, пахнувшей керосином, и их постоянно торопили — с водой была напряженка и даже этой отвратительной смеси могло не хватить на всех. Но напомнить Грошеву о той навсегда запомнившейся им бане не успел. Воспоминания прервал стоявший за дверью охранник.

— Пришел Скрипач!

— Зови! — недобро покачал головой Артист.

На лице вызванного Скрипача было написано точно такое же выражение заинтересованности и тревоги, с каким рядовые служащие обычно входили в давящие своей роскошью кабинеты крупных чиновников. И в самом деле, попробуй угадай, что ждет тебя за массивными дубовыми дверями, обитыми черной матовой кожей: гнев или милость…

Войдя в холл и поздоровавшись, Скрипач со все тем же выражением тревоги нерешительно остановился, вопросительно глядя на возлежавшего у стола словно римский патриций Ларса.

— Проходи, проходи! — безо всякого выражения проговорил тот.

Но как только Скрипач, не очень-то ободренный холодным приемом, сделал несколько шагов к столу, впустившие его охранники, накинув на него простынку, в мгновение ока спеленали его. Шрам подошел к печке и открыл заслонку, из нее дохнуло сильным жаром и послышалось ровное гудение синего пламени. Расширенными от ужаса глазами, как завороженный Скрипач смотрел на эту страшную топку. Он уже догадывался, зачем ее открыли. В следующее мгновение его подняли и как полено понесли к печке. Сильный жар мгновенно опалил ему веки и брови, и он непроизвольно задергался всем телом. Но… куда там! Из железных объятий, в которые он угодил, не вырвался бы, наверно, сам хозяин тайги. И тогда Скрипач жалобно завыл, как воет холодной зимней ночью отставший от стаи маленький волчонок. Откуда-то издалека, словно из пустоты, до него долетел холодный в своем спокойствии голос Ларса:

— Я сожгу тебя заживо, если ты мне не расскажешь о Дрозде!

Ошарашенный услышанным Скрипач сразу даже не нашел, что ответить. Если он даже и заговорит, то, по сути дела, только отсрочит свою казнь. Для поднявшего руку на вора в законе существовало только одно наказание: смерть… Но слишком близко от него плясало веселое и голодное синее пламя, чтобы продолжать играть в молчанку. И Скрипач едва слышно пролепетал:

— Отпустите! Я все скажу!

И телохранители тут же отнесли его метра на четыре от страшной топки и поставили на ноги.

— Я слушаю! — все тем же ледяным тоном произнес Ларс.

И Скрипач, уже понимая свою обреченность при любом раскладе, быстро, словно торопясь получить свое, раскололся как сухое березовое бревно под ударом тяжелого колуна. Да, он получил от брата заказ на Ларса, но поначалу отнесся к нему скептически. Сам побоялся, а посвящать в это страшное дело посторонних было еще дороже. И только увидев в «кресте» Баяна с изрезанным животом сообразил, какую он может извлечь из этого выгоду. Не учел он только того, что эта дубина Дрозд умудрится не только промахнуться, но еще и засветиться…

Ни один мускул не дрогнул на лице Ларса, внимательно слушавшего Скрипача, словно совсем не о нем, Ларсе, шла речь. Нет сомнений, что заказ шел от тех же самых людей, по чьей милости он попал на пятом десятке лет на нары. Все правильно, то, что страшно делать за деньги, делается за очень большие деньги. И все, надо отметить, было задумано братьями Скрипачами в лучших традициях, а у попавшегося к ним на крючок Дроздецкого и на самом деле не было выхода из того тупика, в котором он оказался.

Он взглянул на Скрипача, и брезгливо поморщился. Какая же все-таки все они слякоть! Ведь даже бровью не повел, посылая Дроздецкого на мокруху, а, попавшись, трясется как осиновый листок…

Так и не удостоив Скрипача словом, он небрежным жестом левой руки приказал его убрать. И бойцы, распеленав побледневшего как смерть парня, чувствовавшего свой конец, вывели его из холла. А вот дальше случилось одновременно удивительное и радостное. Его даже не ударили, а просто сильно толкнули в открытую дверь, но и этого легкого толчка стодесятикилограммового громилы оказалось достаточно для того, чтобы Скрипач вылетел метра на три и врезался в поленницу сразу же рассыпавшихся дров. Изумленный подобным исходом, даже не чувствуя ушибленных ребер, он настороженно оглянулся, но дверь в баню была уже закрыта. Все еще не веря сам себе, он радостно улыбнулся и облегченно вздохнул всей грудью. Нет, все, что угодно, но только не топка! Лазо из него не выйдет!

Правда, Ларса он не понимал… Вот так запросто отпустить человека, который, по сути дела, и организовал на него покушение? Да, он был «правильным» и по возможности миловал, но он же, когда это было необходимо, безжалостно наказывал! А тут?

В глубокой задумчивости Скрипач двинулся к своему бараку. Радость избежавшего смерти сменилась отчаянием приговоренного к ней… А может быть, мелькнула страшная мысль, его отпустили только для того, чтобы держать в заложниках, пока там, на воле, будут колоть брата! А в том, что его будут колоть, он не сомневался, ведь игра далеко еще не конче…

Додумать Скрипач не успел. Словно тень в ясный полдень, быстро метнувшийся к нему из-за высокой поленницы зек с силой всадил ему под левую лопатку тонкую и длинную заточку. Даже не охнув, Скрипач упал на спину, глядя уже ничего не видящими глазами в черное, сплошь усеянное желтыми звездами небо.

Глава 6

— Какого черта вы копаетесь? Кнута захотели? А ну быстрее!

Недовольный голос старосты проносился от края до края огромного поля и улетал в джунгли, ничуть не пугая сидевших на деревьях и с интересом наблюдавших за происходящим обезьян. Они уже давно привыкли к подобным сценам, когда вся деревня выходила на полыхавшие алым маковым цветом поля и работала как угорелая, а этот пожилой человек, прихрамывая, бегал взад и вперед и время от времени выкрикивал уже знакомую им фразу. И крики эти действовали на обливавшихся потом крестьян сильнее ударов кнута.

Впрочем, староста кричал скорее для порядка, работавшие на поле крестьяне и без него знали, что надо спешить. Сегодня приедут купцы, а значит, привезут деньги. И пропущенное из-за поливавших целых два дня сильнейших ливней время надо было наверстывать в оставшиеся им до приезда купцов часы. А ведь уже очень скоро пока еще сонное солнце, раскалившись докрасна, начнет припекать во всю свою страшную мощь…

Да, именно из таких вот затерянных высоко в горах на границе с Бирмой деревень, входящих в состав знаменитого Золотого треугольника, и начинал свой страшный путь опиум, превращавшийся по мере своего продвижения к цивилизации в героин и морфий и безжалостно калечивший миллионы жизней в тех же Таиланде, Европе и Америке. Конечно, никто из этих забитых людей даже не задумывался о том, что они заботливо выращивают, а потом и собирают своими потрескавшимися от работы и солнца руками саму смерть. Ибо эта самая убивавшая кого-то на улицах Амстердама и Палермо смерть для них означала жизнь!

А ведь существовали в мире целые государства, бюджет которых на тридцать процентов состоял из «пьяных» денег. И возглавляли эти государства далеко не полуграмотные старосты с кнутом в руках, а получившие университетские дипломы господа! И пока одни из них говорили с высоких трибун о вреде пьянства, другие собирали лившиеся в бюджет огромной страны вырученные от продажи алкоголя огромные средства. Ни растущая от этого алкоголя преступность, ни распадающиеся семьи, ни дети-дебилы не останавливали преступную волю этих людей…

К чести старосты, он тоже порядком вспотел, бегая с одного конца поля на другое. Но своего добился. Ровно в половине десятого работа была закончена, и собранный опиум сложен в корзины.

— Все! — теперь уже довольно прохрипел староста, когда последний крестьянин в рваных штанах и такой же вымазанной землею рубахе высыпал в одну из них собранный им опиум. — В четыре часа зайдете за деньгами!

Крестьяне радостно зашумели и быстро разошлись по домам, солнце начинало припекать уже не на шутку. Им даже не приходило в голову, что проданный ими по десять долларов за килограмм сырец после переработки будет продан в тысячи раз дороже. Здесь, как и в любом производстве, по мере удорожания поначалу сырца, а потом и морфина в дело вступали все новые и новые специалисты. Одни собирали, другие перерабатывали, третьи доставляли в столицу, четвертые продавали его в самом Бангкоке, пятые шли на всевозможные ухищрения, чтобы доставить его в Европу и Северную Америку. А крестьяне? А что крестьяне? По сути дела торгуя золотом, сдыхали в своих хижинах, ссыхаясь от работы и солнца…

Распустив работников, староста направился к себе. Ему давно уже не терпелось отметить окончание работы и пропустить пару стаканов виски, до которого он был большой охотник. В его бунгало, надо заметить, кое-какой уют все же имелся. Особенно староста гордился своим алтарем, на котором возвышалось несколько будд и с утра до вечера дымились благовонные палочки. Старосте нравился их пряноватый запах, и, спускаясь время от времени на равнину, он закупал их сотнями.

Да, от усталости у него было хорошее лекарство, особенно здесь, наверху, где многие даже не знали, что такое больница, и староста, неожиданно для его лет легко поднявшись с пола, подошел к стоявшему в углу комнаты потрескавшемуся от времени шкафу и вытащил из него бутылку. При виде спиртного у него потеплело в груди и судорожно дернулся острый кадык. Да, это было лекарство от всего!

Он налил полную миску и с удовольствием выпил, блаженно щуря глаза. Как ни странно, сам он никогда не потреблял наркотики. Пробовать, конечно, пробовал, но наркоманом так и не стал. Виски нравилось ему несравненно больше… Да, сейчас можно работать, не опасаясь того, что из джунглей полоснет автоматная очередь! А ведь он застал те времена, когда торговцы опиумом расстреливали целые деревни, лишь бы они не доставались конкурентам! А разве не они убили его дядю, ушедшего с караваном на равнину? Хорошо, если он сам сгнил где-нибудь в джунглях, а не сожрали его гиены…

В комнату вошли двое рослых мужчин с пистолетами в открытых кобурах и одинаково прокаленными от тропического солнца лицами. Один из них, высокий и широкоплечий, окинул насмешливым взором поднимавшегося с пола старосту.

— Расслабляешься? — спросил он низким грудным голосом.

— Да, да, — засуетился староста, вставая на ноги.

— Собрали? — последовал новый вопрос.

— Да, да, — закивал крестьянин, — все сделали!

— Взвешивай!

Староста направился к стоявшим у того самого шкафа, в котором хранилась заветная бутылка, корзинам и принялся взвешивать собранный сырец.

— Семьдесят пять килограммов, мистер Гарри!

«Мистер» Гарри довольно усмехнулся. Цифра его явно порадовала. Ведь семьдесят пять килограммов сырца равнялось приблизительно семи килограммам героина. Он достал из кармана тугую пачку банкнот, и староста принялся наблюдать, как тот небрежно отсчитывает купюры.

— Все, старик! — бросил Гарри последнюю сотенную бумажку. — До следующей встречи!

Староста радостно закивал.

— Ну, Сайрус, — повернулся Гарри к своему спутнику, пятидесятилетнему, крепкого сложения мужчине с почти лысой и красновато-бурой от загара головой, — поехали!

Сайрус кивнул и, взяв две корзины, направился к выходу. Гарри, прощально махнув старосте рукой, взял остальные и последовал за ним. Еще не захлопнулась за американцами дверь, а староста с неожиданной для него прытью подскочил к столу и жадно пересчитал деньги. Все правильно! Тысяча! Семьсот пятьдесят за сырец и еще двести пятьдесят за оперативность! На радостях он снова потянулся к бутылке…

Везти на себе по семьдесят с лишним килограммов груза по джунглям в тридцатиградусную жару занятие не из самых приятных. Но вся беда заключалась в том, что к этой чертовой деревне на машине подъехать было просто нельзя. Вот и тащили на себе этот самый сырец, чертыхаясь и обливаясь густым липким потом. Впрочем, своя ноша не тянет, а особенно такая! И когда они наконец добрались до места, то от пота промокли насквозь. Сбросив влажную одежду, химики без сил попадали в тени огромной пальмы прямо на густую траву. Они настолько устали, что у них не хватило сил даже достать из находившегося в передвижной химической лаборатории холодильника пиво, которое им грезилось всю их нелегкую дорогу. Поэтому обрадованный Майк вынес им банки сам.

— Спасибо, приятель! — улыбнулся Гарри и принялся с необыкновенной быстротой поглощать пенящийся напиток. Сайрус последовал его примеру. Напившись, они с удовольствием принялись за работу. Уже завтра готовый порошок заберут для отправки в Японию, куда он доставлялся на рыбацких сейнерах, выходивших в море в назначенные место и час. Именно в это место и сбрасывались стальные контейнеры с самолетов, базирующихся в джунглях Таиланда и Бирмы, которые так и назывались — «Эр опиум» и состояли из старых «дакотов». Подобные машины были редкими гостями на больших столичных аэродромах Юго-Восточной Азии. Их стихией были джунгли, где «гадкие утята», как еще называли эти самолетики, садились на построенные во время войны с Японией и теперь уже заброшенные аэродромы, бетон которых еще не разрушили тропические ливни и растения. Загрузившись, пилоты, получавшие за опасную работу и молчание баснословные деньги, уходили в ночное небо и сбрасывали груз в указанном районе…

Они работали всю ночь, и когда по оживавшим джунглям мутной волной пополз серый рассвет, Гарри заклеил последний целлофановый пакет с чистейшим героином. Бросив его в контейнер, он весело подмигнул Сайрусу и устало потянулся.

— Все, старина! Аут!

Тот победно поднял вверх указательный и средний пальцы правой руки в форме буквы «V», с которой начиналось слово «виктория» — победа, и широко улыбнулся.

— Пойдем обмоем это дело!

Когда они вышли на воздух, в уже просветлевшем небе догорали последние звезды и стояла та особенная хрупкая тишина раннего утра, когда ночная жизнь джунглей уже затихла, а дневная еще толком не проснулась.

Гарри закурил и задумчиво посмотрел на вершины гор. Поморщился. Сколько раз он уже видел эти осточертевшие ему рассветы! И сказать по правде, его, как, впрочем, и Сайруса, уже давно тошнило от экзотики с ее пальмами, обезьянами и ядовитыми змеями. Куда больше ему по душе была его уютная вилла в Калифорнии с бассейном, теннисным кортом и самым очаровательным голубоглазым существом…

— Майка будить? — спросил Сайрус.

— Конечно! — усмехнулся Гарри.

Майк, чей счет тоже находился в прямой зависимости от выработанного их лабораторией героина, крепко хлопнул по плечу сначала Гарри, а потом и Сайруса тяжелой ручищей, на которой красовался обвивший обнаженную красотку разноцветный трехглавый дракон.

— Молодцы парни!

Быстро ополоснувшись в протекавшем рядом небольшом ручье с чистейшей горной водой, он через минуту присоединился к приятелям, уже сидевшим за раскладным столом. Гарри быстро разлил виски и поднял свой стакан.

— За успех!

Но выпить «Джонни Уокер» им было уже не суждено. Утреннюю тишину почти одновременно разорвали три выстрела, и через секунду все штатное расписание передвижной химлаборатории лежало на траве, обильно орошая ее кровью. Не успело умолкнуть в горах эхо, а на лужайке уже появился Алексей Беркетов, сопровождаемый Юрием Хмелевым, еще одним русским парнем и невысоким тайцем с жестким взглядом глубоко посаженных черных глаз. В руках у русских еще дымились автоматические снайперские винтовки. Продолжая держать винтовку наготове, Хмелев быстро подошел к трупам и, внимательно осмотрев их, оглянулся.

— Готовы! — махнул он рукой, кладя винтовку на стол.

Беркетов взглянул на застывшего рядом с ним и внимательного смотревшего на убитых Сергея Ефимова, сильного двадцатипятилетнего парня, одетого в шорты и рубашку цвета хаки.

— Давай! — кивнул он ему на стоявшую метрах в двадцати от них лабораторию.

Тот быстро пересек лужайку и, поднявшись по железной лестнице, скрылся в кузове «летучки». Через минуту он снова появился в ее дверях с металлическим контейнером в руках.

— Есть! — громко крикнул он, спускаясь на землю.

Беркетов быстро пересчитал целлофановые пакетики. Их было тридцать пять, по двести граммов в каждом. Он довольно покачал головой: семь килограммов чистейшего героина! Такой добыче могла бы позавидовать любая семья «Коза ностры» или той же якудза… Он закрыл крышку контейнера и взглянул на смотревших на него с нескрываемой радостью подельников.

— Ну вот и все, — улыбнулся он, — теперь можно и расслабиться!

Хмелев принес к лаборатории бутылки с расставленного американцами стола. Праздновать победу рядом с покойниками им почему-то не хотелось. Пили прямо из горла, успокаивая напряженные со вчерашнего дня нервы. А когда, поставив на бесценный контейнер бутылки со спиртным, закурили, до них вдруг долетел слабый стон. В живых оставался только один. Гарри… Встретившись взглядом с холодными глазами Беркетова и увидев в них свой приговор, Гарри слабо улыбнулся и закрыл глаза. Небесному созданию на его калифорнийской вилле уже никогда не дождаться своего хозяина… Беркетов не стал затягивать его мучения, всадив ему пулю в лоб. Вернувшись к подельникам, он недовольно взглянул на Хмелева.

— Проверил, называется! — зло бросил он, и тот только смущенно пожал плечами. Мол, извини, командир… — Ладно! — произнес Беркетов. — Давайте еще по глоточку и пора назад, пока этот чертов шарик, — махнул он рукой на уже поднимавшееся из-за гор солнце, — не засиял во всю свою силу!

Сделав еще пару глотков виски, Беркетов поставил бутылку на траву. Несмотря на некоторые издержки, операция закончилась успешно. Он взглянул на сидевшего метрах в пяти от него с бутылкой виски в руке Самана. Да, хорошо, что они оставили его в живых в ту самую ночь, когда перебили торговцев оружием для якудза. Именно Саман вывел их на некоего Билла Райта, чей брат служил в Европе еще в пятидесятые годы и специализировался на подпольных азартных играх и подделке удостоверений личности. В середине шестидесятых Райт ушел из армии, открыл бар в Бангкоке, и именно его заведение стало любимым местом для многих военных, желавших отдохнуть и развлечься. Понимавший толк в делах Райт очень быстро сколотил шайку из этнических китайцев и нескольких тайцев для доставки героина из Золотого треугольника в США на военных самолетах. Он не брезговал при этом ничем, отправляя порошок даже в гробах с телами убитых военнослужащих. В семьдесят втором Райт был арестован и приговорен к тридцати годам тюрьмы, а его место занял родной брат, к которому отошел бар. Правда, теперь, когда за торговцами опиумом шла настоящая охота, ему пришлось работать уже куда тоньше, нежели самому Биллу. И он гнал героин в Японию и на Восточное побережье США, где вместе с местными парнями из «Коза ностры» сколотил широкую сеть торговцев наркотиками, снабжающую порошком Нью-Йорк и другие города…

С Самана Беркетов перевел взгляд на контейнер. Да, игра стоила свеч, и они сорвали приличный куш! А все эти алые маки…

Да, ни из-за одного другого цветка на земле не было пролито столько крови, сколько из-за этого красивого и, на первый взгляд, такого безобидного цветка. В Древней Греции, почитая мак за цветок любви, девушки гадали по нему. Оборвав его атласные лепестки, они клали их на образованный согнутыми большим и указательным пальцами левой руки круг и ударяли по ним правой ладонью. Удар сопровождался хлопком, лепесток разрывался, и по силе треска гречанки определяли, как сильно влюблены в них их избранники. Игра эта называлась игрой в любовь, а выдававший сердечные тайны цветок носил название любовного шпиона. Но… надрезал какой-то любопытный его головку и испробовал выделявшееся из нее молочко. И… пошло-поехало! Из-за опиума вспыхивали войны, лилась кровь, создавались наркосиндикаты и калечились миллионы человеческих жизней по всему миру…

Да что там по всему миру! В эту самую минуту, когда Беркетов размышлял над удивительной историей опиумного мака, его собственная жизнь висела на волоске. Лежавший в густых кустах метрах в тридцати от лужайки мужчина держал на прицеле его самого и его людей. И теперь терпеливо ждал, когда русские соберутся в группу, чтобы одной очередью положить их рядом с американцами. Когда же они собрались, плавно спустил курок. Но вместо ожидаемой им очереди раздался одиночный выстрел, и стоявший рядом с Беркетовым Ефимов рухнул на траву с пробитой головой. А вот дальше дело не пошло, по всей видимости, в автомате заклинило патрон. Незадачливый стрелок отбросил его в сторону и вытащил из кобуры пистолет. Но было уже поздно… Его противники успели не только попрятаться кто куда, но и открыть по нему огонь. Понимая, что шансов на победу в перестрелке у него нет, мужчина, на чем свет проклиная отказавший в самый нужный момент автомат, почел за благо ретироваться. Его спасло только то, что Беркетов, опасаясь засад, не решился на преследование.

Они похоронили Сергея под огромной пальмой, вырыв глубокую, метра в два, могилу и завалив ее тяжелыми камнями, чтобы тело не вытащили дикие звери. Остальные трупы сбросили в глубокое ущелье, над которым сразу же закружилась огромная стая питающихся падалью больших птиц. А лабораторию отогнали километров за тридцать от той лужайки, где только по чистой случайности не нашли вместе с Ефимовым своего последнего успокоения…


Баронин грустно смотрел из окна машины на удаляющуюся фигуру Зои. Сегодня она улетала в Японию, где «крестные братья» держали одну из своих многочисленных зарубежных фирм. Так они решили на встрече с Красавиным.

Лучшего исхода для них обоих придумать было трудно. Конечно, далеко, но… что делать? В их положении было не до жиру…

Занимался же он в эти дни не только любовью. Много интересного поведал ему брат убитого на зоне Скрипача, к которому он летал в Уссурийск. Почувствовав на шее прохладную сталь пистолета, Губа, как кликали Кулябина-старшего, и не подумал ломаться, а тут же выложил имя старого кореша еще по первой ходке, заказавшего ему Ларса и давшего хороший задаток. И Баронин снова с удовлетворением отметил, что серия на конфискованных у Губы банкнотах совпадает с той, что была обнаружена на купюрах, найденных у Туманова, Бродникова и Попова. Теперь из отдельных кирпичиков уже начинало складываться здание. Хотя до крыши его было далеко. Губу он наказывать не стал, оставив право на разборку с ним Красавину, но предупредить — предупредил. И тот, хорошо понимая, чего ему может стоить покушение на Ларса, клятвенно обещал своих людей к Дроздецкому больше не посылать. Правда, с самим «старым корешем» Губы Баронину встретиться пока не удалось, поскольку тот сейчас гостил по делам «фирмы» в столице…

Перед вращающимися стеклянными дверьми Зоя обернулась и прощально махнула рукой. И Баронин вспомнил запавшие ему в душу строчки поэта.

— С любимыми не расставайтесь…

Он бросил последний взгляд на продолжавшие вращаться стеклянные двери, за которыми скрылась Зоя, и его внимание сразу же привлек идущий по аллее, что вела из здания аэропорта к шоссе, мужчина в сером элегантном плаще. На него надвигался Женька Зарубин, собственной, так сказать, персоной! Да, это была встреча так встреча! Не столь и приятная, но долгожданная! Конечно, Баронин не мог знать, что его «старый приятель» возвращался совсем не из другого города, а из аэропортовского кафе, где только что беседовал с Бордовским. И беседовал как раз о Баронине…

Осторожно, ни на миг не забывая, с кем имеет дело, Баронин покатил за увозившей Зарубина «Волгой». Ехали не долго, минут двадцать пять, и, свернув на Лиственную аллею, машина остановилась. Верный заветам всех разведок мира никогда не выходить у нужного дома, бывший однокашник прошел еще около двух кварталов. И Баронин, прячась за густыми кустами, последовал за ним. Остановился он только тогда, когда Зарубин, незаметно осмотревшись по сторонам, направился к стоявшей на отшибе шестнадцатиэтажной башне. Дальше идти не рискнул, слишком была велика опасность засветиться. Теперь он знал главное: дом, где, по всей видимости, снимал квартиру Зарубин. Когда знакомый профиль и на самом деле появился в одном из засветившихся на пятом этаже окон, он только довольно покачал головой. Завтра же потрогаем «старого приятеля» за вымя с помощью лазерного устройства, с которым он чуть было не расстался в Финляндии… Он был доволен, и поэтому всего на мгновение он позабыл золотое правило механики, гласившее, что выигрыш в силе равняется поражению в пути, что в переводе на житейскую прозу означало: выигрываешь в одном, значит, обязательно проиграешь в другом. Но когда об этом золотом правиле ему напомнили у собственной машины, Баронину не осталось ничего другого, как только поднять руки, выполняя чей-то властный приказ. А в следующую секунду его быстро и профессионально обыскали и заковали в наручники.

— Ну вот теперь все! — удовлетворенно произнес тот же голос.

Баронин повернулся и увидел улыбающееся лицо незнакомого парня лет тридцати в черной кожаной куртке и черных джинсах. Рядом с ним стояли еще двое, с короткоствольными автоматами в руках. Сразу же определив в парнях «своих», Баронин все же спросил:

— В чем дело, парни?

— Ну это вам еще успеют объяснить! — усмехнулся тот, что был в кожаной куртке, весьма довольный, что сумел повязать самого Барона, о котором ходили легенды. — А я выполняю приказ! Идите в машину!

Через сорок минут они были уже в так хорошо знакомом Баронину следственном изоляторе. Правда, впервые за эти годы его привели сюда не по собственной воле. Втолкнув в одиночную камеру, сразу же закрыли за ним хищно лязгнувшую тяжелую дверь, словно она была несказанно довольна тем, что получила наконец новую жертву. Сев на противно пахнувшую койку, Баронин машинально полез в карман за сигаретами. И тут же поморщился: все отобрали при обыске. Даже сигареты. И все же он был доволен: Зоя находилась в безопасности, если, конечно… От пробившей его словно электрический разряд неожиданной мысли Баронин даже поднялся с кровати. А если это обыкновенная ловля на живца, где в роли пресловутого живца выступал его бывший однокашник? Что тогда? Тогда… эта ловля удалась, и его «старый приятель» с лихвой отыгрался за фиаско у озера! А он сам снова угодил в так заботливо расставленную для него ловушку. Вместе с Зоей…

Баронин всю ночь проворочался с боку на бок на жестких нарах и уснул только под утро. А когда его через несколько часов грубо растолкали, он, глядя на стоявшего перед ним милиционера, даже не сразу сообразил, где находится…


С тяжелой душой шел Баронин по коридору в Главном управлении внутренних дел, исхоженному им за двадцать лет вдоль и поперек! Он знал здесь практически всех, и со многими был в хороших отношениях. И в самом деле, кто же будет здороваться с прокаженным? Конечно, были и те, для кого Баронин был обыкновенным предателем, презревшим живых и осквернившим память павших. Эти, наоборот, смотрели на него с нескрываемым презрением.

И как ни горько было сейчас Баронину идти под конвоем по управлению, ему было все же не до косых взглядов бывших коллег. Он ломал голову над тем, что ему могут инкриминировать? Володина? Так это надо было еще доказать…

Как он и предполагал, вместе с Турновым его ожидал светившийся от радости Симаков. В его желтоватых глазах застыло выражение торжества. Все правильно! «Запомни, Баронин, я обид не прощаю…»

Турнов смотрел на бывшего подчиненного с холодным равнодушием. Более того, Баронину показалось, что он смертельно осточертел полковнику со своими выкрутасами, отвлекающими его от куда более важных и нужных дел, и он ждал только одного: когда же наконец они отделаются от этого бунтаря. И по возможности раз и навсегда…

Он даже не удостоил Баронина кивком. Зато сияющий при виде окончательно поверженного врага Симаков, указывая на выдвинутый на середину комнаты стул, с подчеркнутой вежливостью произнес:

— Здравствуйте, Баронин! Садитесь!

Баронин едва заметно кивнул и, усевшись, окинул хорошо ему знакомую комнату долгим взглядом. В ней все оставалось по-прежнему, только на подоконнике появился какой-то новый экзотический цветок с крупными красными и желтыми цветами да изменилось отношение к нему хозяина кабинета.

Турнов не спешил приступать к беседе, или, вернее, уже к допросу, ибо на беседу люди приходили сами, а не доставлялись из СИЗО. По своему обыкновению, он, прежде чем начать любой разговор, закуривал. И Баронин непроизвольно следил за движениями своего бывшего шефа, виденными им тысячи раз. Как и всегда, Турнов, размяв сигарету, оторвал от нее фильтр и вставил в длинный мундштук из вишневого дерева. Не глядя на стол, нащупал на нем зажигалку и, поднеся ее к сигарете, прикурил.

Но в конце концов посмотрел на Баронина, словно только сейчас вспомнил о нем. Сказать же так ничего и не сказал. Снова Баронин не увидел на его лице ничего, кроме усталости и скуки…

И тогда Баронин начал сам.

— Может быть, вы мне объясните, — обращаясь сразу к Турнову и Симакову, проговорил он, — на каком основании меня задержали?

Турнов ничего не ответил, пуская огромные клубы дыма. Роли, видимо, здесь были распределены заранее.

— Вас, Баронин, — с потрясающей готовностью, словно это доставляло ему неземное наслаждение, ответил Симаков, — не задержали, а арестовали! И чтобы у вас не было никаких иллюзий на этот счет, вот, — протянул он ему листок бумаги, — ордер на ваш арест, подписанный прокурором две недели назад!

Даже не взглянув на ордер, Баронин вернул его Симакову.

— И в чем же меня обвиняют?

Не выдержав, Симаков взглянул на Турнова.

— Силен мужик, Павел Афанасьевич! — коротко и неприятно хохотнул он.

Турнов только пожал плечами. То, что Баронин силен во всех отношениях, он знал и раньше.

— Ну ладно, — как бы подвел итог лирическому вступлению Симаков, — перейдем к делу!

Он достал из лежавшей перед ним папки какую-то фотографию и протянул ее Баронину:

— Узнаете?

Баронин взглянул на снимок и увидел лежавшего на кровати с ножом в спине Борцова. Да, это был сюрприз, ничего подобного он, конечно, не ожидал… И похоже, не единственный. Слишком уж уверенно держался Симаков. Значит, было еще что-то… Но что отвечать ему? Сказать, что он никогда не был на озере? Можно, конечно. Но если там нашли его отпечатки? Да, во время своего второго визита к Борцову он ни до чего не дотрагивался, но накануне мог что-нибудь и задеть. Но тогда придется объяснять и то, зачем он приезжал к Борцову. Передать последний привет от умершего в тайге приятеля? Наивно! И… не годится. А что, если его опять подставил Зарубин? Ведь он-то точно знал, кто посетил Борцова. Если так, то это надо еще доказывать, и колоться ему в любом случае рано! Надо вызвать огонь на себя и уже после первых нанесенных по нему залпов ориентироваться по ходу дела… И он равнодушно вернул снимок Симакову.

— Нет, этого человека я не знаю…

— Не знаете? — похоже, искренне удивился Симаков. — Ну что же, — насмешливо покачал он головой, — бывает! А ведь, насколько мне известно, на память вы никогда не жаловались…

Баронин равнодушно пожал плечами. Известно так известно! Тем лучше для вас!

— Ну хорошо! — махнул рукой Симаков. — Бог с ней, с этой девичьей памятью! Не узнаете Борцова — не надо! Может быть, вспомните этих? — протянул он Баронину извлеченные им из папки два новых снимка, на которых были запечатлены два горе-киллера, которых Баронин положил в лесу.

Скользнув по фотографиям равнодушным взглядом, Баронин снова отрицательно покачал головой, продемонстрировав тем самым поистине безграничные способности человеческой памяти. И снова Симаков, к его неудовольствию, не очень-то огорчился его забывчивостью.

— Послушай, Александр Константинович, — перешел он вдруг на дружеский тон, — ты же классный профи! Помоги мне решить один интересный ребус!

Ничего не ответив, Баронин невольно усмехнулся. Да, если его начали хвалить враги, то дела, видно, и на самом деле плохи…

— Представь себе, что два этих человека, — против своего обыкновения не обратил на его улыбку никакого внимания Симаков, кивая на снимки, — пасут третьего, который их в конце концов и убирает! Может быть такое?

— Может, — пожал плечами Баронин.

— Ну вот видишь, — словно обрадованный первым согласием за весь этот разговор, улыбнулся Симаков. — Может! Но эти люди, даже убитые, оставили очень ценные, я бы даже сказал, неопровержимые доказательства! Я сейчас познакомлю тебя и с ними! — Симаков снова полез в папку и вытащил из нее очередные четыре снимка. — Вот, — протянул он их Баронину, — полюбопытствуй, Александр Константинович!

Все с тем же равнодушным видом человека, которому нечего опасаться, Баронин взглянул на снимки. Да, это было уже серьезно! Даже чересчур! Против этого уже не попрешь, ибо на сей раз на снимках он увидел самого себя, входившего и выходившего из дома Борцова. И на каждом из них, в левом углу, стояла не только дата его посещений, но даже их точное время.

— И как ты думаешь, — все тем же доверительным тоном продолжал Симаков, — кем были сделаны эти уникальные кадры?

Баронин покачал головой. Он и сам не знал.

— Да все теми же парнями, — рассмеялся вдруг Симаков, — которых ты и порешил в лесу!

— Почему же я тогда не изъял у них пленку и не засветил ее? — спросил Баронин, уже зная, что и на этот вопрос у Симакова был ответ.

И он не ошибся.

— Да потому, Саня, — радостно продолжал тот, — что снимки эти были сделаны из фотоаппарата, вмонтированного в зажигалку! А ты, обыскивая парней, мог и не обратить на нее внимания!

Баронин усмехнулся. Слишком примитивные ловушки ставил ему Симаков. Да, как же, так он сейчас и ответит ему: «Да, действительно, не обратил!» Вслух же произнес:

— Я еще раз повторяю, что не убивал этих парней…

Симаков удивленно взглянул на него и снова заговорил почти по-приятельски.

— Ладно, — хлопнул он рукой по столу, — предположим, что все сказанное тобой правда! Но что же делать мне, получив все это? — И он широким жестом обвел лежавшие на столе фотодокументы. — Ответь мне, пожалуйста! Только без лирики, Саня!

Да, дальше ломать комедию было ни к чему. Это были уже доказательства! И Симаков прав. На его месте он подумал бы то же самое! Конечно, до обвинения в суде было еще далеко, но вполне достаточно, чтобы оставить его, как подозреваемого в тройном убийстве, в СИЗО. И ни один прокурор не сможет опротестовать этого решения! Он вздохнул. Что ж, настала, видимо, пора озвучить свою версию случившегося на озере…

— В вещах задранного медведем Булатова, — начал он наконец колоться, — я нашел адрес этого самого Борцова… Ну а потом, когда меня… уволили, я решил поехать к нему и поговорить…

— Но зачем? — не выдержал Симаков.

— Чтобы доказать свою невиновность! — резко ответил Баронин. — Неужели не понятно?

— А какая тут связь? — в первый раз нарушил молчание Турнов. — Тебя уволили не за плохую работу, а за более чем дружеские отношения с главарем преступной группы и сокрытие преступления! При чем тут Булатов и Борцов?

Баронин не отвечал. Если даже Турнов и задал свой вопрос без всякой задней мысли, то ему, отвечая на него, в любом случае надо рассказывать сейчас слишком многое. А пойти на подобные откровения он не мог.

— Да, — недовольно покачал головой Турнов, — похоже, что ты не очень-то был заинтересован в раскрытии преступления…

Баронин усмехнулся.

— Не надо смеяться, Саня! — устало проговорил Турнов. — Смотри сам, что получается! Я понимаю, что обидно быть уволенным с работы за Гнуса, который получил только то, что заслуживал! Но наказали тебя за Варягова справедливо! Но ты не только утаиваешь от меня этого Борцова, но еще встаешь в позу и продолжаешь расследование… Неужели ты не смог подняться над своей болячкой и помочь нам? Ладно, — кивнул он в сторону Симакова, — с Владимиром у вас отношения не сложились, но со мной-то ты чего не поделил?

И Турнов снова щелкнул зажигалкой. В душе Баронин поаплодировал ему. Все точно! Каждое лыко в строку! И как, главное, красиво! «Не смог подняться над болячкой, тебя не обидели, а наказали…» Молодец! И крыть ему было нечем. Если бы он сейчас и завел бодягу о том, что ему все равно не дали бы довести дело до конца, все его россказни в данной ситуации выглядели бы по крайней мере наивно. И в какой уже раз пожалел, что так нелепо кончилось его свидание с Володиным. Знай он сейчас, кто есть кто, вел бы себя иначе!

— И потом, — снова заговорил Симаков, — почему ты решил, что Борцов обязательно связан с убийством Туманова? А если бы ты нашел в кармане Булатова визитную карточку спикера Думы, ты кинулся бы со всех ног в Москву? Так что, если говорить откровенно, Баронин, — улыбка пропала с лица Симакова, словно ее кто-то невидимый стер мокрой губкой, — я не верю в твои благие порывы! Я пока не знаю, что тебе надо было от Борцова, но, получив от него какие-то сведения или, наоборот, не получив их, иначе зачем приходить к нему на следующий день, ты убрал его! А когда вмешались люди, которые его страховали, ты грохнул заодно и их, чтобы не путались под ногами! Да, против тебя во втором случае, я тебя могу успокоить, у нас ничего пока нет, но обвинения в убийстве Борцова с тебя никто не снимает! А теперь, — тон его смягчился, и на губах снова заиграла дружеская улыбка, — докажи мне, что я не прав!

Баронин неожиданно улыбнулся.

— Да прав ты, на все сто процентов прав! — проговорил он. — Только доказывать надо не мне!

— Напрасно ты так, Саня, — с сожалением взглянул на него Симаков. — Ей-богу, напрасно! Смотри, как бы не было поздно…

— Что ты имеешь в виду? — удивился Баронин.

— А то, — ответил тот, — что, по идее, мы должны тебя сразу же этапировать в Дальнегорск… Но если ты поможешь нам, то и мы можем пойти тебе навстречу…

Так, это было уже теплее, хотя ни в какие благие намерения Симакова Баронин не верил. Тем не менее, по возможности заинтересованно, он спросил:

— Каким это образом?

— А таким! — внимательно посмотрел ему в глаза Симаков. — Ты рассказываешь нам все, что тебе известно, а мы…

— Отпускаете меня? — насмешливо перебил его Баронин.

— Нет, — покачал головой Симаков, — не отпускаем… Просто кто-нибудь из группы Бродникова узнает в убитых в лесу парнях своих подельников, вот и все… А тебя… мог послать к этому Борцову в конечном счете и я сам! Представляешь, как это меняет дело?

— Послушай, Симаков, — вдруг взглянул на следователя Баронин, — а тебе не кажется странным, что эти двое страховали Борцова каким-то совершенно непонятным образом? Сначала дали мне прирезать бедолагу, а потом подставились сами!

— Да оставь ты, Саня, этих жмуриков в покое! — поморщился Симаков. — Тебе о себе сейчас надо думать!

Баронин не мог не согласиться. Что точно, то точно, думать ему о себе надо было. И еще как думать! Ведь обложили его со всех сторон.

— Можно, я закурю? — взглянул на Турнова Баронин.

Тот молча подвинул на край стола пачку «Кента» и свою золоченую зажигалку. Баронин вытащил сигарету, с удовольствием несколько раз глубоко затянулся. В шахматах это называлось цуцванг: ходить нельзя, а делать ход надо… Эх, Володин, Володин, и дернул же тебя черт! Сам бы жил да и ему бы помог! Сиди теперь и гадай, втемную с тобой играют или в открытую!

Внимательно смотревшему на него Симакову на какое-то мгновение показалось, что лед наконец-то тронулся и его многоопытный противник начинает сдавать. Он бросил на Турнова быстрый взгляд, и тот едва заметно кивнул.

— Вот что, Саня, — подвел вдруг итог беседы Симаков, — ты, надеюсь, все понял… Сейчас ты вернешься в камеру и хорошенько все взвесишь, а завтра мы с тобой встретимся и все обсудим, так сказать, на свежую голову… Извини, но отпустить я тебя не могу, как-никак ты подозреваешься в убийстве… Договорились?

— Договорились… — кивнул Баронин, поднимаясь со стула.

— Возьми сигареты! — буркнул Турнов.

Баронин мгновение помедлил и взял лежавшую на столе пачку.


На этот раз Баронин в камере был не один. К нему подселили соседей. Их было трое. И все как на подбор. Рослые и, судя по конституции, очень сильные парни лет тридцати — тридцати пяти. Как видно, перед завтрашним разговором Симаков решил поиграть мышцами, дабы сделать его более сговорчивым. Поздоровавшись с соседями, Баронин уселся на своей шконке и задумался. Из полудружеского разговора с Симаковым он вынес только одну идею. Наверху очень хотели выяснить, насколько далеко он зашел в своих изысканиях. И его почти двухнедельное отсутствие в Николо-Архангельске служило лучшим подтверждением того, что все это время он не сидел сложа руки. Конечно, это вовсе не означало, что Симаков и Турнов принимают непосредственное участие в идущей против него игре, их могли использовать и втемную. Шутка ли сказать, подозрение в убийстве! С ним будут работать до тех пор, пока либо не расколют его, либо не поймут, что это бесполезно. И тогда… этапирование в Дальнегорск и пуля при попытке к бегству! Постоянно держать под собой мину замедленного действия не захочет никто! Баронин поморщился. Это надо же так нелепо подставиться! Ведь повязали его по наводке проезжавшего мимо дома Зарубина «сапога», как называли сотрудников патрульно-постовой службы, уже около недели таскавшего в кармане его фото! И теперь, когда в бой вступил Симаков, перед ним зримо замаячила перспектива очутиться рядом с Варяговым. Не хватало улик? Так это ерунда, подкинут! Ему было хорошо известно, как это делалось! Да и людей, отправленных в «не столь отдаленные» с куда менее весомыми уликами, он тоже знал предостаточно…

Баронин достал сигарету, прикурил и в ту же секунду услышал грубый окрик одного из старательно не замечавших его парней:

— Эй, ты, хер! А ну кончай дымить здесь! И так дышать нечем!

Баронин усмехнулся. Ничего нового Симаков, конечно, не придумал. Да и зачем ему? И старое сыграет… Если он даже не ответит сейчас на грубость, это ему не даст ровным счетом ничего. «Соседи» найдут способ придраться к нему и без курения.

— А зачем же так грубо? — спокойно проговорил он и не думая тушить сигарету. — Просить надо вежливо!

— Ты смотри, какой интеллигентный нашелся! — ухмыльнулся второй парень. — Просить ему надо вежливо! Чего же ты тогда не попросил у нас разрешения, прежде чем закурить? Я тоже не намерен задыхаться из-за тебя в этой мышеловке!

— Да что с ним говорить, — поднялся с кровати первый. — Отнять у него, к чертовой матери, сигареты и выбросить их!

— Правильно! — поднялся со шконки второй. — Так и сделаем!

Третий сосед никакого желания наказывать распоясавшегося Баронина не изъявил и безразлично смотрел на ссорившихся людей. Но это пока! Как только начнется драка, он мгновенно придет на помощь своим подельникам. Все правильно, именно так «выбивали» признания из тех, кто шел в несознанку. И люди, проведя несколько суток с глазу на глаз с такими молодчиками, рассказывали зачастую даже то, чего никогда и не было на самом деле! Но Баронин хорошо понимал и другое. Давившим на него людям нужны были не только его показания, но и, главным образом, его молчание. И его вполне могли совершенно спокойно завалить в предстоящей потасовке. А Симаков уж найдет как «списать» это убийство… И он решил сменить тактику… Когда до медленно надвигавшихся на него парней оставалась всего пара шагов, Баронин поднялся с койки и, растерянно улыбаясь, сам протянул им сигареты.

— Ладно, мужики, — примирительно проговорил он, весьма искусно имитируя испуг, — извините, я больше не буду!

Парни остановились и нерешительно переглянулись. Подобного поворота от этого мужичка, представленного им как очень крутого, они явно не ожидали. И замешательство решило дело. Почти без замаха, демонстрируя тем самым высшее мастерство работы ногами, Баронин нанес мощнейший удар прямой правой в живот одного из парней и этой же самой ногой молниеносно ткнул второго в солнечное сплетение. Перешагнув через рухнувших на грязный заплеванный пол подставленных ему лохов, он двинулся на мгновенно вскочившего с койки третьего громилу, от олимпийского спокойствия которого не осталось и следа. Одно дело катить на Барона втроем, и совсем другое — остаться с ним с глазу на глаз! А этот бывший опер оказался не только классным бойцом, но и искусным дипломатом! Надо же так подъехать тихим фраером! «Ладно, я больше не буду!» Вот тебе и не буду! А ведь валявшихся на полу без сознания олухов предупредили несколько раз: с этим человеком надо быть предельно внимательными! Конечно, он попытался защищаться, но хватило его ненадолго. Не спас его и тот проход в ноги, который он попытался было выполнить. Правда, повалить Баронина он повалил и даже несколько раз попытался ударить его кулаком по голове. Но ни один из этих ударов не достиг цели. Баронин изворачивался, словно схваченная рукой змея. На свое несчастье оказавшийся на какое-то время сверху парень слишком увлекся и выпрямил левую руку, которой держал Баронина за куртку. И это стоило ему поражения. Баронин молниеносно перекрыл правой ногой его локоть и, повернув тело влево, провел болевой прием. Послышался противный хруст ломаемой кости, и тишину камеры разорвал дикий крик. Через секунду Баронин уже стоял на ногах, брезгливо глядя на корчившегося у его ног громилу. А тот, продолжая завывать, с ужасом смотрел на свое согнутое чуть ли не под прямым углом в обратную сторону предплечье. Подняв мутные от плескавшейся в них боли глаза на смотревшего на него сверху вниз Баронина, он прорычал:

— Что же ты сделал, сука!

Баронин слегка ударил его ногой в живот, но и этого хватило для того, чтобы отбить у парня желание возмущаться.

— Это тебе за суку! — ровным голосом произнес Баронин. И советую тебе извиниться! Меня нельзя безнаказанно оскорблять!

И тому не осталось ничего другого, как только пролепетать побледневшими губами:

— Извини, Барон…

— Вот это совсем другое дело! — удовлетворенно кивнул Баронин. — А теперь, — продолжал он, — ты мне скажешь, какие у вас были в отношении меня указания!

И он слегка поиграл ногой. Парень заморгал и облизал пересохшие губы. Он испытывал перед этим человеком самый настоящий ужас и, не видя другого выхода, с неожиданной силой заорал:

— На помощь! Убивают! На помощь!

Странную картину застал ворвавшийся в камеру наряд. Трое здоровых мужиков валялись на полу, а на одной из коек спокойно курил Баронин.

— Что же таких хилых прислали, Миша? — насмешливо взглянул Баронин на знакомого прапорщика, почему-то избегавшего смотреть ему в глаза. — Забыли, с кем дело имеете?

— Бросьте, Александр Константиныч! — хмуро махнул рукой тот, всегда симпатизировавший отчаянному оперу. — Я тут ни при чем!

Через пять минут Баронин снова остался в камере один. Он уселся на шконку и закурил. Он отвоевал себе это право. Симакову не удалось поиграть мышцами. Во всяком случае пока…

И на следующее утро тот встретил Баронина как ни в чем не бывало. Правда, теперь он был без Турнова и начал все так же, дружески.

— Ну что, Саня, — окинул он долгим внимательным взглядом Баронина, — надумал что-нибудь?

— А что мне надумывать? — пожал плечами Баронин. — Я сказал все вчера…

Симаков поморщился. Потом холодно спросил:

— Значит, будешь молчать? Я правильно тебя понял?

— Ну а что я еще должен тебе говорить? — устало ответил вопросом на вопрос Баронин.

— Ну хотя бы просветить меня на тот предмет, — проговорил Симаков, — где ты пропадал почти две недели? Ведь после убийства Борцова и тех двух парней в лесу тебя в Николо-Архангельске не было! Где же ты был? Где спал, ел, жил? В сказки о безвоздушном пространстве я не поверю!

Баронин промолчал. Он был профессионалом и понимал, что Симаков прав. И ему, если он хочет доказать свою невиновность, надо сыпать именами, адресами, городами, где он провел эти дни. Но о Хельсинки он, понятно, рассказать не мог. Как и о тех двух парнях, которых оставил связанными на даче! И ему оставалось только одно: продолжать идти в несознанку, а там надеяться только на чудо или какой-нибудь счастливый случай, что, по сути дела, было одно и то же.

— Так как, Баронин? — снова спросил Симаков.

— После того как… убили Борцова, — проговорил он наконец, — я вернулся в Николо-Архангельск…

— И где ты жил все эти дни в Николо-Архангельске? — последовал новый вопрос. — Дома тебя не было…

Баронин не ответил. Да и что отвечать? Лгать было бессмысленно, и он хорошо понимал это. А правду сказать он не мог. В оставленном им на квартире «дипломате» лежала спецаппаратура, пленки с видео- и аудиозаписью и новенький пистолет, а также заграничный паспорт на чужое имя, в котором стояли въездные визы в Эстонию и Финляндию.

— Кончай, Саня, — махнул рукой Симаков, — ведь ты же профессионал…

— Да, — согласно кивнул Баронин, — я профессионал! А теперь слушай меня! Да, я был в Дальнегорске и ходил к этому Борцову, но не убивал его! К парням в лесу я тоже не имею ни малейшего отношения! Где я был? Мотался полупьяный по бабам! Каким? И сам не помню, снимал в кабаках! Что у тебя остается? Только Борцов! Да, улики против меня тяжелые, ничего не скажешь, но решать будет суд! И давай, Симаков, оставим этот пустой разговор! Этапируй меня в Дальнегорск, но помни, что убитые в лесу парни являются моим козырем! Если это были не ваши люди, то кто-то их послал! И вполне возможно, что их убили с этим Борцовым вместе… А все это означает только то, что дело далеко не закончено и его обязательно пошлют на доследование!

Эту исповедь Симаков выслушал с каменным лицом. А когда Баронин наконец замолчал, он, нажимая кнопку в столе, с угрозой прошипел:

— Ну ничего! Я тебе развяжу язык! Да так, что ты сам пожалеешь!

И когда появились конвоиры, он, с ненавистью глядя на Баронина, прокричал так, словно те были глухими:

— В «семерку» его!

Конвоиры понимающе переглянулись, а Баронин почувствовал, как по спине пробежал озноб. Впрочем, все правильно, когда не действовали пряники, в ход всегда пускался кнут…


Баронина бросили в самую страшную камеру в местном СИЗО, через которую проходила полусгнившая канализационная труба, из которой чуть ли не по всей ее длине постоянно сочилась отвратительная жижа. Этой жижей был покрыт уже не только пол «семерки», но даже потрескавшиеся стены и давно уже ставший черно-бурым потолок, с которого с завидной постоянностью капали вниз крупные капли. «Аромат» в камере стоял такой, что уже через полчаса брошенного сюда человека начинало выворачивать наизнанку. По сути дела, это была своеобразная камера пыток для самых несговорчивых арестантов. И немногие выдерживали этот ад. И когда ржавая и такая же скользкая изнутри от нечистот дверь захлопнулась за Барониным, а в лицо ему ударила тугая волна отвратительной зловонной смеси, он с ужасом почувствовал, как от нестерпимой вони у него заложило уши. Обведя сразу покрасневшими глазами свою страшную обитель, он так и не нашел в ней места, где ему можно было хоть как-то разместиться, не рискуя испачкаться о нечистоты. А на прикрепленные к стене нары, по которым ползали какие-то невиданные им до сего дня огромные мокрицы, лучше вообще было не смотреть… И чувствуя, как от страшного запаха у него пошла кругом голова, Баронин честно признался себе, что долго ему этого кусочка ада не выдержать! Что потом? Пуля при попытке к бегству при этапировании в Дальнегорск? Ну и черт с ней, пусть так, но лишь бы на чистом воздухе!

Он скрипнул зубами. Подумать только! Где-то совсем рядом с ним люди сидели в чистых и светлых кабинетах и даже смотрели, насколько мог он услышать из приоткрытой двери, когда его проводили мимо одной из комнат, матч на кубок УЕФА по футболу.

Что ж, каждому свое…

Обидно, конечно, что ему так и не удалось никого наказать, но против ветра, действительно, лучше не мочиться! Да почему-то и не давал бодливой корове Бог рогов! Пожалел! Он вообще, насколько успел заметить Баронин, был жадным, этот Бог! И уж сюда к нему он, конечно, не заглянет! Да что там Бог, в эту клоаку самого дьявола на аркане не затащишь!

Баронин закурил, и табачный дым в какой-то степени заглушил стоявшую в камере вонь. Но, увы, только на время. Круглосуточно курить он не сможет даже при всем желании! Не хватит ни сигарет, ни здоровья… Одна отрада: эта мерзость идет по трубе не сплошным потоком, иначе бы муки княжны Таракановой показались бы ему праздником! И вдруг его что-то кольнуло изнутри, словно подавая знак, и Баронин зацепился за мелькнувшую, словно огонек во мраке, мысль: «Одна отрада: эта мерзость идет по трубе не сплошным слоем…» Так, кажется? Именно так! Поглощенный совершенно на первый взгляд парадоксальной идеей, он, даже не чувствуя еще более усилившегося рядом с ней отвратительного запаха фекалий, подошел к трубе. В диаметре она была чуть больше метра, не жирно, конечно, но для него вполне достаточно. Другое дело, как далеко она тянется? Ведь он может просто-напросто задохнуться в этом аромате! Могила была, конечно, незавидная, но выбирать ему уже не приходилось, пуля на свежем ночном воздухе тоже мало вдохновляла его. На его счастье, сверху труба была кое-как залатана кусками жести, и проходившее по ней дерьмо покрывало ее нижнюю часть сантиметров на двадцать пять. Но зловоние в ней стояло страшное! Перед решающим броском Баронин выкурил сигарету и, стараясь не думать о том, что его ждет, влез в трубу. Постояв так несколько секунд, он решительно нагнулся и, стиснув зубы и стараясь не дышать, двинулся вперед.

Да, это было испытание… От страшного запаха, который выворачивал наизнанку, давил и выжимал из покрасневших глаз слезы, воздух, или скорее то, что его заменяло, здесь, в трубе, казался особенно густым. А стоявшая в трубе сплошная темнота тоже нервы не успокаивала. Но первые пятьсот метров своего страшного пути Баронин прополз довольно быстро и, только почувствовав, что силы оставляют его, остановился. Сердце с такой силой колотилось у него в груди, что ему казалось, он слышит его гулкие удары в царившей в трубе тишине. По всему телу градом катил противный липкий пот, и при мысли, что надо ползти в этом аду дальше, ему захотелось вернуться в камеру. Но в эту самую минуту он вдруг увидел перед собой торжествующие глаза Симакова и… двинулся снова. Последующие триста метров дались ему уже тяжелее, и он несколько раз чуть было не потерял сознание. Но, неимоверным усилием воли беря себя в руки, продолжал безжалостно гнать себя вперед. Стоило ему только упасть лицом в зловонную жижу, так отвратительно хлюпающую у него под руками, и ему уже не встать, он просто-напросто захлебнется в фекалиях. И только одна эта мысль добавляла ему силы, упрямо толкая вперед.

Продолжая ползти в кромешной темноте, он вдруг увидел перед собой большое озеро с прохладной свежей водой, но только презрительно усмехнулся. Даже здесь, в этой отвратительной трубе, его продолжали преследовать миражи!

Так он полз еще около двадцати минут, и когда уже начал понимать, что ему никогда не выбраться из этой преисподней, в конце туннеля темнота расступилась и забрезжил пока еще слабый свет. Баронин с удесятеренной энергией пополз к этому свету. Почти полностью лишенный сил, он уже на одном подсознании выполз-таки из трубы в какое-то желтое от мочи и кала болото. В разрывавшиеся на части легкие ударил свежий воздух. Сделав несколько шагов, Баронин выбрался на берег и в изнеможении упал на траву. Его тут же начало тошнить, и тошнило так, что он чуть было не задохнулся. Страшно болела голова, и сердце продолжало чугунно колотиться в груди. Но оставаться здесь было опасно, в любой момент его могли хватиться, и Баронин, кое-как отдышавшись, поднялся на ноги и быстро пошел в тайгу. Километра через полтора он, уже почти полностью пришедший в себя, снял с себя одежду и, закатав ее в рубашку, остался в одних трусах. Он посмотрел на часы, которые, к его удивлению, продолжали идти. Без двадцати час… Он полз каких-то сорок минут, но они показались ему вечностью. И теперь надо было спешить. В два ему принесут баланду и, значит, заметят его исчезновение…

Дело было за малым, за одеждой. В трусах и кроссовках в городе ему далеко не уйти, он сразу же заинтересует первого же встречного милиционера. А от одной только мысли, что ему придется снова надевать на себя свою собственную одежду, его бросало в дрожь. Километров через пять ему повезло. На берегу Амура он наткнулся на целую группу валявшихся у своих палаток пьяных вдребадан туристов. И Баронин совершил первую в своей жизни, пусть и вынужденную, но все же кражу, «одолжив» у храпевшей, словно разъяренные львы, пьяни джинсы, ковбойку и черную джинсовую куртку. Подобрал он себе и кроссовки. И теперь ему оставалось только одно: совершить омовение, о котором он буквально уже начинал грезить. Отойдя на всякий случай от лагеря километра на полтора, он положил одежду на песок и бросился в воду. Октябрьская вода обожгла холодом, но счастливый тем, что он наконец-то сможет смыть с себя отвратительные остатки страшного путешествия, принялся плавать и нырять так, словно находился на июльском пляже. Так, наверное, вел бы себя дельфин, которого неделю везли в маленькой ванной и наконец выпустили в море.

Наплававшись, он вышел на берег и растянулся на едва теплом песке. От рук, на которые он положил подбородок, все еще шел слабый запах экскрементов. Баронин поморщился. Теперь, когда все было позади, ему казалось невероятным то, что он совершил. И если бы сейчас ему предстояло проделать этот путь заново, он выбрал бы Дальнегорск…

До дому он добирался пешком. Сбросив с себя чужое одеяние, кинулся в ванную и почти целый час мылся с таким остервенением, словно несколько лет не был в бане. И только убедившись, что от него уже не пахнет, Баронин принялся вытираться.

Через пять минут он сидел в кухне в накинутом на голое тело халате. Он достал бутылку коньяку и, налив большую рюмку, с жадностью выпил. Есть не хотелось совсем. Только при одной мысли о еде на него накатывала тошнота.

Баронин пропустил еще две рюмки и закурил, бессмысленно глядя в окно, за которым моросил мелкий дождик. Думать ни о чем не хотелось. Докурив сигарету, он прилег на диван и уже очень скоро заснул мертвым сном. Страшное напряжение последних дней и особенно часов не могло не сказаться даже на его железных нервах…

Проснулся он около девяти часов и сразу же полез под душ. Потом сварил кофе и, приняв еще рюмку коньяку, включил телевизор. И первое, что он увидел на экране, было его собственное лицо.

Все правильно, разыскивался опасный преступник Александр Баронин, совершивший дерзкий побег из следственного изолятора! При задержании всем предлагалось соблюдать особую осторожность, ибо вышеупомянутый Баронин не только прекрасно владеет кунг-фу, но и виртуозно стреляет…

Баронин усмехнулся. Да, что называется, обложили! И теперь с ним миндальничать при задержании не будут! Это уж как пить дать! Ничего другого им теперь и не остается. Найти его и взять только своими силами становилось уже нереальным. Потому и пущен был в ход официоз. Да и кто теперь ему поверит, даже если он расскажет чистую правду? Невиновные из тюрем не бегают!

Ну и ладно, черт с ними, пусть ищут! Теперь он будет осторожен втройне, да и в городе у него пока дел нет. Об активных действиях в такой ситуации нечего было и думать.

Он удовлетворенно посмотрел в окно, по которому барабанил сильный дождь. Что ж, погода как раз для него! Он быстро оделся и вышел из дому. Отойдя метров на сто, вошел в первый же попавшийся ему по дороге автомат и снял трубку. Автомат, к счастью, работал. Баронин набрал номер и, когда ему ответил приятный женский голос, сказал:

— Передайте, пожалуйста, самому, что Василий ждет его послезавтра!

— Хорошо, — ответила девушка, — обязательно передам!

Баронин повесил трубку и на всякий случай огляделся. Ничего подозрительного, все так же шумел дождь, и ветер гнал по земле застревавшие в лужах опавшие листья. Он вышел из автомата и вздохнул полной грудью. Дождь пах осенью и грустью. Баронин улыбнулся. Все правильно, на свете нет ничего лучше дождливой погоды…


Получив послание от Баронина, Красавин несказанно обрадовался. Слава Богу, объявился! О том, что его повязали, он узнал в тот же самый вечер, когда Баронина привезли в СИЗО. И огорчился до невозможности. И не только потому, что из игры выбывал сильный игрок. Ему всегда нравился Баронин, и он, зная, как могут играть его бывшие коллеги, не мог не понимать, что он обречен. Но, бежав из СИЗО, Барон и здесь умудрился совершить, казалось бы, невозможное, лишний раз доказав свои блестящие способности.

Но радовался Красавин недолго, и уже через полчаса начались огорчения. Вечная головная боль Ларса Григорий Каротин снова вышел на тропу войны! Два года зализывал он нанесенные ему раны, дожидаясь своего часа, и наконец дождался! Замахнулся он на находившееся под их крышей приватизированное пароходство, с которым было связано столько надежд. В него можно было вкладывать деньги со спокойной душой. Ведь в пароходство входили не только сухогрузы и танкеры, но и целая рыболовецкая флотилия с рыбоперерабатывающим заводом. Почему он простаивал? Да все по той же простой причине, по которой самая богатая страна в мире влачила жалкое существование! То не было топлива для выхода судов в море, то нечем было платить рабочим, то никак не могли достать какие-то таинственные запчасти для специального оборудования. Но если называть вещи своими именами, то на этом огромном хозяйстве все еще продолжал царить тот самый социалистический бардак, который и опрокинул стоявшего почти восемь десятилетий на глиняных ногах колосса. Однако крепкий и богатый хозяин мог за короткий срок превратить пароходство в настоящее Эльдорадо! Крабы, осьминоги, икра, продукты моря, лесовозы и сухогрузы… Все это могло приносить огромные прибыли, обеспечивая его работникам достойную жизнь. Ведь сегодня они только то и делают, что клянчат деньги у государства. А сам Красавин, уставший от стрельбы и крови, с преогромным удовольствием занялся бы организационной стороной этого становления, благо, что деньги на это были. Ведь именно сейчас к нему посыпались, словно яблоки с облитой плодами яблони, серьезные предложения об инвестициях. И на предлагавших эти инвестиции ему можно было рассчитывать. Чего стоил только один Калюжный! И вот на тебе! Не успела девка бабой стать, как уже ее полезли насиловать! Только за просто так это не удастся даже Каротину! Это не «мохнатые сейфы» вскрывать! Конечно, Каротин рассчитал правильно. Даже при всех своих достоинствах он, Красавин, был все же не Ларс. Его поражение и даже смерть не вызовет такого острого резонанса среди воровской элиты. Да и не нужен он ей сейчас со своим пароходством, среди центровых шли другие разборки…

— Что будем делать, Игорь? — наконец нарушил затянувшееся молчание Павел Загладин, один из помощников Красавина, который и принес ему печальную весть о наезде Каротина.

Красавин насмешливо взглянул на приятеля. Что делать? Да то же самое, что всегда в таких случаях! Поначалу — стол переговоров, если не получится, то война!

Впрочем, на переговоры можно было сразу же плюнуть. Каротин не пойдет ни на какие уступки. Это было ясно как Божий день! Не для того он на них наезжает! Но поговорить с ним в любом случае было необходимо. И Красавин набрал номер ближайшего помощника по кличке Закат, такого же отъявленного беспредельщика, как и его босс.

— Здравствуй, Юра! — приветствовал он его, услышав в трубке наглый голос. — Это Блат!

— Привет, Игорь! — спокойно отозвался Зарецкий — такой была фамилия Заката.

— Это ваши люди были сегодня в пароходстве? — сразу же взял быка за рога Красавин.

— Да, — все с тем же олимпийским спокойствием ответили ему на том конце провода.

— А вы не забыли, что это наша территория? — пока еще ровным голосом поинтересовался Красавин.

— Была, Игорек! — нагло хохотнула трубка. — Знаешь, как в детской песенке? Было вашим — стало нашим!

Красавин поморщился. Закат явно нарывался на грубость.

— Послушай, Юра, — ничем не выдавая своего негодования, вкрадчиво сказал Красавин, — а ты не очень много на себя берешь? Как бы не подавиться куском-то!

— Ничего, — продолжал издеваться Закат, — не подавимся! Вы-то не давитесь! И потом, Игорь, — уже без насмешки проговорил он, — одним вам такого пирога слишком много!

— Но почему не пришли поговорить? — продолжал настаивать Красавин.

— Ты же знаешь, Игорь, — уже совсем миролюбиво пропела трубка, — командую парадом не я! А поговорить, конечно, можно и, я считаю, даже нужно…

— Как насчет завтра?

— В пять вечера у Старой дачи! — после небольшой паузы ответил Зарецкий и сообщил условия встречи. — Годится?

— Хорошо!

Красавин положил трубку и вздохнул. Потом взглянул на внимательно смотревшего на него Загладина:

— Стрелка завтра в пять… у Старой дачи… По три машины с каждой стороны. Не больше десяти человек…

Тот только хмыкнул в ответ. Местечко было выбрано как на заказ! Кругом лес и… тишина! Там хорошо убивать без свидетелей, а не разговоры говорить!

Красавин покачал головой и протянул руку к телефону.

Хмыкай не хмыкай, а к завтрашнему дню готовиться было надо. Ему повезло, Клест оказался на месте. Выслушав «папу», он выразил справедливое возмущение по поводу беспредельщика и обещал в назначенный срок подтянуть к Старой даче свои силы.

— Пожалели суку! — выразил он в конце беседы ту же самую мысль, которая не так давно посетила и самого Красавина. — Тогда бы его надо шлепнуть! Ничего, Игорек, не переживай! Ни хера он не получит!

Положив трубку, Красавин усмехнулся. Нет, в чем, в чем, а в солидарности Клесту не откажешь! Какими бы серьезными ни были у них разногласия, против общего врага он вставал сразу! И он был прав: если даже Каротин и одержит завтра победу, это будет пиррова победа! Рано или поздно, но воры свое возьмут!

Он бросил взгляд на часы. Ровно полночь… Впрочем, сейчас это уже не имело никакого значения. После разговора с Закатом с квартиры ему надо уходить. Война есть война, и вряд ли Каротин будет ждать начала переговоров, как это уже и раньше бывало. Встав из-за стола, он направился в спальню, где отдыхала жена. Сына, по счастью, дома не было, он жил у родственников Светланы в Москве, где учился в частном лицее.

— Светик, — присаживаясь на кровать, погладил Красавин жену по голове, — тебе надо на время уехать…

Светлана, красивая томная блондинка, ничуть не удивившись подобной просьбе, села на кровати.

— Когда? — окатила она его теплой волной, накрывшей с головой в свое время не одного бедолагу.

— Сейчас!

Ничем не выразив своего неудовольствия, Светлана встала с кровати и одним движением сбросила с себя голубую ночную рубашку.

Задержав на прекрасном теле одевающейся жены сразу же вспыхнувший взгляд, Красавин невольно усмехнулся. Да, прав старик Фрейд, никуда ты от этого либидо не денешься! У них крыша горит, а он о любви думает. Проходя мимо Светланы, он все же не удержался и ласково погладил ее сразу двумя руками. Одной по крутому гладкому бедру, другой по красиво очерченному треугольнику золотистых волос. Да и что там говорить, они стоили друг друга! И Игорь не выдержал. Повернув Светлану спиной к себе, обрушился на нее с такой яростью, словно не видел женщин несколько месяцев. Довольно быстро освободившись от давившего на него груза и освободив от него Светлану, он ласково поцеловал ее в шею.

— Спасибо, малыш!

— И тебе спасибо! — улыбнулась женщина.

Нежно погладив жену по волосам, Красавин вернулся в комнату и, сев к столу, набрал номер своего охранника, жившего с ним на одной площадке.

— Витя, — сказал он, когда тот взял трубку, — сейчас отвезешь Светку… Она тебе сама скажет куда! Да, возьми «жигуленок»… Что? Нет, не надо, останешься пока с ней!

Положив трубку, он подошел к уже появившейся в комнате жене и обнял ее.

— Не скучай, девочка, — ласково улыбнулся он, — все будет хорошо!

— Я буду тебя ждать! — услышал он ее мелодичный голос, и в следующее мгновение она скрылась за дверью.

И только несколько минут спустя, когда ночную тишину разорвал страшный взрыв, от которого задрожали в окнах стекла, железная выдержка изменила Красавину. Словно подброшенный в воздух докатившейся сюда с улицы взрывной волной, он вскочил со стула и помчался на улицу. Загладин, на ходу доставая из «дипломата» мини-автомат, бросился за ним. И то, что он увидел на улице, заставило содрогнуться даже его, человека, давно уже потерявшего всякую сентиментальность. С потемневшим лицом Красавин стоял рядом с полыхавшим «жигуленком» и остановившимся взглядом смотрел, как в нем сгорало самое дорогое, что только было у него в жизни. Да, женщин Блат любил, и в то же время Загладина, как, впрочем, и многих других, удивляла та поистине неземная любовь, с которой он относился к жене. Сам не зная для чего, он снял автомат с предохранителя и осмотрелся. Улица была пуста, и только где-то далеко завывала милицейская сирена…

Когда приехала вызванная кем-то из жильцов пожарная машина, гасить было уже нечего: костер догорел сам. А еще через несколько минут подоспевшие эксперты извлекли из полусгоревшего каркаса две небольшие головешки. На одной из них в тусклом свете фонарей поблескивал чудом сохранившийся золотой кулон. Красавин подошел к головешке и, низко склонив голову, долго стоял в скорбном молчании, в какой-то прострации глядя на то, что осталось от прекрасного молодого тела, доставившего ему столько радости. Тяжело, словно старик, наклонившись к тому, что было несколько минут назад его женой, он снял с головешки свой свадебный подарок Свете. Встретившись взглядом с одним из экспертов, он слабо и как-то по-детски улыбнулся:

— Это моя жена…

Майор сочувственно кивнул головой и, неожиданно для самого себя, похлопал Красавина по плечу. Да, они стояли с ним по разные стороны баррикад, но горе всегда остается горем, и этот майор, много повидавший в жизни, хорошо понимал, что сейчас творилось в душе одного из самых крутых воровских авторитетов…

Вернувшись домой, Красавин долго сидел за столом, глядя перед собой и куря одну сигарету за другой. И напрасно Загладин умолял его выпить водки и хоть как-то облегчить душу. Красавин даже не слышал его. В его ушах все еще звучали прощальные слова жены: «Я буду тебя ждать…»

Что ж, может быть, она дождется его уже завтра. Кто знает…

В эту тяжелую для него ночь Красавин так и не заснул. А с утра принялся согласовывать и уточнять планы совместных боевых действий. Часа за два до стрелки он послал на Старую дачу пятьдесят бойцов. Проведя все утро и полдня в хлопотах, он немного забылся и временами напоминал того самого Блата, каким его знали: решительного, умного и смелого… И в то же время это был уже совсем другой человек. Горе глубоко перепахало его душу и, может быть, в первый раз заставило по-настоящему взглянуть на свою жизнь. Он никогда не впадал в патетику и не произносил никаких клятв, но сейчас он отдал бы все пароходства мира за то, чтобы снова увидеть рядом с собой Светку и услышать ее серебряный смех… Он никогда не клялся Светлане в любви, но только теперь, так страшно потеряв ее, начинал понимать, чем она была для него в жизни. И сейчас по большому счету ему было все равно, кто победит в этой возне.

И даже в машине, когда они уже выехали на Старую дачу, он поражал сидевших с ним парней каким-то неестественным спокойствием, словно ехал не на кровавую разборку, а в гости к хорошему приятелю. За всю дорогу не проронил ни слова, и сидевший рядом с ним на заднем сиденье Загладин уже с тревогой начинал посматривать на него. Он очень боялся, что в таком состоянии Игорь просто не сможет руководить боем. Но когда до Старой дачи оставались считанные десятки метров и они услышали густую автоматную стрельбу, Красавин преобразился.

— Давай! — каким-то веселым голосом приказал он побледневшему шоферу, и тот, врубив последнюю передачу, помчался вперед.

Но уже в следующее мгновение у всех сидевших в машине от удивления вылезли на лоб глаза: все сокрушая на своем пути, на них летел… танк! Правда, после того как он, стеганув из курсового пулемета по идущему впереди «мерседесу», прошил его словно консервную банку со всем содержимым, это удивление мгновенно исчезло. Следующая очередь должна была распороть джип, в котором ехал Красавин. Однако его спасло неумение нажимавшего сейчас на гашетку стрелять из прыгающей на колдобинах машины, и пули взлохматили землю метрах в пятнадцати слева от него. Но уже следующая очередь легла куда ближе! Из открывшейся двери расстрелянного «мерседеса» вывалился единственный из сидевших в нем оставшийся в живых и, визжа от боли, принялся кататься по земле. И продолжавший лететь вперед танк тут же прервал его мучения, намотав на «гусянку». Каким-то чудом водителю джипа удалось развернуться и избежать страшной смерти под одетым в броню чудовищем. А оно, рыча и изрыгая красное пламя, уже давило третью машину Красавина, красный «форд», в котором сидели еще четыре бойца.

Да, такого не ожидал никто! Да и кому могла прийти в голову бредовая идея, что Каротин пригонит на поле боя танк?.. Решив дать бой по всем правилам воинского искусства, боевики Каротина пригрозили водителю танка, перегонявшего боевую машину с завода на танкодром, и тот, чувствуя упиравшийся ему в шею ствол пистолета, послушно свернул к Старой даче. Остальное было уже делом… бронетехники… И она это дело сделала, передавив и перестреляв посланных Красавиным бойцов, которые напрасно лупили из автоматов по броне, пытаясь попасть в смотровую щель. Никто из них в нее так и не попал, а понимавший в вождении толк водитель танка, к виску которого был приставлен пистолет, давил метавшихся в диком ужасе по полю бойцов, словно куропаток. Из пяти десятков посланных Красавиным к Старой даче человек уцелело меньше половины, остальные полегли под ураганным пулеметным огнем или были намотаны на гусеницы.

Хотя самому Красавину удалось уйти от разъяренного чудовища, на этом его приключения не кончились. Километров через пять его машину попытался остановить вооруженный до зубов пост ОМОНа. Попадаться ему сейчас было никак нельзя — в джипе Красавина находился целый арсенал. Да и расправиться с ними под эту марку здесь, вдали от шума городского, было проще простого. Что ему и доказали уже в следующее мгновение. Когда до джипа оставалось метров пятьдесят, по нему был открыт ураганный огонь, и водитель машины был убит первой же очередью. Не долго думая, Загладин полоснул очередью по омоновцам, сразу же попадавшим в снег. Пользуясь моментом, севший за баранку Красавин свернул с шоссе и сошел на уходившую в тайгу дорогу. С огромным трудом ему удалось вылезти из колеи и по твердой почве въехать в лес. Загладин тем временем, стреляя из автомата, не подпускал преследовавших их на своем автобусе омоновцев на убойное расстояние. Впрочем, он и сам уже очень скоро увяз, провалившись в какую-то замерзшую лужу. Да и куда ему было тягаться с обладавшим превосходной проходимостью джипом?

Им удалось уйти, и часа через три, с неимоверным трудом пробравшись в обложенный все тем же ОМОНом город, они уже сидели на одной из принадлежавших их группировке квартир. Говорить ни о чем не хотелось, и они молча пили водку и беспрерывно курили. Несколько оживились они, только услышав в последних известиях по телевизору, что сегодня в ходе мафиозной разборки почти полностью уничтожили друг друга две крупнейшие преступные группировки города и был убит печально знаменитый главарь новых Григорий Каротин. Бросив быстрый взгляд на Красавина, Загладин сказал:

— Менты были предупреждены…

Красавин выпил водку и поморщился. Занюхав ее черным хлебом, он только покачал головой. То, что ОМОН появился совсем не случайно, он понял еще там, у Старой дачи.

— А ты не думаешь… — начал было снова Загладин, но Красавин жестом руки остановил его.

Он смертельно устал для того, чтобы сейчас говорить о серьезном. Он не спал уже почти двое суток, и нервное напряжение, частично снятое водкой, начало спадать. И сейчас он хотел только одного: завалиться спать. А уже потом, на свежую голову, и думать, и говорить, и решать. Допив прямо из горла остававшуюся в бутылке водку, Красавин из последних сил добрался до кровати и прямо в одежде завалился на нее. Через секунду он провалился в глубокую черную яму…


Ровно в восемь часов вечера Баронин занял свой пост напротив того самого дома, где его совсем недавно повязали. Он ожидал появления «старого приятеля», надеясь услышать от него хоть что-нибудь интересное. Вчера он тоже продежурил здесь до семи утра, но Зарубин так ни с кем и не поговорил по телефону.

Стоял легкий морозец, и в холодном воздухе кружились редкие белые снежинки. Зима вообще в этом году входила в свои права как-то робко, словно не решаясь перейти наконец в последнее наступление.

В черном небе горели многочисленные звезды, и от этих летавших в ночи белых мух зеленовато-синий свет казался еще холоднее. В холодном своем равнодушии ко всему земному они бесстрастно взирали и на горевший вечерними огнями город, и на тот дом, в котором жил «старый приятель», и на самого Баронина, наблюдавшего за его пока еще черными окнами. Его ожидание снова могло затянуться на довольно неопределенное время, и только при одной мысли о том, что ему придется торчать здесь в лучшем случае до полуночи, Баронина охватывала тоска. Но что делать? Разница с Москвой составляла семь с половиной часов. И если бы даже Зарубину позвонили в шесть утра, для Москвы это было бы самым нормальным временем.

Притопывая на морозе и время от времени поглядывая на зарубинские окна, Баронин успел поразмыслить о многом. Да, творящееся сейчас в России можно было списать на трудности роста. И кто знает, может быть, пройдет десяток-другой лет, и в России появится средний класс, не будут воровать нефть и алмазы, наконец-то заработают законы, и такие, как он, будут цениться на вес золота? Все может быть, но… у него была одна жизнь и светлое будущее, о котором неоднократно твердили большевики, ему уже не увидеть. Пока он был в своей борьбе обречен. Можно победить Симакова, и даже дюжину таких, как он, но никогда и никому не победить систему!

Углубиться дальше в теоретические умопостроения Баронину было уже не суждено. В зарубинских окнах вспыхнул свет, и он увидел хорошо ему знакомый силуэт «старого приятеля», сразу же усевшегося на кухне за телефон. Зарубину вообще по душе была почему-то больше кухня, где он и проводил все свое свободное от разъездов время. Судя по набираемому номеру, он звонил в Москву, в Николо-Архангельске номера состояли из шести цифр, а он, насколько мог видеть Баронин, набирал их минимум двенадцать. Но напрасно раз за разом он набирал московский номер, ему так и не ответили. Оставив телефон в покое, Зарубин отошел от окна и через минуту снова появился рядом с ним с бутылкой водки и какой-то тарелкой, по всей видимости с закуской, в руках. Баронину было хорошо слышно, как он стучит ножом и вилкой по тарелке.

Насытившись, Зарубин снова попытался дозвониться в Москву, и снова его постигла неудача. Махнув рукой, он закурил и включил телевизор, и Баронин сразу же услышал о сегодняшнем побоище у Старой дачи и подвигах новоиспеченных танкистов. «В этой битве между группировками недавно осужденного Каткова и представителями новой волны, возглавляемой не менее известным в регионе Каротиным, — вещал диктор, — пало около сорока пяти человек, в том числе и сам Каротин. Впрочем, война началась еще вчера ночью, когда была взорвана машина известного криминального авторитета Игоря Красавина. Сам Красавин не пострадал, но погибли находившиеся в машине его жена и телохранитель. К сожалению, самому Красавину, — продолжал диктор, — удалось уйти от преследовавших его омоновцев, и в настоящее время о его судьбе ничего не известно…»

Выслушав это не совсем приятное для него сообщение, Баронин только покачал головой. Ему придется тяжело, если Игоря убрали…

Однако снова севший за телефон «старый приятель» не позволил ему отвлечься, ибо на этот раз он попал в яблочко с первого выстрела. И когда ему ответил хорошо поставленный голос, он, не скрывая своего торжества, проговорил:

— Ну вот и все, шеф, сбылись мечты идиота! Коробка в их, а значит, и в наших руках! Мы победили!

— Ну что же, Женя, поздравляю! Ты хорошо поработал! — ответили ему на том конце провода.

— Рокотов купил билет на двадцать восьмое октября! — снова проговорил Зарубин.

— Хорошо, — ответили ему, — прилетишь вместе с ним!

— О’кей, шеф!

— Удачи, Женя!

— До свидания, шеф!

Зарубин положил трубку и довольно потер руки. Глядя на его радостное лицо, Баронину очень хотелось сказать «старому приятелю»: «Рано ты радуешься, Женя, очень рано! И скорее всего, ты опять проиграл!»

Но… не слышал Женя и продолжал кайфовать. А Баронину было грустно. Он не испытывал ни удовлетворения, ни даже злорадства. Да и какое может быть удовлетворение от того, что он вынужден был бороться не на жизнь, а на смерть с собственным приятелем. Ладно бы, если они сражались за идею, а так…

Бросив последний взгляд на продолжавшего праздновать победу Зарубина, Баронин посмотрел на часы. До встречи с Красавиным, если он, конечно, придет на свидание, оставалось сорок пять минут. Несчастный Игорь… Баронину было искренне жаль Красавина. Он хорошо понимал, какие муки должен испытывать этот в общем-то хороший парень. Подумать только! Чуть ли не на глазах погибла его жена! И он почему-то вспомнил глаза и лицо Зои, когда сообщал ей о гибели Мишки. Тяжело, что там говорить…

Отойдя от дома Зарубина, Баронин быстро поймал «левака», на автобусах и троллейбусах он давно уже не ездил. После статей и фотографий в газетах и такой широкой рекламы по телевидению его знал почти весь город, да и Симаков, наверное, не дремал. К великому удивлению и радости Баронина, Красавин пришел ровно в назначенное время. Нельзя было не отметить произошедшей в нем перемены. Глаза у него впали и потухли. Щеки ввалились, а широкий лоб прорезала начинавшаяся между бровями резкая морщина. Слегка обняв Красавина, Баронин мягко сказал:

— Крепись, старина…

У Красавина дрогнули губы, он хотел что-то сказать, но усилием воли сдержался. Баронин вытащил из кармана дубленки плоскую двухсотпятидесятиграммовую флягу коньяку и отвернул закрутку.

— Помянем супругу! — твердо произнес он и протянул коньяк Красавину. — Пусть земля ей пухом будет!

И снова что-то дрогнуло в лице Игоря, как сейчас увидевшего полыхавший «жигуленок» и то, что осталось от его Светки… Взяв бутылку, он сделал несколько больших глотков и вернул ее Баронину.

— Спасибо, Саня…

Ему было приятно, что этот большой и сильный человек разделяет его горе и искренне сочувствует ему.

Баронин допил коньяк и вопросительно посмотрел на Блата. Торопить его не хотелось, но светиться им обоим на улице тоже было ни к чему.

Впрочем, Красавин и сам все прекрасно понимал. Ведь теперь и он был в розыске. Правда, скорее по подозрению в нападении на отряд ОМОНа. Ведь никто еще не доказал его пребывания в том самом джипе, на котором он ездил на разборку. Они закурили, и Блат подробно рассказал Баронину обо всем случившемся за эти сутки.

Итак, многое прояснялось для Баронина. И он не сомневался, что под «коробкой» Зарубин подразумевал именно пароходство. «Коробка» в их, а значит, и в наших руках!» Так он сказал своему шефу. И это могло означать только одно. Зарубин держал под контролем тех, кто прибрал пароходство к рукам, имея на них компромат. И теперь, когда они заполучили желанную «коробку», на свет должна появиться некая папка с синими тесемками и… часть доходов, если вообще не все, перейдет в руки хозяев Зарубина, работавшего, как теперь точно знал Баронин, отнюдь не на государственные структуры… Стало теперь ясным и то, почему он мешал «старому приятелю». Что ж, они учли все правильно! Не взяли в расчет только… его, Баронина!

«Нет, уважаемый Евгений Викторович, — снова подумал он про себя, — мечты идиота далеко еще не сбылись и… вряд ли сбудутся!»

— И еще, Саня, — закончил свой рассказ Красавин, — приехал «старый кореш» Кулябина-старшего…

Баронин довольно кивнул. Что ж, и это, как говорили его подопечные, в цвет! Ведь к этому «старому корешу» протянулась уже не одна ниточка. И все дороги сейчас вели, нет, пока, конечно, не в Рим, а всего лишь на Кедровую улицу, где находился офис «старого кореша».

— И кто же теперь остается на городе? — спросил Баронин.

— Получается, что Клест, — поморщился Красавин.

— А хорошо получается-то, Игорь? — внимательно взглянул ему в глаза Баронин.

И тот прекрасно понял его вопрос. Да, он и сам уже много думал над этим, но… так ничего и не надумал. У него было все: предположения, подозрения! Не было только главного: фактов…

— Во всяком случае, — пожал он плечами, — его люди у Старой дачи тоже погибли…

Баронин скептически усмехнулся. Люди! Кого и когда волновала эта разменная монета в играх сильных мира сего! А уж в их православной стране и подавно. Клест не Бог весть какая величина, но и для него жизнь нескольких боевиков вряд ли представляла хоть какую-нибудь ценность…

И Красавин понял его правильно, но все же с обвинениями не спешил.

— Поговори с Рамсом, — сказал он, — а там посмотрим…

Баронин кивнул. Сотрясать воздух подозрениями было бессмысленно. Мало, конечно, вероятно, но Рамс мог вести и какую-то свою игру.

— Слушай, Саня, — поднял на него глаза Красавин, — а что ты собираешься делать потом? Ведь ты в розыске…

Баронин грустно усмехнулся. Да, жизнь продолжала диктовать свои суровые законы. Разве могло ему присниться даже в самом страшном сне, что его будут искать те же самые люди, с которыми он проработал бок о бок столько лет? И за что? Только за то, что он делал свою работу так, как ее и надо было делать! И Красавин, от которого не укрылась эта улыбка, вдруг вспомнил ревущие от восторга трибуны и себя, швырявшего одного противника за другим на спину. Он даже вздохнул. Да, тогда он тоже мечтал совсем о другом…

— Уже очень скоро я лечу в Москву, — ответил Баронин, — а потом… — пожал он плечами, — будет видно… А ты? Как тебя искать, если что?

— На месячишко исчезну! — ответил Красавин. — Надо кое-что утрясти в Таиланде…

Баронин ничего не ответил, подумав про себя, что уже очень скоро на земном шаре не останется ни одного места, куда бы не добрались российские «крестные братья». Если уже не осталось… И тут же вспомнил о Зое. А может, и ему махнуть в Японию? Но сразу же отбросил от себя эту шальную мысль. Слишком опасным гостем он пока остается, и подвергать любимую женщину опасности еще раз у него не было ни малейшего желания.

— Сделаем так, Саня, — снова заговорил Красавин, протягивая ему несколько визитных карточек. — Вот тебе телефоны в Бангкоке, по которым ты меня сможешь найти! И если что, — улыбнулся он, — милости прошу! Поплаваем и позагораем, ведь там, — с какой-то тоской проговорил он, — вечное лето…

Баронин только вздохнул. И в самом деле! Они уже промерзли до костей на пронизывающем насквозь холодном ветру, а где-то сияло теплое солнце и катило свои голубые воды ласковое море. Видно, несправедливость Всевышним была заложена в сотворенный им мир уже изначально…

— Заметано! — спрятал в нагрудный карман свитера карточки Баронин. — Только еще одно, Игорь!

— Что?

— Мне нужны машина и права!

— Позвони вот по этому телефону, — вырвал из записной книжки Красавин листок бумаги, — и там тебе все сделают!

— Хорошо!

— Ну тогда с Богом! Эх, жаль, на посошок нету! — с сожалением развел руками Блат.

— Кто это тебе сказал, что нету? — улыбнулся Баронин и вытащил из кармана вторую флягу.

— Ну ты силен, старик! — восхищенно посмотрел на него Красавин.

— Давай, Игорь, — протянул Баронин ему коньяк. — За дорогу и успех!

Через мгновение он растворился в темноте. Баронин грустно покачал головой. Красавин даже не мог попасть на похороны собственной жены. Впрочем, что это за похороны… Гроб и в нем обуглившаяся головешка…


На следующий день, получив по рекомендации Красавина повидавший виды, но тем не менее бывший на хорошем ходу «жигуленок» и права, Баронин быстро мчался по загородному шоссе. Отъехав от города километров на тридцать пять, он свернул на проселочную дорогу. Стоял легкий морозец, и машина легко катила по весело хрустевшей под ней тонкой ледяной корке. Проехав еще километра два, Баронин оставил машину в густых кустах, на которых еще вовсю зеленели листья, и направился к хорошо ему известной заимке, где сейчас расслаблялся после визита в столицу тот самый Рамс, с которым он уже давно горел желанием повидаться.

Начинало темнеть, и тревожную лесную тишину нарушали только редкие крики еще не угомонившихся на ночлег птиц. Шел Баронин не долго, минут двадцать, и, преодолев длинную, едва присыпанную снегом балку, наконец увидел показавшиеся ему такими желанными в пустом и холодном лесу огоньки заимки. Совсем низко над ним пролетела, тревожно крича, какая-то птица, и Баронин вспомнил ту ночь, когда он сидел у себя на даче и кричавшая далеко в тайге птица вот так же о чем-то предупреждала его. Он усмехнулся. Теперь ей надо было предупреждать уже другого…

На заимке было четверо: два охранника и сам Рамс, парившийся с «массажисткой» в бане. С Матвеем Фомичом Кутаковым, как прозывался в миру хозяин заимки, Баронин был знаком давно и знал его с далеко не самой лучшей стороны. И даже когда-то вязал его за взятую им кассу. Правда, со временем хитрый и осторожный Рамс сменил масть и, пользуясь демократическими свободами, принялся бомбить нечистых на руку директоров предприятий, заключавших договоры с иностранными партнерами. Работал по одной и той же хорошо проверенной им схеме. Получив достоверную и хорошо оплаченную информацию о стоявшей в договоре сумме и реальной цене, он начинал шантажировать ловкачей чуть ли уже не в самолете, и тем не оставалось ничего другого, как только откупиться от него. Да и сейчас Кутаков занимался в группировке Клеста «экономическими вопросами»…

Ждал Баронин долго и даже успел замерзнуть. К тому же началась пурга, и он чувствовал себя в продуваемом насквозь темном лесу не очень уютно. Только через полтора часа из бани выпорхнула стройная девушка в накинутой на джинсовое одеяние дубленке, а вслед за ней появился и сам хозяин заимки, массивный, среднего роста мужчина лет пятидесяти, с малиновым от пара лицом и покрасневшими глазами. За ним вынырнули охранники, рослые, коротко остриженные парни в одинаковых спортивных костюмах.

— Попарьтесь по одному! — бросил на ходу Кутаков. — После вчерашнего на нас некому нападать! — усмехнулся он.

Один из телохранителей вернулся в баню, а второй двинулся за Кутаковым к его «резиденции» — крепко срубленной избе, из большой трубы на крыше которой валил седоватый дым. При желании Кутаков, конечно, давно мог бы воздвигнуть здесь более современное строение. Но суперсовременная вилла у него уже была, а в этой тайге он хотел все оставить так, как есть.

Вслед за ними осторожно двинулся и Баронин. Он уже знал, что ему делать. Но не успел Кутаков скрыться в своей «резиденции», как ее дверь снова открылась и на пороге появилась «массажистка».

— Ты куда? — удивленно взглянул на нее поднявшийся на крыльцо и чуть было не столкнувшийся с ней охранник.

— Туда! — улыбнулась девушка, указывая рукой на баню.

Охранник, плотный парень с крутыми плечами и могучей шеей, сошел вслед за девушкой с крыльца и проводил ее одновременно загоревшимся и удивленным взглядом. Подобного жеста он от «папы» не ожидал! И пожалел о том, что не остался париться первым…

И ему было чего жалеть! До крыльца он уже не дошел. Подкравшийся к нему со спины Баронин ударом ребром ладони в основание черепа уложил его на покрытую белой крупой промерзшую землю. И выполнил он его так, как когда-то учил Ли Фань. Баронин затащил парня в сени и на всякий случай связал, заклеив рот припасенным специально для подобных ситуаций пластырем. Прислушавшись, он осторожно двинулся к комнате, в которой находился Рамс. Проходя через сени, сквозь открытую настежь дверь он увидел небольшую, но очень уютную комнатушку, где, по всей видимости, располагались телохранители.

Кутаков лежал на роскошной широкой кровати с каким-то порнографическим журналом в руке. На стоявшем рядом столе были открытая бутылка с шампанским, коньяк и бокалы. Откуда-то сверху лилась приятная музыка, сопровождаемая страстными стонами совокупляющихся.

— Привет, Матвей! — негромко позвал мужчину Баронин, нарушая эту идиллию.

Удивленный хозяин опустил журнал и чуть было не поперхнулся лимоном, который он обсасывал после очередной рюмки коньяку.

— Барон?! — изумленно и в то же время испуганно проговорил он.

— Он самый, — улыбнулся Баронин, — кто же еще!

— Ну ты силен! — изобразил на своем лице вымученную улыбку Матвей.

— Силен! — насмешливо согласился Баронин. — Не так, конечно, как ты, но кое-что есть…

— Выпить хочешь? — натянуто улыбнулся Рамс, кивая на стол.

Он уже понимал, что им предстоит трудный разговор, и тем не менее пытался делать хорошую мину при плохой игре. Его деревянная улыбка не могла обмануть Баронина. Он хорошо видел в глазах уже сидевшего на кровати Кутакова настороженность и страх. Но выпить согласился. Да и почему не пропустить пару рюмок хорошего коньяка после блуждания по холодному лесу?

— Давай! — охотно согласился он. — Беседовали мы с тобой в свое время предостаточно, а вот выпивать не приходилось! Только учти, что опять банкую я! — на всякий случай поиграл он пистолетом, который продолжал держать в руках.

— Учел! — поморщился Матвей, хорошо знавший, с кем он имеет дело. Не кто иной, как Баронин, брал его лет пятнадцать назад, когда он еще специализировался на ограблениях касс всевозможных советских предприятий.

Поднявшись с кровати, он накинул на татуированные плечи толстый стеганый халат и быстро разлил по рюмкам коньяк.

В комнате было тепло, даже душно. И намерзшийся в лесу Баронин почувствовал, как его щеки и уши начинают гореть, как у всех, кто с холода входил в жарко натопленное помещение.

— За что выпьем, Саня? — взглянул он на Баронина.

— За пароходство, за что же еще! — усмехнулся тот. — Я тебя тоже поздравляю! Молодец!

Матвей скользнул по Баронину долгим оценивающим взглядом и кивнул. Чокаться, правда, не стал. Выпив, он поставил рюмку на стол и вытащил из лежавшей рядом пачки сигарету. Он все еще пытался изображать радушного хозяина, но сам в это время лихорадочно соображал, от кого же на самом деле явился к нему этот бывший опер. А может, не бывший? И вся эта история с его отставкой самая обыкновенная ментовская туфта! Могло быть такое? Конечно, могло! Впрочем, какая разница, на кого сейчас работал Барон, на ментов или на того же Ларса, с которым его связывала такая нежная дружба с пеленок! Он пришел к нему не ради рюмки коньяку. Зачем? Да колоть, зачем же еще! И черт его знает, что там у него в загашнике! Тем не менее он опять улыбнулся и вопросительно взглянул на Баронина.

— Сейчас, Матвей, — продолжал самым что ни на есть задушевным тоном тот, — ты ответишь мне на несколько вопросов, а потом мы с тобой расстанемся! Но, — поднял он указательный палец правой руки, — обманывать меня я тебе не советую, только себе хуже сделаешь! А ты мое слово знаешь!

Матвей хмуро кивнул. Да, что-что, а слово этого крутого мужика он хорошо знал. И получив его, мог быть спокоен. Кем-кем, а фраером Барон не был. Он хорошо помнил весьма поучительную в этом смысле историю, случившуюся с его же быками.

Красуясь на «мерседесе» и пугая и гаишников, и водителей, они куражились на трассе, изображая из себя крутых. И все, понятно, уступали им дорогу. Да и кому охота связываться с не знавшими пощады громилами? И только один «жигуленок» не подумал уступать им дорогу и прижиматься к обочине. И они, несказанно обрадованные поводу размяться, остановили не желавшего подчиняться наглеца. Но, на их беду, этим наглецом оказался Барон. Не обратив ни малейшего внимания на угрозы размазать его по мокрому асфальту, он очень быстро сам уложил на этот самый мокрый асфальт одного из быков. И тот очень долго после этого приходил в себя. А вот со вторым Барон поступил гуманнее. Разоружив, он заставил его проползти по шоссе метров двести пятьдесят, а потом сам же отвез его в больницу залечивать ободранные до крови локти и колени. Не раз и не два общавшийся с Барониным, Кутаков часто думал об этом человеке. Много повидавший в жизни, он часто задавался вопросом, почему этого отчаянного и справедливого опера нельзя было купить, как они покупали на корню многих его коллег? Он точно так же, как и они, получал какие-то жалкие гроши, каких ему самому не хватило бы даже на один хороший вечер в кабаке, точно так же был этим недоволен — и тем не менее не шел на весьма лестные для него предложения. А купить Барона желающих было предостаточно. Да и друг детства опять же… Кто-кто, а Ларс бы нашел способ подкинуть старому приятелю на бедность! И тем не менее… Значит, было в нем нечто такое, чего никогда не мог понять Матвей! И это что-то заставляло его смотреть на Баронина несколько иными глазами.

Ничего не ответив на замечание Баронина, Кутаков снова разлил коньяк и тут же залпом, как давно уже не пил этот благородный напиток, опрокинул рюмку. Баронин пить не стал.

— Итак, — включил он в кармане магнитофон, — начнем, помолясь! Ты заказывал в Уссурийске Ларса от своего имени? — слегка наклонив голову, насмешливо посмотрел он на снова взявшегося за сигарету Рамса.

От неожиданности тот вздрогнул так, что чуть было не опалил себе ресницы зажженной зажигалкой. Ничего подобного он не ожидал. В боксе это называется нокаут. Да, Барон знал, что делал! И думай, что теперь: выкидывать полотенце или идти в клинч… Впрочем, чего думать! Если Губа его сдал, а оно, видно, так и есть, ему в любом случае кранты. Он поднял руку на неприкасаемого! На коронованного высшей воровской сходкой России «крестного отца» целого региона! И хорошо, если еще просто прирежут или пристрелят, могут ведь еще и помучить напоследок, чтобы другим неповадно было!

И Матвей, с лица которого всего за какую-то долю секунды сбежала вся краска, понимая, что его жизнь и смерть находятся сейчас в руках у сидевшего напротив человека, хрипло выдохнул:

— Нет, конечно…

Он взял сигарету и нервно щелкнул зажигалкой. Она почему-то не зажигалась. И он, яростно щелкнув ею несколько раз, с силой запустил ее в угол комнаты. Прикурив от стоявшей здесь же, на столе, уже догоравшей свечи, он жадно затянулся и поведал всю подноготную своей поездки в Уссурийск.

— А за что убили Попова? — удовлетворенный исчерпывающим ответом Рамса, задал Баронин свой второй, не менее убийственный для его нервов, вопрос.

Кутаков усмехнулся и покачал головой. Да, Барон пришел к нему не с пустыми руками и был буквально начинен информацией. Видя замешательство допрашиваемого, Баронин на этот раз плеснул ему коньяку, и тот жадно выпил спиртное.

Когда Рамс пропустил рюмку, Баронин, дав ему отдышаться, нанес новый удар, не уступавший по силе двум первым.

— А теперь, — взглянул он авторитету в глаза, — расскажи мне о том, кто навел на Старую дачу ОМОН?

И задал он этот вопрос таким уверенным тоном, что у Кутакова не осталось даже сомнений в том, что Барон и без него хорошо знает, откуда у кого растут ноги. Тем не менее он подробно поведал об имевшем место тайном сговоре с новыми за спиной Блата. Выговорившись, он снова налил себе коньяку, и на этот раз Баронин составил ему компанию. Теперь он мог себе позволить расслабиться. Записанные на магнитофон откровения одного из основных действующих лиц разыгрываемой драмы открывали совершенно новую страницу в деле, которое он окрестил про себя «приватизацией».

— Ну что же, Матвей, — поставив пустую рюмку, поднялся он из-за стола, — беседой я доволен… И не вздумай посылать за мной своих орлов! О братьях-разбойниках знаю не я один, но обещаю без нужды тебя не подставлять! Это ваши дела! Все, будь здоров!

Баронин насмешливо подмигнул и двинулся к двери. Выстрела в спину он не опасался, слишком на толстом крючке сидел у него Кутаков.

Уже хлопнула входная дверь, а Кутаков все еще продолжал сидеть на своей царственной кровати, тупо глядя перед собой. Слишком резок был переход от полнейшей безмятежности всего полчаса назад до почти скорбного уныния, в которое он впал сейчас. И ему повезло: Барон действительно не станет шантажировать его при первом же удобном случае. Если он, конечно, и по сей день оставался все тем же Бароном, каким он его знал. Жизнь могла сломать и его, да и старый друг-приятель Ларс опять же… Несмотря на стоявшую в комнате жару, только при одном упоминании этого имени он зябко подернул плечами и потянулся за коньяком…

Опрокинув почти полный стакан, закурил, но желанное тепло не приходило — слишком напряжены были нервы. Из-за двери послышался громкий стон. Кутаков надел теплый спортивный костюм и кроссовки и пошел на двор. В сенях наткнулся на начинавшего приходить в себя от страшного удара охранника, сидевшего на полу и таращившего на него свои круглые и все еще пока бессмысленные глаза. С трудом сдержавшись, чтобы не пнуть его ногой, он в сердцах плюнул ему в лицо и поспешил в баню. На улице кружила уже настоящая пурга, больно хлестнувшая его по лицу ледяной крупой.

— Суки! — неизвестно к кому обращаясь, выругался он, и пурга, подхватив брошенное им слово, унесла его куда-то далеко в лес.

Словно разъяренный тигр, он ворвался в предбанник, где пил пиво с «массажисткой» его второй телохранитель, и, срывая зло на ни в чем не повинных людях, устроил там дикий погром. Привыкший к подобным эскападам охранник с непроницаемым лицом наблюдал за истерикой хозяина, а насмерть перепуганная девушка, забившись под стол, с ужасом смотрела на его налитые кровью глаза и летавшую по воздуху посуду…

Глава 7

Юрий Вожаков возвращался в Москву в самом приподнятом расположении духа. Одержанная крупная победа тешила его самолюбие, и ему приятно было сознавать, что и на этот раз его мысль, нервы и воля оказались сильнее, чем у его противников. Целый год он ждал этой минуты, и когда она наконец наступила и прилетевший утром Рокотов сообщил, что пароходство у них в руках, он вздохнул свободно. Рад был и сам Алтунин и тут же, не отходя от кассы, не только вручил ему двадцать пять тысяч обещанных наградных, но и отпустил на Канары. И только при одной мысли о том, что целых десять дней он проведет в настоящем раю, позабыв о тревожных буднях начальника службы безопасности и серой скучной Москве, на него накатила теплая волна сладких воспоминаний. В свое время он, искусно разыгрывая роль прожигавшего жизнь богатого бездельника, на славу погулял на этих сказочных островах…

Ему, битому и перебитому в годы застоя, нравилось работать с Алтуниным. И не только из-за щедрой оплаты труда, это само собой. Он снова чувствовал себя востребованным. Ведь в последнее время, когда загнивание государственного аппарата уже вошло в завершающую стадию, работать в ПГУ стало невыносимо. Страшно мешали сынки и прочие расплодившиеся до безобразия племянники царственных особ, словно нарочно собравшиеся в его отделе. И когда близкий родственник секретаря ЦК завалил чуть ли не всю резидентуру в одной из ближневосточных стран, уставший терпеть всю эту мерзость Вожаков впервые в жизни взбунтовался. Как сейчас он помнил свой визит к самому Андропову и холодное поблескивание его дорогих очков. Его, руководителя могущественного ведомства, перед которым дрожало хваленое ЦРУ, волновало тогда совсем не то, что погибли люди и развалена с таким трудом налаженная агентурная сеть, а то, как бы не испортить из-за этого отношения с ЦК.

Конечно, ушел он, а бездельник и разгильдяй, вселяя страх в сердца работавших в Швейцарии разведчиков, благополучно переехал из Дамаска в Женеву. Правда, уже в восемьдесят шестом Вожакова вернули на «фирму». Крючкову были нужны опытные кадры. Но в девяносто первом, когда началась вся эта свистопляска вокруг памятника Дзержинскому, а потом и вокруг спецслужб, Вожаков снова оказался не у дел. Но на этот раз он не унывал, знал, что уже очень скоро его позовут совсем другие люди. И они действительно позвали его. В одно из самых крупных и многообещающих СП. Там его и нашел Алтунин, крупный партийный функционер в недавнем прошлом и преуспевающий банкир в настоящем. Ему была нужна хорошо поставленная служба безопасности с сильным человеком во главе. А врагов у него хватало…

Неожиданно его «Волгу», а не любивший по давно выработанной привычке привлекать к себе внимание Вожаков до сих пор предпочитал ее иномаркам, подрезали два «жигуля». Вожаков остановился и на всякий случай расстегнул пальто, под которым висел в кобуре пистолет. Но достать так и не достал, с одного взгляда определив в тормознувших его людях «своих». Бывших или настоящих — другой вопрос, но в том, что попросившие его пересесть в один из «жигулей» люди были одной с ним крови, он не сомневался.

— Вы можете называть меня Алексей Алексеевич, — представился ему сидевший в салоне «жигуленка» мужчина лет сорока, в кожаной куртке и черной кепке, из-под козырька которой поблескивали острые глаза.

Вожаков кивнул. Алексей Алексеевич так Алексей Алексеевич! Главное, что «свой». Значит, не будет ни криков, ни угроз, как это было свойственно доблестной милиции, работавшей преимущественно ломами. Но он хорошо знал цену этой корректности! Да, этот Алексей Алексеевич, или как его там, не будет грозить пистолетом и камерой с уголовниками, он будет спокойно и вежливо говорить с ним, но каждое произнесенное им слово будет разить куда сильнее любой дубинки. Одним словом, ювелиры…

— Я хочу вам кое-что показать! — продолжал Алексей Алексеевич, беря в руку лежавший у него на коленях пульт к видеотехнике.

— Если хотите, то показывайте, — спокойно ответил Вожаков, доставая пачку «Мальборо». — Вы позволите?

Алексей Алексеевич кивнул и включил видеомагнитофон. На засветившемся экране Вожаков увидел небольшую подмосковную речушку, себя, сидевшего на складном стуле с удочкой в руках и… Рокотова. Да, так все оно и начиналось, и в то утро он дал Рокотову добро на проведение акции… В следующих кадрах он снова увидел себя все с тем же Рокотовым, только уже не на речке, а в кафе на Ленинградском шоссе, куда они заезжали с ним сегодня утром. И венцом кинематографического творчества Алексея Алексеевича явилась, конечно, его недавняя беседа с Алтуниным. Да, поспешил он со своими блестящими реляциями, явно поспешил. На деле его победа обернулась самым что ни на есть сокрушительным поражением. И хотя ни один мускул не дрогнул на холеном лице Вожакова, почувствовал он себя очень неуютно. Давно его не били так по щекам…

— Впечатляет? — взглянул на Вожакова отдавший должное его выдержке Зарубин.

— Вполне… — кивнул тот, понимая, что сейчас последует торг.

— Это далеко не все, чем мы располагаем, — словно прочитав его мысли, поспешил «утешить» его Зарубин. — И если желаете полюбопытствовать…

— Избави Господь! — усмехнулся Вожаков, слегка махнув рукой. — Хватит и этого!

И он испытующе взглянул на Алексея Алексеевича, как бы приглашая его открыть карты. И тот открыл. Сразу туза.

— Пятьдесят процентов! — последовал быстрый и четкий ответ.

«Ну вот, — усмехнулся про себя Вожаков, — и до дубины дело дошло!»

— Если ваш шеф, — в голосе Алексея Алексеевича впервые зазвучал металл, — сделает хоть одно неправильно нами истолкованное телодвижение, то… — Он не договорил и только развел руками.

Вожаков едва заметно улыбнулся.

— Мой шеф не очень большой любитель физических упражнений.

— Дай-то Бог, чтобы он таковым и оставался! — совершенно искренне ответил Зарубин. — Засим я прощаюсь с вами, Юрий Васильевич… На днях вам позвонят и передадут от меня привет, связь мы будем держать только с вами… Все!

Уже вылезая из салона, Вожаков на мгновение задержался и, посмотрев отхлеставшему его по щекам человеку в глаза, все-таки сказал:

— Mes compliments[2].

И Алексей Алексеевич, который хорошо знал, с каким мастером плаща и кинжала он имеет дело, несмотря на всю свою выдержку, не сдержал довольной улыбки.

— Merci[3], — тоже по-французски ответил он и, помолчав, добавил: — Et prennez mes condoleances[4].

Вожаков кивнул и быстро направился к своей «Волге». «Жигулята» ушли первыми, а он еще долго сидел и курил одну сигарету за другой. Лежавшая у него в кармане тугая пачка долларов жгла его, словно раскаленный утюг. Да, давно ему не было так стыдно. Не перед Алтуниным, нет! Перед самим собой. Мозги-то оказались сильнее в конечном счете не у него! А он, почивая на лаврах и теша свое самолюбие, не только сам угодил в расставленную для него ловушку, но затащил в нее и Алтунина. Которому не оставалось ничего другого, как только подписать безоговорочную капитуляцию…

И тот подписал, но при этом посмотрел на своего шефа СД с таким откровенным презрением, что Вожаков сразу же заговорил о своей отставке. Да, против него работали профессионалы высшего уровня, да опасность, как это и случается в большинстве случаев, пришла с самой неожиданной стороны, ибо ему не могло даже прийти в голову, что Рокотов, фигура по большому счету проходная, приедет в первопрестольную уже под колпаком этого самого Алексея Алексеевича. Все так! Но на то он и был шефом безопасности и получал сумасшедшие деньги, чтобы предупреждать подобные игры.

Но Алтунин отставки не принял. Он хорошо знал, что в той пока еще очень мутной воде, где ему приходилось плавать, оставленные ему пятьдесят процентов далеко не самый плохой исход. Но… и он был далеко не мальчиком в подобных играх и сдаваться на милость победителя не собирался. И найти замену, да еще в такой ситуации, Вожакову было практически невозможно. Посвящение в дело нового человека могло обернуться только новыми неприятностями. Да и не меняют коней на переправе! И так и не произнеся ни единого слова в упрек и выразив все, что он думал по этому поводу, в своем красноречивом взгляде, он тем не менее весьма недвусмысленно намекнул на то, что за битого, пусть, может, и не всегда, но все же дают двух небитых… И Вожаков вздохнул с облегчением. Вся тайная суть этого иносказания сводилась только к тому, что он получил возможность отыграться…


Изящная, с точеными ногами и высокой грудью стюардесса, очаровательно улыбаясь, попросила застегнуть посадочные ремни и не курить. Авиалайнер «Дели — Пхукет» шел на посадку.

Баронин с интересом прильнул к иллюминатору и сразу же увидел голубое, сверкавшее на солнце расплавленным серебром море, изумрудную зелень джунглей и тянувшийся вдоль всего побережья белый песчаный берег. После утомительных московских пейзажей открывшаяся ему с высоты трех птичьих полетов идиллия производила впечатление. Хотя летел он в этот рай далеко не по собственному желанию…

В обозначенный Зарубиным день он прилетел в Москву за три часа до Рокотова и «друга юности» и с чиновником в тот день уже не работал. Его и встречавшего его седовласого вальяжного мужчину лет шестидесяти, в кожаном пальто на легком белом меху сразу же повели люди Зарубина. И идти за ними дальше Баронин не рискнул. Да и зачем? Пусть чуть позже, но он обязательно все узнает от «друга юности». А вот дальше случилось непредвиденное, и он был вынужден срочно поменять затянутую серыми тучами родную столицу на солнечный тайский берег. Перед самым отлетом в родные пенаты Рокотов встречался с неким господином Кальниковым и имел с ним непродолжительную, но весьма содержательную беседу. И речь шла о доставке из уже известной Баронину от Кутакова Голубой Пади первой партии «товара». Рокотов очень хотел видеть в роли курьера самого Кальникова, на что тот в конце концов и согласился. Но у посольства Германии, куда совершенно неожиданно после встречи с чиновником отправился Кальников, он попал в поле зрения двух неприметных граждан в штатском, от которых едва унес ноги. А на следующий день, выходя из снимаемой им квартиры, он нарвался на двух «сапогов» с автоматами, которые, окинув его долгим внимательным взглядом и о чем-то посовещавшись, медленно направились к нему. Хотя ему и на этот раз удалось уйти, больше испытывать судьбу, и без того никогда не отличающуюся особым терпением, он не решился. И вот тогда-то он вспомнил о спасительном Бангкоке. В тот же день купил шоп-тур и через Дели вылетел в Таиланд…

Пройдя таможню, Баронин вышел в просторный холл, залитый солнечным светом, и сразу же увидел улыбающегося Красавина, уже успевшего покрыться желтым азиатским загаром.

— Рад тебя видеть, Саня! — слегка обнял он Баронина. — Как долетел?

— Хорошо, Игорек! — рассмеялся Баронин, даже позабыв на радостях, скольких нервов стоила ему одна только посадка в самолет. Израильский паспорт никак не вязался с его далеко не семитскими чертами лица, и на Навруцкого он явно не тянул…

— А почему в Пхукет, Саня? — спросил Красавин, когда они, перейдя вокзальную площадь, уселись в маленьком кафе на открытом воздухе рядом с небольшой красивой пагодой, из которой доносился мягкий звон колоколов.

— В Бангкок не было билетов, — улыбнулся продолжавший наслаждаться покоем Баронин. — К тому же «Айрин» предоставляет прямые рейсы, а на «Аэрофлоте» лететь у меня не было желания!

— Ясно! — кивнул Красавин. — Обмоем приезд-то? — улыбнулся он.

— И еще как! — рассмеялся Баронин, которому и на самом деле очень хотелось выпить.

Но уже в следующее мгновение улыбка слетела с его лица.

Всего в трех метрах от него работники кафе растягивали в длину здоровенную кобру, причем настолько умело, что та даже не сопротивлялась. А растянув, перешли ко второму, еще более поразившему Баронина действию. Один из парней вытащил из-за черного пояса, резко выделявшегося на его белом фартуке, кривой нож и одним рассчитанным движением вспорол змее живот.

— Что он делает? — недоуменно посмотрел на Красавина Баронин.

— Все нормально, Саня! — улыбнулся тот, уже привыкший к этому неоднократно виденному им в Таиланде зрелищу.

Тем временем парень, разрезавший кобре живот, вытащил из него какую-то крупную артерию и неуловимым движением вскрыл ее. И в ту же секунду невесть откуда появившийся третий таец подставил под льющуюся кровь стаканы, наполовину заполненные какой-то красноватой жидкостью.

Баронин и глазом не успел моргнуть, как два из них оказались у них на столе вместе с двумя дымящимися тарелками с као пат гай — обжаренным рисом с курицей. Улыбнувшись, официант подмигнул Баронину хитрым черным глазом и, отойдя метра на три, замер в почтительном ожидании вместе с двумя своими товарищами.

Подозрительно взглянув на стакан с неведомым ему напитком, Баронин посмотрел на улыбавшегося Красавина.

— Не бойся, Саня! — успокоил его тот. — Здесь, — кивнул он на стаканы, — коньяк! Смешанный с кровью кобры он дает поразительный эффект! Так что пей смело! — поднял он свой стакан. — С приездом!

Видя нерешительность Баронина, он, еще раз улыбнувшись, медленно и явно смакуя выпил эту странную, в глазах Баронина, смесь. И тот, ободренный его примером, проглотил гремучий коктейль. Нельзя сказать, чтобы напиток уж очень понравился ему, но внезапно его тело приобрело какую-то необыкновенную легкость, которую он всегда испытывал после занятий энергетикой. Видимо, этот и на самом деле чудодейственный напиток каким-то образом воздействовал не только на нервы, но и на меридианы.

Понимая, что Красавин ждет от него рассказа, он не стал томить его ожиданием. И рассказал обо всем случившемся с ним в России в тех пределах, в каких считал нужным. А тот, в свою очередь, познакомил Баронина с положением дел в Таиланде. Они, к явному неудовольствию последнего, мало чем отличались от российских. Здесь шла, по сути дела, та же самая война за место под тайским солнцем. Только с азиатами.

Впрочем, Красавин тут же заметил:

— Тебя это не касается, Саня! Это наши дела!

— Да нет, Игорек, — улыбнулся тот, — теперь уже и мои! И вот что я тебе скажу…

По мере того как он говорил, лицо Красавина прояснялось все больше и больше. А когда Баронин умолк, он серьезно проговорил:

— Ты велик, Саня!

Пожав плечами, Баронин закурил. Велик, значит, велик! Но то, что предложил он, действительно стоило куда дороже всех этих автоматных трелей на ночных улицах.

А когда из пагоды донесся мелодичный звон колоколов, Красавин спросил:

— Как поедем в Бангкок? На автобусе или самолетом?

— А сколько идет автобус?

— Четырнадцать часов… Автобусы самые современные! Идут вдоль моря!

— Тогда на автобусе, — ответил Баронин. — Хочу посмотреть страну! Кто знает, придется ли когда-нибудь еще побывать здесь!

Им не повезло, поскольку последний автобус только что ушел, а следующий уходил только в пять часов утра.

— Ничего! — таинственно улыбнулся Красавин. — Мы найдем чем заняться!

И они нашли! Минут через пятнадцать Красавин, уже, видимо, поднаторевший в подобных делах, привел Баронина в какое-то заведение, на рекламе которого была нарисована склонившаяся над мужчиной женщина. Судя по этой картинке, здесь был массажный салон, или, говоря проще, местный публичный дом.

— С этим делом, — улыбнулся, пропуская вперед себя в стеклянную дверь салона Баронина, Красавин, — здесь благодать! У меня сложилось такое впечатление, что в Бангкоке все население разделено на две части! Одна — проституирует, а другая — сутенерствует! Таксисты, бармены, официанты, метрдотели, служащие — все из кожи лезут, чтобы только затащить тебя в какой-нибудь бордель! Похоже, здесь царит всеобщий культ траха, которому служат все! Женщины, мужчины, подростки любого пола, старухи… Мы с тобой обязательно сходим на Паттайю, пляж недалеко от Бангкока. Вот там посмотришь на чудеса! Чего там только нет! Садомазохисты, трансвеститы и даже зоофилы!

— И трансвеститы процветают?

— И еще как! Их здесь полно! Я уже научился их различать! — усмехнулся Красавин. — По направленному на твою ширинку взгляду! А в самой Паттайе у них есть даже свой театр «Алказар», и многие наши лохи, — весело рассмеялся он, — то и дело прокалываются с ними! Клеют, приводят в номер, а потом выгоняют! Но бабы здесь действительно хороши! Как говорят, самые лучшие в Юго-Восточной Азии…

«Малайзийка, — вспомнил Баронин дневник Чехова, — чудо как хороша в постели. Поцелует тебя и засмеется. Возьмет в руки твоего «мальчика» — и снова засмеется…»

Жалко, конечно, что великий писатель не доехал до Таиланда. Что бы он, интересно, написал о тайках?

Сидевший в фойе «массажного» дома молодой парень, лет двадцати восьми, с сальными наглыми глазами, одетый в белые шорты и голубую шелковую рубашку, осведомился, какие услуги требуются господам. Желают ли они получить девушку или пару девушек на всю ночь, на несколько часов или только для разового использования? Чем будут заниматься? Массажем, сексом или и тем и другим?

Господа пожелали заниматься и тем и другим всю ночь с парой девушек. Распорядитель довольно улыбнулся и тут же запросил с них по сто двадцать долларов. Удивленный Баронин посмотрел на Красавина.

— В «Золотой гавани» берут больше!

— Он и это-то загнул! — пояснил Красавин. — И начни я возмущаться дороговизной, он сразу бы начал уступать! Его счастье, — усмехнулся он, — что я не приучен торговаться!

Баронин откровенно рассмеялся. Ему и в самом деле еще не приходилось видеть торгующегося авторитета. Ведь «по понятиям» в этом был особый шик. Пришел в кабак — гуляй, бродяга, на всю железку!

Через минуту Баронина привели в небольшую, покрытую циновками комнату, где среди множества каких-то причудливых растений, на фоне огромного и красиво освещенного изнутри аквариума, в котором плавали невиданной расцветки рыбы, сидело несколько девушек, причем некоторые из них даже еще не вышли из детского возраста. При виде мужчин они заулыбались и принялись демонстрировать свои прелести. Но Баронин остался к ним холоден. Особого впечатления они пока не производили. Правда, в устремленных на него взглядах было столько призыва и нежности, что он махнул рукой стоявшему рядом распорядителю:

— О’кей!

Тот заулыбался и предложил выбирать девушек. И когда были выбраны те, кто постарше, девочки, радостно засмеявшись, подхватили его под руки и повели в «номера». В небольшой комнатке царил мягкий полумрак и стояли все те же экзотические растения. Один из углов занимала роскошная широкая деревянная кровать, а напротив, у другой стены, размещалась довольно вместительная купель, наполненная какой-то удивительно благоухавшей водой розового цвета. Быстро раздевшись, девушки остались в одних набедренных повязках. Одна из них нажала на вмонтированную в стену кнопку, и комната наполнилась мягкой и удивительно спокойной восточной мелодией, под которую девушки принялись с великим знанием дела раздевать Баронина. А когда тот остался в чем мать родила, его посадили в теплую и пахнувшую цветами воду купели и принялись мыть. И тоже ласково и умело. Так молодые матери моют грудных детей. Они мыли его практически везде, но, к великому удивлению Баронина, он и не думал возбуждаться. Более того, он чувствовал себя все более и более расслабляющимся. А потом, когда его отвели на ложе и намазали какими-то благоухавшими бальзамами, началось то, о чем Баронин столько раз слышал от посетивших эту удивительную страну людей. Эротический массаж!

И чего только не вытворяла эта сладкая парочка на его большом и мускулистом теле! Девушки медленно, чуть ли не в такт музыке, прорабатывали его мышцы и суставы практически всем, чем их только наградила природа! И опять же мягко и ненавязчиво. Правда, довольно скоро Баронин не мог оставаться совсем уж безучастным к этим играм, и тонко чувствовавшие ситуацию девушки сразу же занялись его «мальчиком». Только в отличие от малайзиек, так поразивших Антона Павловича, они брали его не только в руки…

А потом… началось великое пиршество плоти, и снова Баронин не смог не оценить их великолепного, даже отточенного мастерства. Со своими «нефритовыми гротами», а именно так на языке величайших мастеров любви — даосов называлось лоно, они творили буквально чудеса, сжимая и расслабляя их так, что уже очень скоро сам Баронин стал слегка постанывать, чего с ним еще не случалось в жизни! Особенно если учесть то, что вторая девушка отнюдь не бездействовала в это время, а продолжала ласкать спину и ягодицы Баронина. А когда уже по-настоящему распалившийся Баронин вступил в яростный финал-апофеоз, то и здесь его ждало море удовольствий.

Потом его снова вымыли и сделали массаж. Только на этот раз успокаивающий. И когда он, чувствуя во всем теле несказанную легкость и никогда еще не испытанную им раньше сладостную истому, блаженно развалился на кровати, одна из девушек все с той же детской улыбкой на лице, но тем не менее совершенно серьезно поинтересовалась, не желает ли господин повторить все с начала? Как ни хорошо было Баронину, но он отказался, а потом и вовсе отпустил чудесниц, заявив, что спать предпочитает один…

Он проснулся в четыре часа и чувствовал себя заново родившимся. Вот так и надо жить! А они? Пятая пятилетка, седьмая, встречный план, пятилетке качества — рабочую гарантию! От этих диких слов он даже зябко передернул плечами, настолько нелепыми они ему сейчас, из его далека, показались.

Быстро окунувшись в бассейн, он вытерся и оделся. Красавин уже ждал его внизу. Завидев спускавшегося с лестницы Баронина, он улыбнулся:

— Ну как, Саня?

Баронин только поднял большой палец правой руки.

— Прекрасно! — Красавин взглянул на часы. — У нас есть еще тридцать пять минут! Позавтракаем?

— Ты знаешь, — покачал головой Баронин, — что-то неохота! Если только кофейку!

Красавин щелкнул пальцами, и в салоне тут же появился распорядитель. А еще через пять минут на столе стоял кофейник и кувшинчик с молоком.

Покидая гостеприимный салон, Баронин столкнулся со своими вчерашними дамами. И те, завидев его, выразили такой бурный восторг, словно встретили давно похороненного ими родственника. Баронин ласково потрепал девушек по щекам.

Неожиданно он вспомнил свою работу и усмехнулся. Боже, как он был сейчас далек от всей этой казенщины и суеты! А ведь не случись с ним того, что случилось, он и сейчас сидел бы в своем прокуренном кабинете и ловил тех, кого ему милостиво разрешили ловить! Нет, что там говорить, сто раз права старинная русская пословица, гласившая, что нет худа без добра!

Самым нежнейшим образом простившись с девушками, которые, узнав, что этот большой и красивый мужчина уезжает в Бангкок и никогда сюда больше не вернется, на какое-то мгновение даже перестали улыбаться, что, видимо, служило у них высшей степенью грусти. Но потом все с тем же серебряным смехом проводили его и Красавина на остановку. А еще через десять минут автобус уже мчал их по блестевшему, словно змеиная кожа, шоссе в Бангкок. Баронин с интересом смотрел и на безмятежно разлившийся до самого горизонта океан, и на поросшие зелеными джунглями горы, и на просторные рисовые поля, на которых копошились крестьяне. На душе у него было легко и свободно…


Была в административном корпусе той самой зоны, где томился Катков, небольшая потайная комнатушка, о которой, кроме «кума» и время от времени навещавших его там многочисленных «племянников», никто даже и не догадывался. И об этой самой комнатушке «племянники» никогда не говорили даже между собой. По той простой причине, что не знали друг друга в лицо, а упоминать о ней всуе как-то опасались, поскольку очень даже просто можно было нарваться на нож. Комнатка эта была на редкость уютной. И маленький диванчик, и этажерочка с «Панасоником», и два удобных мягких кресла около журнального столика, на котором стояла массивная хрустальная пепельница, — все располагало здесь к задушевным, прямо-таки домашним беседам. Попадал стукачок в эту волшебную шкатулочку, садился в мягкое покойное кресло и, закуривая под чашечку кофе «Мальборо», окончательно раскисал своей и без того не твердой душонкой. И сидел в этом кресле уже не какой-нибудь там Резаный или Мослак, а уважаемый Илья Ильич или Василий Васильевич, попыхивавший вкусной сигареткой и прихлебывавший душистый кофеек. Да и обращался он не к осточертевшему за несколько лет «гражданину начальнику», а к Семену Николаевичу, как звали «кума». И неслось тогда из этого мягкого кресла и то, что надо, и то, что совсем не надо. Что там говорить, обстановка разлагала…

Попасть в эту комнатушку было непросто. И приходил стукачок, конечно, не к «куму», а по делам оформления клуба, и, глядишь, сам незаметно для себя оказывался вдруг в кресле. Как? Ну на то он и «кум», чтобы знать как…

Заключенный по кличке Лютый не первый раз усаживался в мягкое кресло, а усевшись в него, сразу же тянулся к «Мальборо». Выкуривал сразу две сигареты подряд и только тогда начинал задушевную беседу. Так было и сейчас. Поприветствовав Семена Николаевича, сексот уселся в кресло и с жадностью накинулся на хорошее курево. Закурил и сам «кум», пока еще молча глядя на сидевшего напротив зека. Он хорошо знал всю его подноготную и не случайно вызвал к себе сегодня именно его… Степан Иванович Цыпивко, 1960 года рождения, уроженец Ростовской области, образование среднее, осужден по статье сто третьей УК России к десяти годам лишения свободы, окончание срока двенадцатого октября девяносто девятого года… Совершил умышленное убийство таксиста с целью завладения выручкой… Прибыв по этапу в ИТК, объявил себя вором в законе. Проверка, посланная в Златоуст уголовными авторитетами, где Цыпивко находился в закрытой тюрьме, подтверждения об его коронации не дала. Он был объявлен самозванцем, и его тут же попытались опустить в наказание, но его спас дежурный наряд. С тех пор его определили дневальным. По имевшимся у «кума» данным сидевший напротив него и куривший одну сигарету за другой человек снабжал информацией не только его, но и «смотрящего» об осужденных, посещающих штаб…

Каким бы «правильным» ни был Ларс, ссученных и он желал знать в лицо. И все же многое повидавший за свою почти уже четвертьвековую жизнь за колючей проволокой майор был доволен, что «смотрящим» у них был именно Катков. На зоне слишком многое зависело от того, кто стоял на этом месте. «Смотрящий» не только держал под контролем ситуацию, но при желании мог в одночасье «разморозить» любую зону, или, говоря иными словами, затеять бунт или объявить голодовку. И когда на «хозяине» висел план, за невыполнение которого Москва по головке не гладила, приходилось идти на любые компромиссы, дабы только ублажить «смотрящего». Высокое начальство имело обыкновение не входить в подробности, и если зона вдруг «вспыхивала», и за беспорядки, и за жертвы, и за разрушения спрашивали не с воров в законе, а с «хозяина», ну а тот, по инерции, уже с него, с «кума»… Ларс же не только держал зону в железном кулаке, но никогда не злоупотреблял своим особенным положением и не требовал, как некоторые, отдельного дома и круглосуточно работающего телефона.

Конечно, «кум» уже знал о покушении на него, поскольку не верил ни в какие сказки о сучках, которые срывают мочки ушей, и вел свое собственное расследование. И некоторые его результаты и заставили его вызвать сейчас к себе именно этого самого Лютого…

И когда тот докурил третью сигарету, благо сгорали все эти «кэмелы» и «кенты» быстро, и бросил оставшийся у него в руках фильтр в пепельницу, «кум» спросил:

— Что нового по Малышеву и Седому?

Откладывая самое главное на потом, Семен Николаевич повел речь о давно уже готовящихся в побег зеках, у каждого из которых за спиной висел «пятиалтынный».

— Да вроде на Новый год собираются, — быстро ответил Лютый и снова потянулся к сигарете.

— Может, кофейку? — предложил «кум».

— Да… не против, — мотнул головой Цыпивко, сглотнув густую слюну только при одном воспоминании о том душистом напитке и сказочных, прямо-таки таявших на губах вафлях, которыми кормил его «кум» в последний раз.

Вскипятив кофе, Семен Николаевич налил его в большую чашку и поставил ее на журнальный столик. Потом достал из шкафа пачку вкусного импортного печенья с шоколадной прослойкой.

— Угощайся, Степан Иванович…

Благодарно взглянув на «кума», зек с плохо скрываемой жадностью схватил печенье и быстро съел три штуки. Потом, насыпав в чашку сразу четыре ложки сахару, принялся за кофе. Обжигаясь и обливаясь, он быстро, словно боясь, что отнимут, выпил так им обожаемый напиток.

Кум молча смотрел на него задумчивым взглядом. Нет, ему не было жалко этого человека, он заслужил то, что заслужил. И все же было что-то унизительное и в его жадности, с которой он курил хорошие сигареты и теперь пожирал, обжигаясь и давясь горячим кофе, печенье. Он вдруг вспомнил фильм об испанской тюрьме, где заключенные, отбывая свой срок на каком-то острове, выращивали там цветы, а вечерами готовились к поступлению в институт. Особенно его поразило их обеденное меню. На десерт их потчевали… фруктовым муссом! Здесь же кормили так, что едва хватало сил таскать ноги. Но с другой стороны, ему почему-то мало верилось в то, что, корми они таких Лютых вишневыми пирогами, они стали бы от этого лучше. Скорее, еще хуже…

И тем не менее он сам должен был заботиться о таких Лютых. На то он и «кум»! Надо же придумать такую кликуху! Кум! Как-то заглядывал любознательный Семен Николаевич в словарь Даля и вычитал, что это слово означает «состоящего в духовном родстве восприемника по крещению».

Все правильно! Так оно и было! Он тоже состоял в некотором родстве со своими «крестниками». Вот только крестил он их не водой, а страшной для них во всех отношениях бумагой. И подписывал его «крестник» этот документ, в котором он обязывался сотрудничать с оперативной частью, чаще всего обливаясь холодным потом. На зонах стукачей не миловали, скор и жесток был воровской мир на расправу… И все же люди всегда оставались людьми. Проходило какое-то время, стиралась свежесть восприятия, и уже новые стукачи оказывались в знаменитом мягком кресле, где под звуки классической музыки, особенно «кум» любил ставить почему-то Баха, рассказывали, затягиваясь «Мальборо», много интересного…

Покончив наконец с кофе, Лютый обтер внутренней стороной ладони губы и снова закурил. И «кум» как бы между прочим сказал:

— И вот что еще, Степан… — (Цыпивко, всем своим существом чувствуя, что сейчас услышит что-то важное, даже вытянул шею). — Посмотри за Волом… По моим сведениям, он встречается с новыми и подбивает их на выступление против Ларса… Вместе с ним работают еще двое… надеюсь, ты знаешь, о ком речь?

— Знаю, — кивнул Лютый.

— Эти работают не только с новыми, но и выявляют недовольных среди мужиков, и таковые уже есть….

И снова Лютый кивнул. Да, Ларс правил на зоне железной рукой, но зона есть зона, и на ней то и дело вспыхивали мелкие конфликты. Напьется или обкурится какой-нибудь воришка и пойдет из себя ломать авторитета. Потом с него, конечно, спросят, но зубов кто-то недосчитается…

— Так что посмотри, Степа, — уже совсем по-домашнему попросил «кум». — И еще, — понизил он голос, и Лютый, снова весь обратившись во внимание, даже наклонил по-птичьи голову, глядя на «кума» одним глазом, — Вол послал на волю маляву, в которой просит прислать ему волыны, так что тоже поимей в виду…

Угостив Лютого еще кофе и поговорив для приличия о разных пустяках, «кум» наконец отпустил Цыпивко. А когда тот ушел, он подошел к столу и, взяв с него пепельницу, брезгливо выбросил из нее груду окурков в стоявшее у двери ведро…

А в это время сам Ларс сидел в комнате отдыха и вместе с другими авторитетами смотрел присланную ему в лагерь видеокассету о процессе над Куманьковым.

В комнате, а фильм шел уже около часа, было сильно накурено, и тем не менее авторитеты продолжали вовсю дымить сигаретами, то и дело отпуская реплики по поводу суда и самого Куманькова. И если сидевший с бесстрастным лицом Батя всем своим поведением вызывал только восхищение, то на судью, рыжего откормленного американца, почти с квадратным могучим подбородком и подернутыми поволокой глазами, постоянно сыпалась отборная брань.

Двойственное чувство испытывал Ларс, глядя на хорошо ему знакомое лицо «крестного папы номер один». С одной стороны, редко кому из крутых заправил их мира удавалось встретить спокойную старость в кругу семьи. Но с другой…

За всю свою лихую жизнь Куманьков с завидным упорством экспроприировал ценности, нажитые отнюдь не праведным трудом. Он был по-настоящему предан воровской идее и уже с четырнадцати лет верой и правдой служил ей. Он любил не просто украсть, а украсть красиво и элегантно. Как и сам Ларс, Виталик залетел на каком-то ценителе антиквариата. Но если скупал и продавал он сам, то вывозил уже с помощью власть имущих, которым было мало их секретарских и референтских льгот. Отмотав первый срок, Батя превратился в настоящую грозу для уже набиравших ход теневиков, акул и прочих шашлычников. Брала его уже сама «контора», и дали ему по полной программе. Но потом случилось непредвиденное: Батю, которому оставалось тянуть еще целых пять лет, вдруг, словно по мановению волшебной палочки, освободили. Какие тайные и, надо полагать, могучие пружины были задействованы в ходе этого освобождения и последующего отъезда Бати в Америку, до сих пор оставалось тайной даже для самого Ларса.

Конечно, интерес к Виталику был непомерно раздут журналистами, и тем не менее личностью он был неординарной. При желании он мог очаровать практически любого, с кем имел дело. Он проворачивал такие многоходовые комбинации, что даже видавшие виды опера только качали головами. Его брала целая бригада волкодавов из спецподразделения «конторы», и тем не менее он едва не ушел, пойдя на таран догонявшей его машины. Это из-за него конвой по дороге в суд был вынужден то и дело менять маршрут, зная о готовящемся нападении. Это его кидали в шизо на хлеб и воду более пятидесяти раз, и он так ни разу и не запросил пощады! И это он стал первым среди равных, когда закончился раздел страны в начале девяностых, теперь же именно ему повесили очередные пятнадцать лет, только теперь уже американской тюрьмы, и почти три сотни тысяч штрафа…

Когда Куманькова выводили из зала, все авторитеты, как по команде, встали со своих мест, отдавая дань уважения своему теперь уже бывшему главарю, заставившему говорить о себе весь мир.

Ларс выключил магнитофон. Да, постепенно уходили последние из могикан. И ничего с этим не поделаешь. На смену им придет совсем уже другое поколение. Возможно, оно будет более смелым, более наглым и более беспринципным. Но, Ларс в этом не сомневался, оно будет работать нынче только за хорошую жратву и баб.

После фильма авторитеты не спешили расходиться, обмениваясь впечатлениями об увиденном. Ларс особого участия в обсуждении не принимал, молча курил и слушал. Он оживился, только увидев входившего в комнату Грошева с весьма озабоченным выражением на лице.

— Что случилось, Паша? — негромко спросил он приятеля, отводя его в сторону.

— Вол готовит бузу, Веня, — ответил тот. — Он вовсю работает со «своими» и недовольными мужиками…

Ларс ответил не сразу. В общем-то он ничего нового для себя не услышал. То, что новые были согнуты, но не сломлены, он понял еще тогда, в бараке. По глазам Бузины, когда вбивал в него покорность. Все так и случилось…

— Ну что же, — спокойно улыбнулся он, — этот парень только растет в моих глазах! Остается лишь пожалеть, что нашим он уже никогда не станет…

Артист понимающе кивнул. В этом Воле жило отвращение к каким бы то ни было законам вообще. Но уважения он, конечно, достоин. Не сломаться после учиненного ему разгрома был способен далеко не каждый…

— Ну что же, — проговорил Ларс, — предупреждены — значит, вооружены…


Проиграв до четырех утра в казино, Баронин весь день провалялся на широком портике бассейна в Королевском спортивном клубе. И все это время он пребывал в том блаженном состоянии духа, когда не хотелось не только о чем-нибудь думать, но даже лишний раз пошевелить рукой. Обгореть он не боялся, с середины ноября в Таиланде начинался сухой сезон и температура не поднималась выше двадцати двух градусов…

Да, двадцать лет не брал он карты в руки, но при виде трепещущего пламени свечей и зеленого поля, по которому с сухим треском летели карты, зажглось в нем ретивое… И, начав играть, он с радостью убедился, что не забыл освоенное им искусство. Игра щекотала ему нервы, напрягала интуицию и заставляла работать во всю свою мощь то знаменитое шестое чувство, которое никто до сих пор так и не смог определить. Ему по-прежнему везло в баккара. Только в эту ночь он выиграл пятнадцать тысяч долларов и изрядно пощекотал себе нервишки, раз за разом проигрывая схватки с банкометом и наверстав упущенное только в последнем с ним поединке…

Впрочем, он не только играл, но и присматривался, ведь в казино, словно на свет ночной лампы, слетались авантюристы самых высоких марок. И многие из них могли пригодиться «русской бригаде» в ее постоянных изысканиях. К тому же оно принадлежало тому самому Чамананду, с которым сейчас «русская бригада» и вела беспощадную войну за место под тайским солнцем. Поощрявший походы Баронина в казино Красавин предоставлял ему самые настоящие «представительские»: для игры и нужных знакомств…

Отлежав себе спину и решив освежиться, Баронин уселся на своем полотенце и… замер. Взобравшаяся прямо напротив него на помост для прыжков в воду яркая блондинка была почти обнажена. Узкое зеленое бикини едва прикрывало ее стройное загорелое тело. Несколько раз подпрыгнув на пружинившей доске, она взлетела в воздух и, сделав сальто, почти без брызг вошла в воду. И тут же раздались аплодисменты, наблюдавшие за ней мужчины по достоинству оценили и потрясающую фигуру девушки, и блестяще исполненный ею прыжок. Вынырнув из воды, блондинка проплыла несколько метров и, перевернувшись на спину, застыла в этой позе.

Баронин улыбнулся. Да, это было то, что надо! Тайки ему начинали надоедать. Нет, с сексом там все было по высшему классу, но хотелось уже общения и вне кровати. Проплывая мимо блондинки, Баронин всего на какую-то долю секунды встретился с нею глазами. В ее блеснувшем взоре он увидел то, что и надеялся увидеть. А когда она выходила из бассейна по спускающимся в воду ступенькам, выложенным голубым кафелем, как-то так само собой получилось, что оказавшийся рядом Баронин поддержал поскользнувшуюся было девушку.

— Благодарю вас! — дольше, чем следовало бы, задержав свой взгляд на лице Баронина, прощебетала девушка по-английски.

— Не за что! — отвечая ей на том же языке и слегка наклоняя голову, ласково улыбнулся Баронин. — Алекс!

— Беата! — ответила девушка, выходя из бассейна и направляясь к стоявшему метрах в десяти от портика шезлонгу.

— Вы из Польши? — спросил Баронин.

— Нет, — покачала головой та, — из Канады! А вообще-то я украинка! Во время войны мои дедушка и бабушка эмигрировали из Советского Союза, а потом и мы с мамой приехали к ним…

— И говорите по-украински? — поинтересовался Баронин.

— И по-русски тоже! — рассмеялась Беата, и ее ласковый смех напомнил Баронину серебряный перезвон колоколов буддийских пагод.

— В таком случае научите этому языку меня! — попросил он.

— Ну что вы! — махнула рукой Беата. — Это очень трудный язык! Наверное, самый трудный в мире!

— Но дело, видимо, не столько в учениках, — возразил Баронин, — сколько в их талантах!

— А вы талантливый? — с интересом взглянула на него Беата.

— До того талантливый, — к ее великому изумлению, продолжил он по-русски, — что могу даже беседовать с вами!

Эффект был силен.

— А вы… — начала было она, оправившись от неожиданности.

— Русский, русский! — рассмеялся Баронин.

— А почему же тогда Алекс?

— Потому что имя Алексей мало известно на Западе, а в Таиланде, — улыбнулся он, — его и вообще никто не знает!

— А я подумала, что вы из Австралии! — усмехнулась Беата.

— Это когда заговорил? — улыбнулся Баронин, намекая на свое далеко не мельбурнское произношение.

— Нет, — покачала головой девушка, — по внешнему виду…

— Надеюсь, — внимательно посмотрел ей в глаза Баронин, — я вас не разочаровал?

— Нет, что вы, Алекс! — совершенно искренне воскликнула Беата. — Наоборот! Мне очень приятно будет с вами говорить по-русски! Как-никак, а это мой родной язык! Правда, я слышала, что теперь на Украине учат только украинский. Это так?

— Да, — кивнул Баронин, — вроде того… — И, посчитав официальную часть законченной, прямо спросил: — Что вы делаете вечером, Беата?

— Я еще не решила, — прекрасно понимая, о чем пойдет речь, кокетливо блеснула та своими зелеными глазами.

— Сегодня в Таиланде праздник, — продолжал Баронин, — и я предлагаю вместе посмотреть на этот самый Лой кратонг! А поскольку самое интересное начнется вечером, то пока мы могли бы сходить на петушиные бои! Как?

— С удовольствием! — сразу же ответила Беата, которая, в свою очередь, давно уже положила глаз на этого красивого и приятного в обхождении мужчину.

— В таком случае надо спешить! — бросил быстрый взгляд на часы Баронин. — Бои начинаются через полчаса!

— Я буду готова через десять минут!

Беата легко поднялась со своего шезлонга и, перекинув полотенце через плечо, двинулась к раздевалкам, снова становясь объектом пристальных мужских взглядов.

Когда же через десять минут Беата снова подошла к нему, он смотрел на нее уже с восхищением. Темно-синие шелковые шорты и голубая шелковая же рубашка как нельзя лучше шли к ее выгоревшим на солнце волосам и нежной белой коже. Подойдя к Баронину, она взяла его под руку.

— Я готова, Алекс!

Петушиные бои проходили в знаменитом парке, названном в честь рощи Лумбини в столице государства шакьев, где родился Будда. У входа в парк стояла впечатляющая его посетителей статуя короля-поэта Вадджиравудха. Недалеко от нее разместилось местное отделение туристской полиции, где владеющие английским языком его сотрудники выслушивали жалобы и просьбы туристов. Да и сам парк впечатлял. Ухоженные газоны, заботливо отделанные дорожки, клумбы, все это очень оживляли искусственные водотоки и, конечно, плавучий ресторан на большом озере, славящийся своей великолепной китайской кухней. Особый интерес у приходящих сюда вызывала и небольшая католическая церковь Спасителя, куда местные жители приходили посмотреть на диковинное для них богослужение, а туристы-католики — помолиться… Прямо на огромном ухоженном газоне был сооружен своеобразный ринг, на котором бились петухи, а вокруг ристалища тесными рядами стояли зрители. Баронин купил два билета на места, находившиеся рядом с рингом. Бои уже начались, и многотысячная толпа реагировала на каждый удачный выпад бойцов таким ревом, что Баронину показалось, будто он находится по крайней мере на знаменитом «Сан-Сиро», где великий «Милан» играет финал Лиги чемпионов с «Аяксом».

Впрочем, ничего удивительного в этом не было. Вот уже много лет петушиные бои в Таиланде наряду с муай таем оставались зрелищем номер один, и петухи-чемпионы собирали зрителей не меньше, нежели чемпионы-люди. Ведь здесь можно было не только отвести душу, но и выиграть приличные деньги. Канули в Лету те времена, когда эта забава служила безобидным развлечением крестьян, и выигрыш приносил хозяину петуха чисто моральное удовлетворение. И не только. Ведь к победителю со всех дворов тут же несли кур, дабы иметь здоровое, истинно чемпионское потомство. Ну а сам владелец петуха в одночасье становился не только известным, но и уважаемым на всю округу человеком… Но все это было давно… Как только за петушиные бои взялись «деловые» люди, они превратились в процветающий бизнес. Теперь за чемпионов предлагали огромные деньги, их старались приобрести не только любители боев, но и хозяева птицеферм со всей страны, дабы улучшить свою продукцию. Ведь боевой петух являл собой породистую и прекрасно тренированную птицу, о которой хозяин заботился больше, нежели о самом себе. Будущих чемпионов заботливо выращивали тренеры-профессионалы по специальной диете и уже в раннем возрасте начинали тренировать их. А когда петух начинал овладевать бойцовскими навыками, его пробовали в спаррингах, прикрепив к шпорам острые пяти-восьмисантиметровые кинжалы. Если птица с честью проходила эти испытания, ее выпускали на профессиональный ринг. Были среди петухов и знаменитые чемпионы, посмотреть на которых приезжали из самых отдаленных районов Таиланда. И нередко с трудом добравшийся до столицы крестьянин уезжал из нее на выигранном им «мерседесе» да еще с чеком в кармане на приличную сумму, а процветавший бизнесмен в одночасье разорялся.

— На кого поставим? — взглянул на Беату Баронин, когда к ним подошел весь сиявший широкой улыбкой, позволявшей видеть его прокуренные желтые зубы, один из букмекеров.

— Не знаю! — пожала плечами Беата.

— Мне нравится имя Кео! — глядя на бумагу с парами бойцов, улыбнулся Баронин. — Как? — взглянул он на букмекера, молодого тайца с хитрыми глазами и лицом торговца.

— Кео?! — спросил тот с таким выражением на лице, будто его спрашивали о Кассиусе Клее.

— Да, — кивнул Баронин.

— Это очень хороший боец, — ответил таец. — Не такой, конечно, как Рама Пятый, но все же сильный. И сегодня он многим попортит оперение!

— А где же сам Рама Пятый? — все с той же улыбкой взрослого человека, разговаривающего с ребенком, спросил Баронин.

Букмекер как-то грустно посмотрел на него и снисходительно пояснил:

— Он простудился!

С трудом сдержав смех, Баронин сделал ставку на понравившееся ему имя и подмигнул Беате:

— Надо заработать на плавучий ресторан!

Та только пожала плечами. И уже в следующую секунду диктор объявил:

— На ринге Кео и Напхалай!

Баронин взглянул на своего избранника. Никакого впечатления он на него не произвел. Петух как петух…

Но вот хозяева выпустили птиц из рук, и те с удивившей Баронина яростью кинулись друг на друга. Зрители сразу же заревели, подбодряя своих любимцев. А те лупили друг друга крыльями, били изо всех сил клювами, хотя до смертоносных шпор дело пока еще не дошло. Они словно проверяли друг друга, надеясь уложить противника обычными петушиными средствами…

Но не уложили, и тогда в ход пошли закрепленные на ногах остро отточенные кинжалы. И сразу же белоснежная грудь Кео окрасилась в красное, словно кто-то на ней раздавил клубнику, а почувствовавший слабину противник еще яростнее напал на него. И хозяин Кео, дабы спасти своего питомца от неминуемой смерти, признал Кео побежденным.

Боже, что творилось у помоста! Баронин взглянул на Беату, и его поразило выражение растерянности на ее красивом лице. Зрелище было явно не для нее…

— Пойдем отсюда, Алекс, — жалобно попросила Беата, перехватив его взгляд, — мне это… неприятно…

Баронин кивнул и двинулся мимо продолжавших улюлюкать зрителей, наблюдавших уже за следующим поединком. От увиденного он тоже был не в восторге.

— Может быть, поужинаем? — взглянул на девушку Баронин.

— Мне не хочется… — как-то жалобно покачала головой пораженная неприятным зрелищем девушка. — Давай лучше пройдемся…

Баронин кивнул. Взяв его под руку, Беата слегка прижалась к нему, и он почувствовал, как она дрожит. Кровавое зрелище, видно, и в самом деле было не для нее. По просьбе Беаты, они зашли в церковь Спасителя, и Баронин, никогда не понимавший ни единого слова в православных храмах, с интересом слушал возвышенную, полную тайн музыку органа. Но еще больше его поразила сама Беата, молившаяся с каким-то странным выражением на лице. Похоже, сейчас она, забыв обо всем мирском и низком, внимала самому Спасителю.

После службы они долго сидели на одной из скамеек под навесом из ветвей какого-то неизвестного Баронину дерева, на котором цвели большие и очень пахучие голубые цветы.

— Я вообще не понимаю, — проговорила вдруг Беата, доверчиво прижимаясь к Баронину, — почему люди так любят смотреть эти ужасные зрелища: бокс, кэтч и вот такие бои… Ведь это же отвратительно — натравливать одно животное на другое… Неужели мы и на самом деле так жестоки?

— Что поделаешь, — улыбнулся Баронин, — хлеба и зрелищ!

— Ладно, Алекс, — устало проговорила Беата, — Бог с ними, со всеми этими темными энергиями… Что мы будем делать? Время, — она посмотрела на часы, — еще детское! В ресторан мне не очень хочется…

— Как это что? — пожал плечами Баронин. — Идем смотреть Лой кратонг, как и собирались!

И они отправились на набережную Чао-Праи.

Да, Баронин не ошибался, главное действо праздника разворачивалось вечером. С наступлением сумерек миллионы тайцев собирались на берегах рек и каналов. В руках каждый из них держал небольшой самодельный корабл