Book: Милые детки



Милые детки

Мелани Голдинг

Милые детки

Памяти Эмбер Бакстер (в девичестве Финк)

1979–2012

Melanie Golding

LITTLE DARLINGS


Copyright © 2019 Melanie Golding

Published in the Russian language by arrangement with Madeleine Milburn Ltd and The Van Lear Agency LLC

Russian Edition Copyright © Sindbad Publishers Ltd., 2021


© Издание на русском языке, перевод на русский язык. Издательство «Синдбад», 2021

* * *

17 августа

Пик-Дистрикт, Великобритания


Детектив Джоанна Харпер стояла на виадуке в окружении других офицеров полиции. На дальнем берегу, по ту сторону гигантского водохранилища, у самой кромки воды замерла женщина, прижимая к себе мальчиков-близнецов.

Харпер повернулась к инспектору:

– Как отряд на той стороне? Близко подошли?

Густой лес стеной окружал крохотный клочок земли, на котором стояла женщина. Даже с этого расстояния Харпер видела, что ее ноги, изодранные колючками, алеют от крови.

– Недостаточно, – ответил Трапп. – Никак не могут к ней подобраться.

Над ними, пуская рябь по воде, с яростным грохотом пролетел вертолет, из громкоговорителей донеслась команда: «Отойдите от воды». Оглушительный и неумолимый, вертолет завис над крохотной фигуркой на берегу, но офицеры на борту ровным счетом ничего не могли поделать. Посадить вертолет было негде, не удавалось даже сбросить высоту до такого уровня, чтобы спуститься по тросу.

В бинокль Харпер увидела, как женщина рухнула на полосу засохшего прибрежного ила и осталась сидеть, обратив лицо к небу, крепко прижимая к себе младенцев. Может, она все-таки не станет этого делать?

В голове мелькнул обрывок воспоминания – та полусумасшедшая старуха, что сказала ей: «Надо их бросить в реку, если она хочет получить своих деток назад… окунуть и под водой подержать».


Женщина с близнецами уже не сидела на берегу. Она зашла в воду по колено и не думала останавливаться.

Детектив Харпер скинула ботинки и, взобравшись на ограждение, приготовилась нырять.

Глава 1

Это дочь не моя, чужая.

Я ей на ночь не стану петь,

На руках я ее не качаю,

Прижимая к груди, а ведь

Она в той же спит колыбели,

И мерцают в ее волосах,

Те же отблески божьего света,

Что у доченьки на небесах.

Джеймс Рассел Лоуэлл. Подменыш

13 июля

20:10

Она думала только о том, что боль наконец ушла. Вместе с болью за несколько волшебных секунд исчез и страх, и уверенность в том, что она умрет. Она едва не заснула, но тут перед ней возникло взволнованное лицо Патрика в одноразовой больничной шапочке, и она вспомнила: я ведь рожаю. Укол в позвоночник, который ей сделали, положил конец боли, но вот извлекать детей из ее утробы акушерскими щипцами только начинали, и все это еще могло плохо кончиться. Первый ребенок накрепко застрял в родовых путях. Поэтому, не позволив себе ускользнуть в манящий, теплый, обморочный кокон сна, – что было не так-то просто, ведь она не спала уже тридцать шесть часов, – Лорен попыталась сосредоточиться на происходящем.

Перед ней возникло лицо врача в маске, спущенной до подбородка. Губы на этом лице двигались, звучали какие-то слова, но одно с другим было как будто никак не связано. Это все препараты и усталость, мир вокруг замедлился. Лорен нахмурилась. Врач смотрела прямо на нее, но казалась такой далекой. Она же со мной говорит, подумала Лорен, надо слушать.

– Так, миссис Трантер, из-за анестезии вы не сможете почувствовать схватки, поэтому я буду говорить вам, когда тужиться, хорошо?

Лорен открыла рот, чтобы ответить, но врача уже не было рядом.

– Тужьтесь.

Потянули так сильно, что все ее тело заскользило вперед по кровати. Лорен сама не понимала, тужится она или нет. Она постаралась придать лицу выражение крайнего усердия и даже напрягла мышцы шеи, но тут где-то в голове раздался голос: а смысл? Если я не буду тужиться, как они узнают? Может, я просто немножко посплю?

Она закрыла глаза.

– Сейчас. Тужьтесь.

Потянули снова – и достали первого ребенка. Сонливость тут же рассеялась. Лорен открыла глаза, мир вокруг вернулся в фокус, все снова происходило с нормальной скоростью или даже чуть быстрее обычного. Она затаила дыхание в ожидании детского плача. Наконец услышав его – слабый, тонкий, пронзительный протест потревоженного существа, – заплакала и сама. Она так долго сдерживала слезы, что теперь казалось, будто текут они под напором, точно из крана. Патрик сжал ее руку.

– Дайте мне взглянуть, – сказала Лорен, и ребенка положили ей на грудь, но почему-то ножками к лицу, и кроме этих ножек, сложенных по-лягушачьи, и крохотной ручки, молотящей воздух, она ничего не увидела. Патрик склонился над ними обоими, вложил свой палец в маленькую ладошку ребенка и глядел на него, щурясь, точно на солнце, смеясь и плача одновременно.

– Разверните его ко мне, – попросила Лорен, но никто не отреагировал. Она едва почувствовала, как врач, велев ей тужиться, снова начала тянуть. Первого мальчика убрали и на его место положили второго.

На этот раз Лорен сама развернула малыша к себе. Качая ребенка на руках, она внимательно изучала его лицо, а он, сложив губы дудочкой, глядел на нее из-под полуприкрытых век задумчивыми глазами, в которых, казалось, и белков-то не было, только переливчатые темно-синие радужки. Генетически младенцы были абсолютно одинаковы, но Лорен и Патрик все равно надеялись, что они будут капельку отличаться друг от друга. Ведь это два отдельных человека. Два прелестных мальчика, подумала Лорен с несколько напускной веселостью. И тут же: а теперь можно я посплю? Никто же не заметит, правда?

– Райли, – произнес Патрик, одной рукой ласково коснувшись щеки Лорен, а другой – щечки ребенка. – Да?

Лорен показалось, что он слишком уж спешит. Ей хотелось отложить выбор имен на пару дней, чтобы как следует познакомиться с мальчиками. Это ведь так важно. Что, если они сделают неправильный выбор?

– Райли? – переспросила Лорен. – По-моему…

Патрик выпрямился, уже держа в руке телефон.

– А что насчет второго? Руперт?

Руперт? Этого имени даже в списке не было. Он как будто пытался под шумок подсунуть ей какие-то посторонние имена, рассчитывая, что, распростертая на кровати, накачанная лекарствами и наполовину парализованная анестезией, она согласится на что угодно. Нечестно.

– Нет, – сказала Лорен чуть громче, чем собиралась. – Это Морган.

Патрик нахмурился и бросил взгляд в сторону потенциального Моргана, которого осматривал педиатр.

– Серьезно? – Он спрятал телефон обратно в карман.


– Вам надолго оставаться нельзя, – сказала Патрику сестра-акушерка, когда Лорен наконец привезли в пустую палату, разделенную на части бирюзовыми шторками. Шторки сестра отдернула, чтобы не мешались. Лорен расстроилась – она надеялась, что можно будет еще немного побыть всем вместе, вчетвером, прежде чем мужа выгонят из палаты.

Из родильного зала они добирались туда ужасно долго, преодолели сотни метров коридора, если не тысячи. Патрик катил тележку с одним из близнецов, а медсестра толкала кровать, в которой лежала Лорен, державшая на руках второго. Под звон колесиков маленькая процессия в торжественном молчании двигалась по коридорам, залитым желтым электрическим светом. Сперва Лорен думала, что Патрику следовало бы предложить медсестре поменяться и самому покатить тяжелую кровать, но вслух этого говорить не стала, и к концу путешествия была рада, что смолчала. Когда добрались до палаты, стало ясно: сестра отлично знает, что делает. Ростом она была почти в два раза ниже Патрика, но перед последним поворотом налегла на каталку всем своим весом, и та, выписав лихой пируэт, идеально прошла в дверь палаты. Отточенным движением серфера, встающего на доску, сестра поднялась на подножку и последние несколько метров проехала по палате вместе с каталкой. С мягким «дзынь» изголовье кровати коснулось стены, и каталка остановилась, заняв положенное место в одном из четырех свободных отсеков – том, что у окна. Патрик наверняка потерял бы управление и врезался во что-нибудь дорогое.

– Ну вот и приехали, – торопливо бросила медсестра. Она заблокировала колесики кровати, а затем указала Патрику на часы на противоположной стене: – У вас пятнадцать минут.

Когда сестра удалилась, деловито скрипя резиновыми подошвами по полу, Лорен с Патриком уставились на младенцев.

– Это который у тебя? – спросил Патрик.

Лорен перевернула бирку, привязанную к тоненькому запястью спящего у нее на руках малыша, и прочитала надпись, сделанную синим маркером: «Мальчик Трантер № 1».

– Морган, – сказала она мужу.

Патрик склонился над тележкой, в которой лежал второй младенец. Позже все станут говорить, что близнецы невероятно похожи на отца, но в тот момент Лорен не увидела решительно никакого сходства между взрослым мужчиной и крохотным скукоженным комочком. Зато мальчики определенно были похожи друг на друга: две горошины из одного стручка, или, может, одна и та же горошина, дважды повторенная. У Райли было такое же сморщенное личико, как у брата, такие же длинные пальчики и неестественно гладкие ногти. Когда малыши зевали, их лица принимали совершенно одинаковые выражения. В родильном зале их зачем-то нарядили в одинаковые белые костюмчики, хотя Патрик и Лорен привезли с собой целую сумку детских вещей, и там было полно других цветов. Лорен думала одеть одного из них в желтое. Без бирок мальчиков было легко перепутать, никто бы даже не заметил. Что ж, слава богу, хоть бирки есть. Морган на руках у матери мотнул головой и приоткрыл глаза, а затем, под ее внимательным взглядом, медленно закрыл их снова.

Кроватку мальчикам выделили одну на двоих: прозрачный пластмассовый контейнер, прикрученный к металлическому основанию на колесиках. Внутрь был плотно втиснут жесткий матрас, а по обеим сторонам лежали два сложенных одеяльца с больничными штампами. Райли под присмотром Патрика дремал в кроватке, но ее форма совершенно для этого не подходила: он раскачивался на беспощадно плоском и твердом матрасе, точно мокрица на ладони, которая сворачивается в клубок, когда напугана. Патрик случайно задел кроватку, и Райли тут же вскинул в воздух маленькие ручки и ножки, на секунду принял форму пятиконечной звезды, а затем медленно свернулся обратно – так же медленно, как его братик на руках у Лорен закрывал глаза. Снова свернувшись калачиком, он затих и остался лежать, чуть кренясь на один бок. Кроватка для ребенка должна быть в форме чаши, как маленькое гнездышко. Почему об этом никто не подумал?

– Привет, Райли, – проговорил Патрик неестественно писклявым голосом и тут же выпрямился. – Странно звучит.

Лорен дотянулась до кроватки и осторожно, чтобы не раскачать комочек, лежащий внутри, подкатила ее к себе. Свободной рукой она укутала малыша и подоткнула одеяльце с обеих сторон, чтобы он уж точно никуда не укатился.

– Привет, Райли, – сказала она. – И правда, немного странно. Но мне кажется, это нормально. Мы привыкнем.

Лорен повернулась к ребенку, которого держала на руках:

– Привет, Морган.

Она все еще ждала, когда ее накроет волной любви. Той самой, ни на что не похожей, сумасшедшей любви, которая моментально вспыхивает в сердце, стоит детям появиться на свет, и о которой вечно болтают новоиспеченные родители. Лорен мечтала сама почувствовать эту любовь, и теперь переживала, что волна все никак не приходит.

Она передала Моргана Патрику, и он взял ребенка так, как в гостях берут старинную вазу, про которую хозяева как бы между прочим обмолвились, что стоит она дороже, чем весь дом: рад бы положить обратно от греха подальше, да не поймет куда. Лорен это насмешило и вместе с тем озадачило. Малыш, быть может почувствовав неуверенность отца, вдруг расплакался, и Патрик застыл с утрированным, почти карикатурным выражением ужаса на лице. Райли, проснувшись от крика Моргана, тоже заплакал.

– Положи его в кроватку, к братику, – сказала Лорен. Она задумалась о том, что близнецы всю свою недолгую жизнь провели бок о бок. Интересно, каково это и как повлияет на них? Предыдущие девять месяцев они росли в ее утробе, были рядом с ней каждую секунду каждого дня своего существования. И теперь Лорен испытывала сразу несколько противоречивых чувств: облегчение, оттого что близнецы больше не живут у нее внутри, вину за это облегчение и, сильнее всего, чувство потери. Мальчики отдалились от нее на один шаг – первый шаг длинного пути, которым жизнь поведет их все дальше и дальше от матери. Неужто из этого и состоит любовь – из чувства вины, чувства потери? Быть не может.

Патрик положил пищащий сверток лицом к лицу с его копией, и – о, чудо – плач затих. Младенцы потянули крохотные ручки к головкам друг друга, Морган ухватил брата за ухо. Все было спокойно. Сверху они выглядели как мираж, игра воображения. Лорен прислушалась к своим ощущениям, но, увы, волна любви, похоже, задерживалась.

Ровно в девять грозная медсестра проскрипела подошвами обратно в палату, чтобы спровадить Патрика. Бедной Лорен, которая все еще не чувствовала ног и не могла сама передвигаться, предстояло остаться наедине с нуждами и желаниями двух новорожденных.

– Меня нельзя здесь одну бросать, – запротестовала она.

– Ему нельзя здесь оставаться, – веско возразила медсестра.

– Я вернусь, – сказал Патрик. – Утром. Сразу, как только начнут пускать. Не переживай.

Он поцеловал в макушку жену и обоих детей и поспешил прочь из палаты.



Глава 2

Когда Патрик ушел, Лорен осталась наедине с тишиной. Слезы ее высохли, она как будто замерла в ожидании надвигающегося хаоса. Но пока что младенцы спали. Сидя в кровати, она наблюдала за одинаковыми белыми свертками с недоверчивым трепетом: неужели это я произвела их на свет?

В больнице не было ни тихо, ни темно, хотя окна палаты уже превратились в черные зеркала. В собственном отражении вместо глаз Лорен увидела две зияющих дыры. Жуткое зрелище. Она отвернулась.

В воздухе вокруг нее висело сразу несколько разных звуков, сливавшихся в общий гул, неустойчивый диссонансный аккорд, требующий и не находящий разрешения. Она откинула голову на подушку и поняла, что одну из партий в общем хоре исполняет ее кровать, а подпевает ей чуть более низкий и звучный голос системы отопления. К ним присоединялось гудение прикроватной лампы; монотонное и обволакивающее, оно даже успокаивало. Лорен прикрыла глаза. Она все еще сидела в кровати, а лампа светила так ярко, что свет пробивался сквозь веки. Она глубоко вдохнула и выдохнула. Еще раз, два, три, четыре. Она чувствовала приближение долгожданного сна. Наконец-то.

Всхлип одного из младенцев прорезал ее зыбкую дремоту, точно удар током. Лорен заставила себя открыть глаза, но, моргая, каждый раз видела перед собой лишь темную паутину на красном фоне – узор капилляров ее век, отпечатавшийся на сетчатке. Она ударила рукой по абажуру лампы, и та с лязгом отвернулась в сторону.

Может, он опять уснет, подумала Лорен с отчаянной надеждой. Но всхлип Райли сначала превратился в «хнык», а затем в «хнык-хнык-хнык-ааааааааа», и тут уже надо было что-то делать. Одного орущего младенца вполне достаточно.

Лорен подтянула тележку максимально близко к себе, но поняла, что все равно не может взять ребенка на руки. Ей приходилось упираться одной рукой, чтобы ее бесполезные онемевшие ноги не свалились с кровати. А чтобы взять ребенка, нужны обе руки: одна поддерживает голову, а другая – туловище, так ее учили. Тем временем Райли, широко раскрыв рот и зажмурившись, сучил ножками и тянул вверх руки: они молотили и хватали воздух, ища, но не находя опоры.

Лорен подумала о том, что до сих пор ее утроба защищала, согревала и кормила малышей, а теперь природа прогнала их из уютного теплого домика и вверила ее заботе. Ей это показалось ужасной несправедливостью. Зачем их вытащили наружу из ее чрева и бросили у нее на руках? Кто доверил ей одной спасать их от гибели, от поражений и разочарований жизни? Кого она вообще может спасти; мать, неспособная даже взять своего ребенка на руки, наполнить молоком его крохотный желудок? А ведь эта нехитрая задача теперь, будем честны, единственное ее предназначение в жизни.

Морган, услышав плач брата, заворочался. Пока еще спит, но это ненадолго. Лорен протянула руку, ухватилась за переднюю часть трикотажного комбинезона Райли и начала собирать ткань в кулак. Когда комбинезон натянулся достаточно, чтобы превратиться в тугой сверточек с ребенком внутри, вроде тех, что рисуют на картинках с аистами, Лорен, не дыша, подняла его одной рукой и переместила к себе на колени. Это заняло всего секунду, но она все равно ужасно волновалась из-за того, что его голова болталась без всякой поддержки на тоненькой гибкой шее. Только потом она вспомнила, что два часа назад, когда Райли вытаскивали из нее металлическими щипцами, его с силой тянули за голову с полной уверенностью, что эта шея, на вид такая тонкая и хрупкая, выдержит и вытянет следом за собой все его тело.

Пока Лорен пыталась покормить Райли, Морган совсем проснулся и тоже заплакал от голода. Она беспомощно слушала этот плач – неотключаемый сигнал тревоги, который передавался напрямую в ее мозг и заполнял все доступное пространство, так что она могла думать лишь об одном: накормить, успокоить, сделать все, чтобы крик прекратился. Спустя несколько нервных и тревожных минут Лорен просунула мизинец в уголок рта Райли, чтобы отцепить его от груди. Одной рукой она с трудом положила его обратно в кроватку, чтобы тут же взять его голодного брата. На некоторое время воцарилась тишина, нарушаемая только чмоканьем маленьких губ: один ест, второй наблюдает. Но затем Райли вспомнил, что не закончил свою трапезу и по этой причине бесконечно несчастен.

Пока Лорен кормила одного, другой требовал, чтобы его покормили, и она все меняла их местами в этом сизифовом цикле, которому, вопреки ее надеждам, похоже, не было конца. Один раз она нажала на кнопку вызова помощи, но помогать явилась такая суровая и недовольная акушерка, что Лорен не решилась звонить снова. Время то тянулось, то ускорялось. Измученная, она то и дело проваливалась в беспокойный, некрепкий сон. Ее тело нуждалось в отдыхе и восстановлении после родов: целого дня схваток, долгой бессонной ночи и еще одного бесконечного дня. Но вместо отдыха случилась вот эта ночь: поднять, повернуть, накормить, положить, и так по кругу; по многу минут сидя в неудобных позах, отчего все тело ломит и ноет спина; едва ворочая отяжелевшими руками и мучаясь от боли в растрескавшихся, кровоточащих сосках, которые, едва подсохнут, пора снова совать в беспощадные тиски детских десен. В придачу закончилось действие анестезии, и ее изувеченный таз вспыхнул болью: там, где ее разрезали и зашили, там, где от натяжения произошли разрывы.

Лорен перестала понимать, спит ли вообще. Ей казалось, что нет, но стоило положить одного из младенцев обратно в кроватку и один раз моргнуть, как незаметно пролетал час.

Шторку, отделявшую ее кровать от соседней, задернули. Должно быть, медсестры привезли еще одну мамочку. Близнецы спокойно спали, лежа валетом, лицом друг к другу.

Лорен услышала, как по другую сторону шторки мать воркует с ребенком. Голос был низкий, звучал неразборчиво и отчего-то вызывал беспокойство. Лорен не могла понять, что с ним не так. Она прислушалась. Просто женщина бормочет какие-то пустяки своему ребенку – почему ее это встревожило? Ребенка тоже было слышно, но звуки он издавал какие-то птичьи, чирикал и попискивал, точно птенец, требующий кормежки. Затем послышался еще один звук, совсем другой, больше похожий на мяуканье котенка. Лорен позволила себе закрыть глаза и задремала. Ей снилась женщина, точнее старуха, с котенком и птенцом. Она была тощая и жилистая, а животных держала за загривок и кормила червяками из ведра. Обе руки у нее были заняты, поэтому червей она хватала своим длинным черным языком, по одному выуживала из подвижной ползучей массы и опускала одним концом в раскрытый птичий клюв или разинутую пасть котенка. Почувствовав прикосновение острых как иголки кошачьих зубов, червяк съеживался в тщетной попытке спастись, но тут же его вторая половина, соскользнув с языка старухи, оказывалась в клюве у птенца. Вцепившись в жирного червя, котенок и птенец разрывали его пополам и отворачивались друг от друга, пережевывая и жадно глотая, вынужденные довольствоваться одной половинкой. Пока они ели, старуха что-то рассказывала им настойчивым шепотом, передавала какое-то жизненно важное знание, но слов было не разобрать. Она внушала им, что надо запомнить все в точности, что от этого зависит их жизнь. Птенец и котенок в этом странном сне слушали, пока им хватало терпения, но в конце концов снова принимались пищать, потому что все еще были голодны. Их писк все меньше и меньше походил на животный: птичьи крики превратились в детский плач, вместо мяуканья послышалось тихое хныканье. Там, во сне, старуха заботливо качала птенца и котенка на руках, а они потихоньку преображались, приобретая человеческие черты, и в конце концов она положила в больничную кроватку двух младенцев, совершенно одинаковых.

Лорен резко открыла глаза. Сон рассеялся не сразу, ей показалось даже, что в воздухе витает какой-то звериный запах. Она тряхнула головой, чтобы отогнать тревожные видения. Не было слышно ни звука, за исключением дыхания ее мальчиков и едва различимого дыхания чужих близнецов за шторкой. Да, близнецов. Лорен внезапно поняла, что у женщины на соседней кровати тоже близнецы. Она напрягла слух – сопели определенно два ребенка. Какое совпадение! Она так обрадовалась, что позабыла о сне. Ей хотелось взглянуть на них, но она при всем желании не смогла бы дотянуться до шторки. И потом, на дворе все еще ночь, придется подождать до утра. Надо же, две пары близнецов в один день. Наверное, для больницы это рекорд.

Обессилевшая от анестезии, неспособная даже выбраться из кровати, измученная, двое суток не спавшая, Лорен утешала сама себя: теперь, по крайней мере, будет с кем поговорить, теперь рядом есть человек, тоже прошедший через все это. Сквозь окно в палату заползали первые солнечные лучи, добавляя розоватый оттенок бело-желтому электрическому свету. За шторкой все стихло; должно быть, мама вторых близнецов заснула. Лорен снова закрыла глаза, но, как только ее веки сомкнулись, услышала тихий шелест – кто-то из ее детей заелозил щекой по больничным простыням, вертя головой из стороны в сторону в поисках груди. Она заставила себя открыть глаза, с трудом поднялась на подушках и, заранее предчувствуя боль в натруженных мышцах рук, в тысячный раз за ночь сжала ткань детского комбинезона.

Глава 3

О дитя, иди скорей

В край озер и камышей

За прекрасной феей вслед —

Ибо в мире столько горя,

Что другой дороги нет.

У. Б. Йейтс. Похищенный[1]

14 июля

Один день от роду

9:30

Медсестра резко отдернула шторку, и этот звук вырвал Лорен из сна. За шторкой ничего не оказалось, лишь пустое место, куда можно было поставить кровать-каталку.

Вроде бы только что прикрыла глаза между кормлениями, а мир прыгнул вперед аж на три часа. Солнце успело взойти и приняться за работу, электрические лампы тонули в утреннем свете, а палата преобразилась из пещеры в открытое пространство. Тремя этажами ниже под окнами виднелась парковка, а напротив – главный вход в отделение неотложной помощи. Небо затянуло молочно-серым, но день все равно будет жарким – как и все предыдущие дни этого июля. Это пока свежо, скоро опустится влажная духота. Жара стоит уже неделю и, кажется, бьет все температурные рекорды, а прогноз все не меняется.

Сестра наклонилась и отсоединила прозрачный мешок, наполненный желтой жидкостью, от трубки катетера, которая тянулась от Лорен вниз, под кровать. Бросив мешок в ведро, она достала новый такой же.

– А где женщина, которую привезли ночью? – спросила Лорен.

– Кто? Миссис Гуч? Вон та?

Отсек в противоположном углу был занят. Миссис Гуч, похоже, спала, под боком у нее безмятежно сопел младенец. Ее бледные голые руки, длинные рыжие волосы, живописно разметавшиеся по подушке, вызывали в памяти картины Густава Климта.

– Нет, не она. Мне показалось… Была уверена, что в соседнем отсеке кто-то есть.

Проснулся Райли. Ветряная мельница его маленьких ручонок пришла в движение и немедленно шлепнула по голове брата. Морган в первый момент удивленно открыл глаза, но тут же от горя зажмурился и широко раскрыл рот, готовый заявить протест против такой несправедливости. Повисла короткая пауза – Морган делал глубокий вдох, старательно наполняя легкие воздухом, который явно собирался употребить на что-то очень и очень громкое. Когда он наконец закричал, протяжно и прямо в лицо брату, крошечная мордашка Райли тут же скуксилась, и пришел его черед набирать в грудь воздуха. Скорбные завывания зазвучали с удвоенной силой. За несколько секунд возмущенное крещендо достигло своего пика и моментально, как острые ножницы прорезают бумагу, оборвало ход мыслей Лорен. Она замахала руками, совершенно не понимая, что делать, с чего начать, кого из них выбрать. Двое плачущих детей на нее одну. Лорен знала, что нужно действовать быстро, она так много читала о расстройстве привязанности, о повышенном уровне кортизола у малышей в утробе и в первые месяцы после рождения. Нельзя игнорировать плач. Это вредит детям и сильно влияет на развитие мозга, последствия могут быть самые ужасные. А мальчики уже совсем разбушевались.

– Вы можете мне помочь? – обратилась Лорен к медсестре, чувствуя, как ее глаза наполняются слезами. – Пожалуйста.

– А вот этого не надо, моя лапочка. – Медсестра вытащила из коробки у кровати три тонкие бумажные салфетки и сунула их в руку Лорен, а затем повернулась, чтобы поднять Моргана – крошечное существо с побагровевшим от ярости лицом, из широко раскрытого рта которого вырывался звук, вызывавший острое желание заткнуть уши. – Тут и без вас довольно плакальщиков.

– Простите, – сказала Лорен. Она вытерла глаза, высморкалась и достала грудь, приготовившись кормить. – Не знаю, что со мной такое.

На то, чтобы подключить близнецов к источнику питания, у медсестры ушло, кажется, меньше тридцати секунд. Она направляла тело Лорен, приподнимала ее груди, помогла принять позу, позволявшую кормить обоих детей одновременно – по одному в каждой руке, точно два мяча для регби, – и подложила под руки подушки, чтобы не приходилось держать их навесу. Действовала она так ловко, быстро и методично, что Лорен задумалась, как это вообще делают без посторонней помощи.

– Ну вот, как у Христа за пазухой.

Медсестра уже собралась уходить, но Лорен окликнула ее.

– А у той женщины тоже близнецы? – спросила она.

Миссис Гуч открыла глаза. Она выглядела свежей и какой-то неправдоподобной, будто спящая красавица. Едва договорив, Лорен поняла, что в этой идиллии есть место только одному ребенку. Маленький Гуч лежал под боком у матери, и ничто не указывало на существование второго.

– Нет, – ответила медсестра. – У нее один. С близнецами у нас сейчас только вы.

Патрик принес вегетарианские суши, фрукты и горький шоколад.

– Спасибо, – буркнула Лорен, не чувствуя особой благодарности. Ей хотелось тостов – самых обычных, из простого белого хлеба.

– Тебе нужно что-то питательное, – сказал Патрик.

Лорен выпятила губу. Она заслужила право есть что хочет.

– Любая еда питательная. Сахар питательный. И алкоголь тоже.

– Ладно-ладно, госпожа всезнайка. В любом случае нужны витамины. Чего тебе хочется? Могу зайти в супермаркет и после обеда принести что-нибудь другое. Может, авокадо?

При мысли об авокадо Лорен затошнило. Хотелось чипсов.

Патрик сфотографировал ее со спящими детьми на руках и на мгновение повернул к ней экран телефона. На фото она выглядела одновременно истощенной и отекшей. Улыбка вымученная, волосы грязные.

– Только не выкладывай никуда. Выгляжу ужасно.

Патрик поднял глаза от экрана.

– Ой, а я уже.

Посыпались уведомления о новых комментариях. Он снова повернул телефон, чтобы Лорен тоже могла прочитать.

Поздравляю!

Рада, что все в порядке!!

Надеюсь скоро вас увижу!

Какие красивыеееее!!!

Класс ребята так держать поскорее бы поглядеть на пацанов! Целую!!

Потом они поменялись местами: Патрик уселся в кресло у кровати и взял на руки близнецов, а Лорен его сфотографировала. Он выглядел совершенно как обычно. Казался немного уставшим, точно после легкого похмелья, но в целом был похож на себя. Некоторое время назад он чуть-чуть похудел, самую малость, но их общие друзья без конца твердили, как прекрасно он теперь выглядит. И где справедливость? Родителями стали оба, но пожертвовать ради этого своим телом пришлось только ей.

Патрик положил малышей обратно в кроватку, бережно, но без лишнего трепета. В первый вечер он трясся над ними так, будто это были не дети, а две тикающие бомбы, но теперь уже обращался с ними скорее как со спелыми фруктами, которые страшно помять. Он опустился в кресло, но продолжал одной рукой перебирать маленькие детские пальчики, робко напевая какие-то полузабытые песенки.

– Туда-сюда по огороду… хм-хм… водят хороводы… Кто там водит хороводы?

– Мишки, – подсказала Лорен.

– Разве?

– Мне кажется, да.

Она вспомнила, как мать водила пальцем по ее собственной ладошке, произнося эти слова, и почти испытала то детское радостное предвкушение, с которым ждала следующей строчки: туда топочут, сюда топочут и как защекочут! В памяти всплыли другие песенки: Джек и Джилл, Джорджи Порджи, дрозд, который клюнет в нос, – точно приоткрылась крышка давно забытой шкатулки с сокровищами. Лорен об этих сокровищах уже и думать забыла, а меж тем они все это время хранились у нее в памяти, ждали своего часа – когда их снова извлекут на свет божий и передадут дальше по цепочке поколений.

– Мишки? – недоверчиво повторил Патрик. – Но это же бессмыслица.

Лорен тоже потянулась к детской кроватке. Погладив Моргана по щеке, она несколько мгновений ощущала совершенное умиротворение. Какая же это простая радость – чувствовать, как крохотная ручонка хватает тебя за палец.

– Они дышат? – спросил Патрик.

Внезапный приступ паники.

– Конечно дышат.

Правда ведь? Они оба напряженно уставились на детей, но определить было трудно. Тогда Лорен пощекотала их, одного за другим, и те в унисон расплакались. Два таких похожих голоса, сплетенные в один, точно две цепочки молекулы ДНК, закрученные в единую спираль.



– Да, они дышат.

Лорен и Патрик одновременно рассмеялись, нервно, с облегчением, будто едва не случилось нечто невыразимо чудовищное, но, так как оно не случилось, никто из них не мог с точностью сказать, что именно это было. Земля уходила у них из-под ног, все менялось. Какой она будет, их новая жизнь?


Пришел анестезиолог, чтобы осмотреть Лорен. Потыкал в ее отекшие лодыжки белой пластиковой указкой, попросил свесить ноги с кровати и молоточком проверил рефлексы. Чувствительность полностью восстановилась. Какое же это облегчение – больше не быть наполовину парализованной.

– Вы уже можете вставать, – сказал врач. – Скоро придет медсестра и снимет катетер.

А вот катетера будет не хватать. Месяцами Лорен приходилось подниматься по семь-восемь раз за ночь, чтобы опустошить мочевой пузырь, сдавленный двумя растущими в ней младенцами. Ей даже нравилось, что с катетером об этом можно вообще не думать. Приятно ради разнообразия не чувствовать себя заложницей собственного организма и неконтролируемых процессов, которые в нем происходят.

– Когда мне можно будет поехать домой?

В палате стояла такая жара, что Лорен обливалась потом, а лодыжки все сильней отекали, кожа на них натянулась и залоснилась. Зачем вообще включать отопление летом? Тем более что лета жарче этого в Шеффилде не видели последние лет сорок. Помимо всего прочего, это же совершенно бессмысленная трата денег.

Анестезиолог пролистал свои записи.

– Ну, я смогу спокойно вас отпустить после того, как вы опорожните кишечник. Перистальтика пока может быть ослаблена, но…

– Что-что может быть ослаблено?

– Кишечная перистальтика. – Врач терпеливо улыбнулся.

Лорен поняла, что имеется в виду, но термин был ей незнаком. В своей прошлой, бездетной, жизни она занималась изготовлением садовых фигур, и про перистальтику ей нечасто приходилось слышать. Никто не являлся к ней с просьбой смастерить бетонный памятник кишечной перистальтике с фонтанчиком, который можно было бы поместить в садовый пруд.

Удивительным образом, несмотря на то что разговор шел о катетерах и испражнениях, Лорен наслаждалась беседой с врачом, его спокойной и уверенной манерой держаться, а когда он ушел, даже расстроилась, что снова оказалась замкнута в герметичном пространстве своей маленькой ячейки общества, этой идеальной четверки. Заметив, как мечтательно Лорен проводила врача взглядом, Патрик тихонько присвистнул.

– Что? – спросила она.

– Я думал, тебе высокие мужчины нравятся.

Лорен мрачно рассмеялась. Она снова вспомнила тот момент, когда анестезиолог, одним уколом прогнав боль, навсегда поселился в ее сердце, снискав себе уважение, благодарность и капельку девчачьего обожания.


– Вам сейчас надо встать и походить, убедиться, что все нормально.

Внезапность этого предложения несколько задела Лорен – с тех пор как ее избавили от катетера, прошло от силы минут десять. Только что лежала, беспомощная и прикованная к постели, и вот уже гонят маршировать по палате – в темпе, раз-два-три. Она последние двадцать часов вообще ногами не пользовалась. Им нужно время, чтобы прийти в себя. Ни самой Лорен, ни отдельным частям ее тела не нравилось, когда их принуждали действовать, не дав времени на подготовку.

Она опустила босые ступни на холодный линолеум, ощущая подошвами все шероховатости. Медсестра взяла ее под руку, жестом указав Патрику, чтобы помог с другой стороны.

– О господи, – выдохнул он, когда Лорен встала.

Она обернулась. По белой простыне растеклась лужа крови, красное солнце, шириной почти во всю кровать. Прямо японский флаг, подумала Лорен, и тут же почувствовала, как ручейки побежали вниз по бедрам – красно-черные, обжигающие, точно страх.


После родов Лорен была уверена, что ничего ужаснее быть не может. Но в этот раз, уже под конец, врачи решили, что без зажимов не обойтись, и, спрятавшись за завесой анестезии и хирургических простыней, начали вытворять с ней нечто еще более чудовищное. Она не видела и не чувствовала и малой доли того, что с ней делали. Где же тот милый анестезиолог теперь, когда какой-то посторонний тип, с виду медицинский работник (но ведь он может запросто оказаться вообще никем, громилой с улицы, на которого нацепили белый халат, откуда ей знать?) сует в нее руку чуть не по локоть и сжимает, сжимает матку, чтобы остановить кровотечение. Внутри одна рука, обтянутая синим латексом («Перчатки, мистер Симонс?» – «А размер L есть?» – о господи!), вторая давит сверху, утопая в мягкой, рыхлой массе, в которую после родов превратился ее опустевший живот.

– Постарайтесь просто дышать, – сказал этот тип (хочется верить, что все-таки врач), выглядел он заметно старше Лорен. – Сейчас не должно быть очень больно. Скажите, если станет совсем невозможно терпеть.

– Совсем невозможно терпеть, хватит, перестаньте.

Тип (или все-таки врач) не перестал. Медсестра прижала к лицу Лорен маску с закисью азота. Закусив мундштук маски, Лорен пробормотала сквозь стиснутые зубы:

– Пожалуйста, хватит.

Врач, покряхтывая от напряжения, ответил:

– Попытайтесь расслабиться, если можете. Кровотечение почти остановилось, но еще несколько минут нужно потерпеть. Дышите глубже и попробуйте расслабить ноги.

– Ой, – сказала медсестра, и в эту же секунду Лорен обожгло резкой болью, мгновенно отодвинувшей на второй план все остальное: ее плоть, натянутая вокруг руки врача, разошлась, точно молния на слишком тугом платье. – Опять швы накладывать.

– Пожалуйста… – Лорен всхлипнула, но по-настоящему заплакать у нее недостало сил. – Пожалуйста, я не могу больше. Так больно…

Беспощадная рука шевельнулась внутри. Лорен вскрикнула.

– Еще одну минутку.

И она молча терпела сколько могла, вопреки собственным инстинктам неспособная ни бить, ни бежать – только замереть и позволить чужой руке грубо сжимать сокровенные части ее тела, которых сама она никогда не сможет ни увидеть, ни потрогать. Рука не просто находилась внутри, она точно прошила тело насквозь, проникла неестественно глубоко, куда глубже, чем казалось возможным и необходимым. Лорен чувствовала себя пульсирующим куском мяса, пронизанным сеткой докучливых нервных окончаний и распаянных артерий. Этот кусок мяса ни на что больше не был способен, в нем не осталось ни тайн, ни загадок. Природа разобрала ее на части и свела к сумме этих частей, затем то же с ней проделал человек, затем снова природа и вот опять человек – перебрасываются ею, точно волейбольным мячиком. Куда же в этом кошмарном водовороте пропала Лорен? Та самая Лорен, которой она считала себя когда-то? Умная, веселая, невозмутимая. Где она? Спряталась. Забилась в самый дальний уголок сознания, оставив лишь примитивный, управляемый одними инстинктами осколок себя справляться с происходящим ужасом и травмой. Диссоциация – это слово мантрой раздавалось среди ее внутренней пустоты, пока врач с нарочитой осторожностью вытаскивал руку, медсестра убирала маску от лица, пронзала иглой для капельницы вену на тыльной стороне ладони, такой бледной, что Лорен едва признала в ней свою. Она чувствовала себя бесформенной, бессильной, раздавленной – неодушевленный сгусток боли, страдания и шока.

Патрик ждал в палате. Пытаясь успокоить орущих близнецов, он время от времени совал кончик пальца в рот то одному, то другому.

– Ты меня так напугала, – сказал он, и лишь из-за того, что его взрослый низкий голос чуть выделялся на фоне пронзительных криков детей, Лорен удалось расслышать его слова.

Детский плач заполнял ее сознание белым шумом, думать не получалось. Она попыталась сформулировать хотя бы одно законченное предложение, и речевые центры ее мозга заработали на полную мощность, преодолевая невероятное сопротивление более примитивных его частей, успевших на операционном столе завладеть ею полностью.

– Ты просто испугался, что останешься один с этими двоими.

Патрик посмотрел на нее глазами, затянутыми глянцевой пеленой слез.

– Ну да, – сказал он. – И это тоже.

Акушерка тотчас принялась обкладывать Лорен подушками, чтобы та могла покормить младенцев.

– Вам сейчас надо кормить как можно больше, – сказала она. – Это помогает матке сокращаться.

«Кормить как можно больше, – подумала Лорен. – Ну да, а то раньше я только и делала, что отлынивала».

Как только акушерка сунула по соску в рот каждому из близнецов, Патрик отвернулся. Сперва суетился вокруг, отыскивая мелочь для торгового автомата, а затем и вовсе вышел, чтобы купить чаю себе и Лорен. Когда вернулся, сестра уже ушла. Он сел рядом, взял журнал, но так и не открыл его. Руки у него дрожали.

– Уже шесть часов, – сказал он.

– Точно, – ответила Лорен.

– Я пойду, пока меня опять не начали выпроваживать.

– Я уверена, они не будут против, если ты чуть-чуть задержишься.

– Ладно. – Патрик шумно втянул носом воздух. Лорен ждала, что он скажет дальше. – Но мне еще надо зайти в магазин и все такое.

Лорен хотела, чтобы он забрал ее домой и позаботился о ней. Он так сделал однажды, когда они только начали встречаться. Лорен всего второй раз оставалась у него, и вдруг среди ночи у нее дико разболелся живот – видимо, отравилась едой, взятой навынос. Утром Патрик мужественно настоял, чтобы она никуда не уезжала, пока не почувствует себя лучше. Лорен не хотела оставаться – это было самое начало их отношений, и они еще старались произвести друг на друга впечатление. Вели себя вежливо, ни один из них еще не слышал, как другой пукает. А тут она целую неделю блевала почти не переставая и бегала в туалет по-большому по десять раз на дню. Думала: «Ну, если уж это его не отпугнет…» И это его не отпугнуло. Он постелил себе в гостиной на диване и ухаживал за ней, ни на что не жалуясь. И все же уже тогда было заметно, что забота о других – не из числа его естественных наклонностей. Дважды или трижды, когда он случайно заходил в туалет сразу после Лорен, она слышала, как его выворачивает от запаха. И уже тогда готовил он с неохотой, которую даже не пытался скрыть (позже Лорен узнала, что к плите он всегда встает скрепя сердце), и раздраженно хмыкал, если она просила сделать хоть что-нибудь чуть-чуть иначе, чем он привык. Но тогда это не имело особого значения, она в любом случае целую неделю почти не ела. Она полюбила его лишь сильнее: за все, что он делал, за все усилия, которые прилагал, чтобы с собой справиться. Это служило неоспоримым доказательством его любви.

Увы, готовность к самопожертвованию легко угасает, если с самого начала это дается с трудом. Может исчезнуть внезапно и в одночасье, как с обрыва падают: забочусь, забочусь, забочусь, ой, устал, долго ты там еще планируешь болеть? Должно быть, в ту неделю Патрик израсходовал всю свою заботу. Ее недомогания в первые месяцы беременности, казалось, вызывали у него больше раздражения, чем сочувствия. Но она нашла способ справляться и с этим: просто перечисляла про себя все его хорошие качества между приступами рвоты.

Патрик поерзал в кресле, затем посмотрел в телефон и встал. Он поцеловал всех троих в макушку, каждый поцелуй сопроводив признанием в любви.

– Пока-пока, Райли, люблю тебя. Пока-пока, Морган, люблю тебя. – Новые имена уже не звучали так странно, но все равно казались как-то не к месту. – Пока-пока, мамочка, тебя тоже люблю.

Слово «мамочка» резануло слух. Лишь спустя пару мгновений Лорен сообразила, что Патрик имел в виду ее.

Сделав пару шагов к выходу, он обернулся и вяло помахал рукой:

– Увидимся утром.

Он зарабатывает достаточно, чтобы я могла не работать, думала Лорен. Мама его любила, когда была еще жива. Он веселый. У него много друзей. Он очень красивый, как раз в моем вкусе.

Держа по сыну у каждой груди, она наблюдала, как растворяются в воздухе последние завитки пара над чаем, стынущим в коричневом пластиковом стакане на прикроватной тумбочке. Солнце, осветив последними лучами парковку, утонуло за горизонтом, но электрический свет в палате сдерживал надвигающуюся тьму. Дом представлялся Лорен какой-то отдельной страной, в которую она, возможно, никогда больше не вернется.

Глава 4

За окном стемнело, и младенцы, будто угадав наступление ночи, немедленно проснулись.

«Спи, когда они спят» – так говорили все: и медсестра, и Патрик, и даже свекровь, без конца твердившая об этом еще до родов. Спи, когда они спят, – звучит легко и для непрошеного совета вполне разумно. «Я бы так и делала, если б могла», – думала Лорен. Да только они же спали весь день, с перерывами на поорать и поесть. А теперь, когда проснулись, так хочется понаблюдать, как они исследуют самих себя и друг друга, как нащупывают границы своего маленького мирка, но веки уже тяжелеют, в висках стучит. Лорен понимала, что, стоит закрыть глаза, ее тут же утянет в бездну, но чувствовала, что не имеет права засыпать, что ее долг – не спать вместе с детьми. Это чувство долга и боль поначалу помогали не провалиться в сон. Ее ободранные соски саднили, а боль в матке лишь слегка приглушила таблетка, смесь кодеина и парацетамола, которую она беспечно проглотила, хоть это и грозило более долгим заточением в больнице («Уверена? Солнышко, от нее может быть запор»).

Кряхтение и сопение переросли в плач, и Лорен в первый раз взялась кормить обоих детей одновременно без помощи акушерки, одной рукой придерживая первого, другой пристраивая второго. Райли, который был поменьше брата, никак не мог начать сосать, и Лорен дважды пришлось тянуться к нему рукой через Моргана, мизинцем отцеплять от соска и перекладывать по-другому. Она не смотрела на часы – стоило бросить на них взгляд, и время растягивалось до бесконечности. Близнецы все сосали и сосали, Лорен начала уже думать, что так и просидит всю ночь, но тут они по очереди оторвались от груди, как поспевшие сливы от ветки, и она переложила их, спящих, обратно в кроватку. Тут же глаза ее закрылись, мозг отключился, тело обмякло. Она вроде бы заснула, но все же какая-то часть ее оставалась настороже, любой шорох вырывал из сна. Жалкое подобие отдыха, но, увы, лучшее, что она могла себе позволить.

Позже ее разбудила тишина. Почему так тихо? Почему не слышно ни звука? Она что-то сделала не так? Дети дышат? Задыхаются? Умерли? Лорен положила ладони на щуплые грудки младенцев, надеясь почувствовать, как те поднимаются и опадают, надеясь услышать звук, с которым воздух втягивается в легкие, уловить хоть какие-то признаки жизни. В резком свете лампы под ее ладонями младенцы дышали и шевелились. Они были живы.

Пульс Лорен постепенно пришел в норму. Она думала обо всех, кто сошел бы с ума от горя, случись что с близнецами. Ее собственная бабушка, мать Патрика, отцы обоих. Родная сестра Патрика Рути и двоюродные Санни и Дейзи. Она думала о похоронах, о том, что не вынесла бы этого сама и не смогла бы видеть, как страдает Патрик. Неужели это и есть любовь – этот жуткий страх, что они умрут? Возможно. Лорен лежала с открытыми глазами, не в силах отогнать мелькающие в воображении жуткие картины. Вот она роняет ребенка на пол головой вниз. Вот попадает в аварию, а дети с ней в машине. Вот она отвернулась всего на мгновение, а тем временем малыш задохнулся, не сумев убрать с лица одноразовый пакет для подгузника. Так просто, так быстро. И ведь все это с кем-то случалось на самом деле, так правда бывает. Ей действительно есть чего бояться. Лорен смотрела на детей, стараясь запечатлеть их в памяти, уже таких непохожих друг на друга: Райли во сне недовольно хмурится, Морган спит без задних ног, сытый и спокойный. Она думала: я никогда этого не забуду.

Младенцы спали. Спи, пока они спят. Лорен хотела понаблюдать за ними, убедиться, что они дышат, но вместо этого мгновенно, будто по щелчку, отключилась.

Ей снова приснились птенец и котенок, и она очнулась перепуганная, вся в холодном поту. Как долго она спала? Неизвестно. Шторка, отделявшая ее кровать от соседней, снова была задернута, и там, за шторкой, совершенно точно кто-то был, еще одна женщина. Внутри горела лампа, против света четко обозначался силуэт, неестественно длинная тень, достававшая до самого потолка. Нарушив тишину, скрипучий голос затянул незнакомую песню.

По отцовой земле она долго блуждала,

По отцовой земле она долго блуждала,

Ой да малюток прелестных она повстречала.

Положите меня на склоне холма,

На зеленом холме упокоюсь я.

У этой женщины было двое детей, Лорен точно знала. Она слышала, как дети кряхтят и агукают, будто подпевая странной колыбельной.

И сказала она, кабы были моими,

И сказала она, кабы были моими,

Ой да я б вас в шелка и парчу нарядила.

Положите меня на склоне холма,

На зеленом холме упокоюсь я.

Лорен захотелось в туалет, так резко и сильно, что она поднялась, пожалуй, чуть быстрее, чем было способно ее тело. Едва свесив ноги с кровати, она встала и сразу почувствовала, как подгибаются колени. Пришлось опереться обеими руками на изножье кровати и несколько секунд постоять, проверяя себя. Идти она могла, хоть и слегка пошатываясь. Кровавого солнца на простынях в этот раз не было. Мышцы ее промежности, зашитые-перезашитые, вроде пока держались, и она потихоньку отцепилась от кровати, позволяя ногам принять на себя вес тела. Она наклонилась проверить детей в кроватке и почувствовала на щеке дыхание обоих, легкое, точно взмах перышком. Кровь отлила от головы, хлынула к ногам, и пол заходил ходуном, точно палуба корабля. Лорен замерла, пережидая это чувство.

На часах 4:17. Окна – черные зеркала.

И достала она острый нож перочинный,

И достала она острый нож перочинный,

Ой да острым ножом два сердечка пронзила.

Положите меня на склоне холма,

На зеленом холме упокоюсь я.

Может, попросить ее перестать? Как бы миссис Гуч не разбудила. К тому же песня жуткая, от слов мурашки по коже, да и мелодия какая-то странная: печальная и злая одновременно. Лорен поначалу обрадовалась, что в палате есть еще одна женщина с близнецами, но теперь сомневалась, что сможет подружиться с кем-то, кто совершенно не думает о других.

Штора была задернута со всех сторон, скрывая соседку от посторонних глаз. В одном углу остался небольшой просвет, и Лорен, раздвинув шторы чуть пошире, заглянула внутрь. В глаза ударил свет лампы, направленной прямо на нее, пришлось прислонить ладонь козырьком ко лбу, чтобы совсем не ослепнуть.

– Простите, – сказала она.

Женщина не ответила, лишь продолжила напевать свою чудну́ю старомодную песню. Лорен подала голос снова, на этот раз чуть громче:

– Простите?

Кровати внутри не было, лишь бледно-зеленое кресло с виниловой обивкой, точно такое же, как в отсеке Лорен и во всех остальных. В нем женщина и сидела. Пустой отсек был ей как будто великоват, без кровати в нем оставалось слишком много свободного места, и прямоугольник пола, отделявший ее от Лорен, казался непреодолимым, шириной с целую реку. Женщина сидела в кресле сгорбившись, уперев локти в колени, и смотрела вниз, в большую корзину-переноску, стоявшую у ее ног, босых и настолько грязных, что их силуэты чернели на фоне больничного пола. Неряшливые лохмотья, бывшие когда-то платьем, длинными, тонкими пальцами тянулись по ее ногам, к полу, бахромой свисали вокруг корзины. Из-за бьющего в глаза света Лорен не могла разглядеть, что внутри, но хорошо слышала доносившееся оттуда прерывистое, хрипловатое дыхание и недовольный ропот – два, определенно два, тоненьких голоса. Лорен шагнула внутрь, чтобы взглянуть на детей поближе, скорее из любопытства, чем по какой-то другой причине. Было ясно, что этой женщине тут не место, что она, судя по всему, бездомная. Одета в несколько слоев, хотя в больнице жарко как в духовке. Но стоило подойти ближе, и Лорен пробрал озноб. Она неожиданно поняла, что больничная сорочка совсем не греет, почувствовала, как холодный воздух окутывает ее голые ноги, пробирается под тонкую ткань, и обхватила себя руками, пытаясь сохранить хоть немного тепла. Видно, где-то совсем рядом включен кондиционер. Воздух был влажный, промозглый, пах рыбой и тиной – это, скорее всего, от бездомной. Лорен почувствовала, что ее заметили, но женщина так и не двинулась с места, зато снова затянула свою жуткую песню.

Она мертвых малюток с собой не взяла,

Она мертвых малюток с собой не взяла,

Ой да алая кровь по ладоням текла.

Положите меня на склоне холма,

На зеленом холме…

– Послушайте, не хочу показаться невежливой, но, может, вы перестанете петь? Пожалуйста. Вы же всех перебудите.

Женщина с резким вздохом умолкла и отвернулась от корзины. Лорен уловила тоненький жалобный звук – сперва еле слышный, еще один непримечательный голос среди больничного гула, – он становился все громче, но доносился не снаружи, а изнутри, зарождался прямо у нее в голове. Беги, говорил ей этот голос. Уходи, спасайся, прямо сейчас. Но ее ноги будто налились свинцом и приросли к полу.

Прошло немало времени, прежде чем женщина подняла глаза, и, когда их взгляды наконец встретились, Лорен прошиб холодный пот. Такое молодое лицо, лет на восемь или даже десять моложе ее самой, а глаза древней старухи. На голове колтуны – бывают такие волосы, Лорен по себе знала, которые сбиваются и спутываются, едва отложишь расческу. Лицо чумазое. Увы, образ юной замарашки, которая под слоем грязи могла бы даже оказаться красавицей, стоит только отмыть хорошенько, рассыпался, едва она открыла рот. Зубов у нее, похоже, не было, язык зловеще, по-змеиному, мелькал в черной пропасти за пухлыми, но обветренными и растрескавшимися губами. Было что-то странное в том, как она разглядывала Лорен. Что ей нужно?

– У тебя двойня, – сказала женщина.

– Да. – Ответ вырвался у Лорен почти против воли, точно кашель, и она немедленно захотела взять его обратно.

– Дааа… – протянула женщина. – Близнецы… Как и у меня. Только твои заколдованные.

Лорен не нашлась что ответить. Лишь вытаращилась на нее с разинутым ртом и, даже осознав это, все равно не смогла отвести взгляда.

– Мои тоже заколдованные, – сказала женщина, – но не так. На моих дурное колдовство, проклятие. А вам повезло, тебе и твоим. У нас вот отродясь ничего не было, последнее отобрали.

Ей явно в жизни пришлось несладко. А эти малютки в корзине, что за судьба их ждет? Кто-то же, наверное, может помочь? Есть специальные благотворительные организации, в конце концов, у каждого человека должен быть доступ к помощи. Пусть ей хотя бы одежду новую выдадут. И с волосами надо что-то сделать, они слишком длинные, все свалялись, висят как собачьи хвосты, явно кишат паразитами. Это просто вредно для здоровья.

– Мне так жаль, – сказала Лорен. – Хотите, позову кого-нибудь, чтобы вам помогли?

Женщина поднялась, обошла корзину и сделала несколько шагов вперед. Запахи – гниющих растений, мокрой глины, речного ила – сразу усилились, сделалось заметно холоднее, точно сама она и была источником холода. Корзина так и осталась стоять, скрытая за ее спиной, и Лорен не могла заглянуть внутрь. Женщина подошла совсем близко и заговорила тихо, почти шепотом, тихим, свистящим, в котором больше было дыхания, чем голоса:

– Никто мне не может помочь. Теперь уж нет. Было время, да прошло, а сейчас никакие помощники меня не достанут – и не только время им помешает.

Она сделала крохотный шажок в сторону, и Лорен наконец разглядела, что корзина доверху заполнена каким-то тряпьем, драными лоскутами толстой серой ткани, среди которых не видно было ни детского личика, ни даже ручки или ножки. Оставалось надеяться, что детям хотя бы есть чем дышать.

– Может, соцслужбы вам помогут найти жилье? – сказала она. – Не бросят же вас одну, без всякой помощи, так нельзя.

– Тогда была одна, и теперь буду одна. Какая разница?

– Но как же малыши?

Они обе посмотрели на корзину. Что-то зашевелилось в ее темных недрах, заваленных ветошью. В это же мгновение за шторой чихнул один из сыновей Лорен, и к ней моментально вернулась способность двигаться.

– Простите, мне надо идти, там мой малыш проснулся.

Она выскочила наружу, прочь от этой жуткой нищенки, в сухую теплую палату.

– Твой малыш, – повторил сиплый голос у нее за спиной.

В одно мгновение женщина преодолела разделявшее их расстояние и схватила Лорен за запястье своей цепкой, костлявой рукой. Держала она крепко, с удивительной для тщедушной бродяжки силой, и быстро втащила Лорен обратно, не обращая внимания на ее жалкие попытки отбиться.

– Давай договоримся, – зашипела она. – Разве это по-честному? Тебе досталось все, а у нас и то, что было, отняли. Давай поменяемся?

– Что?..

– Отдай мне одного из своих. Я о нем позабочусь. А ты возьмешь моего, будешь растить как родного. Хоть один пусть попробует настоящей жизни, чтоб все на блюдечке. Вот так будет по-честному.

– Вы совсем с ума сошли? С чего я стану отдавать ребенка чужому человеку? Вам самой-то как такое в голову пришло?

Лорен все пыталась высвободиться, их сплетенные руки то вздымались, то опадали, точно штормовые волны. Мертвая хватка, не стряхнуть. Она чувствовала, как цепкие лапы тянут, царапают, ранят ее кожу, омерзительные ногти оставляют ссадины, в которые наверняка попадет зараза, будет воспаление, может быть, даже останутся шрамы.

– Отцепись от меня, – процедила она сквозь сжатые зубы. Укусила бы эту мерзкую оборванку за палец, да слишком уж противно.

– Выбери одного, – настаивала та. – Выбери одного, или заберу обоих. Я возьму твоих, а ты возьми моего. Да ты и разницы не заметишь, сделаю так, что с виду не отличишь. Возьмешь одного – будет честно. А если двоих – так это уж по справедливости.

Из уст Лорен вырвался крик. Он шел откуда-то из глубины, из самого ядра ее сущности, где таились все ее желания, вся сила. В этом звуке воплотились чаяния самых сокровенных уголков ее души, ее страх, и материнский инстинкт, желание защитить своих детей, и безграничная любовь к ним. Она закричала прямо в перекошенное лицо оборванки инстинктивно, не думая, почти по-звериному, и тем не менее крик этот принял форму человеческой речи, сложился в короткое слово: нет!

Этот крик освободил ее руку из тисков цепких лап, она бросилась к кроватке, в которой лежали ее дети, схватила обоих и опрометью ринулась в ванную. Дверь она захлопнула за собой и резко дернула ручку, запираясь изнутри.

Глава 5

15 июля

Полицейский участок

7:15

Джо Харпер оставила свой белый «фиат-пунто» на подземной парковке. Других машин почти не было: тут и там припаркованы несколько гражданских, у дальней стены замерли, выстроившись в ряд, патрульные. Прохладный утренний воздух спустился на парковку следом за «фиатом», облизнул голые коленки и локти Харпер, и она, поплотнее обхватив себя руками, поспешила к дверям. Ранним утром ее выбор одежды мог показаться несколько опрометчивым, но она знала, что к полудню, мотаясь по вызовам под палящим солнцем, не раз скажет себе спасибо за хлопковую юбку до колен и рубашку с коротким рукавом.

Зайдя в лифт, она ввела четырехзначный код безопасности. Система, как обычно, среагировала не сразу, пришлось подождать. В воздухе стоял запах ее солнцезащитного крема и маслянистая гаражная вонь парковки. Наконец раздался длинный сигнал, двери лифта захлопнулись, и уже в следующую секунду она шагнула в участок.

Дежурный сержант за стойкой поднял глаза:

– Доброе утро, Харпер. Я смотрю, опять заявилась спозаранку.

– Не «заявилась спозаранку», – ответила Джо, едва заметно улыбнувшись, – а проявила усердие и профессионализм, Грегсон. И ты как-нибудь попробуй.

– Ха-ха. Я ведь тоже уже на месте, нет?

– Ну а как иначе? Что бы мы без тебя делали? Пришлось бы как минимум поставить автоматическую дверь.

Филу Грегсону было около пятидесяти, но годы его не пощадили. Или, может, это он сам себя не щадил. В любом случае он был старше Харпер всего лет на десять или двенадцать, но внешне легко мог сойти за ее отца.

– А это еще что такое, прости господи? – Он перегнулся через стойку и указал на обувку Харпер.

Она пошевелила пальцами ног.

– Кроссовки.

– Какие ж это кроссовки? Это перчатки. Резиновые перчатки для ног. Ничего чуднее в жизни не видел.

– Они классные. В них удобнее бегать, нога двигается свободно, видишь? – Она снова пошевелила пальцами.

– Фу, прекрати. Если Трапп это увидит – надает по шее.

Харпер поджала губы. Она понимала, что кроссовки с пальцами немного не вписываются в полицейский дресс-код, и захватила с собой еще одну пару обуви, чтобы переобуться перед тем, как придет начальник. Но пока была возможность, ей хотелось походить «босиком». Считалось, что это улучшает технику бега: через пару недель она собиралась участвовать в соревнованиях по триатлону – половинная дистанция «Железного человека», семьдесят миль.

– В них, между прочим, и плавать можно.

– Подумать только, как интересно, – сказал Грег-сон и нарочито зевнул.

Время, проведенное на открытом воздухе, без сомнения, добавило лицу Джо Харпер морщин, но тело ее оставалось стройным и сильным, в отличие от Грегсона, который, казалось, постепенно прирастал к своему креслу на колесиках. Генетика, конечно, тоже сыграла свою роль: от матери Харпер унаследовала красивые высокие скулы, от отца – волосы, которые отказывались седеть. В те времена, когда она еще думала, что ей нравятся только мужчины, вполне могла переспать и с кем-нибудь постарше и поседее Грегсона, но сам Грегсон вызывал в ней лишь приступы дочерней нежности: хотелось его подстричь, накормить салатом и напоить мятным чаем, взять с собой на прогулку, а после убедиться, что он вовремя лег спать. Узнай он обо всем этом, наверняка бы страшно обиделся. Бедный старый Грегсон с его медленно расползающейся талией, которую сдерживал лишь широкий полицейский ремень, с его лысиной, на которую он стыдливо зачесывал волосы, специально для этой цели отпущенные до мочек ушей. Рубашки бы ему носить на размер побольше. Может, даже на два.

Харпер налила себе мерзкого кофе в кружку с дурацкой шуточкой про собак, дно которой, разумеется, тут же пристало к липкой столешнице. Кухонька была одна на весь участок, и кроме Харпер ею пользовались еще сто с лишним полицейских, ни один из которых, похоже, не догадывался, зачем существуют кухонные тряпки. Кружка резко дернулась, отлепившись от стола, и кофе плеснул через край, ошпарив Харпер руку. Она чертыхалась вслух всю дорогу до рабочего стола, но ее никто не слышал – в такую рань в участке еще было пусто, стояла тишина, которая ей так нравилась. Она отхлебнула кофе и скривилась – слишком горячо, затем включила компьютер и принялась, как обычно, просматривать ночные происшествия. Строго говоря, в ее обязанности это не входило, зато вошло в привычку – вроде как способ поотлынивать от обычной работы, но не просто так, а с пользой: иногда ей попадалось что-нибудь эдакое, интересный случай, вносивший разнообразие в поток рутины, которую спихивало на нее руководство.

Список происшествий за прошлую ночь выглядел как обычно. Между двумя и тремя часами ночи дважды звонили пожаловаться на шумных соседей. Трижды звонили пьяные: один хотел вызвать такси, но перепутал номер, второй потерял приятелей в ночном клубе и без поисково-спасательного отряда ну никак не мог их отыскать, но вот третий, набравшийся почти до невменяемости, действительно обратился с экстренным вызовом: на друга напали, он упал на землю и, кажется, перестал дышать. В таких случаях очень многое зависит от диспетчера: когда звонят пьяные, бывает ужасно сложно отличить ложный вызов от настоящего. Кроме пьяниц, как всегда, звонили всякие идиоты (иногда еще и под градусом – что не упрощало диспетчеру жизнь). Кто-то позвонил сообщить, что кот не вернулся домой, еще кто-то пожаловался, что его вынудили заваривать чай самому, хотя очередь была не его.

Некоторые обращения были смешными, но большинство – вполне серьезными. Обычный человек с ходу и не расшифровал бы этот список – колонки текста на невнятном полицейском жаргоне, испещренные кодами происшествий, датами, цифрами. Но у Харпер глаз был наметан выхватывать из череды дурацких звонков настоящие человеческие трагедии: безжизненные, казенные слепки моментов, когда люди осознают, что у них недостанет сил справиться с тем, что на них надвигается. Настоящие крики о помощи.

Ее внимание привлекла запись вверху самой последней страницы. Рано утром из Королевской больницы поступил звонок с мобильного телефона. Обращению присвоили четвертый, самый низкий приоритет – посчитали, что вызов ложный, но в описании говорилось, что речь идет о «попытке похищения детей», поэтому Харпер открыла файл. Чем дальше она читала, тем сильнее учащалось ее дыхание.

Время: 04:29.

Форма обращения: 999 звонок с мобильного телефона

Данные заявителя: Лорен Трантер, адрес (не удалось получить информацию)

Детали происшествия: зарег. инф. о незаконном проникновении на территорию род. отделения Королевской больницы, нападение с причинением вреда здоровью, попытка похищения новорожд. близнецов. Заявитель укрывается в санузле, дети с заявителем, злоумышленник совершает попытки взлома двери.


Классификация обращения при поступлении: 1 (экстренное)


Действие: охрана больницы оповещена о происшествии по телефону

Действие: на место происшествия направлена патрульная машина (ожидаемое время в пути 16 минут)


Время: 04:44: звонок от охраны больницы: ложный вызов: передан в СПП

Действие: патруль отозван по рации

Классификация обращения: 4 (никаких действий не требуется)

СПП – это служба психиатрической помощи. Выходит, обратившейся женщине, матери близнецов, что-то померещилось. Люди с психическими нарушениями нередко звонят в полицию, и почти всегда их обращения оказываются «переданы в СПП». Как будто бы все в порядке. Да, наверное, диспетчер правильно присвоил четвертый приоритет. Харпер вернулась на главный экран, пролистала список до конца: пьяницы, идиоты, ДТП. Ее внимания больше ничего не привлекло. Она навела мышь на красный крестик в углу окна. Ей еще тренинг сегодня вести, пора бы уже взяться за презентацию.

Но она не закрыла страницу с происшествиями и не открыла PowerPoint, как должна была. Звонок из больницы не давал покоя. Тяжелый сгусток страха осел где-то в желудке и никуда не девался, как она ни старалась отмахнуться от этой истории, убедить себя, что все это ерунда. Между строк на экране она считывала животный ужас матери, ее непоколебимую уверенность в том, что кто-то хочет похитить детей, навсегда разлучить ее с ними, и при мысли об этом никак не могла унять собственную тревогу. Она машинально дотронулась до низа живота, где кожа так до конца и не подтянулась, несмотря на накачанный пресс.

Пожалуй, стоит просто самой убедиться, что там ничего страшного, и можно будет наконец забыть об этом и взяться за работу. Один звонок, и душа спокойна. Харпер набрала номер больничной охраны.

Когда она представилась, парень на другом конце провода явно занервничал.

– Нет-нет, ничего страшного, мэм. Та женщина в ванной в родильном? Да она просто трипанула неудачно.

– Она что, была на галлюциногенных препаратах? – спросила Харпер, напустив строгости.

– Да нет! Нет-нет! Она просто это… ну как сказать… немножко кровлей отъехала.

– Она немножко… что?

Это короткое «что» она произнесла негромко, но с нарочитым непониманием, ясно давая понять охраннику – звали его Дейв, – что лучше бы сию минуту очистить свою речь от дурацких, устаревших и оскорбительных фразочек и по-человечески объяснить, что все-таки произошло. Она умела втиснуть поразительно много смысла в одно коротенькое слово и, честно говоря, была в тот момент весьма довольна собой.

– Послушайте, офицер… э-э-э… мэм, я ваще-то не особо понял, что случилось.

Дейв затараторил: мол, «ваши» позвонили, сообщили, что кто-то проник в палату, пришлось туда рвануть по-быстрому.

– Я не понял, как кто-то мог проникнуть, там ведь дверь запертая, и по камерам я никого не видел. Я со всех ног дернул, это от моего кабинета милю бежать или типа того. Добежал за пять минут.

Пять минут. Триатлонист внутри Харпер не мог не отметить, что результат неплохой, если, конечно, правда, – но что ж теперь, может, еще медаль ему вручить? К тому же уверения Дейва, будто он ничего не видел по камерам, Харпер не слишком впечатлили. Он явно был на нервах, заметно дергался. Так и тянет предположить, что на самом деле он сладко спал, когда поступил звонок от диспетчера, хотя его работа – быть наготове на случай таких вот происшествий.

Добежав до места, Дейв ничего не обнаружил. Просто «какая-то сумасшедшая тетка заперлась в ванной». Никаких тебе злоумышленников.

– Тогда я перезвонил вашим и сказал, что делать тут нечего, пусть психиатры разбираются. Мне сказали, вам передадут и вызов отменят. Не передали, что ли?

– Все передали. Я просто хотела уточнить кое-какие подробности, – сказала Харпер.

Она попросила Дейва сохранить записи с камер видеонаблюдения на диск и пообещала заехать за ними в течение дня.

– Блин, у меня смена заканчивается через час, я уже почти уходить собирался…

– Дейв, я прошу по-хорошему. Пожалуйста.

Просить по-хорошему она тоже всегда умела. Дейв неохотно капитулировал.

Итак, охранник утверждает, что ничего не случилось. Никто никуда не проникал и не пытался похитить ничьих детей. Тем не менее тревога, засевшая внутри, никуда не делась. Если уж ехать в больницу за диском, то, может, заодно поговорить там с кем-нибудь? Ну, не прямо сейчас, конечно. Куда спешить? Можно подождать до обеденного перерыва.

Харпер взглянула на стопку материалов, которые подготовила для тренинга, затем снова на отчет, все еще открытый на экране. С другой стороны, подумала она, когда, если не сейчас?

Встав из-за стола, за которым успела просидеть от силы минут пятнадцать, Харпер направилась к выходу. Мерзкий и невыносимо горячий кофе в нелепой кружке так и остался стыть в одиночестве – к ее возвращению он определенно успеет стать невыносимо холодным.

– Что, Харпер, уже наработалась? Не очень-то надолго хватило твоего усердия, – сказал Грегсон, нажимая на кнопку, чтобы выпустить ее из здания.

– Ой, отвали, Грегсон.

Он подмигнул, она в ответ изобразила рвотные позывы. В лифте, как и в первый раз, пришлось подождать – тот же длинный сигнал, двери закрылись, двери открылись, – и вот она снова на парковке.

Глава 6

Вход в родильное отделение оказался заперт. Харпер позвонила в домофон. Какое-то время ничего не происходило, и она уже собиралась позвонить еще раз, но стоило поднести палец к кнопке, как послышались помехи и суровый голос гавкнул: «Да?»

Она сообщила свое имя и звание, ее молча впустили.

Длинный, залитый резким светом коридор вел к главному посту медсестер, позади которого виднелись входы в несколько палат – на четыре-шесть кроватей каждая, все полупустые. Внутри новоиспеченные мамочки сидели в креслах, некоторые спали. Мимо, сжимая в руках розовую косметичку в цветочек, тихонько прошел мужчина с мутным от недосыпа взглядом и отсутствующим выражением лица.

В помещении стоял детский плач и резкий запах антисептиков. Потолки казались ужасно низкими, было душновато, а от ламп дневного света у Харпер разболелась голова. На долю секунды она мыслями перенеслась в другое родильное отделение, где сама лежала когда-то, давным-давно, – в прошлой жизни, которая теперь уже казалась чужой.

Ей было почти четырнадцать, когда она узнала, что беременна. Делать аборт к тому моменту было уже поздно. Родители пришли в ужас, но все же поддерживали как могли. Новорожденная девочка осталась в семье, ее удочерили родители Харпер, много лет безуспешно пытавшиеся зачать второго ребенка. Ее «сестре» Руби сейчас было двадцать шесть. От Руби истории ее появления на свет не скрывали, но все же предпочитали придерживаться легенды: мама, папа, две дочки – самая обычная с виду семья. Лишний раз обо всем этом не упоминали, и, в общем, неплохо друг с другом ладили. Старые раны не оставили шрамов – так, по крайней мере, казалось Харпер. Сама она держала эти воспоминания под замком, в дальнем уголке подсознания, и лишь вот в такие моменты они порой возвращались к ней. Она вспомнила то родильное отделение – целая палата на нее одну. Вспомнила муки родов и добрые глаза медсестер, что заботились о ней. Она очень старалась забыть того мальчика, в которого была влюблена и которого потеряла безвозвратно, едва рассказав ему о ребенке. Его совсем еще детское лицо, такое отчужденное, его отречение. Она вспомнила, как мать впервые взяла новорожденную девочку на руки, сколько любви и благодарности было в ее взгляде. Харпер всю жизнь пыталась забыть свой первый непроизвольный порыв: схватить дочку и убежать далеко-далеко – туда, где она сама смогла бы быть ей матерью, а не сестрой, не старшим ребенком в семье.

Харпер одернула себя. Сделав глубокий вдох, она затолкала всплывшие на поверхность воспоминания обратно в дальний угол подсознания, где им и место, и снова заперла на замок.

Она подошла к большой полукруглой стойке, за которой сидела женщина в медицинской форме, и показала удостоверение, заодно обратив внимание на бейджик у нее на груди: «Антея Мэллисон, акушерка».

– Да?

То же резкое «да», что прорвалось сквозь помехи домофонного динамика.

– Я по поводу Лорен Трантер, – сказала Харпер.

– Третья палата, кровать С, – ответила Антея.

Если свое «да» она произнесла с восходящей интонацией вопроса, то окончание ее ответа, «кровать С», обрушилось вниз с безапелляционной завершенностью: Антея Мэллисон, акушерка, свое дело сделала. И даже взгляда от монитора не оторвала.

Из третьей палаты вышел мужчина в серой рубашке. Он прямиком направился к выходу и не сводил глаз с дверей, всем своим видом давая понять, что очень торопится. Харпер преградила ему путь.

– Прошу прощения, – сказал мужчина, имея в виду «уйдите с дороги».

На шее у него болтался бейджик, и, прежде чем он шагнул в сторону, пытаясь протиснуться мимо, Харпер успела выхватить слово «психиатр». Она тоже сделала шаг в сторону, точно в парном танце, и, снова заступив ему дорогу, выставила перед собой удостоверение:

– Здравствуйте, я детектив Харпер. Я вас надолго не задержу. Представитесь?

Про себя она подумала: его один твой вид раздражает. И он явно устал. Очень сильно устал.

– Доктор Джилл, дежурный психиатр. Я, к сожалению, только что получил срочный вызов, и мне правда нужно идти, прошу прощения.

Были времена, лет десять назад, когда, глядя на изящную фигуру Харпер и ее светлые, небрежно собранные в хвост волосы, люди частенько говорили, мол, полиция молодеет с каждым днем. С годами подобные комментарии звучали все реже, пока не прекратились совсем. Харпер задумалась, что бы это все могло значить: мало того что ей перестали говорить, как молодо она выглядит для своей профессии, так вот еще и врач – вполне взрослый, надо думать, квалифицированный специалист – с ее точки зрения выглядит лет на двенадцать.

Доктор Джилл предпринял еще одну попытку протиснуться мимо, но Харпер снова преградила ему путь. Доктор досадливо вздохнул.

– Не беспокойтесь, я правда не отниму у вас много времени, – заверила она. – Сегодня утром в службу спасения звонила пациентка из вашей больницы, миссис Трантер. Вы можете что-нибудь рассказать об этом?

– Да. – Доктор Джилл, судя по всему, обрадовался, решив, что сможет отделаться быстрым ответом. – Там требовалась помощь врачей, не полиции. Я рассчитывал, что вам об этом сообщат.

– Сообщили, но не предоставили никаких подробностей.

– И не должны были, такой порядок. Это конфиденциальная информация. Могу только сказать, что у пациентки случилось небольшое, временное, психическое расстройство, и в этом состоянии она позвонила на 999.

– То есть никакого злоумышленника не было?

На лице доктора промелькнула тень раздражения, но в следующую секунду профессиональная вежливость взяла свое. Он и в самом деле очень устал.

– Понимаете, пациенты, с которыми мне приходится работать, довольно часто видят то, чего нет. И многие из них звонят в полицию, потому что уверены в правдивости своих галлюцинаций. Удивительно, что вы с подобным не сталкивались.

Харпер внимательно посмотрела на этого мальчика-врача, задаваясь вопросом, насколько старше надо стать, чтобы с тобой перестали разговаривать свысока. Хотя, может быть, в этом-то все и дело? Может, в свои тридцать девять она уже кажется ему древней старушкой в маразме?

– Я могу с ней поговорить?

Доктор Джилл пожал плечами, давая понять, что не возражает. В кармане у него что-то завибрировало, он достал небольшое устройство и взглянул на экран.

– Слушайте, мне правда надо идти. Разговаривайте сколько угодно, ее кровать слева у окна. Она сейчас немного сонная, мы ей дали успокоительное, чтобы пришла в себя. Но говорить ей это не помешает. Хотя вряд ли вы узнаете что-то, что может заинтересовать полицию.

Когда он ушел, Харпер открыла блокнот и сделала запись: «Доктор Джилл, настроен скептически. 8:07, Королевская больница».

В некоторых подразделениях полицейским выдавали специальные устройства с приложениями для заметок, но все равно ничто не могло сравниться с бумажным блокнотом. Записи на бумаге можно в любой момент хоть сжечь, если понадобится. А из компьютеров и телефонов сейчас ничего нельзя удалить полностью, и это, с одной стороны, упрощает полиции жизнь, а с другой – усложняет, в зависимости от того, на чьей ты стороне и есть ли тебе что скрывать. Ей, конечно, скрывать обычно нечего, но приятно же иметь такую возможность.

Палата была разделена на четыре отсека, но кровати стояли лишь в двух. В отсеке А лежала рыжеволосая мать с ребенком, еще более рыжим, чем она сама. В отсеке С, в противоположном углу у окна, на кровати сидела женщина с двумя спящими младенцами на руках. На вид ей было чуть меньше тридцати, кожа слегка смугловатая, на пальце серебряное обручальное кольцо. Волосы темные, очень кудрявые, до плеч. Рост и вес в сидячем положении определить трудно, но с виду телосложение нормальное, ростом, быть может, чуть выше среднего. Лицо ее выглядело застывшим и безучастным. У обоих младенцев волосы светлые, хоть и кудрявые, и кожа светлее, чем у матери. Один в зеленом трикотажном комбинезоне, другой – в желтом.

Одета миссис Трантер была в больничную сорочку, сквозь повязку на левом запястье проступило пятнышко крови. Между стеной и кроватью стоял открытый чемодан, содержимое частично высыпалось на пол: детские вещи, подгузники, женская одежда – видимо, ее собственная. Детей она переодела, а сама осталась в чем была.

Что-то в ее лице напомнило Харпер фотографию матери в молодости: большие, затуманенные грустью глаза, мягкий отрешенный взгляд в пространство.

– Лорен Трантер? – ласково произнесла Харпер.

Женщина медленно повернулась на звук. Прошло несколько секунд, прежде чем она сумела сфокусировать взгляд, и, похоже, это стоило ей изрядных усилий. Ее веки вяло опустились, затем поднялись снова – медленное моргание человека, накачанного лекарствами.

– Да.

– Меня зовут Джо Харпер, я из полиции. Я бы хотела поговорить с вами о том, что случилось ночью.

– Ой… – Взгляд Лорен плавно переместился на младенца в желтом, затем на второго. Они были похожи как две капли воды. – Я думала, вам позвонили. Я думала, вам сказали не приезжать.

– Да, сказали. – Харпер улыбнулась и чуть дернула плечами. – Но я все равно приехала. Если я получаю информацию о серьезном происшествии, мой долг – все проверить. Вы звонили на 999 в полчетвертого утра или около того? В отчете упоминается попытка похищения детей.

Лицо Лорен Трантер исказила гримаса, по щекам к подбородку покатились слезы, оставляя за собой мокрые, блестящие дорожки.

– Да, звонила.

Харпер ждала продолжения. В соседнем отсеке пищал какой-то аппарат, в коридоре слышались шаги, где-то хлопнула дверь. Лорен неуклюже вытерла нос тыльной стороной ладони, на ручке младенца, одетого в желтое, осталось влажное пятно от ее прикосновения.

– Но мне сказали, это все неправда, этого не было. Сказали, что мне все померещилось. Извините.

– Вы, наверное, очень сильно испугались.

– До смерти, – выдохнула Лорен. Она вглядывалась в лицо Харпер, точно искала в нем ответ на какой-то незаданный вопрос.

– Вы правильно сделали, что позвонили.

Харпер легонько дотронулась до ее плеча. Детей, лежавших у нее на руках, она даже не задела, но от этого простого прикосновения Лорен резко вскинулась, и младенец в желтом тут же распахнул глаза, резко вытянул ручки и ножки и на мгновение застыл, прежде чем вернуться в прежнее положение. Мальчик в зеленом повертел головой туда-сюда, упираясь затылком в руку матери, зевнул, свернул язык в трубочку, но глаз не открыл.

– Простите. Я немножко дерганая.

– Ничего страшного. Я понимаю, у вас была трудная ночь.

– Я ужасно устала. Мало спала прошлой ночью, да и вообще, с тех пор как они родились, почти не сплю. Но я не жалуюсь. Оно ведь стоит того, правда?

– Правда, – сказала Харпер. – Очаровательные малыши. Когда они родились?

– В субботу вечером. Морган в 8:17. – Лорен кивком головы указала на младенца в желтом. – А его братик в 8:21. Его зовут Райли.

– Чудесно, – сказала Харпер, мысленно перебирая подходящие к случаю банальности, чтобы заполнить паузу в разговоре. – Да, хлопот у вас теперь полон рот – с двумя-то разом.

Лорен, повернувшись к ней, вдруг спросила:

– А у вас есть дети?

Харпер сама не поняла, почему замешкалась с ответом. На этот вопрос у нее всегда готов был один и тот же стандартный ответ: «Нет, материнство – это не мое», который она произносила безапелляционным тоном, не допускающим дальнейших расспросов. Но в этот раз почему-то случилось иначе. Вопрос Лорен не был праздным, в нем не скрывался намек на пресловутые часики, которые, по мнению некоторых личностей, у Харпер тикают так давно, что, не ровен час, остановятся. Лорен имела в виду совсем другое, она спрашивала: «Вы хоть понимаете, что со мной произошло?» – и совершенно искренне, бесхитростно надеялась услышать в ответ: «Да, конечно». Нуждалась в том, чтобы услышать именно это. И под ее пристальным взглядом правда вертелась у Харпер на языке, готовая вот-вот сорваться. Но язык пришлось прикусить.

– Не то чтобы, – сказала она, и в ту же секунду поняла, как глупо это звучит. «Не то чтобы»? Что это вообще значит?

Лорен слегка нахмурилась, но ничего не сказала.

– У меня есть младшая сестра, – добавила Харпер. – У нас с ней очень большая разница в возрасте, и я, пожалуй, иногда думаю о ней как о дочери. Но вообще своих детей у меня нет.

Брови Лорен поползли вверх, она вдруг точно расфокусировалась, ее внимание рассеялось. Стала заметнее паутинка недавних морщин у нее под глазами – карта едва пережитых потрясений.

– Что случилось с вашим запястьем? – спросила Харпер через некоторое время. Когда она вошла в палату, кровавое пятно на повязке было совсем крохотное, с горошину, но за время их разговора расползлось до размеров монеты.

– Ну, она… Эта женщина, она… – Лорен выглядела растерянно. – Я не знаю.

– Вас кто-то поранил?

Лорен отвернулась к окну. По другую сторону парковки люди сновали туда-сюда через большие стеклянные двери, такие неоправданно высокие, что рядом с ними любой человек казался лилипутом. Двери все открывались и закрывались, открывались и закрывались, утреннее солнце вспыхивало, отражаясь в их глянцевой поверхности, и от этих вспышек перед глазами у Харпер плясали оранжевые пятна. Лорен смотрела на слепящий свет, широко раскрыв глаза.

– Тот человек, доктор Джилл, он сказал, я сама себя поранила.

– А вам как кажется, миссис Трантер?

– Мне кажется… – Лорен взглянула на детей, затем на Харпер. Такие большие глаза, печальные, перепуганные, полные слез. – Не стоит сейчас верить тому, что мне кажется.

Глава 7

Бледный лик ее преобразился,

Меркнущего солнца луч последний

Пробудил во взгляде удивленье,

Волосы ее озолотил.

Дочки обескровленные губы

Поцелуями она покрыла

И дитя с любовью приложила

К молоком сочащейся груди.

Джон Гринлиф Уиттьер. Подменыш

Десять утра, время посещений. Со своей больничной койки Лорен заметила приближающееся к ней мутное цветное пятно и попыталась сфокусировать взгляд. Пятно приняло знакомые очертания Патрика. Казалось, годы прошли с тех пор, как она видела его последний раз.

– Боже мой, – сказал он. – Что они с тобой сделали?

– Ничего страшного, все в порядке, – хотела ответить Лорен, но вместо слов из груди вырвались сдавленные рыдания, нечленораздельный, почти звериный вой и за ним череда слабых, еле слышных всхлипов. Патрик провел рукой по ее волосам.

– Тихо, тихо, милая, – сказал он почти шепотом.

В другом конце палаты вокруг постели миссис Гуч собралась ликующая компания родственников. Для старших Гучей притащили стулья. Двое маленьких рыжих детей крепко сжимали в руках ленты, к которым были привязаны блестящие серебристые шарики с ярко-розовыми надписями. «У нас девочка!» – радостно возвещали шарики, подрагивая под потолком. Один из их гордых хранителей уставился на Лорен и разинул рот так широко, что чуть не выронил леденец.

– Тихо, тихо, я понимаю, – бормотал Патрик, не подозревая о любопытном ребенке у себя за спиной.

Другая Лорен из прошлого уставилась бы на мальчишку в упор и пялилась, пока не отвернется. Новая, сломленная Лорен просто закрыла глаза.

– Мне оставили голосовое сообщение, но я его получил только утром. Что произошло?

Лорен не смогла сразу ответить. Ее захлестнула новая волна рыданий. Еще один рыжий мужчина, наверное какой-нибудь очередной дядя новорожденной малышки Гуч, вошел в палату с вычурным букетом лилий и принялся громко и радостно приветствовать собравшихся. Миссис Гуч указала взглядом на Лорен, и веселый мужчина спросил:

– Что такое? – И тут же, повернувшись в их сторону, смущенно добавил: – Ой…

Патрик поднялся и резко задернул штору, создав удобную для всех иллюзию уединения. Выждав немного, Лорен начала потихоньку выдавливать из себя слова.

– Не знаю, почему я до сих пор плачу. Я в порядке, скоро буду в порядке. Ничего не произошло. Просто схожу с ума, а так ничего страшного.

У нее вырвался безрадостный смешок. Она так и сидела, вцепившись в мужа, уткнувшись лицом ему в плечо, оставляя на его рубашке мокрые пятна слез и соплей. Вдыхала горьковатый запах его тела, мешавшийся с ароматом чайного дерева – от шампуня. Патрик пах домом.

– Лорен, солнышко мое. – Он взял ее лицо в ладони и ласково улыбнулся: – Так ты и раньше была сумасшедшая.

Его слова заставили Лорен рассмеяться по-настоящему, и дурные чары рассеялись. Они оба расхохотались, а затем Лорен вдруг снова начала плакать, и Патрик вытирал ей слезы дешевыми больничными салфетками из коробки на тумбочке. Дети их выглядели почти так же безмятежно, как дочка миссис Гуч. Лорен и правда не знала, почему никак не успокоится. Разве можно плакать, глядя на двух чудесных мальчиков, которых они с Патриком произвели на свет?

Патрик подошел к кроватке.

– Доброе утро, малыши. Вы хорошо себя вели? – Он повернулся к Лорен: – Небось, всю ночь не давали спать?

– Конечно, они же дети.

Мир поплыл у Лорен перед глазами, веки внезапно отяжелели.

– Прости, – донесся откуда-то издалека приглушенный голос Патрика, и она удивилась: простить за что?

Когда она открыла глаза, Патрик сидел с другой стороны кровати. Странно, подумала Лорен, не помню, чтобы я засыпала. Несколько секунд просто выпали, точно кадры, вырезанные из кинопленки: щелк, и вот уже другая сцена.

– Я утром разговаривал с мамой, – говорил Патрик. – Она просила тебя поцеловать и передать, что ты молодец, большинство женщин просто сразу согласились бы на кесарево.

Лорен никогда не перестанет жалеть, что не поступила именно так. Прошлого не вернешь – того, как прошли роды, уже не изменить, не взять обратно свои опрометчивые решения, не переписать дурацкий «план родов». Но терзаться сожалениями это, увы, не мешает. Она, конечно, сама виновата, что не послушала совета врача, но и он мог бы поменьше сомневаться в ее силах и в благополучном исходе. Возможно, если бы он с самого начала в нее верил, все бы прошло нормально.

– Если бы мне предстояло рожать близнецов, – говорил он, – я бы выбрал кесарево сечение.

Бред. Откуда мужчине вообще знать, каково это, рожать детей?

– Спасибо, – холодно ответила она тогда. – Я подумаю.

А про себя тут же решила: мой организм и так прекрасно справится, пусть природа делает свое дело. Уж как-нибудь сумею выдавить из себя детей самостоятельно, женщины этим занимаются с начала времен. Ну насколько это может быть сложно? В конце концов, нас ведь всех кто-то родил?

Идиотка. Не очень-то много она сумела самостоятельно. Все роды просто плыла по течению на спасательном круге достижений современной медицины. Вот медики, они все сумели: бесчисленные безымянные медсестры, акушерки, доктора – без их помощи она бы умерла, и дети тоже. А сама она только все портила.

– Ты у меня настоящая героиня, – сказал Патрик. – Ты заслужила медаль.

«Ничего я не заслужила», – подумала Лорен, но все же улыбнулась, пытаясь не выдать своих терзаний.

Через некоторое время Патрик спросил:

– А когда ты думаешь возвращаться домой?

– Не знаю, – ответила Лорен. – Как только разрешат.

– Тебе не нужно никакое разрешение, можешь просто выписаться.

Эта идея казалась немыслимой. Лорен была уверена, что выписать имеет право только врач.

– Сама?

– Конечно. Ты же не в тюрьме.

Домой. Она может поехать домой.

– Я хочу домой, – сказала она.

– Так поехали!

Лорен изумленно уставилась на мужа.

– Серьезно?

– Ну да, почему нет? Я привез детские кресла. Пойду принесу их из машины.

– Если честно, Патрик, я не думаю, что меня отпустят. У меня ведь было кровотечение, меня опять увозили в операционную…

– Отпустят, конечно. Сейчас ведь ты в порядке?

– Вроде бы.

– Ну вот.

– А еще же транквилизаторы, – сказала Лорен. – По правде говоря, мне кажется, я еще немного под кайфом.

Патрик внимательно вгляделся в ее зрачки.

– Хм, – промычал он. – Как ты себя сейчас чувствуешь?

– Уже лучше.

– Мне не рассказали, что произошло. Сообщили только, что ты сильно разнервничалась и тебе дали успокоительное. С тобой что-то случилось?

Да, подумала Лорен. Кто-то пытался забрать наших малышей. Я убежала и спряталась. Никто ничего не видел. А потом оказалось, что это все неправда, всего лишь галлюцинация. Но выглядело так правдоподобно.

– Лорен?

Она сидела, уставившись в одну точку, не видя ничего перед собой. Сколько времени прошло? Лорен попыталась вспомнить, о чем ее спрашивал Патрик.

– Что ты сказал?

– Я сказал, что ты можешь поговорить об этом со мной, что бы там ни случилось. Что было-то?

Ее обдало холодом, на мгновение ослепило вспышкой яркого света. Снова почудился тот затхлый рыбный запах. По телу побежали мурашки, каждый волосок на руках встал дыбом. Могло ли все это случиться на самом деле?

– Ничего, – ответила она, – ничего особенного. Мне примерещилось что-то. Показалось, что в палату кто-то пробрался, хотя тут явно никого не могло быть. Сейчас это уже не важно.

– Разумеется, важно. – Патрик подался вперед, всем своим видом изображая участие. – Звучит жутко. Ты имеешь в виду, это было как сон наяву или что?

– Вроде того. Только я не спала. Я вообще почти не спала эти три дня…

– А, ну так теперь ясно, в чем дело. Никакая ты не сумасшедшая, просто надо хорошенько выспаться.

Точно, в этом-то все и дело. Это же очевидно.

– В больнице невозможно нормально спать, – продолжал Патрик. – Тут ужасно душно и шумно. Я читал недавно статью про недосып, в общем, высыпаться как следует очень важно, гораздо важнее, чем кажется. Хотя это и ежу понятно.

На Лорен навалилась усталость, придавила ее к жесткому матрасу. Веки сделались ужасно тяжелыми, в глазах защипало.

– Такое чувство, что я больше никогда не смогу нормально выспаться.

– Ой, не переживай. Это не навсегда, всего несколько недель потерпеть. Потом сможешь спать лучше.

Это казалось невероятным.

– Правда? Всего несколько недель?

– Так мама сказала. Вроде как я перестал просыпаться среди ночи после шести недель.

– Серьезно?

– А если поедешь домой, там будет своя кровать, своя ванная. И я буду рядом, чтобы тебе помогать.

Картинка рисовалась ужасно заманчивая, но Лорен не чувствовала себя вправе вот так взять и уехать. Она ведь пациентка, ее обязанность – лежать в больнице и получать лечение. Всего за два дня, проведенные в этой палате, она будто бы потеряла право собой распоряжаться.

– Я хочу, но не уверена, что готова. Может, мне лучше остаться еще на пару дней…

Патрик взял ее за руку, с которой еще даже не сняли катетер для капельницы.

– Лорен, милая, родить ребенка – это большое дело, а родить сразу двоих – вообще подвиг. Но дома тебе все-таки будет лучше. Мне не нравится, что ты остаешься тут одна, а потом начинаешь видеть всякое и посреди ночи слетаешь с катушек. Я хочу быть рядом, знать наверняка, что с тобой все в порядке.

Лорен вспомнила, как внезапно у нее открылось кровотечение. Будь она дома, могла бы и умереть. По ее щеке скатилась слеза, упала на больничную сорочку. Они теперь все время так близко, эти слезы.

– Думаю, мне лучше остаться здесь, – сказала Лорен и про себя добавила: поближе к врачам и лекарствам.

– Но ты же ненавидишь больницы. И потом, не обижайся, но от тебя уже пахнет. За тобой здесь никто не присматривает. Тебе хоть раз предложили хотя бы ванну принять?

О ванной Лорен и думать не хотела. Она не могла туда вернуться. От одного этого слова страх опять зашевелился внутри, события прошлой ночи ожили в памяти: вот она снова сидит в ванне, качает на руках детей под моргающим светом люминесцентных ламп и тут запертая на замок дверь внезапно распахивается. На пороге темная фигура. Лорен кричит что есть мочи: «Нет-нет-нет-нет-нет! Не подходи! Не подходи ко мне!» Но это вовсе не та отвратительная женщина с черным, свисающим изо рта языком, это всего лишь медсестра, а позади нее незнакомый мужчина в зеленой униформе и еще какие-то люди, еще медсестры, врач – все заходят и заходят, набиваются в крохотную комнатку, а Лорен никак не может перестать кричать, ищет глазами тень, притаившуюся в толпе.

– Где она? Где та женщина с корзиной? Уберите ее от меня! Я туда не пойду, я не пойду, я не…

– Там никого нет, – настаивает чей-то голос. – Посмотрите сами.

И разношерстная толпа расступается, открывая ей обзор.

Лорен тогда очень долго и напряженно всматривалась в палату сквозь открытую дверь. Что-то постоянно мелькало на периферии зрения. Вот какое-то жуткое существо свисло вверх ногами с потолка и давай ковыряться длинными скрюченными пальцами в вентиляционной решетке, но, стоило посмотреть прямо на него, оказалось, что это всего лишь обрывок паутины. Или мусорное ведро – пока Лорен глядела в сторону, оно обернулось демоном, припавшим к земле, но, едва его заметили, превратилось обратно в ведро. Медсестра все повторяла: «Постарайтесь дышать помедленнее», и так Лорен узнала, что дышит слишком быстро. Сердце ее колотилось как бешеное и, казалось, готово было разорваться.

Какой-то человек – как она узнала потом, это был доктор Джилл, – поднес к ее губам маленький бумажный стаканчик с двумя синими таблетками. Мгновение спустя таблетки оказались у нее во рту, а перед лицом возник еще один стаканчик, с водой, чтобы запить.

– Что это вы мне дали? – спросила она, держа таблетки во рту.

– Они помогут вам успокоиться и начать мыслить ясно, – ответил врач.

Лорен с трудом сглотнула. Таблетки застряли в горле, наполняя рот горечью, даже вода не помогла. Но паника потихоньку отступала. Жуткая нищенка исчезла.

– Вы в безопасности, миссис Трантер, давайте выбираться из ванны.

Лорен отказалась выпустить детей из рук, поэтому встать ей помогли медсестры – кое-как подняли ее на ноги и поддержали, пока она переступала через бортик. За распахнутой дверью виднелся тот самый злополучный пустой отсек. Штора, прежде закрывавшая его, теперь была отодвинута к стене, как и весь день накануне. За окном уже расцвело утро и окрасило комнату в сливочно-желтый цвет.

Кругом было чисто, нигде ни единого пятнышка, но Лорен все равно чудился прелый запах плесени. Чьи-то сильные руки подталкивали ее к кровати, мимо того кресла, где ночью сидела женщина. Нет, где ей привиделась ночью какая-то женщина. Проходя мимо, зажатая между охранником и медсестрой, в каждой руке по ребенку, Лорен краем глаза увидела, а может, ей просто показалось, как из середины бледно-зеленого сиденья, извиваясь, двигаясь практически синхронно, вылезли три омерзительные многоножки, вроде чешуйниц. Она услышала, или, вернее, ей послышался, частый, мелкий топот их крошечных ножек, который, впрочем, стих, как только они переползли к краям и скрылись в щелях между сиденьем и подлокотником.


– Лорен? Ты в порядке? – голос Патрика звучал приглушенно, точно через стену.

Очертания палаты и людей вокруг потеряли фокус, превратились в размытые цветные пятна.

Лорен вдруг поняла: если женщина с корзиной ей не привиделась, значит, она может вернуться. Ведь в первый раз ее никто не остановил, никто даже не видел: ни пациенты, ни медсестры. Утром, после ухода детектива Харпер, Лорен осторожно спросила миссис Гуч, не видела ли она ночью кого-нибудь в палате. Кого-то, кого там не должно было быть. Миссис Гуч медленно покачала головой и выдала долгое тягучее «нет», которое явно намекало, что сам вопрос показался ей абсурдным.

– Я слышала, как вы, эм… кричали, – добавила она. – От этого и проснулась. Я не видела толком, что происходит, штора была задернута, но не думаю, чтобы сюда пробрался кто-то посторонний. Отделение на ночь запирают, и охрана тут есть. А вы сейчас… в порядке?

– Да, все нормально, – ответила Лорен и, услышав, как дрожит ее голос, поспешила улыбнуться.

Миссис Гуч нервно кашлянула, и Лорен передумала спрашивать, слышала ли она пение прошлой ночью. Дальнейшие расспросы ее только сильнее встревожат.

Значит, эта ужасная нищенка не так проста. Знает, как проскользнуть мимо охраны, чтобы ее не заметили. Получается, надо ехать домой – там она не додумается искать, туда уж точно не явится за Лорен и детьми. Вот и ответ.

Но это если нищенка на самом деле существует. Успокоительное и дневной свет позволили Лорен отодвинуть от себя события прошлой ночи, посмотреть на них со стороны. Ей, конечно, казалось, что все происходит по-настоящему, но, если подумать, как это может быть правдой? Случись что-то такое на самом деле, кто-нибудь непременно заметил бы эту мерзкую женщину. Миссис Гуч разбудило бы ее пение, а не крики Лорен из ванной. В их палату не так-то просто попасть: внизу дверь с магнитным замком, а в коридоре пост медсестер, мимо которого надо как-то пробраться. Нет, это совершенно невозможно. Но если это невозможно, значит, все происходило у нее в голове. И продолжит происходить, где бы она ни находилась. С той только разницей, что дома нет синих таблеток.

Мир вокруг резко вернулся в фокус. Лорен увидела перед собой взволнованное лицо Патрика.

– А вдруг это опять случится? – сказала она. – Вдруг я опять начну видеть всякое или…

Патрик ласково покачал головой:

– Тихо, успокойся. Давай решать проблемы по мере поступления. Не будешь же ты торчать здесь до тех пор, пока не станешь нормальной. Так вообще никогда не уедешь.

Эту последнюю фразу, как и все свои шутки, Патрик произнес с каменным лицом, и Лорен не сразу поняла, что он не всерьез. У него на губах заиграла озорная улыбка, он ждал ее смеха. Но она не засмеялась. Не в этот раз. Слишком уж большая в этой шутке доля правды. Вдруг ее на самом деле будут держать здесь, пока не сочтут, что она снова в себе? Может, и правда лучше уехать сейчас, пока есть возможность.

Глава 8

Харпер опустилась в рабочее кресло и положила на стол раскрытый блокнот.

– Джо! Где тебя носило, черт побери?

Она захлопнула блокнот и, натянув самую очаровательную из своих улыбок, повернулась к детективу-инспектору Траппу, который стоял в дверном проеме, заполняя его почти полностью. На нем был серый костюм и галстук, уже, как обычно, сбившийся набок. Трапп потянулся к узлу, чтобы ослабить его еще немного. К концу для он этот галстук развяжет и станет носить на шее, точно шарфик, перекинув один конец через плечо, – всегда так делает.

– Извините, шеф, просто проверяла кое-какую зацепку.

– Фил Грегсон сказал, что ты пришла в семь и умчалась через двадцать минут. Сейчас без двадцати десять. Я вообще-то тебя ждал.

– Все так, сэр. Ночью из больницы поступило сообщение о попытке похищения детей. Ездила взять показания у потерпевшей.

– Какое еще похищение?

– Оказалось, что в общем-то никакое, сэр. У женщины просто случился нервный срыв или что-то вроде того.

– А из больницы не могли об этом сообщить? Какой приоритет стоял в отчете?

– Мне просто показалось, что все это немного странно. Как будто что-то нечисто. Но проверить стоило, на всякий случай.

Трапп продолжал хмуриться:

– Джо, я тебе уже говорил, прежде чем бежать сломя голову и брать показания у кого попало, дождись моих указаний. У нас тут куча бумаг, с которыми надо разобраться, а времени на них нет. И не забывай про тренинг, надеюсь, ты к нему подготовилась. В больницу можно было и патрульных послать.

Трапп, конечно, прав. Наверное, стоило отправить за показаниями патрульного. А уже потом, если бы всплыло что-то интересное, начинать расследование. Но ведь через этот испорченный телефон и половины информации не доходит. Совсем другое дело – лично смотреть в лицо потерпевшему: угадывать, что скрывается между строк, прислушиваться к долгим паузам, ловить виноватые взгляды. Лорен Трантер, конечно, ни в чем не виновата, и все же Харпер могла бы целый блокнот исписать заметками о том, чего она не сказала вслух.

Невинно улыбаясь, Харпер похлопала ладонью по стопке бумаг в контейнере для входящих:

– Не переживайте, сэр, я как раз в процессе.

Она крутанулась в кресле, разворачиваясь к монитору, щелкнула мышкой – экран загорелся. Краем глаза она следила за Траппом: тот ненадолго задержался в дверях, затем тяжело вздохнул, покачал головой и вышел.

Как только он скрылся из виду, Харпер схватила сумку и, порывшись в ней, достала диск, который передал ей охранник больницы. Сунула его в дисковод, подождала несколько секунд, и на экране появилось зернистое изображение больничного коридора. В правом нижнем углу отображалось время – 03:38. За стойкой на сестринском посту сидела Антея Мэллисон, акушерка, – ровно в той же позе, в которой Харпер обнаружила ее много часов спустя, приехав в больницу. Она ссутулилась перед компьютером, экран заливал ее лицо бледным светом, который на видео с камеры казался зеленым.

Какое-то время Харпер смотрела запись. Ничего не происходило, только часы в углу медленно отсчитывали минуты. Она перемотала до 04:15. Вот оно. Что-то пронеслось по коридору к третьей палате, где лежали миссис Трантер и миссис Гуч, – этот же путь через несколько часов проделает сама Харпер. Она отмотала назад, посмотрела снова. Вроде бы что-то похожее на грызуна… Промелькнуло всего на мгновение: моргни – и пропустишь. Акушерка не двинулась с места, так и смотрит в монитор. А их как будто целая стая, по крайней мере точно больше одного. Пронеслись прямо под носом у Антеи Мэллисон, а она и бровью не повела.

Харпер отсмотрела весь фрагмент по кадрам и остановилась на том месте, где три смазанные тени проскользнули по коридору, почти сливаясь в одну, – будто большая черная рыба проплыла. Тень большой рыбы. А может, это и была всего лишь тень? Никто не пробегал по полу, просто какое-нибудь насекомое пролетело мимо лампочки под потолком – поэтому и Антея Мэллисон никак не отреагировала. Может, мотылек, или муха, или что-то в этом роде. Харпер еще раз посмотрела отрывок на нормальной скорости. Встряхнула головой, снова отмотала назад. Это вообще мог быть просто-напросто дефект записи, какая-нибудь помеха. Но тогда почему у нее при виде этой помехи волосы на затылке встают дыбом?

Мэллисон говорила, что вышла в туалет как раз перед тем, как у Лорен случился срыв, и именно поэтому не заметила ничего необычного, хотя миссис Трантер, должно быть, наделала немало шума, когда в панике запиралась в ванной с детьми. Действительно, в 04:21 акушерка оставила пост и пошла в туалет. В 04:29, когда Лорен позвонила на 999, ее все еще не было на месте. Харпер вглядывалась в монитор, словно надеясь услышать, что происходит на записи, но видео было без звука. Прошло еще шесть минут, прежде чем акушерка вернулась на пост. Усевшись за стол, она продолжила печатать. Еще через минуту, в 04:37, в кадр ворвался охранник Дейв. Выходит, действительно добежал минут за пять, если предположить, что пару минут до этого он потратил на разговор с диспетчером. Он с разбегу наткнулся на стойку и едва не перелетел через нее – еще немного, и протаранил бы Антею Мэллисон головой. Затем оба бросились в третью палату и исчезли из виду. Где-то за кадром они сейчас пытаются вытащить Лорен из той самой ванной, откуда она звонила. Ужасно досадно, что в самой палате камеры нет. Вот бы можно было посмотреть, что именно там происходило с 04:15 до 04:29. Что бы это ни было, Лорен за эти минуты пережила ужасное потрясение.

Харпер задумалась, с какой стати ее так волнует то, что не попало на камеру. В конце концов, по словам медсестры, все реальные потрясения Лорен пережила задолго до этого момента: сперва роды, затем кровотечение, а после еще и страшный недосып. Может, и к лучшему, что нет записи из палаты. Кому нужно смотреть, как измученная женщина теряет рассудок?

Но все-таки эти тени. Харпер поежилась. Что-то здесь нечисто.

Она взяла конверт для следственных материалов и, заполнив все поля, положила внутрь копию записи с камеры наблюдения. Необходимо узнать, что за тени мелькают на записи, а криминалисты могут в этом помочь. Добравшись до графы «утверждено к исполнению», она ненадолго замешкалась, оглянулась по сторонам и, убедившись, что рядом никого нет, уверенным росчерком поставила в ней подпись детектива-инспектора Траппа, приписав рядом его идентификационный номер.

Затем она повернулась обратно к экрану и открыла письмо с записью ночного звонка Лорен, которое прислали из архива. В больнице, отвечая на вопросы Харпер, миссис Трантер не очень-то откровенничала, и не только потому, что была накачана успокоительными по самые брови. Она намеренно недоговаривала. Возможно, удастся что-нибудь понять, послушав запись ее разговора с оператором. Может, хоть это наконец успокоит внутренний датчик Харпер, без умолку сигналящий об опасности.

Его можно было бы назвать «чуйкой», но Харпер это слово не нравилось – звучало избито, как в дешевом детективе. Просто у нее была хорошо развитая интуиция, подсказки которой могли порой идти наперекор фактам, но при этом почти никогда не подводили – в этом она за годы работы успела убедиться. Впрочем, руководство этой ее интуиции не очень-то доверяло: по ее наводке действительно иногда удавалось арестовать преступника, но, как правило, в момент ареста не было ни ордера, ни как следует оформленной доказательной базы. Трапп еще не отошел от недавнего дела, улики по которому Харпер собрала не вполне традиционным способом.

Тем вечером, когда она возвращалась с работы, ее внимание привлекло кое-что подозрительное. На обычно пустой парковке заброшенного склада, мимо которого она проезжала каждый день, стояла машина, и не какая-нибудь, а весьма примечательная – желтый «мерседес», принадлежавший одному из подозреваемых по делу о мошенничестве, над которым Харпер работала. Она припарковалась поодаль и одна, без подкрепления, подобралась к зданию. Разговор, происходивший внутри, она записала на диктофон, не имея на это разрешения, а затем, пропустив часть со стандартным полицейским предупреждением, вышибла дверь. Двое мужчин за дверью стояли перед огромным грузовым контейнером контрафактных сигарет и секунду назад были заняты обсуждением суммы, которую полагалось за него заплатить. Харпер прекрасно знала, что черный рынок табачной продукции имеет связи с организованной преступностью и замешан в финансировании террористов. Причастных к этому людей – тех, кого она поймала, – не волновало, что эти сигареты содержат кучу примесей: асбест, крысиное дерьмо, плесень. Эксплуатация детского труда на фабриках, где их делают, тоже не слишком беспокоила продавцов. Для них это были легкие деньги – куда проще и безопаснее, чем торговля наркотиками. Даже если грузовик остановят, собаки на таможнях не сигареты ищут.

Одним из переговорщиков был их подозреваемый, за которым следили почти год. Другим оказался местный бизнесмен с обширными связями, на которого у полиции официально ничего не было, кроме нескольких случаев, когда он едва не попался, и личного дела почти в дюйм толщиной. Их арест стал большим событием, особенно когда контейнер разгрузили и выяснилось, что в нескольких коробках в самом центре лежали не сигареты, а кокаин – больше десяти килограммов. Одна только загвоздка: арест был произведен без ордера, а единственное доказательство вины – запись разговора – получено без разрешения от вышестоящего офицера.

Надев на задержанных наручники и затолкав их на заднее сиденье машины, Харпер позвонила Траппу:

– Мне нужно устное разрешение на установление слежки.

– Обращайся к Хетерингтону. У меня нет таких полномочий.

– Я думала, что в экстренной ситуации вы можете дать разрешение, сэр. Когда с суперинтендантом не удается связаться, а разрешение нужно срочно.

– Насколько срочно?

– Как бы так выразиться… Задним числом.

Выволочку он ей устроил страшную. Поначалу вообще наотрез отказался помогать и едва не предоставил ей самой расхлебывать последствия – и для этого дела, и для собственной карьеры. Но в итоге его получилось уболтать: мол, Хетерингтон точно дал бы разрешение, да только не было времени с ним связаться, действовать пришлось быстро, в распоряжении у нее были считаные секунды. В общем и целом разрешение – это ведь не более чем бюрократическая формальность, которую легко уладить и задним числом, правда? Промедление могло им дорого обойтись: товар бы отправили, подозреваемый залег на дно еще на полгода, а того, второго, может, и вовсе бы никогда не поймали.

В конце концов Трапп скрепя сердце выписал разрешение, указав, что связаться с Хетерингтоном было невозможно. Время в отчете он подправил, чтобы на бумаге все выглядело законно и запись можно было использовать как доказательство в суде. Обоих подозреваемых в итоге приговорили к тюремному сроку. Харпер была уверена, что Трапп останется доволен таким раскладом. Но нет. Он делал вид, что ее вообще не существует. Когда материалы дела передавали в суд, суперинтендант обратил внимание на отчет, но в итоге все равно поставил свою подпись – с Траппом они были давними приятелями, вместе играли в гольф. Но ситуация для обоих вышла неловкая, и Трапп до сих пор злился, что ему пришлось просить об одолжении, которое выставляло его далеко не в лучшем свете. Наверное, так и будет злиться до скончания века.

Когда дело закрыли и Харпер получила все заслуженные поздравления, Трапп в наказание на одиннадцать недель отстранил ее от оперативной работы – пришлось сидеть в участке и перекладывать бумажки. Спасибо, хоть дисциплинарное слушание не устроили.

Впрочем, виноватой она себя не чувствовала. Несмотря ни на что, она знала, что поступила правильно, и, более того, была уверена, что, случись нечто подобное снова, все равно доверилась бы своей интуиции и поступила точно так же.

Но вот с этим похищением детей все было куда сложнее. Дети сбивали ее внутренний радар – настолько, что она сомневалась в собственной способности правильно считывать сигналы. Даже не могла толком разобраться, почему ее так волнует это дело: то ли она действительно верит в существование преступника, которого необходимо задержать, то ли просто не может смириться с тем, что детям угрожает какая-то, пусть даже гипотетическая, опасность.

– Джо, собирайся.

На пороге снова возник Трапп.

– Что случилось, сэр?

– Вызов на Келхэм. Патрульные уже на месте, но им нужна помощь. Можешь сесть за руль.

– А что там случилось?

Детектива-инспектора довольно редко вызывают на место происшествия. Только в случаях чрезвычайной важности: например, если захватили заложников или какая-нибудь преступная группировка разбушевалась и необходимо, чтобы кто-то координировал операцию на месте.

– Какой-то парень залез на крышу старого завода. Изначально сообщалось о попытке самоубийства, но, похоже, ситуация обострилась.

– В каком смысле обострилась?

– Ну, нельзя же просто тихонечко покончить с собой, так? Куда интереснее заодно разрушить целое здание и отправиться на тот свет в хорошей компании. Народу чтоб побольше, может, даже парочку полицейских для полного счастья. Говорит, у него бомба. И требует, блин, вертолет.

– Зачем ему вертолет, сэр?

– А я откуда знаю? Может, всегда мечтал взорвать вертолет. О господи, только этого мне и не хватало.

Харпер сунула в карман блокнот и, перекинув сумку через плечо, вскочила и направилась к выходу.

– Стой, – сказал Трапп.

– Что такое?

– Снимай к черту эти дурацкие тапки. Сейчас же.

– Простите, шеф.

– Утром ты тоже в них была?

– Эм… – Харпер стянула резиновые кроссовки с пальцами и надела вместо них приличные туфли. – Нет?

Трапп только покачал головой и продолжал качать ею всю дорогу до лифта. Чтобы его нагнать, Харпер пришлось перейти на бег – все-таки высокий рост дает ощутимую прибавку к скорости ходьбы.

Пока они, петляя по городу, спускались в долину, чтобы предотвратить катастрофу и восстановить порядок, компьютер на столе Харпер моргнул и ушел в спящий режим. Письмо из архива с записью звонка Лорен потихоньку уходило на дно: вскоре свежие непрочитанные письма окончательно погребут его под собой и вытеснят в царство вечного забвения – на вторую страницу входящих.

Глава 9

Тело лежало на тротуаре: конечности вывернуты в разные стороны, голова размозжена, кровь расползается темной бесформенной лужей, тянется к водостоку извитыми черными щупальцами. Харпер хотела было подойти, но ее остановил полицейский в форме:

– Извини, Джо, надо дождаться, пока с ним закончат саперы.

Черная нейлоновая куртка, в которую был одет человек, лежавший на тротуаре, второй кожей липла к его телу, вернее, к тому, что от него осталось. Но порядок есть порядок. Через пятнадцать минут саперная бригада подтвердила то, что и так было вполне очевидно: никакого взрывного устройства под курткой нет и никогда не было. Как только дали отбой, Харпер подошла, закрыла глядящие в пустоту глаза и помогла накрыть тело, прежде чем его поместили в мешок и увезли в морг.


Из журналистов первой на место происшествия приехала старая знакомая Харпер – Эми Ларсен, ведущий корреспондент местного еженедельника «Шеффилд мейл». Она делала репортажи с места событий едва ли не обо всех делах, над которыми Харпер успела поработать за последние три года. Явилась она, как всегда, при полном параде: в юбке-карандаше и на каблуках – само олицетворение шика и элегантности. Харпер, когда ей под нос сунули диктофон, вздохнула и попыталась улизнуть, но Эми решительно последовала за ней.

– Что полиции известно об этом парне? Понятно, что толкнуло его на такой поступок?

– Пока ничего толком не известно, – ответила Харпер. – Он был совсем молод, лет двадцать с небольшим. Вот и все, чем мы сейчас располагаем.

– И это просто трагическое самоубийство? Никаких альтернативных версий? – Судя по ироническому тону, сама Эми в этом сильно сомневалась.

– Мы еще выясняем обстоятельства. Чтобы делать выводы, сначала нужно хотя бы установить личность жертвы. Но на данный момент нет оснований полагать, что к этому причастен кто-то еще.

– Тогда зачем вызвали вооруженное подкрепление?

– Боюсь, что этого я сказать не могу.

Эми закатила глаза и вздохнула:

– А что ты можешь сказать?

– Что мы имеем дело со смертью при невыясненных обстоятельствах. Пожалуй, все.

Она, конечно, могла бы сказать и побольше, но годы работы в полиции научили ее в разговорах с журналистами по возможности обходить острые углы. Для прессы полагалось делать самые общие заявления и делиться только самой тривиальной информацией. Эми это прекрасно знала. Для них обеих это было чем-то вроде игры – перебрасываться вопросами и ответами, как волейбольным мячом: коварный журналист все пытается подать крученый, а невозмутимый офицер полиции стоически отражает атаки.

– Да ну брось, Харпер. Это ведь не просто самоубийство? С каких пор полиция перекрывает дороги и эвакуирует людей из здания ради какого-то там прыгуна с крыши? Я, по-моему, и саперов видела. Вы что, думали, у него бомба?

Харпер накрыла диктофон ладонью.

– Прощу прощения, но мне больше нечего рассказать. Мы даже имени его еще не знаем.

Эми вновь закатила глаза, выключила диктофон и убрала его в сумку, но так и осталась стоять рядом с Харпер, уперев руки в бока.

Мимо проехала машина, пассажир таращился на них с заднего сиденья, по-рыбьи выпучив глаза. Дорога уже была свободна – пожарные час как уехали, патрульных машин почти не осталось. Строго говоря, с тех пор как увезли тело, смотреть тут было особенно не на что, но это, конечно, никого не останавливало. Люди вообще любопытные – им подавай историю во всех пикантных подробностях, чем пикантнее, тем лучше. Как раз для этого и нужна Эми – выкапывать эти самые подробности и делиться ими с общественностью на страницах «Шеффилд мейл». На ее беду у Харпер в этот раз рот на замке, только Эми это вряд ли остановит – изобретательности ей не занимать. В этом Харпер успела уже не раз убедиться с их первой встречи – в Аттерклиффе несколько лет назад, когда там обнаружили тело неизвестной женщины. Причину смерти установили не сразу, убийство было одной из версий. Эми явилась на место происшествия со своим неизменным блокнотом, размахивая налево и направо журналистским удостоверением. По замусоренному переулку ей пришлось буквально продираться в совершенно не подходящих для этого туфлях на каблуках. Вскоре выяснилось, что погибшая женщина была наркоманкой и умерла от случайной передозировки героина, но ее личность установить так и не удалось. При ней нашли только серебряную подвеску с кулоном в форме сердца. Кошелек и телефон ее кто-то забрал, а подвеску оставили – скорее всего, из-за необычной гравировки: такую вещь даже на черном рынке сбыть непросто. На обратной стороне кулона стояли дата и имя: Холли-Мэй.

В списках пропавших без вести никого с таким именем не значилось, а у полиции не было лишних ресурсов, чтобы бросаться расследовать каждую случайную ненасильственную смерть, поэтому, как только пришел отчет от патологоанатома, детектив-инспектор снял Харпер с этого дела. Погибшую бы так и не опознали, если бы через неделю Харпер, все еще возмущенная тем, что у нее забрали дело, не столкнулась с Эми на месте другого преступления.

– Мне не дают вести расследование, мол, финансирования нет. Издевательство какое-то. Теперь тело так и будет лежать в морге до скончания века.

– Можно мне взглянуть на подвеску?

Харпер не возражала.

Она успела почти забыть об этом случае к тому моменту, как журналистка явилась в участок и, прошествовав к столу Харпер на своих неизбежных каблуках, торжественно вручила ей листок с адресом родителей погибшей женщины.

– Как ты его достала?

– Я упорная, – ответила Эми, пожав плечами.

И поведала Харпер о том, как обзванивала местных ювелиров, одного за другим, тратя на это по двадцать минут ежедневно, и всего через каких-то четыре месяца нашла того самого, кто сделал гравировку.

– С тебя выпивка, – сказала Эми с улыбкой, которая заставила Харпер задуматься, что именно она имела в виду. Пропустить по стаканчику как друзья? Или как коллеги? А может, еще как-то? Повисла пауза, а когда их взгляды на секунду встретились, между ними что-то пробежало. Харпер ощутила это – теплое, ноющее чувство внизу живота. Она могла бы дотронуться до руки Эми и сказать: «Само собой, давай встретимся где-нибудь вечером» – и прояснить этот вопрос раз и навсегда. Но что-то заставило ее отступить от привычного сценария.

С тех пор при каждой встрече с Эми Харпер порывалась пригласить ее на свидание, но так и не решилась. Это невысказанное желание висело между ними, и Харпер продолжала думать об этом, причем, как ей казалось, куда чаще, чем следовало бы. Вот и сейчас подумала. Она понятия не имела, чего ждет, знала лишь, что Эми ей нравится. Возможно, даже слишком. И в этом таилась опасность – такие чувства невозможно контролировать, они становятся тем сильнее, чем отчаяннее пытаешься от них избавиться, чем настойчивее убеждаешь себя, что от них одни страдания и хаос, что их необходимо, жизненно важно игнорировать. Один раз она уже послушала свое сердце, когда была слишком молода и еще не знала, на какие крошечные осколки оно может разбиться. Этой ошибки она не повторит. Кроме того, у них с Эми прекрасные деловые отношения, было бы жаль их испортить.

Эми взглянула на офицеров в форме, загружавших фургон, и Харпер заметила, что она уже присматривается к каждому, пытаясь угадать, из кого можно будет вытянуть что-нибудь интересное, воспользовавшись своим женским обаянием.

Затем она снова повернулась к Харпер и, нахмурившись, подошла ближе – настолько близко, что Харпер явственно ощутила запах ее духов. Эми пристально вгляделась в ее лицо.

– Ну, выкладывай.

– Что выкладывать? – спросила Харпер.

– Что-то случилось. Рассказывай.

– Да день просто был какой-то дурацкий.

– Да? В смысле, помимо вот этого всего? – Эми махнула рукой в сторону рабочих, которые за ее спиной поливали тротуар из шлангов.

Харпер кивнула. Она задумалась, что именно может рассказать Эми о деле Лорен Трантер, не дав ей повода решить, что это очередная история, о которой можно написать в газете.

– Мы можем поговорить как друзья?

– Конечно, – ответила Эми.

– Сегодня рано утром кто-то пытался похитить из родильного отделения двух младенцев. Близнецов.

Эми тотчас запустила руку в сумку в поисках диктофона.

– А вот это уже новости. Расскажи мне все.

Харпер остановила ее, ухватив за запястье.

– Нет, не могу. В смысле, это вообще-то была ложная тревога. Не о чем рассказывать.

– Тогда зачем рассказываешь?

Хороший вопрос.

– Не знаю.

Она все еще сжимала запястье Эми, и та, на мгновение опустив взгляд, едва заметно улыбнулась и вздернула брови. Харпер поспешно убрала руку, краснея. На теплой, мягкой коже Эми осталась маленькая розовая отметина, которую ей хотелось погладить. А может, и поцеловать.

– Прости, – пробормотала она и вгляделась в лицо Эми, пытаясь понять, что между ними происходит, если что-то происходит, конечно. Но момент, по-видимому, был упущен.

– Что-то я не пойму, Джоанна. Ты же всегда такая собранная, когда дело касается работы. Только что вон подошла и закрыла мертвому парню глаз. Вот этими вот руками. Я бы так не смогла.

– Ну, у всех есть свои уязвимые места. Самоубийство я еще могу вынести, но когда детей похищают… Меня это задевает за живое.

Несколько секунд они молча смотрели друг на друга и Харпер думала: вот оно. Сейчас Эми спросит, и я ей все выложу. Спросит: «Почему это задевает тебя за живое, Джоанна? У тебя ведь нет детей». А я скажу: «У меня была дочь. Но я ее потеряла. Я была совсем девчонкой и не понимала, чем это обернется. Даже не представляла, что у меня есть право выбора. Сама добровольно отдала ее, и это было все равно что отдать часть себя: руку или половину сердца. Я давно решила, что никогда не буду об этом думать, – пришлось, иначе не выжить. Но иногда забываюсь, вспоминаю снова, и чувство такое, что это было вчера, что я должна ее вернуть, иначе меня это будет грызть вечно. Хотя я уже на двадцать шесть лет опоздала со своими потугами что-то изменить».

Где-то позади них хлопнула дверь фургона. Последние полицейские расходились по машинам, принимая по рациям новые вызовы. Эми сказала:

– Слушай, мне надо успеть перекинуться парой слов с кем-нибудь из этих ребят, пока они не уехали. Давай как-нибудь встретимся и выпьем кофе? Завтра или на следующей неделе? Будем на связи!

– Да, конечно, – ответила Харпер, глядя вслед Эми, которая, с диктофоном, зажатым в кулаке, уже рванула за одним из полицейских. – Напиши мне! – крикнула она, но Эми была слишком далеко, чтобы услышать.

Глава 10

Одни считают, что те, кого забрали фейри, живут в довольстве, счастливы, окружены музыкой и весельем. Другие же уверяют, что они постоянно тоскуют по родным, оставшимся в мире людей. Леди Уайлд пересказывает мрачное поверье, будто существуют два вида фейри: одни веселы и добры к людям, другие свирепы и ежегодно похищают смертных, чтобы принести в жертву Сатане.

У. Б. Йейтс. Ирландские народные легенды и сказки

19 июля

Шесть дней от роду

Первая половина дня

Они жили в одном из сотен прилепившихся друг к другу двухэтажных каменных домиков с двумя спальнями, что выстроились шеренгами на склонах восьми городских холмов. Их возводили в начале прошлого века для семей шахтеров и сталеваров, а теперь в них селились в основном студенты, молодые пары и бессемейные белые воротнички, искавшие жилье в приятном районе – не в центре, конечно, бюджет не позволит, но и не совсем уж на окраине.

Когда Патрик и Лорен решили съехаться, им посчастливилось найти дом, окна которого выходили не на еще один ряд таких же домов, а на маленькую рощицу, за которой, немного ниже по склону, лежало небольшое игровое поле, и еще чуть дальше – баскетбольная площадка. Из окон большой спальни на втором этаже открывался вид на долину и заброшенный лыжный поселок на вершине соседнего холма. Поселок смотрелся весьма уныло, но необъятное переменчивое небо сполна компенсировало этот недостаток.

Со своего места на низеньком диванчике у окна в гостиной Лорен не видела ничего, кроме этого неба, слепяще синего, но начавшего едва заметно тускнеть по краям, подернутого прозрачной дымкой перистых облаков и исчерканного белыми шлейфами самолетов.

Поток гостей, сразу после возвращения Лорен наводнивший дом, истощился быстро – на следующий день он превратился в тоненький ручеек, а сегодня утром и вовсе никто не приходил. В доме было совсем тихо. Младенцы спали, лежа бок о бок в переносной плетеной колыбельке, стоявшей на ковре. Прекрасные, безупречные создания. То, как они надували губки и причмокивали во сне, приводило Лорен в восторг, она вся светилась от гордости и обожания. Ей было жаль всех тех мамочек, которых она видела в роддоме, – ведь их дети были такими обычными, такими непримечательными. Скорее всего, другие матери ей завидовали. Оно и понятно, все хотят себе таких же идеальных малышей, как Морган и Райли.

На Лорен внезапно навалилась усталость. Она позволила себе закрыть глаза, и сознание тут же начало ускользать. Ничего не стоило провалиться в сон, но она заставила себя разлепить веки. Засыпать опасно, особенно когда дети спят. Что, если, пока она мирно дремлет, ни о чем не подозревая, в дом проберется похититель, схватит колыбельку и утащит с собой? Мальчики проснутся в чужом доме, вокруг чужие люди. А когда сама она проснется, вокруг не будет никого и ничего – только зияющая пустота там, где прежде было ее сердце. Лорен тяжело поднялась с дивана и, пройдя через кухню, подошла к задней двери – еще раз убедиться, что она заперта. На всякий случай вытащила ключ из замка и положила его в шкафчик. Затем вернулась в гостиную, проверила замки входной двери и только после этого села обратно на диван. Ее внимание тут же переключилось на окна. Внизу все закрыто. А наверху? Не осталось ли приоткрытым окно в ванной? Чтобы к нему подобраться, придется, конечно, повозиться с лестницей, но ведь в принципе через него можно пролезть? Лорен попыталась сама себя урезонить. Сказала себе: ты в безопасности. Ты можешь поспать. Если что, Патрик наверху. За несколько минут в дом никто не заберется. Она легла на ковер, накрыв колыбельку рукой. Еще не зажившая рана на запястье напомнила о себе пульсирующей болью, но, когда тело расслабилось, боль начала стихать. Веки Лорен сомкнулись.

С улицы донесся звук шагов, и она вздохнула, предчувствуя очередную порцию вежливой болтовни ни о чем с кем-нибудь из соседей или, если явилась жена еще одного приятеля Патрика с работы, неловких благодарностей за подарки. Она была им всем очень признательна и все такое, но именно в этот момент не испытывала ни малейшего желания общаться с кем бы то ни было. Может, притвориться, что не слышала звонка? Она замерла, прислушиваясь к дыханию близнецов, сопевших чуточку вразнобой: вдох-вдох, выдох-выдох. Шаги замедлились, затем остановились, Лорен услышала шелест бумаги. А потом человек за дверью, кем бы он ни был, развернулся и поспешил прочь – каблуки торопливо застучали по дорожке. Когда Лорен открыла входную дверь, она увидела лишь пустынную улицу, а на пороге – коробку, завернутую в подарочную бумагу. Коробку она подняла и занесла в дом.

Патрик, успевший спуститься на кухню, судорожно рылся в куче хлама на столе, что-то ища.

– Ты не видела мою зарядку? – спросил он, и в следующую секунду обнаружил ее под коробкой из-под пиццы.

– Очень странно, – сказала Лорен. – Кто-то оставил подарок под дверью и убежал, даже не постучав. Я слышала шаги.

Она протянула мужу коробку, завернутую в голубую бумагу с динозаврами.

– Ну-ка, давай посмотрим.

Патрик взял коробку в руки и, перевернув ее, обнаружил открытку, приклеенную скотчем. Пока он возился с открыткой, Лорен разорвала бумагу.

– Э-э-э, – протянула она, разглядывая подарок. – Ну, это что-то… новенькое.

Она держала в руках миниатюрную модель комнаты, вроде тех, что так нравились ее бабушке: как бы забавная сценка – животные в человечьих одежках, целая семейка, сидят за маленьким столиком и пьют чай. Лорен поднесла игрушку поближе к лицу, чтобы рассмотреть, и тут же отшатнулась: от ее липкой поверхности исходил едва уловимый, но неприятный запах, очень напоминавший запах мочи. Животные в комнатке оказались крысами, их вытянутые морды выглядели зловеще. Крыса-отец в деловом костюме курил трубку, а мать в розовом переднике с воланами подавала ему кусок торта, на который уставились дети-крысята. Совершенно одинаковые. Близнецы. Все они ухмылялись и глядели в сторону, точно замышляли что-то гадкое и с нетерпением ждали возможности осуществить свои планы. Модель была сделана из мягкого пластика и расписана вручную – художник поставил подпись на ярлычке, приклеенном к днищу. Ограниченная серия, 100 экземпляров. «Могли бы и посильнее ограничить», – подумала Лорен.

Все поздравительные открытки они с Патриком держали на виду – натянули леску вдоль стены в гостиной и развесили их одну за другой, точно праздничные флажки. Патрик уже забрался на стул, чтобы пополнить коллекцию, но Лорен попросила:

– Дай посмотреть.

И он спустился обратно, недовольно вздохнув.

Открытка тоже оказалась на крысиную тему – фотография настоящего гнезда с новорожденными крысятами, едва открывшими глаза. Они лежали рядышком, сморщенные, покрытые прозрачным пушком, и прятали свои крошечные носики в розовых лапках. Внутри ни слова, только имя.

– Кто такая Наташа? – спросила Лорен.

Патрик задумался, нахмурив брови.

– А-а, – сказал он. – Это новая девочка с работы. Пришла всего пару недель назад. Она, похоже, решила, что нам нравятся мыши.

– Крысы, – ответила Лорен. – Это явно крысы, Патрик. И, судя по всему, она их обожает. – Лорен нервно хихикнула, но Патрик, казалось, не нашел в этом ничего смешного. – Не понимаю все-таки, почему она не постучала.

– Постеснялась, наверное. Она странненькая, если честно.

– Это я заметила.

Ровно в этот момент раздался стук в дверь. Лорен поставила игрушку на столешницу и пошла открывать, ожидая увидеть за дверью застенчивую странную девушку из офиса Патрика. Но вместо нее на пороге стояли Синди и Роза, с которыми она познакомилась на курсах для беременных. Обе пока еще с животами – огромными, должны родить со дня на день. Лорен предложила выпить чаю, Синди и Роза, к некоторому ее огорчению, отказываться не стали. Патрик освободил диван, собрав раскиданные бумаги и горы стираного белья, заварил чай и сообщил, что пойдет прилечь, чтобы «дать девочкам поболтать».

– Патрик, пока ты не ушел, – сказала Синди, – можешь, пожалуйста, посмотреть, не оставила ли я подарки снаружи? Точно помню, держала пакет в руках, когда выходила из машины, а потом, видимо, поставила куда-то.

Патрик открыл дверь. На ступеньке сбоку стоял блестящий зеленый пакет.

– Да, он, – сказала Синди. – Я сейчас такая забывчивая. Тут просто пара пустячков для мальчиков и маленький подарочек для тебя.

Патрик протянул пакет Лорен и скрылся наверху, плотно притворив дверь в спальню. В пакете лежали два подарка в упаковке, а между ними – какая-то старинная книга с золоченым обрезом.

– Не стоило тратиться, – сказала Лорен. – Спасибо большое.

Она запустила руку в пакет, но Синди ее остановила:

– Не открывай сейчас, там правда пара пустяков, мне даже неловко, честно.

– Да брось, это так мило с твоей стороны. Открою потом, когда Патрик спустится.

Женщины принялись ворковать над спящими детьми и рассказывать Лорен, которой никогда не надоедало слушать об этом, какие у нее прекрасные малыши. Затем спросили о родах.

– Роды? – повторила она, скользнув взглядом по туго натянутым на их животах майкам для беременных. Она понимала, что придется соврать, и боялась показаться неубедительной. – Ну, было не так уж и страшно.

– А со щипцами как? – спросила Роза, пристроив чашку с чаем на животе.

Лорен поджала губы, обдумывая ответ:

– Их не чувствуешь. Перед операцией вкалывают анестезию, так что там все отключается.

При слове «операция» обе беременные явно занервничали: Синди тут же затараторила о невыносимой жаре, мол, сколько же можно, и Роза с радостью подхватила более безопасную тему. Они обсудили погоду, бюстгальтеры для кормления, детские ванночки, какой лучше купить стерилизатор, какие выбрать подгузники (Роза подумывала о многоразовых). Когда чай кончился, они засобирались и, уже стоя на пороге, по очереди обняли Лорен.

– Еще раз спасибо за подарки, – сказала она. – Я уже хочу познакомить Моргана и Райли с вашими малышами. Чуть-чуть осталось, девочки.

– Надеюсь, – сказала Синди, массируя поясницу. – Потому что я правда уже больше не могу.

Лорен подумала, что не отказалась бы вернуться в то время, когда и сама была просто счастливо беременна, как сейчас Синди и Роза. Никаких страхов и забот, все опасности снаружи, в большом мире. Она хотела сказать им: «Наслаждайтесь каждой минутой», но по собственному опыту знала, как сильно раздражают беременных такие советы. И понимала, что им обеим уже невыносимо хочется наконец взять своих малышей на руки.

– Жду от вас новостей. Удачи! Встретимся на той стороне.

Роза улыбнулась с нижней ступеньки и помахала рукой, другую держа на своем выпирающем животе. Синди озабоченно разглядывала Лорен.

– Выглядишь разбитой, – сказала она. – Иди приляг, пока детки спят.

– Хорошая идея, – подхватила Роза. – Пока есть возможность.

– Да, пожалуй, так и сделаю, – ответила Лорен, про себя добавив: как только мальчики будут в безопасности.

Закрыв дверь, она вернулась к подарку Синди, заинтригованная старинной книгой. Золотая краска на обложке подвытерлась, но название еще читалось: «Сказки о близнецах. Избранные истории о близнецах и новорожденных со всего света». Лорен открыла книгу и пробежалась глазами по содержанию, холодея с каждой строчкой. На странице, черным по белому, старомодным типографским шрифтом был отпечатан список ее кошмаров:

1. Потерянные дети

2. Сироты

3. Подозрительные смерти

4. Беспечные родители

5. Близнецы и проклятия

Лорен захлопнула книгу и швырнула ее в кучу других подарков и оберточной бумаги, недоумевая, как Синди взбрело в голову, что дарить такую жуть – хорошая идея. Она с опаской открыла два других подарка, теперь уже не зная, чего и ждать, и вздохнула с облегчением, обнаружив внутри две симпатичные игрушки: рыбку и осьминога, которые начинали вибрировать, если потянуть за кольцо.

Похоже, подумала она, сегодня день странных подарков. Вернувшись на кухню, Лорен не обнаружила крысиной семьи на столешнице, но позже, когда выкидывала чайный пакетик, заметила игрушку в мусорном ведре, перевернутую вверх дном – ярлычком с подписью художника наружу. Должно быть, Патрик выкинул, перед тем как пойти наверх. Пожав плечами, Лорен плюхнула сверху чайный пакетик и закрыла крышку.

Глава 11

Харпер в очередной раз проверила телефон и, не увидев новых сообщений, сунула его обратно в ящик стола. С тех пор как Эми пообещала «быть на связи», прошло четыре дня. Харпер несколько раз порывалась написать первой, но каждый раз останавливала себя. Она понимала, что напористость обычно отталкивает, и к тому же неясно, что Эми вообще надо. Ее не разберешь. Иногда кажется, что откровенно с ней флиртует, но, с другой стороны, флиртует она со всеми подряд. Наверное, это был просто дружеский жест, и с этим не нужно ничего делать, можно вообще перестать про это думать. Тем не менее каждый раз, когда Харпер смотрела на пустой экран телефона или торопливо открывала очередное уведомление, которое на поверку оказывалось всего лишь рабочим письмом или спамом, все начиналось по новой. «Что такого, если я напишу первой? Не обязательно же это будет выглядеть так, будто я жить без нее не могу? Просто по-дружески о себе напомню. Но не выйдет ли слишком назойливо? Это был бы провал». Если выбрать неправильный тон, можно и вовсе выставить себя на посмешище. Прошлой ночью Харпер заснуть не могла, все прокручивала в голове возможные варианты идеального небрежного сообщения, а-ля «если не можешь – ничего страшного». Пару раз даже набрала что-то такое в телефоне, но в итоге все удалила.

Раздался стук в дверь. Трапп вошел в кабинет и положил на стол перед ней пластиковый конверт, который она тут же узнала. Харпер подняла голову, стараясь не встретиться с начальником взглядом, чувствуя, как от него волнами исходит раздражение. Обычно все, что она отправляла в лабораторию, возвращали лично ей, детективу, ведущему дело, а не вышестоящему офицеру, чья подпись на конверте была не более чем бюрократической галочкой. Но в этот раз конверт почему-то оказался у Траппа, а красный штамп на нем гласил: «ВЕРНУТЬ».

– Что это такое? – спросил он.

Невозмутимо улыбнувшись, Харпер взяла в руки конверт и перевернула его.

– Это? Кажется, запись с камеры видеонаблюдения, с того происшествия в больнице на прошлой неделе. Я что-то неправильно заполнила?

– Я прочел информацию на конверте, Джо. Проблема в том, что я не помню, чтобы я это подписывал.

Харпер – сама невинность – выпрямилась на стуле.

– Простите, сэр. Он был в общей стопке с другими документами, которые я просила вас подписать пару дней назад. По крайней мере, мне так кажется. Я была уверена, что там стоит ваша подпись, когда отправляла. Я что, случайно отправила его неподписанным?

– Я не говорю, что моей подписи там нет. Я говорю, что не помню, чтобы я это подписывал. А еще что если бы ты принесла мне это на подпись и я бы прочитал, что тут написано, то ответил бы: «Нет, нет и еще раз нет».

«Собственно, как я и предполагала», – подумала Харпер. Поэтому и подделала подпись. Придав своему лицу максимально озабоченное выражение, она спросила:

– У вас никогда не было проблем с памятью, сэр?

– У меня нет проблем с памятью, Джо.

– Но вы ведь подписали конверт, сэр. Вот же ваша подпись.

Трапп испытующе поглядел на Харпер, а затем взял конверт и поднес его поближе к лицу, чтобы рассмотреть.

– Возможно, я торопился и не обратил должного внимания, – сказал он, хмурясь.

– У всех бывают тяжелые дни, сэр. Вообще-то, я, кажется, отправила этот конверт в тот же день, когда нас вызвали в Келхэм, помните, было подозрение на бомбу? Так что ничего удивительного. Какая там дата стоит?

Трапп снова вгляделся в данные на конверте.

– Ну да, так и есть. Безумный день, куча всего.

Он прищурился, вздохнул, раздув ноздри, и бросил конверт обратно на стол.

– В любом случае я аннулировал эту заявку. Они вернули диск, потому что файл неправильно записан, просили другую копию. Зашел тебе сказать, чтобы не утруждалась. Нам бюджеты не позволяют тратиться на расследование происшествия, по которому даже не стали дело открывать. О чем ты вообще думала?

– Думала, это может быть важно. Пострадавшая утверждала, что кто-то проник в больницу, а я просто не хотела ничего упустить.

Трапп был бы явно не в восторге, скажи Харпер правду: что это дело не дает ей покоя, что она спать нормально не сможет, пока не докопается до истины, что она нутром чует – что-то здесь нечисто, и она могла бы выяснить что, если бы только ей дали копнуть поглубже.

– Я проверил это дело, Джо. Оно закрыто. Оно и открыто-то никогда не было. Звонок в службу спасения, по которому почти сразу вызвали психиатра. Зачем ты тратишь на это время, свое и чужое?

– Когда я встретилась с пострадавшей, она была абсолютно убеждена, что все это произошло на самом деле. Я просто хотела проверить все варианты.

– Очень благородно с твоей стороны, но у тебя и так достаточно работы, чтобы еще расследовать преступления, которых на самом деле не совершали. К тому же анализ записей с видеокамер стоит денег, которых у нас просто нет.

– Извините, сэр.

– Ты ходишь по краю. Еще раз замечу что-нибудь подобное – так просто не отделаешься. Сделаю выговор.

– Простите, сэр, я правда не хотела создавать вам проблем.

– Послушай, Джо, ты работаешь очень добросовестно. Но тебе нужно учиться быть частью команды, нельзя все время просто делать, что взбредет в голову. Тебе может казаться, что это мелочи, но это сказывается на всех. Поймешь, когда сама станешь инспектором. Будешь целыми днями бегать за своими сержантами, пытаясь разобраться, куда ушел весь бюджет. Распределение средств – это не шуточки. Мы тут деньгами налогоплательщиков распоряжаемся.

Харпер глубокомысленно покивала, про себя думая, что именно поэтому не имеет ни малейшего намерения становиться инспектором в обозримом будущем. Бегать за другими офицерами, ломать голову над бюджетом – нет уж, спасибо, ей и в должности сержанта хватает нудной бумажной волокиты. Чем выше взбираешься по карьерной лестнице, тем дальше уходишь от настоящей полицейской работы. А взамен получаешь только стресс и длиннющие смены – никакая прибавка к зарплате такого не стоит. В прошлом году Харпер блестяще сдала экзамен на повышение, но с тех пор каждый раз, когда где-то освобождалась должность инспектора, находила причину отказаться: то участок далековато, то отдел не тот. На самом деле она просто не была готова. Ее куда больше привлекала практическая часть службы, и к тому же она не хотела работать еще больше – тренироваться-то когда?

Прежде чем уйти, Трапп протянул ей список аттестационных отзывов, которые нужно было сдать до конца месяца.

– После займешься этим, а прямо сейчас надо проверить кое-какие отчеты, чтобы их можно было внести в систему.

Харпер изобразила покаянное смирение и, послушно записав номера самых срочных дел, на глазах у Траппа открыла первый файл. Как только дверь за ним закрылась, она откинулась в кресле, запустила пальцы в волосы, растрепала их, снова собрала в пучок. Конверт с испорченной копией диска она швырнула в мусорную корзину, достала из ящика оригинал и сунула в дисковод. Смотреть на тени, скользящие по полу родильного отделения, было ничуть не менее тревожно, чем в первый раз. Неудивительно, учитывая, что к ответу на вопрос, тени это или дефект записи, она так и не приблизилась. Харпер скопировала видео на флешку и убрала в сумку, собираясь еще раз посмотреть его дома – вдруг что-нибудь придет на ум. Затем повернулась к экрану и принялась вносить данные в первый из невероятно срочных отчетов, которые свалил на нее Трапп.

Глава 12

Как защитить своего ребенка:

1. Если рядом с грудным ребенком положить ключ, то его не смогут подменить.

2. Недавно родившую женщину не следует оставлять одну, у дьявола есть над ней особая власть.

3. Ей не должно спать, если кто-нибудь не следит за ребенком. Матерям, которых одолеет сон, часто подкладывают подменышей.

Якоб Гримм[2]

20 июля

Семь дней от роду

Ранний вечер

Солнце начало клониться к закату, и жара постепенно спадала. Лорен, сидя на диване, кормила сыновей, уложив по младенцу с каждой стороны и придерживая руками их маленькие головки, пока они сосали. Она не успела взять большую подушку для кормления, и поэтому Райли лежал на упругой, неоткрытой еще упаковке подгузников, а Моргану приходилось довольствоваться маленькой диванной подушечкой. Сама Лорен сидела неудобно скрючившись, кренясь набок. Хорошо бы подложить еще одну подушку под левую руку, но этого никак не сделать, не отняв от груди одного из младенцев, а то и обоих. Диван был весь завален пеленками, упаковками влажных салфеток, детскими одежками и игрушками, а единственное свободное место на нем занимала Лорен с детьми, и никакой возможности сдвинуться с места у нее не было. Патрик скрывался где-то наверху. Лорен не могла дотянуться даже до пульта от телевизора, ей хотелось чаю, хотелось в туалет. Но, что поделать, придется со всем этим повременить.

– Патри-и-ик! – крикнула она, и оба младенца удивленно распахнули глаза, но сосать не перестали. – Привет, малыш, – обратилась она сначала к Моргану, а потом к Райли, глядя как две пары маленьких глаз закрываются снова – медленно-медленно, точно тяжелые двери с доводчиком. Где-то на втором этаже, прямо у нее над головой раздался стон.

Секунды неохотно слипались в минуты, близнецы продолжали сосать, а Лорен усердно старалась визуализировать слова «радость материнства» вместо настойчиво лезущей в голову фразы «скука смертная». Солнце, неумолимо уходящее за горизонт, по пути заглянуло в окно гостиной, и его последние лучи ослепили Лорен, прикованную к дивану двумя сосущими младенцами.

– Патри-и-ик! – снова прокричала она, стараясь повышать голос более плавно, чтобы не напугать детей. В этот раз сверху донеслось шарканье и бормотание, затем наконец послышались тяжелые шаги на лестнице. Патрик показался в дверях: волосы торчат в разные стороны, под рубашкой, застегнутой на одну-единственную пуговицу, продетую не в ту петлю, видна голая грудь с островком светлых, медового цвета волос.

– Задерни занавески, пожалуйста, – сказала Лорен.

Патрик прошлепал босыми ногами через всю комнату, шваркнул шторами и остановился у окна, широко расставив ноги, уперев руки в бока, глядя на нее сверху вниз.

– Это все?

Лорен снова прозрела, оказавшись наконец в блаженной тени штор. Сквозь них пробивались осколки солнечных лучей, освещая Патрика со спины. Пронизанный солнцем ореол золотых кудрей делал его похожим на капризного ангелочка из рождественского вертепа.

– Можно попросить тебя поставить чайник? – спросила Лорен, стараясь сохранять спокойный тон. – Я не могу встать.

Патрик прошлепал обратно и скрылся в кухне. Через арку, отделявшую ее от гостиной, Лорен слышала, как открылся кран, вода с журчаньем полилась в чайник. Затем раздался голос Патрика:

– Я вообще-то спал.

– Прости.

Райли оторвался от груди и начал плакать, постепенно набирая силу, точно барахлящий двигатель, который заводится не сразу, но, если уж завелся, ревет так, что мало не покажется. Лорен пришлось повысить голос, чтобы Патрик услышал:

– Можешь взять его на минутку, пожалуйста?

Патрик вернулся в гостиную, подошел к ней и взял ребенка на руки так заботливо, что у Лорен сердце заныло от любви к ним обоим. Он уложил голову малыша себе на плечо и принялся укачивать его, расхаживая туда-сюда по кухне, щуря один глаз каждый раз, когда Райли снова заходился в оглушительном вопле прямо у него над ухом. Вскоре к детским крикам присоединился свист чайника, и Патрик одной рукой снял свисток и выключил газ, продолжая пружинить вверх-вниз на носочках, потому что это вроде бы работало: паузы между завываниями становились все длиннее. К тому моменту, когда чай был готов, наступила тишина. Райли, икая, обсасывал кулачок, а Патрик пристраивал у себя на шее пеленку, чтобы она впитывала слюни.

– Ну вот, мистер Морган, – обратился он к сыну. – Так получше?

– Патрик.

– Что?

– Это Райли. Райли я одеваю в зеленое, Моргана в желтое.

– Ой, – рассмеялся Патрик. – Точно, я знаю, просто забыл. Прости, малыш. Тут такое дело, очень уж вы с братом похожи. С тех пор как мамочка сняла с вас бирки, я вас вечно путаю.

– Ты что, их не различаешь?

– Различаю, конечно. В большинстве случаев. Цвета помогают, когда помню, какой из них чей, ха-ха. Но, блин, они же как две капли воды, правда.

– Не для меня.

Патрик снова хохотнул, будто она сказала что-то смешное, и свободной рукой подал ей кружку с чаем, а затем принес с кухни свою.

– Я тут подумал… – начал он.

– Мм?

– Мне кажется, нам нужна кровать побольше.

– А, – сказала Лорен. – Ну да, только у нас в спальне нет места для большой кровати. Мы вроде про это уже говорили.

– Солнышко, давай просто купим большую кровать, и все.

Придерживая малыша на плече, Патрик поставил свою кружку на подоконник и смахнул с дивана на пол достаточно вещей, чтобы втиснуться рядом с Лорен.

– Можем шкаф выкинуть, мне плевать. На все готов, лишь бы спать нормально. Я сегодня промучился всю ночь.

– Я тоже, – сказала Лорен. – Они же просыпаются в разное время, один за другим, как будто эстафету передают. Только положу голову на подушку, а они уже опять голодные.

– Ну, – сказал Патрик, – ты хоть немного поспала. И меня во сне пинала. Один раз чуть совсем с кровати не спихнула.

– Правда? Я не помню.

– Само собой, ты же спала без задних ног. Потом, естественно, малыши заплакали, мне пришлось встать и принести их тебе. Я сегодня чувствую себя ужасно, спал, кажется, в сумме часа три.

Патрик со стоном откинулся на подушки.

– Ну, если так, – сказала Лорен, – то извини.

– Думаю, станет получше, если у меня будет больше места в кровати. В смысле, у нас обоих. Чтобы и тебе было где вытянуться, ты ведь до сих пор спишь звездой.

– Серьезно?

Просыпалась она всегда в позе эмбриона, вцепившись в подушку, но кто знает, что там происходит во сне? Вполне возможно, именно то, что описал Патрик.

– Может быть, тебе сегодня поспать в другой комнате? Если хочешь, конечно.

– Ты уверена? – тут же спросил Патрик. – Это отличная идея. Пожалуй, я так и сделаю. Спасибо тебе.

Он поцеловал Лорен в висок и потянулся через нее за кружкой.

– Я тогда просто позову тебя, если нужна будет помощь, переодеть их или еще что.

Патрик замер и стиснул челюсти.

– Что такое? – спросила Лорен.

– Нет, ничего, я просто рассчитывал, что мне хоть одну ночь вообще не придется подрываться.

– Но, Патрик…

– Я знаю, эгоистично с моей стороны.

– Ну, вообще-то да…

– Я просто подумал, это ужасно прозвучит, но, может быть, тебе пора потихоньку учиться справляться с детьми самостоятельно? Хотя бы вот потренироваться, чтобы ты была готова на случай, если меня не будет рядом.

– Хотя бы вот что сделать? Ты вообще о чем?

Патрик снова поставил кружку с чаем, соскользнул с дивана и, встав перед Лорен на колени, посмотрел на нее сквозь длинные ресницы. Райли, в своих зеленых одежках похожий на огурчик, такой сладкий, так бы и съела, поелозил на плече у отца, зевнул, срыгнул тихонько. Лорен протянула руку и ласково погладила его по спине. Другой рукой она все еще придерживала Моргана, который, лежа с закрытыми глазами в своем млечном полусне, продолжал сосать.

– Я просто рассказываю, в каком состоянии нахожусь. У меня голова вообще не соображает, если я не выспался. Да ты и сама прекрасно знаешь, всегда знала, что я так устроен.

«А я что? – подумала Лорен. – Я ведь устроена точно так же, и ты тоже это прекрасно знаешь. Мы вечно смеялись над тем, как идеально друг другу подходим – оба лучше пойдем домой и хорошенько выспимся, чем всю ночь тусоваться».

– Почему ты имеешь право на сон, а я нет? – спросила Лорен, чувствуя, как дрожит подбородок.

– Солнышко, я понимаю, что это все очень тяжело, правда, – сказал Патрик. – Я ведь был рядом с тобой все это время. Но если подумать, какой смысл нам обоим не спать? Просто из солидарности? Если я буду соображать как следует, от меня днем будет куда больше толку.

– Но, Патрик, мне нужна помощь по ночам. Ночью тяжелее всего.

– Да, но… Мне, наверное, не стоит сейчас поднимать эту тему, но я беспокоюсь и о работе тоже. Ты просто посмотри на меня. Можешь себе представить, что будет, если я там появлюсь в таком виде? Я же глаз разлепить не могу.

– Но ты выходишь только через неделю. Еще целых пять дней отпуска по уходу за ребенком плюс выходные. Я не могу все делать одна, как ты себе это представляешь?

– Я знаю, милая, прости. Не плачь.

Патрик снова сел на диван и обнял ее свободной рукой. Лорен жестом указала на коробку с бумажными салфетками – вытереть слезы, и Патрик поставил ее поближе. Какое-то время он молчал, и Лорен было решила, что ему нечего добавить, но тут он заговорил снова.

– Но ведь скоро тебе придется все делать одной, разве нет? – Он старался смягчить свой тон, как будто одно это могло смягчить удар. – Надо как-то привыкать, потому что, ну, через неделю я уже не смогу быть постоянно рядом, чтобы тебе помогать, я буду на работе. При всем желании я не могу вечно сидеть дома с детьми и ничего не делать, я очень хотел бы, но кто-то из нас двоих должен пойти на жертвы.

Его слова ударили под дых, точнее, даже не сами слова, а то, что под ними подразумевалось. Лорен почувствовала опустошающее одиночество – она ошибалась в Патрике, все это время думала, что знает его, а теперь, когда уже слишком поздно, наконец разглядела его настоящее лицо. Сидеть с детьми и ничего не делать! Как будто уход за детьми – не работа. Нет, ему наплевать, на всех наплевать, кроме себя самого. Ее сердце сжалось, съежилось, точно простреленная надувная лодка, и малыши явно это почувствовали. Наверное, это правда, что сознание новорожденных связано с сознанием матери. Так писали в той книге, что она читала во время беременности, – о развитии мозга у грудничков. Вроде как, с точки зрения младенца, он и мать – единое целое, а если так, мальчики должны чувствовать все то же, что и она. Похоже на правду, во всяком случае, Морган открыл рот и отцепился от груди, Райли выгнул спину и весь напрягся, и оба немедленно расплакались. Патрик и Лорен, взяв каждый по малышу, принялись укачивать их, расхаживая по комнате непересекающимися кругами.


Когда младенцы заснули, они поднялись на второй этаж и уложили их валетом в плетеную колыбельку, стоявшую у кровати – той кровати, в которой до сих пор спали вместе каждую ночь.

Спустившись на цыпочках вниз, вернулись на кухню. Замерев друг напротив друга по разные стороны барной стойки, одинаково сложив руки на груди, они дожидались, пока в микроволновке разогреется остывший чай. Патрик, как выяснилось, еще не все сказал.

– Любимая, пожалуйста. Я понимаю, что это ужасная наглость с моей стороны, и, честное слово, ни за что не стал бы просить, но у меня уже сил никаких нет. Мне просто нужно отдохнуть. Вот и все, что я пытаюсь сказать. Прошу всего одну ночь, а дальше не знаю. Посмотрим, как пойдет.

Повисла долгая пауза. Лорен не знала, как начать. У нее в голове все вертелись его слова: кто-то из нас двоих должен пойти на жертвы. А как насчет ее жертв? Нет, конечно, иметь детей – это счастье, настоящее благословение, но как он может не видеть, что ей ради этого пришлось пожертвовать почти всем? Не только собственным телом – неизвестно еще, сможет ли она когда-нибудь вернуться к своей карьере скульптора, которая едва началась, к своим хобби, вспомнят ли о ней старые клиенты, старые друзья? Если он ничего этого не замечает, как вообще продолжать с ним жить?

– Давай договоримся так, – сказал Патрик, – пока я в отпуске, помогаю тебе всем, чем смогу, в течение дня, а ты занимаешься детьми ночью. Будем сменять друг друга. Так по-честному?

Лорен его голос казался ужасно далеким, точно ей уши заткнули ватой. Патрик обошел стойку и остановился рядом, облокотившись на столешницу.

– От меня ведь все равно мало толку. У меня, как минимум, нет необходимого оборудования. – Тихонько прыснув, он дотронулся до ее левой груди. Лорен отшатнулась, точно от огня.

На Патрика всегда было приятно смотреть. Превосходный генетический материал. От таких мужчин хочется рожать детей, знаешь, что получатся по крайней мере хорошенькими. Но только сейчас она впервые разглядела его как следует. Если достаточно долго жить с человеком, смотреть на него каждый день, в конце концов начинаешь видеть его иначе, чем другие. В один прекрасный момент получается проникнуть взглядом за фасад и рассмотреть то, что скрыто от большинства, чего никто, кроме тебя, не замечает. И этот момент настал для Лорен – она впервые заметила, что за его лазурно-голубым взглядом зияет пустота. Пропасть. Вакуум. К этому она не была готова. Она вгляделась в его лицо, ища в нем – и в своих воспоминаниях – того Патрика, в которого когда-то влюбилась. Двадцатиоднолетнего парня, который выхаживал ее, помогал всем, чем мог, хотя ему было трудно, хлопотал вокруг нее, потому что понимал – так надо, иначе нельзя.

– Патрик, – начала Лорен. – Я не могу…

– Малыш, не глупи.

Образ молодого Патрика треснул, рассыпался. Нелепая затея – пытаться вызвать к жизни мираж десятилетней давности. Все продлилось каких-то шесть дней, но зато следующие десять лет об этом слагались легенды, почище, чем о короле Артуре: «Ой, кстати, Лорен, помнишь, как ты отравилась и заблевала мне всю квартиру, а я все это убирал? Я, конечно, святой человек, ни разу не пожаловался. Ох и повезло же тебе выйти за такого замуж».

«Малыш, не глупи». Лорен сжала кулаки.

Если Патрик и заметил, как она сощурилась, то не придал этому значения.

– Все ты можешь, конечно, можешь. Просто от неуверенности в себе так говоришь. Не надо себя недооценивать, ты очень круто справляешься со всеми этими детскими штуками. Намного лучше, чем я. У тебя все получается естественно. Да и мальчики любят быть с тобой рядом, а если я их беру на руки, вечно плачут.

Он все говорил и говорил, но Лорен почти перестала слушать. Когда он добрался до финальных аккордов своей речи, его слова, все эти аргументы и мелкие манипуляции уже превратились для нее в едва различимый ритмичный шум. Раздражающий, но не мучительный. Он использовал свой «рабочий» голос, пытался «продать» ей материнство. Лорен бросила попытки сфокусировать на нем взгляд и медленно отвернулась. С отсутствующим выражением лица она присела на краешек кресла, заваленного кусками голубой оберточной бумаги и крошечными пластмассовыми вешалками. Голос Патрика почти сошел на нет, лишь откуда-то издалека снова и снова доносилось ее имя. Взгляд Лорен блуждал по бело-коричневому узору на идеально ровной квадратной плитке на полу.

«Не могу здесь оставаться. Не останусь».

Она поднялась и подошла к стойке для обуви у задней двери. Достала с полки кроссовки, начала обуваться. Чужая рука сомкнулась у нее на запястье, Лорен ее стряхнула.

– Лорен, что ты делаешь?

Она заглянула в кухню и, заметив на столе рядом с тостером ключи от машины, сжала их в руке. Перед ней возникло лицо Патрика, он загородил ей дорогу, пришлось сделать шаг в сторону.

– Ты куда собралась?

В ушах у нее стоял высокий, пронзительный звон, вытеснявший все остальные мысли: выбраться, из дома, наружу, куда угодно, прочь с дороги.

– Лорен, остановись.

Патрик произнес это достаточно громко и требовательно, чтобы привлечь ее внимание, но недостаточно, чтобы заставить подчиниться. Она устремилась прочь от него, вперед, через гостиную, к двери.

– Пожалуйста, Лорен, я прошу тебя.

Открыв дверь, она обернулась и посмотрела на мужа. Патрик, уцепившись за ее рукав большим и указательным пальцами, глядел на нее щенячьими глазами, умоляющими, затянутыми матовой пеленой паники. Их взгляды встретились, и звон в ушах Лорен затих. Она стояла, плотно сжав губы, Патрик же приоткрыл рот, сделал короткий вдох, собираясь заговорить, но тут в комнате заворчала радионяня, послышался плач Райли. Даже через дешевый хриплый динамик Лорен немедленно поняла, что это именно Райли, а не Морган, хотя для всех вокруг и, судя по всему, для Патрика тоже они выглядели и плакали совершенно неотличимо. Мысль об этом заставила ее на секунду задержаться: «Я мать этого ребенка».

Но лишь на секунду. Затем она дернула рукой, освобождаясь от хватки Патрика, повернулась к открытой двери, к улице, к вечернему солнцу, готовая шагнуть прочь, оставить собственных детей на попечение их безалаберного отца, не имевшего ни малейшего желания о них заботиться, готовая бежать бог знает куда, да и неважно куда, лишь бы подальше. И, повернувшись, замерла на месте. У нее перехватило дыхание.

В рощице напротив дома, которую и рощицей-то не назовешь, так, кучка кустов, пара-тройка деревьев да заросли крапивы, стояла темная фигура. Она. Волосы свисают собачьими хвостами, глаз не видно из-за тени, падающей на лицо, но воображение само дорисовывает из памяти продирающий до костей взгляд. Чувствуя, как ледяной ужас ползет вверх по позвоночнику, Лорен попыталась отвернуться, но не смогла и вместо этого продолжила смотреть на женщину, на ее растрескавшиеся губы, уголки которых приподнялись в хищной улыбке. Лорен зажала рот рукой, чтобы не закричать.

Она повернулась к Патрику, совершенно изменившись в лице, но он ничего не понял. Он не видел…

– Это та женщина, – выдохнула Лорен, – из больницы.

Торопясь зайти обратно в дом, она толкнула Патрика обеими руками в грудь, так что он потерял равновесие и врезался в приоткрытую дверь, которая тут же распахнулась настежь и оглушительно грохнула о стену.

– Что? – переспросил он, высунувшись наружу и глядя по сторонам.

– Вон там, – показала Лорен, но он все равно не видел.

Вон там, в кустах, не на тротуаре, не посреди улицы, а прямо через дорогу, вот в тех кустах, перед домом. Женщина пригнулась, но Лорен все равно видела темную макушку ее косматой головы, знала, что она затаилась там, готовая напасть.

– Где? – спросил Патрик, глядя не в ту сторону. – Какая женщина?

– Да закрой ты эту хренову дверь, Патрик! Давай живее!

Она схватила его за руку и потянула так резко, что он пошатнулся и невольно сделал шаг назад. Лорен захлопнула дверь и прижалась к ней спиной, тяжело дыша.

– Совсем сдурела? – Патрик потирал локоть в том месте, где ударился о дверной косяк.

Лорен подошла к окну. Темная фигура стояла на месте, глядя прямо на нее. На согнутой руке висела корзина. Та самая корзина, полная жуткого тряпья и бог знает чего еще.

– Смотри, – сказала Лорен хриплым шепотом. – Иди сюда, смотри.

Женщина стояла так близко, что при желании, наверное, могла расслышать их голоса сквозь оконное стекло. Лорен оторвала от нее взгляд и в отчаянии посмотрела на мужа:

– Она пришла за мной. За моими мальчиками.

В комнате повисла тишина, Лорен слышала лишь бешеный стук собственного сердца. Райли перестал плакать. Из радионяни донеслось несколько прерывистых всхлипов, все еще расстроенных, но уже совсем сонных. Лорен попятилась и прижалась спиной к стене так, чтобы женщина не могла ее видеть.

Патрик подошел к окну и выглянул на улицу.

– Я ее не вижу, – сказал он. – Покажи, где она?

– Там, в кустах. Видишь? Она, скорее всего, пригнулась.

– Да какого хрена…

Патрик метнулся к двери, рывком открыл ее и вылетел наружу.

Лорен совершенно не хотела видеть эту женщину снова, встречаться с ней лицом к лицу, и поэтому надеялась, что Патрик не поймает ее, а просто спугнет, чтобы она оставила их в покое. Лорен соскользнула на пол и осталась сидеть, обхватив руками колени, слушая дыхание малышей, доносящееся из радионяни, чувствуя, как пульсирует кровь на запястье – в том месте, где грязные ногти вспороли ей кожу.

В ногу ей упирался какой-то небольшой предмет, лежавший в кармане. Запустив туда руку, Лорен достала визитную карточку с полицейской эмблемой: «Детектив Джоанна Харпер, отдел уголовного розыска, полиция Большого Йоркшира». Точно, та женщина, что приходила в больницу. Она была так добра. Перед уходом оставила визитку и сказала: «Звоните в любое время, если случится что-нибудь необычное. Что угодно». Лорен нашарила в другом кармане телефон и набрала номер.

– Алло.

– Детектив Харпер?

– Да, я вас слушаю.

– Я не знаю, помните ли вы меня. Мы встречались в больнице на прошлой неделе. Я тогда ночью звонила в полицию. Мне потом сказали, что это все было не по-настоящему, но она вернулась, прямо сейчас стоит возле моего дома. Она на меня так смотрела… Мой муж побежал за ней, но если он ее поймает… Я не хочу, я не могу впустить ее к себе домой. Мне страшно, Харпер. Она хочет забрать моих детей…

– Миссис Трантер, Лорен, это вы?

– Что мне делать? Вы можете приехать? Как она вообще узнала, где я живу? Наверное, следила за мной.

– Лорен, попытайтесь успокоиться. Продиктуйте мне адрес. Я постараюсь приехать как можно скорее, хорошо?

– Простите меня, я не знала, кому еще позвонить. Вы сказали, в любое время…

– Все в порядке, не беспокойтесь. Просто скажите, где вы находитесь.

Лорен продиктовала адрес и повесила трубку. Вскоре с улицы послышались шаги Патрика. Он поднялся на верхнюю ступеньку и, остановившись в дверях, принялся разглядывать порез на стопе, из которого на порог капала кровь.

– Не догнал? – спросила Лорен.

Патрик на мгновение задумался, прежде чем ответить, глядя куда-то в сторону, подбирая слова.

– Милая, – начал он, – когда ты сказала «женщина из больницы», ты имела в виду ту женщину, которую видела тогда ночью?

– Конечно, какую же еще? Она была там, угрожала мне.

– А-а-а, ясно. Прости, теперь понятно. Я-то подумал, там в кустах действительно кто-то есть.

У Лорен закружилась голова.

– Там кто-то есть! Был… Я ее видела, она стояла вон там!

Патрик заговорил тем ласковым голосом, которым обычно обращался к малышам:

– Я понимаю, милая, все понимаю. Тебе показалось, что она там стояла. Но это не так. Помнишь, что сказал доктор? Это все усталость. Твой мозг начинает видеть фигуры среди теней, но они только кажутся настоящими. Там никого не было.

– Никого?

Патрик покачал головой.

– Я проверил кусты, потом поднялся к самому началу улицы и дошел до поворота, посмотрел в обе стороны. В итоге только порезался. У нас есть пластырь?

– Но, Патрик, я не понимаю, куда она делась?

Патрик тяжело вздохнул. Его терпение было на исходе. Он осторожно надавил пальцем на кожу возле пореза.

– Милая, там никого не было.

– Но я ее видела. Она стояла там и таращилась на меня.

– Лорен, я понимаю, тебе кажется, что ты ее видела. Но может быть, ты просто… Может, это была всего лишь тень?

Перед глазами у Лорен все еще стояло лицо той женщины, почти спрятанное от солнца ветвями деревьев, покрытое подвижной рябью света и тьмы. Ее свалявшиеся волосы, ее губы, медленно растягивающиеся в улыбке. Это совершенно точно была не тень.

– Посмотри, думаешь, стоит доехать до больницы? – спросил Патрик, показывая ей свой порез.

Он пальцами натянул кожу, и края раны приоткрылись, точно алый рот, выступила кровь, темная, густая, перемешанная с частицами уличной грязи.

Если он не гнался за ней, даже не смог ее найти, вполне возможно, она все еще где-то здесь, прячется неподалеку. Лорен подкралась поближе к входной двери и, высунувшись из-за плеча Патрика, внимательно вгляделась в то место, где всего пару минут назад стояла женщина, то пригибаясь, то вытягиваясь в полный рост. Ничего.

– От такого может быть столбняк? Когда я делал прививку? Не помню.

Ухватившись за косяк, Патрик запрыгнул в комнату на одной ноге и кое-как добрался до дивана. Он вытянул из коробки несколько салфеток, скомкал их и прижал к порезу, чуть вздрогнув от боли.

– Эй, – позвал он, – иди ко мне.

Но она не пошевелилась. Стоя в дверном проеме, она продолжала вглядываться в темную рощу напротив дома.

– Наверное, мне и правда померещилось… Не могла же я на самом деле ее увидеть…

Что все это значит? Что с ней происходит? Как ее мозг умудряется на пустом месте создавать иллюзии настолько подробные, настолько убедительные, что они кажутся явью?

Звон в ушах становился все громче и пронзительней, накатывал волнами, будто оглушительный свист плохо настроенного микрофона, то растворяясь в тишине, то взмывая до болезненного ультразвука. Лорен согнулась пополам и, зажав уши ладонями, повалилась на диван рядом с Патриком, почувствовала, как он обнял ее. Дыши глубже, повторяла она про себя, сосредоточься на настоящем. Смотри вокруг. Бежевый ковер, синий диван, черные беговые штаны. Чуть расслабившись, она позволила себе выпрямиться, прижалась к Патрику всем телом. Звон в голове потихоньку угасал. Как все-таки они с Патриком идеально подходят друг другу, всегда подходили. Он просто создан для нее. Его тепло, его кожа, его запах.

– Ты вся дрожишь, – сказал Патрик. – Тихо, тихо, все хорошо. Там просто тени переплелись, и тебе показалось, что в кустах кто-то есть. Никого нет, нечего бояться. Когда я говорил с врачом, он сказал, что, если ты сильно устанешь, твой мозг может начать видеть сны прямо наяву, не засыпая. Вот почему видения так похожи на страшный сон – это страшный сон и есть.

– Я позвонила в полицию. Они уже едут.

– Куда ты позвонила? Зачем?

Он в самом деле ничего не видел. Не видел ее в кустах, ту мерзкую оборванку. Но Лорен-то видела – как она стояла там, среди деревьев, безошибочно настоящая, ничуть не менее настоящая, чем сами деревья. Ее взгляд преследовал Лорен. Стоило моргнуть, и ее образ, выжженный на сетчатке, вставал перед глазами. Так, наверное, и сходят с ума? Тут два варианта: либо у Лорен едет крыша, либо та женщина – ведьма или посланница дьявола, способная растворяться в воздухе по собственной воле. Последнее звучит не слишком правдоподобно, так что волей-неволей приходится заподозрить первое. Всего лишь тень. Она испугалась обычной тени. Пожалуй, и правда нужно поспать.

– Не знаю, – сказала она. – В тот момент казалось, что это хорошая идея. Прости.

Патрик крепко прижал ее к себе.

– Ничего страшного. Просто подождем, пока они приедут, и скажем, что ничего на самом деле не случилось. Все будет хорошо.

Лорен оторвала голову от его груди.

– Патрик?

– Что, любовь моя?

– Мне нужна помощь, ты должен мне помочь.

Он вздохнул, тяжело и устало, и в этом вздохе смешались протест и смирение. А затем сказал:

– Да, милая, я знаю. Я помогу, не переживай. Ничего не бойся, со мной ты в безопасности.

И Лорен закуталась в его слова как в одеяло, притворившись, что они могут быть правдой.

Глава 13

– Простите, что потратили ваше время, детектив, – сказал Патрик. – Моя жена сейчас переживает сильный стресс, сами понимаете. С одним-то новорожденным непросто, а у нас двое. Ей просто нужно немного отдохнуть.

Харпер сидела напротив Лорен и Патрика в их маленькой гостиной. Как и в прошлый раз, Лорен держала на руках обоих детей, чуть ли не с ожесточением прижимая их к себе. Но кое-что все же изменилось: она была уже не в больничной сорочке, а в спортивных штанах и футболке, лицо ее, имевшее все то же испуганное выражение, осунулось и выглядело чуточку бледнее. Заметно окрепшие малыши и на этот раз были одеты каждый в свой цвет: один в желтом комбинезоне, второй в белом с зелеными полосками.

– Я не могу оставить их дольше чем на несколько минут. Они сразу просыпаются.

– Я знаю, милая, знаю, – сказал Патрик. – Не волнуйся, я сделаю все, чтобы ты отдохнула ночью.

Он погладил по голове ближайшего к нему младенца, а затем встал с дивана и включил лампу у камина. Снаружи последние лучи солнца окрасили пейзаж в оттенки розового и оранжевого.

Когда Лорен позвонила, Харпер была дома – тянула икры после длинной пробежки. Голос в трубке был такой перепуганный, что Харпер тут же переоделась в джинсы и первую попавшуюся майку и помчалась к машине, по дороге размышляя, стоит ли позвонить в участок и сообщить о своих действиях. В итоге решила не звонить. С одной ненормальной женщиной она без труда справится сама, а оснований для ареста предостаточно. На дорогах было свободно, не ушло и девяти минут, чтобы добраться до нужного места. По пути она представляла себе, какое у Траппа сделается лицо, когда она доставит эту женщину в участок. «Ну как, сэр? Похожа на плод воображения? По-моему, не очень».

Каково же было ее разочарование, когда на месте предполагаемого преступления не обнаружилось ни единого подозреваемого, а на пороге ее встретил Патрик Трантер, всем своим видом выражавший глубочайшее сожаление. Он даже в дом ее пускать не хотел, пришлось как следует постараться, чтобы ее пригласили войти. Уезжать, не поговорив с самой Лорен, Харпер не собиралась – ее все еще терзало то странное тревожное чувство. Она достала из сумки блокнот с ручкой и обратилась к Лорен:

– Расскажите мне, что именно произошло.

Прежде чем заговорить, Лорен бросила взгляд на мужа.

– Я собиралась выйти. Мы с Патриком слегка повздорили, я просто хотела немного проветриться. Я открыла дверь, а там она стоит.

Патрик кашлянул, и Лорен снова глянула на него.

– В смысле мне показалось, что она там была. В кустах через дорогу. Я позвала Патрика, чтобы он посмотрел, но он никого не увидел. Там очень тенистое место, думаю, дело в этом. И я действительно сильно вымоталась. Честно говоря, у меня вообще голова сейчас плохо работает.

– Это не твоя вина, малыш. Ты вообще ни в чем не виновата. Ты же ничего не можешь с этим поделать. – Патрик погладил жену по плечу. – Хочешь, давай возьму кого-нибудь из них?

– Нет! – выпалила Лорен, отшатнувшись, и тут же виновато улыбнулась. – Может, чуть попозже.

Голос внутри Харпер тоже выкрикнул «нет». Как он не видит, что Лорен хочет держать их сама? Ей нужно, чтобы они были рядом, в безопасности, на своем месте возле матери. Харпер отчаянно старалась игнорировать собственное навязчивое желание взять одного из них на руки, снова почувствовать тепло детского тела, его приятную тяжесть. Желание не утихало, даже несмотря на то, что она прекрасно понимала: держать на руках чужого ребенка – совсем не то же самое, что держать своего.

– Вы узнали эту женщину? – спросила Харпер.

– Не было там никакой женщины, – сказал Патрик. – Она же вам только что сказала. Никого она не видела, никаких женщин, вообще никого.

Харпер на секунду задержала взгляд на Патрике, а затем снова обратилась к Лорен.

– Но по телефону вы сказали, что это была та же самая женщина, которую вы видели в больнице.

– Да, – сказала Лорен. – Я…

– Это очень деликатная тема, детектив, – перебил Патрик. – Вы правда думаете, что надо в это углубляться прямо сейчас? С чего вы взяли, что моей жене хочется обсуждать с вами свои психологические проблемы?

Лорен не отрываясь смотрела на Харпер, и по этому взгляду было ясно, что она как раз очень не прочь их обсудить. А вот ее муж явно предпочел бы, чтобы она этого не делала. Чутье и опыт подсказывали Харпер, что слушать в этой ситуации надо не Патрика.

– Миссис Трантер… Лорен? Могу я звать вас Лорен? Вы хотите о чем-то еще мне рассказать?

Лорен отвернулась. Уголки ее рта поползли вниз, она помотала головой: нет.

Стараясь скрыть разочарование, Харпер повернулась к Патрику:

– В таком случае, мистер Трантер, расскажите, что видели вы.

На его лице мелькнуло раздражение.

– Я не видел ничего. И никого. Вышел наружу оглядеться, просто ради спокойствия жены. Она разволновалась, я хотел убедиться, что там никого нет.

– Выходя на улицу, вы заранее были уверены, что там никого нет? – спросила Харпер.

– Да.

– Тогда зачем побежали по дороге босиком?

– Я вам сказал, просто хотел убедиться.

Харпер пристально посмотрела на Патрика. С чего бы человеку сломя голову выбегать на улицу босиком, если он твердо уверен, что гнаться не за кем? Обуться можно было за секунду. Харпер прищурилась. Под ее взглядом Патрику явно было некомфортно, он хмурился, так и эдак скрещивал руки на груди, в конце концов потянулся вниз почесать ногу поверх повязки. Что он все-таки за человек? Просто преданный муж, который самоотверженно бросается на улицу босиком, чтобы успокоить разволновавшуюся жену? Или все же ему есть что скрывать? Какая-то завеса окутывала его настоящие намерения, Харпер нутром чуяла, что он лжет. Лорен же была прозрачнее дистиллированной воды – если и пыталась что-то скрыть, то разве что свои смятение и стыд.

Харпер встала.

– Лорен, если можно, я бы хотела взглянуть на то место, где вы видели женщину.

– Кажется, я вам уже сказал, – вмешался Патрик. – Не было никакой женщины.

Харпер натянуто улыбнулась.

– Сказали, мистер Трантер, и даже не один раз. Я просто хочу соблюсти все формальности и осмотреть место происшествия, как положено в таких случаях. Чтобы моя совесть была чиста. У вас есть возражения?

– Я просто не понимаю, к чему вам это все.

– И тем не менее, Лорен, не могли бы вы показать мне это место?


Лорен стояла в дверях, вцепившись в младенцев.

– Чуть-чуть левее! – крикнула она, и Харпер посветила фонарем в то место, на которое она указала.

Трава под деревьями была примята, точно вытоптана. Кто-то здесь определенно побывал, и недавно – трава еще совсем свежая. Патрик утверждает, что сам в кусты не лазил, только глянул с тротуара и никого не увидел. Но совершенно не факт, что траву вытоптала та самая женщина. Это могла быть лиса или собака. Или, может, дети здесь играли, строили шалаш. Так или иначе, следы подтверждают, что кто-то здесь был. Вполне возможно, Лорен и в самом деле что-то увидела, хоть и не то, что думала. Больше ничего интересного Харпер там не нашла – только мусор и несколько грязных обрывков черной ткани. Она вылезла из канавы и вернулась к дому. На ступеньках стоял Патрик, Лорен уже зашла внутрь.

Патрик заговорил тихо, будто не желая, чтобы его услышала жена:

– Я позвонил дежурному врачу по поводу случившегося. Мне сказали проследить, чтобы она как следует отдохнула ночью, и, если к утру тревожность не пройдет, записаться на прием. Мне очень жаль, что вам пришлось сюда тащиться и тратить свое время. Я бы ее остановил, если бы знал, что она собирается вам звонить.

Прежде чем ответить, Харпер обернулась и взглянула на кусты.

– А вам не приходило в голову, мистер Трантер, что, возможно, ваша жена на самом деле видела эту женщину?

Патрик фыркнул:

– Не смешите меня, детектив. Я-то тоже здесь был и никого не видел. И тогда в больнице тоже никто ничего не видел. Психиатр сказал, что это была галлюцинация, а уж он-то, хочется верить, знает, о чем говорит. Меня сильно беспокоит, что это повторилось.

– Насколько сильно? Сильнее, чем беспокоил бы реальный человек, заглядывающий к вам в окна?

– Что за бред? Кто станет такой ерундой заниматься?

– Я не знаю, мистер Трантер, – ответила Харпер. – Но, возможно, знаете вы.

– Понятия не имею, на что вы намекаете, – сказал Патрик и, отступив в дом, захлопнул за ней дверь.

Глава 14

22 июля

Середина дня

Харпер услышала уведомление, но проверять телефон не кинулась. Все равно это не Эми. Это никогда не Эми. Целая неделя прошла, пора перестать тешить себя иллюзиями, что она напишет. Ну и ладно, и замечательно. Ни к чему все усложнять. Харпер поднесла к глазам бинокль, записала время и сделала глоток воды. Затем достала протеиновый батончик и разорвала упаковку, но, стоило взглянуть на экран телефона, аппетит пропал.

Как насчет кофе? Я сейчас свободна:))

Первой мыслью было: наверное, Эми ошиблась, случайно отправила сообщение не тому человеку. Но Харпер тут же взяла себя в руки – не будь дурой, ничего она не ошиблась. Просто в этом была вся Эми: наверняка даже не заметила, что прошла неделя, и уж точно не подозревала, что Джо все это время отчаянно ждала ее сообщения. Некоторое время Харпер торговалась сама с собой, прикидывая, сколько стоит выждать, прежде чем отвечать. Продержалась секунд тридцать.

Отлично. Я на задании, но самое время сделать перерыв.


Ооо, что-нибудь интересное?


Так, присматриваю кое за кем. Ничего особенного. Где встретимся?


Напиши, где ты, я подойду. Я заинтригована!

Харпер не раздумывая написала адрес и нажала «Отправить», но, едва сообщение улетело, пожалела об этом. Из этого переулка прекрасно просматривался вход в офис компании «Стратеджи аутсорс маркетинг», на парковке возле которого Патрик Трантер пятнадцать минут назад оставил машину. И Харпер не очень-то хотелось объяснять Эми, как именно она здесь оказалась и что это за «задание» такое. Впрочем, может, она и не спросит?

Десять минут спустя Эми постучала по стеклу с пассажирской стороны.

– Так-так, что у нас тут происходит? – немедленно спросила она, устроившись на сиденье и передав Харпер стаканчик с горячим кофе. – Кого высматриваем?

Харпер почувствовала запах ее духов – сладковатый, цветочный, то ли ландыши, то ли еще что. В жалкой попытке сменить тему, она поблагодарила Эми за кофе, но та пропустила благодарность мимо ушей.

– Ну так что?

– Да, э-э… просто приглядываю кое за кем. Ну, прямо сейчас, точнее, за его машиной. Он зашел вон в то здание.

– Подозреваемый? – спросила Эми, дуя в отверстие в пластиковой крышечке.

Она пошарила в сумочке, достала пакетик с грецкими орехами и протянула его Харпер.

– Да не то чтобы, – ответила Харпер, взяв один орех, – скорее фигурант.

Эми уставилась на нее, опустив стаканчик с кофе:

– Джоанна, чем ты тут занимаешься? Ты просто обязана мне рассказать. Не уйду, пока не узнаю.

Повисла короткая пауза.

– Дело не в том, что я не хочу рассказывать…

– Ну так рассказывай.

Харпер задумалась. Как приятно бывает порадовать Эми новой сплетней: ее лицо сразу точно наполняется жизнью, она слушает внимательно, наклонившись поближе, чтобы ничего не упустить. Да, за двадцать лет службы в полиции Харпер приучилась держать рабочие дела при себе, но прямо сейчас Эми ждала, постукивая глянцевыми синими ногтями по рычагу переключения передач, и профессиональные инстинкты Харпер потихоньку умолкали. В конце концов, полиция к этому делу уже не имеет никакого отношения.

– Пообещай, что никому не расскажешь.

Эми жестом показала, что ее рот на замке.

– Я серьезно. Если об этом кто-нибудь узнает, мне не просто пальчиком погрозят. Я могу реально влипнуть.

– Слово даю. Можешь мне довериться. Разговор только между нами, не для печати.

Эми посерьезнела, не осталось и следа от ее обычной игривой манеры, и Харпер поняла, что она говорит искренне. И рассказала, как ездила домой к Трантерам два дня назад, как вернулась оттуда уверенная, что Лорен, перепуганная и беззащитная Лорен, быть может, и впрямь психически нестабильна, но все же муж ее явно чего-то недоговаривает. Эми слушала, сверкая глазами. Харпер добавила, что кусты напротив дома были примяты, и, хотя само по себе это ровным счетом ничего не доказывало, ей все равно почему-то было не по себе.

Так же как ей было не по себе, когда на видео загадочные тени проносились по коридору.

Эми выпрямилась, припоминая.

– Это то самое дело с похищением в больнице? Ложный вызов?

Харпер кивнула.

– Но ты сейчас сказала, что кто-то действительно торчал возле их дома. Получается, кто-то действительно их преследует? Я не пойму, это был ложный вызов или все-таки нет?

– В больнице мне сказали, что это просто нервный срыв. Но когда я разговаривала с ней в тот раз… Не знаю. Я поверила, что это на самом деле случилось.

– Я помню, ты тогда расстроилась. Из-за детей.

Харпер посмотрела на Эми:

– Да, я говорила тебе, что…

– Что у тебя есть свои загоны по поводу детей. Это для тебя больная тема, я помню.

Может, она спросит теперь, подумала Харпер. Несколько секунд они обе молчали.

– Короче, – нарушила тишину Харпер, – шеф сказал мне оставить это дело в покое. Поэтому я занимаюсь им в обеденный перерыв, а не в рабочее время.

– У вас же нет обеденного перерыва. – Эми окинула взглядом салон машины. – И обеда я нигде не вижу.

Это правда, про обеденные перерывы в участке не слышали. Каждый ел за своим столом, из-за чего все клавиатуры были затянуты пленкой засохшего майонеза и присыпаны крошками от чипсов.

– Ну, если уж на то пошло, я как раз ехала в магазин. Этого нам никто не запрещает.

Эми обдумала ее слова.

– Вообще, все это никак не объясняет, зачем ты здесь. Я имею в виду, вот именно здесь, именно сейчас следишь именно за этой машиной. Которая, если я все правильно поняла, принадлежит Трантеру. Как так вышло?

– Ах, это. Ну, началось все с того, что я хотела еще разок проверить кусты при дневном свете на случай, если в темноте что-то упустила. Но, когда подъехала к дому, увидела, как Патрик садится в машину. Ну и поехала за ним.

– Логично. Что еще делать по дороге в магазин.

– Именно.

– И день как раз чудесный.

– Да, – сказала Харпер уже не так уверенно.

– Чтобы на досуге пошпионить за посторонним человеком.

– Ну, я бы это так не называла…

– Да я не осуждаю. Видит бог, в этом вся моя жизнь. Ну-ка подожди-ка, это еще кто?

Ко входу на парковку подошла худенькая темноволосая женщина. Она достала из маленькой красной сумочки телефон, потыкала в экран и поднесла его к уху. Затем, после короткого разговора, спрятала телефон обратно в сумку и стала ждать, облокотившись на капот машины Патрика Трантера, скрестив на груди руки.

Харпер посмотрела в бинокль. Девушка, лет двадцати с небольшим, одетая в длинное черное платье-футболку и шлепанцы, выглядела очень бледной. Было заметно, что она недавно плакала, ее грязные темные волосы висели унылыми сосульками, но даже сейчас, без макияжа и с припухшими от слез глазами, она оставалась красивой.

– Видимо, знакомая мистера Трантера. Какая-нибудь подруга?

– Что-то для подруги она не слишком дружелюбно выглядит. – Эми отправила в рот половинку грецкого ореха и захрустела.

За стеклянной дверью офисного здания появился Патрик. Толкнув ее, он вышел, пересек парковку и остановился в паре метров от девушки, держа руки в карманах брюк.

– Она так на него смотрит, будто сейчас глаза выцарапает.

– Как думаешь, кто она такая? – спросила Харпер, опустив бинокль.

– Так давай выясним? Может, просто прогуляемся мимо?

– Не могу, он меня знает.

– Тогда я пойду, – сказала Эми и выскочила из машины прежде, чем Харпер успела возразить.

Она с небрежным изяществом шла вдоль дороги в своих огромных солнечных очках, ее кудри подпрыгивали в такт движениям, и некоторое время Харпер просто глядела ей вслед, оставив без присмотра Патрика Трантера и его таинственную знакомую. Когда она повернулась обратно, эти двое уже вышли с парковки: держа девушку за локоть, Патрик вел ее навстречу Эми – в ту сторону, где стояла машина Харпер. Мимо Эми они прошли, не обратив на нее никакого внимания, но спустя мгновение Патрик резко вскинул голову – узнал машину Харпер. Она поспешно отвернулась, но было поздно. Ее заметили.

Она на секунду закрыла глаза и чуть слышно выругалась, от души надеясь, что Патрик не станет закладывать ее начальству.


– Он заявил, что ты его преследовала, – сказал Трапп.

– Ну, это громко сказано, – ответила Харпер. – Я просто сидела в машине. Какие у него доказательства?

– Он говорит, что вчера видел, как ты проезжала мимо его дома, а сегодня ты следила за ним на работе. Это правда?

– Нет. Ну, то есть да. Я правда проезжала мимо вчера и сегодня. Но я бы не назвала это преследованием. Ничего общего с преследованием. Я занималась полицейской работой. Обычное расследование, сбор информации. Он представляет интерес для следствия.

– Интерес для следствия? По делу, которое, как я тебе уже сказал, даже не открывали?

– Он вел себя подозрительно.

– На твое счастье, мистер Трантер не собирается выдвигать обвинения или подавать официальную жалобу.

Харпер закатила глаза. Естественно, он не будет выдвигать никаких обвинений, ему просто не с чем идти в суд.

– Но я думаю, мы примем свои меры. Я тебя предупреждал.

Харпер молча ждала своей участи, угрюмая, точно школьник в кабинете у директора.

– Я отстраняю тебя от оперативной работы. Будешь сидеть в участке, никаких выходов в город, даже во время обеда. Можешь ходить в нашу столовую, как все остальные.

Для Харпер это было худшее наказание, и Трапп прекрасно это знал. Она попыталась сделать равнодушный вид, но не удержалась и спросила:

– Надолго?

– Пока я не скажу. Если хоть раз увижу, что ты не на рабочем месте с восьми до пяти и при этом не валяешься дома при смерти со справкой от врача, – тебе же хуже. А теперь займись уже этими проклятыми отчетами.

Когда Трапп ушел, Харпер неохотно взялась за работу. Она, конечно, постарается вести себя хорошо, но вряд ли ее хватит надолго – сколько бы Трапп ни напоминал, что вечно рискует из-за нее собственной шкурой, сколько бы ни пытался усовестить за былые промахи и неблагодарность.

Глава 15

Чтобы уберечь девочку от похищения злыми духами, повесьте над колыбелью ветку рябины – согласно древним поверьям, первую женщину создали именно из рябиновой ветви. Первый мужчина был сделан из ольхи, поэтому ее ветка защитит мальчиков.

Ирландский фольклор

7 августа

Три недели и четыре дня от роду

Раннее утро

Хлопнула входная дверь. После нескольких секунд тишины на улице чуть слышно пискнула машина, дверь открылась, затем закрылась. Глухо заурчал двигатель, под колесами заскрипел гравий. Вот и все – Патрик уехал. Часы на экране телефона показывают семь тридцать девять, а значит, вернется он часов через двенадцать. В установившейся тишине Лорен припомнилась фраза, произнесенная им накануне: «Милая, ну какой маркетинг без налаживания контактов?» В его картине мира посиделки в барах после работы имели прямо-таки решающее значение для бизнеса. Все это звучало так неуместно, так цинично, но у нее не осталось сил спорить.

За несколько дней до выхода на работу Патрик перебрался в другую комнату. Не по собственной воле, так он говорил, а просто потому, что не мог спать с закрытыми окнами. Она же не могла спать с открытыми.

– Если ты собираешься оставлять окна открытыми на ночь, не важно где, – сказала она, – нам понадобится замок, чтобы я могла запереться в спальне изнутри. Хочу быть уверенной, что хотя бы там мы в безопасности.

Патрик сел в машину, съездил в ближайший хозяйственный магазин и привез ей три замка на выбор. Она выбрала все.

– Три замка? – спросил он.

– Да.

Он странно взглянул на нее, но возражать не стал и послушно поставил все три.

Замки позволяли Лорен спокойно спать, когда за окном было темно, но между ней и Патриком создавали физический барьер, который лишь подчеркивал их отдаленность друг от друга – команда распалась. Не было никакого смысла пытаться будить его ночью, чтобы приглядел за малышами или помог. Проще было делать все самой – бодрствовать, когда нужно, спать, когда она и мальчики в безопасности. Что до Патрика, его тяга помогать и ухаживать угасла совершенно. Знакомая история: забочусь, забочусь, забочусь, ой, я бы заботился, но мне некогда, я устал, столько уже заботился, сил никаких нет. Своими словами и действиями он ясно давал понять, что ухаживать за детьми – дело Лорен, и так будет всегда, роли-то давно распределены: мужчина и женщина, добытчик и хранительница очага. Она пребывала в смятении, которое саму ее застало врасплох. Как она раньше не заметила, что он настолько консервативен? А если бы заметила – все равно бы вышла за него? Тут бы возразить, поспорить, попытаться сбросить с себя этот непомерный груз – но где взять на это сил?

Приходилось как-то справляться, выбора-то не было. Патрик проводил дома совсем мало времени, но, по крайней мере, пытался ее подбадривать. Каждый день писал с работы сообщения, добавляя к каждому «люблю тебя». А когда в конце концов возвращался, обязательно говорил, как здорово она со всем управляется, даже когда дома его встречали кучи нестираных вещей, наполовину опустошенная банка консервированной фасоли с торчащей оттуда ложкой, неразобранная почта на коврике у двери. Говорил несмотря ни на что, а потом бежал звонить сестре и что-то ей объяснял настойчивым шепотом, и, едва он клал трубку, Лорен приходило сообщение от Рути: как дела, как мальчики, непременно заскочу, как только будет возможность.

Когда в дверь постучали, Лорен сперва не хотела открывать. Это уж точно не Рути – она в это время работает. Лорен замерла в арке между кухней и гостиной, надеясь, что человек за дверью решит, что ее нет дома, и уйдет восвояси, но тут тишину нарушил один из мальчиков. Щель для писем на двери приоткрылась, кто-то помахал сквозь нее наманикюренными пальцами.

– Дорогая, ты меня впустишь?

Это была Синди. Лорен прошла через гостиную и открыла дверь.

– Я совсем не ждала гостей, – сказала она, подбирая грязные кружки с ковра. – Но ты заходи.

Некоторое время она суетилась вокруг, и Синди терпеливо ждала возможности ее обнять. Лорен почти сразу высвободилась из объятия и отступила назад, догадываясь, что пахнет от нее не лучшим образом. Разглядев Синди как следует, она поразилась ее виду: красиво одета, животик под струящейся майкой едва заметен, на ногах босоножки на каблуке, на лице – полный макияж.

– Ух ты, – сказала Лорен, пытаясь пригладить пальцами волосы. – Выглядишь потрясающе. Очень рада тебя видеть. – Она взглянула на ребенка. – Вас видеть. Она просто чудо.

Девочка мирно спала в детском кресле, которое Синди поставила на пол, рядом с плетеной колыбелькой близнецов.

– Извини, что я так врываюсь, – сказала Синди. – Но мы с Розой за тебя переживаем.

– За меня? – Лорен попыталась непринужденно рассмеяться, но вышло несколько натянуто. Она прекрасно понимала, как выглядит со стороны: замарашка замарашкой, да еще и в доме помойка.

– Да. Роза создала чат «Детские новости», но ты туда совсем не пишешь. Ты же видела, что она родила на следующий день после того, как мы к тебе приезжали?

Куда девалось время? Те часы, что Лорен отдавала детям, казалось, тянулись бесконечно, но стоило на мгновение отвлечься, и дни, драгоценные дни, пролетали мимо, мелькая как огни на скоростном шоссе.

– Кажется, видела. Замечательные новости. Ты их уже навещала?

Чужие дети существовали на периферии сознания Лорен – нечто абстрактное, отвлеченное. Она, конечно, знала об их существовании, но в ее сердце не было места, чтобы интересоваться ими или переживать о них. Из-за этого она чувствовала себя ужасно виноватой. Ее почти безграничная способность себя винить за все подряд после родов ничуть не ослабла.

– Ты что, не читаешь наши сообщения? Мы уже два раза встречались. Оба раза приглашали тебя.

Она читала. И обе они это знали: ее выдавали галочки, предательски синевшие под каждым прочитанным сообщением.

– Да, я видела. Просто не смогла. В смысле, оба раза были какие-то дела. Прости.

– Ты ничего не ответила, даже когда я написала, что родила Люси.

Еще один укол вины.

– Ой, Синди, прости, ужасно с моей стороны. Я собиралась, честно. Сколько уже прошло?

– Люси две недели и один день.

– Синди, прости, пожалуйста. Я собиралась купить тебе подарок, просто не было возможности выбраться из дома…

– Брось, ерунда, – отмахнулась Синди. – У нас детские вещи уже из ушей лезут. Я просто хотела убедиться, что с тобой все нормально, вдруг тебе помощь нужна? Муж у тебя уже на работу вышел, да?

Лорен кивнула.

– И мой вышел вчера. Когда остаешься одна, все совсем по-другому, да ведь?

– Да, – ответила Лорен. – Одиноко, что ли. Хотя по идее ты вроде как не одна.

– Не знаю, как у тебя, но у меня такое чувство, что меня бросили наедине с этим маленьким человеком, с которым я еще даже не познакомилась толком, но при этом уже за него в ответе. Муж говорит, что будет звонить мне во время обеда, но тем не менее. Если я себя так чувствую в первый же день всего с одним ребенком, не представляю, каково тебе. Вчера было еще ничего, хотя бы с Розой встретились. Я думала… надеялась, что ты тоже придешь.

Повисла неловкая пауза.

– Мы тебя обидели чем-то? – спросила Синди.

– Да нет, вы ни при чем. Если честно, я еще не выбиралась из дома.

– Совсем?

– Совсем.

– Даже за свидетельством о рождении?

Патрик тоже заводил об этом разговор. Но ведь у них есть целых шесть недель, чтобы зарегистрировать детей. К чему спешить? «Я просто хочу, чтобы у них были документы, – говорил Патрик. – А то сейчас по закону их вообще не существует. Дурацкое какое-то подвешенное состояние». Лорен не ответила, подумав про себя: что за бред? Сам ты не существуешь. А они – очень даже.

– Нет, – ответила она, стараясь, чтобы это прозвучало непринужденно. – Пока нет. Еще куча времени. Я пока не уверена, что готова предстать перед миром. – Лорен указала на свои заляпанные штаны, теребя унылую прядь тусклых волос.

– Да разве ж это проблема? – сказала Синди, глядя на Лорен из-под накрашенных ресниц. – Ничего такого, чего горячая ванна не исправит.

– Не понимаю, как ты это делаешь. Как тебе удается так шикарно выглядеть всего через две недели?

– Накраситься не так долго. Видела бы ты меня без макияжа, жуткое зрелище.

Люси проснулась в своем кресле и захныкала. Пошарив в сумке, Синди выудила оттуда бутылочку и банку молочной смеси.

– Можно воспользоваться чайником?

– Давай я, – подскочила Лорен.

Крики Люси становились громче, Синди взяла ее на руки. Лишь через несколько минут, когда готовая смесь остыла до нужной температуры и голодная малышка наконец получила бутылочку, в комнате воцарился покой. Обе женщины с улыбкой глядели на Люси, одетую в розовое детское боди и такие же носочки.

– А как у тебя ночью? – спросила Синди. – Высыпаешься?

Прошло несколько мгновений, прежде чем Лорен осознала, что так и не ответила, вместо этого погрузилась в мысли о сне, о том, как сильно в нем нуждалась. Высыпаться – это как? Сколько нужно, чтобы выспаться? Иногда она пыталась складывать короткие отрезки сна, которые удавалось урвать за ночь, и в сумме выходило часов пять, а то и шесть. Этого ведь достаточно? Лорен встряхнула головой, выдавила из себя смешок. Чтобы не расплакаться.

– Ну, как сказать… Как и все, наверное. Кто вообще высыпается с новорожденными детьми? А у тебя как? Только не говори, что она у тебя уже спит всю ночь напролет.

Морган проснулся и начал требовать молока – хныкать, посасывать кулак и вертеть головой.

– Нет, вообще ни разу, – засмеялась Синди. – Но мы с Райаном встаем по очереди, и иногда мне удается поспать чуть дольше.

– Хотела бы я, чтобы Патрик тоже так мог.

– Хочешь сказать, он не встает ночью? Почему? Ты не сцеживаешь молоко, чтобы он мог покормить их из бутылочки?

– Иногда. – Неправда. Ни разу не сцеживала. Даже понятия не имела, где валяется молокоотсос. – Но Патрику сложно вставать по ночам. У него потом на работе голова не варит. Я вроде как сказала ему, что справлюсь ночью сама, и потом оно как-то так и пошло.

Едва произнеся эти слова, Лорен осознала, как нелепо с ее стороны выгораживать Патрика, как жалко звучат эти отговорки. Она подняла глаза, и во взгляде Синди встретила столько теплоты и понимания, что хилую плотину, которая до сих пор сдерживала слезы, наконец прорвало. Пока она плакала, Синди ласково гладила ее по коленке. Когда Лорен снова смогла говорить, она выдавила из себя:

– Я постоянно плачу и не могу остановиться. Мне так стыдно.

– Ты делаешь все, что можешь, и ты отличная мать. Поверь мне. Смотри, какие они у тебя упитанные и счастливые.

Обе они поглядели на мальчиков: пухлые ручки, щеки как спелые персики. Лорен аккуратно поймала руку Моргана, погладила пальчики и вложила свой большой палец ему в ладошку.

– Еще бы они не были упитанными, – сказала Лорен, – столько-то питаться.

– Тебе больше некого попросить помочь?

– Не-а. Не помню, говорила я тебе или нет, но мама…

– Ой, точно. Прости. Тебе без нее, наверное, очень тяжело.

Из глаз Лорен снова полились слезы, рыдания подступали к горлу и рвались наружу, как она ни старалась их подавить. Синди сидела рядом, ласково бормоча что-то успокаивающее. Затем протянула ей бумажную салфетку из коробки.

– В смысле, – пробормотала Лорен, – не знаю, чего я сейчас так расстраиваюсь. Она умерла много лет назад. Прости.

– Тебе совершенно не за что извиняться, – сказала Синди, обхватив ее за плечи.

Лорен прижалась к ней и заплакала как ребенок.


Позже, уже успокоившись, она почувствовала себя лучше – это были хорошие, исцеляющие слезы. Сидя бок о бок, держа в руках чашки с чаем, они с Синди смотрели на засыпающих младенцев.

– Близнецы – такая странная штука, правда?

Лорен эти слова неприятно поразили.

– Нет, – сказала она, нахмурившись. В воздухе повисла обида.

– Ой, – пробормотала Синди. – Ну, то есть не странная, а… интересная. Есть в этом что-то загадочное. Как два человека могут быть одинаковыми и при этом разными? Они же вроде как взаимозаменяемы, и есть в этом что-то такое…

Лорен захотелось, чтобы Синди умолкла. Ее дети не взаимозаменяемы. Это два разных человека. Две личности. Райли серьезный, деловитый – всегда знает, чего хочет, и находит способы это получить. Упорный и смышленый. Морган более спокойный, расслабленный, творческая личность. Они совсем разные, их невозможно перепутать. Даже выглядят по-разному: вроде как одинаковые, но в то же время совершенно непохожие. По крайней мере, для нее. И неважно, что там говорят другие.

Синди, разумеется, не умолкла.

– Есть же куча сказок про близнецов. Мы в школе проходили по литературе, в старших классах. Во всех культурах свои поверья – раньше ведь вообще думали, что это магия какая-то. И можно их понять, да?

– Нет.

– В некоторых африканских племенах даже считали, что близнецы навлекают на деревню проклятие. Если они рождались, их просто выбрасывали в кусты и оставляли умирать.

Мысль о новорожденных близнецах, брошенных умирать, больно уколола сердце Лорен.

– Не очень понимаю, зачем ты мне все это рассказываешь.

Синди уловила предостерегающие нотки в ее голосе. Сделав глоток из чашки, она сказала:

– Ну, это так, просто пример. Есть и нормальные сказки, не все такие жуткие. Слушай, прости, что начала про это. Давай сменим тему.

Лорен вспомнила о книге, которую так и не прочитала, боясь найти на ее страницах что-то столь же чудовищное. Может, надо уже взглянуть страху в лицо? Ее мать в свое время так и сделала – притворилась, будто ей нравятся пауки, хотя на самом деле их боялась до чертиков, просто чтобы не заразить дочку своим страхом. Получается, теперь долг Лорен – не передать свои страхи Моргану и Райли. Если подумать, что может быть такого уж страшного в сказках про эльфов и фей?

– Ты поэтому подарила мне ту книгу? – спросила Лорен. – Я ее еще не читала.

Синди сморщила лоб:

– Какую книгу? Я дарила рыбку и осьминога. Вон тех. – Она указала в угол, где игрушки, все еще наполовину завернутые в упаковку, валялись в куче других вещей.

Пошарив в этой куче, Лорен извлекла книгу. Корешок слегка отходил, переплет на ощупь был совсем мягкий. От потемневшей обложки пахло как от древних фолиантов в старинных библиотеках.

Она протянула книгу Синди, и та осторожно взяла ее двумя пальцами, точно боялась запачкаться.

– Я бы тебе в жизни такое не подарила, – сказала она. – С чего ты взяла, что это от меня?

– Она была в пакете, вместе с игрушками. Ты же сказала, что там небольшой пустячок для меня?

– Ну да – мыло. Лавандовое, ручной работы, с ярмарки ремесел.

– Мыло? Не было там никакого мыла.

Синди недоверчиво округлила глаза:

– Так странно.

Потрепанная обложка чуть не отвалилась, когда Синди раскрыла книгу, чтобы посмотреть содержание.

– Это сказки.

– Я знаю.

– Они все о младенцах. И тут есть раздел о близнецах. О, смотри-ка, кое-что из местного фольклора.

Прежде чем Лорен успела ее остановить, Синди нашла нужную страницу и начала читать вслух.

Жили-были муж с женой в маленькой хижине у подножия горы. И родилась у них двойня. Жена нежно заботилась о малютках.

Однажды, когда муж погнал свою отару далеко-далеко, жену позвали в дом к умирающей соседке. Она не хотела оставлять своих деток одних, потому что слышала, будто по деревням рыщет нечистая сила. Но уж очень соседка просила, и жена пошла.

У Лорен заколотилось сердце. Все тело покрылось мурашками. Лицо той женщины, ее спутанные волосы. Ее слова. Выбери одного. Выбери одного, или заберу обоих.

Не оставлять их одних. Никогда.

Синди продолжала читать, не глядя на Лорен.

На обратном пути ей встретились два старых эльфа в синих одеждах. Встревоженная, женщина поспешила домой, но, к счастью, когда она вернулась, малыши лежали в своей колыбельке, и с виду все было точно так же, как прежде.

Так, да не так. С того самого дня младенцы перестали расти, и муж с женой заподозрили неладное.

– Это не наши дети, – сказал муж.

– А чьи же? – спросила жена.

Да ты и разницы не заметишь, сделаю так, что с виду не отличишь.

Райли заерзал в колыбельке, и Лорен взяла его на руки. Прижала к себе, вдохнула его запах. «Ни за что никогда и ни с кем его не перепутаю. Мой малыш».

И стали они горевать, и горевали долго-долго, пока не придумала жена спросить совета у мудреца, который жил в пещере в нескольких милях от деревни, в том краю, что звался в народе Кладбище Господне.

Приближалось время жатвы, скоро должны были поспеть рожь и овес. Мудрец, услышав о ее несчастье, сказал так:

– Разбей яйцо от старой несушки и свари в его скорлупе густую похлебку. Как сваришь, возьми скорлупку да иди к двери, будто собираешься жнецов угощать. И слушай, что скажут дети.

– Малы они, чтобы говорить, – возразила женщина.

– Или стары, как сама земля, коли и вправду их эльфы подменили, – ответил мудрец.

– А что же стало с моими малютками? – спросила она.

– Ежели они заговорят, так будешь знать, что это подменыши, а кровные твои чада – у матери-эльфийки.

– И как же мне быть, если это и вправду подменыши?

– Поменять обратно, – сказал мудрец. – А для этого их надобно бросить в реку.

– Хватит! – почти что вскрикнула Лорен. От звука ее голоса все три младенца вздрогнули.

Синди закрыла книгу и принялась разглядывать обложку, водя большим пальцем по золоченым буквам.

– Кто тебе ее подарил?

– Я же сказала, я думала, что ты.

– Ужас какой, страшно представить, что ты обо мне подумала. Клянусь, мне бы с роду не пришло в голову притащить что-то настолько… фу. Дарить женщине, которая только что родила близнецов, книжку со страшилками про близнецов? Это уж совсем за гранью.

Лорен не могла перестать думать о женщине из сказки. Поднялась ли у нее рука бросить собственных детей в реку? Что с ними стало? Лорен одновременно хотела и не хотела знать концовку.

Синди встала, подошла к книжному шкафу у камина и засунула книжку поглубже на полку, с глаз долой.

– Я бы на твоем месте не стала это читать. Лучше сдай ее в благотворительный магазин какой-нибудь. Поставить еще чайник?

Лорен старательно изобразила на лице непринужденность, хотя внутри у нее бурлил океан эмоций. Ей хотелось остаться одной, успокоиться, выкинуть из головы все то, что она только что услышала. И вместе с тем – хотелось достать книгу с полки и дочитать сказку. Неизвестность куда хуже. Синди вряд ли поймет – особенно учитывая, что Лорен минуту назад на нее едва ли не наорала, заставив остановиться. Она и сама не очень-то понимала. Она поднялась, все еще держа на руках сосущего грудь Райли, и сказала, тихо и осторожно:

– Можешь подать мне Моргана, пожалуйста?

Синди вытащила Моргана из колыбельки и пристроила на свободной руке Лорен.

– Спасибо, – сказала Лорен. – Ты знаешь, я, наверное, сейчас не буду чай. Думаю, я лучше пойду прилягу.

– Лорен, все в порядке? – спросила Синди.

– Все отлично. Просто устала немного. Извини меня. Без обид?

– Конечно.

Синди засобиралась, пристегнула Люси в детском кресле. Когда она открыла дверь, с улицы дохнуло жарой.

– Хочешь, я заеду на следующей неделе или…

– Я сама выберусь на той неделе, – сказала Лорен. – Встретимся в парке, выпьем кофе. Обещаю. Я уже не буду в столь плачевном состоянии. Даже душ приму ради такого случая. Как тебе такое, а?

– Почтем за честь. Я Розе передам.

Они расцеловались на пороге, и Лорен ногой толкнула дверь. Язычок замка щелкнул, вставая на место. Она взглянула на младенцев, которых все еще держала на руках, улыбнулась, вздохнула и даже почувствовала себя почти нормально, но мгновение спустя снова накатила усталость. Она опустилась в кресло и смежила веки. Просто присесть на секундочку. А потом можно и книгу достать.

Когда она открыла глаза, свет в комнате изменился. Она не знала, как долго проспала, но чувствовала себя почему-то еще более уставшей, чем прежде. Она встала, все еще держа на руках близнецов, и собралась было подняться в спальню, но, сделав всего пару шагов в сторону кухни, вдруг уловила в воздухе едва заметное движение, почувствовала, как пробежал холодок по шее. Откуда-то донесся чуть слышный звук – что-то стучало, скреблось, и Лорен резко обернулась. За окном позади дома виднелся темный силуэт – немытое лицо в обрамлении свалявшихся волос прижато к стеклу, глаза сверкают. Скрюченный палец указывает на Лорен, ноготь царапает стекло.

Она закричала и, крепко зажмурившись, ринулась назад, прижалась спиной к противоположной стене, едва замечая плач перепуганных мальчиков. Когда она отважилась открыть глаза, за окном никого не было. Лорен заставила себя подойти поближе, но так ничего и не увидела. Что это было? Тень? Птица? Оптическая иллюзия? Общение с Синди ее измотало. Принимать гостей так утомительно.

Все цвета на кухне казались неестественными: слишком яркими, размытыми на стыках, высвеченными ужасом. Надо проверить сад, посмотреть, нет ли там кого-нибудь. Нет, никого там не будет. Лучше отдохнуть, сразу пойти туда, где безопасно. Прижав к себе своих любимых, бесценных мальчиков, Лорен забралась по ступенькам на второй этаж, захлопнула за собой дверь спальни, закрылась на все задвижки и защелкнула навесной замок.

Она свернулась на кровати, окружив своим телом Моргана и Райли, и попыталась отогнать подальше мысли об этой чудовищной женщине, выбросить из головы жуткие сцены, которые после рассказов Синди сами собой всплывали в воображении. Но так и не смогла избавиться от них. Перед глазами у нее раз за разом вставало лицо, прижатое к стеклу, пронизывающий взгляд, темный провал рта. А следом – сморщенные личики безымянных младенцев, надрывно кричащих в африканских кустах, утопающих в речной воде.

Глава 16

Его первому ребенку не исполнилось и месяца, когда его начали находить лежащим без одеяльца поперек колыбели, что стояла у самой кровати матери. Так было две ночи подряд, а на третью отец решил, что не станет спать, а будет внимательно следить за ребенком. Он долго держался, не спал до полуночи. С младенцем ничего не происходило, потому что отец не сводил с него глаз. Но затем веки его начали тяжелеть.

Якоб и Вильгельм Гримм

13 августа

Четыре недели и три дня от роду

18:00

– Ты что, весь день тут просидела? – спросил Патрик.

Он стоял в дверях, скрестив руки на груди, и оглядывал развернувшуюся перед ним картину – в захламленной спальне Лорен устроила себе что-то вроде небольшого гнезда. Патрик сдвинул брови и поморщился.

– Я спускалась вниз. За едой, – ответила Лорен. Она сидела по-турецки в центре кровати и кормила Моргана. Райли лежал в плетеной колыбельке, суча ножками. – А что?

Лорен заняла оборонительную позицию, хотя сама понимала, что ситуация начинает выходить из-под контроля. Она зарылась в нору из хлама, точно земляной червяк, – кругом разбросаны грязные подгузники в пакетиках, детские одежки, салфетки, упаковки от еды, грязные чашки, простыни, DVD-диски, игрушки. Комната не просто усыпана вещами, в ней точно небольшой смерч прошел. Но зато малыши чистенькие, накормленные и довольные. Разве не это самое важное?

– Лорен, нельзя весь день торчать в кровати. Это вредно. – Патрик упер кулаки в бока.

– Мне здесь удобнее. – Лорен старалась отвечать спокойно. – Я могу кормить их обоих одновременно и не беспокоиться, что кто-нибудь заглянет в окно и увидит меня голой.

Патрик недоверчиво посмотрел на нее:

– Это можно и внизу делать. Просто задерни шторы.

– Можно, да, – ответила Лорен, – но мне не нравится с задернутыми шторами. Я люблю, когда много света.

Морган выплюнул грудь, выставив напоказ ее разбухший сосок. Он повис, розовый и влажный, удлинившийся от кормления. Патрик тут же отвел глаза и повернулся к Райли, который лежал в колыбельке и сжимал руки в кулачки, то и дело вскрикивая – явно от радости, хоть и довольно громко.

– Чего он орет? – спросил Патрик.

Он вошел в комнату и, опустившись на колени рядом с колыбелькой, склонился над малышом. Отец и сын долго и пристально разглядывали друг друга, одинаково нахмурившись. И вдруг Райли зажмурился, радостно вскрикнул и, шлепнув Патрика по голове, ухватился за прядь его волос.

– Эй, а ну-ка отцепись, – крикнул Патрик и попытался просунуть палец в маленький кулачок, чтобы освободиться. – Чего он не отпускает?

Лорен всеми силами старалась не засмеяться. Помучившись некоторое время, Патрик наконец поднял голову, а в кулачке у Райли осталась длинная прядь золотистых волос.

– Вот засранец, – сказал Патрик. – Больно вообще-то.

Лорен вспомнила роды. Улыбка на ее лице угасла.

– Больно, говоришь?

Патрик потирал голову, запустив пальцы в волосы, то и дело бросая обиженные взгляды на радостно повизгивающего младенца. Некоторое время понаблюдав за ним, Лорен добавила:

– Ты же понимаешь, что он не специально это делает?

– Хмм, – протянул Патрик. – Наверное.

– В этом возрасте они уже могут сжимать кулаки, а разжимать пока не умеют. Такая особенность развития.

Патрик, кажется не вполне убежденный, состроил недоверчивую гримасу, точно подозревал, будто она только что это все сочинила.

– Можешь почитать какую-нибудь из книг, что я купила, – сказала Лорен.

Она кивнула в сторону полки, на которой стопкой были сложены книги о родительстве с жизнерадостными незатейливыми названиями: «По-настоящему счастливый малыш», «Почему любовь важна?», «Младенец. Инструкция по применению». В каждой стикерами отмечены интересные фрагменты, которые Лорен когда-то хотела показать Патрику. Она даже «Справочник будущего папы» купила. Но ни разу не видела, чтобы будущий папа хотя бы взял его в руки.

– Ха, ну да, – сказал Патрик, закатив глаза.

Лорен вдруг отчетливо поняла, что их разделяет пропасть. И эта пропасть расползается все дальше, необратимо, как трещина в оконном стекле. Патрик сел на край кровати и сжал рукой крохотную ножку Моргана.

– Хотя бы этому я нравлюсь. Правда?

Он взял Моргана на руки и прижал к себе. На долю секунды Лорен почувствовала что-то похожее на гордость. Он станет хорошим папочкой. Его просто нужно направить.

– Что у нас на ужин?

– Ой, не знаю. Что ты хочешь? Может, что-нибудь китайское закажем?

Он состроил недовольную гримасу, в точности как Райли.

– Лорен, мы не можем всю жизнь заказывать еду в ресторанах.

Райли снова вскрикнул, да так громко, что они оба вздрогнули и повернулись к нему. Затем Патрик снова посмотрел на Лорен и покачал головой.

– Китайское, – повторил он и едва слышно добавил: – Гос-споди…

Он встал с кровати и вместе с Морганом ушел вниз.

Из своего убежища Лорен слышала, как он пересек кухню, открыл холодильник и тихо выругался. Промаршировал назад к лестнице, крикнул наверх:

– Лорен, у нас вообще ни черта нет!

Она не пошевелилась и ничего не ответила. Просто лежала в кровати, повернувшись лицом к окну. Сквозь облака просвечивало лиловое небо. На заброшенном лыжном поселке лежала тень. Райли спал. Дом сотрясался от стремительно разгоравшегося гнева Патрика, а ведь он был прав – она никчемна, ни на что не способна. Ничтожество. Ей полагается ходить в магазин, спускаться на кухню, готовить ужин, а она ничего этого не может. Но остальные же как-то справляются. Синди вот справляется. По щекам Лорен покатились слезы, подушка намокла.

Патрик прогрохотал вверх по лестнице, все еще держа на руках изумленного младенца.

– Почему ты мне не позвонила? Я бы заехал в магазин по пути домой.

– Я хотела, – сказала Лорен, не глядя на мужа. – Но подумала, что ты разозлишься.

– Да с чего ты это взяла?

Теперь он почти кричал.

– Ну, наверное, потому, что ты постоянно твердишь, что мне надо выходить из дома, ходить в магазин. А я этого не делаю. Прости.

– Малыш, не глупи.

Опять эта фраза. Чувство вины испарилось, осталось одно раздражение.

– Я знаю, тебе сейчас нелегко, – начал Патрик. – Но я же не из вредности вечно твержу, чтобы ты начала выбираться из дома. Тебе же самой в итоге так будет легче. Пора возвращаться к нормальной жизни. Хватит прятаться в доме, это вредно и для тебя, и для мальчиков.

– Продукты должны доставить завтра днем. Видимо, в прошлый раз я что-то напутала, у нас обычно еда не заканчивается так быстро. В этот заказала побольше, чтобы точно хватило.

– Дело же не в продуктах. Это вообще не главное. Тебе надо выходить из дома. Чем ты тут вообще занимаешься целый день?

Морган, точно желая продемонстрировать, чем именно, раскрыл рот и заплакал. Так печально, горестно, что хотелось расплакаться с ним вместе, из сострадания. Мамочка, мне больно, мне страшно, помоги мне.

«Это все ты виноват, Патрик», – подумала Лорен. Незнакомый грубый голос, напряженная атмосфера.

Она протянула руки, Патрик передал ей младенца. Должно быть, заметив ее красные глаза, следы слез на лице, он сказал, без всякого выражения:

– Ты опять расстроилась.

Она кивнула, шмыгнула носом. Патрик передал ей бумажную салфетку, и она вытерла сначала личико Моргана, потом свое.

– Тебе правда нужно выходить из дома, – сказал Патрик.

«Нет, мне нужно оставаться в доме, – подумала Лорен. – В безопасности».

– Когда ты в последний раз выходила на улицу?

– Не знаю.

Она знала. Последний раз был еще до родов. Пару раз она соврала Патрику, что ездила прогуляться, пока он был на работе, но на самом деле ее пугала одна мысль о том, чтобы взять детей в машину. Еще во время беременности она зачем-то заставила себя посмотреть в сети видео автомобильного краш-теста, где крохотный манекен в замедленной съемке впечатывался в лобовое стекло, и с тех пор не могла забыть этой картины.

– Ты ведь раньше гуляла каждый день. – Патрик явно старался, чтобы его слова не звучали как обвинение, но вышло не очень. – Говорила, что это помогает тебе не сойти с ума.

До того как уйти во фриланс, Лорен работала промышленным дизайнером в одной конторе. Длинные смены и стресс от офисной обстановки и так не очень-то способствовали заботе о себе, но совсем тяжко стало, когда умерла мама. Вместо того чтобы взять отпуск, Лорен начала работать еще больше, пытаясь отвлечься. Закончилось все депрессией, которая совершенно свалила ее с ног. Бывали дни, когда она даже голову от подушки не могла оторвать; от одной мысли о том, чтобы вылезти из кровати, хотелось плакать. Она и плакала, а когда силы кончались, снова забывалась тревожным сном. Ей стоило больших трудов выбраться из этой ямы. Через горы антидепрессантов, долгие часы психотерапии. Пить таблетки она в итоге бросила, несмотря на все предостережения, и сама назначила себе лечение свежим воздухом, правильным питанием и физическими нагрузками. Для нее это работало. Стоило выйти за дверь и сделать несколько шагов, как темнота рассеивалась, точно с души полог сдернули.

Полностью восстановившись, Лорен не захотела возвращаться к офисной работе, которая так ее вымотала. Вот уже три года она работала на себя, занималась изготовлением фигур для садовых фонтанчиков. Патрик переживал, что ей будет тоскливо целыми днями работать в одиночестве, но Лорен это нисколько не пугало, совсем наоборот – независимость и уединение ее абсолютно устраивали, ей нравилось работать в своей маленькой домашней студии. Постепенно у нее появились постоянные клиенты – центры садоводства и частные заказчики. Сама себе хозяйка, она пользовалась не только абсолютной творческой свободой, но и возможностью в любой момент сбежать на прогулку за город. Она делала это почти ежедневно и не только ради поддержания формы – долины, леса и реки нередко становились источником вдохновения для плавных, обтекаемых форм ее фонтанов. Она всегда брала с собой блокнот и делала наброски всего, что казалось ей интересным, – предметов причудливых очертаний, затейливых узоров из листьев. А потом повторяла их в глине, делала слепок и полученную форму заливала бетоном. Патрик говорил правду – когда-то прогулки много для нее значили, они придавали жизни красок, наполняли силой. Но не теперь. Теперь все по-другому. Вот уже тридцать один день ее ботинки не покидали обувной полки возле задней двери.

– Я думаю, лучше подождать еще недельку-две, прежде чем брать их на улицу. Они же еще маленькие, могут перегреться в такую жару.

Патрик вздохнул.

Самая жуткая жара уже спала, оставив после себя иссушенную землю, обмелевшие реки и бессрочный запрет на полив. Дождей пока не было, но по крайней мере последние несколько дней в долинах дул свежий ветерок. На самом деле погода стояла изумительная, почти средиземноморская. Очень заманчиво. Но нет, лучше не выходить из дома. На всякий случай.

– Завтра, – твердо сказал Патрик. – Пообещай мне. Просто выйди с ними на прогулку, куда-нибудь, где тенек. Хоть воздухом подышишь. Тебе будет очень полезно.

Несмотря на его раздражающе покровительственный тон, Лорен задумалась. Действительно было бы здорово снова пройтись под открытым небом, подышать воздухом, понаблюдать за птицами. Мучительное желание выйти на улицу, побыть на природе на мгновение затмило страх, который удерживал ее дома.

– Девочки с курсов для беременных все зовут встретиться в парке Бишоп-Вэлли. Кстати, как раз завтра собираются.

– Отлично! Значит, вопрос решен.

Позже, когда они сидели в кровати и ели китайскую еду из коробок, Лорен подумала: может быть, она все-таки любит его? Может, все скоро станет совсем как раньше? Но, едва доев, Патрик зевнул, поцеловал ее в макушку, достал беруши и скрылся в соседней комнате, бросив ее один на один с надвигающейся ночью, сшитой, как и все предыдущие, из мелких обрывков сна.

Малыши по-прежнему ночью были куда активнее, чем днем. Лорен читала, что в шесть недель младенцы начинают отличать день от ночи. Некоторые с этого возраста даже перестают просыпаться по ночам. Может, случится чудо, и ее мальчики тоже перестанут? Она представила себе эти долгие, спокойные ночи беспробудного сна, но вместо радостного предвкушения испытала почему-то тревогу. Те драгоценные часы, что она проводила с детьми в уютной, безопасной, со всех сторон защищенной коробочке спальни, принадлежали только ей. Ночами не существовало никого, кроме нее самой и этих прекрасных, удивительных мальчиков, что вышли из ее утробы, – ее мальчиков, плоть от плоти, кровь от крови. Однажды они перестанут просыпаться по ночам и Лорен снова обретет сон – долгожданный дар, без которого немыслима жизнь. Но ничего на свете не дается просто так, и за этот дар придется заплатить. Неминуемая разлука с малышами станет ближе на один шаг – первый шаг длинного пути, что поведет их прочь из жизни матери, навстречу собственной жизни. Пусть это время длится, думала Лорен. Эти приятные мучения, эти бессонные ночи. Пусть длится столько, сколько нужно.

Глава 17

Никерт – маленький серый человечек, что живет в воде и обожает человеческих детей. Он похищает некрещеных младенцев, а вместо них оставляет собственных отпрысков.

А. Кун, В. Шварц

14 августа

Четыре недели и четыре дня от роду

Утро

Около половины седьмого, когда Лорен с малышами заснули в третий или четвертый раз (она сбилась со счета), Патрик как раз принимал душ. Проснувшись снова около восьми утра, Лорен нашла под дверью записку.

Не забудь прогуляться сегодня.

Рядом Патрик нарисовал смайлик и несколько сердечек, при виде которых Лорен закатила глаза, но все же улыбнулась. Дальше шел постскриптум:

Можешь прихватить пачку тальятелле? Забыли заказать. Я приготовлю вечером.

Дочитав до конца, Лорен скисла. Понятно, что на самом деле ему не нужны были эти дурацкие макароны – написал, просто чтобы она уж точно вышла из дома, хотя бы до магазина в начале улицы. Лорен открыла окно, и спальня тут же наполнилась ласковым воздухом позднего лета. Еще только утро, а солнце уже палит. Она выйдет. Вот возьмет и выйдет. Не потому, что Патрик так сказал, а просто чтобы доказать себе, что бояться нечего.

Собираясь, она успела несколько раз передумать – то и дело накатывал ужас, и она решала, что не справится. Но потом она вышла на задний двор, босая, и что-то внутри щелкнуло. Свет и теплый воздух придали сил. Патрик прав – надо просто взять и выйти. А то недолго и свихнуться, целыми днями сидя взаперти.

Душ – быстро, а то Райли плачет. Полотенце, увлажняющий лосьон. Шорты, футболка. Солнцезащитный крем. Сменить мокрые подгузники. Покормить. Сменить грязные подгузники. Переодеть, а то все перепачкались. Детские кресла – положить малышей, пристегнуть. Двойная коляска. Сложена. Сумка для детских вещей, подгузники, пакетики для грязных подгузников, влажные салфетки, четыре смены одежды. Пустышка для Райли, на всякий случай. Телефон, сумка, кошелек, ботинки, ключи от машины. Бутылка воды. Пеленки, чтобы подтирать срыгивания.

Лорен умудрилась поднять все это и разом дотащить мальчиков вместе с вещами до своей машины, припаркованной на улице поодаль от дома. У нее чуть руки не отнялись по пути. С трудом одолев ремни безопасности на заднем сиденье старого трехдверного «форда», она пристегнула кресла, затем затолкала коляску в багажник и захлопнула крышку. Села в машину, закрыла дверь, вставила ключ в зажигание и поняла, что хочет есть. Умирает от голода. Она не завтракала, а время уже к обеду. До дома каких-то шестьдесят ярдов, можно быстренько забежать и прихватить чего-нибудь. Она открыла дверь, чтобы выйти из машины.

Внезапное движение, черный всполох в кустах. Лорен уставилась туда, чувствуя, как колотится сердце. Это та женщина, это она – притаилась в кустах, наблюдает, только и ждет оплошности. Никого. Всего лишь дрозд. Взгляд Лорен блуждал по подлеску, и в каждой тени, в каждой ветке, в каждом листике ей мерещились клочья спутанных волос, обрывки черного тряпья.

Нельзя оставлять детей. Ни на секунду.

С трудом отстегнув кресла, Лорен потащила их обратно к дому, параллельно составляя в голове список причин, почему бояться не стоит. Не нужно бояться, потому что бояться нечего. Это всего лишь тени. От недосыпа и не такое привидится. «Это все нервы, я же в первый раз выхожу из дома. Я на самом деле боюсь садиться за руль, но надо просто взять и сесть, и поехать, а то так и буду сидеть дома вечно, как приговоренная».

Выудив со дна сумочки ключи, Лорен открыла дверь и зашла в дом. Кресла со спящими малышами она оставила на диване в гостиной. На кухне поживиться было особенно нечем: в вазочке с фруктами лежал одинокий престарелый банан, а в шкафчике – полупустая упаковка ржаных хлебцев. Постояв в нерешительности над банкой тунца, Лорен встряхнула головой. Ну это уже смешно. И вообще, она ведь собиралась в кафе, там и поест.

По пути назад к машине, согнувшись под тяжестью двух автомобильных кресел – по одному в каждой руке, – Лорен замешкалась у того места, где видела, или думала, что видела, ту женщину. Снова мелькнула тень, она вздрогнула. Но нет, все тот же дрозд.


В долине Лорен припарковалась у старого мельничного пруда, закрепила на разложенной коляске яркие автомобильные кресла. Моргана она пристроила сверху, лицом к себе, а Райли – пониже, лицом вперед. На мгновение задумалась, не решит ли Райли, что им пренебрегли, но успокоила себя тем, что во сне он ничего и не заметит, а на обратном пути она поменяет их местами, чтобы все было по-честному. Сумка с детскими вещами, маленькая сумочка, телефон, кошелек, ключи. Зашнуровав ботинки, Лорен вышла на тропу вдоль реки и сразу же почувствовала себя лучше. Она столько раз гуляла по этой тропинке, что реку привыкла считать своей. Раньше, в прежней жизни, она частенько доходила до самого водохранилища Нью-Риверби – добрых пять миль в одну сторону. Уже перед самыми родами, утром того дня, когда отошли воды, она поехала прямо к водохранилищу и обошла его по кругу. Стояла страшная жара, и Лорен со своим огромным животом обливалась потом. На полпути она остановилась передохнуть на скамейке. Пейзаж был ей так хорошо знаком, что она не сразу заметила странный предмет, торчащий из воды в самом центре озера – треугольное острие, направленное в небо, точно указующий перст. Что это? Мачта затонувшего корабля? Пока она разглядывала его, рукой прикрывая глаза от солнца, на дорожке показался человек.

– Это шпиль старой Селвертонской церкви, – сказал он. – То, что осталось от затопленной деревни.

Он улыбнулся и покивал Лорен, довольный возможностью поделиться с кем-то частью местной истории, а затем продолжил свой путь. А Лорен осталась сидеть на скамейке, раздумывая над его словами. Интересно, что там, на дне водохранилища, много ли осталось от этой деревни? Покажется ли над водой еще что-нибудь, если засуха продолжится?

Еще несколько долгих минут она разглядывала верхушку шпиля, проржавевший флюгер на нем, а затем встала и поплелась обратно к машине. Она как раз добралась до дома и, стоя у двери, снимала ботинки, когда почувствовала, что по ноге у нее струится вода.

Двигаться с коляской было сложнее, но земля под ногами ощущалась все так же. Идти приходилось медленно – аккуратно, колесо за колесом, переезжать торчащие из земли корни, неуклюже пробираться по узеньким утоптанным тропкам, которые прежде казались куда шире. Тени от густой листвы покрывали личики младенцев камуфляжным узором, солнечные лучи время от времени пробивались сквозь кроны яркими вспышками, и Лорен забеспокоилась, что малыши проснутся. Она остановилась и накинула по пеленке на каждое кресло, чтобы укрыть их от солнца, а затем двинулась дальше. Она глубоко дышала, снова и снова наполняя легкие восхитительным теплым воздухом, и впервые за этот месяц чувствовала, как к ней медленно возвращается ощущение свободы – тело расслаблено, ноги просто шагают, а внутри все наполнено волшебными ароматами природы: воды, камней, земли – такими прекрасными, такими знакомыми и целебными. Как же чудесно летом пахнут деревья, разогретые солнцем.

Всего полмили по тропинке – и вот уже виднеется низенькая коробка кафе, а на веранде за столиками сидят Синди и Роза. Рядом с Розой маленькая черная коляска, а дочка Синди спит на животе у матери в ярко-фиолетовом слинге. Лорен поставила коляску с близнецами в тень, обняла по очереди Синди и Розу и присоединились к ним за столом.

– Как ты себя чувствуешь? – спросила Синди, бросив на Лорен многозначительный взгляд. – Отпустило немножко?

Лорен засмеялась:

– Да, все в порядке, спасибо. Думаю, вы все были правы, мне просто нужно было выбраться из дома. Жалко, что я раньше этого не сделала, на улице такая красота.

– Выглядишь отлично, – сказала Роза. – И это после близнецов. В чем секрет?

– Возможно, в том, что у меня просто никогда нет времени поесть? – Лорен вспомнила о банане в сумочке. Скорее всего, уже превратился в кашу и совершенно несъедобен. Слюнки текут от одной мысли о выпечке в кафе.

Роза понимающе склонила голову.

– Да уж, я с одним-то едва-едва, а ты, наверное, вообще как лимон выжата.

Лорен со вздохом кивнула и взглянула на Синди, но та сделала вид, что не поняла значения этого взгляда. Было ясно, что они с Розой обсуждали ее, но Лорен не возражала. В конце концов, они просто беспокоятся. Она повернулась к Розе:

– Как у тебя в итоге роды прошли?

– Ой, – Роза вскинула руки, – великолепно! Но я вас понимаю, девочки, правда. Чего только не наслушалась… Я сама за кесарево.

– А восстанавливаться долго? – спросила Синди. – У тебя нормально все заживает?

Роза состроила гримасу и осторожно положила руку на живот.

– Терпимо. Справляюсь.

– У меня было просто ужас, – сказала Синди. – Что за чушь нам рассказывали на этих курсах? Просто «выдохните» малыша на свет? Постарайтесь обойтись без анестезии?

– Ой, не говори. – Лорен этот разговор начинал доставлять удовольствие.

– Просто, блин, выдохни! – возмущалась Синди. – Как будто ребенок это, типа, облачко такое. Нет, может быть, для кого-то это так и работает, но не для меня. Мне пришлось ее выпихивать наружу, и это было охренеть как больно.

– А, то есть вмешательств никаких не было? – спросила Лорен.

– Нет. Меня уже собирались везти в операционную, но в последний момент она все-таки соизволила появиться на свет. Да, моя хорошая? – Синди запустила руку в слинг и потрепала пухлую щечку. Девочка даже не проснулась, должно быть, уже привыкла, что ее вечно щиплют за щеки.

– Повезло, – сказала Лорен. – Могу сказать, что щипцы не самая приятная штука.

Роза стиснула зубы и шумно втянула воздух.

– Но есть и хорошие новости, – сказала Синди. – С нами все в порядке, правда ведь? Хотя бы за это спасибо. Хороши любые роды, что хорошо кончаются: если малыш и мама в итоге здоровы – это главное.

Лорен на мгновение задумалась о бесконечном количестве альтернативных вселенных, в которых для кого-то из них роды закончились иначе. О бесконечном количестве альтернативных жизней, которые они могли бы прожить. Дочка Розы вздохнула во сне.

– Она такая красавица, – сказала Лорен. – Ее Стиви зовут, да? Как певицу?

– Да, только она у нас – Стиви Матильда.

– Здорово! Классное имя. И крепенькая она такая. Сколько весила, когда родилась?

У девочки было три подбородка, на ручках – пухлые валики жира. Самый толстый младенец на свете. Выглядит как миленькая миниатюрная копия одного из тех толстяков, которых в больницу на операцию по ушиванию желудка приходится перемещать строительным краном.

– Десять фунтов две унции.

Лорен впечатлилась:

– Крупная девочка. У меня один был пять и семь, второй – пять и девять.

– Но ведь для близнецов это нормально, да? – спросила Синди.

И так пошло-поехало. Сколько весит, как назвали, подгузники сколько раз в день меняете? Кто еще из группы родил, когда, как. Грудное вскармливание, докорм смесью, ночные подъемы. Где купить детские вещи из органического хлопка. Вы уже читаете сказки на ночь? Говорят, надо – мы читали животу, когда я ходила беременная. Ой, и мы, вот забавно.

Разговоры все продолжались, и Лорен осознала, как ей этого не хватало – общения с людьми, которых занимают те же проблемы, что и ее. Вся эта тоскливая ежедневная рутина, все эти мелочи, которые едва ли еще хоть кому-то покажутся интересными, в их послеродовом мире приобрели колоссальное значение. Любое, даже самое незначительное решение, которое приходилось принимать, казалось вопросом жизни и смерти.

Они ели пирожные, пили кофе и смеялись, пока наконец не настало время расходиться. Первой ушла Роза, а вскоре за ней и Синди. Лорен проверила подгузники малышей (менять не надо – вот благословение), собрала вещи, подкатила коляску к тропинке и, к своему удивлению, поняла, что пока не хочет возвращаться домой, в свое безопасное убежище, в свою крепость. Раз уж выбралась в мир, почему бы не задержаться в нем подольше? Она развернула коляску и пошла по тропинке дальше, прочь от машины, вверх по течению реки. «Просто пройдусь немножко, – думала она. – День такой замечательный».

Довольно скоро она вышла на небольшую поляну, изрезанную паутиной мелких тропок, протоптанных по прямой, мимо основной тропы, петлявшей вдоль берега. Лорен сперва упорно петляла вместе с ней, но через некоторое время почувствовала, что пора бы присесть и отдохнуть – усталость вдруг навалилась, ноги отяжелели. Кофейно-сахарная бодрость покинула ее, оставив после себя только слабость и головную боль. Лорен вспомнила, что на другом конце поляны, в подлеске, есть укромное местечко со скамейкой. Добравшись туда, она пристроила коляску рядом, благодарно опустилась на скамейку и прикрыла глаза.

Во рту пересохло, на языке горечь. Прохватил озноб, по рукам пробежали мурашки. Лорен распахнула глаза. Никого. И коляски нигде нет.

Она встала и огляделась. Кругом лишь деревья и река. Где коляска? Где ее дети? Пропали. Их забрали. Пока она спала.

Она попыталась закричать – из самого ее нутра вырвалась бессвязная смесь гортанных гласных. Рванула в одну сторону, споткнулась о корень, упала, выставив вперед руки, в запястье что-то хрустнуло, кость или хрящ. Неважно. Она все равно не чувствовала собственного тела – лишь раздирающую пустоту на месте пропавших малышей, точно ей отняли руку или ногу, вырезали какой-то внутренний орган. Чудовищная аномалия, патология, настолько немыслимая, что хотелось рвать на себе волосы, содрать с себя кожу. Она побежала обратно к поляне, выкрикивая имена детей. С веток огромной сосны, возвышавшейся над водой, с пронзительными криками взметнулось крылатое серое облако перепуганных птиц.

Глава 18

Вся парковка у кафе «Фреш Граунд» была забита патрульными автомобилями. Полицейские в спешке побросали их как попало – подъезжали к кафе и тормозили, где придется. По пути из участка термометр на приборной панели в машине Харпер показывал тридцать один градус на солнце. В тени деревьев было самую малость прохладнее, но из-за влажности создавалось ощущение, будто дышишь через теплый мокрый носок. Деревья по обе стороны дороги образовывали глухой туннель, который просматривался далеко вперед, до поворота. Харпер много раз проезжала здесь и хорошо помнила эту дорогу: за поворотом она продолжалась, чем дальше, тем у́же, и вела через горы до самого Манчестера.

Кафе стояло на солнцепеке среди выжженной буро-желтой травы. Его черная ромбовидная тень ковровой дорожкой лежала у входа. Что происходит внутри, против солнца было не разглядеть. Позади здания, на дорожке возле небольшой детской площадки, двое полицейских брали у кого-то показания. Шум и суматоха привлекали зевак, которых, впрочем, тут же встречали два румяных констебля и вежливо разворачивали с просьбой очистить территорию.

Харпер перешла реку по мосту и направилась к кафе. Простая деревянная коробка на бетонной площадке напоминала облагороженный сарай. Туалет стоял отдельно – небольшой домик, сложенный из серого строительного камня. С его стены за Харпер пристально наблюдала пара нарисованных из баллончика мультяшных глаз. Как же приятно наконец-то вернуться к настоящей работе. Когда поступил звонок, Трапп тут же поручил это дело ей – видно, не совсем потерял веру в ее способности. Справедливости ради, выбор у него был невелик: кроме нее никого из сержантов просто не оказалось на месте.

Едва Харпер подошла к кафе, к ней повернулся один из констеблей. Но прежде чем он успел задать вопрос, она достала удостоверение и назвала свое имя. Констебль, коренастый и коротко стриженный, с кривым, пережившим несколько переломов носом, представился Аткинсоном.

– Где миссис Трантер?

– Кто?

– Мать.

Констебль на секунду замешкался, точно удивился вопросу, но затем отступил в сторону со словами:

– Сюда, сержант.

Внутри пахло кофе и разогретой на солнце пропиткой для дерева. Сперва Харпер почти ничего не видела, но постепенно глаза привыкли к неяркому свету.

– Как вы узнали? – тихонько спросил Аткинсон.

– Узнала что?

– Имя. Она же никому ничего не говорит, только скандалит.

– Диспетчер сообщил, – ответила Харпер и тут же поняла, что это неправда.

Никто не говорил ей, как зовут мать. И тем не менее она знала. С самых первых секунд, с того самого момента, когда у нее на столе ожила полицейская рация.

«Всем постам, необходимо подкрепление, код десять-десять».

Код «десять-десять» в их участке означал наивысший приоритет, который получали только самые тяжелые происшествия. По десять-десять поднимали всех. Что там, убийство? Террористическая атака? Весь участок замер в ожидании. «В парке Бишоп-Вэлли пропали двое младенцев. Близнецы, возраст четыре недели, мужского пола. Возможно, похищение. Всем постам ответить».

Кто еще это мог быть? Харпер отыскала взглядом Лорен, которая даже не заметила ее появления. На ней были коричневые шорты, черная майка и походные ботинки, а на голове, в копне неукротимых каштановых кудрей поблескивали солнечные очки. На одежде пятна пота, в лице – ни кровинки, в глазах, как и прежде, ужас и паника.

– Она же должна была назвать свое имя, когда звонила на 999.

Чуть нахмурившись, констебль примирительно пожал плечами, допуская, что он, возможно, ошибся или что-то упустил.

– Если вы ее имени не знаете, возможно, остальные тоже не в курсе. Передайте по рации в участок: мать зовут Лорен Трантер, отца – Патрик Трантер. Дети – Морган и Райли.

– Имена детей мы знаем. Она их постоянно повторяет.

– Пусть проверят данные мистера и миссис Трантер. Посмотрят, есть ли по ним что-нибудь в базе. Хорошо?

У Харпер руки чесались это сделать с того самого дня, когда она следила за машиной Патрика. Но так рисковать она не могла. Каждый такой запрос легко отследить. Трапп бы наверняка узнал.

В дальней части кафе Лорен боролась с двумя женщинами-полицейскими, которые пытались заставить ее сесть за стол. Первая рукой обхватила ее за плечи, вторая стояла рядом, выставив вперед ладони, как бы говоря: пожалуйста, оставайтесь на месте.

– Ну, пожалуйста, – не унималась Лорен, – просто позвольте мне помочь. Я не могу просто сидеть здесь. Я не могу!

– Пожалуйста, мэм, предоставьте это нам. Не волнуйтесь, мы найдем ваших мальчиков. Для всех правда будет лучше, если вы останетесь здесь и спокойно дождетесь новостей.

– Да как я могу оставаться здесь? – Голос Лорен сорвался на крик. – Как я могу спокойно оставаться здесь, когда кто-то забрал моих детей? Какая-то поехавшая тварь сбежала с моими детьми! Будь это ваши дети, вы бы остались сидеть здесь? Смогли бы?

Стряхнув руку со своих плеч, Лорен встала и попыталась протиснуться мимо двух женщин, каждая из которых была выше и массивнее ее и к тому же прекрасно владела техниками пассивного сдерживания. Харпер осторожно приблизилась как раз в тот момент, когда Лорен, оскалив зубы, начала лягаться.

– Миссис Трантер? Лорен?

Лорен оставила попытки высвободиться и выбежать наружу. Она взглянула на Харпер, и на секунду ее напряженное лицо смягчилось в узнавании, прежде чем принять жесткое, обвиняющее выражение.

– Вы! – Лорен вскинула указательный палец. – Я вам говорила, что так будет. Я говорила вашим людям, говорила врачам. Та женщина в больнице угрожала мне, она выследила, где я живу. Вы все думали, что я сумасшедшая, и вот полюбуйтесь теперь!

– Не все, – сказала Харпер. – Я не думала, что вы сумасшедшая. Я вам поверила.

Лорен ответила ей изумленным взглядом, внимательно всмотрелась в ее лицо.

– Правда?

– Это была та же самая женщина? Та же, что в больнице, та же, что появлялась у вашего дома? Вы уверены?

Лорен кивнула.

– Детектив, прошу вас, помогите мне. Скажите, чтобы меня отпустили. Мне надо… Я нужна Моргану и Райли…

Боевой настрой вдруг покинул Лорен – она вся обмякла, голова ее упала на грудь. Констебль легонько потянула ее за руку, она безвольно опустилась на стул и разрыдалась.

Харпер опустилась перед ней на колени, чувствуя исходящий от ее тела запах пота и страха. Двое констеблей так и стояли рядом, наблюдая за ней, и Харпер понимала, что должна действовать строго по протоколу, по крайней мере, до поры до времени.

– Лорен, я обязана у вас спросить: где Морган и Райли?

Пораженная вопросом, Лорен перестала плакать. Она утерла нос тыльной стороной ладони, в ярости набрала воздуха в легкие:

– Да как вы… Я понятия не имею! Если бы я знала, я бы не сидела здесь! Почему вы все задаете мне этот вопрос?

Харпер была абсолютно уверена, что она говорит правду.

– Простите, но такова процедура. Мы обязаны начинать с самого начала, в данном случае – с вас, так как вы последняя видели детей.

– Вы только время попусту тратите. Лучше бы искали, вместо того чтобы задавать мне идиотские вопросы.

– Расскажите, где вы видели их в последний раз.

– Я заснула. Случайно. Идиотка, это я во всем виновата.

Лорен принялась ладонью колотить себя по лбу. Харпер осторожно взяла ее руки в свои.

– Значит, вы не видели, кто их забрал?

– Нет, но кто еще это мог быть? Она предупреждала меня, сказала, что заберет их, если я когда-нибудь оставлю их одних. А я их оставила, не хотела, но оставила. Я просто присела на лавочку, прикрыла глаза и все – мозг выключился. Я даже не знаю, сколько проспала. Когда проснулась, их уже не было. Моих мальчиков… – Лорен закрыла лицо руками.

Дети пропали. Харпер ощутила тягостную пустоту внутри, казалось, в легких у нее накопилось слишком много воздуха, и она все никак не могла вытолкнуть его наружу. Детей надо найти. Нет других вариантов.

Чувствуя легкое головокружение, Харпер встала и направилась к выходу. Она разыскала Аткинсона, отвела его в сторонку и спросила:

– Ну что, проверили родителей по базе?

– Да. Ничего, кроме звонка в службу спасения, помеченного как…

– «Передано в СПП». Да, об этом я знаю. Я думала, может, найдется что-то на мужа, мистера Трантера?

– Ничего не было.

– А где он сейчас?

– Едет. Был на работе в офисе, это в центре города.

Харпер была уверена, что Патрик каким-то образом во всем этом замешан. Но может, ее личное отношение к нему не позволяет ей мыслить здраво? Осторожно, Харпер, сказала она себе. Веди себя как профессионал. Ради детей.

– Где поисковые бригады?

– Везде, сержант. Их никто толком не скоординировал, поэтому они просто прочесывают окрестности, ищут хоть кого-нибудь. Ребята из отдела по особо тяжким уже едут, но координатор поисков дай бог через час подключится.

– И что успели выяснить?

– Пока ничего. Сейчас поиск ведут восемнадцать офицеров, и никаких следов пропавших младенцев. На подходе подкрепление, диспетчер сейчас со всех постов людей стягивает.

– Что насчет автомобилей? – спросила Харпер. – Начинали проверять?

Аткинсон кивнул:

– У нас есть описания автомобилей, которые видели на территории в предполагаемый момент пропажи. Уже начали собирать информацию с дорожных камер.

– По этой дороге на мили в обе стороны нет никаких камер, – сказала Харпер.

– Я знаю, – слегка раздраженно ответил констебль. – Но мы сможем проверить, какие машины сюда поворачивали с главной дороги, на перекрестке-то камера есть. Скоро получим информацию и начнем проверку.

На это уйдет слишком много времени. С каждой минутой шансы найти близнецов живыми уменьшаются.

– Сколько времени прошло с тех пор, как дети пропали?

Аткинсон посмотрел на часы, сверился с планшетом.

– Звонок в службу спасения поступил двадцать семь минут назад.

К тому же, подумала Харпер, Лорен понятия не имеет, как долго спала. Сколько всего прошло времени, неизвестно.

– Черт, на машине за это время можно на десятки миль уехать.

Аткинсон проводил ее к той самой скамейке, на которой заснула Лорен. Вокруг уже все обыскали и не нашли ничего, кроме мусора.

– Значит, здесь она сидела?

Аткинсон кивнул.

– Надо здесь все оцепить. Это место преступления.

Теперь никак не определить, в каком направлении увезли коляску, но возможных – всего три: вверх по течению реки Бишоп – в горы, вниз по течению – к кафе, или прочь от реки, по заросшей тропинке в сторону дороги. А вот уже оттуда, при наличии машины, можно было уехать куда угодно.

Харпер спустилась к реке, по пути делая фотографии земли и стараясь не наступать на видимые следы. Река в этом месте была широкая и мелкая – вода, мерцающая солнечными бликами, едва покрывала огромные камни на дне русла. Отрезок чуть ниже по течению, более глубокий и наполовину скрытый от солнца в тени деревьев, пользовался популярностью у байдарочников. Дальше река текла мимо кафе к старому мельничному пруду, а за ним начинался город, где русло разветвлялось на множество каналов. В другую сторону, вверх по течению, не было видно ничего, кроме густого леса. Пройти через этот лес можно было по тропинке вдоль реки – она вела через долину, окруженную холмами, к самому водохранилищу Нью-Риверби – пять или шесть миль пути. Водохранилище там появилось сравнительно недавно, незадолго до Первой мировой, а до этого на его месте веками стояла деревня Селвертон, некогда процветавшая, а ныне полностью затопленная.

– Мы ведь отправили офицеров проверить тропу вдоль реки?

– Да, босс. Несколько, в обоих направлениях.

Харпер взглянула на реку. Противоположный берег густо порос ежевичными кустами, здесь точно не пробраться, но вот чуть поодаль есть места, где пролезть вполне можно. Пожалуй, стоит обыскать и другой берег тоже.

Позади нее Аткинсон тихо произнес:

– Сержант, мать детей, она… вся на нервах.

– Естественно, она на нервах.

Харпер снова повернулась к воде, пробежалась взглядом по огромным камням, внимательно всмотрелась в затененные участки леса по обе стороны.

– Я имею в виду… положение об охране безопасности и здоровья… В общем, мне кажется, она представляет опасность.

– Для кого?

– Для себя. Для нас. Для кого угодно. Вы же ее видели в кафе. Я думаю, нам с ней может понадобиться помощь.

– Какая помощь?

– Медицинская. Просто на всякий случай. Ну, в смысле если с ее прошлым звонком разбирались психиатры…

Харпер вспомнила, как после того случая в больнице врачам пришлось накачать Лорен транквилизаторами. Аткинсон прав, неизвестно, что она может выкинуть. Харпер кивнула:

– Поступайте, как считаете нужным. Если есть необходимость, вызовите скорую – пусть будет наготове.

– Хорошо, босс.

Констебль развернулся и зашагал в сторону кафе, на ходу доставая рацию, чтобы вызвать медиков, и Харпер хотела было последовать за ним, но вдруг заметила что-то у самой кромки воды. Она окликнула Аткинсона:

– Дайте мне пакет для улик. Быстро!

На илистом берегу, обнажившемся из-за засухи, виднелись следы трех колес: два больших по краям, одно поменьше в середине. Точно такой след могла бы оставить трехколесная коляска, вроде той, что они искали. В колее, уводившей на мелководье, застрял грязный обрывок черной ткани. Харпер достала телефон и сделала несколько снимков, чтобы зафиксировать положение лоскута, а затем осторожно подцепила его ручкой и убрала в пакет. Она огляделась в поисках продолжения следов, но ничего не увидела. Здесь коляску закатили в воду, но было совершенно неясно, где ее выкатили обратно и выкатили ли вообще.

– Констебль! Нужно проверить реку. Я имею в виду саму реку, не только берег.

– Но здесь же мелко, босс. Мы бы увидели коляску.

– Просто вызовите водолаза, немедленно. Тут не везде мелко, смотрите.

В том месте, куда был направлен взгляд Харпер, река изгибалась, образуя в тени деревьев небольшую, но глубокую заводь. Дна здесь видно не было – глубины метра два, не меньше, уж коляска-то с легкостью поместится. А ведь река извилистая, таких заводей и дальше по течению должно быть полно. К тому же впадает она в глубокий мутный пруд, там и целые машины пропадали с концами.

Харпер на мгновение представилась тонущая коляска, двое пристегнутых младенцев, беспомощно вдыхающих воду в свои маленькие легкие. Но она немедленно отогнала эту мысль. Этого не было, так не могло случиться. В глубине души она знала, что этого не случилось, но довериться этому чувству, разбавленному неуверенностью и надеждой, не могла.

– Спуститесь к пруду и поищите там, может, найдете еще следы, – сказала она. – А я пойду в ту сторону.

Констебль тут же устремился вниз по дорожке, а Харпер пошла в противоположном направлении, собираясь отметить по пути самые глубокие участки реки, все места, где детскую коляску можно было бы полностью погрузить под воду. Когда прибудут водолазы, она укажет, откуда начинать поиски. Она всеми силами старалась сохранять хладнокровие, отгонять тревогу, обдававшую ее тошнотворной волной всякий раз, когда ей снова представлялось, как младенцы уходят под воду, когда думалось, что спасать их уже слишком поздно.

Она быстро шагала по тропинке, перепрыгивая через валуны и корни деревьев, внимательно изучая землю под ногами, обшаривая взглядом заросли, – вдруг мелькнет где-нибудь ярко-зеленая обивка детских сидений, пристегнутых к коляске. Зеленые вспышки мелькали в зарослях то и дело – молодая листва, кусты, – взгляд Харпер цеплялся за них, и каждый раз она думала: вот оно; и каждый раз секундой позже понимала: нет, показалось. Присмотревшись к очередному зеленому пятну, только чтобы осознать, что это всего лишь старый полиэтиленовый пакет, она подумала: если бы все было так просто, детей бы уже нашли. В конце концов, это отработанная территория, все уже обыскали до нее. Время от времени она замирала и прислушивалась, уловив вдали смутный детский плач, но слышала лишь крики птиц и собственное учащенное дыхание.

В небе над куполом листвы плотно сплетались облака, и дневной свет стремительно угасал. Харпер ускорила шаг, кивнула троим встречным офицерам, которые, стоя по пояс в зарослях, выискивали на земле хоть какие-то следы похищения, хоть что-нибудь, что могло помочь.

Река становилась все глубже и шире, тропинка спустилась совсем низко, почти к самой воде. Берег здесь был пологий, толкать коляску было бы нетрудно, но, с другой стороны, по берегам Бишопа были раскиданы десятки похожих мест. Харпер поискала на земле следы колес, ничего не нашла. Чуть дальше русло поворачивало, деревья по берегам смыкались стеной, закрывая обзор. «Пройду еще чуть-чуть, – сказала себе Харпер, – а потом вернусь и сама как следует обыщу мельничный пруд».

Она услышала дождь раньше, чем почувствовала, – капли, тяжелые, точно камни, громко застучали по кронам деревьев. Харпер успела подумать: «Только загляну за поворот», – и тут же гигантские капли начали больно хлестать ее по голове и по рукам, за несколько секунд промочили насквозь. Но не поворачивать же обратно, когда так далеко забралась? Она добежала до изгиба реки.

И увидела их.

Одетая во все темное женщина, стоя по колено в воде, судорожно дергала двойную коляску, которая постепенно кренилась набок, все ближе к темной, зловещей пучине. Нижнее кресло почти ушло под воду – еще немного, и через край перельется.

Харпер бросилась вперед, ее крик «Стоять! Полиция!» смешался с грохотом тысяч капель, бьющихся о воду, и чуть было не утонул в нем, но все же прорезал рокот дождя, и женщина обернулась. Увидев Харпер, она вскрикнула, выпустила коляску из рук. Небо расчертила молния. Бросив коляску, женщина начала тяжело карабкаться на берег в своей насквозь промокшей одежде – хотела сбежать, но еще до того, как успел грянуть гром, ее настиг полицейский, подоспевший с другой стороны.

– Арестуйте ее! – выкрикнула Харпер, и тут же бросилась в воду за медленно тонущей коляской. Речной ил хватал ее за ноги, пытался удержать на месте, казалось, замедляется само время.

Из коляски не доносилось ни звука. У Харпер сердце сжалось. Неужели там пусто? Неужели коляска – лишь мрачное подтверждение того, что детей больше нет? Она рванулась вперед, заглянула в верхнее кресло – и встретила внимательный взгляд младенца в желтых одежках. «Фух, черт, слава богу», – сказала она вслух, но страх не отступил: один ребенок в порядке, а второй? Она посмотрела в нижнее кресло, у самой кромки которого уже плескалась вода, и ей ответил еще один пристальный взгляд – младенца в зеленом. Харпер взялась за ручку и потянула коляску к мелководью: колеса увязали в иле ничуть не меньше, чем ноги, но ей хватило сил выбраться на берег вместе с младенцами.

Там ее ждал насквозь вымокший констебль – Райт: высокий, молодой, любитель регби. Ту женщину, что была с детьми в реке, уже закованную в наручники, он держал за предплечье. Она оказалась совсем молодой: гладкая кожа, длинные темные волосы. По ее щекам стекали черные ручьи туши, черные капли срывались с подбородка. Знакомое лицо. Это ее Харпер видела на парковке с Патриком в тот день, когда следила за ним, – в тот день, когда он пожаловался Траппу и ее засадили перекладывать бумажки. Дождь все еще лил стеной – все трое втянули головы в плечи, то и дело смахивали капли со своих лиц.

– Как вас зовут? – спросила Харпер.

– Это не то, что вы подумали, – ответила девушка. – Я их обратно везла.

Харпер покачала головой:

– Простите, мэм, но я боюсь, это ничего не меняет. Похищение – уголовное преступление.

– Нет, вы не понимаете. Я нашла их. Не я их забрала.

– Назовите ваше имя, пожалуйста.

Девушка ничего не ответила. Харпер обратилась к констеблю Райту:

– Везите ее в участок, заполняйте бумаги. Я быстро выясню, кто она такая. Она знакома с отцом этих детей.

Упоминание Патрика, казалось, причинило девушке физическую боль. Она тихонько застонала и едва не рухнула на землю, но ее худенькое тело удержал полицейский.

– Дети в порядке? – спросил Райт.

– Они здесь. Живы. Мы справились.

Харпер улыбнулась ему, и он ответил ей такой же улыбкой.

– Мне сообщить? Или вы хотите?

– А сам как думаешь? – ответила Харпер, все еще улыбаясь.

Райт потащил девушку прочь от реки, в том же направлении, откуда сам недавно явился. Должно быть, припарковался не у кафе, как остальные, а чуть дальше по дороге. Харпер с коляской пошла к кафе. Младенцы и не думали плакать. Когда она остановилась и еще раз внимательно посмотрела на них, оба ответили такими же внимательными, пристальными взглядами.

Торопливо шагая под дождем, Харпер на ходу достала рацию и, зажав кнопку, прокричала:

– Говорит детектив Харпер, они у меня. Прием! Оба младенца в порядке.

Рация не подавала признаков жизни. Видимо, вода попала внутрь, хотя предполагается, что эти штуки устойчивы к любым погодным условиям. А может быть, просто батарейка села. Звать Райта назад уже поздно, да он и не услышит из-за дождя. Лучше просто поторопиться. Самое главное теперь – вернуть мальчиков матери.

Глава 19

Лорен снова и снова обшаривала взглядом реку, лес, дорогу. Малышей нигде не было. Казалось, они просто исчезли с лица земли. Сердце больно стучало в груди, удар за ударом прямо в солнечное сплетение. Каждый раз, заслышав треск рации, она с надеждой вглядывалась в лица полицейских – нашлись? Ничего, ничего, ничего.

Когда над долиной нависла первая туча, Лорен показалось, что это сама земля потемнела, что по ней разлилась большая черная клякса. Только потом, когда еще одна туча побольше наползла на солнце, она осознала, что уже много недель не видела внятных облаков и что чернота, накрывшая детскую площадку, – это всего лишь тень, а вовсе не зловещее предзнаменование чего-то необъяснимо ужасного. Тучи потихоньку срастались друг с другом, над поляной нависал низкий полог непроглядной серости. Воздух наэлектризовался. Стоя у входа в кафе, Лорен чувствовала, как от напряжения покалывает кожу.

Выйти ей разрешили лишь после того, как она несколько раз пообещала, что не убежит. Скоро Патрик приедет, он уже в пути. По телефону он был сам не свой. Что может быть ужаснее, чем рассказывать собственному мужу, что ты облажалась и позволила кому-то забрать его детей и теперь понятия не имеешь, где они, с кем и почему? Много чего, на самом деле есть вещи поужаснее. Но и этот короткий разговор был не из приятных. Они так и не смогли сказать друг другу ничего хоть сколько-нибудь утешительного.

Лорен чувствовала слабость, ярость, злость, вину. Она была готова в любую секунду ринуться в бой и одновременно с этим ощущала такую чудовищную тяжесть в груди, что, расслабься она хоть на мгновение, ее бы непременно придавило этим весом. Она чувствовала себя совершенно беспомощной и в то же время ощущала приливы непонятной энергии, искавшей выход. Неистовая физическая агрессия – вот что это такое, поняла она внезапно. Любого, кто причинит вред ее малышам, она готова была собственными руками избить до полусмерти, какая-то ее часть даже хотела этого, чесались сжатые кулаки. Ну же, выходи.

Гроза надвигалась, воздух тяжелел с каждой минутой, у Лорен разболелись глаза. Сотрудница полиции, приставленная наблюдать за ней, прижимала ладони к вискам и тяжело дышала. Атмосферное давление буквально давило на всех, точно втаптывало в землю здоровенным башмаком, усиливая напряжение и тягостное чувство, и без того невыносимое, что нужно немедленно сделать хоть что-нибудь, иначе быть беде. Полицейские изнывали от жары, одна Джо Харпер явилась одетой по погоде. Кстати, о Харпер, где ее носит, черт возьми? Испарилась куда-то, Лорен так и не успела нормально с ней поговорить. А Харпер бы все поняла, не то что эти обезьяны в форме. Уж она бы не стала запрещать матери участвовать в поисках ее собственных детей.

В воздухе что-то переменилось, духота чуть отступила. Первые крупные капли дождя разбились о бетонную дорожку, подняли пыль на засыпанной гравием парковке, застучали по крышам патрульных машин, по плоской рубероидной кровле кафе – редкие, яростные, точно плевки, и продолжали падать, пока наконец не взорвались облака и дождь не полил стеной. Лорен чувствовала, как капли снарядами врезаются в ее макушку, острыми иглами колют голые плечи, но не двинулась с места, даже когда остальные толпой ринулись мимо нее под крышу кафе.

Мокрые волосы облепили лицо, но она все стояла и смотрела на реку, изрытую дождем, побуревшую, потихоньку выходящую из берегов.

– Зайдите внутрь, миссис Трантер, замерзнете же, – сказал у нее за спиной кто-то из полицейских. Она притворилась, что не слышит. Ей нравилось мерзнуть – хоть какая-то перемена, хоть какое-то наказание, пусть и несерьезное. Физический дискомфорт отвлекал от парализующего ужаса и нарастающей паники.

В небе вспыхнула первая молния, заставив Лорен подпрыгнуть от неожиданности, и в ту же секунду машина Патрика – дворники бешено мечутся по лобовому стеклу – заехала на парковку на противоположном берегу реки. Следом грянул гром – внезапный и оглушительный, точно взрыв.

Гром, молния, дождь стеной. Позади Лорен множество глаз, широко раскрытых, глядящих мимо нее, завороженных бурей. И вдруг: голос Джо Харпер, неоновая вспышка зеленого среди деревьев. Коляска. Харпер с коляской, бежит навстречу, и Лорен срывается с места. Джо что-то кричит, но слова тонут в грохоте дождя, ботинки Лорен со стальными носами выбивают стремительное стаккато на бетонной дорожке, заглушая ее собственный голос: «Они там? Они у вас?» – и вот они встречаются на мосту, и Патрик тоже здесь, и мальчики, ее малыши, они здесь, они живы, Лорен отстегивает ремень верхнего сиденья и берет на руки одного младенца, Патрик взял второго, но ей непременно нужно прижать к себе их обоих, поэтому она притягивает Патрика поближе, и вот оба мальчика рядом, зажаты между родителями, по головам которых неистово колотит дождь, и они уже мокрые насквозь, но малыши, ее драгоценные мальчики живы, они здесь, у нее на руках. Лорен повторяет снова и снова:

– Райли, Морган, вы в порядке? Что она вам сделала?

Харпер смотрит на нее как-то странно, Лорен, выпрямившись, замечает это, на мгновение встретившись с ней взглядом, но тут же поворачивается к Патрику: он весь дрожит, в глазах стоят слезы, лицо обращено к небу, и выражение свирепое, точно кто-то там, наверху, в ответе за случившееся. Его белая рубашка облепила тело, сделалась почти прозрачной, галстук мокрой тряпкой повис на шее – и весь он выглядит таким уязвимым и жалким, что у Лорен сердце сжимается. Она целует его, чувствует знакомый запах и вкус, и тянущее ощущение внизу живота – воспоминание о чем-то ушедшем, о простом, физическом притяжении, которое когда-то свело их вместе.

– Слава тебе господи. – Патрик так таращился в небо, произнося эти слова, будто на самом деле имел в виду: а не охренел ли ты, господи? Но когда он обратился к малышам, его голос зазвучал нежно: – Приятели, мы уж думали, что потеряли вас. Куда вы подевались?

Вопрос повис в воздухе. Лорен и Патрик повернулись к Харпер.

– С ними была женщина, – сказала она, – стояла прямо в воде. Не волнуйтесь, ее задержали.

– Кто это был? – взревел Патрик, сделав шаг к Харпер. Все еще держа на руках младенца, он инстинктивно сжал кулаки.

Лорен переложила ребенка на другую руку и дотронулась до его плеча, чувствуя, как напряглось под тонким хлопком его тело, натянулись все жилы. Харпер не виновата, Патрик, прибереги свою ярость для той женщины, той ведьмы, похитительницы детей.

– У меня пока нет этой информации. Имя она не назвала. Но ее уже везут в участок, так что скоро узнаем.

Лорен подняла лицо к небу, капли падали на ее сомкнутые веки. Она крепче прижала к себе ребенка. «Слава всем богам, – думала она, – что эту кошмарную женщину поймали. Больше она не будет меня преследовать».

– У нее была с собой корзина?

– Что? – переспросила Харпер.

Патрик резко повернулся к Лорен. Она хотела было рассказать про детей в куче мерзкого тряпья, но передумала, увидев выражение его лица, и вместо этого спросила:

– Значит, она была одна? С ней никого не было?

– Никого, – ответила Харпер.

Интересно, что же она сделала со своими детьми? Где они, если не с ней? Может, соцслужбы забрали? Неудивительно, если вспомнить, в какой грязи она их держала. Лорен прижалась щекой к головке своего малыша. Какой же мягкий пушок на ней растет, как приятно к нему прикасаться – даже приятнее теперь, когда она заново обрела их, а ведь уже боялась, что никогда больше не испытает этого ощущения. Ей до смерти хотелось взять на руки и второго младенца, которого держал Патрик. Хотелось прижать к себе обоих малышей и остаться с ними наедине, пусть все остальные исчезнут.

– Где именно их нашли? – спросил Патрик.

– Недалеко отсюда. Около полумили в том направлении, – Харпер указала в сторону верховья реки.

– А как же так вышло, что никто не нашел их раньше? – спросила Лорен, с ужасом представляя, что могло произойти с мальчиками за это время.

– Я не знаю, Лорен, – ответила Харпер. Она уже дрожала и изо всех сил стискивала челюсти, чтобы не стучать зубами. – Наверное, их где-то прятали. Скоро выясним. Самое главное сейчас, что они в безопасности. Они здесь. Мы их нашли.

– Пойдемте внутрь, – сказал Патрик. – Я уже задубел, и мальчики, думаю, тоже. Надо их уложить обратно в коляску, они же мокнут. Лорен? Надо их в тепло. И переодеть в сухое. Пойдем.

Он положил малыша, которого держал на руках, в верхнее кресло, осторожно забрал у Лорен второго, накрыл обоих одеяльцами. Козырьки не давали креслам совсем уж промокнуть внутри.

Лорен забрала у Харпер коляску и покатила ее в сторону кафе, где собралась небольшая толпа – все ждали возможности вместе с матерью порадоваться счастливому возвращению малышей и осыпать благодарностями полицейских. Толкая коляску и глядя на детей, Лорен чувствовала восторг и благодарность, но все же страх не вполне еще отпустил ее, приходилось повторять про себя: они здесь, все хорошо, все закончилось.

И тут она замерла на месте. Патрик и Харпер сделали еще несколько шагов в сторону кафе, но затем тоже остановились и обернулись.

– Ты чего? – спросил Патрик.

Лорен стояла под проливным дождем и смотрела на малышей, которых чуть было не потеряла навсегда, – один бог знает, что за кошмарная судьба могла их ждать. Два главных человека в ее жизни – ради которых она живет, которых любит больше всего на свете, – наблюдали за ней из-под ярких козырьков кресел. Младенец, одетый как Морган, глядя на нее, как-то странно улыбался. Лорен хорошо помнила этот комбинезон в желтую полоску, который сама выбрала в симпатичном маленьком магазинчике на Дивижн-стрит. Помнила этот вихор мягких волос на лбу. Изгиб носа и форму ушей. Райли пристально глядел на нее с таким же чудным выражением лица, как и брат, точно так же сложив ладошки. Впервые Лорен поймала себя на том, что не уверена, сможет ли отличить одного от другого без цветовой маркировки, которую вообще-то соблюдала только ради Патрика. Может, их поменяли местами, переодели в одежду друг друга? Глаза у обоих были все те же, серо-голубые, но все-таки Морган выглядел чуточку не как Морган. И Райли был не совсем на себя похож, что-то необычное появилось в изгибе его рта.

И тут Лорен со всей ужасающей очевидностью поняла: это не Морган и Райли. Уже нет. Глазами ее детей на нее смотрело что-то другое, чужое. Бог знает как, но та жуткая, дурная женщина все-таки сделала именно то, что обещала. Забрала ее мальчиков и подсунула ей своих.

Да ты и разницы не заметишь, сделаю так, что с виду не отличишь.

Лорен не отрываясь смотрела на детей, и ноздри ее наполнялись запахом гниющих водорослей. Младенцев подменили. Она это точно знала. Как в той сказке, той страшной сказке из книжки о близнецах.

И как же мне быть, если это и вправду подменыши?

Их надо бросить в реку.

Эти существа вышли из реки. Должно быть, там женщина и спрятала Моргана и Райли. Медлить нельзя. Лорен развернула коляску к воде и побежала.

Глава 20

К тому времени, когда Лорен погрузили в машину скорой помощи и захлопнули двери, дождь совсем перестал и облака разошлись. Солнечный свет, отражаясь от мокрого асфальта и от поверхности реки, бил Харпер прямо в глаза, вынуждая ее щуриться.

Стоя на дымящемся от жары асфальте, одной рукой придерживая коляску, Патрик провожал взглядом скорую, которая, проехав по мосту, свернула на Бишоп-Вэлли-роуд в направлении пригорода и скрылась из виду. Райли и Морган не спали, настороженно, но молча наблюдая за происходящим. Они лежали в одинаковых позах, сложив ладошки перед собой, оба до того серьезные, что походили на двух крошечных священников. Патрик сжал ручку сначала одному, потом второму, мол, не волнуйтесь, парни, но они лежали совершенно спокойно, неподвижные, точно куклы. Наверное, от шока, решила Харпер.

За спиной у Патрика все еще толпились зрители, глазели на него, совершенно не скрывая любопытства, ждали, что он станет делать дальше. Патрик обернулся, скользнул взглядом по их лицам, задержался на громиле с плоским, приплюснутым черепом, который был его на голову выше и раза в два крупнее. Харпер, почувствовав, что дело пахнет дракой, подошла к Патрику.

– Пожалуйста, мистер Трантер… – тихо начала она.

Проигнорировав ее слова, Патрик крикнул в толпу:

– Эй, не пора ли вам всем проваливать отсюда к черту? Представление окончено.

Плоскоголовый с сомнением обернулся и, не увидев никого позади себя, посмотрел на Патрика, сощурившись:

– Это ты мне?

Патрик сжал кулаки. Громила продолжал сверлить его взглядом:

– Эй, это ты мне?

Аткинсон, взявшись за рацию, сказал:

– Мистер Трантер, я вас прошу… – и положил руку Патрику на плечо. Тот стряхнул ее, резко дернувшись, и сделал шаг навстречу толпе:

– На что пялитесь, неудачники? Это моя жизнь. Мои дети…

Он мог бы добавить «моя жена», но внезапно согнулся пополам, упершись руками в колени, и разрыдался, а затем медленно осел на землю рядом с коляской, сжавшись в комок.

Харпер обратилась к толпе:

– Дамы и господа, пожалуйста, прошу вас разойтись. Давайте оставим этого человека в покое. Спасибо.

Собравшиеся нехотя начали разбредаться кто куда. Некоторым даже достало такта состроить пристыженные физиономии. Видимо, смотреть, как взрослый мужчина рыдает на тротуаре, куда менее увлекательно, чем наблюдать за женщиной, которая рвет на себе волосы, вопя: «Где мои дети?» – когда вот они, дети, прямо у нее под носом.

«Они здесь, милая», – сказал Патрик, и она повернулась к нему, не похожая сама на себя: на лице звериный оскал, глаза красные, с видимой сеткой капилляров. Вцепившись в коляску, она попыталась прорваться с ней к реке, затолкать собственных детей в воду. Сражаясь с Патриком, она до крови расцарапала ему лицо, но на помощь пришла Харпер, и вдвоем они смогли удержать и коляску, не дав ей опрокинуться, и саму Лорен, не позволив ей сделать то, что она собиралась, что бы это ни было. Лорен в ярости кинулась на Харпер, но Патрик успел обхватить ее сзади и оттащить подальше от детей, в сторону реки.

– Держите ее крепче, – сказала Харпер, и он пытался как мог, но невольно ослабил хватку, когда Лорен со всей силы наступила ему на ногу. Она пронзительно закричала и тут же метнулась вперед, но, поскользнувшись на мокром от дождя берегу, упала и жестко приземлилась на бетонную дорожку, где после недолгой и неприглядной борьбы в грязи ее скрутили полицейские. Выглянуло солнце, окрасив радужными бликами зыбкую поверхность реки, вспухшей от дождя, и лишь страшнее в его свете выглядела эта трагическая сцена.

Харпер записала в блокноте адрес и вырвала страницу.

– Патрик? – Он все еще сидел на земле, обхватив руками колени. – Вы в порядке?

Несколько мгновений он молча смотрел на ее ботинки, затем сделал глубокий вдох:

– Да. Нет.

Он встал, отряхнул грязь с мокрых штанов, взял листок.

– Что это?

– Адрес учреждения, куда увезли вашу жену.

Патрик держал листок перед собой, не читая.

– Ее арестовали?

Мокрые волосы облепили его лицо, он взъерошил их пальцами, а затем встряхнул головой, точно пес. Брызги долетели до Харпер, промокшая одежда которой успела обсохнуть лишь на плечах. Солнце палило, она чувствовала, как горит лицо. От рукавов поднимался пар.

– Нет, – ответила она. – Конечно нет. Просто госпитализировали по закону о психиатрической помощи. Она не преступница, она нездорова. Это больница.

– Но охраняемая?

– Для ее же безопасности.

– Ясно.

Патрик взглянул на малыша на верхнем ярусе коляски. Желтый костюмчик. Морган. Ребенок не моргая смотрел на отца.

– А что насчет детей?

– Необходимо, чтобы их как можно скорее осмотрел врач. Я вас провожу.

Воздух наполнился знакомым сладким ароматом. Эми, в оранжевой льняной блузке, неизвестно откуда возникла рядом с Харпер и сдержанно улыбнулась Патрику:

– Прошу прощения. Мистер Трантер?

– Оставь его в покое, Эми, – сказала Харпер. – Мистер Трантер занят, ему сейчас не до разговоров с журналистами.

– Я уверена, что мистер Трантер в состоянии сам за себя решать, сержант. – Эми снова одарила Патрика улыбкой, но он лишь слегка нахмурился. – Я из «Мейл», мистер Трантер. Только спрошу, не хотите ли побеседовать? Может быть, кофе? У вас, наверное, совсем в горле пересохло после всего этого. И присесть бы не помешало.

– Эм. – Патрик посмотрел на Эми, скользнул взглядом в ее декольте и обратно, затем моргнул и сосредоточился. – Нет, простите. Мне нужно уладить вопросы с детьми.

– Я вам могу взять кофе навынос. Но не настаиваю, конечно.

Патрик, вопреки здравому смыслу, засомневался и как будто даже задумался над предложением.

Харпер сделала шаг вперед и, вклинившись между ними, тихо обратилась к Патрику:

– Малышей нужно показать врачу как можно скорее. Во-первых, необходимо убедиться, что им не причинили никакого вреда, а во-вторых, это поможет расследованию. Неизвестно, что скажет врач, возможно, понадобится полноценная медицинская экспертиза.

При упоминании «медицинской экспертизы» Патрика, казалось, замутило. «Вот и хорошо, – подумала Харпер, – не отвлекайся от главного».

– Ну что, Патрик, кофе? – спросила Эми.

– Простите, – ответил он. – Не могу, не сейчас.

Эми выставила бедро, чуть выпятила и без того пухлую, подчеркнутую помадой нижнюю губу и протянула Патрику визитку. Глядя на него с притворным огорчением, она слегка улыбнулась:

– На случай, если захотите поделиться своей историей. Буду ждать.

С Харпер они обменялись не самыми дружелюбными взглядами, затем Эми развернулась на каблуках и направилась в сторону кафе. Подойдя к входу, она взяла под локоть какого-то проныру, слонявшегося неподалеку. Харпер успела расслышать: «Простите, можно вас на два слова? Я из «Мейл», – прежде чем они скрылись в здании.

Младенец в верхнем кресле неотрывно глядел на Харпер. Второй, тот, что в зеленом, вдруг закричал совсем по-чаячьи, и его голос заставил Патрика вспомнить кое о чем важном.

– Они скоро проголодаются, и что мне тогда делать? Они же питаются только грудным молоком.

– Можем по дороге в больницу купить молочную смесь, – ответила Харпер. – На первое время им хватит, а потом передадите их матери.

– Мы потащим детей в психбольницу? Так вообще можно? – Судя по выражению его лица, одна мысль об этом приводила Патрика в ужас.

Харпер ободряюще улыбнулась:

– Даже нужно. Обязательно, если уж на то пошло, это стационар исключительно для матерей с детьми.

– Ясно, – с сомнением сказал Патрик.

– В «Хоуп-Парк» работают чудесные люди. Ваша жена в надежных руках.

Патрик не сводил взгляда с малышей. Харпер догадывалась, о чем он думает: а дети? Они-то будут в надежных руках рядом с матерью? В конце концов, еще недавно она собиралась топить их в реке.

После ливня вода в Бишопе прилично поднялась – должно быть, стекала с холмов и собиралась здесь, на дне долины. Разлившаяся река доставала почти до самой дорожки, на которой они стояли. Патрик пристально посмотрел в глаза Харпер.

– Думаете, с ней все будет в порядке? – спросил он.

– Конечно. Ей просто нужно немного отдохнуть. Она сильная, это я вам точно говорю.

– Да, вы правы. Она сильная. Или была сильной. Пока не родила.

Харпер похлопала его по плечу, дважды, а затем наклонилась к детям:

– Все-таки они удивительно спокойные.

– Да? – Патрик рассеянно глянул на близнецов. – Да, наверное.

Он развернул коляску и покатил ее к машине, а оба младенца все смотрели на Харпер, до последнего не сводя с нее глаз.

Глава 21

Они ее связали. Как безумную. Вкололи бог знает что – и все тело ее обмякло, в голове поплыло. Загрузили в скорую, и она испытала облегчение – оттого что не видела больше ни зеленой коляски, ни перепуганного лица мужа, ни этих детей, этих подменышей, занявших место ее милых мальчиков, этих глаз, через которые на нее смотрело что-то жуткое, чужое.

Бах, бах – двери скорой захлопнулись, но машина никуда не поехала, вместо этого с ней кто-то заговорил. А может, вовсе и не с ней. Слов было не разобрать. Она все повторяла имена мальчиков: Морган, Райли, где же вы?

Кто-то из врачей скорой посветил ей фонариком в глаза.

– Не волнуйтесь, лапочка, – услышала она, – вы в безопасности. Давайте-ка сделаем глубокий вдох.

«Ишь, строит из себя заботливую, – подумала Лорен. – А минуту назад хватала меня своими лапами, мне больно было. Я тоже могу сделать больно. Могу укусить. Вот возьму и укушу».

– Где мои мальчики? – спросила она. Может, хоть эта тетка знает. Кто-то же должен знать.

– Следом приедут, солнышко. Они с вашим мужем.

– Нет, нет, нет, – помотала головой Лорен. – Вы не понимаете. Это не они. Не мои мальчики. Их забрали.

Позади нее раздался еще один голос – мужской:

– Да, было такое, но мы их вернули. Их забрали, но потом они нашлись. И мы поймали женщину, которая их украла.

Лорен слегка повернула голову. Она не видела его лица, но разглядела слово «полиция», выведенное белыми буквами на рукаве формы.

– Я же вам говорю, это не они, – настаивала Лорен. – Не знаю, что там было в этой коляске, но это не мои дети. Их подменили. Эти твари, они злые, это не мои малыши.

Ни врач, ни полицейский ничего не ответили.

– Вы хоть видели их? – спросила Лорен. – Вы на них вообще смотрели? В них же ничего человеческого.

– Лорен, вы испытали сильный стресс, – сказала врач. – Мы вам дали лекарство, оно поможет успокоиться.

– Нет, – сказала Лорен. – Нет.

Она не могла пошевелить ни руками, ни ногами, оставалось лишь мотать головой: нет, нет, нет. Это ритмичное движение успокаивало, и она продолжила двигать головой из стороны в сторону.

– Зачем вы меня связали? Вы что, везете меня в тюрьму?

Она задумалась о том, что сделала, – о том, как пыталась избавиться от гнусных подменышей, швырнуть их в реку. Никто как будто не понимал зачем, а ведь она столько раз объясняла: «Я должна вернуть их в реку, туда, откуда они пришли, тогда я получу моих малышей назад. Она держит их под водой, та женщина. Она там живет и утащила с собой моих детей».

Полицейский присел рядом с ней.

– Лорен, не переживайте, сейчас я вам все объясню. Вас не арестовали.

– Нет?

– Нет, моя хорошая.

– Тогда зачем связали? Отпустите, раз я не арестована.

– Это для вашей же безопасности. Мы вас госпитализируем по статье 136 закона о психиатрической помощи. Нам кажется, что вы пока что представляете опасность для себя и других, поэтому везем вас в безопасное место.

– О нет, – ответила Лорен, – вы вообще ничего не понимаете. Я не пыталась им навредить. Они там живут, ну что непонятного? Они явились оттуда, я просто хотела вернуть их домой. Им тут не место, а моим детям не место в реке. – Голос ее сорвался при мысли о малышах, бедных потерявшихся мальчиках, которые ждут ее там, под водой, и не могут дождаться. – Сами все поймете, просто отпустите меня, – шепотом взмолилась она. – Я знаю, что надо делать.

– Предварительная госпитализация длится семьдесят два часа, – сказал полицейский. – За это время вы пройдете освидетельствование, и врач решит, нужно ли вас госпитализировать по второй статье, это уже чуть подольше.

Три дня. Сколько времени пройдет, прежде чем Морган и Райли ее совсем забудут? Их надо найти прямо сейчас.

– Они не утонут, эти штуки в коляске. Они умеют плавать. Они в своем собственном обличье на детей вообще не похожи, выглядят как угри. Я их видела в больнице, у нее в корзине. А Морган и Райли и в бассейне-то еще не были, они же слишком маленькие. Они даже не поймут, что делать. Это неправильно, вы разве не видите? Я должна все исправить. Пожалуйста, просто отпустите меня, я прошу вас.

– Вам ужасно повезло вообще-то. Обычно мы в таких случаях сначала забираем в участок, но тут мы позвонили в «Хоуп-Парк», и оказалось, что у них как раз есть свободная койка, так что везем вас сразу туда. Там хорошо. Ну, всяко приятнее, чем в кутузке. – У полицейского вырвался смешок.

Лорен была вполне уверена, что говорит вслух, но почему-то никто ее не слышал. Может, лучше помолчать.

– Моя хорошая, вы поняли, что я сказал? – спросил полицейский.

Лорен отвернулась к стенке. Полицейский, похоже, куда-то делся, потому что следом у нее над головой раздался голос врача:

– Нигде не болит? А то упали-то вы о-го-го как.

«Ну да, упала, – подумала Лорен. – А не вы ли меня прижали к земле, связали руки, уткнули лицом в грязь? У меня везде болит. И это моя боль. Вам я ее не отдам».

Скорая тронулась с места, и Лорен закрыла глаза.


Через некоторое время машина остановилась. Открылись двери. Лорен на носилках выкатили наружу, она почувствовала прикосновение легкого ветерка, тепло солнечных лучей на коже. Глаз она не открыла и видела перед собой лишь красную внутренность век, насквозь просвеченную солнцем, изрисованную черной сеткой капилляров, ветвистых, точно молнии.

Ее закатили вверх по пандусу, не слишком церемонясь. Света стало меньше, в нос ударил запах хлорки и дрянной еды. Она услышала детский плач и зажмурилась еще сильнее.

– Лорен?

Нет.

Еще раз, чуть ласковей:

– Лорен? Вы спите?

Она повернулась навстречу голосу, чуть приподняла веки и увидела перед собой лицо женщины с добрыми глазами, обрамленными сеточкой морщин, и совсем не добрым, сжатым в тонкую линию ртом. Ее гигантские уши торчали в стороны, пробиваясь сквозь тонкую занавесь жидких, аккуратно причесанных и абсолютно белых волос.

– Где я? – спросила ее Лорен. В горле саднило, и она вспомнила почему – вспомнила, как выкрикивала имена детей, силясь перекричать грозу.

– Вы в «Хоуп-Парк-Эстейт», Лорен. Это психиатрическая клиника для матерей с маленькими детьми.

– М-м-м.

Мозг Лорен точно превратился в желе. По отдельности слова вроде были знакомы, но никак не желали обозначать что-то осмысленное все вместе. Клиника. Дети. Психиатрическая. Нет, ничего не понятно.

– Это безопасное место. Вы в безопасности.

– А вы кто? – спросила Лорен.

– Меня зовут доктор Саммер. Я психиатр.

– Я не сумасшедшая, – сказала Лорен. – Моих детей забрали.

– Я знаю. Не волнуйтесь. Их попозже привезет ваш муж. Я с ним только что разговаривала. Он ждет, пока их осмотрит врач, но вы не переживайте. Он говорит, что у ваших мальчиков все хорошо, они ведут себя очень спокойно.

«Это не мои мальчики. Это не мои мальчики. Это не мои мальчики. Врач увидит то же, что и я? Или они ее одурачат, как Патрика, как всех остальных?» Лорен тихонько плакала, пока психиатр делала какие-то заметки на листке бумаги, вставленном в планшет.

– У вас где-нибудь болит, Лорен?

Она кивнула. Да.

Последовал еще один укол, по телу разлилось тепло, и в голове стало легко-легко, точно желе заменили на сахарную вату. Руки и ноги отяжелели, будто сверху положили толстое одеяло, и Лорен провалилась в сон.

Ее разбудила резкая боль в руке. Она обнаружила, что больше не обездвижена, – может пошевелить руками и ногами. Открыв глаза, она увидела прямо перед собой лицо, покрытое розовым румянцем. Женщина в белом халате, с короткими черными волосами и маленькими глазками, улыбаясь Лорен, отошла от кровати со шприцем в руке.

– Ну, здравствуй, лапочка. Можешь сесть?

Комната была небольшая, вроде номера в дешевой гостинице, стены покрыты свежим слоем белой краски. У противоположной стены стояла пустая детская кроватка. Лорен не сразу поняла, что происходит, что с ней случилось, но мгновение спустя все воспоминания обрушились разом. Страх накатил громадной волной и отступил, выбросив ее, дрожащую, на берег этой чудовищной реальности. Медсестра, на бейджике которой было написано «Полин», сжала ее руку.

– Все хорошо, – сказала она, и, хотя в этих словах не было ни капельки правды, они почему-то звучали ободряюще.

– Где я? – спросила Лорен, и тут же вспомнила: клиника, дети, психиатрическая.

– В больнице. Ну, не совсем. У нас тут все же куда приятнее, чем обычно бывает в больницах.

– Психиатрическая клиника, – пробормотала Лорен.

Думают, я свихнулась. Лорен покосилась на медсестру. И эта тоже? Окно открыто, но забрано белой решеткой. Так не выбраться.

– Именно, – сказала Полин. – Мы тебя быстро приведем в порядок.

«А то я сейчас не в порядке, – подумала Лорен. – У меня детей забрали – вот что не в порядке». Она взглянула на дверь – прочная, коробка металлическая. На медсестре был толстый кожаный пояс, с него свисала цепь. Ключи от дверей. Никакая это не медсестра. Это надзирательница.

– А что с детьми? – спросила Лорен. – Они тоже здесь?

– Еще нет. Но скоро будут – твой муж их уже везет. А пока вот молокоотсос.

Лорен взглянула на свою грудь. Спереди на майке расплылись два мокрых пятна. Только теперь она почувствовала боль. Грудь была полная, набухшая, молоко уже подтекало. Срочно надо сцеживать.

– А как же мои мальчики? – сказала она. – Они же не ели, они голодные.

– Не переживай, их уже наверняка покормили из бутылочки.

Кто покормил? Патрик? Да он и смесь-то развести не сумеет. А если он им дал бутылочку, не остудив? Они же обожглись! Впрочем, какая разница, это ведь не ее дети. Те, что у Патрика, – не ее. А где ее малыши…

У Лорен перехватило дыхание, прежде чем она успела додумать эту мысль.

– Давай-ка я тебе помогу, – сказала медсестра, продемонстрировав жуткие зубы и обдав Лорен вонючим дыханием. Она держала в руках две пластмассовые воронки, соединенные длинными трубками с бутылочками для молока.

Молокоотсос зажужжал, и почти сразу давление в набухшей груди ослабло. Сцеживалось очень быстро, бутылочки моментально наполнились.

– Погоди, – сказала медсестра. – Надо слить.

– Зачем сливать? – спросила Лорен. – За пару часов с ним ничего не случится.

– Солнышко, в нем препараты, которые тебе давали. Они выходят с молоком.

Препараты. Глаза у нее все еще слипались. Сколько времени пройдет, прежде чем она снова сможет кормить своих детей? Это же ее работа. Ее предназначение. Самая ее суть. Ее тело этого требовало. Но кормить этих мерзких подменышей? Она вспомнила лица детей – какими они стали после возвращения. Одна мысль о том, чтобы дать этим существам грудь, вызывала тошноту.

– Дети, – начала Лорен осторожно, – те, которых везет Патрик… Вы не знаете, это те же самые, которых нашли у реки?

Едва договорив, она пожалела о том, что открыла рот. Не надо так говорить, Лорен. Звучит как бредни сумасшедшей.

Ответ прозвучал не сразу.

– Конечно. Твои детки – Морган и Райли, правильно? Никаких других там нет.

К молокоотсосу присоединили две новые бутылочки, и он продолжил работать: вжух-вжух, чвак-чвак. Медсестра полезла в карман и достала оттуда блокнот с ручкой. Это еще зачем?

– Ну да, конечно, – спохватилась Лорен. – Я знаю, простите. Просто устала ужасно, а тут еще эти лекарства и все остальное. Сама не знаю, что говорю. – Она попыталась засмеяться, но вышло натянуто.

Полин раскрыла блокнот. Да она не просто надзирательница. Она шпионка.

– Совсем не обязательно это записывать. В смысле вот то, что я сказала.

Крошечные глазки Полин смерили ее хитрым взглядом.

– Прости, солнышко. Ты сейчас под наблюдением. Все обязательно записывать.

– Да, но это не надо. Я знаю, что они мои. Морган и Райли. Ужасно хочу их увидеть. Не знаю, зачем я это сказала, я не то имела в виду.

– Ты уж извини, – ответила Полин и поднесла ручку к бумаге.

– Ну пожалуйста, – взмолилась Лорен.

Без толку. Каждая строчка будет использована против нее. Доктор прочтет эти записи и решит, что она сумасшедшая.

Дописав, медсестра убрала блокнот, повернулась к Лорен и, притворно улыбнувшись, потрепала ее за плечо. Лорен, все еще подключенная к молокоотсосу, сидела прямо, ни на секунду не расслабляя ни одну мышцу. Она не могла определить, о чем думает Полин, эта тюремщица, эта шпионка, переодетая в медсестру.

Еще две бутылочки успели почти наполовину наполниться белой водянистой жидкостью, прежде чем потоки молока иссякли до тоненьких ручейков. Полин отнесла их в ванную, Лорен услышала плеск, затем на мгновение открыли кран, и в следующую секунду медсестра вернулась в палату и начала убирать молокоотсос в чехол вместе со всеми трубками. Она взглянула на Лорен и снова улыбнулась, все так же натянуто и равнодушно:

– Психиатр скоро зайдет поговорить.

– Вы все думаете, я чокнутая, да?

Полин присела на кровать рядом с Лорен.

– Ой, вот только при докторе Саммер слово «чокнутая» не говори. Она его терпеть не может.

– Ну а что вы тогда думаете, если не это? Шизанутая?

Сестра Полин прыснула, но тут же прикрыла рот рукой и нахмурилась, изо всех сил стараясь выглядеть обеспокоенной.

– Лапочка, ты просто испытала сильный стресс. И он тебя подкосил, вот и все. Мы тебе поможем.

– Мне надо домой. Думаете, меня долго здесь продержат?

– Доктор Саммер свое дело знает. Как поговоришь с ней, сразу себя лучше почувствуешь.

– Да я и так себя нормально чувствую, – сказала Лорен, и сама себе показалась ужасно разумной и очень вменяемой. Чего же она сейчас-то не записывает?

– Ты не переживай, моя хорошая, – сказала Полин. – Давай-ка я тебе чайку принесу. Попьешь, а там уж и доктор Саммер подойдет.

Глава 22

Перед тем как начать, врач объяснила, что именно собирается делать: осмотрит мальчиков, проверит все «закутки и складочки», а затем взвесит.

– Ничего неприятного. Понимаю, что они и так сегодня многое повидали.

Патрик на это ничего не ответил, лишь взглянул на Харпер, и та послала ему очередную ободряющую улыбку. Не самое уместное замечание со стороны врача, учитывая обстоятельства. Никто не знал, что именно они повидали, что с ними делали, а чего не делали весь тот час, пока длились поиски. Патрик, если они с Харпер хоть капельку похожи, наверняка перебирает сейчас в голове бесконечное множество чудовищных вариантов, а воображение все подбрасывает и подбрасывает новые. Единственная разница между ними – между отцом и офицером полиции – в том, что ей и воображение не нужно, она и так прекрасно знает, как низко может пасть человек. Как бы ни был силен его страх, что с мальчиками произошло нечто ужасное, уверенность Харпер в том, что могло быть и хуже, гораздо, гораздо хуже, – все равно сильнее.

Врач попросила раздеть малышей, и Харпер, стоя рядом, наблюдала, как Патрик неуклюже возится с детскими одежками, как стягивает желтый комбинезон с Моргана своими неумелыми руками. Каждый предмет одежды он передавал Харпер, которая помещала его в подписанный пакет для улик. Когда он начал раздевать Моргана, тот проснулся, но не заплакал. Только замолотил ножками и, кажется, повеселел, когда доктор скорчила рожицу. Райли, все еще пристегнутый к автомобильному креслу, снова издал свой чаячий крик, и Морган ответил ему точно таким же возгласом. Врач посмотрела на Патрика и улыбнулась.

– Как мило, – сказала она. – Скоро у них уже будет свой язык.

– Угу, – пренебрежительно хмыкнул Патрик, явно не слишком-то в это веря.

Харпер тоже слышала, что близнецы иногда изобретают свой особенный язык, никому кроме них не понятный. Удивительная штука, одновременно любопытная и пугающая.

Вскоре младенцы, успешно освобожденные от одежек, уже лежали бок о бок в больничной тележке.

– Я бы еще хотела снять с них подгузники, если папа не против, – сказала врач.

– Конечно.

Врач вопросительно взглянула на Харпер, и та кивнула – давайте. Сняв подгузник, врач перевернула голого малыша на живот и принялась светить медицинским фонариком на кожу, осторожно раздвигая пухлые складочки рукой, затянутой в перчатку. Затем снова положила на спину, посветила в рот. Патрику явно было непросто наблюдать за этим, губы его дрожали. Он медленно поднял руку, закрыл ладонью рот, Харпер заметила, что в его глазах стоят слезы.

То же самое врач проделала и со вторым младенцем, а затем, уложив обоих обратно в тележку, сказала:

– Ничего примечательного не вижу.

– Так, – глухо ответил Патрик, – что это значит?

– Это значит, что, по моему мнению, признаков жестокого обращения нет. Никаких травм, – врач перевела взгляд на Харпер, – никаких, м-м, видимых глазу инородных предметов, жидкостей или чего-то еще.

Патрик издал жалобный стон – смесь отвращения и облегчения, и закрыл глаза руками, а когда отнял их от лица, на его висках еще какое-то время оставались белые следы. Врач снова надела на младенцев подгузники, а затем повернулась к компьютеру и принялась делать записи.

– Папе уже можно их одевать, – бросила она через плечо.

Патрик взглянул на младенцев, которые лежали в тележке, пуская пузыри, и достал из сумки два чистых комбинезона: желтый и зеленый. Держа по одному в каждой руке, он на мгновение застыл, а затем медленно поднял глаза на Харпер с выражением смятенного ужаса на лице. Он беспомощно переводил взгляд с одного комбинезона на другой, с одного младенца на второго. Кто из них кто?

– Вы видели, как они до этого лежали? – спросил он тихим, срывающимся голосом.

Харпер понятия не имела. Ужас Патрика отразился в ее взгляде, она так же беспомощно пожала плечами. Вроде бы слева Морган. Но точно ли доктор положила их обратно в том же порядке? Харпер не обратила внимания.

Патрик вгляделся в лица мальчиков, взял одного на руки, перевернул. Малыш тут же расставил ручки и ножки в стороны, будто крохотный парашютист. Патрик положил его обратно, взял второго. Никак не отличить. Они же одинаковые.

– У них нет родинок или чего-то такого? – спросила Харпер.

– Нет, – ответил Патрик. – Желтый для Моргана, зеленый для Райли. Лорен еще хотела накрасить им ногти, а я не позволил. Вот тупица!

– Откуда вам было знать, – сказала Харпер вслух, про себя согласившись, что это и впрямь было довольно глупо с его стороны.

Взгляд Патрика скользнул на весы, стоявшие справа от тележки. Ну конечно, хотя бы весить-то они должны по-разному. Можно проверить записи и определить, кто есть кто. Харпер позволила себе немного расслабиться.

Патрик обратился к врачу:

– Э-э, простите, вы не могли бы мне еще разок сказать их вес?

Нажав что-то на клавиатуре, врач прокрутила экран вниз.

– Ах да, представляете, вес у них совершенно одинаковый. Четыре шестьсот двадцать. Невероятно. Как-то ждешь, что один будет покрупнее, а второй поменьше, хотя бы на несколько граммов, а вот. – Врач рассмеялась, но, увидев выражение лица Патрика, тут же умолкла и поднялась с кресла. – О нет, вы что, не можете их…

– Разумеется, могу! – огрызнулся Патрик. – Просто хотел убедиться. Слава богу, я еще способен узнавать собственных детей, благодарю за беспокойство.

Он взял на руки того, что лежал левее, и принялся решительно надевать на него желтый комбинезон. Врач, залившись малиновым румянцем, отвернулась обратно к монитору и продолжила печатать.

«Ну что ж, – подумала Харпер, – кто бы это ни был раньше, теперь это Морган».

Пока Патрик сражался с застежками на комбинезоне новоиспеченного Моргана, оба младенца пристально и спокойно смотрели на Харпер. Как будто знали, что он сделал, и хотели дать ей понять: мы знаем.

Глава 23

При отделке психотерапевтического кабинета в стационаре про малышей явно не забывали. На потолке закрепили плакаты с контрастными орнаментами из черных и белых полос – такие интересно разглядывать младенцам. На одной из стен нарисовали желтого медведя с красным воздушным шариком в лапах. Лорен взглянула на толстый ковер между кресел, на скрещенные ноги доктора Саммер в пастельно-голубых туфлях на низком каблуке. Рядом с креслом доктора стоял маленький столик, на котором лежали планшет для записей и ручка. Рядом с креслом Лорен – две пластиковые коробки: одна ярко-красная, полная книжек для малышей с плотными картонными страницами, вторая желтая – с погремушками и тканевыми шуршалками в виде листиков.

– О чем вы думаете, Лорен? – спросила доктор Саммер.

Лорен перестала разглядывать комнату и уставилась на свои руки, сложенные на коленях.

– Я думала о своих детях, – сказала она.

– Можете сказать, о чем конкретно вы думали?

– Я скучаю по ним.

Доктор Саммер поставила ноги ровно, затем скрестила заново, поменяв местами. Кожа у нее на ногах гладко блестела, казалось, волосы на ней не растут от природы. Икры, с отчетливым рисунком капилляров, выглядели чуть обвисшими.

– Вы знаете, почему вы здесь?

Лорен заметила у себя на большом пальце засохшее пятно грязи, потерла его.

– Думаю, да, – ответила она. – Я перенервничала и распереживалась.

– Вы нервничали, – сказала доктор Саммер, делая пометку на планшете.

– Да. Мальчики пропали, я не знала, где они, чуть с ума не сошла, пока их искали. Не знаю, что может быть ужаснее.

– Вы не знали, где они.

– Нет. Не знала даже, найдут ли их вообще. Вы себе не представляете, каково это.

– Расскажите мне, Лорен. Я хочу понять.

Лорен долго молчала, думая о том, что на ковре между креслами могли бы лежать ее мальчики – они бы улыбались, дрыгали ножками. Так странно сидеть в этой комнате без детей. Моргану бы страшно понравились черно-белые плакаты, а Райли бы затискал шуршащие матерчатые листочки.

– Расскажите, что случилось, когда малышей нашли и вернули вам, – сказала доктор. – Что вы почувствовали?

Вопрос был явно с подвохом – она ведь и так знала, что случилось. Лорен попыталась сообразить, что именно от нее хотят услышать.

– Сперва я была просто счастлива. Их ведь не было… я даже не знаю, как долго. Ощущение, что целую вечность.

Доктор молча ждала, и через некоторое время Лорен сказала:

– Так что, когда их вернули, это было самое прекрасное чувство на свете.

Больше ей добавить было нечего, хотя доктор Саммер все еще молчала, явно рассчитывая на продолжение.

– И что произошло потом?

Лорен посмотрела мимо нее, в небо за окном. Вдалеке виднелось несколько громадных деревьев. Откуда-то снаружи доносился смех. Детский – может быть, годовалого малыша или чуть постарше. Она попыталась вообразить, какими станут ее мальчики, когда подрастут, но перед глазами вставали лишь жуткие, непроницаемые лица тех существ на берегу реки. Доктор Саммер чуть наклонила голову, чтобы оказаться в поле зрения Лорен. Ну и лицо у нее все-таки, до странности необычное. Неужели, когда она была маленькой, ее родителям никто не говорил, что лопоухость можно исправить?

– Лорен, – сказала она, – вы упомянули, что распереживались. Как вам кажется, почему вы так себя чувствовали?

– Не знаю.

Она прекрасно знала.

– Это было как-то связано с детьми? Вы только что сказали, что сильно по ним скучаете. Почему, увидев их, вы так сильно расстроились?

Лорен посмотрела ей прямо в глаза. Приоткрыла рот, чтобы заговорить, но так ничего и не сказала.

Доктор Саммер долго и терпеливо ждала, а затем спросила:

– Полицейский, который вас привез, рассказал, что вы пытались столкнуть коляску в реку. Зачем, Лорен?

Лорен опустила глаза:

– Не знаю.

Хотя и в этот раз она прекрасно знала. Ответ пронесся у нее в голове: «Я хотела вернуть их туда, откуда они пришли. Надеялась, что если сразу отправлю их обратно в реку, то получу моих мальчиков назад».

– Я на вашей стороне, Лорен.

«Она считает, что я сумасшедшая, – подумала Лорен. – А я разве сумасшедшая? Правду я ей сказать не могу, это уж точно».

– Просто… Я на секунду подумала… Это прозвучит очень глупо…

– Что бы вы мне ни сказали, я не сочту это глупостью. Правда. Можете мне довериться.

«Нет, – подумала Лорен, – не могу я тебе довериться, когда ты постоянно что-то записываешь». Кто будет это читать? Как долго они хранят эти записи, прежде чем выбросить их, начать твою историю с чистого листа? Лорен понимала, что лучше бы смолчать, но вместе с тем испытывала острую потребность объясниться. Может, если объяснить как следует, ее отпустят? Надо сказать хоть что-то, какую-нибудь полуправду, иначе эта карга так и будет допытываться.

Лорен кашлянула, прочищая горло.

– Ну, мне на мгновение показалось, что это не мои дети. Но я ошиблась, теперь я понимаю, что это были они. И есть. Я знаю, что это мои дети.

Пока она произносила эту ложь, внутренний голос тихонько нашептывал ей в ухо правду: я знаю, что это подменыши, в жизни ни в чем не была так уверена. В ее голове эти мысли звучали так отчетливо, что она боялась случайно произнести их вслух, не заметив. «Может, я и вправду сошла с ума? – думала она. – Могло же такое случиться? Вдруг я ошиблась, и это на самом деле мои мальчики, и все было зря? Я чувствую, что это не они. Но могу ли я доверять этому чувству?»

Доктор Саммер что-то записала.

– Может, вы еще что-нибудь хотите мне рассказать?

Лорен сглотнула.

– Я только хотела объяснить, что понимаю, насколько безумно все это звучит. Прекрасно понимаю. Это ведь что-нибудь да значит, правда? Мне не кажется, что нормально думать такое. Как по мне, так это безумие. А настоящие-то психи ведь всегда уверены, что они нормальные. Я хорошо понимаю, как это выглядело со стороны, честно.

– Лорен, мы здесь не используем это слово. Для нас не существует никаких «психов», в этих стенах мы не навешиваем оскорбительных ярлыков. Я хочу, чтобы вы понимали, вас никто не осудит. Нет ничего такого, о чем вы не могли бы здесь рассказать. Это всего лишь слова и эмоции, которыми вы можете поделиться, ничего не боясь, и с которыми мы можем разобраться. Вам не нужно ничего от меня скрывать. Я хочу вам помочь, а откровенность – первый шаг к вашему восстановлению.

«Но откровенна ли она со мной? – подумала Лорен. – Неужели я правда могу не боясь рассказать ей все, что чувствую? Не слишком-то верится. В самых темных глубинах моей души таятся такие вещи, в которых я даже себе не могу признаться».

– Это все моя вина.

– Вы думаете, что это вы виноваты?

– Да. Если бы я их не оставила без присмотра, если бы не заснула, она бы не смогла их забрать, ведь так?

– Вы видели, кто их забрал?

– Нет. Но мне вроде бы говорили, что ее поймали.

А точно говорили? Ее уверенность в этом вдруг пошатнулась. Если и правда поймали, была ли у нее корзина с другими детьми? Лорен отчаянно хваталась за ускользающие воспоминания. Вот она стоит на берегу реки, с ней рядом коляска: они нашлись, они здесь, это же чудо – она была так счастлива в этот миг и только потом, заглянув им в глаза, все поняла. Джо Харпер сказала там, на мосту, под дождем: ее задержали. Всего на одно блаженное мгновение Лорен снова почувствовала себя живой, целой. Но уже тогда было поздно, мальчиков уже подменили.

Доктор Саммер сделала несколько длинных пометок на своем листке, и Лорен заволновалась: «Что там такое, что я сказала не так?» Она подалась вперед, пытаясь подсмотреть, но доктор наклонила планшет так, что видно не было.

– Когда вам вернули Моргана и Райли, что вы увидели?

– Детей увидела. Моргана и Райли.

Только это были не они.

– Может быть, они выглядели как-то иначе, и поэтому вам показалось, что это не ваши дети?

«Да», – подумала Лорен.

– Нет, – сказала она вслух. – Выглядели как обычно. Мне всего на секунду что-то померещилось. Я была не права. Я ошиблась.

«Я не знаю, что это за существа, – добавила она про себя, – но это точно не Морган и Райли».

Доктор все писала и писала. Что она там пишет? Это не то, что она хотела услышать?

– Увидев, как на вас повлияло произошедшее, полиция решила направить вас к нам. Вы понимаете, почему они так поступили?

«Ну, это потому, что я пыталась столкнуть коляску в реку, – подумала Лорен. – Могли бы и в тюрьму упрятать, но не стали – решили, что я сумасшедшая, и вместо этого отправили сюда. Так что, возможно, еще не все потеряно».

– Я не хотела им навредить. Я понимаю, не стоило пытаться отправить их обратно в реку.

– Вы говорите, что не хотели им навредить.

– Ну, они ведь все-таки чьи-то дети. Не надо было так делать.

– Чьи-то дети?

Черт.

– Мои дети. Я хотела сказать, мои дети. На минуту мне показалось, что не мои, и поэтому я просто… не знаю что. Но точно знаю, что это было неправильно.

«Да не мои это дети, – думала она. – Это дети той женщины, той жуткой оборванки из больницы. Но ведь мне это все приснилось, и на самом деле ее не было? Или была? Видимо, все-таки была, раз теперь ее поймали. Что со мной такое?»

Доктор Саммер снова что-то записывала, склонившись над своим планшетом. Когда ручка перестала бегать по бумаге, она подняла голову и улыбнулась. Лорен вдруг поняла, что страшно устала.

– Мы принесем малышей, чтобы вы могли побыть с ними.

– Ладно, хорошо, – сказала Лорен, про себя подумав: не надо, не приносите их.

Она так усердно старалась сохранить спокойное выражение лица и не выдать паники, стремительно нараставшей в груди, что у нее задергался глаз, пришлось прижать пальцы к векам. «Я не хочу их видеть, – думала она. – Надо найти настоящих малышей, моих Моргана и Райли. Она их спрятала, поместила в тела тех, других – из реки. Им наверняка не нравится быть угрями, этими склизкими существами. Они не умеют плавать, не умеют дышать под водой. А если та женщина, что забрала их, сейчас в полиции, значит, они там совсем одни. Несчастные, одинокие, зовут маму, но никто не приходит».

Доктор Саммер смотрела на нее, нахмурившись. Лорен была уверена, что не произнесла всего этого вслух. Почти уверена.

«Я думаю, та женщина живет в реке.

Не надо этого говорить. Я что, это вслух сказала?»

Доктор отложила планшет и подалась к Лорен, сложив на коленях руки.

– Поспешных выводов мы делать не будем, – сказала она. – Во всем вам поможем и поддержим, сотрудники у нас опытные, все уже давно работают с мамами и малышами. Когда деток привезут, мы сделаем все, чтобы вам было комфортно, и с этого начнем нашу с вами работу.

Лорен сглотнула. В горле стоял ком. Надо держать себя в руках, это единственный способ поскорее отсюда выбраться и все исправить. Та женщина наверняка будет ставить условия, но Лорен на все готова. Не готова только сдаться, позволить ей забрать малышей навсегда. Она заставит эту женщину поменять младенцев обратно, на что угодно пойдет ради этого.

– Лорен, расслабьтесь. С нами вы в безопасности.

Доктор Саммер накрыла своей ладонью ее руки, сложенные на коленях, крепко сцепленные. Ее голос звучал ласково, и Лорен смотрела ей в глаза, стараясь казаться спокойной, стараясь дышать глубоко, медленно.

– Я понимаю, что сейчас вам тяжело провести черту между реальностью и симптомами вашей болезни.

Лорен помотала головой. Какую бы болезнь ей ни приписывали, надо убедить врачей, что это ошибка, что она в порядке. Мольбы тут не помогут. Здоровый человек умолять не станет.

– Нет, я в порядке, я теперь все понимаю.

Доктор Саммер откинулась на спинку кресла, мельком взглянула на дергающуюся ногу своей пациентки. Лорен подняла руку и, проведя ей по покрытому испариной лбу, положила на колено в попытке унять беспокойную ногу.

– Это очень хорошо. Это значит, мы двигаемся в нужном направлении, – сказала доктор Саммер и, поднявшись, добавила: – Пока можете подождать у себя. Когда Патрик приедет с Морганом и Райли, я вам сообщу.

– Сколько вы меня здесь продержите? – спросила Лорен, думая: «Сколько времени пройдет, прежде чем я начну искать моих мальчиков?»

Доктор снова присела – на самый край сиденья.

– Давайте пока не будем думать о сроках.

– А выходить я могу? В смысле вы меня будете выпускать иногда?

– Мы вам поможем, Лорен. Сделаем все, чтобы вы были хорошей матерью для ваших мальчиков, самой лучшей.

Вот он, поняла Лорен, – поворотный момент. В этих словах таилась угроза, но чем именно угрожали, было неясно. Видимо, придется играть в эту игру, даже не зная правил. Она выдавила из себя улыбку, хотя на самом деле ей хотелось закричать: выпусти меня! Выпусти, пока еще не поздно!

– Я понимаю, – сказала она.

– Отлично, – ответила доктор и, снова поднявшись, достала ключи, чтобы открыть тяжелую дверь. Лорен подумала, что никогда не привыкнет к этому звуку: глухой стук проворачивающихся цилиндров, лязг цепочек для ключей. Доктор Саммер оставила дверь открытой, и ровно одно мгновение Лорен надеялась, что ей разрешат выйти одной, без сопровождения, но в следующую секунду вошла сестра Полин, чтобы проводить ее в камеру. Медленно шагая по коридору в компании бесстрастного надзирателя, Лорен чувствовал себя так, будто ее ведут на эшафот. Она смотрела под ноги, на уродливые резиновые башмаки, в которые ее здесь обули, но, едва услышав, что кто-то идет навстречу, поскрипывая такими же резиновыми тапками, подняла голову. Незнакомая женщина, шаркая по полу ногами, везла коляску, из которой доносился слабый детский плач. К ней тоже была приставлена надзирательница. Женщина до последнего шла, уставившись в пол, но, поравнявшись с Лорен, все же подняла взгляд – растерянный, лишенный всякой надежды. Глядя на ее осунувшееся лицо, запавшие глаза, Лорен невольно задумалась, не выглядит ли она сама точно так же.

Снова оказавшись в комнате с видом на внутренний двор и высокую ограду вдалеке, тюремщица и заключенная уселись в кресла.

– Включить телевизор? – спросила Полин.

Лорен кивнула, а затем спросила:

– Не знаете, когда Патрик приедет с детьми?

– Извини, лапочка, не знаю. Да скоро уж должны приехать. Ты, наверное, ждешь не дождешься.

Лорен уставилась в телевизор, по которому показывали реалити-шоу «Побег из города», и приказала себе успокоиться, вести себя как обычно, будто ничего не случилось. Почувствовала, как задергалась щека, потерла ее рукой, постаралась выровнять дыхание. Она боялась, что не справится. Не сможет, сидя в одной комнате с этими существами, делать вид, что это ее дети. Как же сильно она скучала по своим мальчикам.

Глава 24

Въезд на территорию клиники «Хоуп-Парк-Эстейт» закрывали безликие металлические ворота, неоспоримая современность которых довольно плохо сочеталась с обрамлявшими их старинными колоннами из камня. Машина Патрика так и осталась стоять у реки, поэтому, после того как малышей осмотрели, Харпер повезла всех троих в клинику на своей. Она почти вплотную подъехала к домофону, протянула руку и нажала на кнопку вызова, над которой красовался бело-синий логотип Национальной службы здравоохранения. Из динамика донесся гнусавый женский голос:

– Да?

– Детектив Джоанна Харпер и Патрик Трантер. Мы приехали к Лорен Трантер. Дети с нами. Нас ожидают.

– Посмотрите, пожалуйста, в камеру, – сказала невидимая привратница. Патрик наклонился поближе к окну, чтобы его было видно. Камера повернулась к ним на своей тоненькой ножке и издала цифровой звук затвора, давая понять, что снимок сделан. Ворота начали тряско и ужасающе медленно отъезжать в сторону, по сантиметру открывая взору зеленую территорию клиники.

Из лужайки размером с доброе сельскохозяйственное поле торчали три или четыре гигантских дуба. Роскошный пейзаж создавал обманчивое ощущение благополучия, но иллюзия разбивалась о железные ворота и высокую ограду по периметру, которую пытались, не слишком успешно, замаскировать низенькими кустами. Это, безусловно, прибежище для тех, кто оказался в сложной ситуации, но не только, – еще это самая настоящая тюрьма. По пути к парковке Харпер обратила внимание на людей, гуляющих по территории группами по двое или трое, – кто-то катит перед собой коляску, кто-то, устроившись в теньке, играет с детьми. Ко всем без исключения пациенткам приставлено по медсестре в белом халате.

Сама клиника помещалась в невысоком современном здании того типа, который мать Харпер называла «монстры из стекла и бетона». Неподалеку стояло величественное здание бывшей усадьбы, и рядом с ним этот новый корпус смотрелся лишь уродливее. Впрочем, усадьба, хоть и красивая, постепенно приходила в упадок – краска на двустворчатой входной двери облупилась, часть стекол в витражных окнах потрескалась, некоторые и вовсе выпали, и их заменили листами фанеры. Дом был окружен строительным забором – одинаковые сегменты металлической сетки, закрепленные на бетонных блоках. Мансардные окна темнели в островерхой крыше, точно пустые глазницы.

На парковке Патрик в мучениях собирал коляску. Ему стоило немалого труда отстегнуть ремни безопасности, вытащить детские кресла с заднего сиденья и установить их на раме. Пока он трудился, мальчики следили за его стараниями все с тем же неестественным спокойствием, лишь изредка помахивая кулачками. Они продолжали время от времени издавать эти странные звуки, напоминавшие крики чаек, вторя друг другу, перебрасываясь этими криками, точно мячиком.

Наконец закончив возиться с коляской, Патрик склонился над младенцем в желтом.

– Давай-ка улыбнемся, а, Морган? – Он пощекотал ребенка под подбородком, явно чувствуя себя не в своей тарелке. – Ну хоть разок, для папочки? Нет?

Затем на мгновение наклонился к Райли, и тот ответил ему пристальным взглядом, таким же угрюмым, как и у брата.

– И ты не улыбнешься? Ну, что поделать, у всех нас был тяжелый день.

Он осторожно покатил коляску к большому знаку «вход для посетителей». Харпер шла следом.

Из домофона у входной двери раздался тот же голос, что и у ворот, – их снова попросили назвать имена. Затем дверь открылась, и они вошли внутрь, но от больничного коридора их отделяла еще одна запертая дверь, на этот раз стеклянная. Первая дверь за ними закрылась, щелкнул замок – и они оказались заблокированы в вестибюле. В окошке за толстым стеклом появилась седая женщина в огромных очках. Она шевелила губами, но звука не было.

– Я вас не слышу. – Патрик постучал пальцем по уху.

Динамик ожил, из него раздался все тот же неприятный гнусавый голос. Слова звучали нечетко и не вполне успевали за движениями губ женщины.

– Простите, – сказала она улыбнувшись. – Забыла про кнопку. Вот ваши пропуска.

Под окошком открылся передаточный лоток, Харпер заглянула в контейнер. Внутри лежали два именных бейджика с надписью «Посетитель». Один она передала Патрику.

– У кого-нибудь из вас есть с собой оружие? – спросила женщина, глядя на Харпер.

– Нет, – одновременно ответили оба.

– Медикаменты? Рецептурные или нет.

– Э-э, парацетамол, – сказала Харпер. – Это считается?

– Да. Он у вас в сумке?

– Да.

– Можете положить таблетки в лоток, пожалуйста? А в коляске есть что-то?

– Только детская сумка, – ответил Патрик. – Подгузники там и все такое.

Женщина скривилась так, будто попытка пронести в клинику «подгузники и все такое» тянула на контрабанду.

– Вы не могли бы передать мне сумку? Я обязана ее проверить. Просто положите ее в лоток. И еще, если можно, ваши телефоны, кошельки и ключи. Свои вещи вы сможете забрать на выходе.

Когда все загрузили в контейнер, раздался писк и щелчок – внутренняя дверь открылась. В коридоре их встретила администратор.

– Мистер Трантер, у меня для вас сообщение от доктора Саммер. Она хочет поговорить с вами, прежде чем вы с мальчиками пойдете к Лорен.

Патрик ушел беседовать с психиатром, Харпер осталась ждать в коридоре. Она, конечно, вызвалась присмотреть за мальчиками, но в глубине души была рада, когда он сказал, что возьмет их с собой, – их пристальные взгляды уже начинали действовать ей на нервы. До ужаса хотелось спросить, всегда они были такие или это что-то новенькое, но, учитывая обстоятельства, вопрос казался не слишком уместным.

Через несколько минут в глубине коридора зажужжал автоматический замок, и из-за массивной двери показалась медсестра лет сорока с копной густых темных волос, обрамляющих миловидное лицо. Вполне могла быть фотомоделью в молодости, с такими-то огромными глазами и величественными скулами. Она быстрым шагом прошла мимо Харпер и постучала в дверь кабинета, в котором доктор Саммер общалась с Патриком.

– Я вас провожу, – сказала она, придерживая дверь, чтобы Патрик мог выкатить коляску. Получилось не с первой попытки – несколько раз она застревала в проходе, зацепившись колесами.

Доктор Саммер вышла в вестибюль следом. Пока медсестра запирала дверь кабинета, доктор по очереди глянула на мальчиков, чуть пожав их маленькие ручки.

– Надо же, какие спокойные, – сказала она. – Такие славные мальчики.

С улыбкой на губах она развернулась уходить.

– А вы со мной не идете? – спросил Патрик.

– Нет, но я буду наблюдать. – Она кивнула в сторону камеры, установленной на потолке, рядом с пожарной сигнализацией. – А с вами будут две медсестры, на случай, если вам понадобится помощь.

Патрик, точно заблудившийся ребенок, проводил ее растерянным взглядом широко распахнутых глаз. Харпер спросила:

– Хотите, чтобы я пошла с вами?

Он кивнул.

Следуя за медсестрой и Патриком по длинному широкому коридору, Харпер обратила внимание на картины – гигантские полотна с прямоугольниками основных цветов в разнообразных сочетаниях. Из-за этих картин, развешанных по белым стенам, коридор немного походил на галерею. Стоявшая вокруг тишина усиливала ощущение, что вести себя здесь полагается с почтительной сдержанностью, а за поведением каждого внимательно следят и неизменно находят, что оно оставляет желать лучшего.

Вдруг в одной из комнат чуть дальше по коридору что-то врезалось в стену – с такой силой, что привинченные к стене картины задрожали.

– Господи, – сказал Патрик, – это… – Он в отчаянии бросил взгляд на Харпер, точно спрашивая: это ведь не Лорен?

– Нет-нет, не о чем волноваться. – Медсестра, сняв с пояса рацию, поднесла ее к губам. – Персонал в седьмую палату, пожалуйста, – бодро проговорила она и, встретившись глазами с Харпер, улыбнулась. В стену снова что-то врезалось, на этот раз еще сильнее. Две медсестры, позвякивая ключами, пробежали по коридору и ворвались в палату.

– Что это было? – спросил Патрик.

– Вот мы и пришли, – сказала медсестра, остановившись у двери с номером одиннадцать. Она постучала, затем открыла небольшое окошко и заглянула внутрь. Раздался звук поворачиваемого в замке ключа, дверь открылась вовнутрь, и из-за нее показалась еще одна медсестра, заметно менее дружелюбная.

– Лорен, деточка, – позвала она, – тут к тебе пришли.

Лорен, настороженно ссутулившаяся в кресле у окна, казалась будто бы меньше ростом. Ее ноги были заляпаны засохшей речной грязью. Медсестра, открывшая дверь, присела в кресло с ней рядом, но осталась настороже, точно готова была вскочить в любую секунду. Лорен подняла глаза.

– Ой, – произнесла она, указав на коляску. – Ой, нет. Я думала, что готова, но нет, еще нет.

Она встала, попятилась и, упершись спиной в оконную решетку, замерла на месте, обняла себя руками, глаза ее широко распахнулись от страха. Патрик шагнул в комнату.

– Милая, – сказал он, – что такое?

– Нет, Патрик, пожалуйста, убери их. Прости, я не могу.

– Лорен… – пробормотал Патрик, но она замотала головой, все громче повторяя: нет, нет, нет. Медсестра заслонила ее собой, живым барьером встав между ней и мужем.

– Давайте попробуем попозже, – сказала она той сестре, что пришла с Патриком. Вдвоем они вывели его за порог, и медсестра Лорен захлопнула за ними дверь. В тишине коридора громко лязгнул замок.

Малыши в коляске выглядели напуганными и почти сразу расплакались, наморщив свои маленькие личики.

– Ну-ну, не плачьте, тише, – сказал им Патрик, качая коляску. Тише, разумеется, не стало. Было что-то механическое в том, как они плакали – настойчиво и непреклонно. Пока один делал вдох, второй вступал, не допуская ни мгновения тишины, заполняя пространство вокруг себя пронзительными воплями, которые составили бы достойную конкуренцию скрипу ножовки по металлу. Сквозь весь этот шум из-за двери палаты одиннадцать доносился приглушенный плач Лорен и тихое воркование медсестры, пытающейся хоть как-то ее утешить и успокоить.

У Патрика в глазах тоже стояли слезы. Харпер протянула руку и похлопала его по плечу. Она прониклась к нему сочувствием – теперь, когда видела его беспомощность, такое очевидное бессилие. Близнецы все плакали и плакали.

– Ну что ж, – сказала медсестра, берясь за ручку коляски и разворачивая ее в обратную сторону. – Кажется, мальчики чуточку устали. Может, немного пройдемся?


Обратно они с Харпер ехали молча до самого водохранилища Нью-Риверби, мерцающие серебристые воды которого заполняли долину, переливались через горизонт. После целого месяца жары озеро заметно обмелело. На обнажившемся берегу виднелись невысокие руины стен, а из самой середины, точно острие ножа, прорезавшее поверхность воды, торчал шпиль старой Селвертонской церкви.

Харпер было куда приятнее возвращаться без близнецов, она наслаждалась тишиной и покоем, воцарившимися в машине. Когда они выехали на виадук, Патрик, который до этого сидел ссутулившись, прижавшись виском к стеклу, поднял голову и несколько секунд молча разглядывал пейзаж за окном.

– Не надо было оставлять с ней детей. Это небезопасно.

– Мне кажется, не стоит переживать, – ответила Харпер. – В клинике обо всем позаботятся, они знают, как поступать в таких случаях. Врач ведь сказала, что Моргана и Райли не оставят наедине с Лорен ни на мгновение, пока не будут уверены, что это безопасно.

– Вы же ее видели.

– Да, – сказала Харпер. – Но ей помогут.

– Она не в состоянии заботиться о них. Надо было забрать их домой.

– Если бы вы их забрали, Лорен не смогла бы остаться в этой клинике. Там принимают только матерей с детьми. Поверьте, не в ваших интересах, чтобы ее перевели в общее отделение. «Хоуп-Парк», может быть, чем-то и напоминает тюрьму, но альтернатива… Лучше вам не знать.

– Почему? – спросил Патрик. – Что с ней не так?

В Селверском психиатрическом отделении специализированного типа она была лишь единожды – брала показания. Один из заключенных признался в давнем убийстве. Стоп, каких еще заключенных, упрекнула она себя. Пациентов, разумеется, пациентов, хотя, по правде говоря, больница эта оказалась пострашнее любой тюрьмы, в которой ей доводилось бывать. Сильнее всего Харпер всегда впечатляли детали: к примеру, этот звук, с которым чьи-то зубы ударились о металлическое изголовье кровати – фарфоровый звон, чавканье плоти; или другой звук – хруст суставов, треск натянутых до предела связок, когда кому-то умелым движением заломили за спину руки; и тот момент, уже после возвращения, несколько часов спустя, когда, стоя в собственной ванной, она машинально протянула руку, чтобы протереть зеркало, и тут только поняла, что пятна на ней самой – на лице, на белой рубашке – мелкие розовые кляксы слюны, смешанной с кровью, напоминание о том, как по коридору мимо протащили человека, окровавленного, задыхающегося.

– Не думайте об этом сейчас, – сказала Харпер, прикидывая, к кому обратиться в случае чего, как уберечь Лорен от этого места. – Туда ее не переведут. Она обязательно поправится, она очень любит своих детей.

– Ну да, – растерянно согласился Патрик. – И я раньше так думал.

Он попросил высадить его у дома сестры. Когда Харпер остановилась и заглушила двигатель, он вяло улыбнулся, поблагодарил ее и открыл дверь.

– А вы, оказывается, хороший человек, Харпер. У нас были некоторые разногласия, но сегодня я бы без вас не справился.

Она кивнула.

– Я свяжусь с вами, чтобы взять показания.

– Показания? Меня-то зачем допрашивать?

– Затем, что вы, кажется, знакомы с подозреваемой. Молодая женщина, волосы темные, длинные. Очень стройная. Весьма несговорчивая. Никого не напоминает?

– Нет, – ответил Патрик, но потрясенное выражение его лица говорило само за себя. Харпер точно знала, о чем он думает, потому что и сама думала о том же: как следила за ним, как увидела его – застукала – на парковке с той заплаканной девушкой, той же девушкой, которую сегодня поймали у реки. Как, еще не зная, что за ним наблюдают, он взял эту девушку под локоть и потащил куда-то, явно желая лишь одного – избавиться от нее поскорее.

Глава 25

В кабинете для допросов было жарко, хотя вентиляция явно работала: кондиционер под потолком жужжал и потрескивал – даже слишком громко, будто в нем что-то застряло. Государственный защитник Джеймс Крейс, молодой человек в модных больших очках с толстыми линзами, прижимал ко рту и носу платок, точно викторианский денди, спасающийся от смога. Еще до того, как Харпер успела сесть, ей стало ясно зачем: от подозреваемой исходил сильнейший запах пота и речного ила. Она полулежала в кресле напротив, прикрыв глаза, вокруг ее лица свисали нечесаные пряди грязных волос. Кто-то поставил перед ней пластиковый стаканчик с чаем. Из угла кабинета красным огоньком светила камера – значит, запись идет.

– Давайте с самого сначала, – сказала Харпер. – Мы проверили ваши отпечатки по базе, и похоже, что до сего момента у вас не было противоречий с законом. Система вас не распознала.

Подозреваемая промолчала.

– Мы также проверили номер вашей машины. Агентство регистрации транспортных средств вас знает. Но не могли бы вы подтвердить свое имя? Для видеопротокола.

Девушка снова ничего не ответила, и Харпер продолжила:

– Если хотите и дальше сохранять с законом хорошие отношения, очень советую все-таки подтвердить свою личность. Я не постесняюсь вам вменить воспрепятствование расследованию, если до этого дойдет.

Она подождала еще минуту, затем начала вставать из-за стола. Тут вмешался адвокат.

– Подождите, – сказал он. – Она будет сотрудничать, правда, Наташа?

Девушка пробубнила что-то нечленораздельное.

– Погромче, пожалуйста, – сказала Харпер.

– Меня зовут Наташа Даулинг.

– Вот и славно, – сказала Харпер. – Не так уж сложно, правда? Что ж, мисс Даулинг, расскажите мне, пожалуйста, что вы делали, когда мы с вами встретились сегодня днем?

Девушка, казалось, снова спряталась в свою раковину. Она молчала.

– Наташа, – сказала Харпер чуть мягче, – разговаривать со мной в ваших интересах. Ситуация у вас, мягко говоря, не самая выигрышная. Арестовали вас по подозрению в похищении, но обвинения могут выдвинуть и похуже – в деле замешаны дети.

– Вы же сами там были, – сказала подозреваемая после паузы. Ее голос звучал громче и глубже, чем прежде. – Вот вы мне и расскажите, что я делала.

– Я знаю только то, что видела. Я хочу, чтобы вы мне рассказали, что происходило с вашей точки зрения.

– И что это изменит? – сказала Наташа, протянув руку к стоявшему перед ней стаканчику. – Вы про меня уже явно все поняли, скажете нет? – Она глотнула чаю, но тут же выплюнула его обратно и с размаху поставила стаканчик на стол, прокомментировав: – Ну и дрянь. – Немного чая выплеснулось через край, на серой ламинированной столешнице расплылась бледная лужица. Белесая пленка остывшего молока уныло повисла на краю стаканчика мертвой, сморщенной молочной кожицей, вполне подтверждая ее мнение. Харпер бросила на стаканчик хмурый взгляд.

– Если хотите, расскажу вам, что я думаю, – сказала она.

– Я вся в предвкушении. – Наташа скрестила на груди руки.

– Я думаю, что у вас свои счеты с Патриком. Думаю, вы забрали его детей, чтобы ему отомстить.

– Кто такой Патрик?

– Вы прекрасно знаете, кто это. Я видела вас вместе около его офиса пару недель назад.

Наташа долго молчала. Адвокат успел несколько раз высморкаться, закашляться, извиниться, снова закашляться. Харпер со вздохом взглянула на часы. Она уже почти собралась уходить, когда девушка вдруг заговорила. Голос ее звучал совсем иначе – сделался тоненьким, почти детским.

– Я же вам тогда сказала. Так и знала, что вы мне не поверите. Какая разница, что я буду говорить, это ничего не изменит.

– Скажите еще раз. Для протокола.

Наташа говорила так тихо, что Харпер пришлось податься вперед, чтобы расслышать ее слова.

– Я их спасала.

– Спасали?

Наташа кивнула, дернула темной бровью.

– Это правда. Думала, меня за это поблагодарят, а не арестуют.

– В каком смысле спасали?

– В прямом – забрала их не я. Я их нашла – коляска была спрятана в лесу. Хотела поскорее передать полиции и решила срезать через реку, но застряла. И тут явились вы.

– Вас кто-нибудь видел? В смысле как вы нашли детей? Кто-то может подтвердить ваши показания?

Наташа покачала головой:

– Нет, я была одна. Именно поэтому совершенно не важно, что я скажу, так ведь?

Харпер задумалась. Могло ли это быть правдой? Мог ли кто-то другой украсть коляску? Она постаралась взглянуть на ситуацию непредвзято. Других подозреваемых у них не было, да и свидетелей тоже, кроме самой Харпер, – во всяком случае, больше никто пока не объявился. А видела-то она всего ничего – каких-то несколько секунд, сразу после того, как она выбежала за поворот речного русла, заметила в воде женщину с коляской, проорала: «Стоять! Полиция!» – и бросилась за ней. Наташа тут же отпустила коляску, выбралась на берег и сделала ровно то, что делают преступники, – попыталась сбежать. И все это за считаные мгновения, пока молния раздирала небо у них над головами.

– Зачем вы тогда побежали, если собирались передать детей полиции? Бросили их и попытались удрать. Не очень-то доблестный поступок.

Наташа опустила глаза.

– Это правда. Я запаниковала. Я знала, что вы из полиции, и понимала, как выгляжу со стороны – стоя посреди реки с этой коляской, с пропавшими детьми, которых все вокруг ищут. – Она снова посмотрела Харпер в глаза: – И ведь я не ошиблась?

– А как вы там оказались? Что вы вообще там делали?

– Гуляла. Отличное место для прогулок.

Какая очевидная ложь. Но напрямую выражать недоверие к словам подозреваемого – это мощный прием, очень действенный, его лучше попридержать. Поэтому Харпер просто спросила:

– С какой стороны вы пришли?

– Приехала из города. Припарковалась неподалеку.

– Но ни у пруда, ни у кафе вы машину оставлять не стали.

– И что?

– Да нет, ничего, просто гуляющие обычно паркуются там. А вашу машину мы нашли на границе леса, ближе к холмам. Кстати, как раз недалеко от того места, где вас задержали.

Наташа молчала, пристально глядя в глаза Харпер.

– Вы следили за Лорен в парке?

– Нет. Говорю же, я гуляла. С чего бы я стала за ней следить? Откуда я должна была знать, что она тоже приедет?

– Ага, – сказала Харпер. – То есть Патрика вы не знаете, но зато знаете, кто такая Лорен?

Крейс закатил глаза и, высморкавшись, начал что-то судорожно строчить. Когда Наташа взглянула на него, он выставил вперед ладонь: прекратите говорить. Она перевела взгляд обратно на Харпер:

– Я… Без комментариев.

– Для видеопротокола: так как обвиняемая отрицает факт знакомства с Патриком Трантером, я демонстрирую ей расшифровку переписки по эсэмэс.

Харпер положила перед Наташей планшет.

– Также для видеопротокола. Я зачитаю текст сообщений. Поправьте меня, если что-то будет не так.

Харпер начала читать нужный фрагмент со своей распечатки. Наташа не отрываясь смотрела на экран планшета.

Телефон Наташи Даулинг.


Патрику Трантеру (ПТ) от Наташи Даулинг (НД)


21.07, 01:45

Интересно, каково тебе будет, если я покончу с собой? Хоть заметишь?


01:51

Мне очень стыдно за последнее сообщение. Обещаю больше не писать. Мне просто очень плохо


12:03

Я знаю, что ты скорее всего откажешься, но, может, встретимся, попьем кофе? Просто поговорим. Мне очень нужно тебя увидеть


23:34

Не понимаю, как ты можешь вот так запросто отключить свои чувства. Я так не могу. Мне нужно с тобой увидеться


22.07, 00:09

Ты конченый ублюдок, ненавижу тебя, надеюсь, ты сдохнешь


НД от ПТ:


00:10

Это мое последнее сообщение. У меня недавно родились дети, жена нездорова. Мне жаль, если я причинил тебе боль, но у меня нет времени с тобой разбираться. Оставь меня в покое, пожалуйста. Надеюсь, ты обратишься за помощью, она тебе явно нужна


ПТ от НД:


00:39

Ты пожалеешь об этих словах. Очень сильно пожалеешь


01:44

Думаешь, разрушил мою жизнь, и можно теперь спокойно наслаждаться своей? Так не работает, нельзя и чужое растоптать, и свое сохранить.


07:48

Прости, пожалуйста, я не хотела. Я ужасно по тебе скучаю. Звони мне в любое время. Можно я тебя встречу с работы, попьем кофе?

Харпер положила распечатки на стол.

– В свете этих доказательств, может быть, расскажете мне, откуда вы знаете Патрика Трантера?

Наташа взглянула на адвоката, тот кивнул. Девушка устало подняла глаза на Харпер, затем снова опустила.

– Мы встречались. Ну или я думала, что встречаемся. Познакомились в баре, месяца четыре назад.

– И недавно он попытался разорвать ваши отношения?

– Да.

– Но вы этого не хотели.

– Пожалуй, так.

– Думаете, можно заставить человека вас полюбить, угрожая его семье?

– Я не угрожала.

– Ну как же, – Харпер ткнула в экран, – вот вы пишете, помимо прочего: «Нельзя и чужое растоптать, и свое сохранить». Вполне тянет на угрозу. А в свете сегодняшних событий именно так и будет истолковано: как угроза отнять у Патрика детей. Причинить ему боль, так же как он причинил боль вам.

Наташа одним пальцем отодвинула от себя планшет.

– Пишу, да. А еще я пишу: «Прости, я не хотела». Не делала я того, в чем вы меня обвиняете.

– Патрик – женатый человек. Вы не могли этого не знать, когда вступали с ним в связь. На что вы рассчитывали?

– Он говорил, что между ними давно ничего нет. Что у его жены серьезные проблемы с головой, и он живет с ней только потому, что о ней больше некому позаботиться, нужно время найти кого-то, сиделку какую-нибудь. Про детей я ничего не знала почти до самого их рождения. – Она вся напряглась, плотно сжала губы.

– Вы не знали, что его жена беременна?

– Нет. Узнала, только когда она уже должна была вот-вот родить.

– Можно понять, почему вы разозлились.

– Да.

– И почему хотели ему отомстить.

– Ну, может, и хотела, но не так же.

– Лорен – легкая мишень. К тому же остался-то он в итоге с ней, а не с вами. Нетрудно представить, почему вы могли бы ополчиться против нее и детей. Ведь это они стоят между вами и Патриком.

Наташа невесело усмехнулась:

– Бред. И вообще, я ее не знаю. В жизни с ней не встречалась, даже понятия не имею, как она выглядит.

– Ни одной их совместной фотографии не видели? И в соцсетях ее ни разу не искали? Если что, это нетрудно проверить – ваши ноутбук и телефон у нас.

Наташа выпятила нижнюю губу, точно капризный ребенок.

– Ну ладно, знаю я, как она выглядит.

– Значит, вы видели ее сегодня? Вы ее узнали?

Наташа не ответила. Крейс что-то шепнул ей на ухо, она буркнула:

– Без комментариев.

– Вы ехали за ней на машине, так ведь?

– Без комментариев.

– Где вы были тринадцатого июля?

– Без… Июля? Июль-то при чем?

– Эта дата вам ни о чем не говорит?

– Не знаю. Это было сто лет назад.

– Если верить переписке в вашем мобильном, в тот вечер Патрик вас бросил. Ровно в этот же день родились близнецы.

– Значит, сами знаете, где я была. На самом дне. Меня бросили, и, если я правильно помню, занималась я тем, что обильно заливала свое горе.

– В вашей переписке есть сообщение, где вы грозитесь прийти к нему домой. Он пишет, что находится в больнице, вы отвечаете, цитирую: «Ну что ж, раз так, может, загляну туда».

– Ну разумеется, я туда не пошла. На это вы намекаете?

– Жена Патрика уверена, что той ночью кто-то приходил в родильное отделение и угрожал ей. Есть запись, которая подтверждает этот факт, и очень скоро я получу ее полный анализ. Как вы думаете, Наташа, чей голос я услышу?

– Мне-то откуда знать? Судя по тому, что Патрик рассказывал про свою психанутую жену и ее воспаленное воображение, она все это сама и придумала.

Глава 26

За секунду до того, как открылась дверь, Лорен думала, что готова, но стоило ей увидеть коляску, как у нее перехватило дыхание. Ярко-зеленый цвет, который она сама же и выбрала, внезапно показался ей цветом речных водорослей. Патрик, всегда такой уверенный, выглядел растерянным и нерешительным – хватило одного его испуганного взгляда, чтобы маска спокойствия слетела с ее лица. Она почти физически ощущала присутствие этих существ в коляске, чувствовала, что они хотят к ней, ждут от нее чего-то, и невольно отпрянула, не смогла усидеть на месте, слишком силен был порыв. Но едва дверь закрылась за ними, едва она разжала пальцы и отпустила оконную решетку, чувствуя ошметки белой краски под ногтями, она поняла, что совершила громадную ошибку.

Из коридора доносился детский плач – чужой, не Моргана и Райли. Сознание Лорен было настроено улавливать крики ее малышей: их плач моментально выдергивал ее из любых размышлений, из груди тут же начинало сочиться молоко. Морган и Райли плакали каждый по-своему, а эти крики за дверью, высокие и пронзительные, казалось, сливались в один. Ее мысли, вместо того чтобы смешаться, зазвучали в голове лишь отчетливее. Грудь никак не отреагировала. Что и требовалось доказать: это подменыши. Ее ум и тело понимают это. Поэтому и ум, и тело подвели ее – она запаниковала, закричала, вцепилась в решетку, пытаясь сбежать, вместо того чтобы притвориться, будто все порядке, вести себя спокойно, продемонстрировать всем, что ее нужно отпустить.

Плач звучал все дальше и постепенно стих. Сестра Полин весьма покровительственным тоном объясняла ей, что все хорошо, просила успокоиться. Лорен почти сразу перестала плакать и села обратно в кресло, думая: я все испортила. Впору было бы впасть в отчаяние. Но нельзя. Нет на это времени. Морган и Райли пропали. А она не сумасшедшая, что бы они там себе ни думали.

– Ну, ты чего? – спросила Полин.

– Не знаю, – ответила Лорен. – Простите.

– Ты разве не хочешь повидать своих малышей?

– Хочу, – ответила Лорен. – Конечно хочу. Больше всего на свете.

Это была правда. Подумав о том, как сильно ей хочется увидеть Моргана и Райли, Лорен снова расплакалась, отчаянно и беспомощно, но почти сразу заставила себя остановиться. Чтобы снова увидеть малышей, придется сначала подпустить к себе этих самозванцев, притвориться, будто не заметила подмены. Нужно, чтобы медсестра поверила и убедила в этом врачей.

– Я сама не понимаю, что произошло. Пусть Патрик принесет их назад, я очень хочу их увидеть, правда.

– Не будем спешить, хорошо? Пока что малышей отправят в ясли, а потом, когда будешь готова, принесут тебе снова, договорились?

– Хорошо. Но когда?

– Ты не переживай, лапочка. Детки такое чувствуют.

– Я и не переживаю, я совершенно спокойна, – поспешно сказала Лорен, но вышло торопливо и, судя по взгляду Полин и ее вскинутым бровям, не слишком убедительно.

Медсестра включила ей телевизор, точно соску ребенку сунула. Затем достала блокнот и целую вечность строчила – записывала все, что Лорен сказала и сделала, все, чего не следовало бы знать психиатру. Рука Лорен дернулась – ей хотелось схватить этот блокнот и повырывать все страницы. Должен быть какой-то способ до него добраться.

В дверь постучали, чей-то голос крикнул: «Ужин!» Полин спрятала блокнот, поднялась и открыла дверь.

– Замечательно, спасибо, – сказала она кому-то, дверь скрипнула, закрываясь.

Полин вернулась с подносом, поставила его на колени Лорен. Мерзость. На липкой поверхности, притворяющейся деревом, стояли две пластиковые миски и тарелка с какой-то непонятной субстанцией, испускающей сильный запах мяса, жира и переваренных овощей. Ничего из этого Лорен по доброй воле не стала бы даже ко рту подносить. Приборы тоже пластиковые – металлические пациентам не доверяют. «Но ничего, из этих тоже можно сообразить что-нибудь острое», – подумала Лорен.

Медсестра наблюдает, важно не сплоховать. Ситуация не самая выигрышная, особенно после того, что случилось. Чтобы выбраться отсюда, пока еще не слишком поздно, нужен план.

Самое главное – не терять над собой контроля, нельзя допустить новых ошибок. Где-то там Морган и Райли ждут, когда она их спасет, и никто, кроме нее, не понимает, что на самом деле произошло. Существам в телах ее малышей удалось одурачить всех остальных. Это, в общем, и неудивительно – она и сама бы не поверила, что так бывает, если бы это не происходило с ней прямо сейчас. Но почему это случилось именно с ней? Может, она это все заслужила, потому что была плохой матерью? А может, потому, что не полюбила малышей сразу, в ту же секунду, как они появились на свет, – как все нормальные матери?

Это правда, сразу не полюбила, зато полюбила позже. Любовь просочилась в нее капля за каплей. Медленно. Точно она пила ее маленькими глоточками. Любовь одурманивала. Накапливалась. Разрасталась как снежный ком. Потихоньку – медленно, но неудержимо, пока она не опьянела от любви, пока эта любовь не заменила ей все. Она любила своих детей, в этом было ее предназначение. Этому посвящена была каждая ее мысль, каждое действие, каждое ощущение. Все ее планы и мечты были о них, с ними, для них, из-за них – из-за этой любви, которая не обрушилась на нее сразу, а подкрадывалась медленно, непреклонно, неумолимо. Именно поэтому ее так потрясло исчезновение этой любви – мгновенное, как по щелчку. Она смотрела на этих существ в коляске и не чувствовала любви – только не к ним. Любовь спряталась, угнездилась где-то внутри – мучительной тоской, зияющей пустотой. Она устремлялась к настоящим малышам, где бы они ни были сейчас, где бы ни прятала их эта чудовищная женщина. Под водой? Не важно. Лорен их найдет. Потому что она мать, и это ее долг.

Не переставая наблюдать за тем, как Лорен изучает содержимое подноса, Полин вытащила из кармана блокнот с ручкой и пристроила их на коленке. «Если я не стану это есть, – подумала Лорен, – что она там напишет?» Надо положить конец этим предательским заметкам. Все доказательства должны быть в ее пользу. Лорен откашлялась и потянулась за приборами. Она подняла ко рту вилку с комком бежево-коричневой массы, задержала дыхание, проглотила. Полин с улыбкой кивнула и сделала короткую заметку. Но что она написала? «Лорен хорошо поела? Лорен сделала вид, что ей нравится еда? Лорен не сразу решилась приступить к еде? Лорен съела ужин, хотя явно не хотела?»

Пахла еда отвратительно. Она глотнула теплой воды из пластикового стакана, но вкус этой склизкой дряни так и остался на языке. «Будь это стекло, – подумала она, ставя хлипкий стаканчик обратно на поднос, – я бы всерьез задумалась, а не использовать ли его в качестве орудия побега». Она бросила взгляд на Полин, которая пялилась на нее, даже не пытаясь этого скрыть. Им так положено, что ли? Это же просто не по-человечески. Под таким пристальным наблюдением у кого угодно крыша поедет, они что, сами не понимают? Ее разглядывали так тщательно, что Лорен задумалась, не написано ли чего лишнего у нее на лице, и постаралась придать ему непроницаемое выражение, но вдруг поняла, что ужасно устала и на все это совершенно нет сил. Она отвернулась к окну. Снаружи, на высохшем, стоптанном до земли газоне барахтались в пыли воробьи.

– Ты чего, зайка, не хочешь есть? – спросила Полин. Казалось, она что-то подозревает. Позволяется ли здесь не хотеть есть?

– Нет, не очень, если честно, – ответила Лорен, чувствуя, что слова звучат как-то неестественно. Как будто она врет, хотя это чистая правда – в животе такая тяжесть, точно камень проглотила. Она заставила себя положить в рот еще один склизкий комок. Проглотила. Улыбнулась. – Но все очень вкусно. – Эта ложь, на удивление, прозвучала убедительнее правды. Только бы не блевануть, только бы не блевануть. Она глотнула еще воды, но липкая дрянь пристала к зубам, покрыла их ворсистым крахмальным налетом.

– Может, хоть сладкое? – спросила Полин. – Сегодня пудинг с заварным кремом, хочешь?

В такую жару? Кто вообще ест заварной крем летом?

– Я не очень люблю сладкое, – сказала Лорен.

То, как Полин пялилась в тарелку с оранжево-желтым десертом, напомнило ей виденный когда-то фильм, в котором женщина-зомби на званом ужине сожрала собственное ухо. А Полин все смотрела и смотрела, даже губы облизнула.

– Может, вы хотите? – спросила Лорен. – Угощайтесь.

Уговаривать ее не пришлось. С готовностью взяв в руки тарелку и пластиковую ложку, она отрезала огромный кусок пудинга и закинула его в рот, перемазав губы кремом. Только бы не блевануть, только бы не блевануть.

– Вкуснятина, – сообщила она с набитым ртом. Лорен отвернулась. Воробьи улетели.

Расправившись с пудингом всего за четыре или пять заходов, Полин вернула пустую тарелку на поднос. Лорен уставилась на желтую мазню, на облизанную, блестящую от слюны ложку.

– Вот и заморили червячка. – Сестра похлопала себя по животу.

Еще не все потеряно. Еще есть шанс. Семьдесят два часа, чтобы убедить врачей, что она в порядке, что ее не нужно держать здесь дольше. Привезли ее в обед, с этого момента, наверное, и начался отсчет. Время идет. Она повернулась к Полин:

– Мне кажется, я готова.

– Готова? – переспросила та.

– Да, – сказала Лорен. – Готова увидеть мальчиков. Они, наверное, голодные. Обычно я их кормлю в это время.

– Точно? Такого представления, как в прошлый раз, нам не надо. Малютки только расстроятся.

– Я понимаю. Мне кажется, тогда я просто… ну, как-то все навалилось. Теперь я готова. Ужасно хочу их увидеть.

Полин призадумалась, быстро записала что-то в блокнот.

– Ладно, – сказала она. – Хорошо. Попрошу Сьюзен, чтобы их принесли из яслей.

Она повернула в замке ключ и вышла в коридор, придерживая дверь ногой, чтобы не захлопнулась. До Лорен донеслись звуки приглушенного разговора: Полин что-то говорила в рацию, другая медсестра отвечала. Почему для этого потребовалось выходить в коридор? О чем они там разговаривают?

Через минуту сестра Полин вернулась, на ходу цепляя рацию обратно на пояс.

– Через пару минут привезут, – сказала она. – Тебе повезло, они пока спят, кушать не просили, но скоро должны проснуться. Вот они обрадуются, если их мамочка покормит. Только ты ведь помнишь, что грудью пока нельзя? Из-за лекарств.

Лорен изобразила разочарование. На самом деле от одной мысли о том, чтобы кормить грудью этих подменышей, ей делалось тошно, и она была страшно рада, что из-за препаратов ее молоко приходилось выливать.

– Хоть увижу их, уже счастье, – сказала она.

– Ну, ничего, скоро уже будет можно.

– Что можно?

– Кормить грудью. Конечно, зависит от того, что будут тебе давать. Для снятия тревожности есть и такие препараты, которые кормить не мешают.

Волна паники. Нет.

– Здорово, – сказала Лорен, не отрывая взгляда от экрана телевизора, от лица мужчины в строительной каске, который с улыбкой говорил что-то, указывая на бетонный каркас строящегося дома у себя за спиной. Чувствуя, как в висках пульсирует кровь, она сделала медленный глубокий вдох, сосредоточилась на дыхании.

В дверь постучали.

– А вот и они, – сказала Полин, щелкнув кнопкой отключения звука на пульте.

Не паникуй, сказала себе Лорен. Это всего лишь два маленьких беспомощных комочка, что бы там ни сидело у них внутри. Они не могут тебе навредить. Бояться нечего.

Дверь открылась, и в комнату вошли еще две медсестры – одна повыше, вторая пониже, каждая со свертком в руках.

– Сладкие какие, – сказала Полин. – Спят как ангелочки. Девочки, можете их положить в кроватку.

– Мы бутылочку им еще не давали, – сказала та, что пониже. – В последний раз их папочка кормил. С тех пор спят и спят, такие славные детки.

– Чудесно, – сказала Полин.

– Планируете их на ночь оставить? – спросила все та же медсестра. – Или нам вернуться и забрать их через пару часиков?

Лорен задумалась над ответом, но потом осознала, что спрашивали не ее, а Полин. Пациентке слова, разумеется, не давали.

Сестра Полин взглянула на Лорен и с сомнением нахмурилась:

– Посмотрим, как пойдет.

– Ладно, думайте тогда. – Сестры повернулись уходить.

– А Патрик все еще здесь? – спросила Лорен.

– Нет, милая, – сказала низенькая медсестра. – Уехал домой с час назад. Завтра еще приедет.

Сумерки быстро сгущались. Вторая сестра, та, что повыше, уходя, включила в палате свет.

С закрытыми глазами они вполне могли сойти за нормальных детей. Но Лорен не обязательно было видеть их глаза, чтобы понимать – что-то с ними не так. Стоя возле кроватки, они с сестрой Полин разглядывали две крохотные фигурки – дышат в унисон, два животика синхронно поднимаются и опускаются. Полин успевала присматривать и за самой Лорен.

– Так что, мамочка, – сказала она, – кто из них кто?

Не знаю, подумала Лорен, их не различить. Они же как две капли воды, только одежки разных цветов. Лишь теперь, когда их подменили, она понимала, что чувствовали другие люди, глядя на близнецов. Они были до того одинаковые, что становилось жутко.

– В зеленом Райли, – сказала Лорен, чувствуя, как ускоряется сердцебиение, но стараясь, чтобы голос звучал ровно. – В желтом Морган.

Она посмотрела на Полин, а когда перевела взгляд обратно на младенцев, их глаза уже были открыты. Она проглотила возглас паники, удержала одну руку другой, чтобы не закрыть ладонями рот. Оба подменыша проснулись и сосредоточенно, не открываясь следили за ней. Крохотные ротики сжаты, миниатюрные ладошки сложены вместе.

– Кто это у нас тут? Морган и Райли, вот кто, – просюсюкала Полин. – Мамочка так по вам соскучилась. Да, мамочка?

Три пары глаз уставились на Лорен, ожидая ее ответа. Медсестра хотела, чтобы она и впрямь оказалась сумасшедшей, это было совершенно ясно. Хоть повеселее будет работать. Но чего от нее хотели эти два младенца? Глаза у них были стариковские, много чего повидавшие. К тому же у ее мальчиков радужки кристально-голубые, с серым ободком по краю, точно как у Патрика, а у этих – уже зеленеют. Становятся цвета речного ила.

– Да, еще как соскучилась, – сказала Лорен, ощущая на себе взгляды не только людей, но и камеры видеонаблюдения, смотревшей с потолка. Из-за этой камеры она чувствовала себя не в своей тарелке, приходилось разыгрывать какой-то нелепый спектакль. Ты сможешь, сказала она себе. Просто сделай вид, что любишь их, ты же знаешь, как должна себя вести любящая мать.

– Сокровища мои, как же мне без вас было плохо.

По щекам заструились слезы – настоящие. Полин похлопала ее по плечу. Младенцы с минуту завороженно за ней наблюдали, затем повернулись друг к другу, и Лорен успела заметить, как они переглянулись – за секунду до того, как разразиться плачем. Их плач звучал точно как ее собственный. Они ее копировали. У Лорен перехватило дыхание, всхлипы застряли в горле. Близнецы продолжали издавать свои противоестественные звуки.

– Проголодались, да? – сказала Полин, явно не замечая, что младенцы в точности воспроизводят тихий плач матери – взрослый плач. Грудные дети кричат совсем не так.

Пока Лорен смотрела на них, стараясь не таращиться слишком уж изумленно, Полин отошла к столику у кроватки, на котором стояли бутылочки и молочная смесь, и, взяв в руки пустую бутылочку, воскликнула:

– Ох ты ж ешкин кот. Кипяток-то забыла. Подожди немножко, лапочка.

Едва за ней закрылась дверь, как оба подменыша прекратили свои жуткие попытки спародировать плач Лорен и, внезапно успокоившись, принялись внимательно ее разглядывать. Неужто похвалы ждут? «Слышала, слышала? Похоже получилось? Ну разве мы не сообразительные?» Лорен вздрогнула. Она с радостью отошла бы в дальний угол комнаты, но камера за спиной все видит. Разглядывая копии своих детей, она думала: чего вам надо? Когда она склонила голову набок, оба младенца сделали то же самое. И тут послышался шепот. Зазвучал с обеих сторон, в каждом ухе. Жалобный и ужасно далекий – может, всего лишь плод воображения. Одно слово: мама.

Дверь открылась, и Полин вкатилась внутрь, держа в руках две бутылочки с кипятком.

– Прости, милая. Ты в порядке? – Явно нервничая, она проверила малышей, ласково потрепала каждого за щечку. Затем бросила взгляд на камеру в углу. Тут Лорен поняла, отчего она разнервничалась. Ей нельзя оставлять меня с ними одну.

– Эта камера, – спросила Лорен, глядя ей прямо в глаза, – она записывает?

Полин отвернулась и выставила на столик бутылочки, соски и здоровенную банку со смесью.

– Это система наблюдения, – ответила она. – Чтобы мы точно знали, что ты идешь на поправку.

– Так она записывает?

– Мне нельзя обсуждать это с пациентами.

– Понимаю. Я тоже кое-какие вещи могу ни с кем не обсуждать. А могу и обсуждать, это уж как мне захочется. По обстоятельствам. – Лорен чувствовала каждый удар своего сердца. Она сама себя не узнавала, когда только успела стать шантажисткой? Впрочем, на то была причина, приходилось хвататься за любую соломинку. Она посмотрела сестре прямо в глаза: – Например, вот, как вы меня оставили наедине с этими двумя.

Полин вытерла вспотевшие ладони о халат. Она отступила назад, за угол ванной комнаты – единственное место в палате, которого в камеру не увидеть.

– Я вышла всего на секундочку, – прошипела она, багровея.

– Думаете, чтобы задушить младенца, больше надо? – прошептала Лорен, не поворачивая головы. Близнецы внимательно наблюдали за происходящим, переводя взгляд с одной женщины на другую.

– Однако ж ты этого не сделала.

– Нет. Потому что я не сумасшедшая. Что бы вы там себе ни думали.

– Ну да, – хмыкнула Полин. – Все вы так говорите. А самые безумные громче всех кричат, что они нормальные.

Лорен сделала шаг в сторону Полин, притворяясь, что наклоняется, чтобы поближе рассмотреть младенцев.

– За такое, наверное, и с работы можно вылететь.

Полин вся залилась свекольным румянцем.

– Ничего не произошло. Дети в порядке.

– Камера записывает? – снова спросила Лорен.

– Да какая разница? Ну да, записывает. Но целиком это никто не смотрит. Только если случилось что-нибудь. Файлы хранятся неделю, потом их удаляют.

– Записи не смотрят? Тогда зачем они вообще нужны?

– У нас тут двенадцать коек, все заняты. То есть каждый день прибавляется по двенадцать суток видео. Плюс коридоры, входы и двор. При всем желании целиком не отсмотришь.

– Ясно, – сказала Лорен. – Значит, вполне вероятно, что это сойдет вам с рук. Ну, то, что вы оставили пациентку наедине с детьми, когда вам было четко сказано этого не делать.

– Вполне вероятно, да. – Полин нервно сглотнула.

– Если я буду держать язык за зубами.

Полин молча смотрела на нее.

– Получается, если пренебречь крошечной вероятностью, что кто-то смотрел видео с этой камеры в этот конкретный момент, скорее всего, никто ничего не узнает. Если, конечно, я не расскажу. В течение следующей недели, пока записи не удалили.

Лицо Полин на мгновение перекосило от гнева, затем, приняв свое поражение, она сникла. Пожав плечами, она продолжила отмерять смесь в бутылочки с горячей водой. Близнецы принялись хныкать и хлопать ручками по бокам. Тот, что в зеленом, посасывал правый кулак, а тот, что в желтом, – левый.

– Какого возьмешь? – спросила Полин, встряхивая бутылочки, чтобы перемешать и остудить смесь.

– Выбирайте сами, – ответила Лорен.

Они уселись в кресла и начали кормить детей, которые не спускали глаз с Лорен. Полин их совершенно не интересовала: младенец у нее на руках, одетый как Райли, упорно отворачивал голову, так что пришлось переложить его иначе, чтобы сунуть в рот бутылочку. Похолодев, Лорен улыбнулась младенцу, которого держала сама. Его маленькое тельце лежало на руках очень странно. Морган бы устроился поудобнее, прижался к ней. А этот младенец так не умел. В каком-то смысле его было даже жалко. Но слишком велико было отвращение Лорен к подменышам и слишком сильна тоска по своим настоящим детям, чтобы эти чувства можно было заглушить одной лишь жалостью.

Едва шевеля губами, она кивнула в сторону камеры и прошептала:

– Пишет со звуком?

Стараясь говорить незаметно, Полин выдохнула:

– Да, но аудио очень плохого качества.

Такой шанс упускать нельзя. Еще можно все исправить, прежде чем доктор прочитает то, что Полин о ней понаписала.

– Мне нужны ваши сегодняшние записи, – прошептала Лорен.

– Что? – спросила Полин вслух, слишком громко.

Лорен встала, продолжая кормить младенца, и повернулась спиной к камере.

– Отдайте мне записи, – сказала она. – Или я скажу доктору, чтобы проверили камеры.

Полин состроила кислую мину. Выбор, впрочем, был невелик – либо подчиниться, либо потерять работу. Через двадцать минут Лорен уже стояла в туалете, дожидаясь, когда клочья страниц из блокнота размокнут достаточно, чтобы их можно было спокойно смыть, не боясь, что они всплывут снова.

Глава 27

15 августа

11:00

Приятное первое впечатление, которое оставляла клиника «Хоуп-Парк», было обманчивым. Вчера, приехав сюда с Патриком и близнецами, Харпер ничего такого не заметила, отвлекли свежевыкрашенные стены и чистые полы, но сегодня отчетливо ощущала витавшее в воздухе напряжение, чувствовала знакомые запахи, слышала отзвуки Селверской больницы: лязг металлических дверей, звон ключей на цепочках, случайный стон или вскрик из запертой палаты. Впрочем, так или иначе, здесь было куда лучше, чем в «Селвере». Весь персонал веселый, дружелюбный, профессиональный, двор и прилегающая территория хорошо обустроены, а это тоже немало значит.

После всех стандартных процедур на входе ее отвели в чистую и светлую комнату дневного пребывания и, вручив стаканчик отвратительного кофе из автомата, оставили ждать Лорен и Патрика. У окна молодая мама кормила ребенка. На Харпер она не обратила никакого внимания, а может, и вовсе не заметила ее присутствия. Харпер улыбнулась ей, но женщина лишь продолжила смотреть в одну точку на стене, рядом с книжной полкой. Харпер кашлянула, прочищая горло, и про себя посетовала, что в комнате нет ни радио, ни телевизора, нечем даже заполнить тишину.

Вскоре открылась дверь, медсестра в белом халате придержала ее, пропуская вперед Лорен и Патрика с колясками – одиночными, по близнецу в каждой. Лицо Лорен, лишенное всякого выражения, выглядело уставшим. Младенцы были по-прежнему спокойны и молчаливы, но уставились прямо на Харпер, стоило ей заглянуть в коляски.

– Привет, Морган, – сказала она младенцу в желтом. Тот лишь продолжил смотреть на нее в упор. Она перевела взгляд на младенца в зеленом. – Привет, Райли.

Она никогда толком не знала, что полагается говорить детям.

– Спасибо, что согласились встретиться, – сказала она, пожимая здоровенную руку Патрика и холодную, костистую ладонь Лорен.

Та сестра, что держала дверь, уселась в кресло неподалеку, взяла в руки журнал и принялась листать его, то и дело поглядывая на них. Это медсестра или надзиратель?

– Давайте присядем, – сказал Патрик.

Лорен осторожно опустилась на небольшой диванчик. Ее взгляд поблуждал по комнате, затем на мгновение задержался на Харпер.

– Вы здесь зачем? – спросила она.

Патрик уселся на диван рядом с Лорен, коляски они поставили напротив, возле стула Харпер, развернув лицом к себе. Молодая мать, что сидела в дальнем углу комнаты, закончила кормить своего малыша и теперь просто раскачивалась вперед-назад, глядя в пространство, тихонько и немелодично напевая. Младенец у нее на руках заснул.

Харпер уставилась на свои ладони. Она понимала, что собирается сделать нечто очень рискованное, если учесть, что ей известно об отношениях Патрика и Наташи. Она подозревала, что Лорен не в курсе, и уж точно не собиралась сама ей рассказывать. Допросить обо всем Патрика можно позже, в участке. Сейчас необходимо выяснить, видела ли Лорен Наташу прежде. Если видела хоть раз, пусть даже не зная, кто это, будет проще выдвинуть обвинения против Наташи. К тому же интересно посмотреть, что готов признать Патрик на глазах у жены.

– Я собираю информацию о подозреваемой, и у меня есть основания полагать, что один из вас или вы оба с ней знакомы. Все, что вы сможете о ней рассказать, поможет следствию. Сейчас я пытаюсь понять, что могло толкнуть ее на это. Без предъявления обвинений мы не можем ее задержать дольше чем на сутки.

– Какая разница, знаем мы ее или нет? – спросил Патрик. – Ее же поймали на месте преступления.

– Увы, убедительных доказательств ее виновности пока нет.

– В смысле – нет? Вы же сказали, что видели все своими глазами.

– Она заявляет, что всего лишь пыталась вернуть детей вам.

– И что с того? Очевидно же, что она врет. Сначала забрала их, а потом передумала, осознала, что это идиотская затея. Оно и понятно, куда с ними деваться-то? Непонятно только, почему это снимает с нее ответственность за похищение?

В этот момент в комнату спиной вперед вошла медсестра, катя за собой тележку с лекарствами. Одета она была в форменный костюм – белая блуза и зеленые брюки, ее короткие черные волосы стояли торчком, на носу сидели очки в красной оправе.

– Дамы, ваши лекарства, – возвестила она так жизнерадостно, будто раздавала мороженое. Женщине, сидевшей в углу, она протянула сначала один маленький белый стаканчик, затем второй, а затем третий – с водой. Опрокинув внутрь содержимое обоих стаканчиков и отпив воды, женщина привычным движением раскрыла рот пошире, демонстрируя медсестре, что все проглотила.

– А вот и твои, лапочка. – Сверившись с записями, сестра протянула бумажный стаканчик Лорен.

Лорен заглянула в него, прежде чем высыпать таблетки в рот. Проглотить было сложно, она попросила еще воды, с трудом протолкнула таблетки внутрь.

– Открываем ротик, – сказала медсестра.

Лорен среагировала не сразу, сидела без движения так долго, что Харпер решила: откажется. Но тут она все же запрокинула голову, позволяя медсестре посветить фонариком в свой широко раскрытый рот.

– Вот спасибо, – сказала медсестра. Она откатила тележку обратно и, толкнув дверь спиной, попятилась в коридор, увлекая тележку за собой.

Как только дверь закрылась, Лорен закашлялась, прикрывая рот рукой. Медсестра, сидевшая в комнате, безучастно глянула на нее, медленно переворачивая страницу журнала. Патрик тихонько похлопал Лорен по спине, спросил, не нужно ли еще воды.

– Воды не надо, – ответила она. – Лучше чаю какого-нибудь, из кафетерия.

Патрик ушел, Лорен и Харпер посмотрели друг на друга. Медсестра снова глянула в их сторону, зевнула, широко раскрыв рот.

– Эта женщина, – начала Лорен, – вы правы, мне кажется, я ее знаю. И знаю, зачем она это сделала.

Она говорила торопливо, почти шепотом, стараясь, чтобы не услышали ни медсестра, ни женщина с ребенком у окна. Харпер подалась вперед, чтобы лучше ее слышать.

– Вы что-то видели? – спросила она. – Вспомнили что-то важное?

– Это не просто женщина. Это зло. Мне все говорили, что ее не существует. Но она есть, вы ее видели, так ведь?

Харпер ободряюще улыбнулась, хоть и чувствовала, что теряет нить разговора. Речь все еще про Наташу?

– Я вам никогда не рассказывала, что произошло, – продолжала Лорен. – Думала, не поверите.

– А вы попробуйте, – сказала Харпер. Взглянув на медсестру, она заметила, что та, похоже, задремала: голова свесилась на грудь, глаза закрылись, журнал медленно сползал на пол.

– Эта женщина была там, в больнице, когда я родила. В смысле, на самом деле была, не думаю, что мне это привиделось. Ну, иногда думаю, в общем, все сложно. Короче, она меня напугала. А потом она приходила к нашему дому, я еще тогда вам позвонила, и я была права, Харпер, так и знала, что это она, я ее видела так отчетливо. – Взгляд Лорен затуманился, она вздрогнула. – Она вышла из воды, эта женщина. Оттуда, где встречаются две реки. И эти двое вместе с ней. – Лорен кивнула на младенцев, которые, казалось, едва заметно улыбались, глядя на нее.

– Дети?

Лорен кивнула.

– Вы же видели их раньше. Не замечаете, что они изменились?

Харпер не знала, что сказать. Младенцы ведь все похожи. Эти определенно выглядят покрупнее, чем в тот раз, когда она их впервые увидела. Но изменились ли они? В каком смысле изменились? Она пожала плечами:

– Не то чтобы.

– Присмотритесь получше, – сказала Лорен, – посмотрите им в глаза. Она их подменила.

– В воде? – спросила Харпер. – Вы хотите сказать, что она подменила их… в воде?

О чем она говорит? Наташа пришла из воды? И младенцы тоже? Она думает, что Наташа провела над ними какой-то неведомый обряд в реке, и теперь они другие?

– Да, – сказала Лорен. – Да, да! Хоть вы понимаете. Слава богу!

Из угла донесся голос:

– Я слышала, как они поют.

Харпер повернулась на звук – молодая мама, что сидела с ребенком у окна, казалось, внезапно пришла в себя. Лорен тоже резко обернулась:

– Что вы сказали?

– Эти мальчики. Они поют по ночам в яслях. Так красиво.

Младенцы в колясках повернулись к говорившей. Будто знали, что речь о них.

– Еще я слышала, как они переговариваются. Знаете, как они друг друга называют?

– Как? – голос Лорен звучал тише шепота.

Патрик ногой распахнул дверь, медсестра, всхрапнув, открыла глаза.

– Вот и чай, – сказал он.

Женщина в углу снова уставилась в пустоту, снова затерялась в собственных мыслях. Младенцы начали тянуть вверх ручки, издавая самые обычные младенческие звуки. Харпер поняла, что сидит с разинутым ртом, и поспешила его закрыть.

Лорен взяла у Патрика чай, подула на него и, немного побултыхав в стакане, поставила на стол. Пожалуй, слишком близко к краю.

– Спасибо, милый.

– Ты не собираешься его пить? – спросил Патрик.

– Собираюсь, конечно. Просто очень горячо.

– Простите, детектив, не подумал вам ничего захватить. Хотите…

– Нет-нет, не беспокойтесь. Я только что кофе допила.

У Харпер голова шла кругом. Близнецы, когда она повернулась к ним, глядели в сторону. Сейчас смотришь – и вроде нормальные дети. А минуту назад так на нее таращились, будто понимают каждое слово.

Вспомнив, зачем пришла, Харпер сосредоточилась.

– Сейчас я покажу вам фотографию женщины, которую мы задержали. Пожалуйста, прежде всего скажите, узнаете вы ее или нет.

Она выложила на стол фотографию. На ней Наташа выглядела такой же бледной и истощенной, как Лорен. Ее кожа, не слишком удачно оттененная черными волосами, казалась совсем белой и сухой как бумага.

У Лорен вытянулось лицо.

– По-вашему, это она?

– Да, – ответила Харпер. – Эту женщину мы задержали на месте преступления.

– Вы ошиблись, – сказала Лорен, прижимаясь к мужу. – Это не она. Я ее впервые вижу. – По ее щекам потекли слезы.

– Это не та женщина, о которой вы только что говорили? Которая угрожала вам в больнице и приходила к вашему дому?

Лорен спрятала лицо у Патрика на груди, замотала головой. Нет.

– Вы ее совсем не узнаете?

– Нет. Говорю же – нет.

– А вы, мистер Трантер? – сказала Харпер. – Узнаете эту женщину? – Она даже не потрудилась скрыть утвердительную интонацию, притвориться, что не знает ответа.

– Это Наташа, – равнодушно ответил Патрик.

Лорен сделала резкий вздох и замерла, затем подняла голову.

– Наташа с твоей работы? – сказала она. – Которая принесла нам тот странный подарок?

– Да, – ответил Патрик, глядя на Харпер, которая прекрасно знала, что Наташа никогда не работала в «Стратеджи аутсорс маркетинг». Она заехала туда по пути в клинику и выяснила, что там ее никто не знает. Девушка на ресепшен сказала, что она «иногда болтается снаружи, поджидает Патрика», но ничего конкретного из нее вытянуть не удалось.

– Так и знал, – сказал Патрик, – что у нее на меня зуб. Естественно, она будет все отрицать. Она же понимает, что после такого нам придется встретиться в суде.

– С чего у нее на тебя зуб? – спросила Лорен.

– Да она больная. Ты же помнишь этих крыс, которых она приволокла, даже не постучалась, просто бросила на пороге. Эта девчонка поехавшая.

Медсестра в углу демонстративно прокашлялась.

– Простите, – сказал Патрик. – У нее… ментальные особенности.

– А что за крысы? – спросила Харпер. – Они все еще у вас?

– Нет, – ответил Патрик. – Там было что-то вроде статуэтки, совершенная безвкусица. Я ее выкинул. Не знаю, что она пыталась этим сказать, но получилось так себе.

– Но, Патрик, – сказала Лорен, – что ты ей такого сделал?

После едва уловимой заминки он ответил:

– Ничего. Она просто помешалась на мне.

– Почему? – спросила Лорен. – С чего вдруг она на тебе помешалась?

Патрик посмотрел на Харпер, затем на жену.

– Я… я ее уволил. У меня не было выбора. Она была совершенно бесполезна, с работой не справлялась. И с тех пор она меня не оставляет в покое.

Ложь выходит убедительнее всего, подумала Харпер, если недалека от правды. Говорим «уволил», а подразумеваем – «отшил».

Вслух она спросила:

– Она отправляла вам какие-нибудь сообщения или электронные письма?

– Да. Сотни. Я их все удалял.

– Есть еще одна причина, по которой я здесь, – сказала Харпер. – Боюсь, мне необходимо изъять ваш телефон. Не волнуйтесь, вы получите его обратно, как только его содержимое изучат.

– Телефон? – спросил Патрик. – Он не у меня, он у охраны.

– Я знаю. Могу забрать его на выходе.

– Я же вам сказал, что все удалил.

– У нас есть люди, которые умеют восстанавливать любые данные, мистер Трантер.

Лицо Патрика сделалось бледнее на пару оттенков.

– А, – сказал он и с усилием сглотнул. – Тогда ладно.

– Ты никогда ничего такого не рассказывал, – вмешалась Лорен. – Если тебя преследовали, надо было рассказать мне.

– Не хотел тебя беспокоить. Думал, если буду ее игнорировать, она рано или поздно отстанет. Мне ужасно жаль, выходит, я во всем виноват. Все из-за того, что я уволил ее. Что вообще ее нанял.

– Не вини себя, – сказала Лорен. – Я ей верю.

Повисла пауза. Харпер с интересом наблюдала за супругами.

– В смысле? – спросил Патрик.

– Не она забрала детей. – Лорен повернулась к Харпер: – Вы поймали не того человека. Надо искать дальше. Эта девушка, – Лорен указала на фото, лежавшее на столе, – она невиновна.

Патрик с жалостью глядел на жену.

– Та женщина, она молодая, с темными волосами, гнилыми зубами. Взгляд у нее такой, пронзительный. И еще она воняет. И везде носит с собой корзину. Это она забрала моих детей. Она, а не эта девушка.

Лорен так размахивала руками, что Патрику пришлось накрыть их своими.

– Тише, милая, что ты такое болтаешь.

Харпер прочистила горло. Она не знала, что и думать, верить ли убежденности Лорен, что арестовали не того человека. По ее описанию вполне похоже на Наташу, только корзины не хватает, ну и зубы у нее нормальные. Может, Лорен просто плохо запомнила, как выглядела ее мучительница – в конце концов, она сильно перенервничала, – а потом воображение заполнило пробелы несуществующими деталями.

– На данный момент Наташа Даулинг – наша единственная подозреваемая. Улики пока только косвенные, но, думаю, скоро мы сможем доказать, что это она похитила детей. Надеюсь, ей в ближайшее время предъявят обвинения, но я в любом случае буду держать вас в курсе. Да, и, мистер Трантер, вам, вероятно, тоже нужно будет явиться в участок для дачи показаний.

Патрика эта перспектива явно не слишком воодушевила, но он все же кивнул, подтверждая, что все понимает.

Пока Харпер прощалась с ними, Лорен смотрела в сторону. Уже у самой двери Харпер услышала плеск и, обернувшись, увидела пятно на ковре – стаканчик с чаем опрокинулся на пол.

– Ой, вот я неуклюжая. Сама не знаю, как это получилось. Простите. Я сейчас все уберу…

– Не волнуйся, все в порядке. Я сам. – Патрик схватил пару бумажных полотенец, чтобы промокнуть пол.

Харпер замерла, присматриваясь. Посреди темного мокрого пятна на ковре лежало что-то весьма похожее на фрагменты оболочек от капсул. Что бы это ни было, оно очень быстро растворялось в горячей жидкости, спустя несколько мгновений уже и следа не осталось.

– Ты так и не попила, – сказал Патрик. – Я еще принесу.

Он прошел мимо Харпер, свернул к кафетерию и исчез за поворотом. Харпер вышла в коридор, размышляя, как лучше поступить. Сообщить врачам, что Лорен не принимает лекарства? Пойти за Патриком и рассказать ему? Чем больше она думала об этом, тем сильнее сомневалась в том, что видела. Медсестра ведь проверила рот Лорен, убедилась, что там пусто. Когда за ней уже закрывалась дверь, Харпер услышала, что витающая в собственных мыслях женщина у окна вдруг запела. Мелодия была старинная, печальная, исполненная чувства.

Я простая ткачиха, меня знает всякий в округе.

Я вкус хлеба давно позабыла, обносилась до дыр.

Башмаки порвались, а чулок отродясь не видала.

За пожитки мои медяка и того не дадут.

Харпер прислушалась, и ей внезапно показалось, что вступили еще один или два голоса – тоненьких, высоких. Она придержала дверь, сквозь образовавшуюся щель заглянула в комнату, думая, что подпевает Лорен, – но ее губы были плотно сжаты. Пели младенцы. Харпер видела их в профиль: из их широко разинутых, как при плаче, ртов вырывался звук, необъяснимо похожий на пение. Она лихорадочно переводила взгляд с детей на женщину в углу и обратно – невозможное трио. Не может этого быть. Широко распахнув дверь, она в отчаянии взглянула на медсестру, но та снова спала, положив журнал на грудь.

Лорен смотрела на Харпер, торжествующе сверкая глазами.

– Теперь-то вы видите?

В это мгновение проснулась медсестра, и женщина в углу умолкла. Близнецы плакали, издавая протяжные горестные вопли, такие громкие, что их никак нельзя было проигнорировать.

Глава 28

Поездка в клинику не принесла ничего, кроме новых забот. Харпер надеялась, что Лорен опознает в Наташе преследовавшую ее женщину и это позволит выдвинуть обвинения, но Лорен, похоже, видела ее впервые. Стоило Харпер выйти за порог, как ее уверенность в том, что Лорен далеко не такая сумасшедшая, как всем кажется, начала стремительно испаряться. Но и Лорен можно понять – страшно представить, каково это, когда твои дети так плачут, будто поют. И у здорового крыша поедет. Харпер от одного воспоминания об этом жутком моменте вздрагивала.

Вернувшись в офис, она обнаружила пропущенный звонок от Эми и перезвонила. Та взяла трубку с первого гудка.

– Что-то ты вчера была не слишком дружелюбна, Джоанна, – сказала она вместо приветствия.

Вчера случилось столько всего, что Харпер и думать забыла о встрече с Эми у реки. Какое уж тут дружелюбие? Когда разбираешься с последствиями похищения, пытаешься поддержать отца украденных детей, по ходу дела прикидывая, что могут обнаружить при осмотре, и отчаянно стараясь не представлять себе, что с этими детьми делали. После этого она еще успела съездить в «Хоуп-Парк» и обратно, затем допросить Наташу. День вышел такой насыщенный, что, приехав домой, она просто рухнула в кровать и провалялась несколько часов, но поспать как следует так и не смогла, потому что пропустила свою обычную двухчасовую тренировку. Так что да, вполне возможно, она была не слишком дружелюбна.

– Правда? – сказала Харпер. – Наверное, да. Я работала. Прости, я не хотела…

– Новости по телику видела уже? Смотришься шикарно. Если тебе такое по душе.

Харпер краем глаза увидела себя на телеэкране в большом кабинете. Кто-то снял на телефон, как она под проливным дождем выбегает из леса с коляской. В следующую секунду навстречу уже мчатся родители, протянув вперед руки, – трогательное воссоединение, голливудский хеппи-энд. Запись того, что случилось после, было трудно смотреть, Харпер возмутило, что ее вообще показывают. Срыв Лорен, неприглядная сцена задержания, в которой человек со стороны мог легко разглядеть насилие и полицейский произвол. Незачем показывать это людям. Впрочем, в этом вопросе их с Эми мнения принципиально разнились.

– Да, смотрюсь шикарно, как мокрая крыса.

– Ты нашла малышей. Отлично справилась.

– Нормально я справилась, не более того. Просто повезло оказаться в нужное время в нужном месте. И из-за этого всего у меня теперь куча работы.

– Думаешь, надолго затянется?

– Возможно, засижусь допоздна.

– Но у тебя ведь найдется время встретиться, выпить по бокальчику?

– Встретиться? – У Харпер вспыхнули щеки. У Эми, конечно, талант выбирать самое неподходящее время. – Ну, я…

– Слушай, у меня тут есть один свидетель, мне кажется, тебе будет интересно с ним пообщаться. Велосипедист. Говорит, что катался там как раз перед грозой, встретил женщину с коляской, чуть не столкнул ее в реку.

– Серьезно? Эми, это очень здорово, правда. Есть его имя, телефон?

– Конечно есть, дорогая. Но за спасибо не отдам.

– А за что отдашь?

– Ну, для начала можешь меня пригласить в бар и все-таки угостить бокальчиком чего-нибудь.

– Договорились.

– Окей, где и когда?

– Я разберусь с подозреваемой и перезвоню тебе, ладно? Сейчас, только ручку возьму. Говори имя.

Положив трубку, Харпер все еще не до конца понимала, какого рода приглашение в бар Эми имела в виду, но на этот раз совершенно точно собиралась с ней встретиться, хотя бы ради того, чтобы наконец это выяснить. Иногда она думала, что было бы куда удобнее, если бы ей не нравились женщины – слишком с ними сложно. С мужчинами куда проще иметь дело, и еще их куда проще выкинуть из головы. Выкинуть из головы Эми – та еще задачка.

Впрочем, работа этому очень хорошо способствует, а прямо сейчас как раз есть новая зацепка, которую надо проверить. Она подняла трубку внутреннего телефона и договорилась, чтобы свидетеля немедленно вызвали для дачи показаний.


Джимми Даррелл оказался щуплым человечком с заостренным, как у крысы, лицом. Он работал на заправке возле супермаркета, жил примерно в миле от Бишоп-Вэлли и любил ездить на работу на велосипеде вдоль реки. Одному богу известно, как Эми удалось его отыскать – полиции о нем ничего известно не было. Даррелл хорошо помнил ярко-зеленую коляску и толкавшую ее женщину, и утверждал, что, если подумать, ему она сразу показалась какой-то чудной.

– Я ехал вдоль реки на работу. Чутка подрезал эту женщину с двойной зеленой коляской, говорю ей: «Простите, пожалуйста», а она и глаз не кажет. Не очень-то вежливо, как по мне.

– В каком направлении она шла?

– К верховью, в сторону от города. Явно торопилась, я еще удивился, куда там спешить-то? Ну теперь-то ясно куда, спешила убежать подальше, дрянь такая.

– Спасибо, мистер Даррелл. Сейчас я зачитаю вам описание этой женщины, сделанное констеблем с ваших слов, если захотите что-то добавить, скажите. – Харпер перевела взгляд на лежащий перед ней лист бумаги. – Темная одежда, темные волосы, уродина.

– Все верно.

– Еще что-нибудь?

– Маленького роста. Рожей чисто цыганщина, но констебль ваша сказала, что не имеет права такое записывать.

– Так и есть, – ответила Харпер. – К тому же это слишком общая характеристика.

– Ну, мне-то ясно, про что это.

– Она была в брюках? Или в платье? Какая именно темная одежда?

– Да не разглядел толком, помню, что черная, и все. Я ж на землю смотрел, как бы не столкнуть эту клушу в реку. На нее саму всего пару секунд поглядел.

– Понятно. Что ж, это нам тоже пригодится. По крайней мере, можем исключить всех в светлой одежде.

– Страшная она была и грязнущая. Цыганское отребье, уже и детей воруют.

От очередного расистского комментария Харпер передернуло. Двойное разочарование: дело не только в ее личной неприязни к подобным разглагольствованиям – проблема в том, что люди с предрассудками крайне редко оказываются надежными свидетелями.

– Можно, пожалуйста, поконкретнее? «Страшная» – слишком расплывчатое определение. Можете описать форму ее носа, глаз, ушей?

– Да не особо. Воняло от нее – вот это помню. Аж в нос ударило, когда мимо проезжал.

Харпер сдержала вздох.

– Вы видели кого-нибудь на скамейке чуть ниже по течению?

– На скамейке? Не припомню.

Харпер достала ноутбук и поставила его экраном к свидетелю.

– Я покажу вам девять видеозаписей с девятью разными женщинами. Одна из них – наша подозреваемая. Я хочу, чтобы вы внимательно посмотрели на каждую и сказали, есть ли среди них та женщина, которую вы видели с коляской.

Система электронного опознания показала портретное изображение темноволосой женщины на сером фоне, она медленно поворачивала голову слева направо. За первой последовали еще восемь записей с женщинами близкого возраста и похожей внешности, которые поворачивали головы точно так же. Наташа шла седьмой – волосы как просаленные веревки, на щеках чуть заметные разводы туши. На нее Даррелл смотрел с тем же отсутствующим видом, что и на остальных, не демонстрируя никаких признаков узнавания.

Когда закончилась последняя запись, он покачал головой:

– Ох, не знаю. Мне вообще показалось, что номер три и номер восемь – это один и тот же человек. Они там точно все разные?

Шикарно, подумала Харпер. Закрыв окно системы опознания, она развернула на экране фотографию.

– А как насчет вот этой женщины? Ее вы не видели?

Даррелл притянул к себе ноутбук и, сощурившись, уставился в экран.

– Во, мне кажется, это она и есть. Как раз такие детей и воруют, правильно я говорю? Она же четвертая была, да?

Харпер забрала у него ноутбук. С экрана на нее смотрело серьезное лицо Лорен – фотография с ее водительских прав.


Без предъявления обвинений подозреваемых можно задерживать лишь на двадцать четыре часа – и они вот-вот истекут. От первого допроса толку было немного – только косвенные свидетельства. Если ничего нового не всплывет на втором, Наташу Даулинг придется отпустить. Харпер позвонила дежурному офицеру и попросила привести подозреваемую.

Когда она зашла в кабинет для допросов с кувшином холодной воды и стопкой одноразовых стаканчиков, Наташа и государственный защитник Крейс уже были на месте. Непостижимым образом в кабинете в этот раз оказалось еще жарче, чем в прошлый. Крейс теребил на себе рубашку и обмахивался листком бумаги.

Харпер представилась для видеопротокола, вслух произнесла свое имя и звание, затем повернулась к Наташе:

– Итак. Мы говорили о том, что вы с Патриком состояли в отношениях, которые недавно закончились, и что вы злились на него, потому что он не рассказал вам о беременности жены. Вы подтвердили, что следили за Лорен и приехали за ней в парк…

– Ничего подобного я не подтверждала. Я сказала, что приехала на прогулку.

– Поаккуратнее, детектив, – вмешался адвокат.

Харпер посмотрела в глаза обоим и дружелюбно улыбнулась.

– Прошу прощения, ошиблась. Давайте вернемся к тому, что случилось в день исчезновения близнецов. Вы решили прогуляться в лесу, так?

– Да.

– И что случилось потом?

– Услышала, как кто-то кричит о том, что похитили детей. Через несколько минут уже были сирены, приехала полиция. Что случилось, я поняла по ее крикам. Поняла, что кто-то украл детей.

– Никто из моих сотрудников не упоминал, что видел вас в лесу.

– Я была на другом берегу. Там особо нет тропинки. Ну и вообще, я пряталась.

– Почему?

– Я увидела, что это жена Патрика, ясно же, что про меня подумают. Я не хотела, чтобы меня заметили.

– Логично, я бы тоже не хотела, чтобы меня заметили, если бы забрала коляску с детьми.

– Да не брала я ее. Вы будете слушать или нет?

– Да, конечно, продолжайте.

– Какое-то время я пряталась за поваленным деревом, а когда все немного улеглось и крики утихли, вышла. Потом мне показалось, что я увидела еще одного полицейского, и я опять спряталась – в старой мельнице. Там я их и нашла. Коляску завезли прямо внутрь, снаружи ничего не было видно, только если зайти. Я сначала подумала, ну, наверное, она пустая, но нет, они там были. Не плакали, ничего – очень странно. Просто таращились на меня.

– Что вы тогда сделали?

– Ну не оставлять же их? Я же не злодейка какая-нибудь. Вытащила коляску, покатила ее к реке, туда, где мелко. Думала, пройду вброд, так было бы намного быстрее, чем идти до моста, а потом возвращаться. Но к тому моменту вода уже начала подниматься, идти было трудно, гораздо труднее, чем я думала. Наверное, в горах дождь начался раньше, и, пока он до нас добрался, река уже разлилась. Я застряла. Остальное вы сами знаете.

– Чего я никак не могу понять, так это зачем вы вообще приехали в парк за Лорен?

– Ну слушайте, Харпер, это уже ни в какие ворота. – Крейс повернулся к Наташе: – Не отвечайте на этот вопрос.

– Не за ней я приехала. Сама по себе, просто погулять. Это совпадение.

Харпер взяла со стола планшет, откинула крышку и, потыкав в экран, вернула на место.

– Для видеопротокола: я зачитываю подозреваемой расшифровку переписки, датированной днем похищения, время – примерно за два часа до пропажи детей. Вот сообщение, отправленное с номера Наташи Даулинг Патрику Трантеру: «Я возле твоего дома. Может, постучать в дверь и рассказать ей все? Как тебе такая идея?» Мисс Даулинг, вам есть что сказать по этому поводу?

Наташа сидела, уставившись в стол. Харпер не нарушала тишину до тех пор, пока она не сделалась напряженной. Затем подалась вперед.

– Я думаю, вы и сами видите некоторое противоречие.

Наташа поджала губы.

– Очевидно, что вы были около их дома в день похищения, как раз перед тем, как Лорен отправилась в парк. Кажется, самое время начать говорить правду. Особенно если хотите, чтобы хоть кто-то поверил, что не вы украли детей.

– Я могла отправить это сообщение откуда угодно.

– Это верно. Но, к счастью, мы в состоянии определить, откуда вы его отправили на самом деле. Все покажет геолокация у вас на телефоне. Пока мы с вами беседуем, это как раз выясняют.

Наташа выпрямилась.

– Вы так можете? Определить точное место, где находился телефон, когда с него отправили сообщение?

– Разумеется.

– Ну так вот вам и ответ. Я тем утром, пока была в лесу, отправила Патрику кучу сообщений. Просто посмотрите, где я находилась в момент отправки, и увидите, что я вообще была на другом берегу, при всем желании не могла бы украсть этих детей.

Адвокат, посмотрев на нее, улыбнулся с почти отеческой гордостью и тут же засобирался.

– Думаю, на сегодня все, да? – спросил он. – Когда ожидаете результатов проверки телефона?

– Не раньше чем утром, – ответила Харпер.

– Что ж, мисс Даулинг, думаю, можно с уверенностью сказать, что к завтрашнему дню все подозрения с вас снимут. – Он повернулся к Харпер: – Учитывая, что у вас нет достаточных доказательств, чтобы предъявить обвинения, думаю, моя подзащитная не расстроится, если вы прямо сейчас ее отпустите.

Глава 29

Розовый отблеск заката мелькнул на глянцевитой поверхности стеклянной двери, когда Харпер толкнула ее, рукой придерживая велосипед на плече. На ступеньке лестницы в подъезде сидела Эми, как всегда в юбке-карандаше и на каблуках.

– Я тебе писала, – сказала она, соединив в одной фразе приветствие и упрек.

– Как ты вошла? – спросила Харпер, про себя подумав: «Как ты вообще узнала, где я живу?»

Эми пожала плечами:

– Твой сосед сверху впустил. Я позвонила в участок, там сказали, ты уехала домой, вот я и решила заскочить. Мы вроде как собирались пойти куда-нибудь, выпить по бокальчику?

Харпер поставила велосипед на пол, прислонив к стене, и расстегнула застежку на шлеме.

– Ой, прости, – сказала она. – Я не брала с собой телефон. Мне надо было проветриться.

Ее отчего-то слегка раздражало присутствие Эми, ее уязвленный вид, будто Харпер ее задела своим невниманием, хотя Эми тут вообще ни при чем. Просто захотелось прокатиться. От событий прошедших полутора дней у Харпер голова шла кругом, а парк Пик-Дистрикт всегда помогал отвлечься и развеяться. Всего пара часов на велосипеде, и спокойный сон обеспечен. Это было ее лекарство. «Вот поэтому у меня ни с кем и не срастается, – подумала она. – Никто просто не в состоянии понять, что иногда мне нужно побыть одной».

– Тебе пригодился мой свидетель? – спросила Эми.

– Ну, так…

– Хм, судя по всему, не очень-то.

– Не твоя вина. Просто почти никакой конкретной информации из него вытянуть не получилось.

– А что он сказал?

– Что женщина была в темной одежде. А под это описание подходят и мать, и подозреваемая – обе были в черном.

– Понятно. А опознание проводила?

Харпер кивнула:

– Он не смог ее опознать.

– Вот засада. Надеюсь, я не усложнила тебе работу. Я не хотела.

– Совсем нет, я очень благодарна тебе за помощь. Сами-то мы вообще не смогли найти ни одного свидетеля. Но мне сегодня пришлось отпустить единственную подозреваемую. Недостаточно доказательств.

– Черт, мне жаль.

– Доказательства еще найдутся. Рано или поздно мы до нее доберемся, – сказала Харпер, разминая и растягивая одеревеневшее плечо. Тело в пропитанной потом спортивной одежде уже начинало чесаться.

Эми достала из сумки большой белый конверт.

– Я нашла еще кое-что потенциально интересное.

– Что это?

– Статья из газеты, 1976 год. Искала материал для сравнительного анализа – в статью о нашей аномальной жаре, и вот наткнулась.

В конверте лежали ксерокопии нескольких страниц «Шеффилд мейл» за третье июля 1976-го. Вполне понятно, чем интересно сравнение, – каждый раз, когда в новостях говорили о погоде, неизменно звучала фраза «самое жаркое лето с 1976 года». Сама Харпер тогда еще не родилась, но слышала, что лето 1976-го было самым жарким на памяти ныне живущих, и его рекорды по температуре и продолжительности жары оставались непобитыми до этого года.

На страницах содержались в основном многочисленные заметки о последствиях жары: небывалое количество тепловых ударов, губительное воздействие засухи на сельское хозяйство. Еще в одной статье сообщалось, что четыре реки в Шеффилде полностью пересохли, а водохранилище обмелело настолько, что показались руины деревни – впервые с тех пор, как ее затопили в 1890-х.

Эми забрала у Харпер ксерокопии и принялась их листать. Затем вручила обратно, указывая на одну из статей.

– Вот здесь.

Главный материал на странице был посвящен полчищам божьих коровок, которые терроризировали город, но чуть ниже помещалась еще одна небольшая статья.

Похищение детей из роддома

Преступница на свободе

В полицию поступило сообщение о попытке похищения новорожденных близнецов. Инцидент произошел вчера утром в Шеффилдском родильном доме. Матери удалось привлечь внимание медперсонала и не дать похитительнице скрыться с детьми. Однако так как подозреваемая до сих пор не задержана, полиция обращается ко всем матерям новорожденных детей с просьбой не терять бдительности. Приметы подозреваемой: худая, неопрятная женщина, рост средний, волосы длинные, темные. Убедительно просим всех, кто располагает какой-либо информацией, немедленно связаться с полицией.

– Ничего себе, – выдохнула Харпер.

– Жутковато, согласись?

– Ага. – Она перечитала статью еще раз. – Это было в 1976-м?

– Думаешь, может быть какая-то связь?

Харпер медленно покачала головой:

– Не понимаю какая. Нашей подозреваемой тогда еще и на свете не было.

– Ну, я подумала, тебе будет интересно, – сказала Эми. – У меня мурашки побежали, когда я это в первый раз прочитала.

Харпер сложила листы обратно в конверт и сунула его под мышку. Она начинала чувствовать запах собственного тела, и восторга он не вызывал. Она взглянула на дверь своей квартиры, думая о горячем душе и постели, но уверенность в том, что ее ждет спокойный сон, потихоньку рассеивалась – мозг уже начал обрабатывать новую информацию: просчитывать, обобщать, создавать новые рабочие гипотезы. Допустим, это одна и та же женщина: если в 1976-м ей было хотя бы лет двадцать, сейчас должно быть уже за шестьдесят, а значит… Брось, остановила она себя. Сосредоточься на Наташе. Наташа там точно была. У нее точно был мотив.

– Спасибо, – сказала Харпер. – Я тебе очень признательна. И спасибо, что ради этого приехала, ты вовсе не обязана.

Эми стояла на месте, уперев кулак в бедро. Было в ней что-то от кинодив из сороковых.

– И ты не пригласишь меня войти?

Квартира была совсем не в том состоянии, чтобы принимать гостей. Харпер уже много месяцев никого к себе не приглашала – в последний раз, еще на Рождество, ее навещала сестра, которая, кстати, не постеснялась заявить с порога, с ноткой брезгливости в голосе, что так живут только пятнадцатилетние мальчишки. Нельзя допустить, чтобы Эми это увидела. Во всяком случае, пока. Харпер нахмурилась и посмотрела на часы.

– Слушай, я бы с удовольствием, но я так вымоталась, и мне вставать рано из-за этого дела…

– Без проблем. – Игривая манера и кокетливые интонации Эми бесследно исчезли. – Я все поняла.

Она ушла прежде, чем Харпер успела придумать, что сказать. Стоя на ступеньках, вдыхая аромат ее духов, Харпер спрашивала себя, что между ними только что произошло. Неужели она все испортила? Чем бы это «все» ни было, к чему бы оно ни шло. «Что ж, – подумала она, стараясь подавить разочарование, – пожалуй, и к лучшему».

Глава 30

Говорят, Мать-река обитает в холодных речных глубинах. Порой она поднимается на поверхность, сидит на камнях, причесывая свои длинные черные волосы. Если заметите ее, отвернитесь. Того, кто посмотрит ей в глаза, она может утянуть на глубину – туда, где есть жизнь для нее, но не для человека. С тем, кого она заберет, случится ужасное. Что именно – никто не знает, потому что никому еще не удавалось вернуться и поведать об этом.

Из ямайского фольклора

16 августа

Четыре недели и шесть дней от роду

9:30

– Надо же, как уютно! – воскликнула Рути, явившаяся с визитом.

В клинике, судя по всему, полагали, что присутствие посетителя в палате требует двух дополнительных медсестер – по одной на каждого близнеца. В комнатку, рассчитанную на одного человека с ребенком, набилось пятеро взрослых и два младенца. Полин стояла, облокотившись на подоконник, две другие сестры, точно часовые, вытянулись по обе стороны от двери.

Патрик шумно выдохнул. Малыши на руках у него и Рути не сводили глаз с Лорен. Казалось, они вообще не моргают. Время от времени оба поднимали ручки и издавали свои чаячьи возгласы – почти синхронно, точно марионетки, которых одновременно дернули за ниточки. Патрик хмурился, Лорен вглядывалась в его лицо – может, он тоже замечает? Видит, как сильно они изменились, какие стали странные?

Растянув губы в дежурной улыбке, она повернулась к мужу, взглядом указала на медсестер: избавься от них.

Патрик кашлянул, повернулся к медсестрам:

– А вам обеим обязательно здесь находиться?

Они переглянулись. Та, что пониже, сказала:

– Ну, я, наверное, могу подождать снаружи. Или ты хочешь?

– Я выйду, – вмешалась Полин и тут же выскочила за дверь, в спешке широко ее распахнув. Дверь медленно захлопнулась за ней, отрезав звук ее торопливых шагов по коридору. Щелкнул замок. Лорен выдохнула.

Патрик вскинул бровь.

– Вы с ней вообще как, ладите?

«Нет, – подумала Лорен, – не выношу эту пронырливую тварь».

– Да, – сказала она вслух, – все нормально. Разве что немного не по себе, что за мной постоянно наблюдают.

Сестра, оставшаяся в палате, казалось, разглядывала птиц за окном, подпирая стену. Но на самом деле она прислушивалась, оценивала, судила – Лорен знала это наверняка.

– Я так переживала за тебя, – сказала Рути. – За вас обоих. Такой кошмар. Описать не могу, как я рада, что их так быстро нашли, но все равно. Лорен, я бы на твоем месте просто с ума сошла – еще и похлеще чем… – ойкнув, она осеклась, явно считая, что наговорила лишнего. – Я не в том смысле, что ты…

– Не беспокойся, Рути, она понимает, о чем ты.

Патрик заправил выбившийся завиток волос Лорен обратно в пушистый хвост у нее на затылке. На свои волосы она вечно жаловалась, но у них были и преимущества. Им можно было придать любую форму, и она прекрасно держалась. Косички не обязательно было завязывать резинками. И ей ужасно нравилось, как Патрик трогает ее волосы, играет с ними, когда они садятся вместе посмотреть какой-нибудь фильм. Точнее, когда садились – раньше, в прошлой жизни, где еще было место фильмам. Он любил разделить ее копну пополам и закрутить половинки в два огромных рога, которые соприкасались над головой. Было ужасно смешно потом смотреться в зеркало. От этого воспоминания ей сделалось грустно.

– Зато сегодня ты уже лучше выглядишь, – сказал Патрик. – Не такая бледная.

– Я просто выспалась, – ответила Лорен. – Малыши всю ночь были в яслях, под присмотром. Я впервые с самых родов спала больше двух часов подряд. Как заново родилась.

– Тяжело было отпустить их на ночь? – спросила Рути. – Я имею в виду, после всего, что случилось.

«Нет, – подумала Лорен. – Выдохнула с облегчением, когда этих тварей унесли. А вот без Моргана и Райли по-настоящему тяжело. Ощущение такое, будто вырвали кусок сердца, и через эту рану из меня вытекает жизнь, капля за каплей».

– Да, – сказала она, – это просто пытка, когда они не рядом. Но мне дали кое-что – в смысле таблеточку, чтобы было полегче.

– Врач говорит, ты делаешь успехи, – вставил Патрик. – Сказала, что, если и дальше так пойдет, тебе, возможно, не придется оставаться здесь дольше чем на трое суток.

– Серьезно? Она сказала, что меня выпустят?

– Ну, ничего не обещала. Просто сказала, что такое возможно. Если они поймут, что ты хорошо справляешься с мальчиками, принимаешь лекарства и все такое.

– Как здорово, – сказала Рути. – Очень здорово. Трое суток? Значит, осталось совсем недолго, всего-то полтора дня.

Она посмотрела на младенца в зеленом, который лежал у нее на коленях, расставив в разные стороны свои толстенькие ножки, бережно сжала в ладони его крохотную стопу.

Полтора дня, подумала Лорен. Ее мальчики могут столько и не протянуть. Кто знает, где они окажутся через два дня? Эта женщина может их спрятать, увезти, куда ей вздумается. Она начала медленно оседать на кровати и в конце концов свернулась клубком, уставившись в стену.

Она услышала, как Патрик сказал:

– Можете его взять, пожалуйста?

– Да, конечно, – ответила медсестра так, словно только об этом и мечтала, словно это была для нее невероятная честь. – Уж такие они лапочки.

Лапочки. Лорен ужасно захотелось вернуться в то время, когда рядом были ее мальчики, ее сокровища, два маленьких человечка, которым она подарила жизнь, которых любила безусловной, абсолютной любовью. Не эти твари – этих она бы и из горящего дома спасать не стала, больше того, спасаясь сама, перешагнула бы через них глазом не моргнув.

Патрик лег на кровать с ней рядом. Притянул ее к себе – спина к груди, как две ложки в кухонном ящике. Все мышцы ее тела были напряжены, подрагивали от натуги, но она вся обмякла, едва почувствовав, как Патрик прижался к ней. Зарыдала, сотрясаясь всем телом. Патрик принимал на себя удары этой стихии. Она дрожала, билась, металась. Тянула руки назад, хваталась за него что было сил, вцеплялась в его джинсы с такой силой, что он шипел сквозь стиснутые зубы. Постепенно буря достигла пика, затем начала угасать, а он все гладил ее по голове, повторяя: «Все хорошо, ты в безопасности. Я рядом». Она повернулась к нему под взглядами Рути, медсестры и близнецов – женщины тут же отвели глаза, младенцы и не подумали. Она спряталась в пространстве между Патриком и стеной, скрылась в тени его тела даже от всевидящего ока камеры и была в тот момент страшно благодарна за его внушительные габариты, за то, что он выполнял свое предназначение: служил каменной стеной, за которой можно укрыться. Руки она держала у лица – крошечные розовые лапки беззащитного существа.

Шелест ее учащенного дыхания превратился в слова. Патрик нахмурился, ничего не разобрав, пододвинулся ближе.

– Вытащи меня отсюда, – сказала она.

Он поцеловал ее так, что кровь вскипела и понеслась по венам. В этот момент она не чувствовала никого и ничего, кроме Патрика. На мгновение забыла и о младенцах, и об их взгляде, прикованном к ней, и о посторонних ушах, до которых доносился тихий, влажный, причмокивающий звук поцелуя. Существовали лишь они с Патриком, вдвоем, наедине – в этом месте, где оставаться наедине им строго запрещалось.

И вдруг ее тело пронзил детский крик, выдернул из этого поцелуя, точно рыбу из воды. Патрик ощутимо напрягся. Издав страдальческий стон, она закрыла лицо руками.

– Который из них плачет? – спросила она, думая: раньше мне не надо было спрашивать.

Патрик повернулся посмотреть, но к тому моменту кричали уже оба. Лорен подняла глаза. Визжа, младенцы молотили воздух руками и ногами, изворачивались, пытаясь освободиться. Медсестра и Рути качали их на руках, тихонько приговаривая что-то, но звук постепенно заполнял комнату, точно вода. Паника. Пусть это прекратится.

– Они голодные, – сказала Лорен, не двигаясь с места. – Им надо молока.

– Я принесу, – сказал Патрик, но, подойдя к маленькому шкафчику, в котором хранилась молочная смесь и все необходимое, не обнаружил внутри ни одной бутылочки. Он беспомощно развел руками, глядя на медсестру, морщась от криков.

– В конце коридора, – бодро пропела сестра с улыбкой, перекрикивая младенцев, – в стерилизационной. Там и бутылочки, и чайники. Бегите.

– Ясно.

Патрик распахнул дверь и зашагал прочь по коридору, подальше от этих чудовищных звуков. Находиться с ними в одной комнате было невыносимо, все равно что запереться в чулане с парочкой полицейских сирен. Хоть бы он вернулся поскорее.

Рути, с трудом удерживавшая на руках этот сгусток яростных воплей, изумленно глядела на Лорен, которая и не думала забирать у нее ребенка, не предпринимала ни малейшей попытки успокоить его или брата, как полагалось матери. Лорен заметила, как они с медсестрой переглянулись, и, пересилив себя, подошла поближе и остановилась на таком расстоянии, что дотянуться и погладить детей по головам она уже могла, а удобно принять их с рук на руки – еще нет.

Крики словно пронзали ее голову со всех сторон: и спереди, и сзади, и снизу, и сверху. Она замерла на месте, позволяя им прошивать ее насквозь. Закрыв глаза, пыталась представить себе, что боль, которую причиняют ей эти звуки, – не ее, а чья-то чужая, что она заворачивает ее в толстую ткань, слой за слоем, и держит этот сверток вне своего сознания. И в конце концов боль сделалась переносимой. Открыв глаза, Лорен взглянула на незапертую дверь, прикинула, как далеко удастся уйти, если прямо сейчас открыть ее и выбежать наружу. Недалеко. Там наверняка будут еще медсестры, и двери, и замки.

Чуть только дверь приоткрылась, Лорен подскочила и распахнула ее. Взяла у Патрика бутылочки, подняла их к глазам. Воды было больше, чем нужно, и она вышла в ванную, чтобы слить лишнее. Руки у нее подрагивали. Оба мальчика, уже багровые от ярости, продолжали вопить, брыкаться и лягаться на руках у Рути и медсестры, которые отчаянно и совершенно безрезультатно качали их, пружиня на носочках. Медсестра все еще пыталась успокоить Райли, неслышно напевая ему что-то среди всеобщего гвалта, а вот Рути, судя по всему, сдалась, и лишь механически раскачивалась с подавленным выражением лица. А секунду спустя и вовсе замерла, в ужасе глядя на крохотное существо у себя на руках, немыслимо громкое и разгневанное.

Лорен опрокинула смесь из мерной ложечки в горячую воду и протянула бутылочку Патрику.

– Потряси еще, – сказала она. – Пока горячо.

Младенцы, точно чувствуя, что молоко на подходе, принялись кричать еще громче, настойчивее, требовательнее. И тут Лорен услышала слова и замерла на месте. Дети пяти недель от роду. Произносили слова.

– Уже можно? – спросил Патрик, все еще встряхивая бутылочку.

Но она молчала, не веря своим ушам, парализованная тем, что слышала.

– Лорен. – Он сжал ее руку, она моргнула.

– Ты слышишь?

– Молоко, Лорен. Думаешь, уже можно давать?

– Проверь, – сказала она. – Капни на запястье.

Она снова прислушалась, отчаянно надеясь, что ей послышалось. Но слова продолжали звучать.

Патрик брызнул молоком на внутреннюю сторону запястья. Покачал головой – слишком горячо. Вдруг его лицо озарила идея.

– Набери в раковину холодной воды.

Она включила воду и наполнила раковину до середины. Они опустили туда обе бутылочки.

– Попробуй сейчас, – сказал он.

Все еще слишком горячо.

Она закрыла уши руками. Быть этого не может. Но отчаянные, горестные призывы этих существ пробирались под ладони, проникали в голову. Из зеркала в ванной, залитой жестоким искусственным светом, на нее глянули два воспаленных до красноты глаза. От бутылочек, которые лежали, покачиваясь, в своей холодной ванне, поднимался пар. Ну же, остывайте, думала Лорен. Они замолчат, когда получат еду.

Не может же Патрик этого не слышать? Он просто не подает виду или не замечает. Она схватила его за руку и прошипела:

– Прислушайся.

– Ай, больно же, – сказал он, пытаясь высвободить руку, но она лишь сильнее сжимала его запястье, а когда ему наконец удалось освободиться, ухватилась снова.

– Нет, правда, послушай.

Мальчики все кричали и кричали. Он помотал головой.

– Что? Я слышу только вопли.

– Они произносят слова.

Нахмурившись, он вгляделся в ее лицо. Хотел было рассмеяться, но в последний момент сдержался. Если бы он только прислушался. То, что начиналось как череда длинных бессмысленных воплей, теперь звучало ясно и отчетливо. Она повторила эти слова – одними губами, и он изменился в лице. Услышал – было ясно, что он услышал. Крики младенцев, губы Лорен снова и снова протяжно повторяли: помоги нам. Печально, испуганно, жалобно.

– Слышишь? – выдохнула она.

Патрик внимательно смотрел на нее, поджав губы. Затем еще раз проверил молоко и сказал:

– Нормально.

Достав обе бутылочки из воды, он вышел из ванной и протянул одну медсестре, а другую – Рути. По затычке в рот каждого младенца. Сладостная тишина разлилась по комнате. У Лорен уши заныли от внезапной пустоты на месте звука, и, вернувшись в комнату, она опустилась на кровать. Рути и медсестра уселись в кресла.

– Слава тебе господи, – сказала Рути. – Легкие крошечные, а мощи вон сколько, а?

– Так-то лучше, да, Морган? – приговаривала медсестра. Она бросила взгляд на Лорен: – Ты в порядке, милая?

Лорен сделала глубокий вдох, сцепив руки, чтобы не дрожали. Улыбнулась и кивнула:

– Да, все нормально, спасибо.

– Хочешь покормить его?

– Я? – Лорен уставилась на младенца в желтом на руках у медсестры. – Да, конечно. – Она выдавила из себя улыбку: – Если вы не против.

– Милая, можешь не кормить, если не хочешь, – сказал Патрик.

– Я хочу, – выпалила она. – Я хочу покормить. Очень хочу.

Взяв ребенка на руки, она уселась обратно на кровать и скрестила ноги. Морган глазел на нее поверх бутылочки. Молоко стремительно исчезало.

– У них что, цвет глаз меняется? – спросил Патрик. – Вроде были голубые, нет?

– Ты тоже заметил? – спросила она.

– Ну да. Теперь они какие-то зеленоватые по краям.

– У Райли тоже, если приглядеться, – сказала Рути. – Вот странно.

– Странно, – согласилась Лорен. – Очень странно, да? – Значит, не только она это видит, она это не выдумала. – Цвет меняется на глазах. И вы это тоже видите. Видите же?

По их косым взглядам она поняла, что сделала или сказала что-то не то.

– Да, милая, – сказала Рути. – Но мне не кажется, что это так уж странно.

– Нет?

– У младенцев может меняться цвет глаз, – сказала медсестра.

– Правда? – спросила Лорен, слыша, что голос ее дрожит.

– Да, и частенько меняется. Особенно у тех, что родились с голубыми. Беспокоиться не о чем.

– Но у нас в семье нет зеленоглазых. Никого.

Когда она снова перевела взгляд на Моргана, тот уже закрыл глаза. Райли на руках у Рути давно прикончил бутылочку и тоже спал.

– Наконец-то покой, – выдохнула медсестра.

Глава 31

16 августа

11:00

На электронную почту Харпер пришло письмо от криминалистов с темой: «Результаты анализа геоданных». Открыв его, она увидела карту, на которой точками были отмечены места, где находился телефон Наташи в день похищения. Из показаний персонала им было известно точное время, когда Лорен вышла из кафе с коляской после встречи с Синди и Розой. И вот, пожалуйста – ровно в это время телефон Наташи отмечен у кафе, совсем близко, но на другой стороне реки. Получается, она наблюдала за Лорен с противоположного берега, возможно спрятавшись в кустах.

К координатам было привязано сообщение: «Почему ты не можешь любить меня так же, как ее? В ней же нет ничего особенного».

Следующие точки на карте показывали, что Наташа какое-то время следовала за Лорен вдоль реки, затем прошла мимо скамейки, на которой та сидела, и направилась к своей машине. К предполагаемому моменту похищения она отошла от скамейки уже по меньшей мере на полмили, попутно бомбардируя телефон Патрика извинениями за все, что сказала и сделала, умоляя его ответить.

Обратив внимание на паузы между сообщениями, Харпер поняла, что доказательств виновности Наташи у нее нет – все паузы были короткими, едва ли за это время можно было успеть кого-то похитить. Более того, Наташа даже не переходила на другой берег до тех пор, пока не попыталась пройти вброд с коляской и не попалась Харпер – во всяком случае, ничто на это не указывало. Последнее сообщение она отправила за десять минут до столкновения с Харпер. К тому времени она уже слышала крики Лорен, видела полицию в парке, а значит, понимала, что произошло: детей Патрика похитили и пока не нашли. Но написала вот что: «Я всегда буду рядом. Что бы ни случилось. Целую».

Поначалу сообщение озадачило Харпер своей неопределенностью – странно, учитывая обстоятельства. Но потом она поняла, в каком положении Наташа оказалась: не рассказывать же Патрику, что она в парке, следит за его женой – это бы его только оттолкнуло. Младенцев она обнаружила несколько мгновений спустя и первым делом наверняка подумала, что разумнее всего было бы оставить их на месте, бегом вернуться к машине и сделать вид, что и духу ее тут не было. Но она поступила иначе. Попыталась помочь, хотя прекрасно понимала, чем это может закончиться. Возможно, надеялась, что, сделав для Патрика что-то хорошее, сможет заслужить его благодарность, а на преследования он, так и быть, закроет глаза. Вряд ли предполагала, насколько плохо все может обернуться для нее.

Харпер чувствовала себя разбитой. Если признать, что Наташа невиновна, значит, похититель все еще на свободе, а она понятия не имеет, где его искать.


Она припарковалась у мельничного пруда в парке Бишоп-Вэлли. Голубая «фиеста» Лорен Трантер все еще стояла там же, но успела со дня похищения обрасти налетом бурой грязи и влажными опавшими листьями. Здесь все началось. Стояла все та же удушающая жара. Хоть бы новой бури не случилось.

Харпер направилась в сторону кафе, чувствуя умиротворенность этого места, прислушиваясь к тихому журчанию реки. Она на мгновение задержалась у воды, заметив черневшую под большим деревом тень. У самой поверхности что-то двигалось, переливаясь серебром – три или четыре крупные рыбины, похоже, прятались от солнца, а когда сошел паводок, застряли на мели. Несмотря на жару, Харпер вздрогнула.

Стоя возле кафе, она внимательно всмотрелась в дальний берег – в густых зарослях кустарника с легкостью мог спрятаться человек. Она представила себе жалкую фигурку Наташи – сидит, скорчившись в кустах, наблюдает, как Лорен смеется в компании подруг. Одновременно с ней за Лорен наблюдает кто-то еще, но кто? И откуда? Вокруг полно мест, где можно спрятаться: за зданием кафе, в лесу, среди людей на детской площадке.

Она прошлась по тропинке, ведущей вдоль реки, до той самой скамейки, где детей похитили. Судя по сигналу GPS, Наташа шла по другой стороне. Но что потом? В какой-то момент мимо проехал Джимми Даррелл на велосипеде. Лорен присела на скамейку и заснула. Наташа пошла назад к своей машине. Если бы только она задержалась и понаблюдала еще немного – увидела бы, кто украл коляску.

Харпер попыталась поставить себя на место похитителя. Кто-то, мужчина или женщина, должно быть, ждал неподалеку, в таком месте, откуда хорошо было видно скамейку. Затем, когда Лорен заснула, воспользовался моментом, забрал коляску и скрылся. Тропинка здесь сужалась, поперек змеились толстые корни. Катить по такой тропе коляску явно было непросто – тот, кто это сделал, должен быть достаточно сильным и решительным.

Дойдя до того места, где обнаружили Наташу с младенцами, Харпер поняла, что коляску пришлось бы чуть приподнять над камнями, чтобы переправить ее на противоположный берег, не сильно замочив. У Наташи, судя по всему, не хватило на это сил, раз она застряла. С другой стороны, как раз между похищением детей и их обнаружением начался внезапный ливень, и река разлилась настолько, что переходить ее вброд стало опасно.

Следы – колес и ботинок – на обоих берегах уже едва виднелись. Харпер достала телефон и отыскала фотографии, сделанные в день похищения. На снимках дальнего берега следы колес вели в двух направлениях – одни в воду, вторые из воды, а на снимках ближнего – только из воды, да и их, скорее всего, оставила сама Харпер, когда выволакивала коляску на берег.

Итак, известно, что Наташа спустила коляску в воду на том берегу, а Харпер вытащила ее из реки на этом. Другие следы уходили в воду у скамейки и возвращались на сушу у изгиба реки на противоположном берегу. Харпер чуть не рассмеялась, задумавшись об этом. Плыть против течения с коляской? Невозможно. Наверное, правды уже не узнать. Дождь и паводок, должно быть, смыли часть следов еще до того, как были сделаны снимки.

По торчавшим из воды камням Харпер перешла на другой берег. Попыталась представить себе похитителя, но перед глазами вставало лишь лицо Наташи. Лорен сразу сказала, что Наташа ни при чем, задолго до того, как появились доказательства. Но проблема в том, что словам Лорен в ее нынешнем состоянии едва ли стоит доверять. Взять хотя бы ее навязчивую идею, что детей подменили в воде, – чистейшая фантазия. Впрочем, ее можно понять – она ведь перепугалась до смерти и вдобавок, скорее всего, винила себя в том, что не смогла защитить детей. На самом деле она, конечно, ни в чем не виновата. Харпер прекрасно знала, на что способно чувство вины – ночью тихонько тронет за плечо и нашептывает, что надо было стараться получше, знать побольше, бороться поотчаяннее. Кого волнует, что у тебя не было ни сил, ни возможности бороться? А кто виноват в этой беспомощности, кроме тебя самой?

Дорожка на другом берегу сильно заросла, но было ясно, по поломанным веткам, стоптанным стеблям крапивы, где именно провезли коляску. В одном месте поперек дорожки лежало огромное бревно, Харпер перешагнула через него. Чуть дальше виднелись развалины старой мельницы.

Поросшие мхом остатки стен были не выше садового сарая: верхние этажи давно обвалились, груда камней лежала на земле, в углублении, где некогда помещалось деревянное мельничное колесо. С другой стороны в стене был проем, через который, вероятно, закатили коляску и через который чуть позже вошла Наташа – хотела спрятаться, а вместо этого нашла пропавших близнецов. Харпер просунула голову внутрь. Пол, открытый всем стихиям, был усеян использованными шприцами и пластиковыми бутылками. В пыли между сохранившимися плитами виднелись следы колес.

Что-то во всем этом было не так, но природа этой неправильности ускользала от Харпер. Порой она ощущала правду остро, точно лезвие, – легко отделяла хорошее от плохого, настоящее от ложного. Но это дело окружала непроницаемая дымка, затеняя его очертания. Надо вернуться к основам. Ничего не предполагать, никому не верить, все проверять. Где-то в дальнем уголке сознания засвербело. Что она забыла проверить?

Она снова вытащила телефон, открыла почту и нашла во входящих аудиозапись звонка Лорен в службу спасения в тот день, когда родились близнецы. Включив запись, она поднесла телефон к уху и пошла вдоль берега в обратную сторону.

Звонок принял молодой оператор, спокойный и грамотный.

– Служба спасения, чем могу вам помочь?

– Здесь женщина, она хочет забрать моих детей. Помогите.

Лорен было трудно узнать, ее голос звучал пронзительно, на грани истерики.

– Назовите, пожалуйста, ваше имя.

– Она ломится ко мне, я заперлась, но она ломится, пошла прочь, тварь, оставь нас в покое…

– Мэм? Можете сказать, где вы находитесь?

– Я в больнице, в родильном отделении, пожалуйста, пришлите кого-нибудь, пусть ее уберут.

– Вы находитесь в родильном отделении Королевской больницы, верно?

Послышался стук пальцев по клавиатуре – оператор начал вносить данные в систему.

– Да, да! Я заперлась в ванной, но она пытается ворваться.

– Там с вами кто-то есть?

– Мои дети, мои мальчики, они со мной, в безопасности, но она пытается открыть дверь снаружи, она хочет забрать моих малышей, вы что, не понимаете? Помогите мне!

– Постарайтесь сохранять спокойствие. Я уже оповестил охрану, они скоро будут. А пока их нет, я остаюсь с вами на линии. Можете сказать мне, как вас зовут?

– Лорен Трантер.

– Лорен, не волнуйтесь. Я сообщил в охрану больницы, скоро они придут вам на помощь. Совсем скоро, хорошо?

– Пусть идут быстрее, скажите им, я тут долго не продержусь, она слишком сильная. Она открывает замок снаружи, ручка уже поворачивается…

– У вас есть какие-то ранения, Лорен?

– Моя рука… Она…

Тут раздался странный звук, какое-то шипение, Харпер ничего не смогла разобрать. Она несколько раз возвращалась к этому фрагменту. Будто кто-то говорит, но не своим голосом, как-то чудно́, и слов не разобрать. Затем Лорен кричит: «Нет, нет!» – и звонок обрывается.

Харпер перешла реку, возвращаясь к кафе. Снова включила кусок с шипением, и на этот раз в путанице непонятных звуков все же разобрала несколько слов. Голос вроде бы говорил: «Разве это по-честному? Тебе досталось все…» Но, даже прослушав запись еще раз, Харпер не была до конца уверена, что все расслышала правильно. Звук был смазанный, перекрывался помехами, будто шел из плохо настроенного радиоприемника. Она собралась было переслать запись криминалистам, которые могли бы почистить и расшифровать ее за пару дней, а то и быстрее, если попросить хорошо, но в последнюю секунду вспомнила предупреждение Траппа: все ее запросы в лабораторию должны проходить через него – абсолютно все, даже самые пустячные. Придется возвращаться в офис, идти к Траппу, бить челом, а потом стоять и смотреть, как он дотошно копается в материалах дела, раздумывая, стоит оно того или нет. Выругавшись, она сунула телефон в карман и побежала мимо кафе обратно к машине.


Харпер остановилась перед столом Траппа. Просить она ненавидела, но что поделать. Надо хотя бы попробовать. Проверять нужно все.

– У меня есть одна запись, которую надо проанализировать. Мне нужно ваше разрешение, чтобы отправить ее криминалистам.

– Случайно, не по делу о похищении близнецов Трантер?

– Именно. Это звонок Лорен Трантер из больницы в службу спасения. Врачи утверждали, что в палату никто не проникал, но, судя по записи, кто-то там все же был.

Трапп закатил глаза.

– А-а, это. Тебе не кажется, что мы и так потратили на это достаточно времени? Двери были заперты, медсестра сказала, что там никого не было. Есть на твоей записи неопровержимые доказательства чужого присутствия? Достаточные для того, чтобы перевесить показания старшей акушерки и психиатра?

Солгать ему в лицо Харпер не смогла.

– Не совсем. Но если ее отдать в лабораторию…

– Хорошо. Подозреваемый есть?

Нет у нее никаких подозреваемых. Но не признаваться же в этом.

– Возможно, Наташа Даулинг.

– Не понял. С нее разве не сняли подозрения?

– Да, но я думаю, все несколько сложнее. У нее мог быть сообщник, такую версию мы не рассматривали. Я наткнулась на одну статью, которая может иметь отношение к нашему делу. – Она протянула Траппу ксерокопию страницы из «Шеффилд мейл».

Трапп, прочитав статью, фыркнул и вернул ей листок.

– Ты где это откопала?

– Одна журналистка поделилась, если это так важно.

– Так, – сказал Трапп, – давай не будем позволять писакам делать за нас нашу работу, ладно? Из этого никогда ничего хорошего не выходит. Здесь явно простое совпадение, не более того. Это когда было-то? Больше сорока лет назад.

– Да, – сказала Харпер, складывая листок пополам и убирая его в сумку. – Я сперва тоже так подумала. Но, возможно, это все как-то связано. Что, если злоумышленник из того дела теперь просто дергает за веревочки, а Наташа делает всю грязную работу? – Она сама слышала, что предположение звучит смехотворно.

– Серьезно?

– Ну, это теория.

– Угу, за уши притянутая.

Харпер предприняла еще одну попытку:

– Если на записи голос Наташи Даулинг, мы сможем как минимум предъявить ей обвинения в преследовании и угрозах. В конце концов, она следила за миссис Трантер, у нас есть доказательства. И неделями не давала проходу Патрику. Ну а если голос не ее, будет запись для сравнения, когда найдем нового подозреваемого. Я к тому, что в любом случае имеет смысл ее проанализировать, как вы считаете?

Трапп смерил Харпер долгим взглядом:

– Что именно говорит этот голос на записи?

– Точно сказать трудно, но он явно угрожает. Запись надо почистить и внимательно исследовать, для начала разобрать слова, а там уже и голоса сравнивать.

Трапп скорчил недоверчивую физиономию.

– Джо, когда дело уже практически закрыто, доказательства должны быть совершенно неоспоримые. Железобетонные. А если у тебя на руках одна смазанная запись не пойми чего и ни одного подозреваемого, как я могу одобрить запрос?

– В смысле, практически закрыто? Почему?

Трапп начал загибать пальцы:

– Во-первых, похищенные дети, как тебе известно, нашлись.

– Да, но это же не значит, что их не похищали? Это все еще преступление, которое необходимо расследовать.

Трапп пропустил ее слова мимо ушей.

– Во-вторых, последовательность событий не ясна. В-третьих, свидетели ненадежны. В-четвертых, нет доказательств, достаточных, чтобы хоть кого-нибудь обвинить в попытке причинения ущерба. В-пятых, GPS показывает, что телефона Наташи Даулинг во время похищения и близко не было. Продолжать это дело – пускать деньги на ветер.

– Но, сэр…

– Может, пора мать рассмотреть в качестве подозреваемой? Ты об этом не думала?

Харпер на секунду прикрыла глаза. Сохраняй спокойствие, думала она, настаивай на своем.

– Я согласна со всеми вашими аргументами, сэр, но вы просто не слышали эту запись. Мне кажется, если отдать ее на проверку, по крайней мере, все факты будут у нас в распоряжении, будет с чем работать.

Во взгляде Траппа сверкнула сталь.

– А мне кажется, если отдать ее на проверку, мы зря потратим время и деньги.

– Да нет же. Если мы уделим этому время, у нас хотя бы совесть будет чиста. Мы же не можем закрыть дело, не убедившись, что сделали все, что могли, правда?

– У нас нет никаких оснований для того, чтобы отдавать эту запись на расшифровку. Все, что Лорен Трантер видела той ночью, было плодом ее собственного воображения, это же совершенно очевидно. Она бредила. И, знай я тебя похуже, сказал бы, что ты тоже бредишь.

– Но, сэр…

Трапп сделал глубокий вдох.

– В поле зрения не осталось никого, кроме миссис Трантер. Пора признать, что это не уголовное дело, а последствия психического расстройства.


Позже, развалившись в офисном кресле напротив экрана с очередным внутренним квалификационным отзывом, угрюмо уставившись на моргающий курсор, Харпер уговаривала себя забыть об этом деле. Получалось плохо – она попросту не могла этого сделать сейчас, с неисследованными уликами на руках. Знала, что ее мозг будет продолжать работать, пока не найдет хоть какой-то ответ или хотя бы не проверит все возможные варианты. Она достала из сумки копию страницы из «Мейл» за 1976 год и еще раз перечитала статью. Может, в этом и правда что-то есть? Что, если похититель на самом деле был один и тот же? История знает случаи, когда человек совершал несколько преступлений с большими перерывами между ними. Сорок лет – это, конечно, немалый срок, но может быть, тот, кто это сделал, сидел в тюрьме за что-то другое, недавно освободился и решил напоследок еще разок похитить новорожденных близнецов? Харпер потратила целый час, разыскивая в архивах отчет о происшествии, описанном в газете. К ее разочарованию, ничего похожего не нашлось. Возможно, отчет неправильно зарегистрировали – на переводе архива в электронный вид в свое время, разумеется, сильно сэкономили. Есть шанс, что где-то еще осталась бумажная копия, но даже если так, на ее поиски уйдут недели, а найдется в итоге один унылый листочек, заткнутый за какую-нибудь папку в одном из бесконечных стеллажей, шкафов и ящиков где-нибудь в темных недрах подвала. Бросив поиски отчета, она попыталась найти похожие случаи похищения младенцев женщинами, но ничего подобного не увидела.

В поиске информации она никогда не была особенно хороша. Вот Эми смогла бы помочь. Харпер проверила телефон, но Эми так и не ответила на нелепое извинение, которое она отправила прошлым вечером, после их разговора в подъезде. И тут внезапно Харпер поняла, что именно нужно написать, чтобы получить ответ.

Мне нужна твоя помощь с этим делом. Абсолютно НЕ ДЛЯ ПЕЧАТИ. Ты как?

Через две минуты на экране загорелся ответ:

ГОТОВА. Где встретимся!?

Глава 32

Харпер притормозила у обочины рядом со зданием «Шеффилд мейл», чтобы Эми могла запрыгнуть в машину.

– Я их нашла. – Она сунула в руки Харпер листок бумаги с контактами потерпевших по делу 1976 года.

– Блин, ты просто гений, – сказала Харпер.

– Ну, с моей стороны было бы нескромно так говорить, – ответила Эми, – но, думаю, ты права.

Мать звали Виктория Роуз Сеттл, а мальчиков-близнецов, которые родились второго июля 1976 года в 01:45 и 01:47 соответственно, – Роберт и Винсент. Эми не составило труда отыскать их в шеффилдских публичных данных о регистрации рождений за 1976-й: в нужный день кроме Сеттлов на свет появилась всего одна двойня – девочки. Сидя рядом с Эми, Харпер набрала номер миссис Сеттл, но мужчина, взявший трубку, ответил, что его мать здесь больше не живет.

– А вы не могли бы передать ей сообщение? – спросила Харпер. – Я бы очень хотела с ней поговорить.

– С какой стати с ней хочет говорить полиция?

– Она может располагать информацией, необходимой для расследования одного из наших текущих дел.

– Сомневаюсь, детектив.

– Я бы все-таки хотела с ней побеседовать, если вы не против.

– Одного из текущих дел, говорите?

– Именно так.

– Тогда я не понимаю, чем она может вам помочь. Она и на улицу-то сама не выходит уже почти девять лет.

– Преступление, которое мы расследуем, совершено недавно, но вашей матери я хочу задать несколько вопросов по поводу того, что произошло с ней в июле 1976 года. Есть некоторое сходство между этими двумя происшествиями, и мы хотели бы в этом разобраться.

– В июле 1976 с ней ничего особенного не происходило. Если вы, конечно, не о том, что мы с Винни родились. Полагаю, нами она в основном и занималась, ни в какие передряги, тем более криминальные, не влипала, насколько мне известно. Уж наверное, я бы знал, если б что-то такое было.

Харпер поняла, что разговор заходит в тупик. Возможно, стоит подойти с другой стороны.

– Вы ведь мистер Сеттл? Роберт?

– Да, это я.

– Вы не допускаете, что она могла не рассказать вам об этом? Что, возможно, она не хотела, чтобы вы знали?

– Мм, – протянул Роберт, обдумывая ее слова. – Ну, кто знает, конечно. Если бы она… она что, совершила преступление? О таком, наверное, она могла бы и умолчать.

Харпер выдержала небольшую паузу, достаточную, чтобы посеять сомнение, но слишком короткую, чтобы подтвердить или опровергнуть сказанное.

– Я бы хотела поговорить об этом с ней лично, если вы не против. Могу сама позвонить, если вы дадите мне номер.

– Боюсь, не получится. У нее деменция. Рано начался Альцгеймер. Она и меня-то уже практически не узнает. – У Роберта Сеттла вырвался тихий всхлип.

Харпер замялась. Его было ужасно жалко. Можно представить себе, насколько это страшно – наблюдать, как деменция отбирает у тебя любимого человека.

– Мне так жаль. Я понимаю, что вам сейчас очень тяжело. Еще и я звоню, свалилась как снег на голову. Простите.

Повисла пауза. Затем Роберт сказал:

– Вообще, если речь про события сорокалетней давности, то, бог его знает, может, вам и удастся что-нибудь из нее вытянуть.

– Серьезно?

– Она не помнит, что ела на завтрак, большую часть времени не узнает собственных детей, но порой вспоминает какие-то вещи из времен своей молодости. Кстати, как раз недавно рассказывала мне про роды – если честно, кое-что из этого я предпочел бы не знать. Может, дело в погоде – что-то у нее в голове такое всплывает от этой жары. Ей кажется, что на дворе все еще семидесятые.

– Так значит, я могу с ней поговорить?

– Думаю, попытка не пытка. Но не обещаю, что вы от нее услышите что-то дельное. Бывают дни, когда она вообще ни слова не произносит.


Вдоль стен общей гостиной были расставлены кресла с высокими спинками. Почти все пустовали – лишь в одном или двух сидели пожилые пациенты. Одному из них сиделка помогала пить через трубочку. Эми и Харпер ждали в углу, улыбаясь дежурным санитарам, отказываясь от чая, который кто-нибудь из них время от времени предлагал. Роберт явился с опозданием, вид у него был измотанный. Он поздоровался с санитарами, назвав каждого по имени, а затем, представившись Эми и Харпер, повел их через всю гостиную к выходу и оттуда, по коридору, в комнату своей матери. Высокий и подтянутый, Роберт напоминал детектива-инспектора Траппа сложением, но не манерой – уверенности в себе ему явно недоставало. На ногах у него были коричневые кожаные сандалии, а на лице – несколько удрученное выражение, которое он не слишком успешно пытался замаскировать улыбкой.

Перед тем как войти в комнату, уже взявшись за ручку двери, он обернулся:

– Чудес не ждите, ладно?

Харпер и Эми кивнули, и он первым вошел внутрь.

Виктория сидела в кресле у кровати, рассеянно глядя в пространство, едва ли замечая картинки, которые беззвучно мелькали на экране телевизора перед ней.

– Привет, мам. – Роберт присел с ней рядом и бережно взял ее за руку. – Я привел к тебе гостей.

Виктория медленно повернулась на голос, вгляделась в его лицо. Ее слабая улыбка растаяла.

– Вы кто?

– Это я, мама. Роберт.

– Какой еще Роберт? – Она высвободила руку, нахмурилась.

– Твой сын Роберт.

– Я вас не знаю.

По сравнению со сгорбленными старичками в общей гостиной она казалась совсем молодой: всего шестьдесят восемь лет, волосы еще не поседели окончательно, морщин не так много. Она отвернулась от Роберта, и Харпер заметила, как у него поникли плечи.

– Я прихожу каждый день, – сказал он. – Иногда она меня сразу узнает, и мы замечательно болтаем. Иногда принимает за брата или за отца. А иногда вот так – вообще со мной не разговаривает. Альцгеймер – жестокая болезнь.

Виктория снова сидела в той же позе, что и вначале, снова с безмятежным выражением смотрела в пространство, чуть мимо телевизора.

– Да, ее, наверное, это все ужасно пугает, – сказала Эми.

– Жестокая по отношению ко мне, я имел в виду. Ей-то что, она через пять минут забудет. А мне приходится все это выдерживать.

Харпер пододвинула к креслу Виктории еще одно, для себя.

– Простите, миссис Сеттл? Я из полиции. Хотела задать вам несколько вопросов о том, что случилось в 1976 году.

Женщина не пошевелилась, даже глаз не подняла. Харпер мельком взглянула на Роберта, тот пожал плечами:

– Продолжайте. Надо хоть попробовать.

– Это насчет близнецов, – сказала Харпер, – ваших мальчиков, Роберта и Винсента.

– Где они? – Виктория обернулась, оглядывая комнату. – Где мои мальчики?

– Я здесь, мам, – сказал Роберт. – А Винни в Австралии, помнишь?

Виктория уставилась на сына, вцепившись в подлокотник кресла с такой силой, что тот скрипнул. В ее взгляде мелькнуло узнавание.

– Роберт? – Она протянула руку, и он сжал ее в своей.

– Мам? – произнес он с дрожью в голосе.

Виктория посмотрела ему прямо в глаза.

– Где мои мальчики? – спросила она с нотками отчаяния в голосе, позволяя ему держать себя за руку.

– Виктория, – начала Эми, – мы нашли статью, в которой писали, что кто-то пытался похитить ваших малышей из родильного отделения.

– Да, – сказала она и, отдернув руку, сперва с подозрением уставилась на сына, а затем повернулась к Эми: – Да. Кошмарная женщина. Я ей не позволила. Она собиралась забрать моих мальчиков, но я не позволила.

– Я ничего не знал об этом, – сказал Роберт. – Кто это был, мам? Кто пытался нас похитить?

– Где они? – Виктория с тоской глядела по сторонам, ее сознание потихоньку ускользало. – Их забрали? У меня вечно все забирают.

– Можете рассказать о том, что случилось? – спросила Харпер. – Как она выглядела, та женщина? Можете ее описать?

Но Виктория уже смотрела в пространство и молчала.

Роберт повернулся к Харпер и Эми:

– Не думаю, что сегодня вы еще чего-то от нее добьетесь.

– Все равно, оно стоило того. Спасибо, что разрешили, – ответила Харпер.

Они уже стояли у двери, когда Виктория вдруг вскрикнула, заставив Харпер резко обернуться. Подняв руки ко рту, она проговорила:

– Эта женщина… Я вспомнила! У нее тоже были дети, какие же гадкие создания. Она хотела их обменять на моих – на этих хорошеньких, славных мальчиков. Ха! Теперь я вспомнила. Я ей сказала: «Нет! Нет, нет, нет, убирайся отсюда». И дала хорошего, крепкого пинка. И второй бы раз не постеснялась.

На слове «пинка» Виктория вскинула ногу в домашней туфле и едва не заехала ей по ножке кровати. Размахивая руками, она возбужденно оглядывалась по сторонам.

– Они здесь? Где мои мальчики? Вы их видели? Она их не получит. Не получит.

– Успокойся, мам. Ты в безопасности. Я здесь, я с тобой. Мы уже выросли, никто нас не заберет.

Казалось, Викторию утешили слова сына. Она позволила ему похлопать себя по колену и постепенно успокоилась.

– Вам, наверное, лучше уйти, – сказал Роберт.

Харпер кивнула и сделала шаг к двери.

– У них были имена как у рек, – пробормотала Виктория.

– Что ты сказала, мам?

– Бишоп и Селвер, – сказала она.

– Реки? – Роберт, глянув на Харпер, пожал плечами, мол, сами видите, какая она. – Да, мам, есть такие реки, Бишоп и Селвер. Точно. А еще есть Дон, и Локсли…

Виктория спихнула руку сына со своего колена.

– Да при чем тут реки? – сказала она. – Я не про реки, я про близнецов. Детей этой мерзкой женщины. Она мне сказала тогда: «Запомни их имена». Бишоп и Селвер. И я запомнила. А потом дала ей пинка. И второй бы раз не постеснялась.

Харпер и Эми ждали еще долго, но Виктория больше ничего не сказала.


– Что думаешь? – спросила Эми, когда они сели в машину.

– Жалко ее, конечно, – сказала Харпер, – но я вообще не поняла, о чем она говорила. Бишоп и Селвер? Какая-то ахинея с подменой младенцев?

– Да уж. Очень странно.

– Чудные имена. Кому придет в голову так назвать детей?

– Могу проверить, если хочешь. Глянуть, сколько Бишопов и Селверов найдется в избирательных списках. Может, так мы сможем выйти на похитительницу.

– Да нет, – сказала Харпер, – не стоит. Ясно же, что она просто нездорова. Может, вспомнила, что как раз тем летом, когда она родила, эти реки пересохли, ну и как-то это все в голове перемешалось.

– Мне жаль, Джоанна. Здесь тупик.

– Есть еще видео с камеры в больнице и запись звонка в службу спасения. Но надо ухитриться каким-то образом отправить это все на анализ. Тогда будет полная картина, а может, и новый подозреваемый. Вот бы только Трапп не жмотился.

Эми достала телефон и начала листать список контактов.

– Предоставь это мне, – сказала она. – Кажется, я знаю, кто может нам помочь.

Глава 33

Днем большинство палат в клинике были открыты для свободного передвижения. Палата Лорен в этот список не входила, но она точно знала, что другим пациентам позволено больше. Видела, как они ходят куда вздумается, без сопровождения, в то время как ее и в общую дневную комнату, и в кабинет для психотерапии провожают, точно в кандалах.

– У тебя категория А, лапочка, – созналась Полин после долгих расспросов. Судя по всему, Лорен относилась к тому небольшому числу пациентов, за которыми требовалась постоянная слежка, которых не разрешалось ни на минуту оставить без присмотра. Безумию здесь назначали категории.

Патрик и Лорен сидели в тесной, душной палате среди безвольной тишины, младенцы спали, медсестра, устроившись в кресле неподалеку, без конца пропускала между пальцев свободный конец своего кожаного ремня. Стены давили, находиться внутри становилось некомфортно. Открытое пространство, раскинувшееся по другую сторону забранного решеткой окна, манило, но было недоступно без специального разрешения и сопровождения. Поэтому, когда сестра Полин сказала: «А не пойти ли нам прогуляться?» – и провела их через все двери на улицу, Лорен даже испытала к ней некое подобие благодарности.

По газонам психбольницы в лучах яркого солнца уже прогуливались небольшими кучками люди: все с колясками, ко всем приставлено по человеку в белом халате – сопровождающий, шпион и защитник в одном лице. Трантеры в этом смысле мало чем отличались от остальных.

Выйдя на улицу, Лорен поначалу словно сжалась сильнее: под открытым небом она почувствовала себя крошечной – муравей, которого накрыли стаканом. Кожа рук на солнце казалась полупрозрачной, ярко выделялись вены. Сперва она ловила себя на том, что вздрагивает каждый раз, когда рядом взлетает птица, хватается за руку Патрика, если по ветке одного из старых дубов пробегает белка. Но через некоторое время она задышала свободнее, мышцы расслабились. Нервное перебирание ногами превратилось в размеренную походку гуляющего. Она взяла Патрика под локоть, склонила голову ему на плечо. Чуть замедлив шаг, позволила их компании разделиться надвое, дождалась, пока образуется безопасная дистанция между ними и навостренными ушами медсестры, которая вызвалась катить коляску с младенцами. Постояла, прислушиваясь к их лепетанию и к тишине, которая повисала, когда начинали прислушиваться они сами.

– А что ты сделал с нашей коляской? – спросила она.

– Отвез на помойку, естественно, – ответил Патрик так, будто его в чем-то обвиняли. По его тону Лорен заподозрила, что на самом деле он этого до сих пор не сделал.

– Хорошо, – сказала она. – Я бы не хотела, чтобы ты ее продавал. Не к добру.

– Продавать коляску – не к добру?

– Да нет, сама она. У нее теперь плохая энергетика, аура, как хочешь называй. Не надо ее никому передавать.

«Я же не верю в приметы, – подумала она. – И Патрик не верит. Но я все равно не хочу, чтобы этой коляской кто-то пользовался, и видеть ее тоже не хочу».

Патрик кашлянул.

– Ну, она все равно понизу была вся в грязи. Пятна остались. Никто не стал бы за такое платить.

Они прогуливались в тени величественной старой усадьбы. Медсестра была слишком далеко, чтобы их услышать. Пожалуй, сейчас самое время обсудить, что нужно будет сделать, чтобы вернуть мальчиков.

– Патрик, я…

– Милая, можно я первый? Мне надо тебе кое-что сказать, – перебил Патрик. – Помнишь, когда Рути приходила и мальчики расплакались? Я знаю, было очень похоже, что они что-то там говорят…

– Да.

– Но ты ведь не думаешь, что они на самом деле разговаривали? Нет, было похоже, я не спорю, но это же не по-настоящему. Ты ведь понимаешь, да?

Лорен ничего не ответила. Она остановилась, посмотрела ему прямо в глаза. Нерешительно улыбнулась, тут же отвела взгляд. Ровно секунду была уверена, что расплачется, но затем сделала глубокий вдох и улыбнулась снова, на этот раз более уверенно. Что ж, значит, придется справляться с этим в одиночку – как и со всем остальным.

– Конечно, я это понимаю, глупыш. Им же всего месяц, они еще не говорят.

Патрик притянул ее к себе и крепко обнял. Затем, отстранившись, улыбнулся, заправил ей за ухо выбившуюся прядь волос.

– Месяц и неделя, – сказал он. – Почти. Кажется, уже так долго, как будто они всегда у нас были.

– Время сейчас ощущается совсем по-другому. Не так, как раньше.

– Ага, – согласился Патрик, хоть и не слишком уверенно.

Какое-то время они молча шли по мягкой траве к ограде из проволочной сетки, сквозь которую можно было увидеть долину. Оба смотрели в спину медсестре, неутомимо толкавшей коляску под палящим солнцем.

– Как думаешь, что будет с этой девушкой, Наташей?

– Не знаю, – сухо ответил Патрик. – Думаю, ей предъявят обвинение в похищении.

– Если это действительно была она. Но я до сих пор не понимаю, как это возможно…

– Ну, если бы ты была с ней знакома, – сказал Патрик, – легко могла бы себе такое представить. Она чудовище.

– Если подумать, то какая разница, чудовище или нет. Это же моя обязанность – присматривать за ними, защищать от опасностей. Если бы я тогда не заснула, вообще ничего бы не было.

– Не вини себя, любимая. Тебе было так тяжело. Нельзя мне было заставлять тебя выходить из дома. Прости.

Когда он повернулся, Лорен увидела в его глазах слезы, готовые вот-вот пролиться.

– И ты меня прости.

– Тебе не за что просить прощения.

– Нет, есть. Например, за то, что сделала, когда их нашли, – попыталась столкнуть коляску в реку. Но я ничего не могла с собой поделать. Была уверена, что их подменили – чепуха, конечно. И потом, когда ты привез их в клинику, понятия не имею, что на меня нашло. Я так по ним скучала. Видно, крыша поехала.

– Ничего не поехала. Во всяком случае, твой врач считает, что мы не должны бросаться такими словами. Тебе просто нужно немного отдохнуть.

Она вложила свою ладонь в его, сжала его руку.

– Все хорошо, не волнуйся. Ты же сам видишь, все в порядке. Я понимаю, что все это фантазии, теперь все пойдет на лад. Я поправлюсь. Мне уже гораздо лучше.

– Самое главное, что они с нами. Они нашлись. Эта глупая девчонка их забрала, но сама же вернула обратно.

«Если бы, – подумала Лорен. – Но я их найду, даже если мне никто не поможет. Если надо, жизнью пожертвую».

– Когда они пропали, – начал Патрик, – пока мы еще не знали, где они, с кем, мне казалось, я умер и попал в ад. Они пропали, и вместе с ними вся наша жизнь, которую я всегда принимал как должное. Я тогда на своей шкуре почувствовал, каково было бы потерять их навсегда. Чуть не умер. Другим человеком стал.

– Да, я понимаю, – сказала Лорен, подумав: «И я стала другой, но не потому, что они нашлись. А потому, что они все еще потеряны».

Они остановились у границы больничной территории, неподалеку от того места, где стояла, глядя в долину сквозь проволочную сетку, сестра Полин. Должно быть решив, что они провели достаточно времени наедине, она покатила коляску им навстречу.

Лорен почувствовала приближение подменышей и напряглась всем телом.

– Я так рад, что тебе лучше, – сказал Патрик, целуя ее в макушку. – Я тогда на мгновение подумал, что потерял и тебя тоже.

Взгляд Лорен медленно поплыл по долине. Внизу, над поверхностью водохранилища, расцветал закат.

– Ничего, скоро я вернусь домой, и все будет как раньше. Нашим мальчикам нужна мать, а не пациентка психбольницы.

– Очень скоро, – сказал Патрик, обнимая ее, вставая живым барьером между ней и всем остальным миром. – Я уверен, все будет хорошо. У нас всех все будет хорошо.

Глава 34

– Здесь? – спросила Харпер, надеясь, что это ошибка. Этот дом она помнила еще с тех времен, когда служила простым констеблем. Полиции было известно, что человек, обитавший здесь, торгует наркотиками, вдобавок его держали «на карандаше» из-за связей с экстремистскими группировками экоанархистов.

Эми развернулась на пассажирском сиденье, бросила на нее взгляд из-под ресниц.

– Так, Джо, я же тебе объяснила: Гедеон – мой старый приятель. Он настоящий гений во всем, что связано с техникой, и я тебе гарантирую, что ему можно доверять.

– Чего ты сразу-то не сказала, кого имеешь в виду? Я б тогда вообще не поехала. Когда ты говорила, что у тебя есть «один технически подкованный приятель», я себе представляла, ну, не знаю, офис. Веб-дизайнера или программиста какого-нибудь. А Гедео-на Джонса я и сама знаю, и он знает меня. Я его в прошлом году арестовала за нарушение общественного порядка. Они с парочкой других отщепенцев устраивали в центре города протест, а получилась потасовка.

– Ой, правда? – радостно спросила Эми. – Ну, ничего страшного. Он очень отходчивый. Да и вообще, наверняка уже забыл.

– Очень сильно сомневаюсь. Я-то не забыла. А он от меня был, прямо скажем, не в восторге. С чего ты вообще взяла, что он станет нам помогать? Тем более мне, офицеру полиции? Если мне не изменяет память, он был в футболке с надписью «Легавые – мрази».

– Мы сто лет знакомы, еще с университетских времен. На втором курсе я даже какое-то время у него жила.

– Эми, я не знаю. Он пытался врезать мне по лицу, когда мы его заталкивали в камеру. Не думаю, что он будет так уж рад меня видеть.

Эми склонила голову набок, задумавшись.

– Да, вряд ли. – Она открыла дверь и поставила одну ногу на землю. – Но для меня, дорогая, он сделает все что угодно.

Пока Эми вылезала из машины, в голове у Харпер мелькнула нехорошая мысль: ну надо же, с чего бы это? Что ты такого для него делаешь взамен? Или делала когда-то? Воображение тут же услужливо подсунуло картинки: красавица Эми и старый, сморщенный, немытый Гедеон – смеются, целуются и далее по списку. Впрочем, даже перелистывая эти картинки у себя в голове, она прекрасно понимала, что они вряд ли имеют хоть какое-то отношение к действительности. А если и имеют, не в этом дело – в конце концов, она и сама была готова для Эми на все, и это при том, что максимум их телесной близости – прогуляться под руку.

Дом в эдвардианском стиле, построенный в начале прошлого века и некогда внушительный, стоял в тупике, в конце широкой улицы, вдоль которой высились величественные липы. Их корни прорастали под асфальтом, с каждым годом прибавляя ему горбов и трещин. Деревья постепенно отвоевывали улицу: мы сильнее, заявляли они, пройдет время, и мы победим. Их кроны и высокая стена в конце дороги почти не пропускали свет, образуя пышную зеленую пещеру, устланную ковром из опавших листьев – и свежих, и прошлогодних, перегнивших. Дома здесь были просторные, стояли не слишком близко друг к другу, и у каждого имелась отдельная подъездная дорожка, в случае Гедеона, впрочем, совершенно бесполезная – поросшая высокой травой и дикими кустарниками, чьи ветки, явно никогда не знавшие руки садовника, тянулись через ограду на улицу.

Харпер прошла следом за Эми по узенькой тропинке, протоптанной в траве к задней двери дома – к главному входу пути не было вовсе, похоже, им не пользовались годами. Подойдя ближе, она расслышала смутный гул басов – однообразный ритм, характерный для музыки в стиле транс.

– Отлично, – сказала Эми. – По крайней мере, он не спит.

Харпер взглянула на часы – больше часа дня. Эми постучала по облупившейся деревянной двери.

Через какое-то время послышалось шарканье ног, отверстие глазка потемнело – за ними наблюдали изнутри. Затем дверь чуть приоткрылась. Половина бородатого лица, один глаз за линзой очков. Уголок губ, приподнятый в озорной улыбочке. Все это в клубах тошнотворного дыма. Мужчина старательно прокашлялся в кулак, перед тем как заговорить:

– Эми, малышка, рад тебя видеть.

Он уже собирался открыть дверь пошире, но тут заметил Харпер. Нахмурился, глаза вспыхнули – сперва узнаванием, затем яростью.

– Добрый день, мистер Джонс, – сказала Харпер.

– Это еще что? – Гедеон потянул дверь на себя, так что щель, через которую он выглядывал, сузилась до сантиметра. – Эми? – произнес он высоким, почти детским голосом, точно спрашивая: как ты могла?

– Все в порядке, дорогой, – сказала Эми. – Это моя подруга.

– Ты раньше не говорила, что дружишь с копами.

Харпер сделала шаг назад.

– Слушай, Эми, я сильно сомневаюсь, что у нас что-то получится. Может, пойдем?

– Нет, все в порядке, правда, – сказала Эми. – Подожди секундочку.

Она наклонилась к Гедеону и едва слышно что-то пробормотала.

– Ну, если ты уверена, – сказал он, бросая на Харпер подозрительный взгляд. – Смогу, я думаю. Но не для нее, конечно. Для тебя – пожалуйста.

– Это было бы чудесно. Мы были бы тебе ужасно благодарны, правда, Джоанна? – Эми больно ткнула Харпер локтем.

– Мистер Джонс, я уверена, вы очень занятой человек. Не стоит отвлекаться из-за нас.

– Да ему не сложно, правда ведь, Гедеон?

Он замялся на мгновение, затем еще раз смачно откашлялся:

– Конечно. Буду рад помочь. Только тут такое дело, можете вернуться через полчасика? У меня сейчас друзья.

– Я ничего не имею против твоих друзей, – сказала Эми.

– Не сомневаюсь, но, скажем так, мои друзья вряд ли будут рады познакомиться с твоими друзьями, если ты понимаешь, о чем я.

– Это неофициальный визит, – сказала Харпер. – Я не при исполнении и знать не хочу, чем вы тут занимаетесь. Чего я не видела, того и не было.

– Ладно, – сказал Гедеон. – Тогда закрой глаза. Я их выставлю.

Харпер повернулась спиной к двери. Задний двор зарос не меньше, чем сад перед домом, лишь посередине была расчищена небольшая круглая лужайка. В центре ее чернело кострище, окруженное кольцом из бревен. За живой изгородью виднелась верхушка соседского батута для детей. По высокой стене с другой стороны взбирались цепкие ветви плюща. Из-за стены доносился шум автомобилей, несущихся вниз по склону, к центру города.

Когда три пары ног прошаркали мимо Харпер, а затем, прошуршав по траве, обогнули дом, она сделала вид, что ничего не слышит. Лишь в последний момент повернула голову и успела увидеть гостей Гедеона со спины: черные толстовки, массивные кеды и свободные штаны, которые в определенных студенческих кругах, похоже, никогда не выходят из моды. Как только они ушли, Харпер повернулась обратно. Гедеон уже распахнул дверь и отступил, пропуская их внутрь.

– Прости за бардак, – сказал он Эми.

Его волосы, росшие ореолом вокруг лысой макушки, на затылке были заплетены в неопрятные дреды разной длины. Одет он был в желтую хлопковую рубашку без воротника и свободные черные брюки с карманами и резинками на лодыжках. По липкому линолеуму ходил босиком. Исходивший от него маслянистый запах каких-то трав у Харпер ассоциировался с магазинчиками, где продают серебряные побрякушки с черепами и ароматические палочки.

– Хотите чайку? – Покрутившись у окна, Гедеон откопал некогда белый пластмассовый чайник, который, держа на вытянутой руке, разглядывал так, будто видел впервые.

– Нет, спасибо, – ответила Эми.

– У меня точно где-то есть молоко.

Когда он открыл холодильник, оттуда мощно пахнуло застоявшейся гнилью. Переглянувшись с Харпер, Эми осторожно закрыла его снова и заверила Гедеона, что пить чай они совсем не настроены. Было невозможно поверить, что эти двое знакомы, что Эми могла когда-то жить в этом доме. Рядом с угрюмым, немытым Гедеоном очаровательная, ухоженная, безупречно накрашенная Эми сияла еще ярче. Посреди его огромной засаленной кухни она смотрелась одинокой розой на помойке.

Харпер прошла вслед за Гедеоном и Эми в гостиную и тут же закрыла рукой глаза.

– Гедеон, что бы у тебя там ни лежало вон в том контейнере – убери это отсюда сейчас же.

– Ох, черт, прости.

Харпер смотрела в сторону, пока Гедеон спешно выволакивал из комнаты контейнер с чем-то отдаленно напоминающим зеленые мозги и убирал его подальше – куда-нибудь, где Харпер не придется видеть его, думать о нем или арестовывать его владельца. За хранение марихуаны в таких количествах запросто можно присесть на годик-другой, а Гедеон ей пока что нужнее на свободе. Впрочем, в случае чего последнее утверждение можно пересмотреть.

– Ну что, Эми, моя дорогая Эми, чем меня порадуешь? – Гедеон опустил свое тощее тело в одно из огромных кресел в гостиной. Диван, на котором сидела Харпер, прежде был синим, но подлокотники давно побурели и липли к рукам. Она напряженно пристроилась на самом краешке. Эми встала неподалеку.

– У нас с Джоанной есть небольшая проблемка и нет нужных навыков, чтобы с ней разобраться, – сказала Эми. – Я сразу подумала про тебя. Предположить, конечно, не могла, что вы двое уже знакомы.

– Да все нормально, – сказал Гедеон, глядя на Эми. – Я зла не держу.

– Так и знала, что ты это скажешь. Я ей говорила, что ты добряк. – Эми повернулась к Харпер: – Может, сама объяснишь Гедеону, в чем вопрос?

– У меня есть видео с камеры наблюдения и аудиозапись. Нужен кто-то технически подкованный, чтобы их проанализировать.

– Из уголовного дела? А чего ваши полицейские задроты этим не займутся?

– Мой босс не знает, что я здесь. Это что-то вроде стороннего проекта, – сказала Харпер. – Мимо кассы, так сказать. Я могу быть уверена, что ты никому не проболтаешься?

– Звучит как моя тема, – ответил Гедеон. – Полицейский приходит ко мне с какими-то секретными уликами, просит меня с ними разобраться, да еще так, чтобы другие полицейские об этом не узнали. Естественно, я никому не скажу. Да я ради этого на свете живу – система взрывает себя изнутри, ее винтики партизанят против своих же, чтобы раскопать то, что от них скрывают. Ха! Давай свои записи.

Гедеон открыл ноутбук и воткнул в него флешку Харпер. Очень скоро на экране появилась зернистая картинка в оттенках зеленого – родильное отделение, медсестра уткнулась в клавиатуру.

– Вот здесь, – сказала Харпер. – Вот эти тени. Вот что меня интересует.

– Окей, – сказал Гедеон. – Что ты хочешь узнать?

– Настоящие ли они. В смысле действительно ли они попали на камеру или это какой-то дефект записи?

Гедеон прокрутил видео еще раз. Три тени проплыли по полу в углу экрана. Он увеличил изображение, прокрутил снова.

– Похоже, что и то и другое.

– В каком смысле?

– Смотри, – сказал Гедеон. – Видишь, как они следуют одна за другой? А вот тут, – он нажал на паузу, – можно разглядеть ногу.

Он увеличил картинку еще сильнее. Одна половина изображения распалась на пиксели, но на другой угадывались очертания босой стопы. У Харпер участился пульс.

Гедеон продолжал:

– Камеры, бывает, глючат от малейшей вибрации, из-за этого несколько секунд записи может просто пропасть. Или появляются вот такие шлейфы. Здесь это и случилось.

– Но там же ничего нет, одни тени. И нога, оторванная от тела. Господи Иисусе.

– Жуть, – сказала Эми, потирая голые плечи, будто ее пробирал холод.

Гедеон просмотрел фрагмент еще раз, нахмурился.

– Я, конечно, не уверен, но тени эти выглядят как глюк записи. Как будто один или несколько человек прошли под камерой, и в этот самый момент запись перескочила, а потом вернулась обратно, и успела захватить только шлейф. Обожаю такую крипоту, можно я себе копию сделаю?

– Нет, – сказала Харпер. – Можешь как-то проверить, действительно ли произошло то, что ты описываешь?

– Может быть тяжеловато. Потерянный фрагмент восстановить невозможно, камера его не записала. Но если на записи что-то еще в этот момент двигалось, там тоже будет видно скачок, и тогда уже точно ясно, что одной-двух секунд не хватает. Это так круто. Обожаю такие штуки. Я, бывало, на вечеринках использовал глючные записи с камер – как визуальные эффекты.

– А если на экране больше ничего не двигается? Как проверить?

– Может, приблизить пальцы медсестры?

И вот оно. На экране Антея Мэллисон убрала руку с клавиатуры, чтобы сделать глоток чая. Когда запись перескочила, ее рука снова оказалась на клавиатуре, а тени проплыли мимо. Не хватало пары секунд. Теперь, когда Харпер это увидела, казалось, что не заметить невозможно. Но само по себе это еще ничего не доказывает – если потерянный фрагмент невозможно восстановить.

– А что вы вообще тут ищете? – спросил Гедеон.

– Преступника. Со слов одной пациентки, туда кто-то пробрался, но кроме нее никто никого не видел.

– Потрясно.

– Для нее – не особенно.

– Это все Матрица, вы же в курсе? Просто они что-то хотят от вас скрыть. – Гедеон достал жестянку с табаком, высыпал несколько щепоток на папиросную бумагу и принялся вертеть самокрутку. – Можно я себе сохраню, чисто для коллекции? Я не буду никому показывать, честно.

Харпер бросила на него выразительный взгляд, давая понять, что больше об этом спрашивать не стоит. Что он несет? Матрица? Это вроде фильм такой? Одни теории заговора у людей в головах. А все наркотики виноваты.

– А что медсестра говорит? – спросил Гедеон, постучав пальцем по ее изображению на экране. – Она ведь была там.

– Говорит, что ничего не видела.

– Хм. – Гедеон сунул самокрутку в рот, щелкнул зажигалкой, поднес пламя к кончику шоколадно-коричневой папиросы и затянулся.

Эми отошла и открыла окно.

– Прости, дорогой, я что-то уже не выношу этого запаха. Нет-нет, ты кури, я просто здесь постою.

Если Гедеон прав насчет перескочившей записи, значит, той ночью в отделении кто-то был. Но тогда почему никто ничего не видел? Почему медсестра ничего не заметила, если кто-то прошел у нее под носом? Харпер вспомнила поломанные ветки в кустах напротив дома Лорен. Патрик тогда тоже ничего не увидел. Было во всем этом что-то темное, неуютное, недоброе.

– А преступник чего? – спросил Гедеон. – В смысле что случилось-то с той пациенткой?

– Извини, но я не уверена, что мне следует обсуждать это с тобой.

Гедеон пожал плечами и повернулся к Эми:

– Вот зануда, а?

– А что насчет второй записи, Джо-Джо? – спросила Эми, стоя у окна.

– Да, есть еще аудиозапись. Она плохого качества, я не могу разобрать слова. Думаешь, получится ее почистить?

– А то, – ответил Гедеон, – это моя специализация. Идем в лабораторию.

Лестница, по которой они поднялись, ковра не видала уже лет сто, а многочисленные слои краски на ее ступеньках, истоптанных сотнями ног, местами совершенно протерлись, обнажив старое дерево. Спальня, в которую завел их Гедеон, одна из четырех в доме, была переделана в студию – обшита звукоизоляционными панелями и заставлена всеми мыслимыми видами музыкальной техники: клавиши, гигантский микшерный пульт, электронные барабаны, какие-то черные коробки, стойки с акустическими системами – все это для Харпер было загадкой. Прямо посреди комнаты стоял компьютер с двумя мониторами. Гедеон уселся в кресло и нажал четыре или пять кнопок, чтобы запустить систему.

– Минуточку, – сказал он, пока студия вокруг них оживала, моргая лампочками и шумя множеством кулеров. В стене над столом было прорезано квадратное окно с толстым стеклом, выходившее в соседнюю спальню, точнее, комнату, которая считалась бы спальней, будь в ней кровать. Вместо этого там стояла барабанная установка, а на стене висела целая коллекция гитар.

– Разумеется, это тоже строго конфиденциально, – сказала Харпер. – Я не хочу, чтобы ты с кем бы то ни было это обсуждал.

– Можешь мне довериться, – ответил Гедеон, и Харпер вдруг с удивлением поняла, что верит ему.

Она скинула mp3-файл с записью Гедеону на почту, и он включил его через огромные колонки, висевшие по углам комнаты. Перепуганный голос Лорен обрушился на них и пробрал Харпер до костей. Мгновение спустя Гедеон дотянулся до ползунка и сделал потише, но даже на низкой громкости от этого разговора мурашки бежали.

«Мои дети, мои мальчики, они со мной, в безопасности, но она пытается открыть дверь снаружи, она хочет забрать моих малышей, вы что, не понимаете? Помогите мне!»

Гедеон перехватил взгляд Харпер и, увидев шок и ужас в ее глазах, нажал на паузу.

– Бедная женщина, – сказал он. – Судя по голосу, она в панике. Но что здесь надо чистить? Вроде все слышно достаточно четко.

– Не этот кусок. Ближе к концу. Поймешь, когда услышишь.

Добравшись до места, где начиналось шипение, Гедеон приступил к работе. Он вырезал фрагмент и скопировал его на свой компьютер. На экране появилась осциллограмма с зубчатыми пиками в тех местах, где звук становился громче. Разобрать слова все еще не получалось, но Гедеон был в своей стихии и не сдавался. Он крутил ручки, накладывал фильтры и обрабатывал звук, чтобы уменьшить треск. И в конце концов слова проявились. Все трое внимательно прислушались.

– Включи еще раз, – сказала Харпер. У нее вдруг кровь отлила от лица. Гедеон щелкнул «пробелом», голос зазвучал снова.

– Вы это слышали? – спросила Эми, подавшись к Харпер. – Ты слышала?

– Ты что услышал? – спросила Харпер Гедеона – ей нужно было проверить, убедиться, что они не выдумывают эти слова сами, просто потому, что знают то, что знают.

– Я что-то не особо понял, – сказал Гедеон. – Там был момент, где мне послышалось: «Запомни их имена».

– А потом? – спросила Харпер. – Какие имена назвал голос?

– Да это бред какой-то.

– Просто повтори, что услышал, – попросила Эми. – Пожалуйста.

– Что-то вроде: «Имена им – Бишоп и Селвер», да? Типа, как у рек?

Харпер попыталась сглотнуть ком, застрявший в горле.

– Да, и я это слышала.

Те самые немыслимые имена, которые им назвала Виктория в доме престарелых: Бишоп и Селвер – две реки, что питают водохранилище Нью-Риверби, рукотворное озеро, которое сто лет назад затопило деревню Селвертон. Река Бишоп течет по дну долины, через парк, мимо того места, где похитили близнецов. Река Селвер впадает в водохранилище – с тех самых пор, как возвели плотину, навсегда разлучившую ее с морем.

У Харпер в голове голос Лорен тихонько произнес: «Она вышла из воды, эта женщина. Оттуда, где встречаются две реки».

– Что это значит? – спросил Гедеон.

– Пока не знаю, – ответила Харпер чуть слышно.

– Тебе надо поехать к Виктории и поговорить с ней еще раз, – сказала Эми.

Глава 35

Пока Харпер ехала через весь город в дом престарелых, у нее было достаточно времени, чтобы подумать, почему Эми к ней не присоединилась. Когда они вместе вернулись к машине, Харпер была уверена, что и к Виктории они поедут вдвоем, но, едва захлопнув пассажирскую дверь, Эми попросила высадить ее у здания «Мейл».

– В смысле? Ты не поедешь?

– У меня вечером назначено интервью. Никак нельзя пропустить. Сама знаешь, сроки, все такое.

В ее словах Харпер почудилась какая-то неискренность. Эми не лгала, нет, но явно чего-то недоговаривала. Они ехали молча всю дорогу, до самой редакции – огромного серого здания в самом центре города. Когда Харпер остановила машину, Эми подалась вперед и чмокнула ее в щеку. Хотя внутри у Харпер что-то встрепенулось в ответ на поцелуй, от нее не ускользнуло и то, что вышел он каким-то извиняющимся. Не поцелуй ради поцелуя, а примирительный жест – как будто Эми пыталась загладить вину за какой-то проступок. Уже совершенный или пока еще только запланированный?

– Пообещай, что сразу расскажешь мне все, что узнаешь, – сказала Эми. – Только не звони. Напиши сообщение – у меня телефон, скорее всего, будет на беззвучном.

– С кем ты встречаешься?

– Вы все равно незнакомы. – А вот это уже ложь – сияет будто начищенное серебро.

Эми сжала ее коленку и в следующую секунду выскочила из машины, оставив после себя лишь облачко парфюма, горечью оседавшее во рту. Харпер широко открыла окно, чтобы выпустить запах.


Казалось, что с их последней встречи Виктория не шевельнула ни единым мускулом. Харпер легонько постучала по косяку открытой двери, но женщина не обернулась. На ее приветствие: «Здравствуйте, миссис Сеттл» – ответа не последовало.

Когда она вошла в комнату и уселась в кресло напротив, заслонив собой телевизор, Виктория даже не моргнула – она смотрела сквозь Харпер, а на губах у нее играла едва уловимая улыбка.

– Моя мать примерно ваша ровесница, – сказала Харпер, думая, как это должно быть печально – быть забытым собственной матерью. Взгляд Виктории оставался пустым, казалось, она даже не осознавала, что рядом кто-то находится.

– Расскажите мне о женщине, которая забрала ваших детей.

В глазах Виктории что-то промелькнуло, улыбка исчезла с ее лица, но она по-прежнему молчала.

Харпер продолжила:

– Дело в том, что, кажется, тот, кто это сделал, вернулся. У одной женщины похитили близнецов, кто-то их забрал и спрятал в лесу. Сама она нездорова, и все вокруг считают, что она это и сделала. А она говорит, что в этом замешан кто-то еще, но ей никто не верит. Кроме меня. Я думаю, это была та же самая женщина, которая пыталась украсть ваших малышей. Вы должны помочь мне найти ее.

Виктория широко распахнула глаза и вцепилась в подлокотники кресла.

– Где мальчики? Где Роберт и Винни?

– Они в безопасности. Вы ведь ей не дали их забрать, помните?

– Не дала, да. – Виктория улыбнулась, весьма довольная собой. Она подняла вверх палец. – Она пыталась забрать моих мальчиков. А я ей не позволила.

– Вы ей пинка дали.

– Да, – сказала Виктория, – смачного пинка. И второй бы раз не постеснялась. Отвратительная женщина.

– Откуда она взялась? Как она выглядела?

– А я рассказывала, что она пыталась подсунуть мне своих гадких детишек? Мерзкие твари, даром что крошечные. С именами как у рек.

– Бишоп и Селвер.

– Да.

– Что все это значит? У нее тоже были близнецы? Зачем ей менять их на Роберта и Винсента? Виктория, что произошло?

Виктория на секунду сфокусировала взгляд на Харпер, но уже через мгновение растерянно нахмурилась.

– Где мальчики? – Она обвела комнату взглядом, но затем, похоже, забыла о детях и снова уставилась в стену.

Харпер почувствовала, что контроль над этим разговором ускользает от нее.

– Миссис Сеттл, мне очень нужна ваша помощь, чтобы найти эту женщину. Может, вы помните о ней что-нибудь еще? Что угодно.

– После этого я никуда не выходила. На случай, если она вернется. Восемь недель сидела взаперти. Я прочитала в одной книге, что только дома они в безопасности.

– У нее были длинные волосы или короткие? Сколько ей было лет на вид?

– С тех пор как нашла ту книгу, я ее всегда держала под кроватью. Там инструкции, понимаете, на всякий случай. На случай, если она вернется, заберется в дом и как-то сумеет их подменить.

– Что это была за книга?

При чем тут вообще какая-то книга?

– Чтобы их обмануть, нужна похлебка в яичной скорлупе. Вот что нужно. Так написано в книге. Только так можно узнать наверняка.

– Какая похлебка?

Что за бред? Как бы заставить ее вернуться к разговору о похитительнице? Она ведь вполне может помнить что-то полезное.

– Женщина была высокая? Или нет? Ниже среднего?

– Понимаете, если их не перехитрить, никогда не будешь знать наверняка, потому что они очень хорошо притворяются. А кому же захочется по ошибке швырнуть в речку собственных младенцев, верно? Надо сперва убедиться. Сварить похлебку в скорлупке. Это их точно обманет.

В этот момент в дверях возник Роберт.

– Что вы здесь делаете?

– Мне нужно было задать еще пару вопросов. Я подумала, может быть, в этот раз она сможет вспомнить что-нибудь полезное.

– Вам следовало сначала позвонить. Что вы ей сказали? Посмотрите на нее, она вся на взводе.

Виктория сидела вытянувшись как струна, на шее резко обозначились напряженные мышцы. Она смотрела прямо перед собой – на что-то, видимое лишь ей одной.

– Я от нее отбилась, от этой мерзкой твари. Дала ей пинка. Обошлась без всяких яичных скорлупок. Она моих малышей не получит, нетушки. А я не возьму ее выродков.

Роберт встал между матерью и Харпер.

– Вы ее пугаете. Она сама не понимает, что говорит.

– Прошу меня извинить, – сказала Харпер, – но у меня есть основания полагать, что ваша мать знает кое-что важное.

– Знает или нет – вам в любом случае придется прийти в другой раз. Она расстроена, вы что, не видите?

Виктория застонала, ее руки, лежавшие на коленях, судорожно сжимали одна другую. Роберт приобнял ее за плечи.

– Все хорошо, мам, ей уже пора. А мы с тобой попьем чайку. – Повернувшись к Харпер, он прошипел: – Выход найдете сами.

– Я ходила к мудрецу, – вмешалась Виктория. – Он сказал мне, что сначала их нужно обхитрить. Чтобы убедиться. А потом, если они заговорят, бросить в реку.

– Вы понимаете, о чем она? – спросила Харпер.

Роберт задумался.

– Похоже на одну сказку, из старой книги, которая была у нас в детстве. Вспомнила сказку и теперь путает ее с реальностью. Думает, это с ней самой произошло. Такое еще с передачами по телевизору случается, посмотрит и решит, что она – одна из героинь.

– А что за книга?

– Она нам из нее читала иногда. Там были разные народные сказки про близнецов и целый огромный раздел про подменышей. Мы эту книжку терпеть не могли. Можно понять почему. До сих пор ее забыть не могу. – Он повернулся к матери: – И ты тоже, да, мам?

– Название не вспомните?

– Кажется, «Сказки о близнецах» или вроде того. Но она сейчас не у меня. Я ее не хотел дома держать, Винни тоже, так что я ее сдал в благотворительный магазин.

Когда Харпер уже повернулась к двери, Виктория сказала:

– Надо их бросить в реку, если она хочет получить своих деток назад. Как только убедится, пусть окунет их в реку. Так сказал мудрец. Надо их окунуть и под водой подержать.

– Младенцев?

Виктория закивала, раскачиваясь в кресле.

– Это единственный способ. Скажите ей. Пусть так сделает. И чем быстрее, тем лучше. Пусть окунет их и подержит. Эльфы сразу и сбегутся.

– Но дети, они же утонут?

Обернувшись, Виктория посмотрела Харпер в глаза ясным, пронизывающим взглядом:

– Только если она ошибается.

Глава 36

Впрочем, если уж фейри задались целью, не всегда бывает так легко им помешать. Они подменяют детей – иногда в доме, а иногда в полях, если мать во время работы забудется и неосторожно оставит младенца без присмотра. В таких случаях, даже если мать подозревает худшее, видя, как поменялось поведение ее чада, не всегда можно с уверенностью сказать, что именно произошло.

Эдвин Сидни Хартленд

17 августа

Пять недель от роду

13:00

Сидя в кабинете в ожидании доктора Саммер, Лорен втайне рассчитывала, что эта их встреча станет последней перед выпиской. От сестры Полин она узнала, что врачи здесь стараются по возможности выписывать пациентов поскорее – такие указания сверху: места в палатах обходятся недешево, к тому же их вечно не хватает. Вряд ли же доктор Саммер захочет, чтобы здоровый, вменяемый человек занимал место, которое явно кому-то нужнее? Полно ведь людей с куда более серьезными проблемами. Статья, по которой ее сюда упекли, позволяла задержать ее не дольше чем на трое суток. За это время она должна была пройти полное психиатрическое освидетельствование, а врачи – решить, требуется ли ей лечение. Если нет – она свободна. Сегодня как раз третий день – решается ее судьба.

Два полных дня, даже больше, Лорен тщательно и усердно изображала нормального человека. Она проследила, чтобы сестра Полин записала в свой блокнот побольше положительных наблюдений – взамен вырванных страниц, которые были заполнены куда менее лестными характеристиками ее поведения в первый день, когда Патрик явился в палату с этой чертовой коляской. Те страницы Лорен порвала на мелкие кусочки, завернула в туалетную бумагу и смыла в унитаз вместе с несколькими дозами лекарств, которыми ее здесь пытались пичкать. Здравый ум, ясное сознание, полный контроль над ситуацией – чем не идеальный пациент?

Прошлым вечером доктор Саммер решила, что близнецов уже можно перевести из яслей в палату Лорен. Ну, при условии, что все они будут под присмотром медсестры, разумеется. Лорен пришлось всю ночь провести в одной комнате с младенцами, и от недосыпа у нее опухли веки. Сами они, казалось, тоже не спали, ни теперь, ни ночью – вместо этого они играли с ней в игру: пока медсестра бодрствовала, притворялись Морганом и Райли, но, стоило ей задремать, тут же начинали разговаривать с Лорен, шипеть на нее. Теперь она знала их имена, знала, который из них Бишоп, а который – Селвер. Знала, что поменяться местами с Морганом и Райли, вернуться домой, под воду, они хотят не меньше, чем она – вернуть своих мальчиков назад. Пока медсестра спала, они рассказывали Лорен, как этого добиться, что именно нужно сделать. Они укажут дорогу до места, где произойдет обмен. Но для начала она должна вытащить их из этой тюрьмы.

Младенцы лежали на ковре и пели, наблюдая за Лорен. Их радужки почти полностью окрасились в ярко-зеленый цвет, так непохожий на прозрачную голубизну глаз настоящих Моргана и Райли. Они нарочно ее провоцировали – своим пением, своими пристальными взглядами. Она старалась держать себя в руках, что есть мочи стискивая зубы. С преувеличенной непринужденностью она потянулась за одноразовым стаканчиком с водой, и их взгляды поплыли следом за ее рукой, головы синхронно повернулись – они всегда все делали синхронно, если только не притворялись Морганом и Райли. Лорен молча уставилась на них в ответ, сжав губы в тонкую линию. Она готова была заткнуть уши, лишь бы не слышать их мерзкое, пронзительное, клокочущее пение. Мелодия была та же, что тогда в больнице – когда пела их мать. Морган и Райли тогда только родились, подмены еще не случилось, весь этот кошмар еще не начался. Младенцы пели без слов, но сама мелодия вызвала в памяти слова – должно быть, на это они и рассчитывали, и Лорен не могла перестать думать об этой истории, о двух несчастных незаконнорожденных малышах, одиноко лежащих на земле, истекающих кровью. «Жестокая мать» – так называлась песня. Лорен в этом виделся упрек – ведь мать из песни бросила своих детей. «Не я вас бросаю, – беззвучно обратилась она к подменышам. – Потому что не я ваша мать. Это все она. Я никого не бросаю, я просто возвращаю все на свои места. Она это сотворила, ее и вините. Ей и пойте свою сраную песню».

За прошедшие три дня весь ее страх перегорел, осталась лишь усталость и невозможное отвращение. Она могла бы всем рассказать, что они делают. В конце концов, есть же камера, она могла бы заставить врачей посмотреть запись, одно это послужило бы достаточным доказательством того, что она не сумасшедшая. Или предложить им расспросить другую пациентку, Фелисити, которая слышала их песни, которая и рассказала Лорен, как они называют друг друга, когда думают, что никто не слышит. Но до сих пор правды никто в упор не видел, и не было никаких оснований полагать, что разглядят теперь – даже имея доказательства. Было слишком рискованно пытаться – а вдруг камера не работала? Тогда ее рассказ сочтут бреднями сумасшедшей. А у Фелисити психоз, какой уж из нее свидетель. Лучше придерживаться плана, тем более сейчас, когда осталось преодолеть последний решающий барьер. Помощи ждать неоткуда. Уж точно не от Патрика – он вообще не понял, что произошло. И даже не от Джо Харпер, которая своими глазами видела, как подменыши себя выдали, и все равно сделала вид, будто все в порядке.

Едва открылась дверь, близнецы, лежавшие на ковре, прекратили напевать и притворились Морганом и Райли. Доктор Саммер осторожно обошла их и с улыбкой присела в кресло напротив, положив на столик планшет для записей.

– Как вы себя чувствуете?

Классическое начало разговора психиатра и пациента.

– Хорошо, – сказала Лорен. Несмотря на недосып, она чувствовала себя собранной, уверенной и сильной. Она слабо улыбнулась врачу, рассчитывая поймать нужный баланс: вполне вменяема, хоть и устала, очень благодарна за помощь, но дома все же будет лучше.

– Вам удалось поспать?

– Да не особенно, – тихонько усмехнулась Лорен. – Они всю ночь просыпались. Но я рада снова вернуться в ритм материнства. Вчера и позавчера спала ночи напролет, многие ли мамы могут себе такое позволить?

Почувствовав, что у нее задергалась щека, Лорен потерла лицо, чтобы унять тик.

Доктор Саммер с интересом смотрела на нее:

– Срок предварительной госпитализации подходит к концу. Но вы это и без меня знаете, правда?

– Не буду отрицать, что я думала об этом. – Лорен сглотнула – теперь осторожно: – Здесь все ко мне очень добры и так здорово меня поддерживают, но сейчас, когда мне лучше, я себя чувствую немного виноватой. Наверняка есть люди, которым мое место нужнее, чем мне.

Врач кивнула, а затем сказала:

– Лорен, у вас очень необычный случай. Я прежде не сталкивалась ни с чем подобным.

Лорен вскинула брови:

– Правда?

– Когда вас привезли, у вас наблюдались все симптомы послеродового психоза. Пациенты с таким уровнем паранойи, какой вы демонстрировали в первый день, обычно у нас задерживаются на какое-то время. Как правило, восстановление после подобного срыва занимает недели. Вы же оправились меньше чем за три дня.

– Я правда чувствую себя гораздо лучше. Рада, что вы тоже так думаете.

Врач нахмурилась. Она взяла ручку, как будто намереваясь подписать лежавшую перед ней бумагу, но затем положила ее на место. Что это, документы о выписке?

– Как по-вашему, что произошло в тот день, когда вас привезли?

Это тест. Чтобы его пройти, надо ответить правильно. Сделав сосредоточенный вдох, Лорен заговорила:

– Думаю, это было что-то вроде сна наяву. Я мало знаю про шок и все такое, но меня просто накрыла мысль, что моих мальчиков подменили, понятия не имею, откуда она взялась. Когда я смотрела на них, после того как их нашли, мои глаза видели что-то совсем другое. Это совершенно точно была галлюцинация. Но потом это прошло. Я очень быстро снова почувствовала себя нормально.

Подменыши, забывшись, наблюдали за ней, слушали, как она пытается ложью проложить им путь на свободу. Она бросила на них короткий взгляд, и тот младенец, что лежал справа, замаскированный желтыми одежками под Моргана, но на самом деле – теперь ей это было известно – называвший себя Селвером, поспешно агукнул и попытался по-детски засунуть кулачок в рот. В процессе он задел рукой второго, которого на самом деле звали Бишоп, и тот начал плакать до абсурдности неправдоподобным младенческим голосом. Она взяла его на руки и прижала к себе, чувствуя, как по спине побежали мурашки. Доктор наблюдала за ней. Лорен положила младенца на колени и пощекотала ему живот, а тот улыбнулся ей одними губами и изобразил убогое подобие смешка.

– Можно? – спросила врач, указывая на младенца в желтом, лежащего на ковре.

– Конечно, – ответила Лорен, постаравшись улыбнуться не только ртом, но и глазами.

Протянув руки к ребенку и не глядя на Лорен, доктор задала еще один вопрос с подвохом, замаскированный под ни к чему не обязывающую беседу:

– Позвольте полюбопытствовать. Вы говорите, что в тот день, когда прибыли к нам, очень быстро поняли, что малыши на самом деле не подменыши, а ваши настоящие дети. Но чуть позже, когда ваш муж принес их в палату, вы отреагировали плохо. Помните?

– Да, – ответила Лорен. Она до сих пор сожалела о том, что не смогла проконтролировать себя в тот решающий момент.

– Получается, тогда вы еще думали, что детей подменили?

– Не знаю. Может быть. Но это очень быстро прошло. И с тех пор я себя прекрасно чувствую.

«Разве нет? – подумала Лорен. – Давайте вы уже признаете, что я нормальная, и покончим с этим, а я поеду домой».

Врач грузно откинулась в кресле, держа младенца на весу. Он весь напрягся, мог бы запросто встать на ее обтянутые капроном коленки.

– Сестра Полин написала о вас превосходный отзыв, – сказала доктор Саммер, тщетно силясь усадить подменыша. Задеревеневшее тельце не поддавалось. – Она сказала, что вы делали большие успехи даже в тот первый вечер.

– Правда? – Лорен изобразила удивление, хотя сама надиктовала Полин этот отзыв и даже заставила добавить грамматических ошибок, чтобы получилось похоже на ее настоящие записи, те, что Лорен смыла в унитаз.

– Она пишет, что вы очень скоро пришли в себя и уже через час были готовы и высказывали желание самостоятельно покормить мальчиков.

– Да, так и было. Думаю, проблема была в коляске, у меня теперь с ней связано много плохих ассоциаций. Я расстроилась, когда ее увидела, потому что она напомнила мне о похищении. Нахлынул страх, что это может снова случиться, и я просто голову потеряла.

– В вашей ситуации это совершенно неудивительно.

– Я ужасно счастлива, что их нашли так быстро. – Из глаз Лорен покатились слезы при мысли о ее родных мальчиках, о том, что они, быть может, уже навсегда потеряны, и, даже вернув в реку этих тварей, она не сможет получить обратно своих настоящих детей.

«Нет, – сказала она себе. – Не думай так. Надежда есть. Надо только добраться до воды».

Врач еще какое-то время пыталась справиться с младенцем, но вскоре была вынуждена положить его обратно на пол, где он, явно чувствуя себя комфортнее, снова сделался похожим на нормального ребенка. Младенца в зеленом Лорен тоже вернула на пол. Во всем, кроме внешности, Бишоп и Селвер отличались от Моргана и Райли – к примеру, они ненавидели, когда их брали на руки, и не могли этого долго терпеть, а Моргану и Райли, наоборот, это ужасно нравилось. Как же ей не хватало возможности обнять своих малышей. Она пообещала себе, что, когда все вернется на свои места, когда она найдет их и поменяет обратно, она сожмет их в объятиях и никогда больше не отпустит.

Врач отложила ручку и планшет.

– Я сегодня разговаривала со старшим следователем по вашему делу. Он сказал, что произошли кое-какие изменения.

– Да?

– Сказал, что дело собираются закрыть из-за нехватки улик.

– Что это значит? Они все-таки решили, что та женщина, Наташа, невиновна? Я им с самого начала сказала, что это не она, что нужно продолжать поиски.

– Они говорят, что новых подозреваемых не ищут.

Лорен уставилась на врача. Она не могла взять в толк, что подразумевается под этими словами. А потом внезапно поняла.

– Они что, решили, что я сама это сделала? На это они намекают? Это просто чушь, я ведь спала. Как они себе это представляют? Я заснула на скамейке, и кто-то забрал моих детей. Я понимаю, что часть вины лежит на мне, но…

– Чтобы выбрать наилучшую стратегию лечения, мне необходимо принимать во внимание множество факторов. В случае послеродового психоза порой бывает непросто разобраться, безопасно ли, с медицинской точки зрения, выписывать пациента. Иногда симптомы могут на какое-то время исчезнуть, а потом проявиться снова – внезапно и значительно более ярко.

Почему она отложила ручку?

– Боюсь, то, что я сейчас скажу, вас разочарует…

Нет.

– Но завтра мы вас не выпишем…

– НЕТ!

– Ваше пребывание в клинике будет продлено по статье…

– ВЫ ДОЛЖНЫ МЕНЯ ОТПУСТИТЬ!

Врач потянулась к кнопке вызова помощи. Через несколько секунд в комнату вошли два охранника и сменили доктора Саммер, которая, пытаясь не подпустить Лорен к окну, довольно сильно повредила палец.

Они усадили Лорен обратно в кресло как раз в тот момент, когда в кабинет вошла сестра Полин, держа в руках стаканчик с таблетками.

– Для детей она угрозы не представляет, – сказала доктор Саммер. – Просто пережила сильное потрясение, правда, дорогая?

Никто, кроме Лорен, не обращал внимания на близнецов, на то, как неподвижно и сосредоточенно, совершенно не по-младенчески они наблюдают за разыгрывающейся драмой. Никто, кроме Лорен, не видел их тихих улыбок и той печали, что таилась в них.

– Простите, – сказала Лорен, полностью расслабив все мышцы в теле. – Я уже в порядке. Я в порядке.

Охранники слегка ослабили хватку, но не отпустили ее. Близнецов забрали в ясли.

Лорен высыпала таблетки в рот и позволила увести себя в палату. Пока медсестра возилась с ключами, она тихонько прокашлялась и выплюнула непроглоченные лекарства в ладонь.

Поначалу она думала, что умрет от отчаяния. Но затем, пока она сидела рядом с сестрой Полин перед отупляющим телеэкраном, на нее, точно откуда-то свыше, снизошел полностью готовый план.

Глава 37

Харпер проснулась с ощущением песка на зубах и обрывками сна в памяти: снилась толченая яичная скорлупа на дне чашки.

Одевшись, она поехала на тренировку и там, проплывая свои положенные сорок бассейнов от бортика до бортика, снова и снова прокручивала в голове последний разговор с Эми, надеясь найти хоть какую-то подсказку. Накануне вечером, возвращаясь из дома престарелых, она, как и обещала, написала Эми, а потом, вопреки ее просьбе, даже позвонила, но та не ответила ни на сообщение, ни на звонок. С кем она встречалась? Почему не поинтересовалась, что рассказала Виктория? Не имея возможности обсудить этот разговор хоть с кем-то, Харпер всю ночь так и эдак вертела его в голове. Теперь она уже не была уверена, что станет рассказывать о нем Эми, даже если та будет спрашивать.

Разобраться в том, что наговорила Виктория, никак не получалось. Реальность у нее в голове, похоже, смешалась со сказкой из детской книжки. Но все же она ведь откуда-то знала ту не дававшую Харпер покоя фразу, которую произнес голос на записи: «Имена им – Бишоп и Селвер». Двум разным женщинам сказали одни и те же слова при идентичных обстоятельствах. Не могут эти преступления быть никак не связаны. Возможно, и правда стоило закинуть удочку и поискать людей с такими именами в избирательных списках, как предлагала Эми. Если в 1976-м на самом деле родились дети, которых назвали Бишоп и Селвер, сейчас им чуть больше сорока. Может, они смогут что-то рассказать?

А может, мрачно подумала она, имеет смысл закинуть удочку и поискать младенцев с такими именами в свидетельствах о смерти. Обезумевшая от горя мать вполне могла попытаться похитить чужих детей. И тогда понятно, почему она повторяла: запомни их имена. Но с чего бы она вдруг решила совершить вторую попытку через сорок лет после первой? Что могло ее спровоцировать? Надо искать больше сходств, больше неочевидных связей. Эми вышла на статью о близнецах Виктории Сеттл, когда искала информацию о жаре 1976-го. Но какое отношение ко всему этому может иметь погода?

Одним изящным движением Харпер вылезла из бассейна. Пока она снимала очки, с нее ручьями текла вода, у ног образовалась небольшая лужа. Ей вспомнился голос Виктории: «Надо их окунуть и под водой подержать». Стряхнув капли с лица, она пошла переодеваться.

Доставая сумку из шкафчика, она не удержалась и в очередной раз проверила телефон, но ответа от Эми по-прежнему не было. Ну, кто бы сомневался.


Харпер подъехала к дому Трантеров, поднялась по ступенькам и постучала. Дверь распахнулась, показался Патрик, взъерошенный со сна и, несмотря на это, красивый. На лице – тревога.

Харпер заговорила первой:

– Мистер Трантер.

– Детектив.

– Я привезла ваш телефон.

– А.

Патрик протянул руку за пластиковым пакетом.

– Полиция прекратила следствие по вашему делу. Не знаю, связывался ли с вами кто-нибудь…

Он кивнул:

– Звонил ваш начальник. Сказал, мол, там все ясно. Намекал, что, по вашему мнению, никто в этом деле не замешан, кроме самой Лорен.

– Это официальная версия. Вы как, в порядке?

Он кивнул:

– Я не хотел верить, что это она, но в каком-то смысле даже испытал облегчение.

– Но это не ее вина, вы ведь понимаете?

– Конечно. Она не хотела им навредить, она просто не в себе. Именно поэтому вы не предъявляете ей обвинений за то, что она пыталась… Черт его знает, что она там пыталась.

Харпер несколько секунд молча смотрела себе под ноги.

– Между нами, я хочу, чтобы вы знали, что я не вполне согласна со своим руководством. У меня есть кое-какие улики, которые они важными не считают. А я считаю. И все еще думаю, что кто-то другой там может быть замешан. Видите ли, похожее преступление уже случилось раньше, очень давно, и мне кажется, что эти два случая могут быть связаны.

Поймав его взгляд, Харпер с удивлением прочитала в нем гнев.

– Почему вы просто не можете оставить эту историю в покое?

– Мистер Трантер, я…

– Слушайте, Наташа была ошибкой. Мелкой, незначительной ошибкой, такое с кем угодно могло случиться. Все закончилось раньше, чем успело начаться. Теперь мне, наверное, придется объясняться с Лорен, и она, естественно, подумает самое плохое. Только вас мне еще и не хватало, с вашей настырностью, с вашим желанием доказать, что у нее не паранойя. Вы думаете, это ей поможет?

– Простите. Я просто пытаюсь найти того, кто это сделал.

– С самого начала было очевидно, что это сделала моя жена. Это ежу понятно, учитывая ее психологические проблемы в прошлом и все, что случилось после родов.

– Психологические проблемы?

– Она однажды уже лечилась от депрессии, сидела на таблетках. У нее тогда мать умерла, и она впала в совершенную апатию. Не считая отца, с которым она никогда не была особенно близка, и бабушки, которая живет в Шотландии, у нее никого, кроме меня, нет, поэтому так важно, чтобы она мне доверяла, особенно когда нездорова. Когда у нее начались эти галлюцинации в больнице, она путала сны с реальностью, а потом явились вы и поверили ей на слово. И стало только хуже – она начала думать, будто ее иллюзии реальны, вместо того чтобы смириться с тем, что это просто игра воображения, и постараться поскорее выздороветь.

Харпер была сбита с толку.

– Почему вы так злитесь? Потому что жена чуть было не узнала о вашей интрижке? Это, конечно, не мое дело, но, если что, я всячески старалась этого избежать.

– Да какая там интрижка? Я же сказал, это просто… дружба, которая в какой-то момент приняла дурной оборот. Эта девочка все не так поняла. У нее с головой проблемы – как выяснилось. И разбираться с ними у меня нет ни сил, ни желания; тогда не было, а сейчас уж тем более. Это все слишком сложно, я не хочу даже пытаться это объяснять Лорен в самый разгар нервного срыва. Вы же понимаете почему?

– Послушайте, что говорить жене – ваше дело, я…

Харпер опустила взгляд и ошеломленно втянула ртом воздух. Там, в прихожей, сбоку от двери стояла пара зеленых туфель на шпильке, которые она столько раз видела прежде. Нет, подумала она, быть не может, бред какой-то, но затем почувствовала в воздухе знакомый аромат и уже не смогла ничего с собой поделать – оттолкнув Патрика, она зашла в дом.

– Эй, вы что творите?

Всего два шага – и вот она, Эми, сидит себе на кухне, босые стопы цепляются за ножку барного стула, в руках кружка с кофе. Помады на губах нет. Влажные волосы собраны в пучок на макушке.

– Привет, Джоанна, – сказала Эми, расплываясь в томной улыбке. – Какими судьбами?

Харпер лишилась дара речи. Она закрыла глаза, надеясь, что видение исчезнет, но нет, все было по-настоящему. Она мотнула головой, прошла мимо Патрика, избегая смотреть на него, захлопнула за собой дверь дома Трантеров и, едва ступив на тротуар, бросилась бежать.

Сидя в машине, она терла виски, стараясь забыть о том, что имела неосторожность воображать себе хоть какие-то отношения с Эми, кроме профессиональных. Унижение жгло изнутри. Она все поняла не так, неправильно, выставила себя на посмешище. Эми, конечно, никогда не гнушалась кокетством или легким флиртом, чтобы вывести человека на откровенность, но Харпер и подумать не могла, что она способна так далеко зайти ради очередного сюжета. Провела с ним ночь. Пока жена и дети надежно упрятаны в психушке. Такой у нее, видимо, подход к работе – думаешь, ты ей интересен, а на самом деле это все ради фактуры. «Вот зачем она мне вешает лапшу на уши, – думала Харпер. – Такой ценный источник еще поискать. А я и повелась».

Какой надо быть дурой, чтобы вот так потерять бдительность? Так непрофессионально себя повести? Сколько всего она рассказала Эми в расчете на конфиденциальность. Она же все это опубликует. Дура, дура, дура.

Глава 38

Принесли ужин, коричневый и клейкий, с всегдашним тошнотворным десертом. Сестру Полин, как обычно, не пришлось долго уговаривать: заглотила пудинг в один присест, да так быстро, что даже не заметила, что к сахарной посыпке добавилось содержимое всех капсул из последних четырех доз лекарств Лорен. С протяжным «м-м-м…» она поставила пустую тарелку обратно на поднос.

Пока все идет как надо. Следующая часть плана позаковыристей – Лорен помнила, что у нее есть всего двадцать минут, прежде чем препараты начнут действовать. К тому же она опасалась, что из-за той истерики в кабинете врача их с мальчиками вообще не выпустят на положенную прогулку по территории в сопровождении медсестры.

К счастью, в клинике считали, что вечерние прогулки слишком важны с медицинской точки зрения, чтобы их пропускать. Полин держалась впереди. Отперев двери, ведущие в ясли, она наблюдала, как Лорен пристегивает малышей в двойной коляске. К тому моменту, как они выбрались на улицу, медсестра уже едва ворочала языком. Они отходили все дальше от других прогуливающихся пациенток, все ближе к воротам.

– Мы зачем туда идем? – спросила Полин. У нее уже закрывались глаза, а походка сделалась нетвердой, как у пьяницы.

– Вы же сами сказали, что нам туда. Помните? – ответила Лорен.

– Разве?

– А то.

Одной рукой она тащила медсестру, другой толкала коляску. Оставалось надеяться, что со стороны это похоже на дружескую прогулку под руку или, может, на разговор по душам.

Сделав еще несколько неуверенных шагов, Полин остановилась возле большого дерева, провела по лбу тыльной стороной ладони.

– Мне надо присесть, – сказала она, и тут же ее колени подогнулись.

Лорен удалось усадить ее под деревом так, чтобы частично спрятать за стволом. А то, что выступало из-за него, маскировали растущие рядом цветы. Тем не менее Лорен понимала, что медлить нельзя, – другие сестры быстро заметят, что она разгуливает без сопровождения.

Не оглядываясь, она быстрым шагом направилась к воротам, толкая перед собой коляску, но на полпути остановилась, не зная, что делать дальше: ворота закрыты и не откроются, пока кому-нибудь не понадобится заехать на территорию.

Она лихорадочно осматривала стену и высокую ограду из металлической сетки, с каждой секундой убеждаясь, что нечего и думать перелезть через нее – даже без двух младенцев на руках это было бы невозможно. А вот кусты, росшие по обеим сторонам ворот, давали некоторую надежду. Она снова ускорилась, молясь о том, чтобы успеть спрятаться с коляской возле стены до того, как ее заметят. Действовать надо быстро, шанс у нее только один.

Бишоп и Селвер в коляске ликовали – тоже хотели, чтобы у нее все получилось. Эта мысль – о том, что цель у них общая, – слегка притупила ее отвращение к подменышам. Им тоже есть что терять – если Лорен поймают, они никогда не смогут вернуться домой, к своей странной речной матери. Именно Лорен, пациентка психбольницы, которую власти сочли достаточно безумной, чтобы навсегда запереть, была их единственной надеждой. Если ее поймают, то вряд ли разрешат остаться в больнице, скорее уж отправят в тюрьму. Но, что еще хуже, если ее поймают, она может никогда больше не увидеть своих детей.

Добравшись до кустов, она нашла укромное место, взяла младенцев на руки и затолкала коляску поглубже в заросли – с этой неповоротливой штукой бежать быстро не получится. Ни младенцы, ни она сама не испытывали большого восторга от столь тесного контакта, – но что поделать. Маленькие напряженные тела чуть заметно расслабились у нее на руках, но даже это вышло у них как-то принужденно. Лорен старалась не смотреть им в глаза.

Вскоре по другую сторону ворот послышалось шуршание колес, гудок домофона, металлический голос попросил назваться. Из машины что-то радостно ответили, слов было не разобрать. Последовала пауза, во время которой Лорен, не дыша, молила бога, чтобы водитель, кем бы он ни был, приехал по делу, чтобы у него все было в порядке с документами, чтобы его пропустили. Затем раздалось рычание заводимого мотора, ворота с пронзительным электрическим писком начали медленно отъезжать в сторону. Лорен сосредоточенно выдохнула и вжалась в стену, надеясь, что водителю не вздумается посмотреть в ее сторону. Он не посмотрел. Когда машина въехала на территорию, ворота закрылись не сразу – было предостаточно времени, чтобы незаметно проскользнуть наружу, прежде чем они с лязгом поползли в обратную сторону.

Глава 39

Когда зазвонил телефон, Харпер взмолилась, чтобы это не была Эми с извинениями или объяснениями. Она не желала слушать никаких оправданий, да и с какой стати Эми должна перед ней оправдываться? Она была в такой ярости, что поначалу даже не взглянула на экран, но затем, все же прочитав имя звонившего, почувствовала легкий укол разочарования. Вовсе не Эми, которую она рассчитывала злорадно проигнорировать. Звонил Трапп.

– Что случилось, сэр?

– Твоя дамочка, Лорен Трантер. Она похитила детей и сбежала. Я сейчас еду в клинику, но у нее была фора.

– Сбежала из охраняемой больницы? Как вообще…

– Судя по всему, накачала лекарствами медсестру. Собирала свои таблетки. Сколько транквилизатора она ей подсыпала, неизвестно, но сестра в отключке. Возможно, на несколько дней.

Харпер с трудом сглотнула. Пролитый чай, растворенные в нем лекарства. Должно быть, Лорен припрятала несколько капсул и использовала их, чтобы вырубить медсестру. Все-таки надо было кому-нибудь сообщить. Но откуда Харпер было знать, что Лорен задумала? Не принимать лекарства – это одно, а прятать их, чтобы потом отравить кого-то, – совсем другое.

– Когда это произошло, сэр?

– Минут тридцать назад.

– Вряд ли она успела далеко уйти. С коляской быстро не побегаешь. Надо начать с малого, обыскать территорию клиники.

– Она без коляски, – сказал Трапп. – Ее нашли в кустах. Похоже, детей она несет на руках.

– Значит, будет часто останавливаться. Чтобы дать рукам отдохнуть. Она точно пешком?

– Насколько нам известно. Телефон ей не давали, вряд ли она могла заранее с кем-то договориться, чтобы ее встретили на машине. Я вызвал вертолет, должны вылететь в течение часа. Что она задумала, Джо?

– Не знаю, сэр. Откуда мне знать?

Но она знала. Во всяком случае, понимала, что ею движет. Ее гонит отчаяние, материнский инстинкт, желание защитить детей – пусть и принявшее патологическую форму.

– Ну, ты ведь видела ее пару дней назад, да? Как она себя вела? Думаешь, она способна причинить вред младенцам?

– Вряд ли.

– Ладно, будем надеяться, что она не планирует ничего дурного.

– Может, она просто прячется где-то неподалеку? Мне поехать в клинику, помочь с поисками?

– Да, давай. Думаю, ты права, надо хорошенько обыскать здание и территорию, прежде чем расширять зону поиска.

– Придержите вертолет, пока мы не закончим. Какой смысл тратиться, если мы пока сами ни в чем не уверены, может, она где-то там в шкафу сидит?

– Хорошая мысль. – Судя по тону, Трапп был очень доволен ее бережливостью. – И еще кое-что. Я не могу связаться с мужем, может, ты попробуешь? Я звонил на домашний, оставил несколько сообщений.

– Вообще-то, я сейчас как раз у дома Трантеров, собираюсь вернуть ему телефон. Кажется, я знаю, почему он не берет трубку. Прослежу, чтобы он прослушал сообщения. Встретимся в клинике, приеду, как только смогу.

Прежде чем завести машину, Харпер написала Эми последнее сообщение: «Скажи своему дружку, чтобы прослушал автоответчик».

Через несколько минут, когда она была уже в пути, телефон зазвонил снова. Она надеялась, что звонит Трапп – сказать, что Лорен нашли, что дети в безопасности.

Но это был Гедеон. Не останавливаясь, она ответила на звонок по громкой связи.

– Что такое?

– Я проверил запись звонка, как ты просила. Думаю, ты захочешь узнать результаты.

Харпер совсем забыла об этом. Накануне она попросила Гедеона проверить, совпадает ли голос похитительницы, попавший на запись звонка Лорен в службу спасения, с образцом голоса Наташи, который она скопировала с телефона Патрика. Сейчас это казалось уже не важным.

– Спасибо, но от этой версии мы уже отказались. За твою работу я, конечно, заплачу.

– Мне все-таки кажется, что тебе будет интересно послушать.

– Да?

– Во-первых, на записи другой голос, не тот, что на образце, который ты прислала.

– Ну, сейчас я бы уже сильно удивилась, если бы они совпали. Думаю, мы ищем кого-то постарше, лет так за шестьдесят…

– Вообще, – сказал Гедеон, – на всей записи отчетливо слышны только два голоса.

– Два? – переспросила Харпер. – В смысле, два? Там есть голос Лорен Трантер, диспетчера и подозреваемой. Получается три.

– Только два, точно тебе говорю. Я несколько раз проверил. Один принадлежит диспетчеру, а второй…

– Лорен Трантер… – Харпер вспомнила собственное первое впечатление от этих угроз на записи – будто кто-то говорит не своим голосом. Выходит, это была Лорен – чужим, шипящим голосом угрожала сама себе.

– Ты еще там? – спросил Гедеон.

Харпер поблагодарила его и отключилась.

Собрать беспорядочный поток мыслей воедино никак не получалось, пришлось сосредоточиться на дороге. Машина взобралась на очередной холм, глубже в лесную чащу, а затем, чуть замедлившись на повороте, выехала на открытый участок дороги с видом на долину. Лето было на исходе, а опаленный солнцем пейзаж, казалось, уже захватила, раньше времени, осень. Выжженные желто-бурые вересковые пустоши, величественные серые скалы. От обрыва дорогу отделяла каменная ограда, на всем протяжении которой попадались фрагменты размером с автомобиль, выложенные камнем другого цвета, – доказательство того, что стену частенько приходилось ремонтировать. «А что, если бы я не притормозила», – думала Харпер. Легко себе представить, как машина вылетает с дороги. Ночью на таком повороте ничего не стоит на секунду отвлечься, не вписаться и улететь в пропасть.

В этот момент вся правда вдруг открылась Харпер, точно кто-то у нее в голове одну за другой переворачивал карты Таро.

Раны на руках Лорен, которые, по словам врача, она нанесла себе сама.

Таинственная женщина, которую никто, кроме Лорен, не видел.

Пропавшие младенцы, которых Наташа нашла в заброшенной мельнице в лесу, – до этого их видели только с матерью.

Даже тот шлейф на видео с камеры – очертания босой ноги. Естественно, медсестра на посту никак не отреагировала, если мимо нее среди ночи всего-навсего прошла пациентка. А теперь еще и проверка записи телефонного звонка показала, что в палате Лорен была одна.

В конце концов Харпер заставила себя смириться с мыслью, что, возможно, все вокруг были правы: возможно, Лорен все это сотворила сама. Неважно, осознавала она, что делает, или нет.

Когда они разговаривали о той женщине, что унесла младенцев, Лорен все твердила, что она вышла из воды. Что утащила детей под воду, и теперь они другие. До Харпер наконец дошло – когда Лорен говорила «другие», она не имела в виду, что дети изменились, подверглись какому-нибудь таинственному ритуалу. Она имела в виду – в прямом смысле другие: не ее дети, подменыши.

Она вышла из воды, эта женщина. Оттуда, где встречаются две реки. И эти двое вместе с ней.

Что, если Лорен думает, что знает решение – то же, о котором говорила Виктория?

Надо их бросить в реку, если она хочет получить своих деток назад… окунуть и под водой подержать.

Харпер остановилась у обочины и набрала номер Траппа. Еще есть время. Должно быть.

– Сэр, я еще раз все обдумала. Не думаю, что мы найдем ее в клинике.

– Нет?

– Нет. Она говорила мне кое-что, я только что вспомнила. Скорее всего, она направляется к месту слияния двух рек – Бишопа и Селвера.

– Это где?

– Единственно возможное место – водохранилище Нью-Риверби. Там мы ее и найдем.

– Водохранилище? Ты можешь дать более конкретные координаты? Это же несколько миль, черт бы его побрал. Я сейчас в клинике, отсюда ведут две дороги к противоположным берегам водохранилища. Если поедем не туда, минут десять потеряем, пока будем возвращаться. По таким-то узким дорогам.

– Простите, сэр, но это все, что я знаю. Надо разделить людей на несколько поисковых отрядов. И забудьте, что я говорила про вертолет. Пожалуй, он нужен, и как можно скорее.

– Ну надо же. Еще что-нибудь?

– Да. Я отправлю машину за Патриком и скажу, чтобы его привезли на восточный берег. Если она там, возможно, у него получится до нее достучаться. Я поеду на запад к виадуку, так у нас по крайней мере с двух сторон будут люди, которым она доверяет. Восточный берег ближе, так что ее муж там окажется примерно в то же время, как я доберусь до западного, – если его с мигалками везти. И еще, давайте предупредим водолазов, хоть я и молюсь, чтобы они не понадобились. Боюсь, есть вероятность, что она попробует утопить своих детей.

Глава 40

Грязь на берегу озера высохла и вся потрескалась, поверх растянулись зеленые водоросли, из-под которых торчали сухие, омертвевшие пучки травы. Возможно, дождь оживит растения после долгого засушливого лета, а может быть, уже слишком поздно. Лорен окинула взглядом гладкую поверхность воды и на мгновение ощутила покой. Она полной грудью вдохнула теплый свежий воздух – короткая передышка перед следующей частью плана. Ее руки горели снаружи и изнутри: от палящего солнца, от тяжести младенцев, которых она несла всю дорогу. Прошло уже, должно быть, больше часа с того момента, как она проскользнула с ними через ворота. Младенцы кряхтели и посасывали кулачки, глядя друг на друга и на нее, на крохотных личиках – предвкушение. Едва она подошла к водохранилищу, кряхтение сделалось громче, они начали изворачиваться у нее на руках. Понимали, где находятся, как близок конец всего этого безумия. Эта мысль придала Лорен сил. Но и сомнения одолевали все сильнее. Прежде, совершенно уверенная, что поступает правильно, она просто игнорировала тихий голос в голове, убеждавший ее, что это ошибка. Но что, если на самом деле это голос здравого смысла, пытающийся привести ее в чувство? Что там говорила медсестра? Самые безумные громче всех кричат, что они нормальные.

Тихий голосок сомнения снова обращался к ней. «Посмотри на малышей, – говорил он. – Это же твои мальчики. Никакие не подменыши. Твой рассудок сыграл с тобой злую шутку. Подумай об этом. Если ты опустишь их под воду, они утонут».

Вертолет она услышала раньше, чем смогла увидеть: почувствовала отдаленные колебания воздуха, которые, приближаясь, постепенно перерастали в густой гул, все сильнее давивший на уши. Появление полиции ее не удивило, она понимала, что ее начнут искать, как только узнают о побеге. А вот вертолет разозлил – своим присутствием он ее подгонял, напоминал, что власти делают все, чтобы ее остановить. Существа у нее на руках обратили к ней свои взгляды, и она изо всех сил постаралась заглушить сомнения. Подменыши очень похожи на ее мальчиков, это факт, но ведут себя совсем не как Морган и Райли. Да и потом, она зашла уже слишком далеко, чтобы сейчас остановиться, чтобы всерьез задуматься: может, врачи правы, и она действительно безумна? Времени у нее оставалось мало. А выбора не осталось совсем.

На виадуке, на другом берегу, стояли, размахивая руками, люди. С земли ее уже заметили, с вертолета – пока вроде бы нет, но скоро тоже увидят. Впрочем, добраться до нее по земле будет не так-то просто. Она надежно укрылась в глубине небольшой бухточки, к которой можно продраться лишь по оврагам через заросли ежевики и колючего терновника. Сама она по пути подвернула лодыжку, ушибла палец, но все равно дошла. Разодрала ноги в клочья. Потеряла туфлю. Вторую скинула уже на берегу, та, упав на землю, застряла носком в рассохшейся трещине.

Успеть еще можно, надо только поторопиться. Бишоп и Селвер вроде не сильно переживают, они готовы. Ну же, говорят их взгляды, давай. Они привели ее к воде, точно волшебная лоза, ей оставалось лишь исполнить последнюю часть плана. Под водой они снова увидят свою родную мать, а Морган и Райли вернутся к Лорен. Если только она справится. Если поверит. И все же ее одолевали сомнения.

Поисковые отряды подбирались все ближе. Она понимала, что рано или поздно ее найдут и, возможно, арестуют. В лесу неподалеку уже слышались крики, треск полицейских раций. Вертолет завис над головой, придавливая ее своим неослабевающим гулом, грохотом лопастей. Сверху кричали через громкоговоритель: «Не двигайтесь, оставайтесь на месте». Она ступила в воду, и немедленно вертолет улетел, описав большой круг. Тут она услышала свое имя. Патрик звал ее. Он был где-то рядом, умолял ее подождать. В его голосе слышалось отчаяние. Она сделала шаг назад, ноги подкосились, она рухнула на засохшую грязь у кромки воды. Возможно, она все-таки не справится. Возможно, это и к лучшему. Возможно, она совершает ошибку?

Младенцы у нее на руках запели, и в ту же секунду сомнения отступили. Они сменились уверенностью, едва раздался третий голос, низкий и звучный. Это была она, женщина из воды. Время пришло. Лорен поискала взглядом какой-нибудь знак, указание на конкретное место, куда нужно войти, но вертолет разбил зеркальную поверхность водохранилища – покрытая рябью, она была совершенно непроницаема.

Времени на раздумья не было. Прижав к себе подменышей, внешне неотличимых от ее сыновей, Лорен поднялась и вошла в воду.

Глава 41

Въезд был перегорожен патрульными автомобилями. Бросив свою машину неподалеку, Харпер бегом помчалась по виадуку, огромные каменные арки которого протянулись через всю долину, от холма до холма. Заметив Траппа, она пробилась через кучку полицейских, беспомощно сгрудившихся у ограждения.

– Вон там, – сказал он, указывая на противоположный берег. Водохранилище было около километра в диаметре, мост, на котором они стояли, рассекал его примерно посередине. Прямо напротив, в самой дальней точке берега, виднелась фигура Лорен Трантер – стоит по щиколотку в воде, взгляд опущен. Ссутулилась под давящим грохотом вертолета, выглядит совсем маленькой, почти ребенком. Указывая наверх, Харпер обратилась к Траппу, перекрикивая гул лопастей:

– Пусть отлетят подальше! Они ее пугают.

Трапп кивнул и быстро проговорил что-то в рацию. Вертолет пролетел у них над головами в сторону города, но из виду не скрылся, а зашел на большой круг, будто выискивая место для посадки. Вряд ли что-то удастся найти поблизости – водохранилище со всех сторон обступают лесистые склоны.

Когда вертолет улетел, Лорен отошла от воды и мешком осела на землю.

– Не пошла дальше. Слава богу. – Трапп тяжело вздохнул.

Один из полицейских попытался похлопать Харпер по плечу, но она стряхнула его руку, не сводя глаз с Лорен, которая сидела, уставившись в воду, прижимая к себе младенцев. Трапп протянул ей бинокль. В него Харпер сумела разглядеть маленькие ручки близнецов, молотящие воздух, непроницаемое лицо Лорен. Невозможно было предугадать, что она сделает дальше, – пока поисковый отряд до нее не добрался, младенцы в опасности. Харпер прикинула расстояние до берега. Если понадобится, она сможет доплыть туда за шесть минут. Уже пробовала во время тренировок, правда, не на этой стороне водохранилища. Здесь оно обмелело настолько, что желтые знаки «Опасно», которые раньше находились на уровне воды, теперь торчали на своих длинных шестах высоко над поверхностью озера.

Трапп поднял к уху рацию.

– С берега докладывают, что видят ее, но не могут подобраться. С той стороны сплошные заросли терновника.

– Где Патрик? – Харпер постаралась произнести это имя, не выдав своего презрения.

– Подъехал с другой стороны. Он уже с поисковым отрядом.

– Я тоже туда поеду.

Харпер направилась было к машине, но Трапп окликнул ее.

– Нет смысла, ехать как минимум минут десять. Послушай, Джо…

Харпер, не дослушав, сунула ему бинокль. Она сбросила обувь и забралась на заграждение.

– Эй, что ты делаешь? – спросил Трапп и, обернувшись, увидел то же, что увидела она: Лорен больше не сидела на берегу. Она заходила в воду.

Трапп схватил Харпер за плечо:

– Даже не думай.

Но она оттолкнула его и прыгнула, готовясь ко всему: вода низко, неизвестно, насколько там глубоко и на что можно напороться. Церковный шпиль хорошо видно, но откуда ей знать, что там еще на дне: другие здания, или затонувшие автомобили, или толстый слой ила, в котором ничего не стоит застрять. Перед самым погружением она краем глаза увидела знак, торчавший над водой по правую руку, – черные буквы на желтом фоне: «Не прыгать с моста. Опасно для жизни».

Готовая к тому, что вот-вот во что-нибудь врежется, Харпер гладко вошла в воду и испытала большое облегчение, не встретив никаких препятствий, кроме водорослей, хватавших ее за руки и голову. Траектория прыжка увела ее резко вниз, почти до самого дна, а затем обратно к поверхности воды. Не теряя ни секунды, она бросилась кролем вперед, к Лорен.

Через каждые три гребка, ловя ртом воздух, она проверяла, где сейчас Лорен, не появился ли на берегу кто-нибудь еще, способный ее остановить. Через каждые три гребка она видела, как Лорен заходит все глубже и глубже, а берег за ее спиной был все такой же пустынный. Расстояние между ними сокращалось невыносимо медленно.

На середине водохранилища она перестала слышать, как Трапп зовет ее, – его голос утонул в рокоте лопастей приближавшегося вертолета. Вскоре грохот сделался оглушительным, Харпер поняла, что вертолет завис прямо у нее над головой, он опустился так низко, что давление от вращающихся лопастей буквально заталкивало ее в воду, замедляя движения. Прямо перед ней упала веревочная лестница. Харпер проплыла мимо, но вертолет последовал за ней. Глянув в сторону берега, она увидела Лорен уже по пояс в воде.

– Хватайтесь за лестницу, – скомандовал громкоговоритель.

– Нет! – крикнула Харпер, хотя они явно не могли ее услышать. – Возвращайтесь! Летите обратно! Я в порядке!

Она замахала руками. В конце концов на вертолете все поняли и поднялись выше, а она продолжила плыть, но уже чувствовала усталость в руках. Впереди виднелась только голова Лорен. Младенцы уже под водой.

– Нет, Лорен, не надо! – закричала она, но Лорен перестало быть видно – лишь круги расходились в стороны от того места, где она ушла под воду.

Казалось, само время замедлилось, пока она делала последние гребки, подбираясь к тому месту, где исчезла Лорен. Глубоко вдохнув, Харпер нырнула и начала шарить в воде руками, хватаясь за комья грязи и ила, на ощупь похожие на старые сгнившие обрывки ткани, которые распадаются, стоит к ним прикоснуться. Она открыла глаза под водой, но это не помогло – не было видно ничего, кроме мутных коричневых облаков растревоженного ила. Ни Лорен, ни детей. Воздух у нее начал заканчиваться – легкие жгло, в ушах больно пульсировало. Не имея другого выбора, она всплыла на поверхность, подняла голову над водой и тяжело задышала. На берегу появилась фигура полицейского в форме.

– Сержант! – крикнул он. – Не рискуйте! Неизвестно, что там под водой!

Харпер снова сделала глубокий вдох и нырнула. Очень даже известно, подумала она. Там женщина и два младенца. У которых есть всего пара минут.

Она нащупала камни и мягкую грязь. Зацепилась за что-то ногами, но сумела выпутаться. Сквозь гул, наполнявший уши, она слышала, как кто-то, наверное тот молодой офицер на берегу, выкрикивает ее имя, но голос звучал как будто издалека. Гораздо ближе был другой звук – мелодичный, высокий и звонкий, вроде бы похожий на пение, но никогда в жизни она не слышала, чтобы так пели люди – уж скорее киты или струны виолончелей. Поначалу тихая, мелодия становилась все громче, и Харпер, совершенно загипнотизированная, позволила себе отдаться этой песне, которая была так прекрасна, что на мгновение удалось забыть даже о боли в легких. Хотелось остаться под водой, послушать еще хотя бы пару минут. Перед глазами плыли звезды, и где-то на периферии сознания Харпер понимала, что это отнюдь не мерцание божественных огней, как ей казалось, а признак кислородного голодания, которое неминуемо приведет к обмороку, но, даже понимая это, не стремилась ничего изменить. Она подумала: для чего я здесь? И тут же вспомнила – словно искра проскочила по телу: а, да, я здесь, чтобы спасти детей.

Но все ее неистовое стремление отыскать Лорен куда-то испарилось. Она продолжала шарить в воде скользящими движениями, словно танцуя. Найду – хорошо. Не найду – какая разница? Какое это имеет значение для мироздания? Она мягко покачивалась в темноте, завороженная мелодией и сверкающими огоньками. Когда мир вокруг уже начал гаснуть, когда она уже почти отдалась течению, рука вдруг ухватилась за что-то твердое, костяное. Холодный, округлый предмет. Пальцы отыскали в нем отверстие размером с человеческий рот, и Харпер провела по его кромке подушечкой большого пальца, ощупывая ряд твердых наростов, которые вне всякого сомнения были человеческими зубами.

Внезапно какая-то сила бесцеремонно потянула ее вверх за другую руку, и она выпустила череп. Мерцающий свет и прекрасная песня сменились жгучей болью в груди и глазах, когда два насквозь промокших офицера вытащили ее из озера и поставили на колени на берегу. Ее стошнило озерной водой прямо на засохшую грязь.

Она не справилась. Отвлеклась и забыла о своей миссии, о том, что надо было найти Лорен и мальчиков. Спасти их, вытащить на поверхность, пока не поздно. Она попыталась отползти обратно к воде, но ее остановил голос Траппа.

– Чертова идиотка! Почему ты никогда меня не слушаешь?

Харпер замерла, лежа на боку, – только на секундочку, только дыхание восстановить. Казалось, что вместо воздуха легкие заполняются острыми бритвами. Она попыталась ответить, но поначалу из ее горла вырывался лишь кашель. Когда спазм в легких ослаб, она прохрипела:

– Вы как сюда добрались так быстро?

– Подбросили, – ответил Трапп, указывая на вертолет. – И тебя могли бы. Смысла не было плыть. Я тебе пытался сказать.

– Я их не нашла. Мне надо обратно в воду.

– Нет, не надо.

– Но, сэр, как же дети? – Лежа на земле, Харпер почти ничего не видела, но, сощурившись, подняла взгляд на Траппа и заставила себя встать на колени. – Если их не вытащить, они утонут.

– Не переживай, мы их достали. Смотри.

Харпер взглянула туда, куда он указывал. Чуть поодаль на берегу сидела Лорен Трантер, завернутая в одеяло. Рыдая, она прижимала к себе два маленьких свертка. Там же был и Патрик, сидел на корточках рядом с женой. Он попытался взять один из свертков, но она закричала: «Нет!» – и отвернулась. Харпер не видела, что внутри. Не видела лиц детей, не могла понять, шевелятся ли они, дышат ли.

– Вы успели? – спросила Харпер, готовясь услышать ответ. Но младенцы ответили раньше Траппа: сначала закричал один, тут же присоединился второй. Из глаз Харпер брызнули слезы, она согнулась, стоя на коленях, в немой благодарности.

Солнце висело совсем низко над холмом, его последние лучи розовыми и красными бликами отражались от воды. Вертолет улетел, оставив после себя почти полную тишину, нарушаемую лишь голосом Лорен, снова и снова доносившимся из тени:

– Морган, Райли, вы вернулись ко мне, вы вернулись.

Глава 42

Настолько сильно водохранилище обмелело впервые за сто с лишним лет своего существования. Даже рекордная засуха 1976-го не сумела довести его до уровня этого года, хотя и была близка, если верить Эми, поднявшей архивные данные Метеорологической службы. Когда полицейские вернулись к водохранилищу – искать на дне тело, в существование которого никто, кроме Харпер, не верил, – над поверхностью озера все еще торчал шпиль старой церкви. Он показывался над водой всего второй раз с 1896 года, когда деревню затопили, но с тех пор, на удивление, не потерял своего флюгера, который все так же болтался на самом конце проржавевшей, но почти не погнувшейся опоры. Колокольня последней из всех уцелевших на дне построек скрывалась под водой и первой показывалась на поверхности.

Харпер руководила поисками, и вскоре из воды вытащили череп, который сразу же бережно уложили на черную пленку. Она долго вглядывалась в находку, а затем повернулась к водолазам и приглушенным голосом сказала:

– Ребята, это место преступления. Давайте сделаем все, что в наших силах.

В первый день они исследовали большой участок, отсняли подводной камерой все, что осталось от некогда процветавшей деревушки Селвертон. В основном на снимки попали груды камней, но несколько домов сохранились полностью, внутри, точно в испорченном рождественском шарике со снегом, плавала мебель.

Узнав, насколько масштабные требуются поиски, Трапп затормозил расследование.

– У этого дела истек срок давности, – сказал он. – Мы не можем тратить на это ресурсы, когда у нас столько текущих дел, которыми надо заниматься.

Харпер держалась спокойно, даже если ей и хотелось кричать от отчаяния.

– Речь идет об убийстве, неважно, когда оно произошло. Поэтому им следует заняться в первую очередь.

– У тебя есть доказательства, что это именно убийство, а не несчастный случай?

Пришлось признать, что доказательств нет. Опознать останки не получилось, связать их с каким-то из архивных дел об исчезновении – тоже. Повреждения костей должен оценить специалист, чтобы определить, когда они возникли: до или после наступления смерти. Но Харпер заключение криминалистов не требовалось – она откуда-то заранее знала, что смерть это была дурная, ненужная и несправедливая. Сами кости, казалось, излучали негодование.

– Даю тебе неделю, – сказал Трапп, – и на этом все. Если, конечно, останки не опознают или не найдут признаков насильственной смерти.

Недели было явно недостаточно, особенно учитывая, что команду ей собирали с миру по нитке. Нужен был человек, способный покопаться в архивах, возможно, найти людей, как-то связанных с Селвертоном. Первым делом Харпер, естественно, вспомнила об Эми, но после их последней встречи в доме у Патрика Трантера идея обращаться к ней не слишком прельщала. Два ее последних сообщения Харпер решительно оставила без ответа, и даже испытала некоторое удовольствие, оттого что наконец сама владела ситуацией. Тем не менее расследованию нужен был кто-то, способный расследовать, – а отрицать, что Эми свое дело знает, было бы просто глупо. Отлично знает, если уж на то пошло. К тому же времени совсем мало.

– Предоставь это мне, – сказала она Траппу. – Если улики есть, я прослежу, чтобы их нашли.

И про себя добавила: «Даже если для этого мне придется забыть о своей гордости».

Потом она долго буравила взглядом телефон, прежде чем позвонить Эми и объяснить, что от нее требуется. Эми ответила, что, разумеется, поможет, и Харпер, положив трубку, с удивлением отметила, что чувствует себя вполне нормально. Они обе держались очень профессионально. К тому же пришлось признать: несмотря ни на что, было приятно снова услышать голос Эми.

Через три дня, изучая на берегу водохранилища предметы, найденные водолазами, Харпер на мгновение подняла взгляд и увидела, что к ней, держа в руках папку, полную бумаг, с трудом балансируя на высоких каблуках, по камням и грязи пробирается Эми.

– Где ты все это нашла? – спросила Харпер, когда они разложили содержимое папки на столике в полицейском фургоне, служившем штабом расследования.

– Да все просто, – ответила Эми. – Есть один музей, посвященный Селвертону и водохранилищу Нью-Риверби. Совсем крошечный, открывается на полдня по вторникам. Так бы я это все достала быстрее.

Тони Фишер, директор музея, оказался правнучатым племянником мистера Фишера, владельца Селвертонской фабрики, которая до затопления обеспечивала работой почти всю деревню. Фишеры владели этой фабрикой на протяжении нескольких поколений, но, как только пришла весть, что деревню собираются затопить, они свернули производство и переехали в Манчестер.

– Логично, – сказала Харпер. – Под водой бизнес не построишь.

– Это да, но Комитет водоснабжения дал жителям деревни четыре года, чтобы уехать. Фабрика могла продолжать работать хотя бы часть этого времени. А так получается, что у Селвертона просто вырвали сердце, да еще в то время, когда людям нужны были деньги на переезд и они как никогда нуждались в доходе. Селвертон был вроде тонущего корабля, а Фишер с него сбежал, как самая настоящая крыса. Тони сказал, что после этого его предок не пользовался особой популярностью.

Эми передала Харпер книгу в глянцевой обложке: «Записки владельца фабрики: правда о деревне Селвертон и водохранилище Нью-Риверби». Аж четыреста семьдесят пять страниц.

– Ты что, всю ее прочитала? – спросила Харпер.

Эми покачала головой:

– Ну вот еще, просто спросила Тони, упоминаются ли там какие-нибудь эпизоды, когда в деревне пропадали девушки, а он мне показал конкретные места.

Она указала на первую закладку. Харпер открыла книгу и начала читать.

Четырнадцатое мая 1895 года

Слышал от кухарки из Бишоптон-Холла, что пропала Бетти Фэруэтер, которая вместе со своим отцом (земля ему пухом) раньше работала на ткацком станке на Селвертонской фабрике. Ее никто не видел уже три недели. Кухарка спрашивала, не приходила ли она ко мне просить работы. Говорят, работать в Холле ей не нравилось, хоть я и не могу взять в толк почему. Далеко не всем девицам со старой фабрики посчастливилось так быстро найти место. Я сказал, что не видел ее и ничего о ней не слышал. Не могу отделаться от мысли, что с ней приключилась беда.

– Фишер пытался ее найти? – спросила Харпер.

Эми покачала головой и открыла следующую заложенную страницу с более поздней записью.

Двадцать третье июля 1895 года

Сегодня явился Билли Роулс, из селвертонских. Просил работы, и я смог помочь. Заодно поинтересовался у него, слышал ли он что-нибудь о Бетти – они ведь вместе ходили в школу. Без тени смущения этот наглец пересказал мне какие-то гнусные слухи, какие-то небылицы, будто бы перед самым исчезновением ее опозорил лорд Пинчер. За такие разговоры я чуть было не отослал его восвояси, но в последний момент передумал. В конце концов, мальчишка всего лишь повторял то, что услышал в пабе или еще каком злачном месте. По крайней мере, вопрос о судьбе несчастной больше не мучает меня. Не сомневаюсь, что правда куда тривиальнее сплетен: скорее всего, Бетти спуталась с каким-нибудь конюшим да понесла от него, а потом сбежала, чтобы скрыть свое бесчестье. Девицы в наши дни совсем распустились.

Они обе молчали, переваривая прочитанное. Мнение Харпер о Фишере резко испортилось.

– Есть еще что-то?

– Нет, – сказала Эми. – Это последнее упоминание Бетти.

– А в городских архивах она есть?

– Да. Нашлось свидетельство о рождении, но свидетельства о смерти нет, а значит, останки, найденные в озере, могут принадлежать ей. Но, увы, здесь след обрывается. Бетти была единственным ребенком, и у ее родителей тоже не было ни братьев, ни сестер.

– Получается, нет возможности сравнить ДНК скелета с родственниками Бетти.

– Только если раскопать могилы ее родителей.

Харпер понимала, что Трапп не даст на это разрешения. Дело зашло в тупик, в ее распоряжении не было ничего, кроме информации из четвертых рук о том, что сто лет назад из Селвертона пропала, а может быть, и не пропала девушка. Отсутствие свидетельства о смерти еще ни о чем не говорит – Бетти Фэруэтер вполне могла просто покинуть эти места, выйти замуж и прожить долгую и счастливую жизнь, и тогда ее смерть зарегистрировали бы в другом графстве, под другим именем. Без огромных бюджетов на масштабное расследование правды не узнать. Харпер вернулась на берег водохранилища в мрачном расположении духа, чувствуя, что шансов раскрыть это дело остается все меньше.

От Эми она узнала кое-что из истории самого водохранилища. «Затопленная деревня» звучит, конечно, весьма поэтично, но на самом деле к моменту затопления жители давно разъехались, дома были заброшены. Комитет водоснабжения распорядился закрыть водосбросы на Селверской плотине еще в 1895-м, но потребовался целый год, чтобы водохранилище наполнилось. Вода в Нью-Риверби прибывала каждый день, и в конце концов поглотила руины деревенских построек. Бывшее отделение почты составило часть рельефа озерного дна. В здании, где некогда помещалась школа, нерестились рыбы. Медленное затопление. Вряд ли та женщина, что все эти годы лежала на дне озера, утонула. Скорее всего, ее мертвое тело спрятали где-то в деревне еще до того, как над ней сомкнулись воды.

Харпер подошла к черной коробке с останками и вытащила оттуда череп, миниатюрный и хрупкий, с отверстием у основания, которое могло появиться, когда еще живую девушку ударили по затылку, а могло – в любой момент после ее смерти, в конце концов, она сто с лишним лет пролежала на дне озера, может, просто камень упал. Бережно держа череп в руках, Харпер попыталась представить себе ту, кому он принадлежал.

Затем ее взгляд привлек шпиль церкви, пронзивший поверхность озера. Когда он показался из воды в прошлый раз – впервые со времен затопления, – опасность угрожала другим близнецам, сыновьям Виктории Сеттл. Можно подумать, в озере живет нечто, способное выбраться наружу, лишь когда над водой показываются руины старой деревни. Нечто злое, жаждущее справедливости. Или, быть может, жаждущее, чтобы о нем позаботились, чтобы предали земле.

– Здравствуй, Бетти. – Харпер готова была поклясться, что, едва она произнесла эти слова, в воздухе что-то переменилось, будто разрядилось. А потом начался дождь.


В паб тем вечером Харпер зашла наполовину уверенная, что Эми и не подумает явиться. Но она уже сидела там, как всегда одетая безупречно – в платье в стиле пятидесятых с пышной юбкой и облегающим лифом.

– Хорошо выглядишь. – Эми слегка вскинула бровь, глядя на черную футболку Харпер, на которой еще виднелись складки от фабричной упаковки.

– Ты тоже, – ответила Харпер, усаживаясь рядом и вдыхая цветочный аромат ее духов, убеждая себя, что он все-таки слишком приторный. – Мне сходить за напитками? Я угощаю. Должна же я отблагодарить тебя за помощь в расследовании.

– Всегда пожалуйста, – сказала Эми. – Поиск информации – одно из моих главных умений. Но далеко не единственное. – Она медленно, кокетливо подмигнула Харпер, но та сделала вид, что ничего не заметила.

– Не единственное, – согласилась она. – С интервью вот тоже замечательно справляешься. По крайней мере, судя по тому, что я видела в доме Патрика Трантера.

На лице Эми возникло озадаченное выражение.

– Я не знаю, что ты там себе придумала, но ты все неправильно поняла.

– Ну, не знаю, Эми. Что я должна была подумать, обнаружив тебя в доме у мужчины в таком виде, будто ты только что вышла из душа?

– Я действительно была в душе. В спортзале. Я оттуда приехала. А ты что подумала?

Харпер, уже ни в чем не уверенная, ответила не сразу. Но раз уж сказала «а», надо говорить «б».

– Слушай, это, конечно, не мое дело, на что ты там идешь ради работы. Даже если, по моему мнению, спать с интервьюируемыми не очень-то этично.

У Эми отвисла челюсть.

– Ты серьезно сейчас?

В наступившей тишине они медленно потягивали напитки, не глядя друг на друга. Харпер, чувствуя, как напряглось все ее тело, попыталась расслабить плечи.

– Если хочешь знать, – начала Эми, – он сам меня пригласил, и я подумала, что ему, возможно, есть что рассказать о деле. Но нет. Все закончилось тем, что он пытался впихнуть мне маркетинговое сопровождение для моей внештатной работы.

– Но что ты тогда у него делала на следующий день?

Эми, мгновение назад сделавшая глоток, чуть не поперхнулась.

– На следующий день? Ты что, думаешь, я провела там всю ночь?

Харпер вгляделась в ее лицо. Как же хотелось ей поверить.

– Ну, смотри, ты сказала, что не можешь поехать со мной к Виктории в дом престарелых, потому что у тебя назначено интервью. Я подумала, ну, скорее почувствовала, что ты чего-то недоговариваешь. Трубку ты не брала, на сообщение не ответила. А на следующий день я приезжаю к Трантеру – и вижу тебя у него на кухне. Я была в шоке. И сразу подумала…

– Вот это у тебя фантазия.

Теперь, произнеся все это вслух, Харпер и сама поняла, что звучат эти домыслы довольно нелепо. Эми и Патрик? И вообразить невозможно. Она почувствовала себя глупо.

– Ой, Эми, я такая идиотка. Не знаю, что и сказать…

– Он со-о-всем не в моем вкусе. – Теребя соломинку, Эми слизнула несколько кристалликов соли со своей «Маргариты».

– Тогда где же ты была? Я имею в виду, накануне вечером.

Эми опустила глаза.

– Можешь не рассказывать, – сказала Харпер. – Прости, веду себя как настоящая скотина.

Эми, сосредоточенно ковыряя пальцем краешек пробковой подставки под бокал, сказала:

– Да нет, все в порядке. Ты права, не было никакого интервью. Я вещи вывозила. Из квартиры своей бывшей.

Щеки у Харпер запылали, она приложила к лицу прохладный бокал.

Когда они прощались, Харпер придвинулась к Эми, в глазах которой плясали веселые огоньки, но в последнюю секунду запаниковала, дернулась, поцеловала ее в щеку и чуть ли не бегом выскочила из паба. Все запорола. Нет, она не будет звонить Эми, по крайней мере пару недель, пока не развеются позорные воспоминания об этом нелепом вечере. Впрочем, надежда еще оставалась, и какое-то предчувствие будущего: после той встречи Эми прислала ей сообщение – эмодзи в виде отпечатка губ, оставленного красной помадой.

На закате последнего дня, отведенного для сбора улик, Харпер стояла на берегу – на том самом месте, где несколько недель назад точно так же стояла, глядя в воду, Лорен. Харпер сделала все, что могла, для той несчастной женщины, от которой остались лишь кости. В паре метров от нее стоял черный контейнер с останками – скоро их заберут, предадут земле. Дело так и останется висеть – пока не найдутся улики, которые позволят опознать останки и объяснить, как они оказались на дне водохранилища Нью-Риверби, почему пролежали там столько лет, никем не обнаруженные. Понимая, что пришло время переходить к другим делам, Харпер все же чувствовала, что эту загадку забудет не скоро, отчасти потому, что в ее сознании она всегда будет связана с трагическим случаем Лорен Трантер.

Позже вечером в пабе Эми спросила об этом.

– Тебя это все сильно задело, да?

Харпер молча кивнула.

– Как думаешь, почему так?

Сочтя, что первое свидание не лучший момент для извлечения скелетов из шкафа, Харпер пробубнила что-то невразумительное, мол, очень ей жалко Лорен, да еще и дело Виктории Сеттл указывает, что случай не первый. Затем, отчетливо осознавая, что так и не ответила на вопрос, отошла к бару и заказала им еще выпить. Когда она вернулась к столику, Эми позволила ей сменить тему, хотя ее журналистский инстинкт наверняка требовал копнуть поглубже. «Когда-нибудь я тебе расскажу», – подумала Харпер. Хотя кто знает, представится ли такая возможность. В любом случае сейчас эту тему лучше оставить. Пусть Эми думает, что с этим связан какой-то болезненный эпизод из прошлого, что-нибудь про неудачную беременность, в конце концов, отчасти это правда. Остальное узнается потом, всему свое время. И это время придет, Харпер точно знала.

Иногда она думала, что вообще не имеет права чувствовать, будто потеряла ребенка, – в конце концов, ей прекрасно известно, где найти Руби. Они созваниваются минимум дважды в месяц. Как и у Лорен, ее история потери на самом деле была историей подмены. Лорен Трантер смотрела на своих малышей и видела то, чего не видел никто другой. Харпер смотрела на девушку, которую все вокруг называли ее сестрой, но, сколько бы ни пыталась убедить себя в обратном, видела лишь своего ребенка.

Водолазы уже собирались заканчивать, когда один из них жестом показал, что нашел что-то еще, замурованное в глине. Он вылез из воды, держа в руках два маленьких свертка, замотанные в черные тряпки, посеревшие от речного ила. Тряпки, очень похожие на те, что Харпер нашла на берегу в день исчезновения близнецов. И на те, что лежали в кустах под окном Лорен.

На схеме, где Харпер отмечала место обнаружения каждой из костей, водолаз показал, что нашел свертки в том же квадрате, где лежали тазовые кости и нижняя часть позвоночника той неизвестной женщины. Харпер наблюдала, как судмедэксперт осторожно поднял два крошечных тельца, так любовно завернутые и погребенные, мумифицированные в толще ила. Каждое из них запросто поместилось бы у Харпер в ладонях. Она положила их в контейнер и закрыла крышку.

Глава 43

Она слышала о женщине, у которой забрали ребенка, а вместо него оставили какого-то убогого, но она была к нему очень добра – и каждое утро, просыпаясь, находила в кармане немного денег. Мой источник твердо верит в их существование и даже удивляется, почему в последние годы ничего подобного не случалось.

Холлингуорт

10 октября

Двенадцать недель и пять дней от роду

15:30

Селверское психиатрическое отделение специализированного типа появилось не так давно, оно помещалось в небольшой современной пристройке к больнице куда большего размера, располагавшейся в черте города. Десять пациентов держали в десяти палатах, расположенных по одну сторону широкого коридора. По другую сторону находились наблюдательные посты – столы, сидя за которыми сотрудники могли следить сразу за несколькими пациентами. В палате Лорен, как и в девяти других, всю верхнюю часть дальней стены занимало большое окно. В том, что стекло в нем прочное, небьющееся, Лорен убедилась на собственном опыте – в самом начале своего заточения она долго что было сил молотила по нему кулаками, но оно даже не вздрогнуло.

С одной стороны коридор заканчивался надежно защищенным переходом в общее отделение больницы, с другой – небольшой столовой, по совместительству служившей комнатой для посещений. Расставленные рядами столы соединялись со скамейками и все без исключения были привинчены к полу. В каждом углу стояло по санитару, пристально наблюдавшему за пациентами, но Лорен на них и внимания бы не обратила, если бы не Патрик, который без конца с тревогой на них оглядывался. Сама-то она давно привыкла и большую часть времени их просто не замечала.

В комнате сильно пахло хлоркой, воздуха, как всегда, не хватало. Свет, проникавший через окно, рисовал на дальней стене решетки – призрачные клетки для призрачных птиц, заточенных здесь. Те немногочисленные пациенты, которых, как и Лорен, навещали, сидели напротив посетителей, тихонько разговаривали с ними или играли в карты. Те, к кому никто не пришел, расселись поодиночке. Те же, кто оставался в желтой или красной зоне, мирно лежали в кроватях или мерили шагами свои комнаты со стеклянными стенами, забывшись в медикаментозном тумане.

За соседним столиком в одиночестве сидел грязный, скелетоподобный старик и раскладывал пасьянс. Каждые несколько секунд он натужно кашлял.

– Тебя не беспокоит, что тут и мужчины тоже? – тихо сказал Патрик.

Лорен повернулась к нему. Ее рот влажно приоткрылся: избыточное слюноотделение было одним из побочных эффектов нейролептиков, которые ей давали. А еще вялость и повышенное газообразование.

– Все в порядке, – ответила она, стараясь не мямлить. – У нас отдельные палаты. Мы пересекаемся только во время еды, и то только те, кто в зеленой зоне.

Светофорная система казалась довольно примитивной, но, похоже, работала. Соблюдай правила, принимай таблетки, не кидайся мебелью в стекло, никого не кусай – и можешь неделями оставаться в зеленой зоне. Выписывают только из зеленой. Лорен, как и прочие пациенты, начала с красной. Потребовалось несколько раз сменить лекарства, чтобы она стала достаточно спокойной для желтой зоны, а на то, чтобы добраться до зеленой, у нее ушли многие недели кропотливой и усердной работы, но она справилась. И вот уже пять недель в ней остается. Скоро соберется врачебный совет, может быть, разрешат съездить домой.

Проблема Лорен, если верить психиатру, заключалась в том, что она умела очень убедительно притворяться психически здоровой, при этом продолжая поддерживать дисфункциональный внутренний монолог. Выражение ее лица осталось совершенно безмятежным, когда она услышала эти слова, но про себя она подумала: «Охренеть, много вы, конечно, понимаете про мой внутренний монолог». За этой мыслью последовала вторая, звучавшая весьма безысходно: «Если врачи так считают, я-то что могу поделать?»

Словно прочитав ее мысли, психиатр сказал:

– Мы, разумеется, ничего не узнаем о том, что с вами происходит на самом деле, если вы нам об этом не расскажете. Это вопрос доверия. А доверие, я боюсь, выстраивается долго.

Как долго, он, конечно же, не знал. Когда она вернулась в палату, ей хотелось, как в первый день, молотить кулаками по стеклу, но пришлось сдержаться. Она сидела на кровати, прямая как палка, сцепив руки в замок. В конце концов в палату вошел санитар, ухватил ее за плечи и уложил в кровать, а свет выключил. Так она и лежала в полутьме, дожидаясь, пока подействует снотворное.

– Рути передавала привет, – сказал Патрик. – И Санни, и Дейзи тоже. Они скучают по тебе.

– А мальчики как?

– У них все хорошо. Райли тут на днях сам перевернулся.

– Ты их привез? Они где-то недалеко? – Лорен повернулась к окну, словно могла почувствовать их присутствие или, может, услышать их голоса, позвать их и получить ответ.

– Нет, милая, не привез, – ответил Патрик. – Оставил дома, с няней.

Лорен обмякла, подбородок упал на грудь. На ее серую толстовку закапали слезы. Патрик обнимал ее, пока она плакала. От него пахло каким-то незнакомым шампунем и сладкой выпечкой.

– Патрик, я здесь больше не могу, – сказала она. – Ты должен меня вытащить.

– Я очень хочу, чтобы ты вышла отсюда. Правда. Мы все очень ждем тебя дома. Но ты же знаешь, есть судебное решение. Надо их убедить, что теперь все в порядке, что ты не станешь…

– Что?

– Ну, они просто думают о мальчиках. Когда ты вернешься домой, тебе нужна будет помощь, и няня сказала, что с удовольствием останется, по крайней мере на первое время. Но иногда тебе придется оставаться с ними одной.

– Патрик, это мои дети.

– Конечно.

– Я не причиню им вреда.

– Разумеется, нет. – Его ответ прозвучал слишком пылко, чтобы быть искренним.

– Ты не веришь мне.

Дед за соседним столиком кашлянул три раза. Четыре.

– И так всю ночь, – сказала Лорен. – Я его слышу через стенку. – Она повернулась к старику: – Эй, Род.

Тот глянул на них из-под нависших век.

– Пожалуйста, может, хватит, а? У тебя ведь нет никакого кашля.

Старик даже не моргнул. Он показал Лорен неестественно розовый язык, широко раскрыл рот и принялся самозабвенно кашлять, брызгая слюной на их стол. Одна подлая капля приземлилась Патрику на руку, и он тут же с отвращением отер ее о свои прекрасные чистые брюки. Еще несколько секунд старик подчеркнуто таращился на них, а затем отвернулся и через пару мгновений закашлялся даже громче обычного.

В дверях показался санитар, крепко сложенный мужчина в зеленой форме. Подкатив к их столу тележку, он безучастно посмотрел в сторону Лорен и Патрика, ни на ком из них не остановив взгляда.

– Лекарства.

Лорен получила маленький бумажный стаканчик с двумя ядовито-желтыми, явно небезобидными капсулами. Она бросила колючий, недовольный взгляд сначала на санитара, потом на стаканчик, но все же опрокинула содержимое в рот, сделала глоток воды и подалась вперед для проверки. Санитар щелкнул фонариком.

– Язык, – сказал он, и Лорен послушно подняла язык. Не сказав ни слова, санитар выключил фонарик и покатил скрипучую тележку к Роду.

– Мне сегодня разрешили взять телефон, – сказал Патрик. – Я снял тебе несколько видео с Морганом и Райли.

Лорен хлопнула в ладоши и выпрямилась, светясь предвкушением, – ну, насколько это было возможно: двигалась она медленно, даже когда ее переполняла радость. Патрик развернул к ней телефон, но в руки не дал. Заметив, как она вопросительно нахмурилась, объяснил:

– Сказали, что нельзя.

На видео был Райли: лежа на животе, он с усилием отталкивался от пола, пока не раскачался и не перевернулся на бок. Широко раскрыв рот и выпучив глаза в изумлении, оттого что мир внезапно опрокинулся, он остался лежать на боку – напряженно поджатые ножки мешали ему перевернуться на спину. Очень скоро у него устала шея, он опустил тяжелую голову на ковер, одну руку вытянул вперед, а другой принялся отчаянно размахивать. Патрик за кадром, тихонько усмехаясь, позвал сына по имени. Тогда Райли снова поднял голову, но выражение его лица уже изменилось: он плакал, он застрял – почему никто не поможет? Видео кончилось.

– Ой, какой сладкий, – сказала Лорен. – Люблю его.

На следующем видео оба малыша улыбались и хлопали в ладоши, сидя в разноцветных детских креслах-качалках.

– Новые кресла? – спросила она.

– Да, смотри, – сказал Патрик, указывая на экран. – Зеленое для Райли, желтое для Моргана.

Лорен никак не отреагировала. Еще один побочный эффект от лекарств: ее ум, прежде такой проворный, теперь не сразу воспринимал мелкие детали. Но после паузы она недоверчиво пробормотала:

– Ты же не хочешь сказать, что до сих пор их не…

– Да шучу я, – смеясь, ответил Патрик. – Это была шутка. Я знаю, что кресла перепутаны, это няня постаралась. Естественно, я их отличаю. Они такие разные. Это же очевидно.

Она было засмеялась, но смех перешел во всхлипы. Патрик обхватил ее руками, не дав соскользнуть на пол.

– Я знала, – прошептала она ему на ухо. – Я до сих пор иногда сомневаюсь, но это правда, это сработало. То, что я сделала, стоило того. Это мои мальчики, Патрик. Мои малыши.

– Конечно, они твои, солнышко. Конечно. Мои и твои. Всегда были.

Он имел в виду: вопреки тому, что ты сделала, а не из-за этого. Патрик никогда не поймет, но какая разница. Только она знала, что на самом деле случилось под водой, в тот день, когда они поменялись обратно: Бишоп и Селвер выскользнули из ее рук, а на их месте тут же оказались ее собственные мальчики, такие теплые, такие знакомые. Мельком взглянув в глаза речной женщине во время обмена, Лорен ожидала увидеть в них гнев, но увидела лишь благодарность. В конце концов, речная женщина, как и сама Лорен, хотела лучшего для своих детей. И в конце концов она поняла, что ошиблась, – для Бишопа и Селвера нет лучше места, чем под водой, рядом с любящей матерью.

Повернув голову, Лорен посмотрела Патрику в глаза:

– Как думаешь, меня еще долго тут продержат?

От заверил ее, что осталось недолго. Она улыбнулась.

Один из дежурных санитаров сделал шаг вперед. Широко расставил ноги и скрестил руки на груди, точно вышибала.

– Посещение окончено, – объявил он, обращаясь ко всем сразу. Три человека поднялись со своих мест и направились к выходу.

Лорен позволила Патрику поцеловать себя в щеку, но, когда он попытался встать, удержала его за руку.

– Ты принес ту книгу, что я просила?

Он похлопал себя по карманам, достал маленький светло-коричневый томик.

– Эта?

Лорен протянула руку, провела пальцем по едва видимым следам старомодного золотого тиснения.

– Да.

– Откуда она?

– Подарили, – сказала Лорен, вдыхая запах старинной бумаги. Наверное, она так никогда и не узнает, кто подбросил эту книгу в подарочный пакет Синди. В глубине души ей хотелось верить, что каким-то образом к этому была причастна ее мать, откуда-то узнавшая, что текст, напечатанный на этих пыльных страницах, послужит ключом ко всему. К той ужасающей правде, с которой Лорен придется столкнуться, – с которой она уже столкнулась и, несмотря ни на что, справилась. Пусть книга и не спасла саму Лорен, она спасла ее малышей. А больше ничего и не имело значения – мама это понимала как никто.

– Я ее полистал, – сказал Патрик, – некоторые сказки там довольно жуткие. Ты уверена, что хочешь это читать?

Рядом с ними возник санитар.

– Извините, но вам пора. – Тон если не угрожающий, то уж точно безапелляционный.

Патрик сжал ладонь Лорен.

– Увидимся на следующей неделе.

Прежде чем выйти за дверь, он повернулся и помахал ей. Как только он скрылся из виду, ее улыбка скисла, а раскрытая ладонь сжалась в кулак. Она знала, что сейчас он направляется вовсе не на улицу, а в консультационную, где станет поливать ее грязью в журнале наблюдений. Принятые в «Селвере» терапевтические методики требовали, чтобы посетители после каждого визита оставляли заметки в журнале – заполняли несколько разделов под заголовками, которые якобы служили ориентирами или подсказками, но на деле, по мнению Лорен, лишь подталкивали к преувеличениям и искажению фактов. Среди этих заголовков были, к примеру, такие: «Высказывания пациента, демонстрирующие сохранение нежелательных или неуместных мыслей»; «Проявление несвойственного пациенту поведения»; «Признаки тревожности или сокрытия подлинных чувств». Ей доводилось читать писанину Патрика – абсолютно нормальные реакции он выдавал за эмоциональные вспышки, в любом неосторожном замечании усматривал подтверждение того, что она не в себе. Когда ей впервые показали журнал наблюдений, она подумала вот что: во-первых, ее муж – предатель, которому нельзя доверять, а во-вторых, раз он так старательно документирует свои возмутительные домыслы, у него, вероятно, есть причины держать ее взаперти как можно дольше.

Одна из последних записей гласила:

Лорен все еще путает свои параноидальные фантазии с реальностью. Очень эмоциональна. Я бы не рискнул ее оставить одну с детьми. Может, дозы препаратов стоит увеличить?

Помня о том, что за ней наблюдает психиатр, Лорен сохраняла спокойное выражение лица, пока ее внутренний голос разражался потоками ругательств.

– Что вы думаете? – спросил врач.

«Думаю, что мой муж ублюдок и лжец!»

– Мне это неприятно. Но, полагаю, в чем-то он прав, – ответила Лорен с выверенной мягкостью в голосе.

Врач улыбнулся и что-то записал. Потихоньку, шаг за шагом, подумала она.


Когда посетители ушли, пациентов рассовали обратно по палатам со стеклянными стенами. Лорен села на кровать, сжимая в руках «Сказки о близнецах». Выждав несколько мгновений, она позволила книге раскрыться на самом начале той сказки, о которой столько раз вспоминала, и начала читать, торопливо пробегая глазами по знакомым фразам. Когда Синди прочла ее впервые, эта сказка напугала Лорен, но теперь успокаивала. Она сделала то, что от нее требовалось, и мальчики вернулись в мир, к которому принадлежали, и даже неважно, что пока они не рядом, что она все еще вынуждена торчать в больнице. Сейчас ей хотелось заглянуть в конец – успокоить себя, убедиться, что сказка закончилась именно так, как ей помнилось.

Похлебка в яичной скорлупе

(Народная, Пик-Дистрикт, Англия)

Жили-были муж с женой в маленькой хижине у подножия горы. И родилась у них двойня. Жена нежно заботилась о малютках.

Однажды, когда муж погнал свою отару далеко-далеко, жену позвали в дом к умирающей соседке. Она не хотела оставлять своих деток одних, потому что слышала, будто по деревням рыщет нечистая сила. Но уж очень соседка просила, и жена пошла.

На обратном пути ей встретились два старых эльфа в синих одеждах. Встревоженная, женщина поспешила домой, но, к счастью, когда она вернулась, малыши лежали в своей колыбельке, и с виду все было точно так же, как прежде.

Так, да не так. С того самого дня младенцы перестали расти, и муж с женой заподозрили неладное.

– Это не наши дети, – сказал муж.

– А чьи же? – спросила жена.

И стали они горевать, и горевали долго-долго, пока не придумала жена спросить совета у мудреца, который жил в пещере в нескольких милях от деревни, в том краю, что звался в народе Кладбище Господне.

Приближалось время жатвы, скоро должны были поспеть рожь и овес. Мудрец, услышав о ее несчастье, сказал так:

– Разбей яйцо от старой несушки и свари в его скорлупе густую похлебку. Как сваришь, возьми скорлупку да иди к двери, будто собираешься жнецов угощать. И слушай, что скажут дети.

– Малы они, чтобы говорить, – возразила женщина.

– Или стары, как сама земля, коли и вправду их эльфы подменили, – ответил мудрец.

– А что же стало с моими малютками? – спросила она.

– Ежели они заговорят, так будешь знать, что это подменыши, а кровные твои чада – у матери-эльфийки.

– И как же мне быть, если это и вправду подменыши?

– Поменять обратно, – сказал мудрец. – А для этого их надобно бросить в реку.

Когда настал день жатвы, женщина разбила яйцо от старой несушки и сделала, как велел мудрец. Она готовила на огне похлебку да приговаривала:

– Вот так пир для жнецов, тут и на десятерых хватит.

А как похлебка сварилась, отнесла ее к двери, остановилась на пороге и стала слушать. Младенцы тут же встрепенулись, и сказал один другому:

Нашу реку родную мы помним ручьем,

Молодыми видали холмы,

Но скорлупки, что десять накормит ртов,

Отродясь не видали мы.

Сразу поняв, что это не ее дети, женщина схватила их и бросила в реку, точно как наказывал мудрец. Вдруг откуда ни возьмись явились эльфы в синих одеждах и давай нырять в воду, выручать свое потомство. Выручили и поплелись восвояси, а по пути плевались да сыпали проклятьями.

А когда женщина вернулась домой, в колыбельке лежали ее настоящие детки, и все было хорошо.

Лорен вновь и вновь перечитывала последнюю строчку, а по ее лицу ручьями текли слезы. Она раскачивалась на кровати, сжимая в руках книгу, повторяя шепотом, снова и снова:

– Все было хорошо, все было хорошо, все было хорошо.

От автора

Я всегда любила фольклор и сказки. Кто-то, вероятно, скажет, что это просто детская забава, перекочевавшая со мной во взрослую жизнь, но если вы прочтете достаточное количество этих сказок, то поймете, что они совсем не детские. Чтобы сделать «Спящую красавицу» подходящей современной аудитории, оттуда убрали сцену изнасилования. А о том, чем на самом деле закончилась «Русалочка», лучше и вовсе не упоминать. Само слово «фейри» в наши дни утратило зловещее звучание. А ведь не так давно людям приходилось вслух называть их не иначе как «добрый народец», чтобы ненароком не обидеть.

Первые сказки про подменышей, появившиеся задолго до психиатрии, какой мы ее знаем, вероятно, предлагали объяснение редкому душевному расстройству, отвечали на вопрос: как может мать решить, будто ее родных детей подменили, если никто больше этого не замечает? Сказка также объясняла, почему спустя какое-то время (или после визита мудрой женщины) все вставало на свои места: сегодня уже известно, что послеродовой психоз со временем проходит.

Впрочем, это всего лишь предположение. Никто не знает наверняка. Есть те, кто верит, что фейри существуют и просто не показываются людям на глаза, дожидаясь возможности набедокурить. Кто-то посоветует одним глазом следить за младенцем, а другим – за маленьким народцем, который порой ворует человеческих детей, а взамен оставляет своих собственных. А самое ужасное – хотя вам об этом, возможно, и не расскажут, чтобы уберечь от ночных кошмаров, – обратно они детей почти никогда не возвращают.

Эта книга – в какой-то мере мое дитя. Сейчас я должна отпустить ее от себя и надеяться, что большой мир будет к ней добр. Спасибо, что прочли ее. Я очень надеюсь, что каждый из вас найдет в этой книге что-то о себе, обо всех нас, и о страхах, которые мы все разделяем.

Мелани Голдинг

Благодарности

Я хочу поблагодарить моего прекрасного агента Мадлен Милберн и талантливую, преданную своему делу команду агентства MM за их нелегкий труд и веру в мое творчество. Я благодарна моим редакторам и издателям, Манприт Гревал и коллективу HQ, Дженнифер Ламберт и сотрудникам HarperCollins Canada, Челси Эммельхайнц и команде Crooked Lane. Спасибо за поддержку и мудрые редакторские советы, без которых не было бы этой книги.

Я обязана многим хорошим людям. Их поддержка, чтение рукописи на ранних этапах, комментарии и обсуждения помогли мне улучшить роман так, как мне не удалось бы в одиночку. От всего сердца благодарю Элисон Данн, Китти Фордем, Мэри Реддэуэй, Мел Селлорс.

Выражаю признательность моим консультантам – доктору Лоре Хоул и Ребекке Брэдли. Любые ошибки или вольности, допущенные в описании медицинских и полицейских процедур, – полностью моя вина.

Я благодарна всем моим сокурсникам, участвовавшим в критических семинарах магистерской программы по писательскому мастерству в Университете Бат Спа (2015/16), особенно Дейзи Макнелли, Тэм Перкесс, Эмили Гудмен, Майку Мэнсону, Джею Миллингтону, Ариэль Дантоне и Мадлен Стритер. Ваши удивительные, умные и порой забавные замечания к этой книге на ранних этапах ее создания помогли сделать ее лучше.

Большое спасибо вдохновлявшим меня наставникам: Саманте Харви, Фэй Уэлдон, Селии Брейфилд, Джерарду Вудворду, Гэвину Колон-Бруксу. Ваши идеи и предложения были бесценны. Спасибо Тессе Хэдли за случайный разговор за завтраком, который заронил нужное зерно.

Если вы помогали мне в написании этого романа, но я о вас забыла, не стесняйтесь проклинать мое имя, выслеживать меня и требовать компенсации. Как минимум на пиво вы точно можете рассчитывать.

Спасибо Джонатану, который сделал все это возможным, а также Уилфреду и Элспет, которые стоически это перенесли. Спасибо моей маме, которая прочла все версии книги и ни разу не усомнилась во мне, даже тогда, когда я сама в себе сомневалась. Спасибо, спасибо, спасибо.

Примечания

1

Пер. Г. Кружкова.

2

Пер. Д. Колчигина.


home | my bookshelf | | Милые детки |     цвет текста