Book: Большая чистка сорок четвертого года. Кот привратника



Большая чистка сорок четвертого года. Кот привратника

Крутой детектив США

Большая чистка сорок четвертого года 

Кот привратника

Эндрю Бергман

БОЛЬШАЯ ЧИСТКА СОРОК ЧЕТВЕРТОГО ГОДА


Большая чистка сорок четвертого года. Кот привратника

Большая чистка сорок четвертого года. Кот привратника

I

В тот четверг с утра я был страшно занят: прихлебывал кофеек из бумажного стаканчика и наблюдал, как в окнах здания напротив служащие перетасовывают свои бумажки. Я уже совсем помирал со скуки, когда хлопнула дверь в приемной и вошла блондинка лет двадцати, вошла и села под плакатом, призывающим приобретать облигации военных займов.

— Идите сюда! — крикнул я ей. — Все равно, кроме меня, в конторе никого нет!

Она поднялась, поправила юбку и быстро прошла в кабинет. Была она довольно высокая и держалась свободно, голубые глазищи на фоне пудры в дюйм толщиной так и сверкали, рот небольшой, а вот нос… нос был такой правильный, такой идеальный, ну просто чудо, а не носик.

— Это вы Джек Ливайн? — спросила она.

— С утра был им.

— Забавно.

Я не понял, что она имела в виду, впрочем, до половины одиннадцатого и не обязан был понимать. Зато с возрастающим интересом отметил, как величественно эта девица положила ногу на ногу, устраиваясь в кресле. Лишь считанные счастливицы рождаются с такой фигурой. Остальные должны, что называется, работать над собой. Кстати, со счастливицами мне приходилось иметь дело чаще. Правда, я всякий раз заставал их уже в состоянии rigor mortis[1]. Такая невезуха.

— Мне нужен шамес[2], - сказала она.

— А что, уже Йом кипур[3]?

— Простите?…

— Ладно, проехали. — С утра я обычно болтаю всякие глупости. — А зачем, собственно?

— Даже не знаю, с чего начать, мистер Ливайн.

— Начните с самого неприличного. Всю эту неделю я безумно скучаю.

— А вы всегда ведете себя по-хамски с теми, кто вас нанимает?

Ого, к нам, оказывается, пожаловала светская дама.

— Представьте, всегда. Но я понравлюсь вам гораздо больше, когда мы познакомимся поближе. Все так говорят. Сигарету?…

Она отрицательно и даже как бы в некотором смятении затрясла головой. Похоже, она все-таки здорово нервничала, хотя и изо всех сил старалась этого не показывать.

— Отлично. Тогда перейдем к делу. Ваше имя?

— Керри Лэйн. Я хористка в театре-буфф. — Она инстинктивно взглянула на свои ноги. Я тоже не удержался полюбоваться ими лишний раз. — Правда, в настоящее время мне предложили кое-что посерьезнее. Я получила роль в «Солдатском клубе». — Она посмотрела на меня многозначительно. Ожидала, наверное, что я упаду со стула от восхищения.

— Ну и что вы на меня так смотрите? Я перестал посещать подобные заведения с тех пор, как увяла «Ирландская роза Эби». Вот эта штука была мне по душе.

— Да, была такая, — подтвердила она разочарованно. — Ну, в общем, у меня роль младшей сестры главной героини. А ее играет сама Хелен Огаст.

Я знал, кто такая Хелен Огаст, но пожал плечами. По четвергам я люблю прикидываться шлангом.

— Как бы то ни было, я появляюсь на сцене в тот момент, когда Хелен и Джерри Свенсон, он играет ее суженого, начинают целоваться. Прощальная ночь и все такое, а утром он отправляется воевать с япошками.

— Похоже, на этом зрелище можно неплохо оттянуться.

— Не смешите. — Она состроила гримаску и вдруг потупилась, как девчонка, принялась рассматривать свои ногти. Я начинал проникаться к ней симпатией. — И все равно это лучше, чем сидеть три года в аптеке Шваба и ждать, когда кому-нибудь в Голливуде придет в голову пригласить на роль…

— Так и не дождались?

— Какое там! Перебивалась массовками, а в «Осажденном городе» прогулялась мимо Джимми Кани и Энн Шеридан. На это не проживешь. Мне надоела голодуха, и я автобусом через всю страну махнула сюда. Путешествие не из приятных, зато теперь у меня постоянная работа, я нормально питаюсь и вообще стала паинькой.

Впервые за время нашего разговора на ее лице появилась улыбка. Не такая ослепительная, как софиты на стадионе «Поло граундз», но все равно очень милая.

— И поэтому вам понадобился частный детектив?

— Понимаете, меня шантажирует некий тип по имени Дюк Фентон. Вы что-нибудь о нем слышали?

— Нет. — На сей раз я говорил правду. — А что ему от вас нужно?

— Там, в Калифорнии, я снялась в нескольких фильмах, — мне показалось, что она слегка покраснела, — в которых лучше было бы не сниматься. Их можно посмотреть в ближайшем порнушнике. Мистер Ливайн, я была в отчаянии, у меня кончились деньги, поэтому я делала перед камерой все, что мне приказывали. — Она выдержала паузу. — Вы шокированы?

— Пожалуй. Нет-нет, не беспокойтесь, сердечного приступа не будет. Вас устраивает моя реакция?

Она слабо улыбнулась:

— Вполне. Знаете, зато я несколько ошарашена. В Нью-Йорке вымогатели такого сорта обычно не промышляют. Народ здесь удивить трудно. Подумаешь, порнофильм.

— Совершенно с вами согласен. Так чего же мы боимся?

В ее глазах действительно отразился испуг, когда прозвучал этот с моей стороны в общем-то естественный вопрос.

— Директора театра. Его зовут Уоррен Батлер, это такой весь из себя важный гомик пуританской закваски, он вышвырнет меня из театра в тот же миг, как узнает про эти фильмы.

— Мисс Лэйн, если серьезно, то я советую вам обратиться в полицию.

Она решительно мотнула головой:

— Полиция, как пить дать, сунется в театр, а мне нельзя терять работу. Вот если бы вы пришли к этому типу и…

— …и вломили ему как следует? Чтоб запомнил?… — смеясь, закончил я за нее.

— Нет, просто дали бы ему понять, что игра не стоит свеч. Если он рассчитывает получить с меня какие-то бабки, то зря старается. У меня их просто нет.

— Ну, тогда и мне стараться нет смысла. Матерый гангстер сто раз подумает, прежде чем пустить в ход пушку, а вот шушера, та палит без разбора. Что-то не возникает у меня желания рисковать жизнью из-за нескольких бобин с порнухой.

Кэрри Лэйн смотрела на меня как пришибленная, куда только девалось ее самообладание. Руки у нее дрожали.

— Пожалуйста, помогите мне, — сказала она жалобно. Потом раскрыла бумажник и вынула толстую пачку новеньких двадцатидолларовых. — Сегодня выдали жалованье, — пояснила она, перехватив мой ошеломленный взгляд.

— Не слабо платят младшей сестре главной героини, — заметил я закуривая.

Она, не мигая, следила за каждым моим движением — так, наверное, лань, перестав щипать траву, поднимает голову и вдруг замечает молодчика в красной шляпе с ружьем навскидку. Глаза у нее были на мокром месте, и одна слезинка уже бороздила рыхлый пласт пудры на щеке; кожа под этой маской оказалась, кстати, куда свежее, чем я ожидал. Она положила двадцатник на стол и поднялась:

— Для начала хватит?

Я кивнул:

— Я же еще ничего не сделал.

— Он остановился в отеле «Лава», знаете, там, где сауны. Вест-Сайд, сорок четыре.

И она ушла, а я собрался снова предаться любимому развлечению: ну да, смотреть, как трудяги в окне напротив знай перекладывают бумажки справа налево, слева направо. И не смог. Полчаса назад в голове моей было пусто и гулко, а теперь она напоминала универмаг «Мэйсис» накануне рождественских праздников. До некоторой степени такое состояние мне даже нравится, но рассказ Кэрри Лэйн плюс новенький — порезаться можно! — двадцатничек — все это привело мои мысли в полный разброд.

Посидев минут пять и пошевелив мозгами без особой пользы, я решил сходить в отель «Лава» и поскорее покончить с этим, наверняка заурядным, делом. Нахлобучил свою зеленую, с голубым и красным перышками, шляпу — обычно она украшает голову лося, которая стоит на ящике с картотекой, — вышел из кабинета, запер на ключ дверь в приемную, протер рукавом матовое стекло с надписью «Джек Ливайн, частный детектив» и направился к лестничной площадке. Лифт за время, прошедшее после моего вызова, обогнул, должно быть, мыс Доброй Надежды, прежде чем дотащился до девятого этажа.

Эдди, мальчишка-лифтер, как всегда приветствовал меня ехидным вопросом:

— Скучная неделя продолжается, мистер Ливайн?

Сопляк этакий. Я усмехнулся, закурил «Лаки» и старательно выпустил дым в его наглую физию.

— Сегодня я поднял на девятый такую кралю! — не унимался стервец. — Но когда спускалась, она была похожа на мокрую курицу. Это ваша подружка? — Он уже повернулся к дверям кабины, и мне ничего другого не оставалось, как обращаться к его курчавому затылку:

— Это моя незамужняя тетушка из России.

— Сдается мне, девочку хотят раскрутить на большие бабки, мистер Ливайн. Дело о вымогательстве, я угадал? Приехали, мистер Ливайн. Удачи вам!

В вестибюле я купил газету — на случай, если придется за кем-нибудь приглядывать украдкой. Впрочем, в отель «Лава», насколько мне помнилось, можно было явиться даже с голой задницей и кольцом в носу, — там никому ни до чего не было дела.

Двадцатипятиэтажное здание, в котором я арендую помещение под свою контору, расположено на углу Бродвея и Пятьдесят первой улицы. Отсюда до «Лавы» рукой подать. Ну я и двинул пешочком. И очень скоро понял, какого дал маху. Это был один из тех коварных июньских дней, когда температура воздуха медленно, но верно достигает восьмидесяти восьми по Фаренгейту и вы, в шерстяном своем костюме — а под ним еще сорочка с длинными рукавами — становитесь пунцовым, как вареный рак. Я не одолел и двух кварталов, как был вынужден снять пиджак — под мышками образовались влажные пятна, каждое величиной с бейсбольную рукавицу. Честно говоря, я приуныл: большое удовольствие возиться в такую жарищу с каким-то пройдохой, тем более в сауне.

Пришлось отмахать восемь кварталов мимо бесконечных сосисочных и закусочных, магазинчиков, торгующих грошовой бижутерией, и ювелирных, беззастенчиво предлагающих дутое золото, сомнительных кафешантанов и снова закусочных, сосисочных… Не всякое дело о вымогательстве стоит таких усилий, уж поверьте.

Обычно я беру тачку, но предыдущий месяц, прямо скажем, не был для меня удачным: несколько мелких расследований да анекдотические обязанности телохранителя при одном зажиточном педике, который не на шутку опасался мести со стороны своего бывшего возлюбленного, — короче, я был на мели.

Когда я наконец добрался до «Лавы», сорочка прилипла к телу, как приклеенная. Я здорово потею — с этим недостатком приходится мириться всем, кто нанимает мистера Ливайна. И еще мистера Ливайна отличает от остальных частных детективов лысина.

И что интересно: в полиции полно и плешивых, и таких, про которых говорят за спиной «босая голова», а вот у шамесов, у всех, кого я знаю, волосы растут чуть ли не сразу от переносицы. Я — исключение. Лысина — мой фирменный знак. Клиент приходит и говорит: «Мне нужен этот… как бишь его… ну такой лысый толстяк… да-да, Ливайн».

Отель «Лава» выглядел в точности таким, каким вы его, наверное, и представляли: десятиэтажное черное от копоти строение с огромным полотняным тентом над двумя узкими стеклянными дверьми. Швейцара, конечно, нет и в помине. Сверху неоновая вывеска, и ночью, бьюсь об заклад на что угодно, она прочитывается следующим образом: «Отель л…ва». В вестибюле было еще наряднее: вдоль стен теснились кресла с выцветшей обивкой, а коричневый ковер чистили последний раз во время первой мировой. Публика соответствовала обстановке: шлюхи, алкаши-доходяги, дезертиры, и сидели они все так чинно в ряд, словно позировали для группового портрета. В тысяче точно таких же вестибюлей приходилось мне наблюдать такую же публику в таких же шмотках и с аналогичными повадками. И пепел они стряхивали на точно такой же серо-буро-малиновый ковер, и читали те же колонки спортивной хроники, и точно таким же неопределенным взглядом встречали меня и провожали. Раз в полчаса кто-нибудь из джентльменов вставал и удалялся обделывать свои темные делишки, или, наоборот, возвращалась леди от первого сегодня — или десятого? — клиента. Словом, текла нормальная криминальная жизнь.

Я подошел к стойке портье. Перхоти на его плечах скопилось столько, что хватило бы набить наволочку, а змеиные глазки глядели на меня без какого бы то ни было интереса. На вид ему было лет сорок.

— Дюк Фентон здесь обретается?

Он полистал засаленную книгу записей, поднял голову и ответил кому-то справа за моей спиной:

— Да, мистер Карл Фентон остановился в нашем отеле.

— В каком номере?

Тут он соизволил улыбнуться. И улыбка предназначалась лично мне.

— Очень сожалею, но правила отеля запрещают давать какую-либо информацию о гостях.

— Да в этом гадюшнике никто сроду ни о каких правилах не слыхивал! — попробовал я урезонить мошенника, но портье с головой углубился в чтение «Дейли ньюс».

Внимательно так читал, очень его интересовали всякие-разные события, ну никак не подумаешь, что перед тобой обыкновенный халдей, у которого одно на уме: как бы вот прямо сейчас слупить со случайного посетителя доллар.

— Очень сожалею, сэр.

Перегнувшись через стойку, я вложил между страниц «Дейли» долларовую бумажку.

— Восемьсот пятый.

— Ты, парень, достойный представитель своей профессии, — сказал я. Такое начало не сулило ничего хорошего. Мне стало совсем муторно, когда лифтер осмотрел меня с головы до ног своими незабываемыми глазами цвета свежего кала. В кабине он потеснился поближе к вентилятору. А весу в бедняге было фунтов четыреста, и пот лил с него в три ручья. Струи воздуха разбрызгивали эту малоприятную влагу по всей кабине. Мне оставалось только жмуриться. Уверяю вас, это ничуть не напоминало прогулку по морскому берегу. Он остановил кабину на пятом, где размещались сауны.

— Груз надо прихватить, — буркнул он. — Погоди чуток.

Пар, клубившийся на лестничной площадке, повалил в кабину. Температура здесь была явно выше ста. Сорочка на мне мигом намокла. Через стеклянную дверь сауны я различал передвижения неких обнаженных тел, но туша моего проводника среди них не просматривалась. Минут через десять, когда я уже прикидывал, как выбраться из этого дурацкого положения, он наконец вернулся.

— А где груз? — поинтересовался я.

Он молча нажал на кнопку. Мы поднялись на восьмой. Я вышел из кабины.

— Не суй нос куда не надо, шамес, — посоветовал он, закрывая за мной двери. — А то я тебе рыло начищу — своих не узнаешь.

Еще один миляга. В этом отеле, похоже, других на службу и не берут. После непредвиденной сауны на пятом восьмой этаж показался мне морозильной камерой. Горничная проветривала 801-й, из открытой двери в коридор летела свеженькая уличная гарь. Нет, недаром я частный детектив — смекнул, что где-то неподалеку должен быть и 805-й. Шутка.

Я постучал в дверь и замер, прислушиваясь. Мистер Дюк Фентон не отозвался. Я постучал снова — посильнее. Результат тот же. Толкнул дверь — она отворилась. Я осторожно шагнул в номер, правой рукой придерживая в кармане кольт, который прямо-таки вибрировал от возбуждения.

Окно было открыто — занавески парили на сквозняке параллельно полу. Внимание. На стуле чемодан. На кровати белая сорочка. Выглаженная, только что из прачечной. За исключением торчащих из ванной комнаты ног, обутых в ботинки фирмы «Флоршейм», я не заметил в номере ничего странного.




II


Две в грудь, одна в голову. Круто. Я повернул убитого набок, залез во внутренний карман его пиджака и вытащил бумажник. Денег в нем не оказалось, зато визитных карточек было более чем достаточно: Карл Фентон, Карл В. Фентон, Дюк Фентон, а на одной даже Фентон В. Карл-свелл. Судя по всему, задаток в двадцать зеленых я получил не зря. Ушлый был мужчина этот Фентон.

Я вернул труп в прежнее положение, вымыл руки, на цыпочках прошел к входной двери и вывесил снаружи табличку: «Просьба не беспокоить». В самом деле, Фентон в смене постельного белья уже не нуждался, а загляни сюда горничная — и поднимется преждевременный и совершенно нежелательный переполох.

Я открыл чемодан и изучил его содержимое. Бережно, как бабушкины драгоценности, извлек спортивные трусы, нижнюю рубашку, но под ними обнаружил лишь несколько галстуков. Один, кстати, мне даже понравился: такой веселенький, в разводах. Еще мистер Фентон являлся обладателем четырех сорочек (белой, черной и двух розовых), полотенца, позаимствованного им в питсбургском отеле «Метро», склянки одеколона, пары носков и пачки презервативов. Жалкий ублюдок. Относительно его времяпрепровождения в больших городах все стало ясно. Только дырка в голове, эта трагическая точка в бесхитростной истории его жизни, представляла для меня определенный интерес.

Итак, я изучил содержимое чемодана, что заняло немного времени. Впрочем, у меня сразу возникло предчувствие, что делаю я это безо всякой пользы. Осмотр помещения был столь же несложен, сколь и безрезультатен. Фентон жил аскетически: стол, кровать, стул и ковер. Убедившись, что пленки, за которые Керри Лэйн рассчитывала получить Оскара, полиции не достанутся, я снял телефонную трубку.

— Слушаю, — ответил снизу мошенник портье.

— Вызови полицию в восемьсот пятый.

Он молчал целую вечность.

— А штатный детектив при отеле тебя не устроит? — наконец спросил он неуверенно.

— Хорошо. Конечно. Передай ему, что малый из восемьсот пятого продырявлен в трех местах и демонстрирует свои дырки на полу ванной комнаты. Между прочим, не дышит он очень давно. Это я к тому, что сегодня жарко, поторопитесь, иначе вся ваша малина провоняет до первого этажа. Вряд ли это вызовет наплыв постояльцев. Что же ты молчишь? Или для тебя труп в номере — дело привычное? Так ведь горничная как раз в восемьсот четвертом. Хочешь, я распоряжусь, она и здесь приберет. Или, может, выкинем жмурика в окно и оформим самоубийство? Потом прочтешь в любимом «Дейли»: «Несчастный выстрелил себе один раз в голову, дважды в грудь и выбросился из окна отеля „Лава"».

— Тебе там очень весело? — Это уже штатный детектив ко мне обращался.

— Поднимайся в восемьсот пятый, посмеемся вместе!

Я повесил трубку, вышел в коридор и снял с двери табличку. Горничная пятилась из восемьсот четвертого, перетаскивая через порог тележку с грязным бельем. Она обернулась, увидела меня:

— С добрым утром. Вы приятель этого… из восемьсот пятого?

— Нет, да и вам теперь лучше держаться от него подальше. Видите ли, — пояснил я, заметив на ее лице недоумение, — тут случилась такая маленькая неприятность…

Она через мое плечо заглянула в номер. Из коридора были видны занавески, развевающиеся на сквозняке, и черные лакированные ботинки, торчащие из ванной комнаты.

— О Боже, — сказала она, впрочем, довольно равнодушно. — Покойник, что ли? — Я кивнул, и она сразу засуетилась вокруг своей тележки. — Ну ладно, я тогда пойду в восемьсот шестой, пока вы тут будете разбираться, я же понимаю. — Я снова кивнул, и она подкатила тележку к двери восемьсот шестого. — Он был такой противный, — сказала она, возясь с замком. — Не знаю почему, но я так и думала, что он плохо кончит.

— Не припомните, к нему приходил кто-нибудь?

Она быстро взглянула на меня и наконец дотумкала, с кем имеет дело, — с легавым, с кем же еще! Я понял, что теперь из нее и слова не вытянешь.

— Нет-нет, не помню, — ответила она уже через дверь.

Я услышал, что на нашем этаже остановился лиф, и вернулся в номер. Сел на единственный стул и закурил «Лаки». Ждать пришлось недолго. Вошли без стука портье и крупный мужчина с лунообразным лицом. На нем были черные штаны с пузырями на коленях, белая сорочка и галстук-бабочка.

— Вы арестованы, — с порога порадовал меня портье. Штатный детектив хмыкнул, и мне стало поспокойнее. По крайней мере один нормальный человек в этом дурдоме. У него был каштановый бобрик, нос как большая груша, но взгляд мне понравился — насмешливый такой взгляд.

— Ладно, Мэл, заткнись. — Он прошел мимо меня и уставился на ботинки Фентона. Они действительно заслуживали внимания — черные, блестящие. Носочки под углом сорок пять градусов к полу. — Делать нечего. Зови полицию.

— А ты все-таки разберись с шамесом, — не унимался портье, вероятно, таким своеобразным способом желая отблагодарить меня за подаренный доллар.

— Да иди, иди.

Милейший Мэл вышел, явно раздосадованный.

Штатный детектив посмотрел на дверь.

— Скотина, — грустно констатировал он, зашел в ванную комнату и склонился над трупом, а я пока покуривал «Лаки», пускал дым колечками. Потом я услышал, как полилась вода из крана. Штатный появился в дверях ванной комнаты, на лице его блуждала мрачная улыбка человека, достаточно долго прослужившего в дешевых отелях.

— Аккуратная работа, — сказал он.

— Может, ему предварительно вкололи какую-нибудь дрянь? Не похоже, чтобы он пытался защищаться.

Штатный улыбнулся почти весело. Глаза у него были удивительно голубые и чистые, но, судя по сети морщинок возле нижних век, он полжизни провел при свете электричества.

— Ты шамес, да?

— Меня зовут Джек Ливайн.

Я постарался придать голосу внушительность и предъявил удостоверение. Он мельком взглянул на него и протянул руку:

— Тутс Феллман.

Мы обменялись рукопожатиями. Это был первый приличный человек, с которым мне довелось столкнуться за время, прошедшее с утра. А может, и за последнюю неделю.

Общение исключительно с одними подонками очень утомляет.

— У тебя было к нему какое-то дело? — спросил Тутс Феллман.

— Понимаешь, я даже не успел узнать, какое именно. Постучал в дверь, вошел, а он, вот он — лежит, улыбается.

— Я тебе ничем помочь не могу. Когда он здесь объявился, я сразу понял, что в Нью-Йорке стало одним сукиным сыном больше. Ну и приказал Мэлу присматривать за ним по возможности. — Тутс грузно опустился на кровать, не сводя глаз с ботинок Фентона. — Держу пари, ты сейчас подумал: ну и поганая работа у этих штатных детективов, верно? — Он отстегнул бабочку и грустно улыбнулся.

Я пожал плечами:

— Пока он был жив, ты за ним ничего не заметил интересного?

— Абсолютно. Это был тот еще темнила. Может, к нему и приходил кто-нибудь, да я-то не сидел возле его двери с утра до вечера. Но внизу, среди шушеры, он не толкался, точно знаю. Он был профи. Может, потому его и грохнули.

— И грохнул его тоже профи, — сказал я. Смотри, какой в номере образцовый порядок. Словно перед семейным чаепитием.

— Так ты полагаешь, его чем-то накачали, прежде чем пристрелить?

— Да уж вряд ли он отключился просто с перепугу. Тутс снова зашел в ванную комнату.

— А ведь ты прав, Ливайн, — донесся оттуда его голос. — На затылке у парня здоровенная шишка. Конечно, он мог ее заработать и поскользнувшись, но пожалуй, твоя версия верна. — Снова полилась вода из крана. Тутс вышел, вытирая руки о штанины. — Ни черта не понятно. Что-то тут не так.

— Это точно, — согласился я, ожидая, когда он задаст самый неприятный вопрос.

И вот он взглянул на меня скорее озабоченно, чем подозрительно, и спросил с явной неохотой:

— Можешь рассказать, какое конкретно дело было у тебя с этим?…

— Нет. Но поверь, ничего серьезного. Он раскручивал одну мою клиентку, но ставки не были столь высоки, чтобы дырявить друг друга почем зря. Кроме того, нервишки у нее не те, не смогла бы она пальнуть три раза — и все в яблочко.

Тутс восхищенно поднял кустистые брови:

— Ох шамесы, бабы идут к вам косяком.

— Это только в кино, Тутс. Думаю, кроме нее у Фентона был кое-кто еще на примете. Этот кое-кто, видать, и решил отделаться от Фентона таким вот немудреным способом.

Тутс снова улыбнулся и вдруг приятно меня удивил:

— Хочешь смотаться отсюда до прихода полиции?

— Конечно. Это избавит меня от необходимости врать. Я этого ужасно не люблю. Вдобавок от них ведь можно и по шее схлопотать ни за что ни про что.

— Я позвоню Мэлу, скажу, чтобы он тебя пропустил. Но учти, за тобой останется должок.

Я встал и пожал ему руку:

— Заглядывай ко мне в контору, дружище. Для хорошего человека в моем сейфе всегда найдется бутылочка-другая.

Тутс уже держал трубку возле уха.

— Договорились. — Он подмигнул, хлопнул меня по плечу, и я с легким сердцем направился к выходу. В номере начинало заметно припахивать. — Мел, — услышал я за спиной, — не задерживай шамеса. Он в порядке. Потому что я так хочу, вот почему!

Когда я вошел в кабину лифта, гиппопотам отшатнулся от меня, как от зачумленного, поэтому на сей раз обошлось без соленого душа.

— Соскучился без меня, худенький? Может, снова в сауну заглянем? — не удержался я от вопроса. Я ведь общительный.

— А этого нюхнуть не желаешь, шамес? — Он указал куда-то чуть пониже своего брюха.

— Нет уж, увольте, я предпочитаю что-нибудь попостнее.

— Все шутишь, — процедил он презрительно.

— Отнюдь, просто слежу за своей талией.

Кабина остановилась, я выскочил, успев щелкнуть чудовище по лбу:

— Ах ты, бутуз!

— Ну, погоди, мы еще встретимся! — крикнул он мне вдогонку.

Мэл с кислой миной наблюдал, как я покидаю отель. Я замедлил шаг возле стойки:

— Спасибо за гостеприимство. Отныне всем знакомым, приезжающим в Нью-Йорк, я буду рекомендовать исключительно ваше заведение.

Мне повезло — я шмыгнул в дверь как раз в тот момент, когда соседняя отворилась и в вестибюль вошли трое полицейских, а за ними — несколько человек в штатском, тоже из полиции, и среди них я опознал Пола Шея, с которым встречаться не испытывал ни малейшего желания. Он-то не засек меня просто чудом. Проведи я еще минуту в этом притоне, обмениваясь любезностями с портье, и Шей непременно заволок бы меня в участок, где пришлось бы часа три ерзать на жесткой скамье и уверять его, что я оказался в отеле «Лава» по чистой случайности, — захотелось погреться в сауне, ну да, замерз, ведь сегодня прохладно, а Шей прихлебывал бы кофе и задавал снова и снова один и тот же вопрос: «Что тебе понадобилось в отеле „Лава"?» И это у него еще мягкие методы воздействия, есть и другие…

На улице я глубоко и с облегчением вздохнул. Было жарко, но дышалось несравненно легче, чем в восемьсот пятом номере. По возвращении в контору меня ожидал разговор с Керри Лэйн, а я был к нему не готов. Чтобы как-то его отсрочить, я убедил себя, что неплохо бы подкрепиться, и зашел в кофейню на Сорок восьмой улице.

По профессиональной привычке занял место в углу — такая позиция создает возможность наблюдения за происходящим в помещении. Заказал порцию жареного тунца и политые майонезом тосты. Развернул газету. Международные новости были отменные. Наши ребята наконец высадились в северной Франции, и местное население встречало их куда приветливее, нежели немцев. Воевать оставалось недолго. В следующей колонке губернатор Дьюи расшумелся: дескать, в Белом доме давно пора менять кадры. Я его хорошо помнил по тем временам, когда он был прокурором федерального округа — все полицейские, в разговоре с которыми мне случалось упоминать его имя, утверждали, что он отца родного не пожалеет ради красного словца о себе на первой полосе центральной газеты. Так, ну а что там с президентом? Ага, все то же. Смех и грех. Ну смех и грех. Мне страсть как не терпелось насладиться чтением спортивного обозрения, живописующего подвиги всех этих косоруких аутфилдеров и слепоглухонемых инфилдеров, и все-таки я отложил газету. Мысль о том, что ведь не прошло и двух часов со времени визита Керри Лэйн, а я умудрился вляпаться в мокрое дело, — мысль эта, оказывается, крепко засела в моем мозгу. Мировые войны — это да, это, конечно… Но вот воспоминание о ботинках Фентона заставило меня долго рассматривать чашку с кофе, прежде чем я сообразил, каким образом она передо мной появилась и что с ней, собственно, делать.

Такое у меня случается раз в год, в полтора. Я имею в виду — открываешь дверь, а на полу — покойничек. И еще эта Керри. Представим, вот она звонит, интересуется, так сказать, моими успехами. Я рассказываю все как есть, она на том конце провода принимается рыдать, а я… я буду слушать и прикидывать, сколько времени девочка провела перед зеркалом, репетируя эти свои рыдания. Может, те самые два часа, в течение которых я мытарился в отеле «Лава»? Если она знала, что Фентон мертв, зачем ей понадобилось ставить меня в дурацкое положение? Проблема алиби? Но ведь я поверил ей сразу, еще в половине одиннадцатого. Фентон к тому времени уже расположился на полу ванной комнаты. Имеется ли причина сомневаться в искренности ее слез? Ладно, расслабимся. Почитаем спортивное обозрение. Так, так, «Медведи» из Сент-Луиса в пух и прах разгромили «Янки». Четыре — ноль. Впрочем, это не обидно, — настоящие янки скоро начнут возвращаться из Европы и с Тихого океана.

Официантка с немолодым лицом и черными, как смоль, крашеными волосами улыбнулась мне:

— Еще кофе?

— Нет-нет, благодарю вас. — Я решил проявить галантность: — Могу ли я быть вам чем-нибудь полезен?

— Ну, для начала сделайте так, чтобы война поскорее закончилась. — Она посерьезнела. — У меня там двое сыновей, за океаном.

Я поднапряг извилины.

— Скоро все они будут дома! — изрек я, положил на стол лишний десятицентовик и очень собой возгордился.

— Мистер, — сказала она с обворожительной улыбкой, — вы по ошибке оставили двадцать центов вместо десяти.

— Никакой ошибки.

— Нет, вы ошиблись. — Она взяла одну монету, а другую подвинула ко мне. — Не вы начали эту войну, не вам за нее и расплачиваться. Удачи вам.

Черт побери, не прошло и полдня, а я уже побеседовал с двумя приличными людьми. Долго так продолжаться не может.


Я оказался прав в своих опасениях — вот что значит богатый жизненный опыт. Едва я закрыл за собой дверь конторы и увенчал шляпой голову лося, телефон на столе задергался, запрыгал, затарахтел.

— Это Джек Ливайн? — спросил бесстрастный женский голос.

— Допустим.

— Пожалуйста, не вешайте трубку.

Я не успел и слова вымолвить в ответ.

— Я разговариваю с Джеком Ливайном? — обратился ко мне уже мужской голос, странно высокий и мелодичный.

— Совершенно верно, но дайте же сделать ответный ход. Я-то с кем имею честь беседовать?

Он засмеялся, — ах ты, Боже мой, зазвенели китайские серебряные колокольчики.

— Э, да вы весельчак! Меня зовут Уоррен Батлер, я директор театра «Джи-ай».

— Чем могу быть полезен, мистер Батлер?

— Боюсь, это не телефонный разговор.

— Отлично, тогда открывайте окно и кричите. Может, я услышу.

Снова проклятые колокольчики. Я бы предпочел разговаривать с его секретаршей.

— Понимаю, теперь понимаю причину вашей известности, мистер Ливайн. У вас превосходное чувство юмора.

Скажите, пожалуйста, какие комплименты. От его елейного тона меня уже начинало подташнивать.

— Долго еще мы будем кота за хвост тянуть, мистер Батлер? Вы уверены, что вам нужен именно я?

— Абсолютно уверен, мистер Ливайн! — Он идиотически хихикнул. — Мне хотелось бы встретиться с вами по поводу одного деликатного дельца, и как можно быстрее.

— Хорошо. Подождите, мне нужно справиться в записной книжке. — Я посмотрел в окно — по небу ползли тучи, обещая дождь. — Вам повезло, мистер Батлер, есть у меня свободный часок. Давайте адрес.

— Знаете здание Шуберта?

— Разумеется. На Сорок пятой улице?

— Именно. Дверь тысяча сто семь.

— Счастливое число.

— Я в этом убедился на собственном опыте, Джек. — Я уже стал просто Джек. Он помолчал несколько секунд, а когда заговорил вновь, голос его был деловитым, и это мне понравилось больше. — Итак, жду вас в три.

— Годится, — сказал я, повесил трубку и полез в холодильник за пивом. Вообще-то административные правила запрещают держать в конторе холодильник, но никакие законы природы или государства не заставят меня отказаться от удовольствия выпивать бутылочку холодного пива после полудня.

Единственная ведь радость в жизни. Пиво помогает мне думать, если у меня возникла потребность в этом, или дремать, если пришла охота расслабиться. Помогает вспоминать и помогает забывать. Ну, вы меня понимаете.

Сегодня как раз требовалось пораскинуть мозгами. Вопросов накопилась уйма, а ответов ни одного. Если Батлер собрался толковать со мной о факте вымогательства, которому подверглась его хористка, то каким образом этот факт стал ему известен? Или разговор касается Керри Лэйн без какой бы то ни было связи с Фентоном? В таком случае она что-то от меня утаивает. А может, звонок Батлера и не имеет к девчонке никакого отношения? Ну да, конечно, просто такое обычное совпадение. Есть и еще вопросик, Если Батлер знает о факте вымогательства, почему он обратился именно ко мне? Понятно, не желает лишнего шума, но ведь в его распоряжении наверняка свора своих шестерок, а уж эти ребята под поезд бросятся, лишь бы имя хозяина осталось незапятнанным.



Снова зазвонил телефон, это была Керри. Она задыхалась от волнения. Или это ей было по роли положено — задыхаться от волнения?

— О, мистер Ливайн, с вами все в порядке?

— Я немного под градусом, а так ничего.

— Я боялась, что вы ранены…

— Со мной действительно все в порядке, а вот приятелю твоему, Фентону, не до смеха.

— Его убили?

— Детка, ты, похоже, осведомлена об этом лучше, чем я. Давай выкладывай! — Я решил больше не церемониться с этой Керри Лэйн.

— Пожалуйста, мистер Ливайн, не разговаривайте со мной таким тоном. Час назад я проходила мимо отеля «Лава» и, сама не знаю зачем, зашла туда. В вестибюле было полно полицейских, потом принесли носилки. Я так испугалась — вдруг с вами что-нибудь стряслось, мистер Ливайн, у меня до сих пор колени подгибаются.

Я слушал, пытаясь определить: правду она говорит или шпарит текст с листа. Пока я не пойму, кто она такая, эта Керри, нечего и заикаться о звонке Батлера. Может, она из тех, кто в отчаянии, не долго думая, сигает из окна? Или, наоборот, из тех, кто, не моргнув, сыграет вам любую роль, самую грязную, только плати? Если принять первую версию, то девочка в опасности, если вторую — получается, что она непонятно зачем подставляет меня.

Между прочим, не исключено, что под пулю подставляет. Нет, говорить о звонке Батлера преждевременно.

— Я спросила у полицейского, что происходит, — продолжала Керри, — он засмеялся и сказал: «Замочили тут одного. Не бойся, это не заразно». Ему было очень смешно.

— Его можно понять. Если что ни день сталкиваешься с людьми, у которых из черепа торчит сечка или пестик для колки льда, чувство юмора вырабатывается весьма специфическое.

— Мистер Ливайн, я до сих пор не могу опомниться. Полицейский не назвал имени убитого, а я побоялась показаться чересчур любопытной, вот и бросилась к ближайшему автомату — узнать, не случилось ли с вами чего…

— Керри, а твой дружок Фентон никогда не упоминал о сообщниках? Или, может быть, тебе приходилось с ними даже встречаться?

— Нет, я с ним-то виделась всего раз, в отеле, и, кроме нас, в номере никого не было. И телефон не звонил. Я думаю, он действовал на свой страх и риск.

— Хорошо, коли так. Тогда ты дешево отделалась.

— Может быть… — Она замолчала, предоставив мне догадываться, что означает эта внезапная пауза.

Прикрыв ладонью микрофон, я рыгнул. Иногда я это делаю, когда на другом конце провода женщина. В смысле — прикрываю микрофон ладонью.

— Мистер Ливайн, вы нашли пленки?… Пожалуйста, не смотрите их.

— Я не сделал бы этого, даже если бы нашел. Но их там не оказалось. Обшарил весь номер, что, впрочем, было нетрудно, и не обнаружил ничего, кроме нижнего белья. Возможны два варианта: либо он припрятал свои, вернее твои, сокровища где-нибудь в другом месте, например, в камере хранения на Центральном вокзале или у себя дома в подвале, если у него, конечно, есть дом, и тогда ты можешь спать спокойно, либо он работал с напарником, и этот вот напарник сообразил, что работать вдвоем менее выгодно, чем в одиночку, и в этом случае мы остаемся с носом. Лично у меня предчувствие, что о напарнике мы еще услышим. В делах о вымогательстве такое случается сплошь и рядом.

— Но он же сам влипнет. — Голос у Керри Лэйн дрожал. — Его теперь самого можно припугнуть полицией.

— Не очень-то он испугается. Скажет, что пленки изначально принадлежали ему. Или что он купил их через посредника.

Свидетелей нет. И учти: если мы наведем на него полицию, все это дело неизбежно станет достоянием уголовной хроники. А тебе, насколько я понял, известность такого рода не нужна.

Она снова захныкала, и все, что мне пока оставалось, это любоваться головой сохатого в моей зеленой шляпе набекрень.

— Мистер Ливайн, помогите мне выпутаться!

— Послушайте, мисс Лэйн, у меня есть кое-какие задумки. Но вы уверены, что сообщили мне абсолютно все относительно этого дела? Если нет, то я вешаю трубку и принимаюсь за что-нибудь более безопасное. Поймите, как только на сцене появился труп, заурядный случай вымогательства перестал быть таковым, это я вам как профессионал заявляю.

Она взяла себя в руки, пожалуй, чуть быстрее, чем следовало.

— Я считаю, что предоставила вам исчерпывающую информацию.

У меня даже в ушах зашумело. Я завопил, как безумный:

— Исчерпывающую? Милая, да эта твоя информация курам на смех! Некто шантажирует тебя на предмет жалкой порнухи — вот и все, что мне известно! И вдруг этот некто найден мертвым. Может, ты тут и ни при чем, может, эта смерть не имеет к твоим пленкам ни малейшего отношения, но, когда от меня что-то скрывают, я без колебаний выхожу из игры.

— Я позвоню вам позднее, мистер Ливайн. У меня кончились монеты.

Гудок на том конце провода болезненным эхом отозвался в моем мозгу. Заполучить двадцать долларов практически даром — это, конечно, удача, особенно если вспомнить, что еще утром дела мои в этом смысле были плохи, и все же я не люблю, когда со мной обращаются подобным образом. Впрочем, капризничать не приходится. Шамеса нанимают выполнить определенную грязную работу, совсем как цветную уборщицу — помыть туалет. И сообщают ему только те сведения, которые считают нужным сообщить, как правило, наименее полезные для успеха дела. Правда, под хмельком люди способны выболтать то, о чем при других обстоятельствах умалчивают. Да-да, в точности как в разговоре с горничной — она убирает в номере, а вы развалились в кресле со стаканом шерри в руке и исповедуетесь ей во всех своих грехах. Ведь горничная не человек. Что там она о вас думает, вам безразлично.

Так же люди относятся и к шамесу. Сделал, о чем просили, и исчезни. Вот какие невеселые мысли шевелились в моей голове, пока я приканчивал третью бутылку пива и тупо глядел в окно. Иногда я соображаю довольно туго, и это отражается на моем заработке, и все же профессию частного детектива я не променяю ни на какую другую. Мать мечтала сделать меня дантистом. Отец уговаривал пойти по его стопам — торговать мехами. Но я ни о чем не жалею. Боже упаси.

Я допил пиво и решил звякнуть Тутсу Феллману в отель «Лава».

— Привет, Джек, — радушно откликнулся он. — Слушай, ну и полиция в нашем городке!

— Нашли они что-нибудь?

— Ни черта не нашли. Да и не утруждали себя чрезмерно. Кстати, здесь был Шей. Ты с ним знаком?

— Знаком, знаком. Допрашивал меня однажды.

— Не завидую тебе. Крутой парень. Но дело знает. Вошел, глянул на жмурика и говорит: «Это разборки между своими».

— А ему известно, что за фрукт был покойничек?

— Подвигов за Фентоном числится достаточно. У меня создалось впечатление, что полиция отнюдь не горит желанием разыскивать убийцу. Разве что для того, чтобы наградить его медалью. А может, по какой-либо другой причине. Ты случайно не в курсе?

— Понятия не имею.

— Уверен?

— Тутс, мне и самому стыдно, как мало я знаю.

— Ладно, Джек, не принимай близко к сердцу. Но с памятью у тебя плоховато.

— Может, в ближайшее время я что-нибудь узнаю по этому делу, но в данный момент в полном неведении.

— Я не о том. Ты уже забыл про должок?

— За мной не заржавеет. Заходи в начале той недели.

— Договорились, — сказал дружище Тутс. — Если услышу какие-нибудь новости, дам тебе знать.

В десять минут третьего я снял с головы сохатого шляпу и поспешил на лестничную площадку. Как всегда громыхающая кабина тащилась на девятый целую вечность.

— Добрый день, мистер Ливайн! — затараторил Эдди. — В газете пишут про убийство в отеле «Лава»!

— Да что ты говоришь!

— Вы крепкий орешек, мистер Ливайн и, держу пари, знаете об этом больше, чем написано в газете. Когда возьмете меня к себе в помощники?

— Как только тебе исполнится тринадцать, малютка.

— Мне уже девятнадцать!

— Тогда какого черта ты не в армии?

— Тише, тише, не выдавайте меня, мистер Ливайн! Я же единственный кормилец в семье! У меня старенькая мама. Если бы не это… Приехали, мистер Ливайн!

— Ох, смотри, кормилец, будешь себя плохо вести, заложу я тебя.

— Нет, вы этого не сделаете, мистер Ливайн, вы же настоящий джентльмен, только малость привередливый. Зря отказываетесь от моей помощи.

На улице дышать было нечем — все зловонные ароматы Бродвея казались еще зловоннее, чем обычно. Я человек без особых запросов, и все, о чем мечтал, направляясь к зданию Шуберта, это плюхнуться в ванну и слушать радиорепортаж о каком-нибудь бейсбольном матче. Предстояло мне, однако, нечто куда менее приятное.


III


Вестибюли в зданиях с сороковыми номерами по Вест-стрит я подразделяю на два вида: или там сидит стеклянноглазый громила в хаки, которому, впрочем, наплевать на все на свете, и вы минуете его безболезненно, даже вот как сейчас, в состоянии легкого алкогольного, или же к вам цепляется въедливый представитель администрации и шагу не дает ступить, пока не дознается досконально, зачем вы пожаловали.

Именно такой зануда привязался ко мне в вестибюле здания Шуберта. Да я понимаю, что за это ему деньги и платят.

При первом взгляде на богатство интерьера мне сделалось тошно. На черном мраморном полу — ни пылинки. Стены облицованы тоже мрамором, но уже коричневым. Светильники источают мягкий, не режущий глаза свет. Приемная великого театрального деятеля производила не менее сильное впечатление. Недурно устроился Уоррен Батлер. Людовику Четырнадцатому здесь тоже понравилось бы. Ковер был таким мягким, что желание поваляться на нем возникало рефлекторно. И лучше всего вместе с секретаршей, каковая по внешности была вылитая героиня викторианских романов — минимум косметики на лице, белом, как чистые сливки, огненно-рыжие волосы собраны кверху в виде башни.

Случись этому сооружению рухнуть — горе тому, кто окажется поблизости.

Нет, ну надо же — какая киска за секретарским столом! И ручаюсь, тигрица в постели. Мне стало малость не по себе.

— Вы, вероятно, мистер Ливайн? — спросила она еще бесстрастнее, чем по телефону.

— Очень даже вероятно.

Она сдержанно улыбнулась:

— Присядьте, пожалуйста.

Я присел и осмотрелся. Очутившись в такой приемной, начинаешь лихорадочно соображать, как вести себя непосредственно в кабинете. Искусно отрегулированное освещение. Панели из темного дуба. Старинные картины в золоченых рамах — все больше портреты франтов в красных костюмах для верховой езды. Пахнет дезодорантом и большими деньгами. В любом из кресел можно было бы отлично выспаться, но уж какой тут сон, когда в двадцати шагах от вас за столом этакая красотка. Журнальный столик блестел как зеркало. В общем, приемная больше была похожа но отдельный кабинет Английского клуба, только вряд ли в Английском клубе на журнальных столиках лежат «Голливудские новости» и «Варьете». Если Батлер заботится о том, чтобы у его посетителей сложилось о нем мнение, как о короле шоу-бизнеса, он в этом вполне преуспел. Я закурил «Лаки» и улыбнулся рыженькой. Она милостиво улыбнулась в ответ: мол, покури, покури. Я снял шляпу. Тут за ее спиной отворилась дверь, и в приемную вышел душка Уоррен Батлер. Загорелый и седой. Костюм в голубую полоску. Булавка с бриллиантом в галстуке. Бриллиантовые же запонки. Мне показалось, что он не прочь задрать штанину и похвастаться ножным браслетом, тоже, разумеется, бриллиантовым. Нос у него был орлиный, глаза синие, брови пушистые, губы полные, что называется, чувственные. И очень волевой, очень мужественный подбородок. Я сразу понял, что разговаривать с ним с глазу на глаз будет куда труднее, чем слушать его хихиканье в телефонной трубке. А еще я понял, что мне предстоит общение с законченным сукиным сыном. Несмотря на седины, я не дал бы ему больше пятидесяти.

— Джек, чертовски рад вас видеть! — Он обнял меня за плечи и повел в святая святых, в свой кабинет, бросив через плечо: — Я занят, Эйлин. Даже если позвонят из Белого дома.

Произнес он эти слова так торжественно, как будто за порогом его кабинета помещался зрительный зал, готовый разразиться рукоплесканиями по поводу моего появления в качестве главного героя еще неведомой мне пьесы. Нет, зрителей не было, зато места для них хватало. Сорок футов от двери до письменного стола, бескрайний ковер, бильярдный стол, несколько кушеток, кожаные кресла и все те же дубовые панели в стиле времен короля Артура. По стенам тянулись ряды фотографий: Батлер обнимает Хеберна, Батлер боксирует — в шутку — с Джоном Бэрримором, Батлер поднимает бокал в честь Ноуэла Кауарда, Батлер и Винчел перед микрофоном, Кэрол Ломбард целует Батлера в щечку. А я-то всегда любил Кэрол Ломбард. Несколько снимков представляли даже исторический интерес: Батлер и Джим Фарли на какой-то трибуне, Герберт Леман что-то нашептывает Батлеру на ухо. А мимо одного снимка я прошелся, заложив руки за спину: «Уоррену с благодарностью за прекрасный вечер. Вы меня страшно балуете! Искренне ваш Франклин Рузвельт». Ну и что, Уоррен Батлер, молиться теперь на тебя прикажешь?

— Говорят, у Муссолини тоже был просторный кабинет, пока он со своим кафешантаном не вылетел в трубу…

— О нет, мой гораздо больше, — нарочито небрежно ответил Батлер, но по его тону было заметно, что некогда он потратил немало времени и денег на решение этой немаловажной для него проблемы. Он предложил мне сесть несколько поодаль от себя, как раз на расстоянии плевка. Кресло было роскошное. Мало кто на нашем шарике имеет возможность пользоваться таким мягким, податливым и одновременно прочным, надежным креслом. Живут же на свете люди, которым никогда в жизни не приходилось опускать зад на обычную скамейку, и это свое везение они вдобавок принимают как должное. Таким удобным было это кресло, что меня снова начало подташнивать.

Батлер угадал мои мысли:

— Представьте, Джек, а ведь родился я в бедной семье.

Я промычал в ответ нечто невнятное.

— Да-да, я выходец из бедной польской семьи. Мы жили в Скрантоне. Настоящую нашу фамилию произнести — язык сломаешь, — Он еле заметно усмехнулся. — Отец возвращался с шахты поздно вечером и тратил уйму времени, чтобы отмыть лицо и снова стать похожим на белого человека. Он опускался в забой каждый божий день, кроме воскресенья, и через двадцать лет его легкие были набиты углем под завязку.

Однажды вечером он начал кашлять и кашлял уже до самой смерти. Сорок шесть ему было, когда он умер.

Батлера-старшего мне было жалко независимо от того, как там с ним было на самом деле, но уж слишком бойко отбарабанил Батлер-младший эту историю, чтобы вызвать к себе сочувствие.

— Поэтому вы стали коммунистом, — резюмировал я.

Он несомненно уловил смысл моей реплики, но невозмутимо продолжал повествование, каковое можно было бы озаглавить: «Уоррен Батлер, или Счастливчик на Бродвее»:

— Я приехал в Нью-Йорк тридцать пять лет назад, и мне сразу повезло: я прибился к театру на Четырнадцатой улице. Тогда еще ценили настоящее искусство, зритель и актер действительно понимали друг друга. Не то, что теперь. О Боже, какое это было великое время! — Он откинулся в кресле, держа сигарету в длинных пальцах. Он был, оказывается, из тех, кто любит пускать дым струйкой в потолок (а в несколько ином смысле и в глаза). — Я подметал в театре, был посыльным… вечно с грязью под ногтями… но в шестнадцатом году получил место у Зигфилда, и он обещал взять меня снова, когда закончится первая мировая. Я отправился в Европу, но, между нами, мальчиками, — он хохотнул, — сражения, в которых мне доводилось принимать участие, происходили во французских борделях! — Он выжидательно посмотрел на меня, но я промолчал. — Когда я вернулся, Зигфилд сделал меня своей правой рукой. Это было в девятнадцатом… да, в девятнадцатом, мне было тогда двадцать пять…

— Все остальное про вас можно прочесть в энциклопедии по истории искусств, — не удержался вставить я.

— А вы, как я погляжу, насмешник, — сухо заметил он. Я немедленно парировал:

— Мистер Батлер, вы пригласили меня по делу, не так ли? А ведь сегодня жара несусветная, и все-таки я пришел. Неужели только затем, чтобы выслушивать историю вашей жизни? Мне, знаете ли, и помимо этого есть чем заняться.

Он натянуто улыбнулся, и в кабинете похолодало. Стало быть, моя прямота пришлась ему не по нутру.

— Вы деловой человек, ну что ж, я рад. Правда, мне-то думалось, что детективу следует знать прошлое своего клиента. Но если вам неинтересно, приступим к делу.

— Возможно, мы еще займемся вашим прошлым, мистер Батлер, но хочу заметить на основании личного опыта: клиенты всегда сами выбирают, что им рассказывать, а что утаить. Пользы от такого рода откровенности немного. А помимо всего прочего, вы пока что не стали моим клиентом.

Батлер пристально посмотрел на меня и загасил сигарету. Выдвинул ящик письменного стола и достал оттуда лист бумаги.

— Сейчас вы поймете, Джек, почему я не хотел вдаваться в подробности по телефону. Дело в том, что одна из моих актрис подверглась шантажу. Кто конкретно — не знаю… Вернее, это я в связи с ней — жертва вымогательства. Впрочем, не исключаю, что и у нее требуют определенную сумму. Нужно принять меры…

— Вы впервые в жизни сталкиваетесь с вымогательством? — осведомился я невинно.

— А вы в этом сомневаетесь? — Температура в кабинете упала до нуля. Я уже положительно его раздражал. — Не знаю, что в таких случаях делается, но я готов избавиться от этих мерзавцев любыми средствами.

— Уж так-таки и любыми?

Батлер усмехнулся:

— Разумеется, без смертоубийства. Но и без шума, вот главное условие.

— Мистер Батлер, давайте начистоту: ведь вам и ранее приходилось прибегать к услугам частных детективов? Почему на этот раз вы обратились именно ко мне?

Мой вопрос нисколько его не смутил. Ему уже было скучно, он нетерпеливо пошевелился в кресле, видно, не привык разговаривать с подчиненными дольше пяти минут.

— Странное у вас складывается обо мне впечатление. Увы, я совсем неопытен в подобных делах. Просто попросил одного из моих помощников подыскать хорошего частного детектива. Он предложил вашу кандидатуру. Может, и не случайно, может, поспрашивал у знающих людей или у ваших прежних клиентов. А я доверяю помощникам, иначе не стал бы их держать.

— Меня всегда занимало, каким образом клиенты выходят на меня.

— В данном случае удивляться нечему, я вам все объяснил. — Его улыбка напоминала северное сияние. — А вот это я получил сегодня утром.

Он передал мне лист бумаги, который извлек из ящика стола. Письмо было написано почерком пятилетнего ребенка — таким приемом всегда пользуются вымогатели, клеветники, доносчики и прочая мразь. Я прочел:

«Уважаемый мистер Батлер, вот вы ставите патриотические пьесы, а я, между тем, располагаю парочкой ну очень смешных фильмов, в которых снялась одна ваша актриса несколько лет назад в Л.-А. Они, эти фильмы, вовсе даже не патриотические, зато могли бы понравиться пьяной матросне. И если вы не хотите, чтобы эта история получила огласку и желаете приобрести в собственность и негативы, готовьте 10 кусков. Жду вас по адресу: Эджфилд-роуд, 14, Смит-таун, Лонг-Айленд, в пятницу, в 12 дня. Поболтаем.

Любитель настоящего искусства»

— Таких каракулей постыдился бы и младенец, — заметил я. — Уловка довольно примитивная. Но по стилю чувствуется профессионал.

— Да, — с кислой улыбкой согласился Батлер, — и вдобавок шутник. «Любитель настоящего искусства» — как вам это нравится? — Он взял у меня из рук письмо, пробежал глазами текст. — О да, это отнюдь не любитель. Теперь вы понимаете, Джек, почему мне тоже требуется профи? Если я сам начну во всем этом копаться, то непременно замараюсь по локти. И в полицию обращаться нельзя — пострадает репутация театра.

Что-то я никак не мог сообразить, куда он клонит.

— Мистер Батлер, человек с вашим положением — и боится такой чепухи? Пошлите высшим полицейским чинам сотню контрамарок на самые сногсшибательные ваши представления, они будут счастливы и так тихо обтяпают это дело, что…

— Возможно… Возможно, мне еще придется воспользоваться вашим советом, но пока хотелось бы решить этот вопрос, так сказать, частным порядком. Поймите, Джек, не деньги главное, а репутация театра!

— Да, история скверная. Правильно вы сказали: можно так замараться, что до конца жизни не отмоешься.

Я говорил совершенно искренне. Мне действительно не нравилась эта история. Шутка ли: один любитель настоящего искусства уже в морге, другой притаился на Лонг-Айленде, и неизвестно, что у него на уме.

— Я постараюсь возместить ваши моральные издержки. — Батлер поднялся с кресла и прошествовал к фотографии, на которой он был запечатлен в объятиях сразу обоих Гершвинов — Джорджа и Айры. Скосив глаза, я успел прочитать начало дарственной надписи: «Везунчику Уоррену…» Он отодвинул фотографию — она, оказывается, отодвигалась, — за ней обнаружилась дверца сейфа.

Батлер тремя уверенными нажатиями указательного пальца набрал код — дверца распахнулась. Выдать, частенько туда лазает. Чего же не лазать, если там не пусто.

— Мистер Батлер, это у Гершвина, что ли, есть такая песенка: «Я торгую воздухом лучше всех»?

— Кажется, да, — буркнул Батлер, закрыл сейф и подвинул фотографию на прежнее место. В руке он держал пачку стодолларовых. О Боже.

— Двести вас устроит? — спросил он, снова усаживаясь напротив меня. Я ему уже дико надоел, зато мне становилось все интереснее. Вы понимаете почему.

— Я возьму только сто, — сказал я. — У меня начинается нервный тик, если мой счет в банке растет. Знаете, сразу возникает соблазн послать все к черту и махнуть куда-нибудь… например, в Майами.

— Но сначала придется потрудиться, Джек. Деньги не даются легко.

Скажите на милость, какое открытие. Я едва не вытянулся по струнке.

— Ясное дело, попыхтим. Кстати, мне хотелось бы взглянуть на это ваше патриотическое действо. Не найдется двух лишних билетиков?

— Чтобы изучить обстановку? — понимающе улыбнулся он.

— Как вы догадливы! — Я встал, держа шляпу в руках. — Надеюсь, когда по ходу пьесы девочки нечаянно останутся нагишом, мы сумеем определить, кто у нас звезда экрана. А может, вы все-таки располагаете сведениями на этот счет?

Он так на меня посмотрел, что я осекся. Ненадолго, разумеется. Между нами, этот Батлер, даром что манеры у него были изысканные, мог и по шее накостылять. Это тоже чувствовалось.

— Вы все-таки изрядный хам, Джек. Преизряднейший! — Он нажал кнопку селектора. — Эйлин, выдайте, пожалуйста, мистеру Ливайну две контрамарки на вечернее представление.

— Хорошо, мистер Батлер, — промурлыкала за стеной рыженькая.

Ух, как мне не терпелось снова ее увидеть.

Батлер встал:

— Джек, не могу сказать, что общение с вами доставило мне огромное удовольствие. Но ведь мы встретились не для того, чтобы строить друг другу глазки. Все, что я требую от людей, это добросовестное исполнение обязанностей.

Мой помощник рекомендовал вас как надежного человека. Загляните ко мне завтра сразу же после визита в Смит-таун. Я буду здесь до семи. И надеюсь, наше представление придется вам по душе.

На пороге возникла Эйлин. Одной рукой она помахивала оранжевыми полосками бумаги, другой недвусмысленно придерживала дверь, — дескать, получай и проваливай. Я тоже помахал ей шляпой, обернулся к Батлеру:

— Уоррен, дорогой, постараюсь вас не разочаровать. Я сыграю самого великого Гамлета, какого когда-либо видел мир, — и вышел. После его кабинета приемная казалась тесной клетушкой.

— Вам два? — неуверенно спросила Эйлин, моя фамильярность с Батлером ее озадачила.

— Да, но учтите, на галерке у меня кружится голова.

— Тогда вот эти места вам подойдут. — Шутка не возымела действия — Эйлин не знала, где помещается галерка. У нее было счастливое детство. Ого, второй ряд, серединка.

— Надеюсь, ваши девочки не очень потеют.

Взгляд ее означал: «Если ты ноль, то ты — ноль, и никто не обязан выслушивать твои ослиные остроты». Справедливо. Я надел шляпу, вышел в коридор, потом на улицу, в жуткую послеполуденную жару. Леди и джентльмены, вот перед вами абсолютный ноль — рост шесть футов, вес двести фунтов, — ну просто полное ничтожество, только таким и поручают разгребать чужое дерьмо. Я уж было совсем расстроился, но тут припомнил, с каким ангельским смирением сносил Батлер мои насмешки. Это означало, что я ему нужен. Только вот интересно зачем. Тогда это еще было мне интересно.


IV


Я вернулся в контору, отключил телефон, спрятал в сейф стодолларовую бумажку, снова включил телефон и отправился домой, в Санни-Сайд, Квинс. Жить на Манхэттэне мне не по карману, да и шумно и тоска смотреть на вечно озабоченные лица прохожих. По всем этим причинам я предпочитаю стоять, держась за подвесную ременную петлю в набитом вагоне поезда, глядеть, как мелькают за окном подслеповатые фасады фабрик и неторопливо двигаются автомобильные потоки по автострадам, — через двадцать минут я дома.

У нас в Санни-Сайде тихо. Только и слышно, что журчание воды из леек, это жители поливают травку — каждый на своем газончике перед своим домом. Да еще зеленщик высунется из лавки: «Джек, ты будешь последней свиньей, если не купишь у меня вот эти — смотри, какие красивые, — помидорчики!»

В общем, мне здесь нравится. У меня четырехкомнатная квартира — тридцать восемь долларов пятьдесят центов в месяц — и соседи, которые захаживают по вечерам поиграть в покер и послушать радиорепортажи бейсбольных и боксерских матчей. Когда-то, как все, я был женат, но в конце концов жена объявила, что невыносимо жить с человеком, который ночует дома лишь три дня в неделю и не собирается менять образ жизни в ближайшие двадцать лет. Мы разбежались, и вскоре она нашла свой идеал: крошечного клерка в костюмчике, купленном, конечно, в магазине детской одежды. Сей муж ночует дома семь раз в неделю, а со службы возвращается ровно в шесть и ни секундой позже. Я рад за нее. Иногда мы вместе обедаем. Мои родители в свое время тоже были обескуражены тем обстоятельством, что их единственный сын выбрал такую беспокойную профессию. Впрочем, зная мой характер, они не удивятся, если в один прекрасный день я проникнусь идеями индуизма и начну разгуливать по Нью-Йорку в белой простыне.

Воздух в квартире был спертый, и, войдя, я первым делом отворил все форточки. Потом набрал номер моей подружки Китти Сеймор, которая трудилась репортером уголовной хроники, живописала также подвиги городской пожарной охраны и, вдобавок ко всем этим достоинствам, любила меня.

— Китти, у тебя нет желания сегодня вечером посмотреть патриотическое представление?

— Это надо понимать так, что ты собрался в театр?

— Это надо понимать так, что сам директор театра «Джи-ай» пригласил меня.

— Он нанял тебя следить за своими куколками?

— Почти угадала. Ему прищемили хвост и требуют денег.

— А в чем, собственно, дело?

— Послушай, я уже устал от твоих вопросов. Девчонка из его театра сто лет назад снималась в порнофильмах. А он, видишь ли, печется о репутации своего вертепа и не хочет шума. В общем, сколько ни ломаю голову, ни черта не понятно.

— Почему он ее не выгонит?

— Он не знает, кого именно.

— И сколько с него требуют?

— Десять.

Китти присвистнула:

— Джек, это действительно странно.

— Странно — это мягко сказано, Китти. Но парень платит наличными и не скупится, поэтому я согласился.

— А я бы на твоем месте отказалась.

— У тебя постоянный заработок. Короче, встречаемся возле театра-буфф в четверть восьмого.

— Разве мы сначала не пообедаем?

— После театра, дорогая, как полагается светским людям.

Она засмеялась, а ее смех всегда действовал на меня успокаивающе.

— Ну да, и чем дешевле, тем вкуснее покажется. Хорошо, Джек, в четверть восьмого возле театра. Нет проблем. — Она чмокнула меня через микрофон и повесила трубку.

Я прошел в кухню и откупорил бутылку пива. Тут зазвонил телефон. Я не торопясь вернулся в комнату и снял трубку лишь после четвертого звонка:

— Слушаю.

— Мистер Ливайн, это опять я, Керри Лэйн. Неудобно беспокоить вас лишний раз, но я считаю должным извиниться за мою дневную истерику. Простите меня, пожалуйста, я вела себя как взбалмошная девчонка. Ведь это из-за меня вы едва не влипли в историю.

— В настоящий момент мне уже лучше. Ноги на столе, в руках бутылка холодного пива. Относительно нашего дела я, возможно, узнаю кое-что завтра. Смит-таун, Лонг-Айленд, вам этот адрес ни о чем не говорит?

— Нет… А у вас он откуда?

— Приятель Фентона подсказал.

— Он не теряет времени даром, — сказала эта очень даже неглупая Керри Лэйн.

— Не теряет, не теряет. — Я посмотрел в окно. На крыше жилого дома напротив мальчишки играли в кости. Я бы охотно к ним присоединился, несмотря на то что старшему из них было не больше четырнадцати. Эх, где мои четырнадцать?…

— Мистер Ливайн, а вы уверены, что их только двое?

— Если бы вы не темнили, я, может, давно уже сообразил бы, что тут к чем/. Пока что моя версия такова: Фентон чем-то не удовлетворял своего напарника, и тот решил его убрать, зная, что никто плакать по этому подонку не станет, зато весь бизнес перейдет в его, напарника, единоличную собственность.

История старая как мир.

— Наверное, вы правы, — сказала она уныло и замолчала.

Я подождал с минуту. Загадочное молчание.

— Мисс Лэйн, если вам больше нечего сообщить, я намерен повесить трубку. И не потому, что мне неприятно с вами беседовать, просто хочу хлебнуть пивка и подремать часок-другой. Скажете еще что-нибудь?

— Нет. — Ее было еле слышно, как будто она разговаривала со мной черт знает из какого далека, например с Украины.

— Выпейте чего-нибудь покрепче и постарайтесь отвлечься, — посоветовал я. — Через день или два все прояснится.

— Надеюсь. До свидания, мистер Ливайн. Спасибо вам.

Я повесил трубку и вдруг ощутил странный холодок в желудке. Что такое? Неужели мне стало страшно? И страх этот передался мне от Керри Лэйн, которая, судя по ее голосу, пребывала в неподдельном ужасе за свою многообещающую карьеру. Или за свою жизнь? А может, и за мою также?

Один из сорванцов отплясывал на крыше чечетку, как будто выиграл по меньшей мере двадцать пять центов. Похоже, у него стоило поучиться мистеру Ливайну, прикорнувшему в зелено-голубых трусах на кушетке. А как вам понравится сон, который мне привиделся? Я якобы только что отыграл роль в каком-то спектакле и вот сижу в ярко освещенной гримерной перед зеркалом и втираю, втираю в свою физиономию новую порцию грима. Тут отворяется дверь, и входят Батлер с Рузвельтом, а еще Сталин и Пит Грэй, аутфилдер «Медведей» из Сент-Луиса. Этот парень такое вытворяет на поле! Ну, например, ловит мяч, подбрасывает его, успевает стянуть рукавицу, ловит мяч уже голой рукой и посылает его обратно инфилдеру. И вот, значит, Батлер говорит: «Знакомьтесь, джентльмены, это шамес Джек, кандидат на главную роль». И вдруг целится из револьвера мне в голову. Тут я проснулся и собрался было полистать учебник психологии, чтобы уразуметь значение этого странного сна, но потом придумал занятие поважнее: приготовил себе яичницу с колбасным фаршем и навернул ее под пиво.

Пьеса оказалась как нарочно из тех, что однажды и навсегда отбили у меня охоту посещать подобные заведения. Юноши-хористы в армейских мундирчиках скакали козлами, и я, говоря по-простому, чуть не блеванул от эстетического наслаждения. Потом объявили номер «Вот это по-нашенски, по-американски!» Девица с чудовищными титьками, пританцовывая и постепенно освобождаясь от красно-бело-синего купальника, застрелила походя двух парней, они, по замыслу постановщика, должны были символизировать Германию и Японию. Один размахивал мясницким топором, второй кланялся, как китайский болванчик. Нет, пожалуй, как японский. Керри Лэйн даже в гриме выглядела такой бледной, что Китти мигом ее вычислила и толкнула меня локтем в бок. Вот что значит пять лет работы репортером уголовной хроники.

Мы пообедали в дешевом ресторанчике и пошли на Шестидесятую улицу — у Китти там двухкомнатная квартирка, обставленная простенько, но, как говорится, со вкусом. Всякие разные цветочки в горшочках и прочее.

Она повесила мой пиджак на вешалку и спросила, не хочу ли я чего-нибудь выпить. Я ответил, что не прочь, устроился в удобном — не то что у Батлера — кресле, закурил «Лаки» и задумался о наших с Китти отношениях, каковые продолжались вот уже шесть месяцев. Их можно было назвать дружескими, но и только. Двое симпатичных разведенных людей однажды переспали, не испытав при этом никакого особенного райского наслаждения, но друзьями тем не менее остались. Я, правда, был тогда выпивши. Вернее, зачем-то притворялся пьянее, чем был. Стеснялся, пожалуй.

Китти разлила коньяк в специальные, сужающиеся кверху, бокалы и села ко мне на колени.

— Джек, ты очень устал?

— Ужасно.

— Я понимаю. — Она улыбнулась и положила руку на мое бедро. Волосы у нее были каштановые, а глаза зеленые и хитрющие. — Мы замечательно провели время, Джек. И вообще у нас много общего.

О нет, она не пыталась меня возбудить, наоборот, как бы успокаивала, водя стиснутым кулачком взад-вперед по моему бедру.

— Хм, в известном смысле я чувствую себя достаточно бодро.

Она засмеялась:

— Терпеть не могу робких мужчин. — Ее рука продолжала медленное, но настойчивое движение к моему паху.

Эге-ге, поехали по ухабистой дорожке! — Мне так хорошо с тобой, — сказала она. Ее рука замерла возле моей ширинки. — Джек, обещай, что сегодня ты не станешь надираться.

— Обещаю. Можешь насиловать меня всеми возможными способами.

Мы встали и устремились в спальню, юные и счастливые, — сыщик и его шлюшка-подружка, идеальная парочка из детективных романов.

В эту ночь нами было сделано великое открытие: оказывается, мы действительно друзья, друзья искренние и по-королевски щедрые.

И вот этого в романах уже не бывает.


V


Дорога от Санни-Сайда до Смит-тауна заняла добрых, нет, кошмарных два с половиной часа. Надо сказать, что я без энтузиазма садился за руль моего старого «бьюика», — сказывались последствия бурной ночи. Уже через полчаса мне стало смертельно скучно. Представьте по обе стороны шоссе бесконечные болота, лишь изредка перемежаемые островками суши, на которых теснятся дощатые домишки — выглядели они вдвойне жалко в этих забытых Богом местах. Унылый пейзаж слабо оживляли многочисленные бензоколонки. Комары меня одолевали. Я давил их о внутреннюю сторону лобового стекла, и в конце концов оно стало напоминать поле боя, если смотреть на него с высоты птичьего полета. Сквозь это розовое месиво я уже плохо различал трассу и вынужден был остановиться возле запыленной будки бензоколонки. Мужчина в зеленом комбинезоне и кепке с желтой надписью «Берт» сидел на табурете и пил из бутылки лимонад. Он медленно встал и на полусогнутых приблизился к моей машине. Глаза как у старого клоуна, нос морковкой, зубы желтые — от многолетней привычки жевать табак. А еще старина Берт слишком много времени проводит на солнце — шея у него как старое седло. Он с минуту сочувствующе изучал следы кровавой бойни на ветровом стекле и наконец изрек замогильным голосом:

— Комарье нынче совсем озверело. — Наверное, последние десять лет его собеседниками были лишь лопухи да вон тот телеграфный столб неподалеку от будки. — Жарко и сыро — комары это любят.

— Похоже на то, — согласился я, вылезая из «бьюика», чтобы размяться. Было уже одиннадцать, солнце высоко и прочно утвердилось в безоблачном небе.

К полудню так распогодится, что будет не продохнуть. Я закашлялся — воздух был густой и липкий.

— Плохо переносите жару? — осведомился участливый Берт. — Июнь выдался жаркий. И влажность высокая. Поэтому и комарья здесь тьма тьмущая.

Нет, одним стало меньше. Я успокоил его на своем загривке. Но успел, подлец, успел вонзить свое гнусное жало.

— Послушай, Берт, как отсюда добраться до Смиттауна?

— С таким стеклом нечего и пытаться. — Он открыл дверцу «бьюика», наклонился над передним сиденьем, опрыскал стекло, протер бумажной салфеткой, опять попрыскал, стер розовые разводы.

— А Эджфилд-роуд тебе известна?

— Знаем такую. — Он теперь обрабатывал стекло снаружи. — Значит, так. Сорок миль по прямой — и вы в Смит-тауне. Повернете направо и через район, который местные называют деловым, хотя, по правде говоря, там просто два многоэтажных дома, проедете с полмили до заведения «Куки-бар». Если туда заглянете, передайте хозяину привет от малыша Берта. Ну а если спешите, то езжайте прямо до Салем-стрит. Возьмете влево и упретесь в Эджфилд-роуд.

— Ты так хорошо знаешь Смит-таун?

— Родился и вырос там. Как раз поблизости от Эджфилд-роуд. Ничего особенного. Пригород как пригород. Вы по делу или как?

— Угадал.

— Вообще-то есть места интереснее. Вам долить бензина?

Я вытащил талоны и дозаправился, чтобы сделать Берту приятное.


Через час, истекая потом, морщась от головной боли, весь распухший от комариных укусов, я запарковался на Салем-стрит. Вырубил двигатель, тарахтевший, по-моему, на весь Смит-таун, вышел из машины, закурил «Лаки» и дальше двинулся пешком. Берт был прав — есть места интереснее. По обеим сторонам улицы тянулись белые, в стиле бунгало домики, построенные, скорее всего, не более десяти лет назад, но уже столь ветхие, что о ремонте не могло быть и речи. Гонт рассохся, водопроводные трубы проржавели, облупившаяся краска, свисая со стен, отбрасывала острые черные тени.

Почти во всех домах дверные петли расшатаны, поэтому тонкие эти фанерные двери ходят ходуном при легчайшем дуновении ветра. Я заметил и цветочные грядки, но совершенно запущенные, заваленные мусором и заросшие сорняками, которые всегда пышным цветом цветут на помойках бедняков. На крылечках выставлена битая глиняная утварь, тут же рядом скособочился стул без ножки или дырявый шезлонг, а на ступеньках дремлет собака. Дети играли в песке под палящим солнцем, и не было вокруг ни деревца, чтобы дать им тень. Сахара, оказывается, расположена в двух часах езды автомобилем от Манхэттэна.

Жилистая, с тонкими губами женщина — когда-то ее волосы были каштановыми — вышла из дома номер двенадцать по Эджфилд-роуд и, увидев меня, остановилась как вкопанная. На ней была белая блузка и серые мешковатые брюки. Следом выкатился мальчуган лет пяти и тотчас вцепился в ее штанину, норовя затащить обратно в дом. Она не обращала на него внимания. Мальчуган был бледненький, грязненький, босоногий и в одних только синих трусиках.

Я направился к дому номер четырнадцать, не преминув мимоходом кивнуть женщине:

— Добрый день.

— Добрый день, — откликнулась она как эхо. Ни улыбки, ни кивка. Ноль эмоций. — Если вы в четырнадцатый, не тратьте зря времени. Они съехали вчера днем.

Действительно, дом казался необитаемым. Я остановился:

— Со вчерашнего дня там никто не живет?

— Ну да, я же говорю, они съехали. — На вид ей было около тридцати, но по голосу и, главное, по усталой интонации я дал бы ей все сорок. Глаза у нее были серые и близко посаженные, нос самолюбиво вздернут и не совсем чист. Держалась она с некоторым даже достоинством и больше всего напоминала бывшую выпускницу средней школы, красавицу-отличницу, у которой пик успеха и надежд на будущее совпал с шестнадцатилетием. С тех пор она, понятно, многое подрастеряла. Если не все.

— Странно. Мы договаривались, что я сегодня приеду…

— Значит, вам не повезло. — Она пожала плечами.

— Но у меня важное дело.

— Вы из полиции? — Она смотрела настороженно, но не враждебно. Во всяком случае, пока не враждебно.

— Частный детектив.

Неожиданно она улыбнулась. Краешком губ и как бы застенчиво — и тем не менее. Это была непроизвольная реакция человека из низших слоев общества на возможность поговорить с кем-то из другого мира, из мира богатых.

— Как в радиопьесах? — Она взглянула на малыша, уставившегося на огромного лысого незнакомца. — Полли, этот дядя — сыщик, такой же как Бостон Блэк, помнишь, мы про него слушали?…

Мальчик, не сводя с меня глаз, продолжал цепляться за штанину.

— Бостон Блэк зарабатывает больше, чем я.

Она засмеялась:

— Да, у него это лихо получается. А про этих, из четырнадцатого, что можно сказать? Я их видела редко. Приезжали сюда на день, на два, иногда на неделю. Они были такие грубые, что у меня не возникало желания с ними знакомиться. Я и Полу запретила к ним ходить. С понедельника до среды жил здесь один из них, но вчера уехал. И кажется, навсегда.

— Почему вы так решили?

— Я видела чемодан и несколько картонных коробок, он их погрузил в багажник своего черного «форда». У Бостона Блэка тоже черный «форд». Прежде всего он садится за руль черного «форда». — Она опять тихо засмеялась.

— А что еще вы заметили?

— Ну, положил он коробки в багажник и уехал. Он очень торопился, вот что я заметила. Впечатление было такое, будто он удирает от кого-то. — Она повернулась к малышу: — Помнишь, Полли, как быстро бежал к машине тот дядя?

Мальчик кивнул.

По ее манере разговаривать с ним было видно, что больше ей общаться не с кем. Она как будто услышала мои мысли:

— Мой муж на Тихом океане.

Я понимающе кивнул:

— Скоро он вернется. Ждать осталось недолго.

— Полли, правда, будет здорово, когда папа вернется? — Она взъерошила мальчику волосы, он уткнул лицо в ее бедро. — Полли всегда робеет с незнакомыми.

— Чудный малыш. А вас как зовут?

— Хотите вызвать свидетельницей? — Она снова улыбнулась, и я понял, что мое появление навсегда останется в ее памяти.

— Ну что вы! — Я старался вести себя как можно любезнее. Черт побери, совсем разучился разговаривать с порядочными женщинами.

— Фамилия моего мужа Роджерс, — горделиво ответила она, и я окончательно ее зауважал.

— Миссис Роджерс, я не поставлю вас в неловкое положение, если в отсутствие хозяев полюбопытствую, как они тут жили?

Она зажмурилась. Порыв ветра заставил нас обоих повернуться спиной к дому номер четырнадцать.

— Представьте, мне в глаз попала соринка, — сказала она, — поэтому я не смогла бы уверенно утверждать, входили вы туда или нет.

Ветер стих, мы посмотрели друг другу в глаза. Я вынул из кармана пятидолларовую.

— Вы так щедры, — сказала миссис Роджерс. — Я вам очень признательна. — Она держалась как настоящая леди — ни один мускул на ее лице не дрогнул. — В наше время это существенная помощь.

— Вы это заработали.

— Пожалуй. — Что она думала на самом деле, осталось мне неизвестно. — У вас есть удостоверение? Покажите, пожалуйста, чтобы на душе было спокойно.

Я вручил ей мою визитную карточку.

— Джек Ливайн. Может быть, и про вас когда-нибудь поставят радиопьесу. — Она сунула карточку в карман и стояла некоторое время неподвижно, рассматривая пятидолларовую бумажку. Она держала ее в ладонях бережно, как птенца. Потом повернулась и медленно пошла к своему дому, а вот Пол никак не мог сдвинуться с места, все смотрел на меня и, должно быть, ломал голову: «Что же это за типус и за каким дьяволом он сюда явился?»

— Полли, иди домой! Оставь дядю в покое!

Я следил, как малыш поднимается на крыльцо, на каждой ступеньке оборачиваясь в мою сторону. Наконец дверь за ними закрылась. Было уже не на шутку жарко. Я расстегнул верхнюю пуговицу сорочки и направился к дому номер четырнадцать.

Вокруг крыльца валялись бутылки из-под пива, клочья упаковочной бумаги. Я прыжком преодолел три ступеньки и очутился на крыльце. Дверь была приоткрыта. Стучать я не стал.

Повсюду в комнатах наблюдались следы поспешного отступления. На линолеумном полу тут и там картонные коробки, обрывки веревок и магнитофонной пленки. Стены голые, за исключением нескольких журнальных вырезок — прилеплены косо и порядком выцвели.

Убежища криминальных личностей выглядят одинаково. Вороха бульварного чтива по углам. Стол с металлическими ножками и растительным орнаментом на столешнице. Бутылки бутылки и, конечно, флот окурков в океанах пролитого пива. В гостиной — кушетка, обтянутая бархатом, некогда красным, а теперь серым от табачного пепла. В результате дальнейшего осмотра я обнаружил один вязаный носок, четыре игральные карты — два валета, дама и шестерка бубей — и россыпи ореховой скорлупы.

Но наличествовала и одна странность: обилие газет. Газеты были везде: на полу, на двух стульях, на столе. И не только «Нью-Йорк дейли». «Любитель настоящего искусства» покупал их в Филадельфии, Ньюарке, Бостоне, я нашел под кушеткой даже две вашингтонские «Стар». И что самое главное, он их читал — углы страниц были замусолены. Я собрал их и внимательно пролистал все до единой. Увы, без какой бы то ни было для себя пользы. Парень не интересовался спортивными новостями, поэтому забрезжившая было версия букмекерства тут же и отпала. Зато самым тщательным образом он следил за хроникой текущих политических событий, эти страницы были самые захватанные. Не оставил мне, однако, ни пометочки на полях, ни отчеркнутого карандашом абзаца.

Я считаю себя шамесом если и не шибко талантливым, то уж во всяком случае добросовестным, поэтому перерыл весь дом, благо, перерывать было особенно нечего. Пленок с фильмами здесь быть не могло, это я понял сразу в тех коробках, которые видела миссис Роджерс, компаньон Фентона увез, разумеется, не столовое серебро, а именно пленки. Но я продолжал бродить по этим унылым комнатам, выискивая хоть какую-нибудь зацепку. Вот, например, под стулом пустая упаковка от презервативов. Значит, парень не скучал. Рад за него. Развернул скомканную бумагу — почтовый конверт. Адреса нет, зато нацарапано имя: Ол Рубин. Запомним, вдруг пригодится. Рухнуло кресло — подлокотник был забинтован полотенцем, но оказалось, у него еще и четвертая нога отломана — я его задел, оно и рухнуло. Так, еще одна пачка из-под презервативов. Мой интерес к «любителю настоящего искусства» возрастал. Открыл платяной шкаф — с полдюжины проволочных вешалок. Перешел в кухню. И вот там на полу лежал губернатор Томас Э. Дьюи.

Он был аккуратненько вырезан из некоего иллюстрированного журнала и, даже будучи придавлен ножкой стула, продолжал благодарно трясти руку банкиру по имени… подождите, сейчас узнаем… ага, Эли В. Сэвидж.

Пожалуй, это был второй занятный штришок к характеристике «любителя настоящего искусства». Первый — это как он вовремя отсюда смылся. Из какого именно журнала сделана вырезка, установить я не сумел, но мог поручиться, что из филадельфийского. Надпись под снимком гласила: «На обеде в честь губернатора Нью-Йорка Томаса Э. Дьюи президент Национального квакерского банка, он же глава Ассоциации филадельфийских банкиров Эли В. Сэвидж приветствует виновника торжества». Сэвидж упоминался как претендент на место в кабинете Дьюи в случае, если сей «преисполненный надежд республиканец» попадет в Белый дом. «Губернатор выразил благодарность Ассоциации за бесценную помощь в борьбе за победу над Германией и Японией». Аминь. Если они еще перестанут повышать налоги, я готов причислить их к лику святых.

Я пристально рассматривал снимок. «Разбирайся сам, если сумеешь!»- должно быть, ухмылялся в мой адрес напарник Фентона, покидая свое логово. Я перевернул вырезку — изучил на обороте рекламу спортивных товаров. «Теннисные ракетки — лучшие в мире!» Вряд ли это ключ к разгадке. Нет, губернатор Дьюи и банкиры — вот в каком направлении стоило поразмыслить. Я и поразмыслил, да все без толку. Правда, напрашивалась следующая версия: некто намеревался снять с Батлера десять тысяч баксов, но потом перекинулся на банкира (Сэвиджа, что ли?), и тут игра затеялась такая крупная, что афера с Батлером отступила на второй план. Ничего утешительного в этой версии не было: фильмы с бессмертной Керри мерзавец просто приберег на черный день.

В кухне был установлен телефон. Я приложил трубку к уху и с удовлетворением убедился, что связь еще не отключили. Набрал номер коммутатора и попросил соединить меня с шарашкиной конторой У. Батлера.

— Приемная Уоррена Батлера, — промурлыкала на том конце провода рыженькая киска.

— Эйлин, огнь моих чресел, сообщи шефу, что с ним желает побеседовать Джек Ливайн.

— О, мистер Ливайн! Мистер Батлер отдал мне распоряжение как только вы появитесь, сообщить ему. Еще он просил предупредить, что по телефону разговаривать с вами не станет.

— Тогда передай, что, если он немедленно не возьмет трубку, я в его приемной больше не появлюсь.

— Не сердитесь на меня, мистер Ливайн, я только выполняю распоряжение мистера Батлера.

— Я не сержусь, любимая. Соедини меня с ним поживее.

Довольно долго слышалось лишь потрескивание и жужжание, но покуда мне капали денежки, отпущенные на поиски «любителя настоящего искусства», я был согласен ждать.

Наконец раздался голос Батлера, суровый такой голос:

— Джек, я же предупреждал, что по телефону…

— Мистер Батлер, не горячитесь, вы не на сцене. И вообще, может, хватит играть в шпионов?

— Вы все смеетесь, мистер Ливайн, но мне не до шуток. Я считаю, что это очень серьезное дело.

— А вот Ол Рубин так не думает.

— Черт побери, кто это такой?

— Тот самый «любитель настоящего искусства», которого все мы так любим и ценим. Жаль, что его перестало интересовать наше о нем мнение.

Снова в трубке возникли щелчки, шипение, хрюкание — это избавило меня от необходимости выслушивать истерические вопли Батлера. Когда стало слышно лучше, он говорил уже гораздо спокойнее:

— Джек, извините, тут Эйлин принесла срочную телеграмму. Так что там у вас стряслось? Еще раз извините, сегодня сумасшедший день, я был с вами излишне резок…

— Ничего, ничего, мистер Батлер, вы только не забывайте записывать все это в счет моих моральных издержек. А дело обстоит следующим образом: сейчас я в Смит-тауне, и это такая дыра, хуже которой, особенно в полуденную жару, и представить трудно. Дом четырнадцать по Эджфилд-роуд пуст, поэтому пришлось познакомиться с соседкой из дома двенадцать.

— Как ее зовут?

— Это неважно. Она подтвердила, что два подозрительных субъекта изредка обретались по этому адресу. С понедельника по среду один из них снова здесь засветился, а вчера погрузил в багажник «форда» какие-то картонные коробки и исчез в неизвестном направлении. Соседка обратила внимание, что он очень спешил. В доме я ничего не обнаружил за исключением огромного количества газет, раскиданных по всем комнатам.

— А фильмы?

— Я же сказал.

— Джек, я вынужден прервать разговор, — вдруг заторопился Батлер. — Если успеете добраться к шести, я выплачу вам остаток. Заодно поговорим подробнее. Извините.

Снова зашипело, зажужжало, засипело. Этот Батлер был мастер разговаривать по телефону. Я положил трубку.


VI


Путешествие обратно было ничуть не веселее: те же лопухи, ржавые бензиновые баки, раскаленная солнцем бетонка. Я вообще ненавижу жару, а сегодня было градусов девяносто. Еще я ненавижу такие вот дурацкие ситуации, когда вопросов столько, что, если их записывать, получится целая библиотека. Если «любитель настоящего искусства» переключился на более крупную добычу, тогда ничего не остается, кроме как ждать. А может, ждать как раз и не стоит? Может быть, убедить Керри Лэйн или Батлера все-таки обратиться в полицию? Но какой от этого толк? Да никакого.

А вот предупредить девчонку о том, что Батлера уже шантажируют, следовало бы. Но интуитивно я чувствовал, что и это ничего не изменит. Интуитивно я чувствовал, что самое интересное впереди. И не за горами.


Добрался до дома в начале пятого, принял холодный душ, подкрепился сандвичем с мясом. Хлебнул, разумеется, пивка, прилег на кушетку и уставился в потолок, представляя, как вечером буду играть с соседями в покер. Ну да, я уже говорил где-то ранее, что запросы у мистера Ливайна минимальные. Такой типичный средний американец образца сорок четвертого года: пиво, сигареты, симпатичная подруга жизни, возможность проявить умеренный патриотизм и в конце недели сыграть партию в покер — вот и все, что нужно мистеру Ливайну для счастья. Согласен, незамысловатый человечек. Но как славно мне было лежать на кушетке и мысленно раскладывать на потолке картишки! Тут я вспомнил, что к шести должен быть у Батлера. Знаете это ощущение — просыпаешься и замечаешь, что описался в постели? Не знаете? И слава Богу.

Еще и телефон зазвонил. Со спущенными штанами я запрыгал к нему, уверенный, что это Керри Лэйн по мне заскучала, и не ошибся.

— Мистер Ливайн, я вам не помешала?

— Ничуть. Я ничем серьезным не занят. Просто прыгаю по квартире без штанов.

— Понимаю, — протянула она с сомнением. — Голос у вас веселый. Я надеюсь, что это означает…

— Это не означает ровным счетом ничего, мисс Лэйн. Приятель Фентона смотался из Смит-тауна вчера днем.

— И конечно, с фильмами?

— Со всеми пожитками. Парень играет по-крупному, и мне сдается, что мы в его игре только пешки.

— Я в этом не разбираюсь. А как его зовут?

— Кажется, Ол Рубин. Никогда не слышали это имя?

— Нет. — За время паузы я сумел наконец подтянуть штаны. — Мистер Ливайн, может, мне все-таки заявить в полицию?

— И что же вы там скажете?

— Ну… что у Фентона был сообщник, который, скорее всего, и есть его убийца… и что этот человек вооружен и опасен…

— Мисс Лэйн, как правило, вымогатель не испытывает недостатка в желающих по тем или иным причинам всадить в него пулю. Давайте рассуждать по порядку. Фентон с напарником снимают дом для каких-то там своих нужд. И вдруг Фентона убивают. Самое разумное для напарника — сделать ноги и пока лечь на дно со всеми козырями. Я не отрицаю версию, что Фентона убил напарник, но заявлять в полицию, не располагая доказательствами, глупо. Первое, о чем меня там спросят, — а какое отношение к Фентону имею лично я? А я, вот ведь какая закавыка, затем вами и нанят, чтобы полиция ничего не знала. Нет, если вам не терпится, ради Бога, идите и заявляйте, но я — против.

— Умываете руки?

— Я этого не говорил. Но вам следует учесть, что этот Ол Рубин или как там его на самом деле — весьма темная личность. Давайте подождем пару недель. Поверьте, нам пока ничего другого не остается. Вдруг за это время его собьет грузовик. Всякое, знаете, бывает.

— А если он явится к Батлеру?

Вот это вопрос. Если я не расскажу ей о наших с Батлером отношениях, то вообще нет смысла продолжать расследование. Но ведь я чувствовал, что и она о чем-то умалчивает. Может, и не во вред мне лично, но уж и не на пользу дела.

— Мисс Лэйн, он уже был у Батлера.

Я услышал слабый вскрик, а потом сдавленные рыдания: — Боже милостивый…

— Мисс Лэйн, да не переживайте вы так! Ну да, Батлеру известно, что кто-то из его театра снимался в этих фильмах, но кто именно, он не знает.

— Но узнает!..

— Может, да, а может, и нет. По довольно-таки странному совпадению он обратился ко мне за помощью. Умоляет добыть ему эти пленки хоть из-под земли.

— Вы?… Вы работаете на Батлера?

— Я работаю на себя, мисс Лэйн. Батлер заплатил мне, чтобы я отшил этого парня. Вы хотите того же, не правда ли? Или у вас другие цели?

— Нет, — ответила она еле слышно.

— Вот и прекрасно. Если я найду пленки, можете не беспокоиться, больше их никто никогда не увидит. Хотите, я их уничтожу вместе с негативами или испорчу так основательно, что Батлер при просмотре не отличит вас от Микки Мауса? Одного не возьму в толк: зачем они ему понадобились? Чтобы сохранить репутацию театра, достаточно узнать ваше имя, уволить вас — вот и вся недолга. При чем здесь фильмы?

— Вы такой умный, мистер Ливайн.

— Частные детективы никогда не отличались умением мыслить абстрактно, зато мы немножечко знаем жизнь. Ладно, я попытаюсь что-нибудь придумать и позвоню в понедельник. А вы пока сходите со своим молодым человеком в парк, покатайтесь на лодке, ну и так далее. Главное, не думайте об этом деле. Со временем все образуется.

— Спасибо вам за все, мистер Ливайн.

— Да не за что. До сих пор все мои заслуги заключались в том, что я осматривал пустые помещения. Довольно скучное занятие.

— Нет-нет, — голос у нее все еще дрожал, — вы умеете успокоить.

— Благодарю вас, мисс Лэйн. До скорого.


VII


Эйлин указала мне на дверь кабинета:

— Он ждет вас.

Я постучал и вошел. Батлер стоял перед фотографией Гершвинов.

— Явились за выручкой, Джек?

Я лучезарно улыбнулся:

— Не только за этим, — плюхнулся в кресло и закурил «Лаки». — Мистер Батлер, вы когда-нибудь слышали о некоем банкире из Филадельфии, по имени Эли В. Сэвидж?

Батлер стоял ко мне спиной, по локоть засунув руку в сейф.

— Извините, Джек. Одну минуту. — Он вытащил пачку купюр, запер сейф, поместил фотографию на прежнее место. Когда он подошел к письменному столу, у него подрагивало веко. Странно, что я этого не заметил при нашей первой встрече. — Вы спрашивали о каком-то банкире? — Он сел.

— О Сэвидже из Филадельфии. В доме четырнадцать по Эджфилд-роуд я нашел вот это. — Я протянул Батлеру журнальную вырезку. — Мне почему-то подумалось, что вы можете его знать.

Батлер в течение нескольких секунд рассматривал снимок.

— Да, мы встречались лет пять назад на торжестве, которое филадельфийские власти организовали по случаю наших гастролей. Мы тогда ставили «Охотников за радугой». Там я и перекинулся с ним парой слов, в первый и последний раз. Он весьма влиятельный человек в Филадельфии. Вы считаете, что этот снимок имеет какое-то значение?…

— Ничего я не считаю, мистер Батлер, но снимок вырезан из журнала явно неспроста.

Батлер усмехнулся:

— Неужели наш «любитель настоящего искусства» взялся заодно и за Сэвиджа?

— Почему бы и нет. Или за мистера Дьюи.

— Да-да, — захохотал он, — Или за мистера Дьюи! Почему бы и нет! Но Дьюи голыми руками не возьмешь. Что касается Сэвиджа, — продолжал Батлер, немного успокоившись и вертя в длинных пальцах карандаш, — он больше всех жертвует на нужды Республиканской партии. Шантажировать его? Гм, это был бы занятный ход!..

Я многозначительно посмотрел на ту стену, где Батлер напропалую обнимался и целовался с Фарли, Леманом и самим ФДР[4].

— А вы, стало быть, за демократов, судя по этим фотографиям?

— Вы знаете, я разочаровался в Фарли, — откликнулся Батлер, — но ФДР — это действительно великий человек. Я горжусь, что способен хоть чем-то помочь демократам. Ведь они в тридцать третьем отстояли систему свободного предпринимательства. Фактически спасли страну. Этого никто не понимает. Если бы не ФДР, в стране произошла бы революция, самая настоящая революция! — Батлер заметно оживился, он весь подался вперед и, положив руку на стол, постукивал пальцами в такт своему монологу. — Сейчас не помнят о том, что к власти могли прийти красные.

Люди жалуются на тяжесть реформ, а про красную опасность уже забыли. В этой стране у всех короткая память.

Мне ужасно захотелось его подзавести:

— Рузвельт втянул нас в эту проклятую войну.

— Это низко, Джек, то, что вы говорите! — Он завелся с пол-оборота, даже приподнялся в кресле, вены на его шее так вздулись, что при желании можно было бы их пересчитать. — Да я выставлю вас вон, наглый, самоуверенный шамес!

— Дайте мне закончить, мистер Батлер. Так говорят на улицах. Проститутки, парикмахеры, продавцы газет, — короче, простые люди. Они уверены, что ФДР с самого начала предполагал участие Америки в этой войне.

— Они ошибаются. — Батлер пригладил седины. — Извините, Джек, я погорячился. Как опытный детектив, вы нащупали мое больное место.

— Нас этому учили.

Он нетерпеливо кивнул:

— Ну хорошо, займемся делами. — К нему уже вернулось самообладание. Он отсчитал пять двадцаток и вручил их мне. — Если «любитель настоящего искусства» и впрямь переключился на банкиров, ну что же… дай-то Бог. А эта вырезка, она, по-своему, может быть, и представляет интерес, но вряд ли имеет отношение к нашему делу.

— Пожалуй. Даже на косвенную улику не тянет.

— Да-да, — сказал он рассеянно, уже не вслушиваясь в мой ответ. — Как бы то ни было, я буду иметь вас в виду, если эта история получит продолжение. И вы тоже, пожалуйста, держите меня в курсе.

— За двести баксов всегда к вашим услугам.

Батлер встал — это означало, что я ему до смерти надоел.

— Все, о чем я прошу, — это держать меня в курсе. Я всегда контролировал ситуацию, поэтому и добился многого. — Он обвел рукой стены кабинета. — И я никому не позволю, — он вдруг перешел на патетический шепот, — слышите, никому не позволю отнять это у меня!

Я прилагал нечеловеческие усилия, чтобы не расхохотаться ему в лицо:

— Неужели кто-то покушается на ваш балаганчик? Эйлин уже стояла на пороге, придерживая дверь. Пора было выметаться.

— Всего хорошего, мистер Батлер. — Я повернулся и вышел. Нет, не удержался, потрепал Эйлин по щечке: — Может, еще увидимся, рыженькая.

— Да пошел ты!..

В вестибюле швейцар, лифтер и охранник угодливо мне заулыбались. Поразительно, как они по одной только походке определяют, сколько зелененьких в вашем лопатнике. Это у них сверхъестественная какая-то способность.

Я рассудил не прятать добычу в сейф. Во-первых, неохота было переться в контору, а во-вторых, пусть парни за покером обалдеют, увидев у меня на руках такую солидную сумму. У нас в Санни-Сайде ставки низкие, и когда над столом зашуршит двадцатник, все мои противники встанут на уши.

В результате просадил за вечер пять баксов вместо обычных двух или трех. По правде говоря, я не самый лучший в мире специалист по покеру, и по той лишь простой причине, что у меня рот расползается до ушей, если приходит хорошая карта. Ничего не могу с собой поделать.

Зато в ночь с пятницы на субботу, в три часа утра, мне повезло больше. Представьте, сплю я себе сплю и вдруг слышу: кто-то скребется в дверь и шепчет: «Мистер Ливайн! Мистер Ливайн!»

Я оторвал голову от подушки и думаю: снится мне это, что ли? Но тут в дверь стали уже барабанить, не сильно, но настойчиво, и пришлось мне вылезти из постели. В полубессознательном состоянии добрел до двери. Смотреть в глазок не имело смысла. Явись ко мне на лестничную площадку сама Рита Хэйворт в неглиже, я и то не среагировал бы спросонок должным образом. Открыл дверь — на пороге переминается странный хмырь, умоляя поскорее впустить его, потому что нам с ним якобы необходимо поговорить, и он, конечно, понимает, что ни свет ни заря, но его жизнь подвергается страшной опасности, в любую минуту его могут прикончить. До сих пор не уверен, правильно ли я сделал, впустив его.

Он сказал, что его зовут Ол Рубин.


VIII


Итак, я посторонился, а уж он пулей влетел в квартиру и с порога устремился к окну, сквозь щелку жалюзи посмотрел на улицу. Совсем как в кино, ей-Богу. Он загнанно дышал и весь был в мыле.

— Спасибо, что впустили, Джек, я этого не забуду. — Он сел на кушетку в гостиной, снял шляпу и пригнул пониже колпак настольной лампы.

Я все еще не вполне проснулся, стоял как истукан и хлопал глазами.

— Сейчас сварю кофе, — наконец сообразил я и, как сомнамбула, двинулся в кухню, волоча по полу кисти халата. Залил в чайник воду и поставил его на сильный огонь, а сам украдкой высунул голову из кухни — чем там занимается Ол Рубин в мое отсутствие? Маленький и угловатый, он продолжал сидеть на кушетке, не изменив позы. На нем были черные брюки, спортивная рубашка и спортивная же куртка. На мизинце перстень. Черные и довольно редкие волосы аккуратно зачесаны набок, но при первом же дуновении ветра выяснилось бы, что он почти такой же лысый, как и мистер Ливайн (это я отметил не без удовлетворения). Лицо широкоскулое, нос перебит неоднократно, губы толстые, а глаза бегают. Короче, внешность мелкого жулика. И вот он появился в моей квартире в три часа утра и сидел на кушетке, отдуваясь, как участник соревнований по марафонскому бегу, и все потому, что неожиданно для себя самого ввязался в игру, для которой кишка у него оказалась тонка, вот какая незадача. Выглядел он весьма жалко. Все приглаживал пятерней жидкие волосенки. Потом попытался закурить, но никак не получалось зажечь спичку — руки тряслись.

Засвистел чайник, и я поскорее снял его с конфорки, пока миссис Фрейндлих — этажом выше — не проснулась и не принялась биться головой о трубу парового отопления. Кипятку хватит на восемь чашек — как раз до рассвета.

— Рубин, вы любите покрепче? — крикнул я из кухни.

— Да, и без сахара. Зовите меня просто Ол.

— Ол так Ол. — Я методически расставлял на подносе чашки и блюдца, стараясь сосредоточиться, а потом спросил неожиданно — есть такой прием:

— Ол, так кто же вас преследует?

Рубин вздрогнул, сунул руки в карманы, потом вытащил, снова засунул, и так три раза кряду, как заведенный.

— Джек… вы позволите называть вас «Джек»?… — На его лице появилась улыбка, которая тотчас превратилась в жалкую гримасу. — Я не могу так разговаривать, когда вы там, а я здесь, как две канарейки в разных клетках. Идите сюда, тогда и поговорим.

Я не мог мысленно не согласиться, что он прав, и сел на стул в кухне, прислушиваясь к бульканью кофе в кофеварке и глядя в окно.

Ночь была теплая, и луна плыла над крышами Санни-Сайда. На улице было тихо, ни машин, ни пешеходов. И мне невольно подумалось, что жизнь не так уж плохо устроена, как иногда кажется. Во всяком случае лично мне грех жаловаться. Живи я в Лондоне, видел бы сейчас в окне только руины. Единственное на данный момент неудобство заключается в том, что в моей гостиной сидит насмерть перепуганный мошенник. Я наполнил чашки дымящимся кофе, положил себе ложечку сахара, поставил на поднос еще и кофейник и благополучно доставил все это хозяйство в гостиную. Я уже окончательно пришел в себя.

— Так кто же вас преследует, Ол, и почему вы пришли ко мне? — Я поставил поднос на стол, расположился справа от кушетки и закурил «Лаки».

— Можно я сперва отвечу на второй вопрос, Джек? — Он опять попробовал улыбнуться и опять у него это не получилось. — Пришел потому, что одна подруга в Смиттауне дала мне знать, что вы приезжали. Я оставил ей пятьдесят баксов и номер телефона, чтобы звонила в случае чего.

— Хм, я дал ей всего пять.

— Поэтому она и позвонила не вам, а мне.

Он обнажил зубы, желтые, как кукурузные зерна, — ну вот мы и улыбнулись. Видите, как просто и совсем не больно. Ну-ну, не надо стесняться.

Я пожал плечами. А что мне оставалось делать? Он был прав.

— Может быть. Не имею в виду ничего дурного, но по ней не скажешь, что она привыкла назначать цену.

— Это верно. — Рубин поднес чашку к своему перебитому носу. — Ого, какой аромат!

Я непроизвольно зевнул. Половина четвертого, что же вы хотите. Сделал глоток — кофе действительно удался.

— Вы мне так и не ответили, кто вас преследует.

— Все.

— Я предполагал вчера встретиться с вами. Вернее, не с вами лично, а с неким «любителем настоящего искусства». Поболтать о том о сем. О кино, в частности. Не получилось — и ладно. Зато в этом доме на Эджфилд-роуд я обнаружил вырезанную из журнала фотографию. На ней губернатор Дьюи жмет руку банкиру…

Он как раз собирался отхлебнуть, но тут его снова затрясло, и он поставил чашку на стол.

— Звучит интригующе, — глухо сказал он.

— И даже очень. Но где, же вы теперь скрываетесь?

— Неподалеку. Подбросите меня? Заодно и пленки получите.

— Вы там их держите? Почему?

Рубин возобновил попытку поднести чашку ко рту, но лучше бы уж сидел смирно — только расплескал кофе на брюки.

И вдруг его прорвало, он горячечно зашептал:

— Джек, мне надо как можно быстрее слинять в Канаду, иначе меня прикончат. Забирайте ваши фильмы, будь они прокляты. Когда мы с приятелем согласились на эту игру, нам обещали приличные бабки, но парни затеяли такое… Мы у них были просто шестерками, клянусь вам!

— Приятеля звали Фентон?

— Точно. Дюк Фентон. Дюк нащупал, где у них слабинка, но они его тут же убрали, он и пикнуть не успел, просто жуть какая-то. К гадалке ходить не надо, я на очереди, потому что… — Он придвинулся ко мне ближе: — Джек, знаете, сколько людей я мог бы заложить? Волос на голове не хватит.

— Ну у меня их вообще нет.

Он пропустил мое замечание мимо ушей.

— Теперь-то я понимаю — нас с Дюком держали за дурачков с первого дня, как наняли. Когда Дюк их раскусил, они его убрали.

— Ол, кто они, эти парни?

Рубин покачал головой:

— Вы, похоже, порядочный человек, Джек, а могли бы поправить свои дела, если бы навели их на мой след. Не знаю я, кто они такие, только догадываюсь.

— И сколько за вас дадут, как думаете?

— Хватит, чтобы купить квартиру на Парк-авеню.

— Санни-Сайд меня вполне устраивает, но я вас понял.

— Люблю понятливых! — Рубин хлопнул меня по колену. Он был не брит, и верхняя губа у него блестела от пота. — Ты классная ищейка, Джек, просто классная.

Надо же, как разговорился.

— Стараюсь. Ну а что тебе нужно от меня?

— Это и тебе нужно. Отвезешь меня в Нью-Кингстон, это пять часов отсюда на машине. Там, на ферме у тетки Фентона, пленки. Я запарковался поблизости, в Маргарэтвиле, доберусь пешком. Ты получаешь пленки, я пересаживаюсь в свой «форд» — и только меня и видели.

— А почему ты не приехал на «форде» сюда?

— Боялся, что возле твоего дома меня засекут. Меня еще никто никогда не залавливал, но сейчас, чувствую, это вот-вот случится, и очко у меня играет, приятель, честно тебе признаюсь.

Я оставил «форд» в Маргарэтвиле и приехал последним автобусом. Летний сезон, автобусы ходят допоздна.

Он совсем меня заболтал, но, что характерно, так и не ляпнул ничего лишнего, а я и без того плохо ворочал мозгами спросонья, поэтому не сразу сообразил задать самый важный вопрос. Но все-таки задал:

— Ол, почему ты решил отдать пленки именно мне?

— А кому же еще, корешок? — Он уже откровенно распоясался. — Ты — лицо заинтересованное, верно? Если поперся за ними в Смит-таун, значит, они тебе нужны. Так или нет? Короче, поехали.

— В четыре утра?

— Да уже светает…

После трех чашек крепкого кофе я скорее способен спуститься в бочке с Ниагарского водопада, нежели снова лечь в постель, поэтому прошаркал в спальню, натянул коричневые брюки, облачился в желтый спортивный пуловер и старинный пиджачок цвета хаки, на голову водрузил коричневую кепку, а вот когда вышел в гостиную, Рубин стоял у двери и… Нет, вы только представьте эту отвратительную сцену: неблагодарный мерзавец целился из кольта в благородное и любвеобильное сердце мистера Ливайна.

— Ах ты сукин сын! — сказал я, досадуя больше на себя, чем на этого поганца.

— Спокойно, Джек, не дергайся. Я же тебе говорил, что моя голова дорого стоит. Чует мое сердце, сдашь ты меня.

— Если бы я знал, кому…

— Может, и не знаешь, а может… Кто вас всех разберет? Поставь себя на мое место.

— А полиции ты тоже боишься, да, Ол? Еще бы, ведь у тебя, если призадуматься, были причины укокошить Фентона. Полиция в тонкости вдаваться не станет, навесит на тебя мокрое дело — и привет!

— Ну да, я угрохал друга только для того, чтобы отдать тебе эти пленки. Ерунду порешь, Джек.

— Во-первых, еще неизвестно, какие такие вы были друзья. А во-вторых, пленки ты мне пока не отдал, а вот изрешетить меня уже собрался. Только смотри не наложи в штаны, гангстер.

Я резко повернул голову вправо и обманул Рубина — он непроизвольно дернулся вслед и этим дал мне возможность двумя руками поймать его запястье и ударить изо всех сил его руку с револьвером о дверь.

Револьвер упал на пол. Для острастки я врезал Рубину еще и по челюсти — он отлетел в противоположную от револьвера сторону.

— Он не заряжен, Джек, — сказал Рубин, глядя на меня снизу вверх, как собака, нагадившая на ковер.

— В таком случае ты еще больший болван, чем кажешься, Ол. Придумал развлечение — пугать людей незаряженной пушкой. — Я сунул кольт в карман брюк. — Ну что, едем в Нью-Кингстон, или твои планы изменились?

Рубин поднялся с пола, потирая подбородок:

— Нет, надо ехать. Эх, я ведь только в автобусе вспомнил, что не зарядил пушку. — Он грустно поглядел на меня: — Джек, я понимаю, это прозвучит глупо после всего, что между нами вышло, но… может, одолжишь обойму?

— Ну ты и нахал, парень. Может, тебе еще пять тысяч выделить на покупку новой игрушки? Ладно, хватит болтать, пошли.

— Джек, ну пожалуйста…

— Будешь себя хорошо вести, помогу. Но только когда получу пленки и удостоверюсь, что ты точно собрался исчезнуть. А до тех пор и не мечтай. Я еще не забыл, как ты в меня целился.

Он почесал затылок, сунул руки в карманы, снова вынул.

— Думаешь, я тебя не понимаю, Джек? Но пойми и ты меня. — Он зачем-то поднял воротник пиджака, он действительно здорово нервничал, хотя его поведение было достаточно предсказуемо. — Джек, я тебя понимаю… — канючил он.

— А если понимаешь, тогда вперед! — Я показал жестом, чтобы он шел первым. Он покорно ждал на лестничной площадке, пока я выключал свет и запирал дверь. Мы спустились по лестнице (я живу на втором этаже), миновали гулкий вестибюль и вышли на улицу. В самом деле светало. Небо из черно-синего становилось сине-черным. В четыре утра улица была пустынна, как обратная сторона луны. Кошка не в счет.

— Темно, как у негра в заднице, — пробормотал Рубин.

— А ты что, бывал там?

— Слушай, Джек, кончай издеваться. Без тебя тошно.

— Ладно, больше не буду. Мой «бьюик» вон там, через дорогу.

Мы подошли к машине, я открыл дверцу, и Рубин мигом оказался внутри. Там он почувствовал себя в безопасности, закурил и даже замурлыкал начало какой-то песенки, пока я заводил двигатель.

Итак, в субботу, в четыре утра, мы, два неожиданных партнера в неведомой нам зловещей игре, двинулись в Нью-Кингстон.


IX


Ох и долог же оказался путь до Катскильских гор, в окрестностях которых Рубин спрятал фильмы несравненной Керри Лэйн. Кстати, при других обстоятельствах это путешествие могло бы даже доставить удовольствие. В погожий майский денек в компании с прелестной спутницей — отчего не прокатиться? Но гнать машину в такую рань и темень, вдобавок справа от вас вжимается в сиденье крайне ненадежный тип с трясущимися руками и дурным запахом изо рта, — нет, это в первый и последний раз.

— Хочешь, расскажу, как я ввязался в это дело? — внезапно спросил Рубин, когда мы проезжали через Нью-Джерси, но тотчас умолк и молчал минут сорок. Я уже решил, что он спит. Нет, пошевелился.

— Меня больше интересует само дело.

— Я мог бы рассказать, — наконец ответил он, явно желая как-то загладить свою недавнюю свинскую выходку. — Я мог бы рассказать, если бы ты отнесся ко мне по-человечески.

— Почесать тебе животик?

Он закурил:

— Джек, перестань, ради Бога. Надоело. Давай спрашивай.

— Созрел, что ли? Тогда начнем. Почему в доме по Эджфилд-роуд столько газет? Вы что, по совместительству еще и министерство обороны вздумали пощипать?

Рубин поперхнулся дымом, закашлялся. Кашлял он так натужно, что на него жалко было смотреть: лицо становилось то красным, то зеленым, губы дрожали.

— Постучи, пожалуйста, по спине, — прохрипел он.

Я постучал, и он кое-как справился с кашлем.

— Дым попал не в то горло, — пояснил он.

— Ол, так что скажешь по поводу газет? Зачем они вам понадобились в таком количестве?

— Э нет, Джек, в этом ты сам разбирайся. У тебя же котелок варит отлично.

— Ну ты прямо вгоняешь меня в краску.

Рубин хохотнул:

— Сам не пойму, как меня угораздило связаться с этими парнями. — Он покачал головой, удивляясь превратностям криминальной фортуны. — Как думаешь, сколько мне лет?

— Одиннадцать.

— Кончай, Джек, я серьезно…

— Что-нибудь за сорок…

— Мне тридцать пять, Джек. Дашь ты мне тридцать пять?

— Я бы не сказал, что ты хорошо сохранился.

— То-то и оно. И все из-за бабы. Когда я с ней познакомился четыре года назад, у меня была вот такая шевелюра! А теперь мой скальп можно использовать вместо зеркала. И она же еще и недовольна. Требует, чтобы я купил парик. Нет, ты понял, Джек? У тебя вон тоже лысина. И что твоя подруга думает по этому поводу?

— Ей нравится.

— Тебе повезло.

— Мне все это говорят.

— И они правы. — Рубин вздохнул, помолчал, потом заговорил вновь: — Когда мне исполнилось восемнадцать, я уехал из Нью-Йорка в Детройт, к дяде Эрвину, он занимался контрабандой спиртного из Канады. А я был тогда такой простой мальчонка из Бенсонхерста, и вдруг началась сказочная жизнь, — в его голосе прозвучала искренняя грусть, — капусты навалом, девчонок тоже, дом на берегу озера. Не слабо, да?

— Действительно сказка.

— Никак не могу врубиться, Джек, когда ты шутишь, а когда говоришь серьезно. — Рубин неодобрительно покачал головой. — А потом сухой закон отменили и наши дела пошли хреново. Вдобавок в Детройт нахлынули цветные. Дядя Эрвин перекинулся на подпольную лотерею, приторговывал наркотой, давал деньги в рост, в общем, крутился как мог. Но где-то он там запутался, и в конце концов его нашли в «шевроле» на дне Верхнего озера.

— Бедняга.

— Он был такой крутой, мой дядя Эрвин, что ты! Что скажет, то и сделает. Не то, что эти козлы…

Я навострил уши, но Рубин тоже почувствовал, что чересчур разоткровенничался, и прикусил язык. Он опять закурил и выпустил дым внутрь кабины. Теперь пришел мой черед кашлять.

— Извиняюсь, Джек, я забыл, что ты не куришь.

— Курю, курю! — Но он уже выбросил сигарету за окно.

— Когда ты за рулем, не очень-то приятно, если тебя окуривают, верно ведь? — заискивающе сказал он, и мне снова стало жалко этого придурка. Вечный мальчик на побегушках, Сплошные извинения и виляние хвостом. — Короче, дядю Эрвина замочили, и я дал тягу из Детройта, Вернулся в Нью-Йорк. Это было одиннадцать лет назад. И вот с тех пор мыкаюсь: там сшибу доллар, тут — два… Никогда уже мне не жить так, как в Детройте.

— У каждого в жизни, Ол, бывает свой Детройт. Но за все приходится платить.

Он очень серьезно кивнул, как будто я изрек нечто необыкновенно мудрое, но ничего не ответил. Спустя несколько минут, когда мы выехали на дорогу 9В, он уже безмятежно похрапывал. Спал он часа два. Уже взошло солнце, и я наконец свернул на шоссе, ведущее в Нью-Кингстон, когда нас догнала полицейская машина.

Я точно помню, что не превышал скорости, однако в боковом зеркальце заметил красную мигалку, и ручища высунулась из окошка полицейской машины, сделала знак остановиться.

Я прижался к обочине и выключил двигатель. Проснулся Рубин.

— Что случилось? — спросил он зевая.

— Полиция.

Он мгновенно побледнел и затрясся. Верзила с квадратной челюстью, в темных очках и полицейской фуражке уже стоял возле нас.

— Превышение скорости, мистер. Вы превысили скорость.

— Разве сорок пять — это превышение?

— Будем разбираться, — ответил верзила равнодушно.

Подошел и второй полицейский, среднего роста, но такой широкоплечий, что на его спине можно было запросто устроить танцплощадку. Он тоже был в темных очках.

— Джентльмены, выйдите из машины, — сказал тот, что повыше. Второй стоял поодаль, скрестив руки на груди.

Ол Рубин взглянул на меня, как затравленный заяц. Что-то было в голове верзилы такое, что не имело ничего общего с проверкой водительских прав и штрафами за превышение скорости. Может, эти громилы действительно служили в полиции, но я и десяти центов не дал бы за то, что это правда.

— Джек, нам каюк, — прошептал Рубин.

— Джентльмены, поживее! — сказал верзила.

Рубин издал звук, похожий на всхлипывание, и открыл дверцу. Он держался за подбородок, как будто ожидая удара. Я бодро выскочил из «бьюика» и подтянул брюки. Такой боевитый шамес.

— Оба лицом к машине, — тем же равнодушным тоном скомандовал высокий полицейский. — Руки за голову.

Рубин встал рядом со мной и медленно поднял руки. Глаза у него были выпучены, лицо бледное, блестящее от пота, левое веко дергалось.

— Обыщи их, — сказал верзила второму полицейскому.

Я почувствовал, что меня быстро и умело ощупывают. Из кармана пиджака был извлечен мой собственный револьвер, а из кармана брюк — кольт Рубина.

— Оба — шаг назад. Руки не опускать.

Я не робкого десятка, но тут, честно говоря, малость забеспокоился. Рубин опять всхлипнул. Я услышал хруст песка под сапогами у себя за спиной и хотел обернуться. Не успел! Почувствовал резкую боль пониже левого уха, перед глазами поплыли алые круги — и я провалился куда-то вниз. Я проваливался все ниже и ниже, мозг пронзали молнии, я что-то кому-то хотел объяснить, но понимал, что никто меня не слушает, а голова буквально раскалывалась на части. Я упал на колени, уткнувшись лицом в колесо «бьюика», и на время вышел из игры.


X


Затылок болел адски, воздух в животе ходил волнами вверх-вниз, вверх-вниз, и оранжево-зеленое пламя мигало под опущенными веками. Я открыл глаза — ослепительный солнечный свет заставил меня резко откинуть голову, что вызвало ощутимый приступ тошноты. Вздохнул — пыль забилась в ноздри. Потрогал рукой лоб — он был влажен. Апчхи! — из ноздри вылетел муравей. В голове еще сильнее зашумело, я опять судорожно вздохнул, попробовал встать, но тотчас отказался от этой попытки. Обняв обеими руками бедную свою голову, я блеванул. Вот как у мистера Ливайна началась суббота.

Я чувствовал невероятную слабость во всем теле, но тошнота прошла, и в голове тоже стало полегче. На коленях дотянулся и вырвал из почвы пучок травы — вытер пот. И только тогда заметил, где нахожусь: в ста футах от шоссе, в густой и высокой траве. Мой «бьюик» так и стоял у обочины. С ревом промчался грузовик, пыль над шоссе взвилась желтым облаком, но быстро рассеялась.

Какое прелестное солнечное утро, не правда ли? Все вокруг так тихо и мирно — если не помнить, каким образом я очутился в этой траве и знать наверняка, что Рубина увезли в дорогой ресторан, где его накормят, напоят, а еще подарят ему золотые часы, чтобы он лучше ориентировался во времени суток и не шлялся по ночам, не будил усталых шамесов. Передвигаясь с грацией Франкенштейна, я все-таки направился в сторону шоссе. Запутался ногой в проклятых травах, упал и больно ушибся коленом о камень. Выругался — вам повезло, что не слышали. Оставшиеся до шоссе тридцать футов проковылял уже на последнем дыхании и наконец грузно повалился на переднее сиденье терпеливого моего, верного моего «бьюика». Рубина внутри, разумеется, не было. Очень вероятно, что он уже рассказывал о счастливом своем детройском периоде рыбам ближайшего озерца — совсем как его любимый дядюшка Эрвин. Я с трудом высунулся из кабины и обнаружил на пыльном бетоне полосы, какие остаются от ботинок, когда их владельца волокут под руки. Пришлось вылезти. След тянулся на расстояние примерно пятидесяти футов параллельно обочине, потом обрывался. На бетонной плите алела лужица крови. Вот теперь мне все стало ясно. На обочине пятен крови я не обнаружил, но и этой подсыхающей лужицы было достаточно, чтобы увериться: нашей дружбе с Рубином — конец. Признаюсь честно: я не испытал в связи с этим открытием ни облегчения, ни горечи, но мне стало чертовски неуютно. Я продолжал изучать обочину и заметил еще несколько бордовых капель рядом с отпечатками чьих-то ботинок гигантского размера. Тот подонок, который тащил тело, должно быть, весь перемазался.

Небольшой грузовик стремительно появился из-за поворота и затормозил возле меня. Я инстинктивно сунул руку в карман — увы и ах! Сухощавый загорелый фермер, не вылезая из кабины, указывал в направлении «бьюика».

— Что-нибудь случилось?

— Нет-нет, ничего особенного.

— Понятно. — Он критически осмотрел меня с головы до ног. — Я думал, может, нужна помощь.

— Все в порядке. Не подскажете, сколько отсюда до Нью-Кингстона?

— До Нью-Кингстона? — Я его озадачил. — Нью-Кингстон. Хм. Да миль пятнадцать будет.

По этой дороге вы попадете в Маргарэтвиль, там по центральной улице — до аптеки, а потом начнется Нью-Кингстон-роуд, и через четыре мили будете на месте.

— По-вашему, это пятнадцать миль?

— Пятнадцать миль до Маргарэтвиля, потом еще пять. Ну да, пожалуй, двадцать. — Он не отводил взгляда от моего лица, я машинально дотронулся до лба — пальцы нащупали корку запекшейся крови.

— С вами действительно все в порядке?

— Я превосходно себя чувствую. Спасибо.

— Тогда я поехал. — Он включил двигатель. — Не забудьте заглянуть в аптеку.

Я помахал ему вслед. Снова воцарилась тишина. Было только начало восьмого, а солнце уже припекало вовсю. Я стряхнул с себя пыль и сухие травинки, тщательно вытер носовым платком лицо, уселся за руль и покатил в Маргарэтвиль (как впоследствии выяснилось, совершенно напрасно).


Через час я прибыл в этот славный городок. Кинотеатр, овощная лавка, винный магазин. Универмаг — с такими, знаете, узкими проходами между полками. Пожарная каланча и рядом бензоколонка. Ага, вот и аптека. А за ней здание с уныло повисшим в абсолютном безветрии флагом — почта. Фермеры и их жены стройными рядами шествуют за покупками. Понятно — суббота. А ветераны первой мировой на скамеечке возле винного греют кости и пялятся на прохожих. Мое появление, уж конечно, не останется незамеченным. И здесь искать пленки с порнухой? Да Фентон через минуту задохнулся бы в этой безгрешной атмосфере американского захолустья. Не его это была среда обитания, он чувствовал себя по-свойски в грязных отелях, где ублюдки ему под стать мочатся прямо на лестничной площадке.

Я запарковался на центральной улице и направился к аптеке. «Аптека-закусочная Христиансена» — прочел я на вывеске. Как полагается, стекло витрины обведено оранжевой каймой, за стеклом — блестящие хирургические инструменты. Еще витрину украшал плакат: солдат и его девушка чокаются стаканами, в которых пенится лимонад, а седовласый сводник в белом переднике умиленно глядит на них из-за стойки. «С возвращением!» — гласила надпись.

Внутри аптеки мрачная леди лет тридцати стояла за прилавком из черного мрамора, а два старца в спортивных фуфайках за столиком у окна баловались кофе и обсуждали положение на фронте.

— Япошки могли бы разделаться с русскими за неделю, — заявил один, тощенький, про таких говорят: в чем только душа держится, зато Адамово яблоко у него было что твой бейсбольный мяч.

— Вот-вот, — согласился его приятель, довольно еще крепкий старичок, стекла его очков были толстые, как донышки молочных бутылок. — Поэтому нам и приходится за них отдуваться. Боже ты мой, я помню девятьсот четвертый, как будто это было вчера. Русские тогда и моргнуть не успели, как япошки положили их на лопатки.

— Но старый Тэд их выручит.

— Вот-вот. Если бы не Тэдди, япошки давно положили бы русских на лопатки.

Я осматривался в поисках телефонной книги. Леди подозрительно следила за мной.

— Если вам чего надо, мистер, так и спросите, — наконец не выдержала она.

Ветераны тотчас притихли и уткнули носы в чашки.

— Где у вас телефонная книга?

— Так бы и спросили. — Она чуть согнула колени и извлекла из-под прилавка тонкую брошюрку «Пайн-Хилл — Маргарэтвиль».

— Мне нужен список абонентов Нью-Кингстона.

— Там есть и Нью-Кингстон, — сказал старец-крепыш. В книге оказался всего один Фентон, вернее, миссис Рэймонда Фентон по адресу Томпсон-Холлоу-роуд.

— Томпсон-Холлоу-роуд, — сказал я. — Где это?

— А вы кого ищете-то? — спросила леди.

— Фентонов.

— Фентонов? — спросило Адамово яблоко. Старцы переглянулись и воззрились на мисс Христиансен за прилавком.

— К Фентонам давненько никто не заглядывал, — заметила леди бесстрастно.

— Но миссис Раймонда там еще живет?

— Живет, чего ей сделается. — Леди, не сводя с меня глаз, налила воды себе в стакан.

— Вообще-то она со странностями, — сказал крепыш, очевидно, желая меня успокоить. — Вы ей не родственник?

— Я представитель одного из членов семьи. Нужно уладить некоторые юридические формальности.

— А, понимаю, понимаю, — подхватило Адамово яблоко. Они, разумеется, не верили ни одному моему слову.

— Она живет одна? — спросил я.

— За ней присматривают, — уклончиво ответило яблоко. Леди из-за прилавка бросила на него суровый взгляд.

— Нет, но надо же предупредить человека, — промямлил в оправдание старец.

Я похлопал его по плечу:

— Спасибо, папаша.

Леди вдруг сказала почти человеческим голосом:

— Будьте с ней поосторожнее. Говорят, у нее сын за решеткой.

— И давно она там живет?

— Пять лет.

— Поезжайте, поезжайте, там есть на что посмотреть, — сказал крепыш.

— О да!.. — подтвердило Адамово яблоко, отхлебнуло кофе, поперхнулось и зашлось мелким кашлем. — О Боже…

Женщина сердито подвинула в его сторону стакан с водой. Потом она вышла из-за прилавка и подошла к окну:

— Поедете прямо, за магазином свернете направо, проедете всю Кингстон-роуд, и уже за городом третий слева — это их дом.

— Большое спасибо, — сказал я и двинулся к выходу. Термометр у двери показывал семьдесят семь.

— Мистер!.. — окликнул меня крепыш.

Я обернулся.

— Когда уладите там свои формальности, загляните сюда снова. Ей-Богу, вы первый, кто когда-либо изъявлял желание наведаться к Фентонам.


XI


И я понял почему. Дом Фентонов представлял собой огромную грязную развалюху с какими-то невообразимыми башенками, парапетами и покосившимся потолком. Стекла выбиты, стены в заусенцах облупившейся краски. Мне вспомнилось изображение доисторического чудовища из школьного учебника. Палисадник был завален ржавыми сельскохозяйственными орудиями. Сорняки неистовствовали. В коричневой траве вокруг большой лужи — некогда это был пруд — цвели ядовито-желтые одуванчики. Эскадрилья комаров тут же вылетела мне наперехват. Одним словом, было ясно, что у миссис Фентон нет времени заниматься благоустройством собственного жилища, не говоря уже о прилегающем к дому довольно обширном земельном участке. Очевидно, у нее были дела поважнее.

Я нагнулся, рассматривая невесть зачем оказавшуюся возле крыльца ржавую наковальню, как вдруг дверь дома приотворилась и на крыльцо вылезла тараканообразная старушенция с рябым коричневым личиком. Я выпрямился — она отпрянула внутрь, но через секунду дверь широко распахнулась, старуха появилась вновь, но уже с охотничьей двустволкой в руках. Она, похоже, собралась на охоту. А ее добычей, по всей видимости, предстояло стать мне.

— Руки вверх! — завизжала старая карга таким истошным голосом, что у меня волосы на голове встали дыбом. Она обернулась к двери: — Берл! Берл! Скорее сюда!

— Миссис Фентон… — начал я.

Где-то в глубине дома послышались тяжелые шаги, и на крыльцо вразвалочку выступил белобрысый детина неопределенного возраста — от двадцати до сорока. Он величественно посмотрел на меня, потом на старуху, потом снова на меня.

— Берл, обыщи его!

Берл неспешно спустился с крыльца и направился ко мне. Я и не знал, что небоскребы способны передвигаться. Походка, правда, у него была нетвердая, а взгляд мутный. Насмешливо ухмыляясь, он остановился в двух шагах от меня. Стоять перед ним было бесконечно унизительно — я чувствовал себя пигмеем. Он вытянул длинные ручищи и ощупал мои бока.

— Порядок, миссис Раймонда.

— Миссис Фентон!.. — снова попытался я завязать светскую беседу.

— Заткнись! — еще пронзительнее завизжала фурия и легко сбежала по ступенькам. Стволы ее дробовика метили мне точнехонько между глаз.

— Уверяю вас, это лишнее! — Я не на шутку встревожился.

— Берл, ну-ка поучи его уму-разуму!

— Угу, — сказал Берл и кулаком величиной с дыню нацелился мне в живот. Я успел прикрыться локтем, тогда он долбанул меня по голове, как будто я мало получил утром. Снова перед глазами замигало жёлтое, зелёное, и я уселся на траву. Для слабоумного этот Берл махался довольно шустро.

— Вставай, вставай, еврейчик, — сказала тетушка Раймонда.

Я поглядел на нее снизу вверх — ее личико напоминало кекс с изюмом. Впервые за время нашего общения миссис Фентон улыбнулась. А может, она вполне доброжелательная старушка? Этакая сердитая добрая фея?

— Уж еврейчика-то я всегда отличу, — ласково объяснила она мне. — Всегда отличу от кого угодно.

— Вы могли бы оказать неоценимые услуги Германии. Она перестала улыбаться:

— Вставай, черт тебя дери!

Я поднялся. Голова гудела как колокол. Прогулка за город удалась.

— Я был другом вашего племянника, — не додумался я сказать ничего умнее, что, впрочем, объяснимо — Берл приложился от души. В глазах до сих пор двоилось.

Она презрительно хмыкнула:

— Дюк был умный и ни с кем не водил дружбу, а уж тем более с еврейчиками.

— Если Дюк был умный, как же он позволил себя убить?

— Так ведь стреляли в спину! Если тебе известно, что его убили, ты должен знать, как это случилось.

— Его убил Ол Рубин?

Она ошеломленно уставилась на меня:

— Слушай, кто ты такой? Из полиции, небось?

Я покачал головой:

— Я представляю интересы людей, которых ваш племянничек надумал проверить на прочность. У вас он припрятал кое-какие ценные вещи. Ну, если конкретнее, пленки с фильмами. Если вы их отдадите, вам хорошо заплатят.

— Ничего не выйдет, мистер. Все, что Дюк здесь держал, здесь и останется. Будто у меня других дел нет, как только связываться со всякими разными проходимцами.

— Пять тысяч долларов на дороге не валяются.

— Где они, эти пять тысяч долларов?

— Я привезу их завтра же.

— Вот завтра и поговорим.

— Поговорим о фильмах с участием Керри Лэйн, не так ли? — уточнил я как бы невзначай.

— О чем, о чем? — переспросила она.

— О пленках, которые оставил здесь Дюк.

По ее глазам я заметил, что имя Керри Лэйн ей знакомо.

Она кивнула.

— Миссис Фентон, значит, пленки у вас?

Тут неожиданно оживился Берл:

— Эти пленки… пленки с голыми…

— Заткнись, — прошипела старуха.

— Фотографии или пленки, Берл? Пленки, которые показывают в кино?

— Не отвечай ему, Берл!

— Миссис Фентон, когда Дюк последний раз приезжал к вам?

— Месяц назад. Он меня часто навещал. Он мне как сыночек был родной…

Месяц назад? Я чуть не присвистнул. Выходит, Рубина одурачили дважды. Его заманили сюда, чтобы прикончить по дороге, вот оно что! А сначала его водил за нос Фентон, скрывал, где пленки. Бедного ублюдка дурили все кто хотел.

— Ну что, сам уберешься или попросить Берла тебе помочь?

— Сам, дражайшая миссис Раймонда, сам.

— Поучить его еще раз? — предложил Берл, всегда готовый услужить.

— Не надо. Он уходит.

Я сел в машину. Голова продолжала гудеть. Миссис Фентон и Берл смотрели на меня с крыльца, а я пытался понять, что же здесь произошло, в кошмарном этом Нью-Кингстоне. Тетушка Раймонда что-то сказала Берлу, тот взревел: «Да не трогал я их!..» — и бросился в дом, топоча, как слон.

Я повернул ключ зажигания, и верный «бьюик» унес меня из Нью-Кингстона в Маргарэтвиль, где я заглянул в аптеку-закусочную, уплел там две порции жареного картофеля с яичницей и беконом, выпил четыре чашки кофе и лишь после этого объявил сгоравшим от любопытства старцам, что миссис Фентон «необыкновенная, просто необыкновенная женщина». Было около одиннадцати, а Рубин явился ко мне в три — эти восемь часов показались мне восемью неделями. Дорожные рабочие на обочине шоссе только устраивались перекусить, а я — в своем пространстве и времени — уже закончил трудовой день и летел домой, в Санни-Сайд, одинокий ангел, выполняющий на грешной земле задание, смысл которого мне самому был до сих пор невнятен.


Четырьмя часами позже я плескался в ванне, на табуретке рядышком стояла, угадали, бутылка пива, репродуктор сообщил, что «Янки» чехвостят «Атлетику», этих горе-игроков со вставными глазами и протезами вместо рук (три — ноль!), а потом полилась нежная музыка. Телефон я предусмотрительно отключил. Все-таки Бог существует, потому что мистер Ливайн впервые за три прошедших дня наконец-то чувствовал себя человеком.

Понежившись таким манером в течение часа, я вылез из ванны, насухо вытерся махровым полотенцем, побрился, присыпал подмышки тальком и позвонил Китти Сеймор. Вкратце поведал о своих давешних приключениях и робко предложил вместе поужинать.

— Мне страшно, вдруг ты предложишь ещё и переспать с тобой, — засмеялась она.

— За это я готов даже заплатить.

— Как, Джек, ты теперь за это платишь? Очень интересно.

— Китти, ты у меня… это… из головы не выходишь. Так как насчет ужина?

— Дело в том, что вечером у меня гости, и я наготовила такое количество тушеной говядины, что хватит накормить армию русских. Может, почтишь нас своим присутствием?

— А что они за люди, твои гости?

— Несколько очень толковых ребят, военные журналисты, один бывший владелец ночного клуба, теперь он торгует дамским бельем, ну и две подруги-домохозяйки. Короче, люди поприличнее тех, с которыми ты имеешь дело ежедневно.

— Быть этого не может. Впрочем, приду. Когда сбор?

— В семь. Они не любят засиживаться, так что к полуночи мы останемся одни.

— Знаешь, я, наверное, буду сегодня очень усталым, но при известной доле сочувствия с твоей стороны…

— Ты получишь столько сочувствия, что девать будет некуда. Приходи поскорее.

Под жизнеутверждающую музыку из репродуктора я не торопясь оделся. Потом снова объявили спортивные новости, каковые оказались, увы, неутешительными: в конце восьмого периода левый филдер «Атлетики» выровнял счет, а в девятом «Янки» вовсе сникли, и под оглушительный рев трибун матч закончился победой «Атлетики». Когда наконец вернется с войны Димаджи?[5] Без него нам крышка.


Тушеная говядина была просто объеденье, да и компания подобралась действительно интересная, но я то и дело клевал носом и был ужасно рад, когда с порога прозвучали последние «скоро увидимся». Китти, закрыв за гостями дверь, повернулась ко мне:

— Надеюсь, ты не скучал?

— Нет, но я поднялся сегодня в три утра, колесил черт знает сколько времени из пригорода в пригород, дважды получил по тыкве, причем один раз весьма чувствительно, моего приятеля убили…

— Поэтому ты не в лучшей форме?

— Поэтому я не в лучшей форме.

Китти подошла ближе. Помада на ее губах была ярко-алая, а каштановые волосы стянуты узлом на затылке. В общем, смотрелась она великолепно, не хуже Энн Шеридан, с которой я все мечтаю познакомиться. Китти подошла совсем близко и принялась гладить мой многострадальный кумпол.

— Обожаю ерошить твою шевелюру, — сказала она.

— Эй-эй, поосторожнее! Последняя, кому вздумалось подшучивать над моей лысиной, заработала здоровенный фингал и…

— Ух, какой ты у нас суровый!

Она склонилась надо мной, и я перестал что-либо замечать вокруг. Впрочем, меня это вполне устраивало. Я шутливо чмокнул Китти в нос, а потом шепнул ей на ухо:

— Ты — чудо.

Такой волшебной ночи у меня не было с тех пор, как я развелся. Точнее, подобные ночи стали невозможны уже после полугода семейной жизни.

Боже мой, сколько энергии, нежности, щедрости и веселья! Я даже снял носки. Это я так выражаю полный восторг.


XII


Я страшно завидую сыщику Трэйси. Этот малый из комикса в комикс работает так, как мне и не снилось, и такой он весь целеустремленный, энергичный, с квадратным подбородком. Куда мне до него. Например, в тридцать восьмом меня наняла жена одного знаменитого киноактера (не буду называть имени, оно у всех на слуху). Она хотела застукать благоверного со спущенными штанами, чтобы иметь основания затеять бракоразводный процесс. И вот как на беду случилось мне где-то заправиться несвежим салатом, и у меня сделался сильнейший понос, в результате чего я постоянно терял из виду объект наблюдения. Стоило ему подойти к какому-нибудь подъезду и нажать на звонок, как в моем кишечнике возникало знакомое бурление и я сломя голову бросался в первую попавшуюся закусочную или парикмахерскую и там метался, как безумный, в поисках туалета.

С Трэйси такого не бывает. Что касается его дружка Пэта Паттона, вот с ним я бы сработался. Давно мечтаю заполучить в помощники крепкого ирландского парня. Только не на черно-белой картинке, а живьем.

Завтракали мы в постели, хихикая и вырывая друг у друга «Дейли». Завтрак приготовила Китти, а я вызвался помыть посуду. Когда я почти закончил это увлекательное занятие, она подошла ко мне сзади, обвила руками мой стройный стан и прижалась крепко-крепко. Я наскоро вытер руки, и мы снова вернулись в спальню. В полдень я собрался домой.

— Джек, теперь, когда я скомпрометирована перед всеми гостями, ты, надеюсь, мне позвонишь? — спросила Китти в дверях.

Я ущипнул ее за щеку. Я в самом деле был на седьмом небе от поднавалившего счастья.

— В следующий раз принесу тебе корзину цветов.

Погода выдалась пасмурная. Моросил дождик. Улицы были пустынны. До Санни-Сайда я добирался на тачке, по пути наблюдая запертые двери магазинов на Ист-Ривер, а также свою блаженную физиономию в зеркале над головой шофера. Боже мой, наконец-то воскресенье. Можно спокойно почитать газету, прихлебывая крепчайший яванский кофе. Во всех членах приятная усталость, каковая ощущается исключительно после любовных утех. Стало быть, жизнь прекрасна? Вдруг на глаза мне попался заголовок: «Найдено тело». Нет, ребята, жизнь — она такая, какая есть.

Итак, «НАЙДЕНО ТЕЛО. Оливия, штат Нью-Йорк. Вечером 23 июня в окрестностях города найдено неопознанное тело белого мужчины, возраст — приблизительно сорок. Шериф Уолтер Ранстед сообщил, что тело было обнаружено в дренажной трубе севернее Эзопова ручья. «Можно с уверенностью утверждать, что смерть наступила в течение последних 24-х часов», — заявил шериф Ранстед. Причины смерти устанавливаются. Полиция начала расследование».

Привет, Ол. Я включил радио, и Моцарт зазвучал в унисон с хрустящими тостами, которые я бойко отправлял в рот. Тут, как всегда не вовремя, зазвонил телефон. Я сказал с набитым ртом:

— А-о!

— Это Ливайн?

— У-у.

— Так вот слушай сюда, Ливайн. Или ты отваливаешь в сторону, или с тобой приключается то же, что с Рубином. С ним обошлись довольно круто. Так что не дури! — Голос был гнусавый и наглый.

— Со мной тоже обошлись не лучшим образом. Затылок до сих пор побаливает.

— С тобой обошлись по-божески, Ливайн, поверь на слово. — Связь была отвратительная — щелчки, потрескивание. — Короче, не путайся под ногами, приятель. Иначе будет еще больнее. — Он повесил трубку.

Я рассеянно проглядывал страницу объявлений. Вышел на экраны новый фильм с участием Бетти Грэйбл «Милашка». Очень кстати. Если пару месяцев не вылезать из кинотеатра, благо там есть сортир, может, и забудут про мистера Ливайна. Нужно звякнуть Батлеру. В театре его сейчас, конечно, нет. Попробуем застать дома. Скорее всего, с ним тоже побеседовали. А если еще не успели, нужно его предупредить.

Сладкоголосый юноша пропел в микрофон:

— С добрым утром, будущая кинозвезда!

— Передай трубку Батлеру, радость моя.

— Шефу нездоровится. Вы по делу?

— Скажи, что это Джек Ливайн.

— Шамес? — От восхищения он чуть не задохнулся.

— Он самый.

Я услышал, как юноша крикнул:

— Уоррен, это твой шамес! — Он прикрыл микрофон ладонью, с минуту слышались невнятные вопли. — Мы сегодня все утро ссоримся, — наконец сообщил мне юноша.

— В счастливых семьях это бывает.

— Ох, не говорите.

Трубку взял Батлер.

— Рад вас слышать, Джек, — сказал он мрачно.

— У вас плохое настроение?

— Джек, мне угрожали. Сегодня утром. Это было так мерзко…

— По телефону?

— Да.

— Смотрите, как они зашустрили. Пару минут назад мне тоже дали понять, что моя жизнь гроша ломаного не стоит.

— Боже мой, они и вам звонили?

— Да, требуют, чтобы я не совал нос в это дело. А вы им зачем понадобились?

— Посоветовали отказаться от ваших услуг.

— В противном случае?…

— Угрожали.

— Физической расправой?

Он подумал:

— Пожалуй. Мне было сказано: «Иначе пеняй на себя».

— Такой гнусавый голос?

— Да-да. Джек, что вы думаете по этому поводу?

— Дурака валяют, вот что я думаю. Сначала предлагают сделку, и я без толку катаюсь в Смит-таун. Теперь корчат из себя крутых парней. А что у них действительно на уме, пока неясно.

— Все это мне очень не нравится.

— Вы не знаете и половины того, что случилось. Вчера, в три часа утра, ко мне на квартиру заявился наш общий знакомец Ол Рубин. Он, представьте, опасался преследования. Такой до смерти перепуганный шибзик. Умолял отвезти его на границу штата, где на некоей ферме якобы спрятаны искомые пленки. Я согласился, и мы поехали, но в окрестностях Нью-Кингстона нас притормозил полицейский патруль. Заставили выйти из машины, обыскали. Потом мне на голову упал рояль, а когда я очнулся, от Рубина осталась только лужица крови величиной с ладонь.

— О, Джек, перестаньте!.. — простонал Батлер.

— Это жизнь, мистер Батлер. Я, конечно, извиняюсь, но вы наняли меня, чтобы я держал вас в курсе.

— Все правильно, только, пожалуйста, не так красочно…

— Ну а дальше — просто комедия. Я, между прочим, человек добросовестный и разыскал-таки эту ферму, где бывший напарник Рубина прятал пленки. Приезжаю, значит, туда, а навстречу выбегает старая ведьма с дробовиком, кличет на подмогу еще и телохранителя, тот очень охотно лупит меня по голове, но в конце концов мы заключаем перемирие, и выясняется, что старуха ни черта толком не знает. А еще я только что прочел любопытную заметочку в «Дейли»: обнаружен неопознанный труп и — какое совпадение — в тех же местах, где и мне досталось. Представьте, покойник забрался в дренажную трубу. Бьюсь об заклад, это Рубин.

— Его убили тоже вчера?

— Да.

— Почему же вы не позвонили сразу, как только вернулись? — вдруг взорвался Батлер. — Я вас нанял не для того, чтобы узнавать о подобных вещах просто потому, что к слову пришлось! Я вам плачу!

— Минуточку! Во-первых, вы уже имеете исчерпывающую информацию из первых рук. Во-вторых, все эти приключения по-своему увлекательны, но не продвигают наше расследование ни на шаг. В-третьих, когда я вчера добрался до дому, то едва соображал, с какого конца взять трубку. Не забывайте, что я дважды схлопотал по кумполу.

— Извините, Джек, это не из-за недоверия к вам. — Голос Батлера дрогнул. — Просто все это так мерзко…

— Я вам советую выходить из дома только в случае крайней необходимости. У меня подозрение, что это очень серьезные ребята, и, что самое противное, не понятно, чего они хотят. Есть у вас кто-нибудь, кто умеет обращаться с оружием?

— Да.

— Отлично. Пусть всегда будет рядом с вами.

— А как же вы, Джек? Вам не страшно?

— Мне платят за то, чтобы я был храбрым.

Теперь следовало предупредить Керри Лэйн, и я проклинал себя за то, что до сих пор не удосужился узнать номер ее телефона. На сей раз девчонке действительно грозила опасность, и тот факт, что от нее не было ни слуху ни духу отнюдь меня не успокаивал. Но предостеречь ее можно было только завтра, позвонив в театр. Сегодня оставалось лишь убеждать себя, что это воскресенье ничем не отличается от прочих, и никто вчера не бил меня по голове, и вообще я просто суматошный нью-йоркский еврей, не сидится мне на месте, вот я и бегаю из угла в угол в нижнем белье.


XIII


К вечеру «Янки» разнесли в пух и прах «Атлетику», а ко мне заглянул Эрвин Рэпп, сосед по площадке, и мы раздавили полдюжины пива, вспоминая добрые старые времена, когда все, ну абсолютно все было лучше, чем теперь. Эрвину, впрочем, живется не так уж плохо: недавно он заключил субконтракт на поставку морских бескозырок и клянется, что купит себе «паккард» сразу, как только кончится война. Красиво жить не запретишь. Потом позвонила Китти, и мы долго хихикали, как будто нам обоим было по двадцать и вчера мы трахались впервые в жизни. Ну да, как положено, где-нибудь на природе, в спальном мешке.

Но вот все-таки наступил понедельник, и вдруг история с пленками стала обретать законченный и совершенно неожиданный для меня смысл. Лучше бы он не наступал, этот понедельник.

В половине десятого я вошел в здание 1651, в котором арендую помещение под контору, позубоскалил с Эдди, пока поднимался на девятый, но дверь в приемную отпирал гораздо осторожнее, чем обычно. И тут же услышал странное постукивание за дверью кабинета.

Я вставил ключ в — замочную скважину так тихо, как только было возможно, ударил дверь плечом, одновременно выдернул из кармана кольт и, вопя: «Какого дьявола!», ввалился в… пустой кабинет. М-да, какой конфуз. Это нижняя планка шторы постукивала об оконное стекло, колеблемая волнами воздуха, которые гнал вентилятор. Я же, болван, и забыл его выключить. Смущенно крякнув, я сунул кольт в карман.

Звонить в театр было еще рано, поэтому я перелистывал газеты — ух ты, сыщик Трэйси целится в убийцу с треугольной головой! — и время от времени снимал трубку, отвечал клиентам. Сколько же у людей забот! Вот, например, один подозревал, что его жена крутит роман с директором частной школы, и желал установить наблюдение за домом этого директора. Я наотрез отказался, но продиктовал номера телефонов шамесов, о которых мне было известно, что они нуждаются в деньгах и не прочь были бы заняться непутевым педагогом. В одиннадцать я позвонил в театр, попросил к телефону Керри. Мне ответили: «Подождите!», а потом трубку взял помощник режиссера:

— Ее нет в театре.

— Не могли бы вы передать ей, что…

— Нет, не мог бы.

Я неожиданно для себя разозлился:

— Что это у вас все нет да нет?

— Нет, потому что она уволилась.

Я вдруг услышал, как громко у меня стучит сердце.

— Алло! Почему вы молчите? — напомнил о себе помощник режиссера.

— А когда она уволилась?

— Сегодня утром. Позвонила в театр и сказала, что вынуждена уехать к родителям.

— Что же там такое стряслось?

— Я и сам хотел бы это знать. Кажется, кто-то у нее заболел в семье. Она сказала, что вернется через пару недель, но в ее голосе я не почувствовал уверенности.

— То есть голос у нее был встревоженный?

Он задумался. Я слышал свое учащенное дыхание.

— Вы из полиции? — спросил он осторожно.

— Частный детектив. Керри наняла меня уладить одно пустяковое дело.

— Ей угрожает опасность?

— Нет-нет, ничего серьезного. А вы не знаете, куда именно она уехала?

— Понятия не имею, но мне сдается, что она родом из Филадельфии. Когда мы ездили с гастролями в Бостон, Керри несколько раз спрашивала меня, не собирается ли наш театр выступать в Филадельфии.

— А вам не показалось, что ей это пришлось бы не по вкусу?

— Представьте, да! У меня даже создалось впечатление, что, если бы мы действительно надумали там выступить, Керри немедленно взяла бы расчет.

И вот тут наконец меня осенило. И я затрепетал от возбуждения. И от страха за Керри Лэйн.

— Алло! Алло! — тревожился на том конце провода помощник режиссера. — Так, значит, по вашей части с ней все в порядке?

— Я еще не во всем разобрался, дружище. А что вы можете вообще о ней сказать? Как она себя вела последнее время?

— Керри? Да все переживала по поводу этой дурацкой роли, которая ей досталась. А я убеждал ее, что она еще себя покажет. А вы как считаете?

— Совершенно с вами согласен. Спасибо.

— Алло, шамес!

— Да-да, слушаю.

— Приглядывайте за ней. Она девчонка-то неплохая.

— Попробую. Еще раз спасибо.

Я бросил трубку, сорвал с головы сохатого шляпу, запер контору и побежал к лифту. Не отпускал кнопку вызова до тех пор, пока кабина не приползла на девятый. Двери открывались медленно, как в швейцарском банке.

— Не нужно так нервничать, мистер Ливайн.

— Эдди, я опаздываю на поезд.

Он обернулся и подмигнул:

— Обстановочка накаляется, мистер Ливайн?

— Не то слово. Скоро взорвемся. — Я даже не пытался скрыть волнение.

Он сначала завел старую свою песню:

— Мистер Ливайн, возьмите меня в помощники, а? — а потом обронил якобы невпопад: — Все возитесь с той кралечкой, что заявилась на прошлой неделе?

Я с изумлением на него уставился, и стервец понял, что попал в точку. Заулыбался, заулыбался — ну прямо рот до ушей.

— Я подумаю над твоим предложением, Эдди. Нюх у тебя есть, что да, то да.

Кабина остановилась.

— Приехали, мистер Ливайн! Только имейте в виду, у моих клиенток должны быть вот такие буфера!

— Ко мне другие не обращаются.

Мистер Ливайн — кумир мальчишек-лифтеров. Эх, знали бы вы, сопляки, какое открытие он совершил только что!


До ленча оставалось еще с полчаса, поэтому движение на улицах было умеренное — до вокзала я долетел на такси за пять минут ровно. Таксист номер 5322-106-8632 Луи Ламонт сперва развлекал меня, насвистывая: «Ленивая Мери, вставай, вставай», а потом морочил голову рассказом о двух неграх, которых вез вчера вечером:

— У одного черного на пальце было кольцо с бриллиантом. — Он повернулся ко мне. — И бриллиант был величиной с яблоко! Чтоб мне сдохнуть! — Он соединил большой и указательный пальцы в кружок, показывая размер бриллианта, и проехал под красный свет.

— Нарушаешь, Лу!

— Насрать.

Мне понравилось, как он водит, и вместо пятидесяти центов я отстегнул ему доллар. И припустил на платформу двадцать шесть, откуда в одиннадцать сорок отправляется поезд «Филадельфия — Балтимор — Вашингтон». Расписание-то я знаю назубок. В вагоне было людно, в основном солдаты, но я чудом успел занять местечко с краю напротив краснощекого толстяка в штатском. Мы сидели возле двери в сортир, а солдатики как сговорились — беспрерывно сновали по нужде, беспрерывно же толкая нас локтями и коленями. Мой попутчик представился: «Фред Гарнет, бизнесмен». А на его визитной карточке значилось: «Галантерейные товары». Пока я из разрозненных кусочков пытался составить цельную картину всей этой загадочной истории с Керри и ее пленками, поезд как всегда неожиданно тронулся с места. Фред тотчас довольно бесцеремонно пустился просвещать меня относительно возможностей в нынешнее время сколотить капиталец:

— Война-то кончается. Нужно пораскинуть мозгами, чем выгоднее заняться.

Я ответил:

— Угу.

Значит, так. Фентон и Рубин раскручивают девчонку. Их убивают…

— Я собираюсь вложить деньги в строительство. Знаете, такие сборные коробки… Моргнуть не успеешь, а домик уже готов — гоните денежки. Этот метод набирает силу, через пять лет, помяните мои слова, он себя окупит. Чего проще — ставь домик за домиком, — он хохотнул, — сам не заметишь, как станешь миллионером.

Надо было как-то его окоротить. Некоторые люди чувствуют, когда вам не до них. Фред Гарнет этой способностью не обладал.

— А чем вы занимаетесь? — поинтересовался он.

— Выполняю правительственное задание, — холодно ответил я.

— О-о! — протянул он с уважением. — За государственную службу надо держаться.

Я не ответил. Улыбка медленно сползла с его лица.

— Значит, государственная служба? Хм.

— Служба службе рознь, — сказал я, глядя на него с ненавистью. — С вашего позволения, Фред, я не стану распространяться на эту тему. Надеюсь, вы и так понимаете. — Я помахал перед его вытаращенными глазами просроченным полицейским удостоверением, которое кто-то когда-то подарил мне ради хохмы. Прежде чем Фред успел достать очки, я спрятал удостоверение в карман.

— Стало быть, контрразведка? Хм.

Я посмотрел на него многозначительно. Вообще это у меня плохо получается, и расколоть меня не способен только полный болван. На мое счастье Фред им был.

— Извиняюсь, — пробормотал он, вытащил какие-то свои бумаги и принялся учить их наизусть.

Таким образом у меня возникла возможность подумать. Я не силен в распутывании подобных дел, поэтому мне нужно было восстановить мысленно ход событий с самого начала. Итак: девчонка приходит ко мне и жалуется, что подверглась акту вымогательства. Порнофильмы. Она боится, что Батлер, узнав о них, выгонит ее из театра. Я отправляюсь в отель «Лава». Фентон мертв. Звонит Батлер. Он тоже подвергся акту вымогательства. Угрожают предать огласке факт, что в его театре кто-то снимается в порнофильмах. Я еду в Смит-таун, там пусто. Звоню Батлеру, он в отчаянии. Вырезка из журнала с губернатором Дьюи и банкиром Сэвиджем. И огромное количество газет… Ко мне является Рубин. Его убивают.

Звонки мне и Батлеру с угрозами. Кто же звонил? И зачем? Керри уезжает неизвестно куда. Возможно, в Филадельфию. Я еду почти наугад, но какое-то седьмое чувство говорит мне, что направление выбрано правильное.

Кажется, я, забывшись, размышлял вслух. Фред Гарнет внимательно слушал. Когда я очнулся и посмотрел на него, он вскочил как ошпаренный.

— Извините, я, наверное, вам мешаю, — пролепетал он, жалко улыбаясь, и заработал локтями, протискиваясь в тамбур. Молодой солдат, наблюдавший за нами, засмеялся. Я сохранял серьезное выражение лица, он же продето покатывался со смеху. Нога у него была в гипсе, но ведь он вернулся с войны живой, и все, что ни творилось вокруг, ему казалось страшно забавным. Конечно, он был прав, но и мне нужно было довести свои размышления до конца, нужно было придумать, каким образом возможно попасть на прием к банкиру Эли В. Сэвиджу. Вы его помните, это он обменивался рукопожатиями с губернатором Нью-Йорка Дьюи.

В окрестностях Филадельфии поезд ни с того ни с сего сбавил ход, а иногда и вовсе останавливался, словно переводя дыхание, потом снова полз вперед и опять тормозил. Солдаты громогласно ругались, я вторил шепотом. Было около двух, и у меня имелись веские основания опасаться, что Сэвидж уже закончил рабочий день и предается игре в гольф. Последние триста футов до вокзала поезд преодолевал со скоростью черепахи, продолжая радовать нас внезапными остановками, а двигаться он начинал всякий раз столь же внезапным рывком — все едва не падали со скамеек. В конце концов, отдуваясь и пыхтя, он добрался до перрона, и солдатики посыпались из вагонов как горох. Как назло, выход мне загородил плечистый парень в хаки — никак не мог стащить с полки чемодан, и, когда наконец я выпрыгнул на перрон и подбежал к телефонным кабинкам, все они были уже заняты. Я стремительно покинул вокзал и заскочил в ближайшую закусочную. Едва открыв дверь, я сразу поймал тревожный взгляд хозяина за стойкой. Кроме меня, белых в этом заведении не наблюдалось.

— Где у вас телефон?

— Вон там, справа, мистер.

— Он не сломан? — задал я глупый вопрос.

Хозяин демонстративно поджал губы и отвернулся. В самом деле, его можно было понять. Является неизвестно кто неизвестно откуда и с порога выражает сомнение, что в закусочной для цветных возможен исправный телефонный аппарат.

Я протолкался сквозь группу высоких чернокожих в заляпанных комбинезонах и белых кепках (маляры?). Аппарат был допотопной конструкции — микрофон вделан в корпус, к уху нужно прикладывать наушник. Наверное, изобретатель подарил хозяину закусочной опытный образец. Раскрыл бумажник, еще раз взглянул на Дьюи и Сэвиджа. Значит, президент правления Национального квакерского банка? По справочному узнал номер и, не долго думая, позвонил в этот самый банк и попросил соединить меня с этим самым Сэвиджем.

— Вам которого? — спросила меня женщина на том конце провода.

— В каком смысле? Мне нужен Эли В. Сэвидж.

— Старший или младший?

— А сколько лет младшему?

— Где-то около тридцати пяти. — Разговор у нас получался, как у подружек перед вечеринкой.

— Тогда мне нужен старший.

— Соединяю. Удачи вам.

Эта простая, общительная, демократически настроенная леди сейчас должна была переместить меня по ступенькам социальной лестницы круто вверх, выше рядовых клерков, гробящих жизнь над банковской цифирью, выше вкрадчивых чиновников из отдела ссуд и нервных вице-президентов, в те заоблачные сферы, где воздух так разрежен, что трудно дышать, и разговаривают с вами, если, конечно, снизойдут до разговора, ледяным и высокомерным тоном. Итак, меня соединили с секретаршей Сэвиджа.

— Президент правления банка Сэвидж, — строго сказала она.

— Могу я с ним поговорить? — бухнул я напрямик. Чем черт не шутит? А вдруг и правда могу?

— Простите, с кем?… — Она несколько опешила.

— С президентом Сэвиджем. У меня к нему важное дело.

— Слушай, видел вчера красавчика Рэя?

— Еще бы! Он выкинул того слабака за канаты!

Я зажал пальцем левое ухо. Да уж, не самое удачное место для серьезных телефонных бесед. Кто-то хлопнул меня по плечу. Огромный негр в кремовом костюме и красной рубашке улыбался и указывал на аппарат. Я прикрыл ладонью микрофон и сказал ему:

— Сейчас закончу.

Он, продолжая улыбаться, отошел к стойке.

— Вы меня слышите? — спросила секретарша.

— Да-да! Мне нужно поговорить с президентом.

— Ваше имя, род занятий.

— Джек Ливайн, частный детектив. Мне необходимо встретиться с президентом по делу, которое затрагивает его интересы.

— Понимаю, — сказала она.

Ни черта ты не понимаешь.

— Соединяю вас с личным секретарем президента. Ждите.

— Послушайте, ведь я звоню вам из… — Снова хлопок по плечу. На этот раз красная рубашка улыбалась менее дружелюбно. Я, впрочем, тоже.

— Алло, — произнес надменный женский голос.

Я терпеливо повторил:

— Меня зовут Джек Ливайн, я частный детектив из Нью-Йорка, специально приехал в Филадельфию, чтобы встретиться с президентом Сэвиджем по чрезвычайно важному делу.

Мои слова не произвели на нее впечатления.

— Мистер Ливайн, расскажите вкратце суть вашего дела. Я личный секретарь президента и, поверьте, обладаю достаточными полномочиями. В какой мере ваше расследование касается президента Сэвиджа?

Я постарался придать голосу трагическую серьезность:

— Мое расследование касается дочери президента. Она среагировала моментально:

— Извините, мне трудно в это поверить. Всего хорошего.

Я, наверное, с полминуты ошарашенно слушал длинные гудки, пока не почувствовал спиной жаркое дыхание красной рубашки. Отдал ему наушник.

— Похоже, тебя щелкнули по носу, — сказал он добродушным басом.

— Все, кому не лень, щелкают меня по носу.

Он засмеялся, покачал головой и обернулся к хозяину закусочной:

— Эй, Джордж, этого белого все обижают! Покорми его!

Я и в самом деле проголодался, поэтому спросил у красной рубашки, что он посоветовал бы мне заказать.

— Привет, крошка, — сказал он в микрофон. — Нет, я у Джорджа. Погоди минуту. — Он опять улыбнулся. — Самый вкусный в Филадельфии сандвич с яичницей — здесь!

Я послушался его совета и не пожалел — это действительно был всем сандвичам сандвич, никогда не доводилось употреблять в пищу ничего подобного.

Не знаю, чем его начинил старина Джордж, но мне казалось, что я пожираю огонь. Удовлетворенно отрыгивая, я вывалился на улицу. Во рту все так пылало, что мне было не до мальчишек-газетчиков, наперебой предлагавших свежую филадельфийскую прессу, не то что до банкира Сэвиджа. Тем не менее, я направился к Национальному квакерскому банку.


XIV


Банк размещался на Честнат-стрит, в пятнадцатиэтажном здании из серого известняка. Я, разумеется, понимал, что попасть на прием к Сэвиджу сумею лишь при исключительно счастливом стечении обстоятельств. Но болтаться по вестибюлю, дожидаясь, когда они, эти обстоятельства, сложатся соответствующим образом, у меня не было времени. К тому же я сразу чем-то не понравился охраннику, и он следил за каждым моим движением. Нет, приятель, бомбу я бросать не намерен, а вот жевательную резинку и газету в киоске куплю. Успокоился? Охранник подошел к швейцару и что-то сказал ему на ухо. Я понял, что пора или вообще отсюда уматывать, или хотя бы для виду подняться лифтом на какой-нибудь этаж. Но уж если подниматься, то сразу на пятнадцатый, где расположен, так сказать, мозговой центр. Продержаться там дольше двух минут, прежде, чем меня спустят с лестницы, я рассчитывал лишь при условии, что удастся моя уловка, такая, впрочем, примитивная, что мне самому было стыдно — неужели я не способен придумать ничего поинтереснее?

Итак, я ослабил узел галстука, заломил шляпу на затылок, напустил на себя простецкий вид и, когда двери на пятнадцатом раздвинулись, тоже раздвинул рот в белозубой улыбке и вышел аккурат лицом к лицу с суровой брюнеткой, каковая тут же приготовилась держать оборону за секретарским столом.

Ковер здесь был такой мягкий, что я шел, как на пружинах. Ну и, понятно, панели из темного ореха, и охотничьи сцены в золоченых рамах, и приятное освещение — все как полагается. Приемная, кстати, вполне скромных размеров. Ничего общего с автостоянкой Батлера.

Брюнетка смотрела на меня настороженно. Над ней висел сам Эли В. Сэвидж, весьма и весьма живописный, со сложенными на груди ручками, на фоне портьер из алого бархата.

Он тоже смотрел на меня. Волосы его, разделенные посередине пробором, развевались, как маленькие орлиные крылышки. На медной табличке под портретом была выгравирована надпись по-латыни, в переводе, наверное, означающая: «Ваши платежи запаздывают».

— Чем я могу быть вам полезна? — спросила брюнетка, а выражение ее лица говорило совсем другое: «В лучшем случае ты посыльный, но скорее всего, просто ошибся этажом».

— Пожарная инспекция, мэм. — Я издали показал ветхое удостоверение, которое позаимствовал холодным зимним утром сорок второго у застреленного на крыше пожарного инспектора. Он сам был виноват — спутался с отъявленными негодяями, вот и кончил плохо, поэтому я присвоил его корочки безо всяких угрызений совести. Пару раз они меня уже выручали. Лоуренс Д'Антонио, номер 3674.

— Что вы собираетесь инспектировать?

— Да обычное дело, мэм. Санитарные условия, состояние противопожарный средств. Может, выявим какие-то недосмотры в конструкции здания.

— Я имею в виду — где именно?

— А везде, мэм, везде. Держу пари, давненько никто из нашего ведомства к вам не заглядывал. — При моей удачливости дело вполне могло обстоять и так, что пожарники ушли отсюда за час до моего появления. Нет, брюнетке об этом ничего не было известно. Я задышал свободнее.

— Пожалуй, вы правы. Подождите минуту. — Она взяла трубку внутреннего телефона, набрала три цифры: — Мэджи, здесь у меня пожарный инспектор. Мы ведь не проводили инспекцию в этом году? — В течение нескольких секунд она слушала, потом взглянула на меня: — Вы по вызову?

Я снисходительно улыбнулся и для солидности вынул блокнот:

— Нас не вызывают, мэм. Мы сами приходим. Уж так заведено. Ох, извините. — Я снял шляпу. Наглость моя уже превысила все мыслимые пределы, но брюнетка и это проглотила. Она сказала в трубку:

— Он говорит, что они приходят без вызова. Так у них заведено.

Я осматривался, покачивал головой, изображая простодушное восхищение охотничьими сценами. Брюнетка предложила мне сесть:

— Личная секретарша президента сейчас выйдет. Вы застали нас совершенно врасплох.

— Это уж такая у нас тактика, — хохотнул я и сел в тугое кожаное кресло.

Из лифта вышли двое седовласых, величественных. Я молниеносно перевел взгляд на портрет — увы, ни один из них не был Эли В. Сэвиджем. Брюнетка приветствовала обоих довольно сдержанно:

— Добрый день, мистер Миллер. Добрый день, мистер Сэмпсон.

Они мельком взглянули на меня, поняли, что я для них не представляю интереса, и сделали над брюнеткой вираж.

— Кэй, президент у себя? — спросил Миллер.

— У себя, но просил сегодня не беспокоить.

— Понятно. — Мистер Миллер тотчас расстроился, зато мистер Сэмпсон на глазах повеселел. Не проронив больше ни звука, друзья разошлись в противоположные стороны коридора. Я положил ногу на ногу. Может быть, Сэвидж и ночует в банке?

Тут дверь слева от брюнетки отворилась, и в приемную вошла ослепительная мисс лет пятидесяти в твидовом костюме, с фиолетовыми волосами и очками на шнурке.

— Мэдж Дархэм, личная секретарша президента, — затеяла знакомить нас брюнетка. — Мэдж, это мистер…

— Д'Антонио. — Я повторил фокус с удостоверением. — Надеюсь, я не отниму у вас много времени.

— Вы уверены, что вам нужно провести инспекцию именно сегодня, мистер Д'Антонио? — без околичностей спросила мисс Дархэм.

— Извините, но таков порядок. Я уже говорил. Ничего не поделаешь.

— Хорошо. Я тоже считаю, что следует придерживаться заведенного порядка, — сказала она, изо всех сил стараясь выглядеть любезной. (Напрасные старания.) — Но может быть, нет особой необходимости инспектировать кабинет президента? У него чрезвычайно важное совещание, и продлится оно, я полагаю, еще несколько часов.

Я улыбнулся понимающе:

— У такого человека, как мистер Сэвидж, на счету каждая секунда. Разумеется, мы не станем его отвлекать.

Она вздохнула с облегчением:

— Я была бы вам за это весьма признательна.

Вот как мило мы договорились. Мисс Дархэм открыла дверь, через которую вошла в приемную, приглашая меня следовать за ней, и мы очутились в длинном коридоре с ковровой дорожкой и морскими пейзажами на стенах.

Я снова принялся восхищенно крутить головой, и мисс Дархэм сочла нужным заметить:

— Президент лично собирал эти картины. Он у нас заядлый коллекционер.

— Вижу, вижу. Но ведь он не только, как говорится, гребет под себя, но еще и щедро жертвует в пользу разных организаций, — с восторгом подхватил я. — Мои товарищи по Республиканской партии отзываются о нем с благодарностью.

— Вы республиканец? — с умилением проворковала она.

— Разумеется. Если бы не мистер Сэвидж, мы бы здесь, в Филадельфии, совсем зачахли.

— И не только в Филадельфии, уверяю вас.

Мы прошли через огромный зал с окнами от пола до потолка. Весь город отсюда был виден как на ладони. Три секретарши в наушниках, подключенных к диктофонам, стучали на пишущих машинках, перебирая с жуткой скоростью всеми десятью пальцами одновременно, так мне, по крайней мере, показалось. Одна из них была такая пышная, такая — я невольно замедлил шаг — блондиночка в расстегнутом пиджаке, под которым синий тугой свитерок был совершенно очевидно тесен ее аппетитным формам. Несомненно, старший Эли готовил ее в помощницы младшему. Она посмотрела на меня и облизнулась. Я чуть не застонал. У ее подруг внешность была менее возбуждающая — лица как печеные яблоки и глаза как стеклянные бусинки. Подруги всматривались в клавиатуру, ничего вокруг не замечая.

— А это мой кабинет, — гордо пояснила мисс Дархэм, вводя меня в небольшое помещение. На стеклянной двери я прочел надпись: «Посторонним вход запрещен».

— Миленькое гнездышко. И, что самое главное, соблюдены все требования противопожарной безопасности, — похвалил я, вытаскивая блокнот. — Если вы не возражаете, я сначала займусь коридорами. Где тут у вас пожарные лестницы?

Она побледнела:

— Пожарные лестницы? Уверяю вас, с ними все в порядке.

— А я в этом и не сомневаюсь. Но вы же понимаете… Я обязан проверить.

— Ах, ну да, конечно. Извините. — Мисс Дархэм так сильно закусила нижнюю губу, что на ее лице появилось страдальческое выражение. — Одна лестница — на той стороне здания, там, где расположены кабинеты мистера Миллера и мистера Дэвиса.

А если двигаться по коридору вдоль западной стены до окна с надписью «Аварийный выход», то там установлена лестница, предназначенная… — Мисс Дархэм запнулась, не решаясь разгласить самый важный банковский секрет.

— Для президента?

— Да! — с отчаянием в голосе прошептала она.

— Прекрасно. — Я закрыл блокнот. — Ну что же, не смею больше занимать ваше драгоценное время.

Я вышел, не закрыв за собой дверь, подмигнул блондинке и вдруг резко обернулся — все, что я увидел, был каблук мисс Дархэм, а вот уже и он исчез за дверью, ведущей из ее кабинета в кабинет президента Сэвиджа. Отличная секретарша была у президента, согласитесь.

Я с трудом подавил в себе желание немедленно ринуться к пожарной лестнице. Мало ли кто еще мог проявить интерес к моей персоне, поэтому следовало минут двадцать позаниматься пантомимой под кодовым названием «пожарная инспекция». Я с умным видом обстукивал стены, состригал с ковра волокна якобы на предмет лабораторного анализа, засовывал их в специальный конвертик, даже заглянул в сортир и, багровый от натуги, ползал там на коленях, — одним словом, создавал видимость полезной деятельности. Никто не обращал на меня ни малейшего внимания. Только мисс Дархэм, добрая душа, однажды разыскала меня в каком-то тупике, пресмыкающегося на ковре с лупой, и спросила, не желаю ли я выпить чашечку кофе. Нет-нет, большое спасибо, работа прежде всего.

Я постучался к мистеру Миллеру, и мне было разрешено проникнуть через окно в его кабинете на пожарную лестницу, в результате запутался в проводке и чертовски больно ушиб колено, еще не забывшее булыжник в придорожных травах поблизости от Нью-Кингстона. Потом вернулся в коридор и на глазах у брюнетки долго рассматривал огнетушитель, делая в блокноте подробные записи. На этом, собственно, моя фантазия относительно деятельности пожарного инспектора истощилась, я вышел на лестничную площадку, прикрыл за собой дверь, сел на ступеньку и минут десять размышлял.

Потом встал и двинулся наконец к пожарной лестнице, предназначенной для президента Сэвиджа. Вот тогда и началась самая потеха.

Пробраться туда можно было, лишь обманув бдительность мисс Дархэм. К счастью, наружный коридор шел вдоль большого зала (с блондинкой), а потом под прямым углом сворачивал параллельно внешней стене президентского кабинета.

Сторожевой пост мисс Дархэм располагался вплотную к его внутренней стене и соединялся с ним дверью. Так что заметить меня она никак не могла, для этого ей пришлось бы специально выйти в наружный коридор.

Быстрым шагом я пересек пространство большого зала. Дверь в кабинет личной секретарши была закрыта. Длинный коридор, как она и объясняла, упирался в окно с порыжевшей надписью «Аварийный выход». Я попытался поднять раму, и она неожиданно легко заскользила вверх, значит, ролики были смазаны недавно. Высунул голову, и тотчас в левый глаз попала соринка. Уголком носового платка удивительно ловко (что это со мной случилось?) извлек частичку шлака, крупную, как снежинка. Завел правую ногу за выступ окна и уселся верхом. Повернулся к окну лицом, перенес через карниз левую ногу. Рама опустилась, а мистер Ливайн спрыгнул на площадку пожарной лестницы, предназначенной для эвакуации президента, и очутился в сорока футах от окна его кабинета.

Это была задняя стена Национального квакерского банка, кирпичная, покрытая черным бархатом сажи. Снизу поднимался монотонный гул вентиляторов, как обычно во внутренних дворах учреждений. Ну и конечно, струились снизу запахи из столовой: пахло жареным мясом, не успевшим остыть с утра. М-м! Я вспомнил незабвенный сандвич Джорджа, проглотил слюну. Пришлось себя одернуть и вновь сосредоточиться на роли пожарного инспектора. Извлек из кармана пилочку для ногтей, поскоблил перила — проверил, насколько они проржавели. Осторожно попрыгал на одном месте — испытал лестницу на прочность. Наблюдай кто-нибудь за мной со стороны, вряд ли мои действия показались бы ему убедительными. Не уверен, что именно так ведут себя пожарные инспекторы. Лысый толстяк сердито топает ногами по железной площадке — вот как это выглядело. Я уже собрался записать в блокнот: «Пожарные лестницы в удовлетворительном состоянии», как вдруг возле меня что-то звонко клацнуло, и в следующее мгновение я почувствовал, что покрываюсь натуральным холодным потом. Дело в том, что за мной, оказывается, и впрямь наблюдали. Мало того, я произвел на наблюдателя такое отвратное впечатление, что он, не долго думая, вознамерился меня пристрелить.

Только не спрашивайте, кто это был. Я не видел этого негодяя ни тогда, ни после. Но могу поклясться, ему отвалили приличную сумму за то, чтобы он возненавидел меня лютой ненавистью.

Мне еще повезло — я как раз отклонился всем туловищем вправо, когда пуля отколола увесистый кусок от стены напротив того места, где несколько секунд назад билось любвеобильное и доверчивое сердце мистера Ливайна. Сначала мне пришло в голову, что кто-то таким странным способом пытается обратить на себя мое внимание. Чтобы дать ему понять, что он этого добился, я изо всех сил саданул кулаком по рифленому полу площадки (вы, конечно, догадались, что я лег). Вторая и третья пули ударили в стену на фут выше моей макушки. Я вскочил, пробежал три-четыре шага, намеренно сотрясая лестницу снизу доверху. Четвертая прожужжала так близко от моего уха, что зловещий этот звук помнился мне еще неделю. Я позорно встал на четвереньки, но продолжал продвигаться к окну Сэвиджа. Неужели он не слышит выстрелы и грохот, который я поднял, топоча по листовому железу? Двор был гулкий, ниже этажом из окон уже раздавались недоумевающие голоса служащих. Я на секунду замер, потом стремительно вскочил — пуля раздробила кирпич в дюйме от моего виска — и, как лягушка, прыгнул вперед. В трех футах от себя за стеклом я увидел великого человека — впервые не на портрете или журнальном снимке. Этот, по моей версии, серый кардинал Республиканской партии, абсолютно бесстрашно всматривался через стекло во двор, пытаясь понять, что там происходит. Он открыл окно в тот самый момент, когда я завопил: «Осторожнее!» Шестой выстрел разнес вдребезги верхнее стекло, но банкир остался цел. Я перемахнул через подоконник и, рухнув на Сэвиджа, повалил его на пол.

— Черт бы вас побрал, кто вы такой? — взревел он. — Лежите! — прикрикнул я на него. — Там снайпер! Наши сердца стучали в такт, как барабаны, — при других обстоятельствах это было бы даже забавно. Наконец где-то во дворе завыла сирена. Еще один выстрел разбил нижнее стекло, осыпав нас осколками.

— Что это означает? — пробормотал Сэвидж. Он пребывал в некоторой растерянности, но держался молодцом. Мы полежали еще какое-то время. Потом он сказал:

— Пожалуйста, слезьте с меня, — и я откатился в сторону. И только тогда заметил Керри Лэйн, она, оказывается, пряталась за диваном.

— Привет! — сказал я ей. Выходит, интуиция меня не подвела.

Она слабо улыбнулась в ответ:

— Вы все-таки меня нашли.

Сэвидж смотрел на нас с изумлением:

— Анна, ты знаешь этого человека?

Она начала выползать из-за дивана, когда распахнулась дверь и в кабинет ворвалась Мэдж Дархэм.

— Там стреляют! О Боже!.. — Она увидела разбитое стекло и трех людей, распластавшихся на полу. — Мистер президент, с вами все в порядке?

— Да-да, — раздраженно ответил Сэвидж, поднимаясь и отряхиваясь. — Мэдж, опустите, пожалуйста, шторы. Только не стойте напротив окна.

— Обстрел, похоже, прекратился, — сказал я.

Мэдж Дархэм почему-то на цыпочках подошла к столу Сэвиджа и нажала на кнопку. Металлические шторы опустились.

— Вызвать полицию? — спросила она.

Сэвидж посмотрел на меня. Я отрицательно мотнул головой.

— Не надо, Мэдж. Лучше вызовите рабочих, пусть немедленно вставят стекла. А если все-таки придут из полиции, скажите, что я занят и приму их завтра. — Сэвидж опять посмотрел на меня, я улыбнулся и кивнул. Мы отлично понимали друг друга.

Мэдж повернулась ко мне и сказала негодующе:

— Никакой вы не пожарный инспектор!

— Это верно.

Она выглядела удрученной.

— Мэдж, — у Сэвиджа был хорошо поставленный голос, с властными нотками, — вы никому не должны говорить о том, что здесь произошло. И займитесь стеклами не откладывая.

— Хорошо, мистер президент, — кивнула Мэдж и вышла.

Сэвидж грузно опустился на диван. Девушка, которую я знал под именем Керри, села рядом с ним. Я выбрал кресло.

— Анна, кто этот человек?

— Это частный детектив, я наняла его в Нью-Йорке.

— Он в курсе дела?

Очень милая манера разговаривать. Ну да, шамес, он ведь вроде горничной. Можно в его присутствии вести себя так, будто он — пустое место.

— Не очень.

— Отчего же? Весьма и весьма в курсе, — сказал я, и Керри, она же Анна, обернулась ко мне:

— Мистер Ливайн, вам удалось получить дополнительные сведения?

— Да, и это явствует из факта моего здесь появления. Каким-то людям просто позарез нужны ваши пленки, и они ни перед чем не остановятся. Надеюсь, вы в этом уже убедились?

— Вполне, — прорычал Сэвидж. — Ладно, хватит сотрясать воздух. Сначала я хочу вас поблагодарить, вы спасли мне жизнь. Спасибо. Во-вторых, расскажите, что вам известно об этом деле и в чем вы видите трудности. И в-третьих, за каким дьяволом вас понесло на пожарную лестницу?

Я слушал и невольно любовался Эли В. Сэвиджем. Все-таки верно замечено, что образ жизни накладывает отпечаток на внешность. Образ жизни президента правления Национального квакерского банка был исключительно здоровый — об этом свидетельствовали и его глаза цвета морской волны, и благородная седина на висках, и свежая кожа лица, и точеный нос, и волевой подбородок. Костюм на нем сидел как влитой и стоил не менее трехсот долларов. У него было подтянутое, тренированное тело. Одним словом, воплощение американской мужественности.

Я набрал воздуху в легкие и начал не спеша:

— Во-первых, благодарить меня не за что. Если бы я не вылез на пожарную лестницу, ваша жизнь не подверглась бы опасности. По крайней мере, сегодня. Во-вторых, меня зовут Джек Ливайн, точнее, Джекоб Ливайн, девятьсот шестого года рождения, частный детектив, живу и работаю в Нью-Йорке, а в данное время выполняю поручение вашей дочери… — Я, что называется с хитрецой, посмотрел на них обоих: — Ведь я угадал, не так ли? Это ваша дочь?

— Да, Анна Брук Сэвидж, — нетерпеливо подтвердил банкир.

— Ваша дочь стала объектом вымогательства и обратилась ко мне за помощью. Она боялась, что директору театра-буфф сообщат о ее сомнительных достижениях в области киноискусства. Как я теперь понимаю, вам до поры тоже ничего не было об этом известно. Но потом кто-то позаботился, чтобы вы узнали… И вот вашей дочери после долгого отсутствия пришлось вернуться под родительский кров.

Анна Брук Сэвидж, хористка, потупилась.

— А на пожарной лестнице я оказался по той простой причине, что иначе мне было никак не пробиться к вам на прием. У вас очень хорошая секретарша, мистер Сэвидж.

Он позволил себе улыбнуться:

— Мы работаем вместе довольно давно. Она преданная и храбрая женщина.

— Безусловно, — согласился я.

— Как же вы догадались, что я здесь, мистер Ливайн? — спросила Керри, она же Анна. Под глазами у нее были темные круги. Возвращение в Филадельфию явно ее не радовало.

Раздался стук в дверь, и Сэвидж приложил палец к губам. Вошли двое рабочих со стеклами, за ними следом мисс Дархэм.

Сэвидж встал:

— Давайте перейдем в столовую. Мэдж, сварите нам, пожалуйста, кофе.

— Звонили из полиции, — тихо сказала секретарша.

— И?…

— Человека с винтовкой видели на соседней крыше. Но он удрал.

Сэвидж выразительно посмотрел на меня, потом жестом указал на дверь в углу кабинета. Вчетвером мы вошли в небольшую, но прекрасно обставленную комнату с резным ореховым столом и хрустальной люстрой.

— В тесноте, да не в обиде, — не удержался я от замечания.

Мы сели за стол. Мисс Дархэм удалилась в кухню.

— Анна вас о чем-то спросила, — напомнил Сэвидж.

— Она спросила, как я догадался, что ее нужно искать здесь. Помощник режиссера в театре-буфф сказал мне, что девушка едва не падала в обморок, когда заходила речь о гастролях в Филадельфии. Я связал этот факт с ее внезапным отъездом, а еще у меня имелось вот что. — Я достал из бумажника вырезку. — Я нашел это в квартире вымогателей на Лонг-Айленде. Понимаете, у меня не укладывалось в голове, что уже двое убиты только лишь из-за того, что шантажировали обычную хористку.

— Двое? — побледнев, спросила Керри-Анна.

— В ночь с пятницы на субботу ко мне домой прибежал некто Ол Рубин, он трясся от страха и предлагал показать, где спрятаны пленки. Спустя пять часов он был убит, а несколько позже мне удалось установить, что местонахождение пленок ему не было известно, его самого водили за нос.

— Рубин… — задумчиво повторил Сэвидж.

— Вы его знали?

— Человек с таким именем… или очень похожим… звонил мне четыре дня назад.

— Он и вам угрожал?

Сэвидж посмотрел на Анну, Анна — на меня, я — на Сэвиджа.

— Расскажи ему, отец. Ему можно доверять.

— Как и другим твоим друзьям, Анна? — язвительно осведомился Сэвидж.

— Отец, ну сколько можно!.. — вспыхнула Анна. — Мистеру Ливайну вряд ли интересно быть свидетелем семейных сцен!

Я вдруг вспомнил Кэт Хепберн из «Филадельфийской истории» — в этом фильме была похожая ситуация, и мне искренне захотелось, чтобы у Анны Сэвидж ее приключения закончились благополучно.

— Все это напоминает притчу о блудном сыне, — сказал я как можно более невозмутимо. — Я сталкиваюсь с этим чуть ли не ежедневно. У вас замечательная дочь, мистер Сэвидж. Поверьте, по роду занятий мне необходимо разбираться в людях, и я таки в них разбираюсь, иначе моя карьера частного детектива закончилась бы к тридцати пяти годам. Так вот, Анна действительно совершила ошибку, но ведь это же вполне естественно для девушки, которая с детства жила на всем готовеньком. Конечно, ей это осточертело и захотелось попробовать жить самостоятельно. А вот что нетипично в поведении вашей дочери, так это желание справиться своими собственными средствами, чтобы не дай Бог не скомпрометировать имя отца. Подумать только, мне пришлось вылезти на пожарную лестницу и выдержать артиллерийский обстрел, по силе, между прочим, превышающий все, что досталось Четвертой армии. — Анна фыркнула. — И лишь тогда я узнал наверное, что она является вашей дочерью. Вы можете ею гордиться, мистер Сэвидж. Это я вам серьезно заявляю.

Занавес. Мистер Ливайн закончил.

— Ну хорошо. — Сэвидж смущенно кашлянул. — С этим разобрались. Итак, вы частный детектив. Отныне можете считать себя моим особо секретным агентом. Все, что я вам сейчас сообщу, должно остаться между нами. Если вы даже во сне обмолвитесь…

— Уловил. Не обмолвлюсь.

Мисс Дархэм внесла серебряный поднос, на котором стояли серебряный кофейник и чашечки из китайского — какого же еще! — фарфора.

— Она знает?… — тихо спросил я.

— Абсолютно все, — ответил Сэвидж.

Мисс Дархэм разлила в чашки кофе и поцеловала Анну в щеку. Та всхлипнула.

— Миссис Сэвидж умерла, когда Анне было десять. Мэдж заменила ей мать.

— Когда Анна убежала из дома… — начала мисс Дархэм, но банкир грозно посмотрел на нее. — Извините, — прошептала она и быстро вышла из комнаты.

Кофе мы пили молча. Потом Анна смахнула слезинку и улыбнулась мне.

— Все образуется, — сказал я.

Сэвидж вытер рот платком:

— Ну что же, поговорим о деле.

— С удовольствием.

— Отлично. История, вкратце, такова. Вымогатели угрожали Анне, но метили, разумеется, в меня. Угрожали предать огласке эти дурацкие фильмы. Представляете, опорочить двухсотлетнюю безупречную репутацию Сэвиджей!

— Они требовали денег?

Сэвидж усмехнулся:

— Совсем напротив, они требовали, чтобы я не давал денег Республиканской партии. Ведь в предвыборной кампании от меня многое зависит. Я поддерживаю Томаса Дьюи. Съезд партии начался сегодня утром, в Чикаго. Завтра, двадцать седьмого, я лечу туда, и ожидается, что Том получит номинацию в первом туре. Тогда мы приведем в движение все рычаги и начнем бороться по-настоящему! — Последние слова он подкрепил ударом кулака по столу. — Рузвельта избирали трижды, то есть более чем достаточно. Четвертый срок — это уже просто немыслимо. Черт побери, в конце концов у нас не монархия, а демократия!

Я обвел глазами комнату:

— Великолепная люстра.

Сэвидж недовольно поднял брови:

— Послушайте, Ливайн, мне наплевать, разделяете вы мои политические взгляды или нет. Речь идет об элементарном вымогательстве, которое необходимо пресечь.

— Согласен на все сто процентов. Честно говоря, политика меня вообще не интересует. Когда люди останавливают свой выбор на мне, все деньги я жертвую в пользу мистера Ливайна. Вы поддерживаете Тома Дьюи, и я не имею ничего против. По крайней мере, методы у него сравнительно вегетарианские. Платите, и я буду работать на вас.

— Вот это правильный подход, — одобрительно заметил Сэвидж. — Никто не заставляет вас любить Дьюи, он, как все, не лишен недостатков. От вас требуется профессионально делать свое дело, вот и все.

— Можете не сомневаться, сделаю все от меня зависящее.

— Ну и прекрасно. Теперь относительно оплаты. Мои условия: тысяча долларов на расходы и еще полторы по завершении дела.

Ничего себе! За весь прошлый год я столько не заработал. Фантастика. Но ведь и банкиры, прямо скажем, не часто обращались ко мне за услугами. Точнее, ни разу.

— Я вам вот как отвечу, мистер Сэвидж. Давайте мне сейчас триста, а остальные две двести — потом, когда разберемся с этими ребятами.

— Боитесь сразу все потратить? — улыбнулся банкир Эли В. Сэвидж, всегда готовый принять деньги на хранение.

— Нет, просто ваша дочь выплатила мне двадцать, а я дважды получил по голове, стало быть, кое-что от Сэвиджей мне, конечно, причитается, но и наглеть тоже не следует.

Анна засмеялась. Сэвидж засмеялся. Засмеялся и я. Впрочем, нельзя сказать, чтобы мы надрывали животики.

— Они назначили вам срок для принятия решения, мистер Сэвидж?

— Две недели.

— Уже неплохо. У нас есть время. Теперь ответьте мне, пожалуйста, на главный вопрос: что конкретно я должен сделать?

— Добыть фильмы, — сказала Анна.

— Да, пожалуй, — подтвердил Сэвидж. — Если это возможно. Понимаете, мне нельзя выходить из игры. Я имею в виду предвыборную кампанию. У меня есть серьезные шансы получить пост в кабинете Дьюи. Нужно выяснить, кому выгоден этот шантаж, и так их припугнуть, чтобы впредь было неповадно. Дьюи нажил уйму врагов, пока занимал должность прокурора округа, и мафия знает, что, если его выберут, ФБР начнет с ней борьбу не на жизнь, а на смерть. Я уверен, что это происки мафии, но, увы, сам ввязываться в драку не имею права.

— И это весьма мудро с вашей стороны, мистер Сэвидж, но что я могу сделать в одиночку против мафии?

— Ну, у вас же, несомненно, имеются связи. Вот их и используйте. — Сэвидж внезапно встал. — Мое имя должно остаться чистым. Сделайте так, чтобы они зарубили это себе на носу. Я понимаю, задача перед вами стоит не из легких. Но вы получите хорошие деньги. — Он протянул мне руку: — Желаю удачи. Приступайте не мешкая. Завтра я лечу в Чикаго и буду там до четверга.

Отель «Пионер», тысяча сто пятнадцать. Жду от вас известий.

Вот как у него все получилось складно — заплатил энное количество баксов и остался в стороне, а мне теперь хоть самому стреляйся, потому что, если его догадка насчет мафии верна, меня так или иначе наверняка угробят. Но почему-то я сомневался, что в этом деле замешана мафия.

— Если я успешно выполню ваше поручение, замолвите словечко перед Дьюи, пусть назначит меня шефом ФБР. Гувер уже стар.

Сэвидж на миг задумался:

— Вы это серьезно?

Я кивнул и направился к двери.


XV


Один выглядел как Тони Галенто после двухнедельного запоя, другой размерами напоминал тот самый сборный домик, на строительстве которых намеревался разбогатеть Фред Гарнет (помните такого?). Они стояли, облокотившись на длинный черный «паккард» посреди моего тихого вечернего Санни-Сайда.

Я приметил их еще издали, едва сошел с поезда. И сразу сообразил, по чью душу они сюда пожаловали. Полюбовавшись на красавцев в карманный бинокль, я почувствовал, что нет у меня ни желания, ни просто даже сил играть с этими подонками по их правилам: двое против одного. День был трудный, и я порядком притомился. А вот им, судя по всему, не терпелось размяться. Один квадратный потирал руки, другой с ожесточением ковырял в носу.

Я зашел в установленную тут же на платформе телефонную будку, позвонил в полицейский участок и попросил позвать капитана Джо Эгана, он был мне кое-чем обязан.

— Джо, тут возле моего дома ошиваются двое. Будь любезен, избавь меня от их присутствия.

— Даже двое? — Полицейские всегда сначала задают дурацкие вопросы вместо того, чтобы немедленно приступить к действиям. — Выходит, Джек, ты стал авторитетом в уголовном мире?

— Мне совсем не до смеха, Джо. Может, по телефону это не очень заметно. Ума не приложу, что им от меня нужно. К тому же я так устал, что у меня нет никакой охоты выяснять с ними отношения.

— Интересно, в какую историю ты снова вляпался, — размышлял вслух Джо Эган, философ.

— Клянусь тебе, Джо, я сам теряюсь в догадках.

— Не темни, Джек. Надеюсь, ничего противозаконного? Когда же тебе дадут по башке как следует, чтобы ты угомонился? Я всегда говорил, что сыск — занятие не для еврея. Торговал бы мехами, как твой папаша, и не знал бы хлопот.

— Короче, ты отказываешься мне помочь?

Эган вздохнул:

— У нас, у ирландцев, добрая душа, и все этим пользуются. Кроме того, я твой должник. Ладно, сейчас вышлю своих парней. Но смотри, если ты затеял что-нибудь противозаконное, лучше сразу признавайся…

— Насчет этого будь спокоен. Выгодными делами я не занимаюсь, у меня слабые нервы. Поторопись, Джо, мне хочется поскорее принять ванну.

— Будет тебе ванна, — проворчал он, и я повесил трубку.

Все-таки он был хорошим парнем, этот Джо Эган — через две минуты новенькая полицейская машина на полной скорости вкатилась в улицу. Гориллы обернулись, а я за это время преодолел расстояние в три квартала, влетел в винный на Мюррэй-стрит, вылетел с черного хода и вот уже был возле черного же хода в здание, где проживал. Нажал на кнопку вызова лифта и сам не заметил, как очутился на втором этаже. Лестничная площадка пуста. Возле двери в квартиру тоже никого. Да и дверь в целости и сохранности. Я принюхался — запахов дыма или газа не чувствуется. Вошел в квартиру — никто не бросился на меня с дубинкой или металлическим прутом. И ванна, вожделенная ванна была свободна!

Честно говоря, я был приятно удивлен. Мистер Ливайн живым и невредимым закончил рабочий день. А что там у нас делается на улице?

Полицейская машина остановилась рядом с гориллами. Сержант вылез и, оставив дверцу открытой, дружелюбным жестом пригласил их внутрь. Те, естественно, очень удивились. В чем дело? За что? Сержант лучезарно улыбался, дескать, в участке разберемся. Гориллам ничего не оставалось, кроме как подчиниться.

Сержант поднял голову, и я узнал его, это был постоянный собутыльник Джо Эгана. Он отсалютовал мне, я ответил тем же, вытащил из кармана квотер[6] и швырнул вниз.

Сержант на лету поймал монету, отсалютовал снова. Настоящий страж порядка нигде своего не упустит. Я задернул занавески, присел на кушетку и позвонил в отель «Лава».

Трубку поднял портье, тот, с перхотью на плечах. Мой голос отнюдь его не обрадовал, поэтому дожидаться, пока он позовет Тутса Феллмана, пришлось минут пять. Наконец в трубке прозвучало деловитое:

— Феллман слушает.

— Привет, Тутс, это Ливайн.

— Джек, куда же ты пропал? Я звонил тебе и вчера, и сегодня. Ну как твое дело о вымогательстве? Двигается?…

— Скверное это дело, вот что я тебе скажу, Тутс. Я завяз в нем по уши, и ты единственный, кто способен мне помочь.

— Не хочешь ли ты сказать, что сцепился с настоящими гангстерами? Ну и кто там у них основной, может, я о нем слышал?

— В этой компании все не промах, начиная с Гитлера и кончая покойным Фентоном.

— Но ты все-таки надеешься с ними справиться?

— Надеюсь, но мне от этого не легче.

Тутс засмеялся. Детективы и журналисты всегда очень веселятся, когда узнают о профессиональных трудностях коллег. Их это радует даже больше, чем собственный удачный заработок. Так уж они устроены.

— Что же ты замолчал, Джек?

— Да вот хочу попросить об одном одолжении. Если моя просьба покажется странной, сразу забудь о ней, а если нет…

— Не стесняйся, Джек, выкладывай, что там у тебя.

— Я тебе как-то говорил, что полицейский инспектор Шей на дух меня не выносит, поэтому я не могу позвонить ему сам. Понимаешь, есть у меня подозрение, что он тоже занимается этим делом.

— Хочешь, чтобы я попытался его расколоть?

— Почти угадал. Намекни ему, что Ливайн напал на след убийцы Фентона и про тело, которое нашли позавчера в Оливии, тоже располагает сведениями.

— Я слышал, его звали Рубин… ну, этого, которого нашли в дренажной трубе.

— Интересно, а от кого ты слышал?

— Да говорят у нас тут, в вестибюле.

— Используешь свою агентуру?

— Рубин был мелкий жулик, никто его всерьез не принимал.

— А что еще говорят у вас в вестибюле?

— Больше ничего.

Ну что же, и эта информация пригодится.

— Тутс, так ты передай Шею, что эти два убийства между собой связаны.

— А вдруг он захочет допросить тебя?

— Не захочет, ручаюсь. Но если тебе покажется, что у него возникло такое намерение, предупреди — и я на пару дней исчезну из города.

— Но ты уверен, что он не захочет?

— Абсолютно.

— Джек, неужели все это так серьезно?

— Да уж куда серьезнее.

— Ладно, как только я что-нибудь разузнаю, позвоню.

Мистер Ливайн принимал душ. Тщательно тер мочалкой плечи, бережно оглаживал лысину и ушибленное колено, с особенной нежностью намыливал яички, горячими струями смывал всю грязь, которую собрал на филадельфийских пожарных лестницах. Вода журчала, телефон звонил. Прозвучало звонков двенадцать, прежде чем на том конце провода успокоились. Да идите вы все к дьяволу, я устал. Тутс вряд ли так скоро раздобыл для меня что-либо полезное, а остальные не в счет. Что касается Китти Сеймор… Ну это особый разговор.

Мистер Ливайн побрился, припудрился и уселся с газетой на унитаз. Так-так. Союзники отрезали Шербурский полуостров. В Сайпане на головы япошкам сыплются американские бомбы. В Чикаго открылся съезд Республиканской партии. Томас Дьюи — бесспорный кандидат и мигом прилетит из Олбани, как только его выберут. Быть Эли В. Сэвиджу министром финансов. Да-да, тому самому Сэвиджу, у которого дочка демонстрирует кинозрителям титьки и прочее в крутой порнухе.

Я вдруг почувствовал, что пол уплывает у меня из-под ног. Мое участие во всей этой возне представлялось мне совершенно неправдоподобным, и тем не менее факт оставался фактом — смешной толстяк, мирный житель Санни-Сайда волею случая сделался человеком, от решений и поступков которого зависели сейчас судьбы мира!

Толстяк сидел на унитазе и лишь смутно догадывался, какое принять решение и как поступить.

Снова зазвонил телефон, но я не двинулся с места. В рубрике «Хотите верьте, хотите нет» сообщалось, что женщины некоего австралийского племени носят на шее живых змей в виде украшения, а в штате Мичиган родился мальчик по имени Фрэнк Бладжин, у которого между пальцами перепонки. Я предпочел не верить. «Янки» завтра на Центральном стадионе собирались поквитаться с «Медведями». «Медведи» пока лидируют, «Янки» отстали от них на четыре очка. А телефон все звонил. В конце концов у меня не выдержали нервы, я снял трубку.

— Это мистер Джек Ливайн, частный детектив? — спросил суровый женский голос.

— Совершенно верно.

— С вами будет разговаривать генерал Редлин.

Я не ослышался? Тот самый генерал Редлин, Серый Орел, вся грудь в орденах?

— Шутить изволите? — крикнул я в микрофон, но не получил ответа. Впрочем, через секунду раздался сочный баритон:

— Алло! Говорит генерал Редлин. Это частный детектив… — Он пошуршал бумагами. — Частный детектив Джек Левин?

— Ливайн! Произносится, как в словах «Голливуд» и «вино». А вы действительно генерал Редлин?

— Так точно. Тот самый Серый Орел. — Он самодовольно хохотнул. — Вы, разумеется, удивлены, мистер Ливайн?

— Не очень. ФДР предупредил меня, что вы позвоните.

— Что-о? — Генерал, наверное, подскочил на стуле. — Президент вас предупредил?

— Нет-нет, успокойтесь, генерал, я шучу. Есть у меня такая слабость.

Слабость я испытывал уже и в буквальном смысле слова. Не многовато ли для одного дня: стрельба в Филадельфии, разговор по душам с банкиром, а теперь вот генерал с тремя звездами на груди всерьез принимает возможность моих телефонных бесед с Рузвельтом.

— Так звонил он вам или нет? — все еще сомневался генерал Редлин.

— Нет, генерал, пока не звонил.

— Понятно. — До него наконец дошло. — В самом деле, чтобы президент звонил вам… — Генерал замешкался, подыскивая нужные слова.

Я ему помог:

— Много чести, это вы хотели сказать?

— Вот именно. Мне говорили, что у вас острый язык, Ливайн. Теперь я в этом убедился.

— Собственный опыт ничто не заменит.

— М-да… — Возникла неловкая (для генерала) пауза. — Понимаете, Ливайн, обстоятельства складываются таким образом, что нам необходимо встретиться.

— Ничего не имею против. Я арендую очень уютное помещение по адресу Бродвей, шестнадцать пятьдесят один, дверь девятьсот четырнадцать. Будет свободное время, забегайте.

— Мы встретимся с вами завтра, в восемь ноль-ноль по адресу «Уолдорф Тауэрс», тридцать пять двадцать один. Вместе позавтракаем.

— Принимаю ваше приглашение. Только учтите, омлет не должен быть пересушен, а тосты я предпочитаю намазывать тонким слоем апельсинового джема.

Вы-то меня уже знаете, такими вот шуточками я прощупываю собеседника, но генерал все понимал буквально.

— Если бы вы служили под моим началом, сэр, — взвился под небеса Серый Орел, — я отдал бы вас под трибунал за подобное недержание речи!

— Ну и провались он к дьяволу, ваш завтрак, — сказал я и повесил трубку. Руки у меня дрожали.

Телефон зазвонил вновь.

— Так вы будете у нас завтра?

— А как насчет недержания речи? И вообще, в чем, собственно, дело?

— Дело чрезвычайной важности, Ливайн. Для начала скажу только, что ваша деятельность в пользу Сэвиджа не отвечает интересам государственной безопасности.

— Значит, я уже и государственный преступник? — Теперь пришла моя очередь возмутиться.

— Нет-нет, конечно, нет! — воскликнул генерал. — Завтра вы все поймете.

— С кем именно мне предстоит встретиться?

— С самыми высокими чинами.

— Кого вы имеете в виду конкретно? Черчилля или Сталина? Или, может, всего лишь Эйзенхауэра?

— Вы поразительный нахал, но это у вас пройдет, — пообещал он больше себе в утешение, чем в острастку мистеру Ливайну. — Прислать за вами лимузин?

— Не стоит. В Санни-Сайде лимузин видели в последний раз, когда сюда приезжал Аль Капоне. На Сорок пятой улице у него был любимый ресторанчик, Мои соседи нехорошо обо мне подумают.

— Но мы должны быть уверены, что вы не подведете

— Генерал, я ни за что не упущу возможности познакомиться с… Почему вы не говорите, кто там будет?

— Люди, которых вы привыкли видеть на первой полосе центральных газет.

— Вообще-то я предпочитаю страничку юмора, но может быть, это одно и то же.

— Завидую я вашему беспечному житью, — сказал генерал, помолчал, ожидая ответа, не дождался, кашлянул, сказал: — Значит, договорились, — и повесил трубку.

А я достал из бара бутылку «Джонни Уокера» и к тому времени, когда позвонил Тутс, порядком набрался. На этот раз Тутс сообщил мне много интересного. Оказывается, Шея отстранили от дела. На вопрос «Почему?» Шей послал его подальше и даже пригрозил лишить лицензии, если тот будет совать нос куда не следует.

— Я так и думал, Тутс, что ему не дадут довести это расследование до конца.

— Джек, помнишь, его уже однажды отстраняли от дела?…

— То-то и оно. Это было, когда убили Мак-Кинли. Политическое убийство — штука тонкая, а Шей всегда прёт напролом. А в случае с Фентоном даже Бостону Блэку не дадут развернуться.

— Джек, я не спрашиваю кто.

— Спрашивай сколько угодно, я все равно не знаю. В настоящий момент единственное, что мне точно известно, это то, что в моей бутылке осталось меньше половины.

— Прими мои соболезнования.

— Эх, Тутс, лучше бы мне по-прежнему выслеживать неверных жен! Ладно, спасибо за помощь. Ты так быстро все сделал.

— Джек, это потому, что ты мне нравишься.

— Ты, наверно, в меня влюбился, Тутс.

Мы одновременно засмеялись — маленькие люди в огромном, жестоком и бессмысленном мире. Когда я положил трубку, у меня кружилась голова, и кажется, больше от страха, чем от выпитого.


XVI


Поверьте, вы ничего не потеряли, если никогда не были в «Уолдорф Тауэрс». Хрустальные люстры и жополизы в красных тужурках. Бронза, серебро и манеры отшлифованы так, что смотреть противно. Самые отъявленные мерзавцы останавливаются в этом отеле, и принимают их здесь весьма радушно.

Если у вас нет никаких дел с высшим командованием войск антигитлеровской коалиции, ходить туда незачем.

Всю ночь я ворочался, то и дело поглядывал на будильник, погружался на короткий срок в дремоту и просыпался вновь. В половине шестого не выдержал, встал, сварил и выпил такое количество крепчайшего кофе, какого хватило бы, чтобы в течение недели держать в состоянии бессонницы все население герцогства Люксембург.

В половине седьмого я вышел из дома, подобно прочим жителям Санни-Сайда, ежеутренне спешащим к станции, чтобы в набитом вагоне трястись до фабричных районов Лонг-Айленда или Астории. Моросил дождик, мелкий, как водяная пыль. Времени у меня было навалом, и я то и дело останавливался, чтобы обменяться приветствиями с хозяевами магазинчиков; они, как по команде, вышли разгружать товары из подъехавших тоже почти одновременно грузовиков. Так я фланировал минут двадцать, а потом у меня кишки стало сводить от голода, и я двинулся к Манхэттэну, к остановке автобуса номер одиннадцать, который идет через мост по Санни-Сайду, а это меня вполне устраивало. В автобусе я выбрал место сзади, глядел в окно, теребил галстук, стряхивал с пиджака пылинки, короче, изо всех сил старался хоть чем-нибудь себя занять, лишь бы не думать о предстоящем завтраке с генералом. Утренний город казался мне угрюмым и заспанным. Наверное, потому что я сам был таким.

Без пятнадцати восемь автобус остановился на Пятьдесят девятой улице. За десять минут я добрался до Пятидесятой, пришлось, честно говоря, ускорить шаг, и увидел армаду лимузинов, запаркованных в два ряда возле здания «Уолдорф Тауэрс». Я прислонился к одному из них, выкурил сигарету, собрался с силами и вошел в вестибюль. Атмосфера здесь была, прямо скажем, напряженная — ни вздохнуть, ни пернуть. Толпились охранники в военной форме и полицейские в штатском. Они сразу взяли меня на мушку и не выпускали из поля зрения до тех пор, пока ко мне не подкатился этакой семенящей походкой по роскошному восточному ковру самый младший помощник самого старшего холуя и не осведомился, чем он может быть мне полезен.

— Вообще-то мы с Айком Эйзенхауэром собрались вместе позавтракать…

Он плотоядно улыбнулся. Он был выше меня на голову, шея бычья, бицепсы распирали рукава, — словом, типичный вышибала.

— А если без дурацких шуток?…

— Говорю вам, меня ждет омлет за дверью тридцать пять двадцать один.

Он извлек из нагрудного кармана листок бумаги:

— Ваше имя, звание?

— Джек Ливайн. Звание: американский гражданин во втором поколении.

Он глянул в свою бумажку и кивнул.

— Там написано про омлет?

Он не ответил, просто хлопнул в ладоши, и два тяжеловеса в штатском подлетели к нам как борзые.

— Доставьте его наверх, — сказал вышибала, и они повели меня к лифту, почти втолкнули в кабину. Лифтер с таким величественным выражением на лице, будто он находился на капитанском мостике, закрыл двери и в мгновенье ока поднял нас на тридцать пятый — у меня даже уши заложило. Кабина плавно остановилась. Лифтер рывком распахнул дверь. Тяжеловесы жестами приказали мне выходить первому. Никто из нас так и не произнес ни слова. Мы вышли в тихий, пустой коридор, и мне грешным делом подумалось: может, за ночь в Белом доме всех к чертовой матери перестреляли, и высшее командование, посовещавшись, решило сделать президентом Соединенных Штатов мистера Ливайна?

Мы подошли к двери тридцать пять двадцать один, и конвоир слева попридержал меня за локоть, а конвоир справа шагнул вперед и негромко постучал — трижды, вот так: тук — пауза — тук — тук. Дверь немедленно отворилась, меня опять подтолкнули, и я очутился в небольшой гостиной. Двухметровый негр закрыл за мной дверь, тяжеловесы остались в коридоре.

Поджарый мужчина в мундире — три звезды на груди — вскочил с кресла и пошел мне навстречу.

— Мистер Ливайн, рад вас видеть. Я — генерал Редлин, бодро сказал он.

Я кивнул и молча пожал протянутую руку. От волнения я не находил слов. События в последние дни развивались столь стремительно, непредсказуемо и противоречиво, что я всерьез начал сомневаться: может, все эти люди — Керри, она же Анна Сэвидж, Батлер, банкир Сэвидж, а теперь вот еще и генерал Редлин путают меня с каким-то другим Ливайном, который действительно обладает способностью влиять на судьбы мира, с каким-нибудь гениальным сукиным сыном…

А я, ну кто я такой? Обыкновенный шамес, роюсь в мусорных баках или перетряхиваю нижнее белье и этим кое-как зарабатываю на жизнь. Что им всем от меня нужно?

— Пройдемте, — сказал Редлин. Негр пересек гостиную, встал у другой двери и вопросительно посмотрел на генерала, а тот — на меня.

— Вы готовы, мистер Ливайн?

— Я в порядке. — Я поразился своему внезапно осипшему голосу. А уж сердечко мое билось так отчаянно, что генерал, похоже, услышал его стук. Во всяком случае, он усмехнулся. Он, разумеется, так и предполагал, что шамес хорохорится только по телефону, а здесь, в «Уолдорф Тауэрс» мигом засунет язык в задницу. Короче, я мгновенно разозлился, и это мне помогло собраться с мыслями, когда мы вошли в зал с огромным круглым столом посередине, за которым расположились сплошь высшие чины в парадных мундирах и при всех орденах, а вокруг них крутились халдеи в белых пиджаках с подносами и тарелками. Итак, засвидетельствовать почтение мистеру Ливайну явились представители наземных войск, флота и авиации. Мундиры белые, синие и зеленые: ни морщинки, ни ворсинки. Пуговицы горят. Точные движения холеных рук. Серебряные вилки и ножи позвякивают о тарелки. Рты заняты пережевыванием пищи, поэтому голоса, привыкшие командовать, звучат приглушенно. Белые пиджаки двигаются тоже бесшумно, а главный среди них отдает указания исключительно жестами, или шевелит бровями, или, в крайнем случае, щелкает пальцами.

Когда мы вошли, за столом воцарилось молчание. Вояки даже жевать перестали. Халдеи тоже замерли, как летучие мыши, прислушиваясь к колебаниям воздуха и пытаясь понять, что это за очередная важная персона пожаловала.

— Джентльмены, — сказал Редлин торжественно, — нам оказал честь своим присутствием мистер Ливайн, выдающийся частный детектив.

Я шаркнул ножкой. Те, кто был посообразительнее, засмеялись, но у большинства лица оставались каменными.

Редлин двинулся вокруг стола, называя их по именам: генерал Такой-то, адмирал как бишь его, бригадный генерал Не расслышал — и ладно. Не было здесь, правда, ни Эйзенхауэра, ни Макартура, ни Брэдли или Нимица, но все же и об этих людях я читал ежедневно, искренне ими восхищаясь, ведь это именно они загнали Гитлера в тупик. Только британский полковник и седой адмирал были мне неизвестны, и я решил, что они из контрразведки.

А вот двоих в штатском я сразу признал. Первый был не кто иной, как Ли Фактор, правая рука ФДР, готовый ради хозяина на все, этакий гном с черными курчавыми волосами, мясистым шнобелем и пронзительным плутовским взглядом. Такие, как он, угостят вас перед расстрелом сигаретой и тут же скомандуют: «Пли!», не дав докурить.

А знаете, кто был второй? Ни за что не догадаетесь. Когда Редлин подвел меня знакомиться с Уорреном Батлером, я откровенно расхохотался в лицо маэстро.

— Ах да, вы же знакомы, — смущенно сказал Редлин. Я продолжал хохотать, а Батлер стал багровым, как русский борщ. Это меня еще больше развеселило. Ловко он обвел меня вокруг пальца, и видеть его сконфуженным было хотя и слабым, но утешением.

Все еще давясь от смеха, я занял место рядом с Редлином, предупредил склонившийся надо мной белый пиджак, что терпеть не могу пересушенные омлеты, и, вооружившись ложкой с пилообразными краями, нацелился на толстый ломоть мускатной дыни. Никто из присутствующих не притрагивался к пище. Все следили за мной, прикидывая, на что я способен. Я, впрочем, был к этому готов.

— Вас удивляет, джентльмены, что я ем дыню ложкой? — спросил я, ни к кому в отдельности не обращаясь. Тишину за столом можно было назвать предгрозовой.

— Джек, можете чувствовать себя совершенно свободно, — заверил меня генерал Редлин. — Вы среди друзей.

— Я так и понял, — не менее доверительно откликнулся я. — Спасибо, джентльмены! Когда еще выпадет случай позавтракать на дармовщинку.

Кто-то кашлянул. Это верно — чтобы привыкнуть к моим шуткам, нужно время.

— Тогда, может быть, перейдем сразу к делу? — Генерал Редлин уже начинал сердиться. — Мы собирались побеседовать по-дружески, а вы продолжаете паясничать.

— Напомните, если забуду, рассказать вам, как по-дружески обошлись со мной на одной пожарной лестнице в городе Филадельфия, — сказал я с набитым ртом. — Вас это позабавит.

— Кен, в самом деле, говори напрямик, не тяни волынку! — потерял терпение седовласый адмирал.

— Сделайте одолжение, — сказал я, — валяйте.

— Ну что ж, — сказал Редлин, — все достаточно просто. Две недели назад вы начали расследовать дело, которое затрагивает интересы государственной безопасности.

Мы хотим, чтобы вы перестали им заниматься. Тем более что это может вам повредить.

— Не понимаю, о чем это вы. Здесь, наверное, какая-то ошибка. Я обыкновенный второразрядный сыщик…

Ли Фактор улыбнулся снисходительно:

— Ливайн, слушать вас — одно удовольствие. Ваши детские хитрости производят освежающее действие.

— Мне многие об этом говорили, — подтвердил я, и Фактор засмеялся. Я тоже. Посмеяться всегда полезно.

Но Фактор вдруг посуровел:

— Может быть, перестанете наконец кривляться?

— Вы перестанете, и я перестану.

— В общем, мы хотим… мы требуем, чтобы вы прекратили поддерживать Эли В. Сэвиджа! — рубанул сплеча генерал Редлин.

— Что вы подразумеваете под словом «поддерживать»?

Седовласый адмирал (вспомнил его фамилию: Том сон! Или нет, Томпсон? Или Томас? Плевать!) уже кипел от негодования:

— Вы ведете себя возмутительно! Вам оказана честь выполнить приказ высшего командования! Здесь собрались люди, от которых зависит победа в этой войне! Кто вы, черт побери, такой, чтобы не подчиняться? Вы обязаны это сделать не обсуждая! Да-да, поменьше вопросов!

— Сожалею, сэр, но без вопросов не обойдется. Допускаю, что человек военный принимает как должное, когда в него стреляют. Но мне, вероятно по неопытности, хотелось бы все-таки знать, за какие такие грехи я едва не получил пулю в затылок.

— Во всяком деле случаются накладки, — буркнул генерал Редлин. Объяснил, называется.

Я посмотрел на Батлера. Он поспешно отвернулся.

Тогда я встал, голова у меня кружилась:

— Джентльмены, если вам больше нечего сказать, я позволю себе откланяться. Я задал вопрос, а в ответ получаю недомолвки или угрозы. Вы надеялись, что блеск ваших орденов ослепит меня, и совершили ошибку. Тот факт, что вы их нацепили, идя на встречу со мной, свидетельствует о вашей слабости. Игра ведется грязная, но бой с тенью меня не пугает, запомните. На прошлой неделе убиты двое, вчера я чуть не стал третьим. Или вы мне объясняете, что все это значит, или я ухожу, а там — будь что будет.

— Пожалуйста, сядьте, Ливайн, — сказал Фактор и покосился на остальных. У всех у них отвисли челюсти — вот как я их достал. — Вы правы, нам следует быть с вами откровеннее.

Я сел и мотнул головой в сторону Батлера:

— Один из вас уже был со мной откровенен.

Тут как раз белый пиджак принес мне омлет.

— Приступаю к завтраку, — объявил я честной компании, — и за время, пока я буду расправляться с омлетом, хотелось бы услышать чистосердечное признание. Я уже упоминал, что в меня стреляли, и мне любопытно, в чем же это я провинился и перед кем.

В иных ситуациях человеку ничего другого не остается, как вести себя безумно, и это была именно такая ситуация, ведь выбраться из «Уолдорф Тауэрс», не уронив достоинства и не получив увечий, я мог лишь при условии, что эти деятели сочтут меня более осведомленным, чем это было в действительности.

Прежде чем заняться омлетом, я еще раз оглядел присутствующих и с удовлетворением отметил, что здорово их напугал. Да-да, они были испуганы! Редлин обратился к громадному белобрысому полковнику:

— Уоттс, изложите мистеру Ливайну суть дела.

Уоттс прокашлялся и начал (голос у него оказался писклявым, как у кастрата):

— Избрание Франклина Рузвельта на четвертый срок необходимо для победы в войне. Его поражение, которого добиваются республиканцы, пагубно повлияет не только на ход военных действий в Европе и на Тихом океане, но и на расстановку сил в послевоенном мире. Как заметил вчера Венди Уилки, программа Республиканской партии в отношении внешней политики США столь абстрактна, что…, - Уоттс водрузил на нос очки и стал читать по газете: «…вряд ли способна создать сильный международный блок и, следовательно, не гарантирует защиту страны от чьей-либо агрессии». Конец цитаты. — Уоттс оглядел единомышленников. Многие одобрительно кивали.

— Уилки действительно выразился именно так? — спросил я.

— Вот — черным по белому.

Уоррен Батлер тем временем сосредоточенно обкусывал ногти. Он поймал мой насмешливый взгляд и снова побагровел.

Уоттс продолжал:

— Из вышеизложенного вытекает, что разгром Дьюи — наш гражданский долг. Необходимо лишить республиканцев финансовой поддержки.

Эли В. Сэвидж — главная фигура в их стратегии, он и сам жертвует немалые суммы, и именно благодаря его авторитету происходит сбор прочих денежных средств. Вот мы и начали искать зацепку, и наконец мистер Батлер предоставил в наше распоряжение материалы, компрометирующие Сэвиджа. Опубликование этих материалов поубавит его активность в предвыборной кампании.

Я наблюдал за Батлером. На нем лица не было. Он боялся меня и знал, что я это знаю.

— А меня Батлер нанял просто для отвода глаз, так, что ли?

— Именно для этого, — подтвердил Редлин.

— Теперь вам понятно, в каком щекотливом положении мы оказались? Пожалуйста, прекратите расследование, — сказал Фактор.

— А если я отвечу «нет»?

— Мы надеемся, что вы ответите «да». Мы надеемся, что у вас хватит здравого смысла.

Я улыбнулся. Улыбка моя вряд ли их обнадежила:

— Да, джентльмены, плохи ваши дела, очень плохи. Но ведь вам придется еще хуже, если кто-нибудь дознается, какие отвратительные средства вы используете для достижения своих целей. Что, если армии, да и так называемой широкой общественности, станет известно о ваших проказах? Готовы ли вы пожертвовать карьерой ради ФДР? Или Фактор совсем запудрил вам мозги? Генерал Редлин, вот вы, например, уверены, что весь высший генералитет одобрит ваши методы? Впрочем, это легко проверить. Несколько телефонных звонков…

Теперь уже побагровел Редлин:

— Ну и чего вы этим добьетесь?

— Многого, но запомните главное, джентльмены: быть может, я и соглашусь помочь вам, но в любом случае не позволю собой манипулировать. Понятно, что для вас не составит труда упрятать меня за решетку под тем или иным предлогом, не важно, но, ручаюсь, вас больше устраивает, чтобы я оказался покладистым парнем и никому не болтал о том, что вы напортачили.

— Напортачили? — переспросил Фактор.

— Разумеется, напортачили. Ведь это уже не вымогательство получается, и не шантаж, а самая обычная мокруха. Доверили клоуну роль гангстера — вот и расхлебывайте. Это же Батлер нанял двух остолопов, я имею в виду Фентона и Рубина, а они даже кондитерский киоск не способны грабануть без того, чтобы не прострелить друг другу задницы.

Или, по-вашему, они чисто работали? И кстати, обратите внимание, какой жмот этот ваш театральный деятель: на казенные денежки нанял двух самых что ни на есть дешевых парней и все равно не заплатил им достаточно, чтобы они не рыпались.

— Молчать! — не выдержал багровый Батлер. — Уймите мерзавца!

— Потише, маэстро, на вашем счету два трупа. Выбирайте, пожалуйста, выражения, если хотите, чтобы я помалкивал о ваших подвигах. Нет, вы только полюбуйтесь на героя: оставил ребят с носом и еще удивляется, что они, почуяв запах настоящих денег, попытались взять его за жабры. Теперь понятно, Уоррен, почему вы так перепугались, узнав, что Рубин удрал из Смит-тауна. Рубин мигом смекнул, кто убийца Фентона. Итак, вместо обыкновенного, пусть и с высокими ставками, шантажа мы имеем два трупа, и пахнут они очень скверно. Вы и меня хотели убить, джентльмены, но я, как видите, жив и чертовски на вас зол. Кроме того, я подозреваю, что вам грозят большие неприятности. Вряд ли ФДР понравится подобное усердие с вашей стороны, Ли Фактор, узнай он обо всей этой истории.

Фактор сокрушенно развел руками:

— Ну так выручайте нас, Ливайн.

— Выручить вас? Единственное, что я могу пообещать — это притвориться, что ничего не знаю о причастности администрации Рузвельта к этому делу. Но и то при условии, что вы оставите в покое моего клиента. Не рассчитывайте, что я буду молча наблюдать, как вы наезжаете на Сэвиджа и его дочь. Мне тоже не нравится Томас Дьюи, но шантаж и прочие грязные игры вызывают во мне еще большее отвращение. Мистеру Ливайну это не по душе, а я представляю в первую очередь его интересы. А там пускай хоть Аттила, бич народов, побеждает на выборах в ноябре. И последнее. — Я повернулся к двери, а они сидели раскрыв рты. — Если вы до сих пор намерены меня укокошить, отдохните от этой мысли. Я не из трусливых, а вам легче не станет, даже если снайпер на этот раз не промахнется. У меня есть доверенные люди, и они знают обо всем. — Я опять поглядел на Батлера, уж очень мне хотелось его добить. — Операция была проведена так бездарно, что даже моя выжившая из ума тетушка Сильвия и та поняла бы, что тут к чему. В общем, берегите мистера Ливайна, джентльмены.

— Сэвидж не должен участвовать в предвыборной кампании, — дрожащим голосом сказал генерал Редлин. — Мы не допустим…

— Все это разговоры в пользу бедных. Если бы у вас в головах было хоть что-нибудь, кроме опилок, вам следовало обратиться ко мне с самого начала. — Меня уже стало заносить, ветер засвистел на поворотах!

Негр открыл передо мной дверь. Я шагнул за порог, потом обернулся:

— И обошлось бы вам это гораздо дешевле.

Негр закрыл дверь. Я подмигнул ему. На его лице не дрогнул ни один мускул, но глаза смеялись.

— Ох, крутые ребята, — сказал я.

— Ага, — подтвердил он все с тем же бесстрастным выражением на лице. — Они хотели вас облапошить, мистер, но у них ничего не вышло.

— Ты тоже это понял?

Дверь за нами распахнулась, и в гостиную выскочили Фактор, Батлер, Редлин и полковник Уоттс.

— Джек! — воскликнул Батлер. — Джек, это недоразумение!

— Уберите его с глаз моих, — сказал я.

Фактор прошептал что-то на ухо Батлеру, и тот понуро поплелся обратно в большой зал.

— Ливайн, — сказал Фактор, — вы чрезвычайно дерзкий субъект! Как бы вам это не вышло боком.

— Знаете, меня уже тошнит от ваших угроз, — признался я совершенно искренне.

— А я-то полагал, что вы любите свою родину, — сказал Редлин и даже сам покраснел, сообразив, какую глупость сморозил.

— Вы очаровательны, генерал. Это, значит, из любви к родине вы шантажировали двадцатилетнюю девчонку и воткнули мелкого жулика головой в дренажную трубу? Вот это любовь! Вот это патриотизм! Ну, тогда я точно японский шпион!

— Нехорошо получилось, — согласился генерал Редлин. Он, кстати, очень быстро улавливал, как следует себя вести в любой ситуации, и сейчас решил применить задушевные интонации: — Скверно получилось. Я прямо за голову схватился, когда узнал, что натворил этот идиот. — Подразумевался Батлер! — Если бы мы так воевали там, в Европе, немцы уже давно высадились бы в штате Огайо. Но, — он покаянно вздохнул, — что сделано, то сделано. Операцию нужно довести до конца. Пожалуйста, помогите нам. За ценой мы не постоим.

Эге, меня уже покупали. Редлин посмотрел на Фактора. Тот махнул рукой:

— Мы же деловые люди, Ливайн. Это нормально. Назначайте цену.

Они, оказывается, так ничего и не поняли. Все же я, из последних сил сдерживаясь, чтобы не плюнуть Фактору в лицо, ответил очень спокойно:

— О деньгах не может быть и речи, но я обязуюсь молчать, если вы прекращаете за мной охотиться. Замечу что-нибудь — так сразу и запою красиво и громко, как… как Карузо! Вы меня понимаете? До выборов четыре с половиной месяца, это приличный срок. Если за это время вы нарушите наш уговор, я сделаю все от меня зависящее, чтобы Дьюи стал президентом. Спросите любого в этом городе — я умею молчать, но, когда требуется, умею и говорить.

Редлин закусил нижнюю губу, а Фактор покачал головой. Кто же мог ожидать, что мистер Ливайн окажется крепким орешком.

Тяжеловесы доставили меня вниз, я поблагодарил их за внимание и вручил каждому по визитной карточке.


XVII


Оставшуюся часть утра я решил посвятить разбору почты, но когда вышел из здания «Уолдорф Тауэрс», меня так трясло, что я вынужден был взять такси — добираться до своей конторы пешком сил уже не было. Нет, вы призадумайтесь: я, ничтожный шамес, только что диктовал условия генералам, адмиралам и ближайшему доверенному лицу самого ФДР! Такое не привидится даже после солидной дозы опиума. Но ведь и выбора у меня не было, я был прижат к стене, точнее, оказался по воле случая втянут в эпицентр этой заварухи и, как ни крути, именно от моих решений зависел исход президентских выборов в сорок четвертом году. Итак, я припугнул демократов и надеялся, что они по крайней мере на какое-то время оставят Сэвиджа в покое. Но ему сообщать о происшедшем отнюдь не следовало — кто знает, на что он способен сгоряча? Ах, если бы события всегда развивались логично и предсказуемо! Мне, однако, не верилось, что демократы сдались так легко. Несомненно, с их стороны должны были последовать ответные меры. Честно говоря, я всерьез опасался, что в результате всей этой предвыборной разборки через месяц-другой окажусь в дурдоме.

Поэтому, когда я вскрыл конверт с обратным адресом «Американский институт графологии»- меня приглашали принять участие в симпозиуме, посвященном каким-то сверхнаучным аналитическим исследованиям почерков, — мне вдруг захотелось послать всех и вся куда-нибудь подальше, во всяком случае, до середины июля.

Я плохо себе представлял, как это сделать, но сам факт принятия решения подействовал успокаивающе — колени перестали подрагивать. Я позвонил в Чикаго, в отель, где остановился Сэвидж, и попросил передать ему, что буду отсутствовать на рабочем месте до завтра. Потом набрал номер отеля «Лава» и предложил Тутсу Феллману вместе сходить на решающий матч между «Янки» и «Медведями».

В пятом периоде игра потеряла остроту, и зрители потихоньку потянулись к выходу, но мы с Тутсом остались на месте, и так же поступил некий худосочный субъект, который уселся за нашими спинами примерно через полчаса после начала матча. Всем своим видом он старался показать, что мы его никоим образом не интересуем, — и нам сразу стало ясно, зачем он сюда явился. Если тебя, парень, наняли следить за двумя сыщиками-профи, будь, пожалуйста, поизобретательнее. Впрочем, команда из «Уолдорф Тауэрс» уже не раз доказывала отсутствие профессионализма. Тутс первый обратил на него внимание:

— Джек, что ему от нас нужно?

Я покосился в ту сторону, куда мотнул головой Тутс. Болезненного вида, чернявенький. Перехватил мой взгляд и тотчас посмотрел на поле.

— Да, парню еще учиться и учиться.

— Рванем отсюда и оставим его в дураках? — предложил Тутс.

— Сделать это будет не так легко, как тебе кажется. Новички умеют висеть на хвосте. Дурное дело нехитрое. Черт с ним, пусть висит.

— Значит, у него есть причины следить за нами? — допытывался Тутс.

— Давай, Итон, давай, слюнтяй несчастный! — вместо ответа заорал я, и «Янки» наконец повели в счете. — Понимаешь, Тутс, он меня проверяет. Проверяет, как я себя веду.

Матч закончился, мы встали со скамеек. Юноша тоже вышел в проход и, по правилам конспирации, должен был бы вытащить из кармана газету, чтобы, прикрывшись ею, приглядывать за нами издали. Нет, он придумал кое-что поновее: стал прикуривать, но делал это так долго и с такой нарочитой обстоятельностью, — зыркая, разумеется, глазами в нашу сторону, — что мы откровенно расхохотались.

Он трусил за нами на расстоянии пятидесяти футов всю дорогу до станции и втиснулся в тамбур в самый последний момент.

— Поедем до Центрального вокзала, — сказал я Тутсу.

— А потом?…

— А потом заглянем в редакцию «Дейли ньюс». Я уверен, что уже в вестибюле наш юный друг сломается, расплачется и во всем повинится.

Мы пробрались в салон и молча смотрели на мелькающие за окнами кварталы Бронкса. Потом поезд вошел в тоннель, смотреть стало не на что, и каждый из нас двоих предался размышлениям о своей скучной и безрадостной жизни. На вокзале юноша, как бледная тень, снова оказался неподалеку. Он шел за нами с таким скучающим и безразличным выражением на лице, будто делал нам одолжение. Один раз даже зевнул, наглец! На углу Сорок второй улицы я резко обернулся и заметил в его глазах тревогу. Когда мы свернули к зданию «Дейли», Тутс бросил негромко:

— Он уже бежит за нами.

Мы проскользнули через вращающиеся двери в вестибюль и мимо огромного глобуса и карты мира — с красными стрелками, показывающими продвижение Союзных войск, — прошествовали к лифту-.

— Давайте подождем вон того юного джентльмена, — попросил я лифтера.

Бледная тень, как из центрифуги, вылетела из вращающихся дверей и вбежала к нам в кабину.

— Отдел городской хроники, — сказал я лифтеру. У тени отвисла вполне материальная нижняя челюсть. — Не надо! — сказала тень.

— Что — не надо?

— Не ходите в отдел городской хроники. Не говорите им ничего.

Я взял его за лацканы пиджака:

— Только при условии, что ты передашь своим хозяевам следующее: если я еще хотя бы раз замечу, что меня пасут, пусть не обижаются; подыму такой хай, что у них лопнут барабанные перепонки.

— Я… я передам, — заикаясь, ответила тень. — Честное слово, я просто выполнял задание. Мне тоже казалось, что следить за вами — дохлый номер, но ведь я человек маленький.

— Тебе поручили пасти меня и любой ценой помешать, если я надумаю заглянуть в редакцию «Дейли», верно?

— Да-да, так оно и было.

— Двенадцатый этаж. Отдел городской хроники, — объявил лифтер.

— Спустите нас, пожалуйста, вниз, — сказал Тутс. — Наши планы изменились.

Лифтер вполголоса выругался и нажал кнопку первого этажа.

В вестибюле мы учтиво попрощались с юным коллегой, и Тутс отправился в отель «Лава», а я — домой.

Дома я прослушал по радио отчет о съезде Республиканской партии. К. В. Калтенборн заявил, что решающим днем в карьере Томаса Дьюи была среда. В первом туре губернатор Нью-Йорка победил. Оставалось пока неясным, кто вышел на второе место: губернатор штата Калифорния или губернатор штата Огайо. Потом губернатор штата Калифорния изложил собственную программу, то есть навешал очередную порцию лапши всем нам на уши, а завершил обычным: «Мы так хотим, чтобы наши парни поскорее вернулись с войны, но мы хотим, чтобы они вернулись с победой!» Я чувствовал себя таким усталым, что даже не пытался вникнуть в смысл всего этого предвыборного словоблудия, да и не было в нем смысла, поверьте, поэтому выключил приемник и повалился на кушетку как подкошенный.

Когда я очнулся, за окнами смеркалось, и слышно было, как шипят сковородки в соседских кухнях и мальчишки катятся по вечерним тротуарам на роликовых коньках — по домам, по домам. Я протер глаза — стенные часы показывали половину десятого. Два часа я пробыл в отключке. Довольно долго и совершенно безуспешно силился привести себя в норму: подставив голову под кран, лил на затылок холодную воду. Не помогло. Поплелся в кухню и налил в кружку пива. Выронил ее, разлил, разумеется. Еле передвигая ноги, заковылял к кровати. Не раздеваясь, опрокинулся на спину и проспал как убитый до десяти утра следующего дня.


XVIII


— Я впустил к вам какого-то странного типа, — сообщил мне Эдди.

На ночь я обычно оставляю ключи лифтеру — мало ли кто из клиентов явится ни свет ни заря, пусть тогда сидит в приемной, дожидается.

— Как он выглядит?

— Да такой коротышка, глазки маленькие. И шнобель совсем как у вас.

— Благодарю за комплимент. Волосы у него густые и курчавые?

— Ага. Он, наверное, каждый день покупает новую расческу. Девятый, мистер Ливайн!

Я так и думал, что это Фактор. Он сидел на стуле, зажав между ног портфель. На столе перед ним лежала груда утренних газет.

— Надеюсь, я не заставил вас ждать слишком долго?

Он улыбнулся, отодвинул газеты, встал.

— Ничего страшного. По должности мне все равно нужно знакомиться с прессой, так что я не терял времени даром.

Я открыл дверь кабинета, Фактор с портфелем вошел следом за мной.

— Мой организм вчера объявил натуральную забастовку, — сказал я, усаживаясь за письменный стол. — Тринадцать часов без просыпу! Вот что значит неправильный образ жизни. — Я распечатал пачку «Лаки», предложил Фактору, закурил сам. — Последний раз я спал так хорошо, когда мне было четыре года.

— А я с тех пор, как стал работать на ФДР, то есть вот уже четырнадцать лет, сплю по три часа в сутки, — пожаловался Фактор. — Но раз в месяц я отключаюсь на выходные. Так сказать, перезаряжаю аккумуляторы.

Мы одновременно засмеялись. Такая у нас начиналась милая беседа с пусканием дыма в потолок, озаренный лучами утреннего солнца, которые, кстати, проникают в этот кабинет только утром и лишь на пятнадцать минут.

— Сегодня обещали дождь, — сказал Фактор. — Правда, из вашего окна не увидишь, какая на улице погода.

Я посмотрел в окно:

— Отчего же. Отличный вид на городские кварталы.

— О безумный, жестокий мир, — сказал Фактор с тяжелым, сочувствующим вздохом. Взгляд у него был тоже сочувствующий.

— Пожалуй, что так, — ответил я, если это можно было считать ответом. — Кофе не желаете?

— С превеликим удовольствием.

Я залил воду в кастрюльку, поставил ее на плиту. Насыпал кофе в кофейник. Когда я обернулся к Фактору, он закрывал портфель, а на моем столе лежали двадцать пять тысяч.

Десять пачек по двадцать пять стодолларовых в каждой.

И все это предназначалось мне.

— Здесь двадцать пять, — подтвердил Фактор, — и все это ваше, если вы играете вместе с нами.

Я взял пачку и пересчитал банкноты. Все точно.

— Не волнуйтесь, в данном случае налоги вам платить не придется.

— Уж в этом я не сомневаюсь. — Я взял еще пачку, пересчитал.

— Ровно двадцать пять, Ливайн. Ну что вы, право…

Я подмигнул ему, и он воодушевился:

— Смею вас уверить: пока эта администрация будет держать бразды правления в своих руках…

Я продолжал пересчитывать деньги, а Фактор искренне радовался за меня.

— Вы правы, Ли. Ровно двадцать пять.

— Итак, вы с нами?

— Напротив, с каждой секундой все дальше от вас. Думаете, если вывалить передо мной на стол кучу баксов, так я сразу же и завиляю хвостом? Нет, дорогой мой, здесь вам не Вашингтон. В Нью-Йорке такие номера не проходят.

Он вскочил, красный, как рак, и начал быстро засовывать пачки в портфель.

— Не понимаю, зачем тогда было устраивать эту комедию с пересчитыванием? Вам так нравится кривляться?

— Да, представьте, имею слабость к розыгрышам. А еще мне нравится ваша настырность. Что теперь вы мне пообещаете? Вечную жизнь?

Фактор задыхался от негодования:

— Больше не будет ни предложений, ни обещаний, но имейте в виду, Ливайн, вы совершаете роковую ошибку. — Он закрыл портфель, выпрямился и посмотрел на меня недоверчиво: — Просто уму непостижимо, как можно отказываться от такой суммы!

— Пусть это останется для вас загадкой, — сказал я небрежно, как будто речь шла о долларе. — Знаете, Ли, а ведь вы могли бы рассчитывать на мою помощь…

— Слушаю вас, — Он даже привстал на цыпочки.

— Если бы вернули мне пленки и негативы с фильмами Анны Сэвидж и пообещали, что никто о них никогда не узнает.

Прижав к груди портфель, Фактор смотрел на меня с бесконечным презрением:

— Ну и дурак же вы, Джек.

— Не спорю. Но тогда логично заключить, что в этом, как вы сами изволили выразиться, безумном мире именно от меня зависит ваша репутация. Присядьте и подумайте об этом.

Он обошел письменный стол и остановился в двух шагах от меня, трепещущий от ярости гном:

— Мне плевать на мою репутацию! Только переизбрание президента на новый срок — вот что имеет сейчас значение, потому что на карту поставлена судьба человечества! Любые средства, способствующие переизбранию, моральны и оправданны. Мы выведем Сэвиджа из игры, чего бы это нам ни стоило, понятно? — Он выпаливал эти фразы без запинки, как репродуктор, и его устами, несомненно, вещала вся их поганая клика: — Дьюи потерпит поражение, вот увидите. Рузвельт должен победить, только это важно на данном историческом этапе. Вы и я — просто пешки на шахматном поле истории!

— Говорите, пожалуйста, только за себя. И все-таки сядьте. Не люблю я, когда передо мной стоят навытяжку.

Он сел, но ерзал как на иголках.

— Самое полезное для вас — это принять холодный душ. — Я встал, залил кипяток в кофейник, снова уселся застоя. — Одного не пойму, Фактор. Если от переизбрания Рузвельта зависит судьба человечества, как можно использовать такие недостойные средства? Вы компрометируете своего патрона.

— Уже ничего не исправить, — глухо проговорил он. — Раз начали, значит, надо закончить. Все бы сошло гладко, не вмешайся в это дело вы.

— Я польщен, но вы ошибаетесь. Полицейский инспектор Шей занимается этими двумя убийствами, а он — профессионал и, главное, не из тех, кого можно запугать. Уж если Шей напал на след, будьте уверены, он размотает этот клубок. Короче, Фактор, гоните пленки, и разойдемся по-хорошему.

— Вы блефуете, — сказал Фактор и был до некоторой степени прав, хотя и сам не верил своим словам.

— Ну конечно. Только вы и Батлер в курсе дела. Я налью вам кофе?

Он кивнул. Я поднялся и взялся за крышечку кофейника, чтобы проверить, не выкипел ли кофе за время нашего бесплодного разговора. Тут как раз и грохнул выстрел — пуля сшибла кофейник с плиты, и горячая жидкость залила мне колени.

— Не валяйте дурака! — крикнул я и нырнул под стол. Вторая пуля угодила в стену над моей головой.

— Сдавайтесь, Ливайн! — прорычал Фактор. Где он только нахватался этих выражений? В гангстерских фильмах, наверно. С оружием, к счастью, ему никогда не приходилось иметь дела.

Спереди я был защищен толстой дубовой стенкой письменного стола. Чтобы меня прикончить, Фактору требовалось обойти стол слева или справа. Он и двинулся по часовой стрелке, а я приготовился подороже продать свою жизнь. Поднатужился и резко опрокинул стол в ту сторону, откуда слышались его шаркающие шаги, Мне повезло — край стола ударил Фактора одновременно в живот и по руке, в которой он держал револьвер. А держал он его неумело и опасливо и тут же выронил.

Как тигр я ринулся к револьверу, подхватил его и вскочил на ноги. Фактор, сообразив, что наши роли поменялись, мгновенно побледнел и дрожащими губами попытался сказать, наверное: «Нет, нет, не убивайте меня, благородный мистер Ливайн!», но, как видно, язык у него от страха присох к гортани, потому что сцена продолжала оставаться немой. Уже улыбаясь, впрочем, довольно зловеще, я медленно подошел к мерзавцу и, дабы закрепить нашу дружбу и поставить в наших отношениях все точки над «¡», долбанул его рукояткой револьвера по башке. Долбанул не очень сильно — не хотел вышибать последний разум из его куриных мозгов. Фактор все же был поумнее прочих из «Уолдорф Тауэрс» и при случае мог еще пригодиться. Пока что он улегся на пол и погрузился в грезы о переизбрании своего патрона на четвертый срок. В течение ближайших двух часов будить его было бесполезно, что, впрочем, и не входило в мои планы. Я поставил стол на прежнее место, достал из шкафа чистые брюки и переоделся. Закурил «Лаки» и вышел в коридор. Поэт-песенник Эби Розен высунулся из своего кабинета, расположенного по соседству с моим:

— Джек, вы слышали выстрелы?

— Выстрелы? У вас слуховые галлюцинации, Эби, Небось, сочиняете очередную военно-патриотическую чепуху, вот и чудится черт те что.

Эби был крупный мужчина с черной, как смоль, шевелюрой, носил очки в роговой оправе, а на всех его сорочках были вышиты золотом инициалы «Э. Р.» и маленький скрипичный ключ. Мы были знакомы достаточно давно, и он научился понимать меня с полуслова.

— Но с вами все в порядке?

— Абсолютно.

— А тот тип? Он что, убит?

— Эби, мы же не в Голливуде. Все живы. Повторяю, у вас слуховые галлюцинации.

— Может быть, вызвать полицию?

Я похлопал поэта по плечу:

— Обойдемся без полиции, дружище. Идите к себе, садитесь за пишущую машинку и сочините лично для меня коротенький шлягер о том, какой шикарный город наш Нью-Йорк. Буду вам весьма признателен.

— На той неделе я как раз сочинил нечто подобное. Хотите послушать? — Глаза у него загорелись. Бедняга не был избалован вниманием к своему творчеству. Никто особенно не интересовался текстами его новых песен, включая композиторов и исполнителей. Уж слишком много было в них лунного света, телячьих нежностей и сиропа.

— До завтра, Эби. Сейчас мне некогда.

Как всегда, мне пришлось довольно долго жать на кнопку вызова лифта. Наконец кабина поднялась на девятый.

— Что случилось, мистер Ливайн? У вас же в кабинете клиент, вот я и не спешил. — По моему взволнованному виду он тотчас смекнул, что дело неладно: — Вам нужна моя помощь?

— Да. Можешь попросить своего приятеля Вито подменить тебя на полчасика?

— Нет проблем. Скажу, что собрался в закусочную.

— Отлично. Договорись с ним и приходи ко мне в контору как можно быстрее.

Он появился через три минуты. Я изучал содержимое карманов и бумажника Ли Фактора, — увы, ничего достойного внимания, — когда Эдди влетел в кабинет.

— Ого! Кто это такой, мистер Ливайн?

— Да так, один мой приятель.

Эдди присел на корточки возле меня:

— Он жив, мистер Ливайн! Он еще дышит!

— Этот сукин сын еще тебя переживет, не волнуйся. Эдди огляделся и заметил отверстия от пуль в стене над моим столом. Глаза у него сделались большими, как блюдца:

— Он стрелял в вас, мистер Ливайн?

— Он плохо целился.

— Помочь вам вытащить его на улицу?

— Да, но нужно создать видимость, что он вдребезги пьян. Будем тащить его под руки, а когда швейцар внизу посмотрит на нас с удивлением, мы этак весело ему подмигнем, мол, что поделаешь, перебрал наш дружок с утра пораньше, вот и приходится с ним возиться.

Потом я поймаю тачку, и ты отвезешь его в отель «Уолдорф Тауэрс», сдашь охранникам в вестибюле. И вот этот портфель тоже им отдай.

— Шофер может догадаться, что этот тип вовсе не пьяный.

— Не успеет. До отеля пять минут езды. Если все-таки станет приставать с вопросами, отвечай: «Упал по пьянке, расшибся».

— Я боюсь… — колебался Эдди. — А если нас остановит полицейский…

Я вынул из кармана двадцатку.

— Мистер Ливайн, это слишком много!

— Достаточно для того, чтобы ты ничего не боялся. Эдди не верил своему счастью:

— Двадцать зелененьких! Боже ты мой! Это же мой недельный заработок, мистер Ливайн! Видать, дела у вас пошли на лад, я правильно понимаю?

— Хватит болтать. Потащили.

Операция удалась. Мы «вывели» Фактора в коридор, спустили на первый этаж, я остановил такси, сунул шоферу за проезд плюс доллар сверху и намекнул, что повезет он важную персону. Шофер отреагировал нормально, даже помог нам затолкать Фактора на заднее сиденье.

— Счастливого пути, — сказал я незадачливому помощнику Франклина Рузвельта. — Две-три чашки крепкого кофе — и вам полегчает.

— А ведь и не скажешь, что он в хлам, — заметил шофер, усаживаясь за руль и принюхиваясь. — Никакого выхлопа.

— Слабак скопытился с двух порций виски, — хладнокровно пояснил Эдди и посмотрел на меня, ужасно гордый своей находчивостью. Честно говоря, мне тоже понравилось, как он вышел из положения.

— Приглядывай за портфелем, — шепнул я ему.

— Все будет в ажуре, — пообещал Эдди, и такси рвануло с места.

Когда я вернулся в контору, телефон надрывался. Я узнал голос Мэдж Дархэм:

— Мистер Ливайн, с вами будет разговаривать президент Сэвидж. Из Чикаго.

— Ливайн, ну как там у вас? — бодро спросил Сэвидж.

— В меня опять стреляли, так что приходится вертеться.

— Боже милостивый, но вы не ранены?

— До тех пор, пока они мажут, меня это устраивает.

— Может быть, приставить к вам охрану?

— Охрана только помешает. Справлюсь в одиночку, я ведь и сам не промах. Как дела у Анны? Она с вами?

— Нет, — сказал он. — Прав ли я был в своих подозрениях относительно мафии?

— Пока ничего не могу сказать определенного, мистер Сэвидж, но мы оставим их с носом, даю вам слово.

— Каким образом?

— Расскажу при встрече.

— Понимаю, — сказал он помолчав. — Послушайте, Ливайн, я буду в Нью-Йорке сегодня вечером. Церемония номинации заканчивается в полдень, потом Дьюи произносит речь, мы обедаем, а в три вылетаем из Чикаго. Том жаждет с вами познакомиться.

— Кто-кто? — Я прекрасно понял, кого имел в виду Сэвидж, но также знал, какой отъявленный сукин сын этот Том Дьюи.

— Будущий президент Соединенных Штатов, — засмеялся Сэвидж. — Мы заказали номер в отеле «Шерри». Почему бы вам не заглянуть туда в половине десятого? Я предупрежу портье.

— Мистер Сэвидж, с чего это Дьюи понадобилось со мной встречаться?

— Узнаете вечером.

Он повесил трубку. Только дружбы с Томасом Дьюи мне и не хватало для полного счастья. Утром демократы чуть ли не силой пытаются всучить двадцать пять тысяч, вечером предстоит рандеву с козырным тузом республиканцев. Надеюсь, вы понимаете, что я не обманывался на свой счет, — интерес обеих партий к моей скромной персоне объяснялся просто. Не могу сказать, что перспектива свидания с Дьюи наполняла мою душу восторгом. Вероятно, Сэвидж рассказал ему о шантаже, которому подверглись он и его дочь, и Дьюи захотел лично встретиться с детективом, ведущим расследование. Даром, что ли, занимал некогда должность прокурора округа. Я уже предвидел три варианта разговора с Томасом Дьюи.

А. Том, испытанный борец с мафией, спрашивает мое мнение относительно подозрений Сэвиджа. Если я отвечаю: «Нет, мистер Сэвидж заблуждается», то должен обосновать свои возражения и выдвинуть встречную версию. Если отвечаю: «Да-да, так оно и есть», Дьюи называет мне имена, адреса, сообщает какие-то факты, а я мямлю, заикаюсь, короче, моментально сажусь в лужу.

Нет, этот вариант не годится. Б. Дьюи сам сообразил, откуда ветер дует, сообразил, что это демократы схватили Сэвиджа за задницу. «Ваше мнение, мистер Ливайн? Пожалуйста, разузнайте нам имена участников этой гнусной аферы». Снова я начинаю извиваться ужом, потому что Дьюи куда как выгодно предать это дело огласке и довести до победного конца. Чтобы скомпрометировать демократов, для чего же еще. А на Сэвиджа и его дочурку ему по большому счету наплевать. В. Дьюи просто-напросто хлопает меня по плечу, задает какие-то пустяковые вопросы о здоровье и прочее, желает удачи и так далее. Третий вариант был самым фантастическим, а вот второй — очень вероятным и даже приемлемым, только надлежало твердо помнить: меня наняли единственно для того, чтобы я добыл пленки, и ни для чего другого. Все, что мне известно помимо, я никому не обязан сообщать.

Я включил приемник — опять речь шла о съезде Республиканской партии. Дьюи сравнивали уже с Линкольном, Генри Фордом и Иисусом Христом. Я слушал, обдумывал план дальнейших действий, курил, — в конце концов заполнил окурками пепельницу до краев. Эдди пришлось стучать в дверь трижды, прежде чем я оторвался от размышлений.

— Это про республиканцев говорят?

Я кивнул.

— С каких пор вы стали интересоваться политикой, мистер Ливайн? — ухмыльнулся Эдди. Все-таки он был чертовски смышленый, этого у него нельзя было отнять.

— От скуки, сынок, от скуки.

— Ага, понятно. Ну, в общем, все на мази, мистер Ливайн. Мы с шофером завели этого типа в вестибюль, и я сунул швейцару пять баксов, чтобы он обращался с ним поаккуратнее. Про портфель тоже не забыл, все сделал, как вы сказали.

— Охранники тебя не прихватывали?

— Не успели. Я мигом оттуда смылся.

— Молодец.

Эдди явно не терпелось задать мне самый для него главный вопрос:

— Мистер Ливайн…

— Хочешь знать, что было в портфеле?

— Ясное дело, любопытно.

— Да ничего особенного. Двадцать пять тысяч. Он присвистнул:

— Святая Мария! Он хотел вас подкупить?

— Вот именно.

— А вы ему посоветовали засунуть эти деньги себе в зад, я угадал?

— Не совсем в таких выражениях, но по смыслу где-то близко.

— И тогда он взбеленился и начал дырявить стены, а вы выбили револьвер у него из рук, для вас-то это было все равно что отнять погремушку у трехлетнего младенца, правильно, мистер Ливайн?

— Эдди, зайди ко мне недельки через две, потолкуем о твоем будущем. Профессия лифтера явно не для тебя.

— То же самое я говорю своей матушке. А она мне: у тебя было достаточно времени, чтобы стать большим человеком. Надо было лучше учиться, и всякое такое.

— Для этого ни у кого не хватает времени.

— Вы совершенно правы, мистер Ливайн. Я ведь и сам знаю, что котелок у меня варит. Я мог бы стать классным сыщиком.

— Я тоже так считаю.

После этих моих слов он даже подпрыгнул:

— Шутите?

— Нет, юноша, не шучу. Через две недели мы с тобой потолкуем.

Он уже не мог стоять на месте спокойно:

— Я вам пока не нужен, мистер Ливайн?

— Побежишь порадовать матушку?

— Ага! — Он хихикнул.

— И что она тебе ответит, как думаешь?

— Она-то? — Он снова хихикнул. — Да примется ругать меня на чем свет стоит, только это неважно. Пошумит и перестанет. Мой старик двадцать пять лет работал парикмахером и каждый год собирался открыть собственное дело. Ничего у него так и не получилось…

— Хорошим он был парикмахером?

— Я любил отца, мистер Ливайн, но худшего мастера, чем он, трудно было сыскать во всем Бруклине.

Мы оба засмеялись. Впервые за день я смеялся от души.

— Я побегу, мистер Ливайн, а то Вито больше не согласится меня подменить, если возникнет надобность.

И он выбежал из кабинета, а я позвонил Китти Сеймор и предложил пообедать вместе через два часа, потом вытащил из холодильника бутылку пива, запер дверь в приемную изнутри, отключил телефон и улегся на протертый кожаный диван. Диван этот я держу специально на случай, если кто-нибудь из клиентов вдруг грохнется в обморок.

С клиентами такое бывает. Но Фактору я бы его никогда не предоставил. Пусть отлеживается в «Уолдорф Тауэрс».

Прошел час. Я лежал, напряженно вглядываясь в потолок.

Еще через час мне стало малость полегче, я даже начал улыбаться.

Ровно в четыре я подключил телефон и покинул контору, очень и очень довольный собой. Дело в том, что меня все-таки осенила гениальная мысль. Если бы еще и Томасу Дьюи она пришлась по вкусу! В таком случае у меня имелись шансы дожить до ноябрьских выборов.

В условленное время я встретился с Китти, и мы чудесно пообедали в недорогом ресторанчике. Я старался держаться как нельзя более галантно. Правда, это мне не всегда удавалось — мысленно я уже находился в отеле «Шерри» и совещался с Сэвиджем и Дьюи.

— Джек!.. — окликнула меня Китти, озадаченная моим отсутствующим видом.

— М-м?…

— Вот уже пять минут ты держишь в руке вилку с куском мяса!..

— А что я должен с ним делать?

Она засмеялась:

— Совсем как в том анекдоте: один человек, страдавший геморроем, купил свечи и вот возвращает их аптекарю с жалобой: «Я попробовал — и никакого толку!» Аптекарь спрашивает: «А вы хорошо их разжевывали?» А тот отвечает: «Что же я, совсем дурной? Конечно, разжевывал и водой запивал!»

Анекдот почему-то так меня рассмешил, что я заржал на весь ресторан. На нас стали оборачиваться, а я никак не мог остановиться.

— А ведь тебе не смешно, Джек, — задумчиво сказала Китти, самая проницательная женщина в мире.

— Нет-нет, замечательный анекдот, Китти.

— Ты все еще занят этим делом о вымогательстве?

— М-м?…

— Опять это несносное «мм»! Твоя встреча в половине десятого, уж не знаю, где и с кем, она тоже связана с этим делом?

— Китти, ты, как всегда, угадываешь с первого раза.

— Заглянешь ко мне, когда освободишься?

— Жив буду — загляну.

— Боже мой, Джек!..

— В чем дело, Китти?

— Будь, пожалуйста, осторожен.


XIX


Ростом он оказался гораздо ниже, чем я ожидал. На газетных-то снимках кандидат в президенты от Республиканской партии Томас Э. Дьюи выглядел ну прямо гигантом. Так вот, ничего подобного. Очень даже среднего роста. Нет, сегодня он, конечно, чувствовал себя выше других на голову: еще бы, выиграл первый тур! Щеки у него пылали, взгляд был торжествующий, а ровненько постриженные усики топорщились весьма воинственно.

Поначалу действие развивалось почти как в «Уолдорф Тауэрс» — меня встретили в вестибюле, подняли на восемнадцатый, привели, не произнося ни слова, к двери с номером двадцать восемь ноль семь. Отель «Шерри» ничем не уступал богатством интерьеров «Уолдорф Тауэрс», но здесь никто не стремился это подчеркивать, и держались мои сопровождающие без проклятой военной выправки.

Я постучал, мне открыл сам Сэвидж:

— А, вот и вы, мистер Ливайн. Прошу вас, входите. Дьюи сидел на диване в углу гостиной с бокалом бренди в руке. Глаза у него, как я уже упоминал, сияли, но он старался не показывать своих чувств. Он поднялся при моем появлении, вот тогда и обнаружилось, что мы совсем не такие грозные, какими хотели бы выглядеть.

— Джек, — сказал Сэвидж, — счастлив познакомить вас с будущим президентом Соединенных Штатов Америки.

— Примите мои поздравления, губернатор, — сказал я. — Сегодня у вас есть все основания гордиться собой.

— Пожалуй, я несколько ошеломлен и даже напуган, — улыбаясь, ответил Дьюи. Голос у него был сильный и глубокий. Мне случалось слышать выступления Дьюи по радио, но никакие технические средства, похоже, не могли бы передать звуковую гамму его голоса. — Эли подтвердит, я еще в самолете жаловался, что чувствую себя не в своей тарелке.

Ответить мне было нечего, поэтому я счел за лучшее промолчать. Возникла пауза. Впрочем, Сэвидж тут же разрядил обстановку:

— Джек, внизу вас никто не задерживал?

— О, нет.

— Мы предупредили портье, — сказал Дьюи.

— Я это заметил.

Я никак не мог отделаться от ощущения, что разговариваю с подставным лицом, а вовсе не с кандидатом в президенты. Так всегда бывает, когда вы видите вблизи кого-нибудь из великих мира сего, кого-нибудь из тех, кто издали кажется лицом почти мифическим. Люди, пользующиеся успехом у публики, например актеры, всегда вызывали во мне сомнение: существуют ли они в действительности? Если бы папа римский жил в соседнем от меня доме и попадался на глаза ежедневно, он внушал бы мне вдвое меньше благоговения. Дьюи, разумеется, до папы римского было далеко.

— Выпьете что-нибудь, Ливайн? — спросил Сэвидж.

— Пожалуй, виски с содовой.

— Этого добра у нас хватает, — компанейски подмигнул Сэвидж, но мне не очень верилось в его приверженность к спиртному, скорее всего, он просто мне подыгрывал.

— Как вам здесь нравится? — Дьюи обвел рукой гостиную.

Я снова промолчал — вопрос был дурацкий. Ну что мне до того, что портьеры, ковер, кресла, диван — все выдержано в бело-голубых тонах, а на мраморном столике — фарфоровая ваза, из которой торчат две дюжины алых роз на длинных стеблях. Вокруг вазы — ворохи поздравительных телеграмм.

— Вам не душно? — не унимался Дьюи. — С вас пот катит градом.

— Ничего страшного, не беспокойтесь.

— Нет, я все-таки открою окно, — Дьюи хохотнул, а хохоток у него был мощностью в сорок килогерц, не меньше. Он подошел к окну, распахнул его и замер, вглядываясь в сумеречное пространство города внизу. Итак, этот человек метил в президенты Америки. Вряд ли он располагал серьезными шансами на успех, и тем не менее я, находясь с ним в одном помещении, почувствовал, что никакие иные мысли, кроме как о Белом доме, в голову мне не приходят. Странное дело: в компании с людьми такого уровня невольно и себя примериваешь к ним. Может, это и называется искушением властью?…

— Посмотрите вон туда! — воскликнул вдруг Дьюи. Я подошел к окну. Он положил руку мне на плечо:

— Смотрите, смотрите, какая допотопная прелесть! — По аллее Центрального парка катился древний двухколесный экипаж. Мерно цокали копыта. Возница был облачен во фрачную пару, на голове — цилиндр. Экипаж медленно двигался в ярком блеске фонарей. Вечер был теплый, вдоль пруда взад-вперед сновали парочки. — Ну где еще вы такое увидите, Джек?

Я тряхнул головой, подыскивая достойный ответ:

— Нью-Йорк — великий город.

Дьюи повернул ко мне счастливое лицо:

— Да-да, великий город, вы правы. Боже, как я его люблю!

Чуть ли не пританцовывая, к нам присоединился Сэвидж и вручил мне бокал.

— Вы знаете, Эли, вот я стоял сейчас с Джеком у окна и думал: какое счастье, что мы выбрали именно этот номер. Если мы победим, я буду останавливаться только здесь.

— А где разместится ваша команда? — забеспокоился простодушный Сэвидж.

— Две комнаты и гостиная — неужели нам будет тесно? А разведывательное управление поселим за стеной. — Дьюи засмеялся: — У Джека, наверное, складывается о нас самое неблагоприятное впечатление: дескать, ишь размечтались…

Я скромно заметил:

— Помечтать не грех.

Будущему президенту мой ответ, разумеется, не слишком понравился. Улыбка исчезла с его лица, но он тотчас же взял себя в руки и заулыбался еще шире и ослепительнее — на двести ватт: плох тот политик, который не умеет делать хорошую мину при плохой игре, а Томас Э. Дьюи был политик.

— Это не мечты, Ливайн, — с жесткой ноткой в голосе возразил Сэвидж.

— Не сердитесь, Эли, я его отлично понял, и он прав. У нас есть темы для разговора куда более серьезные, чем вопрос, в каком отеле будет останавливаться президент Дьюи.

Итак, кандидат расположился на диване, а Сэвидж и я уселись в кресла напротив.

— Эли сказал мне, что ваше расследование продвигается.

— В известной степени.

— Не откажите в любезности уточнить, в какой именно. Я в прошлом прокурор и знаю толк в подобных вещах. И не стесняйтесь, говорите все как есть.

— Том — стреляный воробей, — не сводя с кандидата умиленных глаз, подтвердил Сэвидж.

Я откашлялся и начал:

— Самая свежая новость следующая: представитель преступного сообщества, с которым мы имеем дело, навестил меня сегодня утром и предложил двадцать пять тысяч наличными за то, чтобы я вышел из игры. Я отказался, и он открыл по мне стрельбу из револьвера. По счастью, промазал, и мне удалось его обезвредить.

Воцарилось молчание. Я слышал, как по коридору прошла группа смеющихся людей: женщина, мужчины.

— М-да, вот так история, Джек, — сказал наконец Дьюи. — Эли убежден, что это мафия. Мне его версия кажется правдоподобной. Вам, наверное, известно, что в свое время я немало повоевал с этими мерзавцами.

— Не думаю, что версия мистера Сэвиджа верна. Молодчики из мафии никогда не ходят на свидания без прикрытия. В таких случаях они действуют вдвоем, а то и втроем.

Дьюи усмехнулся:

— Я просто вас проверял, Джек. Я тоже не верю, что это мафия. — Он обернулся к двери, ведущей в другую комнату, и крикнул негромко: — Войдите, Пол.

Дверь отворилась — и мне сразу захотелось испариться или хотя бы залезть под стол, потому что вошел не кто иной, как полицейский инспектор Пол Шей собственной персоной. Вошел этак неспешно и с недоброй улыбочкой на губах.

— Джентльмены, вы знакомы? — спросил Дьюи.

— Да, мы однажды встречались, — промямлил я, встал и протянул Шею руку.

На рукопожатие он ответил, но пробормотал нечто нечленораздельное и не слишком дружелюбное. А, вы же до сих пор не знаете, как он выглядит, этот мой давнишний закадычный друг! Представьте копну рыжих волос. Бицепсы и шею лучше измерять в футах, а не в дюймах. Нос плоский, как у большинства ирландцев. Физиономия вся в рубцах и шрамах — это потому, что наш бравый инспектор не робкого десятка и недаром возглавляет отдел по борьбе с бандитизмом. Своих зубов у него, кажется, всего два осталось.

— Садитесь, джентльмены, — сказал Сэвидж. — Вы удивлены, Джек?

— А я-то считал, что вы мне доверяете.

— О, разумеется!.. — Сэвидж даже всплеснул руками. — Неужели мы дали вам повод в этом сомневаться? Том знает инспектора еще по тем временам, когда занимал должность прокурора. У инспектора возникли кое-какие вопросы, вот он и хотел с вами посоветоваться…

— Однажды он со мной уже советовался — у меня потом неделю в глазах двоилось. — Шей хмыкнул, скотина. — Почему вы его держали в кустах?

— Да ничего подобного, Джек, просто хотели сначала поговорить с вами…

— Так сказать, с глазу на глаз? Но чтобы Шей все слышал за дверью? Что вы из меня дурака-то делаете?

— Успокойся, Ливайн, — сказал Шей и сел. — У меня действительно возникли проблемы. Сдается мне, что сообща мы их можем решить.

— Я помню твои методы решения проблем, Шей, очень хорошо помню. Резиновая дубинка при тебе?

— Веди себя прилично, шамес, и все будет нормально. Не кипятись раньше времени.

— Джек, поверьте, мы никоим образом не хотели вас обидеть! — искренне испугался Сэвидж.

— Короче, суть дела такова, — перебил его Шей, — некий Фентон обнаружен с проломленным черепом в ванной комнате одного из номеров отеля «Лава». Примерно неделю назад. Тебе известен этот отель, Ливайн?

— Еще бы. Я там отмечал свое совершеннолетие.

— Понятно. Я занялся этим Фентоном и выяснил, что он промышлял вымогательством. Казалось бы, ничего из ряда вон: не рассчитал парень свои возможности, вот и нарвался. Я неохотно взялся за это дело, по правде говоря.

— Мне так нравится, когда полицейский инспектор говорит правду.

— Пожалуйста, джентльмены, не ссорьтесь, — примирительно вставил Сэвидж, а Дьюи просто сиял от удовольствия — вспоминал, наверное, прокурорское прошлое.

— Ливайн, не серди меня, — сказал Шей. — Через пару дней после убийства Фентона находят труп некоего Рубина. Неподалеку от Оливии.

— Я знаю этот городишко, — заявил Дьюи. Мог бы и помолчать.

— И вот выясняется, что этот Рубин был сообщником Фентона. И только-только мне становится интересно, как меня отстраняют от дела, и никто ничего не желает о нем слышать!

— Вас отстранили от дела? — спросил кандидат в президенты. — На каком основании?

— Мне было сказано, что убийство в Оливии расследуют местные власти. Я звоню тамошнему шерифу, а он отвечает, что расследование даже не начато.

— О, я уверен, это действуют те же, кто шантажировал меня и Анну! — торжествующим тоном объявил Сэвидж. Ему, оказывается, уже все было ясно. — Какие-то влиятельные силы давят на полицейское начальство и тормозят расследование!

— Невероятный скандал, — сказал Дьюи. — Я этого так не оставлю.

— Разрешите, мистер Сэвидж, задать вам один вопрос. — Наконец и мне удалось вставить слово. — Так ли вам нужно, чтобы этим делом занималась полиция? До сих пор мне казалось, что вы и Анна не желаете лишнего шума.

— Но меня интересует, кто именно не дает полиции развернуться! — пылко воскликнул Сэвидж. Он был, разумеется, трижды прав, но мне оставалось лишь помалкивать на этот счет.

— Да-да, это крайне интересно, — согласился кандидат, а глаза его уже хищно поблескивали.

— Я бы мигом нашел убийц, если бы меня не отстранили, — сказал Шей.

— Не сомневаюсь в его способностях, джентльмены, — сказал я, — но учтите: если вы зовете на помощь полицию, история с пленками неизбежно переходит на страницы «Дейли ньюс» и освещается подробнейшим образом в течение недели ежедневно. Если этого вы хотите, ну, тогда… — Мне приходилось тянуть старую песню, чтобы не вызвать в собеседниках подозрения своим равнодушием к волнующему их предмету.

— Нет, этого мы не хотим! — живо откликнулся банкир.

— Но, Джек, — умоляюще сказал Дьюи, — нам необходимо выяснить, кто оказывает давление на полицию! Ваше мнение?

— Если бы я это знал, пленки давно были бы в наших руках. Кстати, мистер Сэвидж, позвольте вам напомнить, что я обязался всего лишь добыть пленки. Улавливаете мою мысль? Я не полицейский, я обыкновенный пожилой шамес и не в состоянии заниматься несколькими делами одновременно. Меня наняли вернуть украденное. Если кого-то где-то засунули в дренажную трубу — это не моя головная боль. В настоящее время у меня есть план, благодаря которому все будут счастливы: Анна получит обратно фильмы, а вы беспрепятственно продолжите участие в предвыборной кампании, но я буду связан по рукам и ногам, если мне придется в упряжке с полицейским инспектором расследовать еще и убийства двух мелких жуликов.

Извини, Шей.

Матерый полицейский пес, Шей зарычал:

— А вот мне сдается, что ты темнишь, Ливайн. Мой нюх еще никогда меня не обманывал.

Черт бы его побрал, этого Шея.

— На сей раз он тебя подвел. Я просто хочу обслужить клиента по первому классу. Для полицейского инспектора здесь, наверное, есть возможность отличиться. Я так и вижу твою белозубую улыбку на первой полосе всех центральных газет, но меня-то волнует совсем другое: вернуть пленки и при этом держаться подальше от «Дейли» и прочих средств информации. Мистер Сэвидж нанял меня защищать его репутацию, что я и намерен делать. Точка.

На Шея мой монолог не произвел никакого впечатления, зато Сэвидж расчувствовался, а это для меня было главное.

— Видишь, как все сложно, Том, — вздохнул он, повернувшись к кандидату.

— Губернатор, — сказал я, — Шей правильно понимает: мне глубоко плевать, будут разоблачены шантажисты или нет. Я узкий специалист, и меня заботит только одно: вернуть украденное владельцу, и без лишнего шума.

— Джентльмены, я вам вот что скажу: этот шамес себе на уме, — многозначительно сказал Шей. — Могу поклясться, он знает больше, чем говорит.

Дьюи пристально посмотрел на меня:

— Вы можете ему что-либо возразить, Джек?

— Губернатор, я не могу назвать себя религиозным, но Господь свидетель: ничего я от вас не утаиваю. — Кажется, я все-таки покраснел.

Снова возникла неловкая пауза. Шей, разумеется, не верил ни единому моему слову. Сэвидж вдруг ударил кулаком по подлокотнику кресла и сказал:

— Я верю вам, Ливайн, и совершенно не желаю, чтобы эта история стала достоянием прессы.

Шей встал:

— Тогда, похоже, я здесь лишний. Удачи вам, губернатор. Всего наилучшего, мистер Сэвидж.

Дьюи тоже вскочил с дивана, обнял инспектора за плечо и что-то шепнул ему на ухо. Тот осклабился, отрицательно покачал головой и пошел к двери. На пороге он обернулся:

— Ливайн, можно тебя на пару минут?

— Только без бокса, джентльмены! — засмеялся Дьюи. Он стоял, заложив руки за спину.

— Не волнуйтесь, губернатор, — любезно заверил его Шей.

Мы вышли в коридор.

— Знаешь, Ливайн, что мне больше всего понравилось в твоем последнем заявлении? Это когда ты призвал в свидетели Господа.

— Я заметил, что ты прослезился.

— А теперь послушай, что я узнал час назад: Ли Фактор в бессознательном состоянии был доставлен сегодня утром в «Уолдорф Тауэрс». Его выгружали таксист и мальчишка-лифтер из здания шестнадцать пятьдесят один по Бродвею. Ты ведь арендуешь помещение именно по этому адресу?

— Я восхищен оперативностью твоих парней.

— Я тоже ими доволен. Когда стало ясно, что эти два убийства связаны между собой, я сразу почуял: тут замешаны какие-то тузы. Но кто именно, мне было невдомек. А теперь я начинаю догадываться.

— Почему же ты не поделился своими догадками с Дьюи?

Он оскалил железные зубы в усмешке:

— Во-первых, потому, что мне ужасно забавно наблюдать, как ты в одиночку барахтаешься в этом дерьме, а во-вторых, и это главное, потому что не хочу терять место. Мне приказано прекратить расследование — я прекратил. И сюда приходить мне тоже не стоило. Незачем было рисковать.

— Но ты все-таки пришел. Почему?

— Меня вызвал губернатор. Не мог же я его послать, сам посуди. Кстати, не забудь, что я оказал тебе услугу.

— Когда намекал, что я от них что-то скрываю? Если это называется услугой, тогда я действительно твой должник до гробовой доски.

— Они все равно ни черта не поняли. Но ведь я ни словечком не обмолвился о Ли Факторе.

— Почему же ты этого не сделал?

— Потому что когда-нибудь и ты мне поможешь. — Он вдруг пригнулся, сощурил глаза и спросил шепотом: — Здесь замешан ФДР?

— Не знаю, на каких этажах все это затевалось, Поль. Может, ФДР и ни при чем. Может, если бы он дознался, многим наверху не поздоровилось бы. Одно могу сказать по-дружески: забудь о том, что видел однажды на полу ванной комнаты в отеле «Лава».

— Знаешь, Ливайн, у меня странное ощущение, что ты не врешь. Это так на тебя не похоже.

Он протянул мне руку, и я ее пожал. Рука у него была как стальные тиски.

— Ты здорово рискуешь, Джек.

— Да уж, хожу по канату.

— Смотри не ушибись.

Он повернулся и пошел к лифту, а я вернулся в номер. Дьюи и Сэвидж сидели на диване и негромко разговаривали. Я прикрыл за собой дверь, и они, как по команде, повернулись ко мне.

— Ливайн, извините, пожалуйста, если у вас возникло впечатление, что мы как-то пытаемся вас контролировать… — начал Сэвидж.

— Это я во всем виноват! — перебил его Дьюи. — Я позвонил Полу и спросил, не слышал ли он о каком-нибудь недавнем случае вымогательства с двумя убийствами в итоге. Я назвал ему имена Фентона и Рубина. Он ответил, что его отстранили как раз от этого дела, вот мне и пришло в голову, что вам было бы интересно, если бы он принял участие в нашей беседе.

— Вы поступили правильно, губернатор. Было очень важно убедиться, что Шея отстранили от дела, и все же нет во мне уверенности, что имя мистера Сэвиджа не замелькает в колонках уголовной хроники.

— Вы правы, — растерянно согласился кандидат.

Мы все трое молчали. Они смотрели на меня, как на единственного их спасителя. Потом Сэвидж кашлянул и сказал:

— Ливайн, вы говорили, что у вас есть какой-то план.


XX


План мистера Ливайна был изумительно прост, но требовал разъяснений. Также требовалась еще порция виски с содовой — чтобы снять напряжение.

— Мое расследование, джентльмены, — начал я, как Эйзенхауэр перед картой Нормандии, — привело меня к убеждению, что мы имеем дело с крупной и очень опасной шайкой…

— Вам известны их имена? — Сэвидж уже рвался в бой.

— Я знаю, чего они хотят и на что способны, а имена — дело десятое. Я нащупал их уязвимое место и считаю, что пора переходить в наступление.

— Я готов, — сказал Дьюи, раскуривая сигару. Если его все-таки выберут, в Белом доме окна будут всегда открыты.

— Моя стратегия основывается на убеждении, что шантажисты сами больше всего на свете боятся огласки.

— Тогда это не мафия, — заметил Дьюи, и вдруг у него блеснули глаза — он тоже сообразил, что к чему, и, победно оглядевшись, сказал: — Так ведь это же демократы!

— О Боже, — пробормотал Сэвидж.

— Почти правильно, — сказал я. — Или демократы, или их друзья, или среди шантажистов есть люди, которые не желают, чтобы выбрали Дьюи, следовательно, им нужно, чтобы выбрали Рузвельта. Не правда ли, логично?

Но губернатор уже не слышал меня, он был захвачен открывшейся перспективой удачной политической борьбы:

— Мы должны это использовать! Нам повезло! Вот это козырь!

— Мы не можем это использовать, губернатор, без ущерба для репутации мистера Сэвиджа. Или вам безразлично, что портрет его дочери появится во всех газетах под ехидными заголовками? И вообще рано радоваться. Ну, объявите вы во всеуслышание, что сторонники Рузвельта применяют в предвыборной кампании шантаж, — и что это доказывает?

— Это доказывает отсутствие у Демпартии нравственных принципов! — воодушевился Дьюи. — Это доказывает, что на службе у демократов организованная преступность!

— Да бросьте, губернатор. Этак вы далеко зайдете. Вот, например, за вас в ноябре проголосует огромное количество людей, среди которых наверняка немало таких, кто бьет смертным боем свою супругу, или уклоняется от воинской повинности, или портит воздух в общественных местах. Ну и что? Все эти факты еще не свидетельствуют, что программа Республиканской партии принесет вред Соединенным Штатам.

Мои собеседники молчали. (Джек, держи ухо востро.)

— Он снова прав, Том, — наконец заговорил Сэвидж. — Без ущерба для себя мы не можем использовать этот козырь.

— Я предполагаю, что в этой истории замешаны какие-то лица из высших эшелонов власти, — продолжал я. Деньги-то откуда-то капают. Вот здесь-то мы их и зацепим. Гласность для них не менее опасна, чем для Анны Сэвидж. Даже больше. Как вы справедливо заметили, губернатор, с моральной точки зрения мы выглядим куда привлекательнее.

Мы никого не шантажировали. Значит, мой план таков: мы покупаем пятнадцать минут эфира на нашем нью-йоркском радио, ну, скажем, Четвертого июля, покупаем для некоего чрезвычайного сообщения. Разумеется, никаких предварительных объявлений в газетах. На радио мы объясним, что выступит кто-нибудь от Республиканской партии в связи с предвыборной кампанией. Еще раз заверит избирателей, что губернатор Дьюи — славный малый.

Дьюи улыбнулся:

— А разве нет? — и поглядел на Сэвиджа. Оба влюбленно замурлыкали, этакие ручные львы.

— Все мы славные ребята, — согласился я. — На этот счет не может быть сомнений. Слушайте дальше: я отпечатаю на бланке президента правления Ассоциации филадельфийских банков Эли В. Сэвиджа текст объявления, ну, что-нибудь вроде: известный банкир Эли. В. Сэвидж Четвертого июля желает высказаться по радио на животрепещущую тему «Политика и этика — это следует знать каждому американцу».

Сэвидж побледнел:

— Но это невозможно…

— Не бойтесь, — утешил я его. — До выступления дело не дойдет.

— Но мы не можем поместить это объявление ни в одной газете, — перебил меня Дьюи. — Об этом узнают журналисты…

— Не узнают, потому что я отошлю это объявление исключительно шантажистам. Они-то решат, что это подлинный пресс-релиз для печати, и переполошатся. А я приложу к объявлению еще и приписочку: мол, возвращение до Четвертого июля пленок и негативов автоматически отменяет выступление мистера Сэвиджа. Понимаете, пресс-релиз будет послан только шантажистам?

— Только шантажистам, — повторил Сэвидж, лицо его начало приобретать естественный цвет.

— Совершенно верно. Но выглядеть он будет как настоящий.

Дьюи раскурил новую сигару:

— Вы уверены в успехе?

— Разумеется, нет. Но у нас нет другого выхода. Мы должны играть до конца. Если до Четвертого июля они не вернут пленки, в программе радиовещания так и должны оставаться наши пятнадцать минут. В конце концов они сообразят, что с ними не шутят.

— А если действительно потребуется выступить? — спросил губернатор.

— У вас есть желание?

— Нет-нет! — Он помахал сигарой. — Это было бы преждевременно. По традиции до Дня труда не принято приступать к активной агитации.

— Тогда все пятнадцать минут мы будем гонять органную музыку. Не думаю, что мистеру Сэвиджу придется учить американцев этике.

Сэвидж вздохнул с нескрываемым облегчением. Дьюи встал и подошел к окну. Я налил себе еще порцию виски, на этот раз двойную.

— Не могу сказать, что ваш план мне по душе, — задумчиво сказал кандидат. — Сама идея очень недурна, но… — Он покачал головой. — Покупать пятнадцать минут, а потом отказываться от выступления… Все это выглядит как-то сомнительно. А ты как считаешь, Эли?

— Очень сомнительно, — как эхо отозвался Сэвидж.

Я преспокойненько занимался своим виски — добавлял содовую.

— Ну, возьмите не пятнадцать минут, а десять. Не вижу ничего странного в том, что банкир Сэвидж желает произнести речь в связи с предвыборной кампанией.

— Нет, — сказал Сэвидж. — Начинать кампанию Четвертого июля, да еще в военное время, — так не годится.

— Понимаете, Джек, — поучительно, как добрый дядюшка шалуну племяннику, сказал Дьюи, — до ноября не принято наступать. Слишком рано. Тем более выступать так неуверенно. Поместить объявление, а потом отказаться. Избиратели будут удивлены нашей нерешительностью. Вот разве предупредить кого-нибудь на радио, что мы лишь предположительно собираемся выступить и, вполне возможно, откажемся…

— Если у вас есть там свой человек, который умеет держать язык за зубами…

Дьюи и Сэвидж переглянулись.

— Херб Фейгенбаум! — осенило Сэвиджа.

Дьюи колебался:

— Он, конечно, за нас, но любит задавать лишние вопросы.

— Он будет молчать, если вы пообещаете ему уйму оплаченного времени после ноября.

Дьюи вдруг хлопнул себя ладонью по лбу:

— Джек, а вам никогда не приходило в голову заняться политикой? Вы же все чудесно придумали, черт вас дери! Фейгенбаум ничего не теряет, он даже продает нам время по дешевке, ведь мы же не выходим в эфир!

Мы просто значимся в программе радиопередач, да и то об этом поставлены в известность только работники радиоцентра! Объявления в газеты мы не помещаем, значит, и отказываться от выступления не требуется! Гениально!

Он был на седьмом небе. Сэвидж встал и дрожащими от волнения руками налил виски себе и губернатору. В моем бокале еще оставалось на глоток. Сэвидж поднял бокал:

— За свет в конце тоннеля!

— И за лучшего частного детектива в стране! — добавил Дьюи.

Мы сдвинули бокалы.


XXI


На следующее утро я занялся изготовлением послания своим друзьям из «Уолдорф Тауэрс». Я набросал несколько фраз, удовлетворенно хмыкнул и стал ждать звонка Сэвиджа. Он позвонил в одиннадцать, сообщил, что с Фейгенбаумом договорился без труда, хотя обычно этот парень куражится. Сошлись на том, что Республиканская партия покупает время для выступления по одной пятой тарифа за пять минут. Одна пятая — это терпимо. Да-да, Четвертого июля, в десять вечера.

Секретарша в окне здания напротив обнаружила, что у нее на чулке спустилась петля. Она задрала юбку и с огорчением рассматривала ползущую вверх стрелку. Присмотрелся и я, но, как вы понимаете, с удовольствием. Потом снова повернулся к письменному столу, нужно было закончить к полудню. В конце концов получился чудненький текст, способный сократить жизнь Ли Фактору лет на десять. Вот послушайте.


«Сэвидж. «Политика и этика, или О чем должен знать каждый американец».

Эли В. Сэвидж, президент правления Ассоциации банкиров города Филадельфии, выступит во вторник 4 июля в 10 вечера по нью-йоркскому радио на тему «Политика и этика, или О чем должен знать каждый американец». Мистер Сэвидж поддерживает кандидатуру губернатора Нью-Йорка Томаса Э. Дьюи, чья решительность, молодость и честность являются гарантами стабильности в послевоенном мире.

В своем выступлении мистер Сэвидж коснется этических сторон политической жизни нашего общества, напомнит о необходимости руководствоваться нравственными принципами в предвыборной борьбе, то есть именно теми качествами, которых так отчаянно не хватает некоторым представителям Демократической партии».


По телефону я прочитал текст Сэвиджу, он обсудил его с Дьюи, и через четверть часа они дали мне зеленый свет.

— Правда, Том все еще имеет кое-какие сомнения, и, боюсь, что они небезосновательны.

— Сомнения относительно чего?

— Он опасается, что демократы разгадают наш ход, когда не обнаружат объявления в газетах…

— Да кто помещает такие объявления в газетах? Это же якобы образчик обычной пропагандистской болтовни, такое идет без объявления!

— Я все же не уверен, Ливайн. Текст звучит достаточно угрожающе.

— Для тех, кто понимает, о чем речь! Вы постоянно забываете: замысел именно в том, что в газетах не будет объявления! Самое интересное начнется, когда наши друзья получат этот пресс-релиз, позвонят на радио и спросят, действительно ли республиканцы купили время на Четвертое июля, а какой-нибудь работник радиоцентра посмотрит в программу радиовещания на Четвертое июля и ответит «да».

— Пожалуй…

— То-то и оно. Растолкуйте это губернатору как следует. Мы пошлем пресс-релиз только в логово демпартии, и никуда кроме. Поверьте, эти ребята и сами не станут обзванивать редакции и задавать глупые, если не сказать правильнее, подозрительные вопросы. И пожалуйста, пришлите побыстрее ваши фирменные бланки.

— Курьер сейчас вам их доставит.

— Вот и прекрасно. Вы останетесь в Нью-Йорке, мистер Сэвидж?

— О нет, Ливайн, с меня пока хватит. Улетаю в Филадельфию. Вернусь в понедельник. Надеюсь, к этому времени пленки уже будут у нас.

— Я в этом не уверен. Вам обязательно нужно вернуться.

— Вот ведь сукины дети! Затеяли такую возню! — Голос у него был утомленный.

— Ничего, вторник уже близко.

— Да-да, — глухо сказал он и повесил трубку. Я опять повернулся к окну. Секретарша наконец-то меня заметила и погрозила кулаком. Но и улыбнулась, конечно.

Через полчаса мальчишка-курьер принес мне бланки. Пока я расписывался в получении, он не придумал ничего лучше, как выдавливать у себя на шее фурункул. Спелый, как вишня. Есть вещи, которых мистер Ливайн совершенно не переносит. Я едва не вывалил завтрак на роскошные глянцевые бланки президента правления Ассоциации филадельфийских банкиров.

Когда юный негодяй удалился, я вышел в коридор и постучал к Эби Розену. Он отворил, сонно улыбаясь.

— Не помешал творческому процессу?

— Каюсь, я задремал… Вам нужна пишущая машинка? — Он смотрел на пачку бланков в моей руке.

— Она в исправности?

— Разумеется. Чего не скажешь обо мне. Что вы собираетесь печатать?

— Да вот сочинил нечто высокохудожественное, но, увы, не имею права хвастаться. Сделайте одолжение, Эби, отвернитесь. Минут за пять я управлюсь.

Он, вытянув шею, попытался взглянуть на текст. Я спрятал лист за спину.

— Это имеет какое-то отношение к той стрельбе в вашем кабинете?

— Вы имеете в виду те детские хлопушки?

— Ну да, хлопушки, конечно, хлопушки. Значит, я угадал?

— Возможно, Эби, возможно. А теперь отвернитесь. В окне напротив прелестная девушка. Поулыбайтесь ей.

— Я только этим и занимался целое утро. А потом лег на диван и уснул.

Он почувствовал, что мне не до шуток, и медленно отошел к окну. Он вообще все делал медленно.

Друзья звали его славным малым, а это в шоу-бизнесе означает, что ты — конченый человек.

Я напечатал текст на трех бланках, проверил, нет ли опечаток.

— Вот и все, Эби. Спасибо. Извините за беспокойство.

Он проводил меня до двери:

— Пожалуй, я снова прилягу.

Вернувшись в контору, я на своей машинке отбил еще письмецо лично Ли Фактору:


«Дорогой Ли,

Сэвидж готов отказаться от выступления, если получит пленки и негативы. Он считает, что примером честности и открытости только укрепит свой авторитет, а это, соответственно, будет способствовать победе Дьюи.

Занавес опускается, Ли. Материалы прошу доставить в контору по известному Вам адресу.

Как самочувствие?

Ваш…».


Вот так — коротко и ясно. И не без юмора. Я даже погладил себя по голове. Потом сунул бланк и письмо в конверт, надписал: «Ли Фактору, „Уолдорф Тауэрс", срочно», надел шляпу, запер дверь конторы и вышел на улицу.

Было пасмурно, небо затянули такие темные тучи, что некоторые автомобили двигались с включенными фарами. На такси я домчал до «Уолдорф Тауэрс», умудрился, никем не замеченный, опустить письмо в почтовый ящик в вестибюле, купил там же газету, выскочил на улицу и успел, перебежав дорогу, нырнуть в кофейню до начала ливня. Тяжелые капли забарабанили по стеклам.

— Ничего себе! — сказала рыжая молоденькая официантка, поглядев мимоходом в окно. Пудра, румяна, в глазах — мечта о женихе-миллионере. Хлопнуть, что ли, девчонку пониже спины, чтобы вся эта дурь с неё слетела? — Сейчас народ сюда валом повалит.

— Сочувствую.

— Ничего, я привыкла.

Ну, раз привыкла, тогда другое дело. Я заказал рулет из телятины и развернул газету. Приятных новостей было предостаточно. Русские со дня на день должны были освободить Минск, родину предков мистера Ливайна. Союзные войска продвигались к Сиене и Гавру. Половину первой полосы занимали материалы, посвященные одному из самых молодых кандидатов на пост президента за всю историю Соединенных Штатов, метеору на политическом небосклоне, достойнейшему из соперников Рузвельта… Вы поняли, кто имелся в виду? Правильно, Томас Дьюи-Так, так. «Янки» снова проиграли.

Официантка принесла рулет, я жевал неторопливо, даже задумчиво. Дождь был, что называется, проливной. Люди, сгорбившись, пробегали мимо окна, прикрыв головы кто газетой, кто сумкой. Раскрывались зонтики. Потоки жидкой грязи неслись вдоль тротуаров. Прохожие теснились под козырьками парадных, посматривая то на часы, то на небо.

Я выпил три чашки кофе и проштудировал страничку юмора — лишь тогда ливень прекратился. И сразу появилось солнце. Я расплатился и вышел на улицу. С тента над входной дверью еще капало. Тротуары блестели. Смеющиеся люди продолжали движение.

Телефон, когда я вошел в контору, трезвонил что есть мочи. Я знал, что на другом конце провода не угомонятся и будут звонить до упора, поэтому очень спокойно отпер дверь, аккуратно водрузил шляпу на голову лося и, помедлив еще с полминуты, снял трубку. Похоже, вчера я все-таки перестарался, вразумляя Фактора рукояткой револьвера, потому что он до сих пор был не в себе и выкрикивал, как попугай:

— Ливайн!.. Ливайн!.. Это Ливайн?…

— Ну я, я, кто же еще.

— Послушайте, что это за бред вы мне прислали? За кого вы меня принимаете? За полного идиота? Сэвидж намерен каяться перед всей Америкой в том, что его дочь снималась в низкопробных фильмах? Должен вас разочаровать, Ливайн, это даже не смешно. Не ожидал от вас…

— Ли, примите холодный душ, — сказал я, повесил трубку и с большим удовольствием принялся выковыривать из зубов остатки телятины. Конечно, он позвонил снова.

— Какого черта вы вешаете трубку, даже не дослушав? Я представляю интересы президента Соединенных Штатов…

— Вот я и подумываю, не сменить ли мне гражданство.

— Что вы хотите этим сказать? Я имею в виду ваше письмо.

— Только то, что там написано. Перечитайте повнимательнее.

— Я читал уже несколько раз. Сэвидж собирается произнести какую-то безумную речь по нью-йоркскому радио…

— Правильно. Верните пленки и негативы — и он не станет этого делать. Все очень просто и понятно.

— Не хитрите, Ливайн, у вас это плохо получается. Идея послать мне пресс-релиз, конечно, принадлежит вам. Я думал, вы умнее. Я думал, вы прямой, смелый человек…

Мне наконец надоело:

— Послушайте, Ли, я занят, у меня клиенты. Если вы мне не верите, позвоните на радио и спросите, что у них значится в программе на Четвертое июля в десять часов вечера. Сами посудите, ну какой смысл нам блефовать, если мы, извиняюсь за выражение, уже держим вас за яйца?

— Не смешите, Ливайн. Под угрозой репутация Сэвиджа, а вы утверждаете, что держите нас за яйца! Ну и хохмач.

— Допустим, я хохмач, но все же советую представить, что случится, если Сэвидж придет на радио и чистосердечно расскажет о проделках своей несовершеннолетней дочурки, которая, кстати, уже повзрослела и остепенилась, а заодно о том, как Демократическая партия шантажировала его жалкими пленками с порнухой. Думаю, авторитет Рузвельта пошатнется. Фактор, вы в капкане, и сами это понимаете. Тащите пленки, вам же легче будет. Избавитесь от лишних хлопот.

— Не дождетесь! — прошипел он. — Пленки останутся у нас. И выступить Сэвиджу мы не дадим, понятно?

Фактор бросил трубку, и мне, честно говоря, это не понравилось. Он был из тех, кто с ослиным упрямством держится до последнего. Как гангстер, отстреливающийся на крыше. Или капитан на мостике тонущего корабля. Да уж, капитан… Фактор был способен просто порвать мое письмо и никому о нем даже не заикнуться.

Я позвонил в «Уолдорф Тауэрс» и попросил соединить меня с генералом Редлином. Через минуту медовый женский голос спросил:

— Вам кого?

— Генерала, мое солнышко.

Она хихикнула совсем по-девчоночьи и, прикрыв микрофон ладошкой, шепнула:

— Он не в форме.

— Скажи ему, чтобы натянул портки и маршировал к телефону. Джек Ливайн вышел на связь.

Она продолжала хихикать:

— Судя по голосу, вы в моем вкусе. Такой крутой… Генерал, это какой-то Джек Левин!

— Ливайн, — поправил я ее. — Как в словах «Голливуд» и «вино».

— Вы из Голливуда?

Редлин взял трубку.

— Привет, Ливайн, — пролаял он.

— Кто это у вас там, генерал? Открыли третий фронт?

— Вы для чего позвонили? Просто потрепаться?

— Нет-нет, я звоню, чтобы оказать услугу. А то у вашего Ли Фактора с головой не в порядке.

— Последнее время он очень нервничает.

— Вчера он в меня даже стрелял. Таких людей в армии называют нервными?

— Что вы сказали? — Генерал лязгнул зубами о трубку.

— Стреляет он слабо, говорю, но ведь и попасть может сдуру. Ладно, не это главное. Сегодня я послал ему сообщение, касающееся Эли Сэвиджа. Сэвидж надумал выступить по радио.

— Выступить по радио? Ливайн, черт вас дери, не понимаю, к чему вы клоните.

— Сэвидж собирается позабавить радиослушателей рассказом о том, как его шантажировала Демпартия. Он откажется от выступления лишь при условии, что пленки будут возвращены. Разве Фактор уже не поставил вас в известность?

— Да нет же, черт побери!

— Есть у вас посыльный?

— Естественно.

— Пришлите его ко мне по адресу Бродвей, шестнадцать пятьдесят один. Я передам с ним копию пресс-релиза лично для вас.

Прямой, как шомпол, молодчик лет двадцати явился через десять минут. Он дважды постучал, вошел чеканным шагом и вытянулся в струнку перед моим письменным столом. Отсалютовал мне, балбес.

— Вольно, — сказал я. — Забирайте депешу.

Он сдернул бланк со стола, снова отсалютовал, щелкнул каблуками, повернулся и вышел. Я громко расхохотался и приготовился ждать ответа.


XXII


Четверг прошел тихо. Вечером я попытался вызвонить генерала, но мне ответили, что он на совещании. Я связался с Национальным квакерским банком и попросил мисс Дархэм передать шефу, что ситуация пока не изменилась. Еще я поинтересовался, что поделывает Анна. Оказывается, Анна уехала в Эспен, штат Колорадо, на виллу в горах, где и пробудет до осени.

— Остается только позавидовать.

— Мистер Сэвидж с удовольствием примет вас там в качестве почетного гостя сразу по завершении дела.

— После успешного завершения?

— Мы уверены в успехе.

— Могу ли я приехать не один?

— Безусловно, — ответила она и вдруг меня удивила: — Если вы одиноки, президент возьмет решение этой проблемы на себя.

— Со скидкой, надеюсь?

Вы бы слышали ее бесстрастный голос:

— Я сообщу президенту ваше условие.

Все это было, повторяю, в четверг.


Утро пятницы я провел, разбирая старые бумаги и посматривая украдкой — от себя, что ли? — то на часы, то на телефон. Около полудня не выдержал и снова позвонил Редлину, и снова мне ответили, что генерал на совещании. В конторе было тихо, как в могиле. Потом позвонил Сэвидж. Судя по срывающемуся голосу, он не находил себе места. Я сказал ему, чтобы он находился в состоянии боевой готовности.

Наступила суббота, первый из четырех выходных по случаю праздника Дня Независимости. Мы с Китти отправились на пляж, нашли там свободное местечко размером с почтовую марку и закрепились на этом плацдарме, расставив взятые напрокат лежаки. Сначала мы хорошенько прогрелись под лучами июльского солнца, а потом, схватившись за руки, побежали в воду. Она оказалась чертовски холодная, Китти визжала, да я и сам еле сдерживался, чтобы не заголосить в унисон, и был счастлив, когда снова растянулся на горячей парусине лежака. Мы уплетали сосиски, запивая их пивом, и вполголоса посмеивались то над каким-нибудь забавным пузаном средних лет, то над многочисленными красотками, щедро демонстрирующими окружающим свои стереотипные прелести. Дети вокруг с воплями копошились в песке, родители, успокаивая их, шумели еще больше. Чайки скользили в безоблачном небе, океанские волны катились мерно и величаво. О Америка! О близкое уже Четвертое июля! Вы понимаете, что означает для американца эта дата, сколько с ней связано радости и горя, сколько воспоминаний о надеждах — сбывшихся и не сбывшихся! Вы пытаетесь в этот день расслабиться, но прошлые промахи и неудачи напоминают вам о себе, и вот уже летнее солнышко и синее небо вам не милы, и… в общем, как говорится, старые грехи и умершие близкие делят с нами ложе сна.

Вечером мы посмотрели отличный фильм с участием Реда Скелтона и Эстер Вильямс. Места у нас были на балконе, поэтому приходилось из последних сил вытягивать шею, но это обстоятельство не испортило нам настроения. Потом мы пошли ко мне.

— В твоей квартире, Джек, явно недостает присутствия женщины, — сказала мне Китти. Я чмокнул ее в нос, мы засмеялись.

В течение всего воскресного дня, точнее, до вечера я умудрился ни разу не вспомнить о пленках — слушал по приемнику репортаж о бесконечном матче между «Янки» и «Гигантами». Китти решала кроссворд. Время от времени мы удалялись в спальню.

— Мне становится с тобой все интереснее, шамес, — прошептала она мне, когда мы в очередной раз туда направились.

— Китти, наверное, мы созданы друг для друга… — И вот в этот момент зазвонил телефон.

— Ливайн?… — Голос Фактора я узнал безошибочно, несмотря на отвратительную связь.

— Откуда вы звоните, Фактор? Ни черта не слышно.

— Это неважно. — Тон у него, между прочим, был менее уверенный, чем прежде. — Я тут узнал, что вы дважды пытались переговорить с генералом Редлином.

Я ничего не ответил.

— Это правда?

— Один знакомый букмекер попросил результат, какие ставки делать при взятии Минска.

— Так вот, Ливайн, счастлив вас огорчить. Редлин вне игры.

— Что означает — вне игры?

— Это означает, что он и полковник Уоттс со вчерашнего вечера сражаются с японцами на Тихом океане.

— Слава героям.

— Не падаете духом? Напрасно. Я-то никуда не делся, а звоню просто для того, чтобы порадовать вас приятной новостью. Вы, конечно, правильно рассчитали — Редлин был слабым звеном. Он солдат, а не политик, его можно взять на испуг.

— Не то, что вас.

— Черт побери, вот именно, не то что меня! Я буду стоять до победного конца!

— Рискую повториться, Ли, но нужно быть последним кретином, чтобы успех в предвыборной борьбе поставить в зависимость от пленок с голой девчонкой.

Это просто глупо.

— Может быть, и глупо, но выступить Сэвидж не осмелится.

Неужели вы всерьез верите в то, что говорите? Нет, у вас действительно не все дома.

Он саркастически — так ему, наверное, показалось — засмеялся:

— В доказательство того, что я не склонен шутить, вот вам еще одна неожиданность: Уоррен Батлер назначен послом в Парагвай и позавчера туда отбыл. Теперь понимаете, на какие рычаги я способен нажать, если потребуется?

— А тамошние юноши предупреждены? Боюсь, что с приездом Батлера они сильно поголубеют.

— Ливайн, а вы, оказывается, моралист! Впрочем, все частные детективы таковы: снаружи этакие крутые циники, а если копнуть поглубже — старые девы, да и только.

— Нет, вы определенно рехнулись, Ли. Примите мои соболезнования. И заодно холодный душ.

— Спокойной ночи, — пожелал он мне зловещим голосом.


XXIII


Четвертого июля, в восемь часов вечера, Сэвидж сидел у меня в конторе и повторял срывающимся голосом:

— Я знал, знал, что так оно и случится. Мерзавцы понимают, что мы не посмеем выступить.

Банкир безуспешно пытался раскурить трубку, она у него все время гасла, он зажигал спички одну за другой. Я вспомнил, как сто лет назад на этом же месте сидела его дочь, мнимая хористочка Керри Лэйн. Круг замкнулся.

— Итак, вы решительно отказываетесь от выступления?

Он смертельно побледнел — даже волосы у него, кажется, стали белее.

— Но ведь мы до сих пор не купили эфирное время!

— Еще не поздно купить.

Он задумался:

— У нас нет доказательств.

Тут он был прав — доказательствами мы не располагали.

— Мистер Сэвидж, в этой истории не последнюю роль играл Уоррен Батлер. Два дня назад он назначен послом в Парагвай. Разве это не подозрительно?

— Подозрение не есть доказательство, вы это знаете не хуже меня. — Он помолчал. — Батлер… это директор театра-буфф, если не ошибаюсь?

— Да, в котором работала Анна.

— Черт знает что такое! — Сэвидж тряхнул львиной гривой. — Понимаете, Ливайн, мое имя для всех означает только одно — деньги. В буквальном смысле этого слова. Если разразится скандал, его отзвуки еще долго будут слышаться в экономике и денежно-кредитной политике государства. Я не имею права рисковать.

Он на глазах терял самообладание, нужно было его как-то ободрить, иначе всем нам: и ему, и Анне, и мне — грозили большие неприятности.

— Хорошо, забудем о выступлении. В конце концов, вам виднее.

— Дело не во мне, Ливайн! Если наше обвинение будет выглядеть голословным, на пользу Тому это не пойдет. А он должен, должен стать президентом, понимаете?

— Понимаю. Хватит ему разменивать божий дар на разборки с мафией.

Сэвидж позволил себе улыбнуться:

— Именно об этом мы с ним вчера и разговаривали. Скандал с вымогателями отбросит его лет на шесть-семь назад. Том дорос до более серьезных дел. Он способен вести диалог на равных с Черчиллем и Сталиным.

— Ну да, с мошенниками средней руки ему надоело возиться.

— Называйте это как хотите. — Лицо у банкира было пепельное, а глаза потухшие. — Что же нам делать? Что делать?

Я закурил «Лаки»:

— Сейчас мы пойдем на радио, поднимемся на двадцать шестой этаж и войдем в студию шесть Д. Сядем перед микрофоном и будем ждать до десяти. Я уверен, что к этому времени они принесут пленки.

— Но почему они не сделали этого до сих пор?

— В этом-то вся и штука — у кого нервы слабее. Им не верится, что вы публично расскажете о шалостях своей дочери. Только увидев, как мы входим в здание радио-центра, они поймут, что время шуток прошло.

Сэвидж выпустил изо рта облачко дыма и смотрел на него так пристально, будто надеялся в его очертаниях увидеть ответ на свои мысли.

— А вам не кажется, что они постараются не пустить нас в студию? — спросил он задумчиво.

Вот это уже был деловой подход.

— Не сомневаюсь, что так оно и будет.

Он прищурился:

— Понятно.

— Как у вас со здоровьем, мистер Сэвидж? Сердце в порядке? Это я к тому, что сегодня нам придется побегать.

— Я ежедневно делаю гимнастику, Мой врач говорит, что здоровье у меня как у сорокалетнего, хотя мне, знаете ли, пятьдесят два, — горделиво ответил банкир.

— Прекрасно, мы в равных условиях. Мне тридцать восемь, но чувствую я себя на сорок с лишним.

Он не сумел сдержать самодовольной улыбки. Я был рад, что он хоть немного успокоился.

— Я уверен, что вы опять шутите, Ливайн. Я же помню, как вы прыгнули с пожарной лестницы в окно моего кабинета. У вас это получилось чрезвычайно ловко.

Я встал:

— Мне ничего другого не оставалось. Нам пора. Ваша машина внизу?

— Разумеется.

— Отпустите пока шофера, но в пять минут десятого он должен стоять напротив радиоцентра с включенным двигателем.

— А сейчас мы двинемся пешком?

— Отсюда всего два квартала. Для пользы дела лучше, если мы появимся там незаметно.

Вечер был душный, и, едва мы покинули контору и вышли на улицу, сорочка на мне промокла насквозь. Было половина девятого. Уже смеркалось. Мысленно я повторял программу вечерних передач:

7.30. Шоу Дика Хэймса

8.00. Джинни Симс

8.30. «Свидание с Джуди»

9.00. Театр ужасов «Железная рука»

9.30. Военно-политическое обозрение. Карл Ван Дорен

10.00. «Пепсидент-шоу». Шарлотта Гринвуд, Марти Малнек с его оркестром и несравненные «Тяп-ляп».

Будь у нас чуток лишнего времени, я бы с удовольствием послушал про «Железную руку». Я поделился своими сожалениями с Сэвиджем, он слабо улыбнулся. Взгляд у него снова стал сосредоточенным, челюсти сжаты, а вены на висках выделялись больше обычного.

Народу на улицах было полным-полно, особенно детей с воздушными шариками и цветными флажками.

Солнце уже закатилось, день уступил место ночи. Мы приближались к радиоцентру, почти не разговаривая. Было не до шуток — ставки слишком высоки. Сэвидж так решительно стремился вперед, что однажды едва не угодил под колеса такси — хорошо, я успел оттащить его за рукав. До цели оставался один квартал — нервы у нас обоих были на пределе.

Мы остановились, чтобы пересечь Шестую авеню, и тут я не удержался — присвистнул. Вход в радиоцентр был, мягко говоря, перекрыт.

— Ну и дела, — пробормотал я.

— В чем дело, Ливайн? — спросил Сэвидж.

— А вы поглядите на этот мир животных. На той стороне, у входа…

С полтора десятка горилл толпилось перед входом в радиоцентр. Двоих я опознал, это они ошивались однажды возле моего дома в Санни-Сайде, остальных, кажется, видел в вестибюле «Уолдорф Тауэрс». Сунув руки в карманы и подняв воротники плащей, они внимательно посматривали по сторонам, словно искали глазами кого-то. Кого-то! Да нас, кого же еще!

Не долго думая, я затащил Сэвиджа в винный магазин напротив.

— Что вы там увидели, Ливайн? Я даже не успел понять, куда вы показываете…

— Нас уже ждут.

Сэвидж вытащил носовой платок из нагрудного кармана своего элегантного синего пиджака и вытер лоб.

— Чего они хотят, Ливайн? Похитить нас?

— Ну это вряд ли. Просто надают по шее и не пустят внутрь.

— Что будем делать? Прорываться или повернем назад?

— Ни то ни другое. Уйти незаметно уже не удастся, а пробиваться сквозь такой заслон нечего и думать.

— Если бы у нас были флажки, — сказал Сэвидж с мрачной улыбкой, — нас могли бы принять за туристов.

Ай да Сэвидж! Надо же такое ляпнуть! Фантастика!

— Вы — гений, мистер Сэвидж!

Он сокрушенно покачал головой:

— Простите за идиотскую шутку. Я понимаю, мой юмор неуместен…

— Обойдемся без флажков, но туристы всегда заканчивают маршрут осмотром радиоцентра. Понимаете?

— Не очень…

— Оставайтесь здесь и держите меня в поле зрения. Когда я махну рукой, бегите ко мне.

Я надвинул шляпу на глаза и выскочил на улицу. Ничего особенно хитроумного я не придумал. Экскурсионные автобусы останавливались возле радиоцентра каждые полчаса. У нас был шанс смешаться с толпой туристов и таким образом проникнуть внутрь. Проблема состояла в том, чтобы не опоздать к десяти. Время поджимало. Я посмотрел направо и сразу увидел приближающийся огромный, блистающий стеклом и никелем автобус. Он медленно двигался на зеленый свет. Худо дело. Меня отделяло от автобуса шесть автомобилей. Свет продолжал оставаться зеленым. Пять автомобилей. Три.

Вдруг такси перед автобусом остановилось — пассажиру, пусть он живет сто лет, приспичило выйти прямо посреди проезжей части. Пока он расплачивался, автобус стоял сзади и отчаянно гудел. Таксист получил деньги и только собрался двинуться дальше, как уже и красный зажегся. Таксиста, правда, это не смутило, он проскочил, а вот автобусу пришлось остановиться. Стекло в кабине водителя было опущено.

— Вы останавливаетесь у радиоцентра? — крикнул я ему.

Водитель обернулся ко мне. В зубах он перекатывал огромную зубочистку.

— Там последняя остановка, приятель.

— Откройте дверь. — Я отвернул лацкан и показал предусмотрительно приколотый полицейский значок. — Полиция. — Снова зеленый свет!

— Извините, не имею права.

— Я же сказал — полиция! Мне и лейтенанту нужно проехать один квартал.

— Не понимаю, вы что, при исполнении?

Я не на шутку разъярился:

— Да-да, при исполнении! Тут и понимать нечего! — Снова красный свет. — Открывайте, черт вас дери, вы задерживаете движение! Я пожалуюсь вашему начальству!

Водитель усмехнулся:

— Ладно, парни, с вас порция виски. Залезайте без шума. — Он пригнулся, потянул за рычаг, дверь открылась. Снова зеленый! Я махнул рукой. Сэвидж пулей вылетел из магазина и помчался к нам. Машины вокруг сигналили не переставая.

— Поживее! — крикнул водитель.

Сэвидж забрался в автобус, я за ним. Дверь захлопнулась.

Деревенские простофили, впервые очутившиеся в большом городе, пялились на нас. Мы прошли в самый конец салона и сели на свободные места.

— Фу, давно я так не бегал, — сказал Сэвидж, тяжело дыша.

— То ли еще будет.

Автобус медленно продвигался по Шестой авеню в направлении радиоцентра. Водитель взял в руку микрофон:

— Леди и джентльмены, наша экскурсия по Манхэттену заканчивается. Последняя достопримечательность, с которой вам предстоит познакомиться, — это радиоцентр, где создаются ваши самые любимые постановки. Вы получите уникальную возможность осмотреть павильоны и студии, а также присутствовать при выходе передач в эфир.

Ах и ох — так выразили провинциалы свое восхищение. Все они были средних лет и приоделись, по их мнению, так, чтобы не ударить в грязь лицом перед жителями шикарного города.

Я украдкой поглядел в окно. Мы остановились как раз напротив входа.

— Смотрите, — шепнул я Сэвиджу.

Громилы разгуливали перед вращающимися дверьми. Даже под плащами угадывался рельеф их мускулатуры. У всех у них были перебитые носы и изуродованные ушные раковины. Бывшие боксеры, наемные костоломы, а те, что выглядели поскромнее и поприличнее, были, скорее всего, внештатными осведомителями ФБР.

— Как же мы прорвемся? — спросил банкир ошарашенно.

— Молча. И держитесь в середине. Как только окажемся в вестибюле, бегите к лифту.

— Например, сегодня, — продолжал водитель, — вы станете свидетелями, как пойдет в эфир популярнейшая музыкально-юмористическая часовая программа «Пепси-дент-шоу»…

Что тут началось! Среди туристов поднялся восторженный переполох! Одни хватались за сердце, не веря своему счастью, другие топали ногами в полном экстазе.

Несколько громил снаружи, услышав этот шум, поглядели на наши окна.

— Пригнитесь, — прошипел я Сэвиджу.

Мы пригнулись, и седая супружеская пара сбоку от нас удивленно переглянулась.

— Полиция, — шепотом объяснил я им. — Не обращайте внимания, пожалуйста.

Они сначала побледнели, потом покраснели и с застывшими улыбками снова повернулись к водителю. Муж был лысоват и толстоват, а супруга — чопорная такая старушенция, напоминавшая нечто среднее между метлой и граблями. Он ей что-то сказал негромко, она энергично кивнула. Они, наверное, были в восторге: правду, значит, говорят: большие дела творятся в большом городе!

— Леди и джентльмены, — увещевал водитель, — вы даже не представляете, как трудно попасть на это представление, но оно входит в стоимость экскурсии, так что вам невероятно повезло, и в студии для вас приготовлены лучшие места! Сейчас мы покинем автобус и войдем в вестибюль. Там вас встретят работники радиоцентра и поведут по студиям, чтобы показать самое современное в мире оборудование, а ровно в десять начнется «Пепси-дент-шоу»!

Туристы с шумом поднимались с мест. Поднялись и мы. Вежливо, но напористо протолкались в середину группы. Перед нами шествовала тучная леди лет шестидесяти, поперек себя шире. Впрочем, она была шире и нас обоих вместе взятых.

— Что же это вы опаздываете? Из-за вас нам пришлось остановиться! — капризно осведомилась она у меня.

— Полиция, — ответил я одними губами. — Смотрите вперед — и все будет в порядке.

Она на миг опешила, а потом молча двинулась к выходу.

— Боже, помоги нам, — услышал я, как шепчет Сэвидж.

— Не бойтесь, прорвемся, — тихо сказал я ему.

Туристы начали выгружаться из автобуса.

— Нас не заметили? — спросил банкир.

— Пока нет. Им не приходит в голову, что мы можем оказаться среди туристов.

Мы вылезли из автобуса и, опустив головы, шли к вращающимся дверям. Гориллы и ищейки рыскали глазами в противоположном направлении. Мы шли чуть ли не на цыпочках, а туристы топали, как слоны. Три секунды потребовалось, чтобы достигнуть дверей, и все же на последней секунде я услышал сзади вопль:

— Да вот же они! Держи их!

— Бежим! — крикнул я Сэвиджу и ринулся к дверям. Тучная леди отлетела в сторону как пушинка. Сэвидж бросился к ней, чтобы поддержать, но я за рукав поволок его за собой. Из-за плеча заметил, что четверо или пятеро орангутангов прокладывают себе дорогу в толпе туристов, преследуя нас.

— Это за нами! — сообразил Сэвидж.

— Время проверить, правду говорит ваш врач или даром берет деньги. Вперед!

На полной скорости мы припустили по скользкому черному мраморному полу к лифтам. До них было около тридцати ярдов. Вестибюль в радиоцентре делится на восемь отсеков, каждый из которых снабжен собственным лифтом. Туристы заполнили пространство вестибюля, мы пробивались сквозь толпу, расталкивая людей довольно бесцеремонно. Вслед нам раздавались возмущенные восклицания. Разноцветные надписи на стенах — «Радио-чудеса», «Открытый эфир»- мелькали перед глазами, как пятна абстрактной живописи. Орангутанги нагоняли. Они топотали уже в пятнадцати шагах от нас!

В этот миг отряд ветеранов на инвалидных колясках и в полной военной форме выкатился из бокового коридора и перегородил нам дорогу. Позади них еще две шеренги неслись нам навстречу с ужасающей — так мне, во всяком случае, показалось — скоростью. Ветераны были очень довольны качеством своих транспортных средств. Они улыбались. Улыбалась и медсестра, сопровождающая их.

— Пропустите! — завопил я. — Пожалуйста!

— Что-что? — не поняла медсестра. В критических ситуациях никто не понимает простого английского языка.

Зато ветераны сразу врубились — вот что значит военная выучка. Они резко затормозили и образовали узкий проход, в который я и шмыгнул, волоча за собой Сэвиджа. За спиной я услышал металлический лязг сомкнувшихся шеренг. Оглянулся — наши преследователи беспомощно остановились. Мы продолжили бег вдоль отсеков в поисках нужного. В конце концов сзади послышался лязг раздвигающихся колясок, но мы уже достигли искомого лифта. Кабина была занята! Следующая — в тридцати ярдах!

— Не останавливайтесь! — Я потянул банкира за плечо. Двое были снова шагах в двадцати от нас, и снова мы припустили во все тяжкие. По пути Сэвидж сшиб с ног какого-то мальчишку, хотел задержаться и поднять его, но я почти за шиворот увлек банкира вперед. До следующего лифта оставалось пять ярдов, когда я услышал голос лифтера: «Двери закрываются!»

— Подождите! — закричал я и практически внес Сэвиджа в кабину, и без того битком набитую туристами.

— Вам не будет тесно? — ехидно осведомился лифтер.

— Поехали! — рявкнул я.

— Ишь раскомандовался, — подмигнул лифтер туристам. Они подобострастно захихикали. Для них лифтер был персоной не менее важной, чем любой другой работник радиоцентра, включая Шарлотту Гринвуд или Карла Ван Дорена.

Двое горилл вынырнули из-за угла и мчались к нашей кабине. Сердце у меня замерло.

— Извините, джентльмены, — сказал лифтер и захлопнул дверь прямо перед их носом.

Двадцать этажей мы пролетели без остановки. Я повернулся к Сэвиджу:

— Отличный старт.

Он улыбнулся в ответ, но был бледен и выглядел растерянно. Его можно было понять: он, пятидесятидвухлетний, великолепно воспитанный и образованный, влиятельнейший и авторитетнейший, в дорогом своем синем в серую полоску костюме — драпает, как заяц, от неизвестных темных личностей… может быть, впервые в жизни! Для него это было, конечно, необыкновенное ощущение, но держался он, в общем-то, молодцом.

— Чертовски жаль, что я сшиб того мальчугана, — пожаловался он, вытирая лоб безукоризненно чистым платком. — Чертовски неприятно получилось.

— В худшем случае он заработал шишку. Побеспокойтесь о себе.

Туристы в кабине взахлеб говорили о предстоящем шоу. На двадцать пятом мы посторонились, выпуская их. Они отправились осматривать гримерные. Я почувствовал, как напрягся во мне каждый мускул, когда лифтер поднял кабину еще на этаж и вопросительно посмотрел на меня. Сэвидж закусил нижнюю губу. Мы вышли и стали искать студию 6Д.

Днем я созванивался с Фейгенбаумом и предупредил его, что мы все-таки явимся. Он удивился: «Зачем, если выступления не будет?» Я объяснил, что наше появление необходимо в любом случае. Он без энтузиазма ответил, что ждет нас в студии 6Д.

В студии 6А заканчивалось «Свидание с Джуди», и тридцатилетняя куколка с желтыми кудряшками заученно строила из себя пятнадцатилетнюю целку. В студии 6Б четверо солидных мужчин и одна женщина стояли перед микрофоном и готовились ужасаться жестокости «Железной руки».

Пока что они перечитывали текст сценария и обменивались шутками. Я пожалел, что у меня нет времени рассказать им, как выглядит театр ужасов на самом деле. Студия 6В, предназначенная для военно-политического обозрения, была пуста, а студия 6Г представляла собой огромное помещение, подготовленное для приема зрителей «Пепсидент-шоу». Музыканты на эстраде уже настраивали инструменты или травили друг другу анекдоты. Нам-то нужна была студия 6Д, но, чтобы туда пробраться, пришлось довольно долго бежать по коридору до поворота, а за поворотом мы нарвались на засаду. Ну да, нас уже поджидали отлично накачанные парни в черных рубашках, они стояли, потягиваясь и зевая, ух, как им хотелось размяться!

— Назад! — прошептал я банкиру, но опоздал, он уже выскочил из-за угла и был ими замечен.

— Это они! — раздался радостный вой.

— Сюда! — Я схватил Сэвиджа за плечо и вытолкнул на пожарную лестницу. Не чуя ног, мы пролетели лестничный марш и очутились на двадцать пятом. Девушка-экскурсовод вела группу хохочущих туристов, посвящая их в комические стороны радиовещания. Они шли навстречу нам по ярко освещенному коридору.

— За этими дверями, — рассказывала экскурсовод, — находятся гримерные, в которых готовятся к выступлению актеры, занятые в таких вот, как сегодняшнее, публичных шоу. Сегодня вы увидите Шарлотту Гринвуд, Марти Малнека с его оркестром и, конечно, участников программы «Тяп-ляп».

С пожарной лестницы доносился тяжелый топот.

— В гримерную! — скомандовал я, и мы пронеслись мимо восхищенных туристов — они-то решили, что представление уже началось и мы разыгрываем перед ними какую-то интермедию или, по крайней мере, репетируем ее. Экскурсовод тоже с интересом посмотрела на нас, но повела группу дальше, как раз мимо двери на пожарную лестницу. Оттуда вывалились две гориллы. Сэвидж и я прильнули к стене и чудом оказались вне поля их зрения — нас заслоняли туристы. Гориллы снова исчезли в дверном проеме, а мы вбежали в гримерную — это была длинная комната, разделенная перегородками и, слава Богу, пустая.

— Посидим пока здесь, — сказал я.

Прерывисто дыша, мы рухнули на диван.

— Ливайн, мы проиграли, — первое, что сказал Сэвидж, отдышавшись. — Давайте подумаем, как нам унести отсюда ноги подобру-поздорову.

— Ну уж нет. Мы далеко зашли, и глупо поворачивать обратно. Осталось всего ничего — попасть в студию шесть Д. Для этого нужно пробежать по коридору несколько десятков ярдов. Дело техники.

— Но они уже засекли нас!

Дверь отворилась. Я замер. Вошел юноша в красно-белом спортивном пиджачке, белых брючках в обтяжку и белых же ботинках. Еще и соломенное канотье украшало его, несомненно, пустую голову.

— Могу я вам чем-нибудь помочь? — спросил он приветливо.

Я встал и поклонился:

— Ливайн, журналист, — помахал одним из моих бесчисленных удостоверений. — А это мой коллега Сэвидж. Вы из программы «Тяп-ляп»?

Он кивнул:

— Вот уже год, как я работаю с ними. Садитесь, пожалуйста, джентльмены. — Он придвинул мне стул. — Раньше я работал в студии четыре Ф, но всегда был уверен, что настоящее мое призвание — «Тяп-ляп». Однажды мне повезло, меня согласились прослушать и в результате взяли сюда. Вы собираетесь о нас написать?

— Да, для воскресного выпуска. — Я нащупал в кармане свинчатку.

— Что же мне вам рассказать… — Он встал, повернулся к нам спиной, и я, безо всякого, надо сказать, удовольствия, нахлобучил бедняге шляпу на глаза и треснул по затылку.

— Ливайн! — в ужасе закричал Сэвидж.

Юноша распростерся на полу. Час безмятежного сна и головная боль на завтра были ему обеспечены.

— Это нужно было сделать, мистер Сэвидж. Помогите мне снять с него костюм. Вам он придется впору.

Сэвидж присел на корточки возле меня:

— Вы… вы хотите, чтобы я переоделся?

— Это единственный способ пробраться в студию шесть Д.

— Мы оба переоденемся?

— Разумеется. Сейчас сюда забредет еще один красавец, я и его усыплю. Что делать, мистер Сэвидж, это жизнь. Поторопитесь!

Через пару минут Сэвидж выглядел как звезда программы «Тяп-ляп», а юношу мы уложили в сортир с кляпом во рту.

— Как бы он там не задохнулся, — озабоченно сказал банкир. Он, кстати, быстро вошел в роль и деловито осматривал себя в большом зеркале. Брючки были ему, мягко говоря, коротковаты.

— Какой кошмар, — пробормотал он. — Видели бы меня мои подчиненные.

— Хватит охорашиваться, мистер Сэвидж. Отойдите подальше от двери. Один раз вы уже засветились.

Сэвидж отступил за перегородку — и вовремя. Еще один «Тяп-ляп», пританцовывая, вошел в гримерную, но этот оказался поумнее, чем первая жертва мистера Ливайна.

— Что вы здесь делаете? Кто вы такие, черт побери? — спросил он настороженно, сразу перестав выкаблучиваться.

— Джек Ливайн, из агентства печати.

— Из агентства печати? — Он мигом меня раскусил. — Не пудри мне мозги!

— Вы плохо относитесь к представителям прессы?

— Я плохо отношусь к плохим актерам и всегда умею отличить их от хороших. Не знаю, кто вы такие, и мне на это плевать, но я сейчас позову…

Удар коленом в живот заставил его замолчать и малость пригнуться, а свинчатка окончательно успокоила. Я позвал Сэвиджа, мы раздели грубияна и отволокли в сортир. Там уже стало тесновато. Пока все у нас получалось на удивление ловко.

— Не предполагал, что придется когда-нибудь заниматься такими отвратительными вещами, — задумчиво сказал Сэвидж, покуда я перепрыгивал из своих штанов в чужие, надевал рубашку и повязывал галстук — все в жутком темпе. А вот натянуть туфли оказалось крайне трудно.

— Не тот размер? — поинтересовался банкир.

— Слышали что-нибудь о пытке под названием «испанский сапог»?

Мы пошли, вернее, пошел Сэвидж, а я-то заковылял, к двери. Банкир обернулся:

— А наша одежда… она останется здесь?

— Пусть это волнует вас в последнюю очередь. Бумажник захватили?

— Разумеется.

— Тогда все в порядке. — Я выдохнул из себя весь воздух, какой только имелся. Сэвидж взялся за дверную ручку:

— Ливайн, как бы дело ни обернулось, я благодарен вам за храбрость и находчивость…

— Об этом после. Вместо слов я предпочитаю хорошие деньги. Попытаемся промелькнуть мимо этих ублюдков. Надвиньте шляпу пониже.

Сэвидж выглянул в коридор:

— Никого нет.

Едва мы вышли из гримерной, как из-за угла появилось еще одно стадо туристов, ведомое черноволосой красоткой с такой тоненькой талией, что у меня дух захватило, а в узких-то брючишках и тесном пиджачке дышать было и без того весьма затруднительно.

— Вот вам, пожалуйста, два участника нашего знаменитого представления, — сказала она.

Я поклонился. Туристы завизжали. Дамочки с блокнотами и авторучками бросились к нам, требуя автографы. Экскурсовод развела руками, извиняясь. Я расписался в нескольких блокнотах: «Джек Ливайн». Уж не знаю, что писал Сэвидж. Мы сердечно поблагодарили поклонниц и двинулись к пожарной лестнице.

— А почему они не пользуются лифтами? — спросила одна востроглазая провинциалочка из тех, кому всегда нужно знать больше всех.

Я обернулся с обворожительной улыбкой. Экскурсовод тоже смотрела на нас недоумевающе. Я послал ей воздушный поцелуй. Она засмеялась и повела группу дальше. Ах, и я бы пошел за ней следом, пошел бы хоть на край света, но только не сегодня. Я даже сделал шаг в ее сторону, грустный шамес, которому вспомнилась некая девушка, очень похожая на эту… Я любил ее когда-то…

Мы стали подниматься по лестнице, и тут Сэвидж впервые задал толковый вопрос:

— Ливайн, а сколько человек обычно принимает участие в программе «Тяп-ляп»?

Я задумался:

— Вы имеете в виду, что, если их, допустим, всего четверо, нам несдобровать?

— Вот именно.

— Понятия не имею, мистер Сэвидж, но сейчас увидим. Давайте заглянем в студию шесть Г, возьмем листочки с текстами и присядем где-нибудь в уголке.

— Вроде как заляжем в окопчике?

— Ну да. На войне как на войне.

Мы осторожно приоткрыли дверь с лестницы в коридор на двадцать шестом этаже, Никого — и мы рискнули войти во всем своем красно-белом великолепии, как шуты гороховые. Я старался ковылять как можно быстрее, но с каждым шагом туфли все явственнее расползались по швам.

Вдруг Эли В. Сэвидж, председатель правления ассоциации филадельфийских банкиров, залился приятным тенором:

— Лунный свет в Вермонте!..

Я в изумлении уставился на него, но тут же краем глаза приметил вдали двух гигантов, они шли прямо на нас, как танки.

— А почему ты делаешь это в ре-минор? — спросил я банкира…

— Делаю так, как сказал мне Марти.

Эти двое находились от нас уже в десяти шагах.

— Ну, если Марти сказал, тогда…

Танки прошли мимо, и мы наконец добрались до студии шесть Г и толкнули большую стеклянную дверь.

— У вас недурной голос, мистер Сэвидж.

— Теперь я понимаю, какой дьявольской сообразительности требует профессия детектива, — смущенно улыбаясь, сказал Сэвидж. — Завидую вам, Ливайн, вы интересно живете.

— Через месяц ваши мозги скукожатся от напряжения, мистер Сэвидж. Завидовать нечему.

Мы вошли — и послышались редкие аплодисменты. Публика уже заняла места и таращила глаза на работников радиоцентра — они возились с аппаратурой. Мы продвигались к центру зала. Аплодисменты усилились. Лохматый конферансье подскочил к микрофону и закричал как резаный:

— А вот и парни из программы «Тяп-ляп»! Леди и джентльмены, поприветствуем их!

— Кланяйтесь! — шепнул я банкиру. Мы непринужденно раскланялись, сообразив, что в программе «Тяп-ляп» не одни. Молодой трубач подмигнул мне:

— «Тяп-ляп» — любимцы вечера!

Мы понимающе хохотнули, мол, все мы одна большая семья, а когда появились остальные участники «Тяп-ляп», тоже в разноцветных костюмах и соломенных шляпах, вовсе нырнули за кулисы. На наше счастье, отсюда через стеклянную дверь отлично просматривалась противоположная стена коридора с окошечками студий 6В и 6Д. В студии 6В я увидел ведущего программы «Военнополитическое обозрение» Карла Ван Дорена, он был в этой крохотной комнатушке один, но размахивал руками, как на трибуне. А в следующей студии за столом, покрытым зеленым бархатом, сидел черноволосый человек и, судя по всему, очень нервничал. Перед ним стоял графин с водой и два стакана.

Он барабанил пальцами по столу.

Я притянул Сэвиджа к себе и указал на окошечко студии 6Д:

— Кто это?

Сэвидж пригляделся:

— Фейгенбаум.

— Думаю, ему очень интересно, что делают возле его двери эти ублюдки.

— Может быть, вызовем полицию?

— Эти парни не из тех, кто сдается без боя. Они переколотят аппаратуру и наделают таких убытков, что…

— Ума не приложу, как туда попасть.

— Только через коридор, мистер Сэвидж, только через коридор.

Я подошел к двери и украдкой выглянул. Трое горилл прислонились к стене возле входа в студию 6Д. Один из них зевал. Им была обещана возможность порезвиться, и они изнывали от скуки.

Фейгенбаум встал, вышел через боковую дверь в соседнюю студию, побродил там, явно не зная, чем заняться, снова вернулся на рабочее место. Было без десяти десять.

— Сколько в вашем бумажнике? — спросил я Сэвиджа.

— Мм… триста.

— Дайте сотню.

— Зачем?

— Нужно заплатить музыканту.

— За что?

— За то, что он прогуляется с нами по коридору.

Сэвидж выдал мне сотню, я вынырнул из-за кулис и развязной походочкой — насколько позволяли проклятые туфли — подвалил к трубачу, который дружелюбно мне подмигивал пару минут назад. Он опять улыбнулся, но по мере моего приближения улыбка его становилась все более неуверенной. Когда я приблизился к нему вплотную, он перестал улыбаться.

— А ведь ты не из наших, — сказал он. — Не из «Тяп-ляп».

Я приложил палец к губам и вытащил удостоверение пожарного инспектора:

— Я из ФБР.

— Из ФБР? — Он облизнул пересохшие губы.

— Вот тебе стольник, и окажи мне небольшую услугу. — Я сунул купюру в нагрудный карман его зеленого пиджака.

— Что вам от меня нужно?

— Ты что, не хочешь заработать? Я ведь могу обратиться к кому-нибудь другому.

— Нет-нет, я просто спросил, что должен делать.

— Бери трубу и пошли.

Мы спустились с эстрады. Он сразу вспотел, платком вытирал шею.

— А где вы взяли эту одежду?

— Поменьше разговаривай, иначе сделка не состоится.

Губы у него дрогнули. Он отчаянно трусил, но отступать было поздно.

— Что я должен делать? — снова спросил он.

— От тебя требуется пройтись до двери в студию шесть Д, делая вид, что репетируешь вместе с нами какую-нибудь песенку.

— С кем это вы?

Я махнул рукой Сэвиджу и представил его как начальника отдела по борьбе с бандитизмом. Сэвидж держался прекрасно, то есть помалкивал.

— Что вы сегодня собирались лабать?

— Александр бэгтайм бэнд.

— Потрясающе. Итак, мы выходим в коридор, ты берешь две-три ноты и что-нибудь нам объясняешь, потом снова дуешь в свою дудку, а мы с приятелем тебе подпеваем, и так далее.

— И за все за это сто баксов?

Я так на него посмотрел, что он сразу понял: ФБР зря деньгами не бросается.

— Это опасно?

— Нет, если ты сделаешь все как надо. Значит, выходим и начинаем двигаться вот так, боком, лицами друг к другу. Понял?

Трубач вытер платком лоб. Только теперь я заметил, что у него парик и приклеенные усики.

— За сто баксов отчего же не постараться.

— Вот-вот, ты же умница, все понимаешь. И улыбайся, улыбайся.


XXIV


Трубач, трясясь от страха, вышел первым, а следом выскользнули мы, провожаемые восхищенными взглядами публики. Ее продолжал развлекать лохматый конферансье.

Мы закрыли за собой дверь, и внезапная тишина оглушила меня. Впрочем, не только меня — трубач встал посреди коридора как вкопанный, нервно перебирая клапаны инструмента.

— Там, у двери шесть Д, люди, — прошептал он.

— Пошли, пошли.

Он двинулся вдоль стены.

— Играй, — сказал я, — играй. И говори что-нибудь, что угодно, сукин ты сын. Тебе же заплатили.

Трубач издал несколько сдавленных звуков, похожих на рыдание.

— А здесь вступаем мы?

Он молчал.

— Отвечай же! — зашипел я в ярости. От волнения я был мокрый насквозь, каждая пора моего тела выделяла крупную каплю пота.

Трубач дрожащим голосом начал:

— Вы, ребята, вступаете после второго рефрена…

— Это будет импровизация?

— А может, лучше после третьего? — обнаглел Сэвидж.

Мы смотрели только на трубача, а он вдруг начал спотыкаться, и я молил Бога, чтобы парень не упал в обморок. Краем глаза я видел тех троих возле двери 6Д. Один из них отделился от стены, поглядел на нас, махнул рукой.

— Это здешние придурки, — сказал он своим дружкам.

— После третьего рефрена, — сказал трубач. Он, похоже, успокоился. — По замыслу Марти…

Двадцать футов до студии 6Д.

— Марти говорит, что вы, ребята, должны… Пятнадцать футов.

Тот оранг, что отозвался о нас пренебрежительно, прошел мимо. Вероятно, в сортир.

— То есть вот так: «Ду-ду дудл-ду»? — спросил великий комик Эли В. Сэвидж.

— Нет, не так, — поправил я его. — При словах «Самый лучший оркестр…» — тра-та-та!

Пять футов.

— Угу, — вяло подтвердил трубач, ему опять стало дурно при виде двух квадратных мордоворотов, изучающих свои грязные ногти уже в пяти футах от нас.

Я замедлил шаг возле двери в студию 6Е, которая боковой дверью сообщалась со студией 6Д.

— Давайте попробуем снова с этого места, — предложил я бодро. — Зайдем хотя бы вот сюда и порепетируем, пока есть время.

Кажется, я переиграл — верзилы заинтересованно уставились на нас. Взялся за дверную ручку — проклятье!

— Закрыто! — весело объявил я. Теперь уже и Сэвидж был близок к обмороку. — Черт знает что, позакрывали все свободные помещения!

Гориллы сверлили меня своими маленькими, туповатыми глазками.

— Кто это такие? — спросил один другого.

— Из программы «Тяп-ляп», кажется.

— Сейчас проверим, из какой они программы.

Фейгенбаум как раз подошел к двери в тот момент, когда ублюдок потянулся к голове Сэвиджа, чтобы смахнуть с нее канотье. Я стиснул в кармане рукоять кольта. Фейгенбаум изумленно смотрел на Сэвиджа через стеклянную дверь. Банкир в красно-белом пиджаке выглядел, конечно, импозантно. Вдобавок он, как безумный, размахивал руками. Фейгенбаум открыл дверь. В тот же миг я выхватил из кармана кольт, обернулся и, почти не глядя, выстрелил. Дважды. Один упал сразу, второй схватился за плечо. От всей души я добавил ему рукояткой по лбу. Он рухнул. Я резко присел и вырвал у него из-за пояса револьвер.

Из-за угла набегало еще сколько-то. Третьего я подстрелил в ногу, четвертого, кажется, тоже в плечо и вбежал в студию 6Д. Фейгенбаум запер за мной дверь.

— Что все это значит?

— Стекло пуленепробиваемое?

— Разумеется. Здесь вы в полной безопасности.

— А они это знают?

Гориллы бешено барабанили в стеклянную дверь.

— Они об этом спрашивали. Теперь я понимаю почему. — Фейгенбаум повернулся к Сэвиджу, тот сидел на диване, бледный как мел. — Вы в порядке, Эли?

— Да. Только немного… немного воды…

— Отпустите меня, — робко сказал трубач. — «Пепси-дент-шоу» начнется через пять минут.

— Ничего, опоздаешь. Сейчас отсюда выйти невозможно.

Он задрожал, как деревце под зимним ветром, — до него наконец дошло, что он мог запросто распрощаться с жизнью. Сто баксов сунули ему не за красивые глаза.

— О Боже, — выдохнул он.

Было без пяти десять.

— Джентльмены, почему вы сразу не прошли в студию шесть Д? — Фейгенбаум ввел нас через боковую дверь в соседнее помещение. Гориллы снаружи орудовали ножками стульев — пытались разбить стеклянную дверь. Это им не удавалось, и даже шуму особенного они не создавали — за дверью слышалось лишь глухое бу-бу-бу. Одно удовольствие было наблюдать их искаженные в бессильной ярости физиономии.

— Эли, садитесь к микрофону, — сказал Фейгенбаум и поглядел на часы. — Значит, вы все-таки решили выступить? Тогда мы врежемся в «Пепсидент-шоу» через пять минут после начала. Но уже, конечно, по обычному тарифу.

Гориллы за дверью бесновались. Они, впрочем, бесновались очень недолго — откуда ни возьмись налетели полицейские и быстро их успокоили.

— Это вы вызвали полицию? — спросил я Фейген-баума.

Он кивнул:

— Я попросил их быть наготове, когда эти подонки начали крутиться возле моей студии. Я боялся за аппаратуру, поэтому уговорил полицию до поры не вмешиваться.

Оставалось три минуты.

— Это невозможно! — простонал Сэвидж.

— Эли, если это имеет отношение к предвыборной кампании, — сказал Фейгенбаум, — вы просто обязаны выступить.

— Я не могу, Херб…

Фейгенбаум повернулся ко мне:

— Кто эти мерзавцы?

Я пожал плечами:

— Без понятия!

Он вздохнул:

— Зато я, кажется, догадываюсь. — Он ослабил узел галстука. — Вы Ливайн? Сыщик?

— Вы не ошиблись.

Фейгенбаум поразмышлял еще несколько секунд:

— Эли, так вы собираетесь выходить в эфир?

У Сэвиджа дрожали руки. Совершенно подавленный, он сидел перед микрофоном в красно-белом шутовском одеянии.

— Я не могу, Херб, — повторял он, — не могу. Ливайн, мы проиграли.

— Еще неизвестно.

Полицейские стояли за дверью с револьверами наготове. Двое бандитов валялись у их ног. Вдруг полицейские повернулись влево и начали раскрывать и закрывать рты, как рыбы за стеклом аквариума. Что они кричали, нам не было слышно. И не было видно, кому они кричат.

Оставалась одна минута.

Фейгенбаум уже рвал и метал:

— Вы будете выступать или нет?

Сэвидж в отчаянии отрицательно тряс головой.

И все же его отчаяние было ничто в сравнении с чувствами, которые испытывал маленький человечек за стеклянной дверью, о чем-то умоляющий полицейских. До десяти оставалось сорок пять секунд. Вы угадали, это был Ли Фактор с большой коробкой в руках.

— Делайте вид, что готовитесь произнести речь, — почему-то шепотом сказал я Сэвиджу. Понятное дело, я тоже малость переволновался.

Но банкир вдруг обезумел.

— Это же… это же Ли Фактор! — Кровь прилила к его щекам. Он лихорадочными движениями стянул краснобелый пиджак, отцепил бабочку и поудобнее уселся перед микрофоном. Теперь он выглядел очень даже воинственно и, кажется, в самом деле надумал толкать речугу. — Я готов, Джек. Черт с ними, с пленками. Но демократов мы разнесем в пух и прах.

Фактор, как мотылек, бился о стеклянную дверь. Полицейские с трудом его оттаскивали.

— Значит, вы все-таки выступаете? — завопил, потеряв терпение, Фейгенбаум и собрался нажать какую-то кнопку.

— Да, я хочу выступить, — твердо заявил банкир.

— Не-ет! — завопил я. — Нет! Ни в коем случае!

— Джек, я обязан! Я хочу!..

— Хотите сделать Анну посмешищем для всей Америки? Вы что, совсем спятили?

Оставалось двадцать секунд. Фактор прикладывал ухо к двери, пытаясь услышать, о чем мы спорим.

— Нет, нет и нет! — кричал я, размахивая руками.

— Джек, — убеждал меня Сэвидж, — это же Ли Фактор! Вот он стоит здесь, прихвостень ФДР! Это же верная победа на выборах! Мы победили!

— Он принес фильмы, олух вы несчастный! — заорал я, уже не владея собой, подбежал к двери, отпер ее и, как щенка за шкирку, затащил Фактора в студию. Он весь трепетал, лицо у него было мокрое от слез.

— Пленки здесь? — Я нагнулся к коробке.

Он обреченно кивнул. Я открыл коробку и вытащил бобину. Отмотал два-три фута и посмотрел на свет.

Десять часов. Ровно.

Именно в этот миг я увидел прелестнейшие и крутейшие титечки Анны Сэвидж, дочери председателя правления Ассоциации и так далее и тому подобное. Анна изящным движением стягивала трусики. А в следующем кадре демонстрировала бедро. А в следующем — ложилась на кровать…

Я кашлянул.

— Это Анна, — сказал я Сэвиджу.

— И смотреть не хочу. Уничтожьте это.

Я повернулся к Фактору:

— Где негативы?

Фактор бессмысленно тряс головой. На губах его пузырилась пена. Нет, все-таки я перестарался тогда в конторе.

— Пожалуйста, — напомнил о себе трубач, — отпустите меня. Мне нужно работать.

А я про него совсем забыл!

— Да-да, конечно. Огромное вам спасибо, дружище.

Он поплелся к выходу. Труба болталась в его безвольно повисшей руке. Он даже не подозревал, в каком грандиозном шоу только что участвовал, зато получил сотню баксов и материал для ночных кошмаров на год.

Я обшарил внутренность коробки:

— Фактор, где негативы?

Он беззвучно шевелил губами. Слюни текли у него изо рта.

— Повернитесь, — сказал я, но он меня не услышал. Тогда я зашел к нему со спины и хорошенько обшмонал. Негативы нашлись во внутреннем — потайном — кармане плаща. Я извлек их и показал Сэвиджу.

Тут Фактор потерял сознание.


XXV

Десятью днями позднее Эли и Анна Сэвиджи, а также их лучший друг, он же частный детектив Джек Ливайн полулежали в плетеных креслах возле бассейна на вилле Сэвиджей в Эспене, штат Колорадо. Мы потягивали из высоких бокалов виски с содовой и любовались горным пейзажем вокруг. Китти Сэймор лениво плескалась в лазурной воде. Небо над нами было голубым и безоблачным, как наше будущее.

— Мистер Ливайн, — сказала Анна, — я, наверное, очень тупая, но мне до сих пор так и непонятно, чего шантажисты добивались лично от меня?

— Вы им были не нужны, Анна. Фентону поручили заняться вашим папашей, но, когда он заполучил в руки пленки, гнусный его инстинкт сработал и взял верх над рассудком.

Он сообразил, что может хапнуть приличную сумму помимо обещанного вознаграждения. Вот он и взялся за вас, и с его стороны это была роковая ошибка. Батлер его раскусил и прикончил. А меня нанял, чтобы мне же заморочить голову.

— А кто такой Рубин?

— С Рубином все куда печальнее. Если бы они его пощадили, Рубин мчался бы не останавливаясь до Северного полюса и никому никогда не пикнул бы обо всей этой истории. Но он был напарником Фентона и, следовательно, много знал. Поэтому его тоже нужно было убрать. Чтобы Батлер и Фактор спали спокойно.

— Страшные вещи вы рассказываете, Ливайн, — задумчиво сказал банкир, прихлебывая виски. — А что теперь с Фактором?

— Фактора хватил удар, но он жив, если, конечно, это можно назвать жизнью. Через пару лет он, возможно, научится склеивать коробочки из картона.

Китти позвала меня:

— Джек, вода чудесная!

— Подожди минутку.

— Представьте, Ливайн, мы с Томом проговорили о вас весь вчерашний вечер, — сказал Сэвидж. — Именно о ваших профессиональных качествах. Том выразил желание, чтобы вы и дальше играли в его команде.

— В его команде?

— Я имею в виду предвыборную кампанию. При вашей интуиции и знании людей вы неоценимы.

— Хотите, чтобы я стал вашей горничной? Или доносил обо всем, что говорят на улицах?

— Ливайн, вечно вы ударяетесь в крайности. — Сэвидж допил виски.

— Отец действительно восхищается вами, — сказала Анна.

Она лежала на надувном матрасе в одном купальнике, который еле-еле прикрывал ее неземные совершенства. Когда я останавливал на них взгляд, у меня возникали проблемы с трусами.

Сэвидж гнул свое:

— Ливайн, но разве эта история не сделала для вас очевидным моральное банкротство Демпартии?

— Относительно демократов, мистер Сэвидж, мне все было ясно очень давно. Я играю только и исключительно в пользу мистера Ливайна. Я буду рад за вас, если победит Дьюи. Лично мне на это наплевать. Давайте на этом и закончим.

— Ну, если вам угодно…

— Да, пожалуйста. Пусть каждый остается при своих убеждениях.

Я встал и подошел к краю бассейна. Потрогал ногой воду.

— Прыгай ко мне! — крикнула Китти, капли блестели в ее волосах, как бриллианты.

Я отошел на несколько шагов, разбежался и прыгнул в сине-зеленую прохладную воду.

Я опускался все глубже и глубже. Вниз! Вниз! Глубже! Глубже и подальше от политических разборок, револьверной пальбы и грязных отелей с трупами на полу ванной комнаты…


Эрл Стенли Гарднер

Кот привратника


Большая чистка сорок четвертого года. Кот привратника

I


Перри Мэйсон, адвокат-криминалист, нахмурившись, глядел на своего помощника Карла Джексона. У краешка стола примостилась секретарша Делла Стрит — колени сжаты, карандаш нацелен на раскрытый блокнот; она спокойно и внимательно наблюдала за обоими. Мэйсон держал в руке отпечатанный на машинке листок.

— Насчет кошки, значит? — спросил он.

— Да, сэр, — ответил Джексон. — Он настаивает на личной встрече с вами. Он ненормальный. Я бы не стал терять время, сэр.

— Кажется, вы говорили — он калека, на костыле? — припомнил Мэйсон, задумчиво глядя в бумагу.

— Верно. Ему лет шестьдесят пять. Говорит, попал в автомобильную катастрофу года два назад. За рулем был его хозяин. Эштон, человек, который хочет вас видеть насчет своей кошки, сломал бедро и повредил сухожилия на правой ноге. Лекстер, его хозяин, сломал правую ногу выше колена. Лекстер тоже был немолод, кажется, ему было шестьдесят два, когда он умер, но у него нога зажила. А у Эштона — нет. С тех пор он на костылях. Вероятно, поэтому Лекстер позаботился о своем привратнике в завещании. Он не оставил Эштону денег, но распорядился, чтобы наследники предоставили Эштону место привратника до тех пор, пока он сможет работать, а после — чтобы ему купили и обставили дом.

— Завещание необычное, Джексон, — нахмурился Перри Мэйсон.

Молодой адвокат кивнул в знак согласия:

— Да, необычное. Этот Лекстер был юристом. У него трое внуков. Внучке он не оставил ничего. Два внука унаследовали состояние поровну.

— Как давно он умер?

— Недели две назад.

— Лекстер… Лекстер… Это о нем что-то было в газетах? Его смерть была связана с каким-то пожаром?

— Правильно, сэр. Питер Лекстер. Говорили, что он скупердяй. Он, конечно, был чудак. Жил в загородном доме в Карменсите. Ночью дом загорелся и Лекстер сгорел. Трое внуков и несколько слуг в это время находились в доме, им удалось спастись. Эштон говорит, что пожар начался в 'спальне Лекстера или рядом.

— Привратник был в это время там? — спросил Мэйсон.

— Нет. Он сторожил городской дом.

— Внуки теперь живут в городе?

— Двое из них, наследники. Сэмюэль К. Лекстер и Фрэнк Оуфли. А внучка, Уинифред Лекстер, которую лишили наследства, там не живет. Неизвестно, где она теперь.

— Эштон ждет в конторе? — спросил Мэйсон. Глаза его сверкнули.

— Да, сэр. И никого не желает видеть, кроме вас.

— Так в чем же, собственно, состоит его дело?

— Сэм Лекстер признает, что, согласно завещанию, он обязан обеспечить Эштона работой как привратника, но уверяет, что вовсе не обязан держать в доме его кошку. Эштон очень привязан к своей персидской кошке. Лекстер грозится, что, если Эштон не избавиться от кошки, ее отравят. Я бы не стал отнимать у вас время, но ведь вы велели докладывать обо всех клиентах, которые приходят в контору. Вы же не хотите, чтобы мы сами брали на себя их дела.

— Верно, — кивнул Мэйсон. — Никогда нельзя знать заранее, чем обернется то, что кажется пустяком. Помню, когда Фенвик занимался делом об убийстве, к нему обратился какой-то тип — по поводу оскорбления. Фенвик хотел направить его к клерку — тип разозлился и ушел. А через два месяца после того, как клиент Фенвика был повешен, Фенвик узнал, что тот человек приходил к нему, чтобы привлечь к суду свидетеля обвинения — за оскорбление действием после автомобильного наезда. Если бы Фенвик тогда его принял, ему стало бы ясно, что свидетель обвинения не мог находиться там, где он, по его словам, был во время преступления.

Джексон уже слышал эту историю. Он кивнул в знак внимания и спросил, как бы сожалея, что мистер Эштон отнимает слишком много времени:

— Значит, сказать мистеру Эштону, что мы не можем им заняться?

— Деньги у него есть? — спросил Мэйсон.

— Не думаю. По завещанию он имеет постоянную работу, пятьдесят долларов в месяц, стол и квартиру.

— Он старый человек?

— Конечно. Я бы сказал — старый чудак.

— Но любит животных, — заметил Мэйсон.

— Очень привязан к своей кошке, хотите вы сказать.

— Именно это я хотел сказать, — кивнул Мэйсон.

Делла Стрит, больше знакомая с привычками Мэйсона, чем Джексон, вступила в разговор с легкой фамильярностью человека, который давно работает в конторе и не слишком соблюдает формальности:

— Вы только что закончили дело об убийстве, шеф. Почему бы вам не оставить контору на ассистентов, пока вы съездите на Восток? Вы бы отдохнули.

Мэйсон сверкнул на нее глазами:

— А кто же, черт возьми, позаботится о кошке мистера Эштона?

— Мистер Джексон.

— Он не хочет говорить с Джексоном.

— Тогда пусть ищет другого адвоката. Адвокатов в городе полным-полно. Не станете же вы тратить время на кошку?

— Старик, — задумчиво сказал Мэйсон, — чудак… Вероятно, одинокий. Его благодетель умер. Кошка — единственное живое существо, к которому он привязан. Большинство юристов только посмеются над ним. Нет, мисс, это одно из тех дел, которые кажутся пустяком адвокату, но много значат для клиента. Адвокат должен быть на стороне обездоленного.

Понимая, что произойдет, Делла Стрит кивнула Джексону:

— Попросите мистера Эштона войти.

Джексон слегка улыбнулся, собрал бумаги и вышел. Как только дверь, щелкнув, затворилась, пальцы Деллы Стрит сомкнулись вокруг левого запястья Мэйсона:

— Вы берете это дело, шеф, только потому, что знаете: он не сможет заплатить хорошему адвокату.

— Нужно же допустить, — нахмурился Мэйсон, — чтоб иной раз появился хромой старик, ворчливый, с персидской кошкой и без денег.

В длинном коридоре застучал костыль, перемежаясь со звуками шагов. Джексон открыл дверь с видом человека, который, посоветовав избежать неразумного шага, отказывается отвечать за последствия. Вошел морщинистый мужчина, с тонкими губами, кустистыми седыми бровями, лысый и неулыбчивый.

— В третий раз к вам прихожу, — сказал он раздраженно.

Мэйсон указал на стул:

— Садитесь, мистер Эштон. Извините, я расследовал дело об убийстве. Как зовут вашу кошку?

— Клинкер[7] — он кот, — сказал Эштон и уселся на большой черный кожаный стул, держа перед собой костыль двумя руками.

— Почему Клинкер? — спросил Мэйсон.

— Юмор такой. — Глаза и губы старика и не думали улыбаться.

— Юмор? — переспросил Мэйсон.

— Да, я раньше в кочегарке работал. Клинкер там постоянно гремел и звенел. Я так его назвал, потому что вечно он грохотал и все опрокидывал.

— Любите его? — спросил Мэйсон.

— Он единственный мой друг во всем мире, — хрипло сказал Эштон.

Мэйсон поднял брови.

— Я ведь привратник. По-настоящему я не работаю. Дом много лет заперт. Хозяин жил в Карменсите. Мое дело — бродить кругом, убирать двор да подметать ступеньки. Раза три-четыре в год хозяин устраивал уборку, все остальное время комнаты заперты и ставни закрыты.

— Там никто не жил?

— Никто.

— Зачем же он арендовал дом?

— Так уж надо было.

— И хозяин оставил завещание?

— Да. По завещанию за мной остается место, пока я могу работать, а если не смогу — обо мне должны позаботиться.

— Наследники — двое внуков?

— Трое. Но в завещании упомянуты двое.

— Расскажите о ваших неприятностях, — предложил Мэйсон.

— Хозяин сгорел во время пожара в загородном доме. Я об этом не знал, пока мне утром не позвонили по телефону. Владелец дома теперь — Сэм Лекстер. Он красивый мальчик, но не любит животных, а я не люблю тех, кто не умеет обращаться с животными.

— Кто был в доме во время пожара? — спросил Мэйсон.

— Уинифред. То есть Уинифред Лекстер, внучка. Потом Сэм Лекстер и Фрэнк Оуфли — внуки. Миссис Пиксли была — экономка. И еще сиделка — Эдит де Во.

— Еще кто? — спросил Мэйсон.

— Джим Брэндон, шофер. Ушлый парень. Знает, с какой стороны хлеб маслом намазан. Поглядели бы вы, как он Сэма Лекстера обхаживает. — Эштон даже стукнул по полу костылем, чтобы выразить отвращение.

— Еще кто?

Эштон пересчитал по пальцам тех, кого уже упомянул, и добавил:

— Нора Эддингтон.

— А она что за человек? — Мэйсон, очевидно, наслаждался зрелищем этих разных характеров, увиденных циничными глазами Эштона.

— Корова она, — ответил Эштон. — Послушная, доверчивая, добрая большеглазая дурища. Но ее не было, когда дом загорелся. Она приходящая.

— Когда дом сгорел, работы для нее не осталось?

— Верно. Она после того и не приходила.

— Так ее можно и не считать. Она в деле не фигурирует.

— Можно бы, — сказал Эштон со значением, — если бы она не была влюблена в Брэндона. Воображает, что Джим на ней женится, как разбогатеет. Ну, пробовал я объяснить ей кое-что насчет Джима Брэндона, да она и слушать не хочет.

— Откуда же вы так хорошо знаете этих людей, если вы живете в городском доме, а они — за городом?

— Так я ж туда, бывало, приезжал.

— Вы ездили на машине?

— Да.

— Машина ваша?

— Нет, хозяин держал ее возле дома для меня, чтоб я мог приезжать к нему за инструкциями. Он терпеть не мог сам ездить в город.

— Что за машина? — спросил Мэйсон.

— «Шевроле».

— Больная нога не мешает править машиной?

— Этой — нет. На ней есть дополнительный тормоз. Ручной.

Бросив многозначительный взгляд на Деллу Стрит, Мэйсон снова повернулся к морщинистому лысому старику:

— Почему же Уинифред не упомянута в завещании?

— Никто не знает.

— Значит, вы сторожили городской дом?

— Именно так.

— Адрес городского дома?

— Тридцать восемь двадцать четыре, Ист-Вашингтон.

— Вы все еще живете там?

— Да и еще Лекстер, Оуфли и слуги.

— Другими словами, когда сгорел дом в Карменсите, они переехали в городской дом, так?

— Так. Они бы все равно переехали после смерти хозяина. Они не из тех, кому нравится жить в деревне. Городское любят.

— И они возражают против кота?

— Сэм Лекстер возражает. Он душеприказчик.

— В какой именно форме он возражает против кота?

— Сказал, чтоб я от кота избавился, иначе он животное отравит.

— Причину объяснил?

— Не любит он кошек. А Клинкера особенно не любит. Я внизу сплю и окно держу открытым. Клинкер прыгает туда-сюда, знаете, небось: нельзя же кота взаперти держать. А у меня нога больная, не могу я много выходить. Клинкер сам гуляет. Когда дождь, лапы у него пачкаются. Прыгнет в окно — и всю грязь мне на постель.

— Окно над вашей кроватью? — спросил Мэйсон.

— Прямехонько над ней, там Клинкер и спит. Никому он не мешал. Сэм говорит: он белье портит, счета из прачечной большие. Счета! А уж он-то за ночь в клубе тратит — на десять лет хватит прачечную оплачивать!

— Свободный художник, значит? — добродушно спросил Мэйсон.

— Был раньше — сейчас не совсем. Деньги-то не получить.

— Какие еще деньги?

— Ну, которые хозяин оставил.

— Мне показалось, вы упомянули, что он их поровну поделил между двумя внуками?

— Ну да — то, что они смогли найти.

— Так они не все нашли? — заинтересованно спросил Мэйсон.

— Незадолго до пожара, — Эштон, казалось, получал от своего рассказа удовольствие, — хозяин уладил свои дела. Получил наличными больше миллиона долларов. Никто не знает, что он сделал с деньгами. Сэм Лекстер считает, что он их где-то зарыл, но я-то лучше хозяина знаю. Думаю, он их в сейф положил под чужим именем. Не доверял он банкам. Банки, говорил, в лучшие времена твоими денежками пользуются и прибыль наживают, а в худшие объявляют, что очень, мол, жаль, но вернуть их они не могут. Года два назад он так деньги в банке потерял. Хватило с него.

— Миллион наличными? — переспросил Мэйсон.

— Конечно, как же еще он мог их получить? — ощерился Эштон.

Перри Мэйсон поглядел на Деллу Стрит и спросил Эштона:

— Вы сказали, Уинифред исчезла?

— Да, и я ее не осуждаю. Остальные с ней не церемонились.

— Сколько лет внукам?

— Сэму двадцать восемь, Фрэнку Оуфли двадцать шесть, Уинифред двадцать два — красавица! Стоит всех остальных, вместе взятых. Полгода назад хозяин по завещанию оставил ей все, а другим двум — по десять долларов. А за два дня до смерти сделал новое завещание.

— Жестоко по отношению к Уинифред, — нахмурился Мэйсон.

В ответ Эштон буркнул что-то невнятное.

— Так сколько вы готовы потратить, чтобы отстоять свои права на Клинкера? — рискнул спросить Мэйсон.

Эштон достал из кармана бумажник, полный банкнот.

— Я не скряга, — сказал он. — Хороший адвокат стоит дорого. Мне нужен самый лучший. Сколько это будет стоить?

Мэйсон так и уставился на толстую пачку.

— Где вы взяли эти деньги? — спросил он с любопытством.

— Сэкономил. Я ничего не трачу, вот и скопилось за двадцать лет. Я их в банке держал, самом лучшем, — хозяин посоветовал. А как хозяин получил наличными, так и я получил.

— По совету мистера Лекстера? — Мэйсон не сводил с Эштона глаз.

— Ну, если хотите, да.

— И желаете потратить деньги, чтобы сохранить кота?

— Я желаю разумную сумму потратить, не собираюсь же я на ветер деньги бросать. Хороший адвокат денег стоит, а к бедняку я обращаться не желаю.

— Если я вам скажу, что нужно заключить договор на пятьсот долларов? — спросил Мэйсон.

— Это слишком. — Эштон рассердился.

— А если двести пятьдесят?

— Нормально. Столько я заплачу. — Эштон начал отсчитывать.

— Минутку! — Мэйсон засмеялся. — Может, и не придется тратить так много. Я только хотел проверить, насколько вы привязаны к своему коту.

— Очень привязан. Готов любые нормальные деньги отдать, чтобы поставить Сэма Лекстера на место, но разоряться не хочу.

— Инициалы Лекстера? — спросил Мейсон.

— Сэмюэль К.

— Возможно, — сказал Мейсон, — достаточно будет письма. Если так, вам это обойдется дешево. — Он повернулся к Делле Стрит. — Делла, напишите письмо Сэмюэлю К. Лекстеру, тридцать восемь двадцать четыре, Ист-Вашингтон. Уважаемый сэр, мистер Эштон проконсультировался со мной… Нет, минутку, Делла, лучше и здесь с инициалами. У меня записано… — Чарльз Эштон проконсультировался со мной относительно своих прав по завещанию покойного Питера Лекстера. Согласно завещанию, вы обязаны обеспечивать мистера Эштона работой привратника на то время, пока он в состоянии выполнять эту работу. Мистер Эштон желает иметь при себе кота. Место дает право держать животное. В данном случае это именно так, поскольку животное имелось при жизни завещателя. Если вы нанесете вред коту мистера Эштона, я вынужден буду констатировать, что вы нарушили волю покойного и, следовательно, наследство должно быть конфисковано. — Перри Мэйсон улыбнулся Делле Стрит: — Это его здорово заденет. Когда он поймет, что надо выбирать между наследством и каким-то котом, он решит больше не возникать. Оставьте бухгалтеру десять долларов, — повернулся он к Эштону. — Она даст вам квитанцию. Если что-то получится, я вам позвоню. Если вы обнаружите что-то новое, звоните в контору и просите мисс Стрит — это моя секретарша. Можете передать через нее.

Эштон вцепился руками в костыль, с трудом поднялся. Не сказав ни слова в благодарность, не попрощавшись, он, хромая, вышел.

Делла Стрит удивленно уставилась на Мэйсона:

— Возможно ли, чтобы внук лишился наследства, если он выбросит кота?

— Случались и более странные вещи, — ответил Мэйсон. — Все зависит от того, как составлено завещание. Если забота о привратнике — условие введения в наследство, я чего-то добьюсь. Все, что мне сейчас нужно, — это напугать мистера Сэмюэля Лекстера. Думаю, скоро он к нам обратится. И тогда… Вот почему я так люблю свое дело, мисс, — оно дьявольски разнообразно… Кот привратника! — Он усмехнулся.

Делла Стрит захлопнула блокнот и по дороге к себе задержалась у окна, глядя вниз на шумную улицу.

— Вы ему оставили двести сорок долларов, — сказала она, бесцельно глядя наружу, — а он даже не поблагодарил.

Ворвавшись в открытое окно, ветер растрепал ее волосы. Она высунулась по пояс, наслаждаясь свежим воздухом.

— Может, просто чудачество, — предположил Мэйсон. — Он ведь старик… Не высовывайтесь так, Делла… Не забывайте, что он любит животных и что он далеко не молод. Что бы он ни говорил, ему не меньше семидесяти пяти…

Делла выпрямилась и быстро, грациозно повернулась к Перри Мэйсону.

— Вам, наверное, интересно, — сказала она, — что кто-то следит за вашим любителем кошек.

Мэйсон резко отодвинул стул, вскочил и промчался к окну. Одной рукой он оперся о подоконник, другой обхватил Деллу Стрит за талию. Они вместе посмотрели вниз.

— Видите? — спросила она. — Вон тот, в светлой фетровой шляпе. Он вышел из подъезда. Смотрите, в машину садится.

— Новенький «паккард», — задумчиво отметил Мэйсон. — Почему вы думаете, что он следит за Эштоном?

— Он так себя вел. Я уверена. Он выскочил из подъезда… Смотрите, машина еле движется — чтобы не упустить Эштона из виду.

Эштон проковылял за угол налево. Машина ехала за ним. Наблюдая за автомобилем, Мэйсон хмуро заметил:

— Миллион долларов наличными — это же куча денег…


II


Утреннее солнце струилось в окно конторы Перри Мэйсона, играло на кожаных корешках книг, отчего они становились не такими мрачными. Делла Стрит из своей комнаты внесла почту. Мэйсон сложил газету, которую читал, а Делла Стрит уселась, вытащила доску секретера и нацелила ручку на раскрытый блокнот.

— Господи, да тут работы навалом, — жалобно сказал Перри Мэйсон. — Неохота мне работать. Отложить бы все это да побездельничать. Хочу сделать что-нибудь недозволенное. Господи Боже, вы что, воображаете, что я служащий, консультирующий банки и отсуживающий поместья?

Почему я изучил юриспруденцию? Единственно потому, что терпеть не могу рутину, а вы все больше и больше превращаете мое дело в работу и все меньше и меньше оставляете в ней приключений! Свое занятие я люблю лишь потому, что в нем масса приключений. Наблюдаешь за человеческой натурой как бы из-за кулис. Публика из зала видит только тщательно отрепетированные позы актеров. Адвокат же видит человека без грима.

— Если вы настаиваете на мелких делах, — холодно сказала Делла, — вам придется организовать свое время, чтобы управиться с работой. В приемной вас ждет мистер Натэниэл Шастер.

— Шастер? — нахмурился Перри Мэйсон. — Этот проклятый взяточник и любитель напустить туману? Строит из себя великого адвоката, а сам бесчестнее тех жуликов, которых защищает. Если подкупить суд, любой дурак может выиграть дело. Какого черта ему нужно?

— Он хочет вас видеть в связи с письмом, которое вы написали. С ним его клиенты — мистер Сэмюэль К. Лекстер и мистер Фрэнк Оуфли.

— А, кот привратника! — Перри внезапно расхохотался.

Она кивнула. Мэйсон придвинул к себе груду почты.

— Ладно, — сказал он. — Соблюдая профессиональную вежливость, не будем заставлять ждать мистера Шастера. Проглядим только быстренько эти неотложные бумаги и посмотрим, не надо ли срочно ответить телеграфом. — Он развернул бандероль и нахмурился: — Это еще что такое?

— Это из Нью-йоркского бюро путешествий. Имеется одиночная каюта люкс, остановки в Гонолулу, Йокогаме, Кобе, Шанхае, Гонконге и Маниле.

— Кто делал этот запрос?

— Я.

Мэйсон отделил бумагу от остальной почты, уставился на нее и повторил:

— Пароходная компания, имеется одиночная каюта люкс на судне «Президент Кулидж»- Гонолулу, Йокогама, Кобе, Шанхай, Гонконг и Манила.

Делла Стрит продолжала задумчиво смотреть в блокнот.

Перри Мэйсон рассмеялся и отпихнул бумаги.

— Ладно, пусть они подождут, — сказал он, — пока мы не разделаемся с Натэниэлом Шастером. Сидите здесь и, если я подтолкну вас коленом, начинайте записывать.

Шастер — скользкая личность. Хотел бы я, чтобы он починил свои зубы.

Она вопросительно подняла брови.

— У него вставная челюсть, — пояснил он, — и она протекает.

— Протекает? — не поняла она.

— Да. Если перевоплощения действительно существуют, то он, наверное, в прошлой жизни был китайцем-прачкой. Когда хихикает, он обрызгивает собеседников, как китаец-прачка прыскает на белье, когда гладит. Обожает здороваться за руку. Я его терпеть не могу, но нельзя же оскорблять напрямую. Пусть только попробует выкинуть какой-нибудь фокус — я забуду об этикете и вышвырну его вон.

— Кот должен быть польщен, — сказала Делла. — Ведь столько занятых людей тратят время, чтобы решить, можно ли ему оставлять на постели следы грязных лапок.

Перри Мэйсон расхохотался.

— Валяйте, — сказал он, — растравляйте рану! Ладно, я готов. Шастер постарается подзадорить своих клиентов на драку. Если я от нее уклонюсь, он внушит им, что вынудил меня пойти на попятную, и сдерет с них хороший куш. Если я не отступлю, он скажет, что пострадает все наследство, и выкачает из них хороший процент. Вот что я получаю за тот блеф о конфискации наследства.

— Мог бы и мистер Джексон с ними поговорить, — предложила Делла.

Перри Мэйсон добродушно усмехнулся:

— Нет уж, Джексон не привык, чтобы ему брызгали в лицо. Я-то с Шастером встречался. Пусть они войдут. — Он снял телефонную трубку и сказал секретарше из приемной: — Попросите ко мне мистера Шастера.

Делла Стрит воззвала в последний раз:

— Пожалуйста, шеф, пусть дело возьмет Джексон. Вы ввяжитесь в неприятности. Стоит ли тратить время на борьбу вокруг кота?

— Кошки и трупы, — сказал Мэйсон. — Не одно, так другое. Я так давно занимаюсь трупами, что живая кошка может оказаться восхитительным разнообразием по сравнению…

Дверь открылась. Блондинка с большими голубыми глазами невыразительным голосом объявила:

— Мистер Шастер, мистер Лекстер, мистер Оуфли.

В комнату стремительно вошли трое мужчин. Во главе был Шастер — подвижный и миниатюрный, он суетился, точно воробей, выглядывающий сквозь осенние листья.

— Доброе утро, господин советник, доброе, доброе. Тепло сегодня, верно?

Он суетливо прошелся по комнате, протягивая руку для пожатия. Нижняя губа его отвисла, открывая рот, полный зубов; между зубами виднелись щели. Мэйсон, возвышаясь над низеньким человечком, точно башня, подал ему руку и спросил:

— Давайте уточним. Который Лекстер, а который Оуфли?

— Да-да, конечно, конечно. Вот Сэм Лекстер — он душеприказчик… э-э, внук Питера Лекстера.

Высокий смуглый человек, черноглазый, с тщательно завитыми волосами, улыбнулся с той степенью любезности, которая говорила скорее об уравновешенности, чем об искренности. В руке он держал большую шляпу кремового цвета.

— А вот Фрэнк Оуфли. Фрэнк Оуфли — второй внук.

Оуфли был желтоволосым и толстогубым. Казалось, его лицо не способно изменить выражение. Его водянисто-голубые глаза напоминали сырых устриц. Шляпы у него не было. Он ничего не сказал.

— Моя секретарша, мисс Стрит, — представил Деллу Перри Мэйсон. — Если не возражаете, она будет присутствовать и запишет то, что я найду нужным.

Шастер хохотнул, брызнув слюной:

— А если будут возражения, я полагаю, она все равно останется? Ха-ха-ха. Знаю вас, советник. Помните, вы имеете дело с человеком, который вас знает. Вы забияка. С вами приходится считаться. Для моих клиентов это дело принципиальное. Не могут они уступить слуге. Но придется повоевать. Я их предупреждал, что вы забияка. Они не могут сказать, что я не предупреждал!

— Садитесь, — сказал Мэйсон.

Шастер кивнул своим клиентам, указывая на стулья. Сам он опустился в большое потертое кожаное кресло и почти утонул в нем. Он скрестил ноги, ослабил галстук, поправил манжеты и повторил:

— Для нас это дело принципа. Мы будем бороться до последнего. Дело ведь серьезное.

— Что — серьезное дело? — спросил Мэйсон.

— Ваше заявление, будто это условие завещания.

— А что же — дело принципа? — поинтересовался Мэйсон.

— Кот, конечно, — удивился Шастер. — Не нужен он нам. Более того, нам совершенно не нужно, чтобы какой-то привратник нами распоряжался. Не в свои дела он суется.

Вы же понимаете, что, если прислуга не выполняет своих прямых обязанностей, недолго ее и уволить.

— А не приходило ли вам в голову, — Мэйсон перевел взгляд с Шастера на внуков, — что вы делаете из мухи слона? Почему вы не позволяете бедняге Эштону держать кота? Кот не вечен, да и Эштон тоже. Ни к чему тратить кучу денег на адвокатов и прочее.

— Не спешите, советник, не спешите, — перебил Шастер, скользя по гладкой коже сиденья, пока не оказался на краешке кресла. — Драка будет серьезная, драка будет тяжкая. Я своих клиентов предупредил. Вы человек предусмотрительный. Вы человек хитрый. Я бы даже сказал — изворотливый. Надеюсь, вы ничего не имеете против такого выражения, многие из нас приняли бы его как комплимент, я сам принял бы. Мои клиенты много раз говорили: «Ну и изворотлив этот Шастер!» Разве я обижаюсь? Нет. Я принимаю это как комплимент.

Делла Стрит удивленно посмотрела на Мэйсона — его лицо внезапно стало твердым, как гранит. Шастер поспешно продолжал:

— Я предупреждал клиентов, что Уинифред попытается оспорить завещание. Я знал, что она воспользуется любыми средствами, но не могла же она объявить деда сумасшедшим, и вопрос о незаконном вмешательстве стоять не мог. Должна же она была сделать хоть что-то, что в ее силах, вот она и подсунула Эштона с его котом.

— Слушайте, Шастер, — в голосе Мэйсона звучал гнев, — прекратите нести вздор! Все, что я хочу, — это чтобы привратнику оставили его кота. Ни к чему вашим клиентам тратить деньги на тяжбы. Если мы начнем эту конференцию, она может обойтись дороже, чем испачканные котом комплекты постельного белья за десять лет.

Шастер энергично тряхнул головой:

— Вот о том-то я им и говорил, советник. Худой мир лучше доброй ссоры. Хотите мириться — пожалуйста.

— На каких условиях? — спросил Мэйсон.

Шастер ответил с быстротой, выдающей предварительную подготовку:

— Уинифред подписывает согласие не оспаривать завещание. Эштон подписывает бумагу о том, что признает подлинность завещания, что оно было составлено человеком в здравом уме и твердой памяти. Тогда пусть Эштон держит кошку.

— Насчет Уинифред мне ничего неизвестно, — с раздражением сказал Мэйсон. — Я ее не встречал и не говорил с ней.

Я не мог просить её подписать, что бы то ни было.

Шастер с торжеством посмотрел на своих клиентов:

— Говорил я вам, что он умник! Говорил, что будет драка!

— Уинифред тут ни при чем, — сказал Мэйсон. — Давайте спустимся на землю. Я заинтересован только в этом чертовом коте.

Минутное молчание было прервано хихиканьем Шастера. Сэм Лекстер, наблюдая за растущей яростью Мэйсона, вступил в разговор:

— Вы, конечно, не станете отрицать, что угрожали мне лишением наследства. Я понимаю, это исходит не от Эштона. Мы ждем, что Уинифред опротестует завещание.

— Я только хочу, — сказал Мэйсон, — чтобы кота оставили в покое!

— И вы заставите Уинифред подписать отказ от наследства? — спросил Шастер.

— Черт побери, не будьте дураком! — Мэйсон посмотрел в лицо Шастеру. — Я не представляю интересы Уинифред. Я не знаю ее.

Шастер ликующе потер руки:

— Других условий у нас не может быть. Для нас это дело принципа. Лично я не думаю, что такое условие есть в завещании, но его можно рассмотреть и как спорное.

Мэйсон вскочил, точно разъяренный бык против тявкающего терьера.

— Слушайте, вы, — сказал он Шастеру, — я не люблю бесплатно выходить из себя, но вы зашли достаточно далеко.

— Умно! — хихикнул Шастер. — Умно! Ну и хитрец!

Мэйсон шагнул к нему:

— Черт вас возьми, вы отлично знаете, что я вовсе не представляю интересы Уинифред, Знаете, что мое письмо значило в точности то, что в нем написано. Но вы не могли раскошелить своих клиентов на дело о кошке, потому и придумали дело об оспаривании завещания. Еще и клиентов своих притащили! Раз я не знаком с Уинифред и не представляю ее интересов, как я могу заставить ее что-то подписать? Вы так запугали своих клиентов, что они теперь не успокоятся, пока не получат подпись Уинифред. А вам это сулит хороший, жирный гонорар.

— Клевета! — взвизгнул Шастер, выдираясь из кресла.

— Слушайте, — обратился Мэйсон к внукам, — я вам не опекун. Я не намерен выворачиваться наизнанку, спасая ваши деньги. Если вы согласны приютить этого кота, так и скажите.

А не хотите — я заставлю Шастера заработать денежки, втянув вас в самую распроклятую тяжбу. Я не желаю, чтобы вас пугали мной и чтобы Шастер зарабатывал гонорар, рассиживая здесь и потирая руки.

— Осторожней! Осторожней! — Шастер буквально заплясал от негодования. — Это нарушение профессиональной этики! Я вас привлеку за клевету.

— Привлекайте — и будьте прокляты, — сказал Мэйсон. — Катитесь отсюда вместе со своими клиентами. Или вы к двум часам известите меня о том, что кошка остается в доме, или будете иметь судебное преследование — все трое. И запомните одно: если уж я вступаю в драку, я бью тогда, когда никто этого не ждет. И не говорите потом, что я вас не предупреждал. Сегодня в два. Убирайтесь.

— Вы меня не одурачите, Перри Мэйсон, — выступил вперед Шастер. — Вы этим котом прикрываетесь. Уинифред хочет опротестовать…

Перри Мэйсон быстро шагнул к нему. Маленький адвокат отступил и танцующей походкой направился к двери, открыл ее и вышел.

— Мы еще поборемся, — пообещал он через плечо. — Я драться умею не хуже вас, Перри Мэйсон!

Сэмюэль Лекстер с минуту поколебался, как бы желая что-то сказать, затем повернулся и вышел, сопровождаемый Фрэнком Оуфли.

Перри Мэйсон хмуро встретил улыбающийся взгляд Деллы Стрит.

— Валяйте, — сказал он. — Начинайте: «Я же вам говорила…»

Она покачала головой:

— Побейте хорошенько этого крючкотвора!

Мэйсон поглядел на часы:

— Позвоните Полу Дрейку, пусть он будет здесь в два тридцать.

— А Эштон?

— Нет, — сказал он. — Эштону и без того есть о чем беспокоиться. Думаю, что дело становится серьезным.


III


Часы на столе Перри Мэйсона показывали 2.35. Пол Дрейк, глава Детективного агентства Дрейка, развалился на кожаном стуле. Углы губ у него чуть дергались, придавая лицу насмешливое выражение, глаза были большие, проницательные и отличались стеклянным блеском.

— В чем беда на этот раз? — спросил он. — Я что-то не слыхал о ещё одном убийстве.

— Теперь не убийство, Пол, на этот раз — кот.

— Что?

— Кот, персидский кот.

— Ладно, — вздохнул сыщик. — Пусть будет кот. В чем дело?

— У Питера Лекстера, — начал Мэйсон, — был городской дом, в котором он не жил. Он жил в загородном имении в Карменсите. Загородный дом сгорел, и Питер вместе с ним. Он оставил внуков — Сэмюэля К. Лекстера и Фрэнка Оуфли — наследников по завещанию — и Уинифред Лекстер, которая не получила ничего. Лекстер завещал заботиться о Чарльзе Эштоне, привратнике, который должен быть обеспечен работой пожизненно. У Эштона есть кот. Сэмюэль Лекстер приказал ему от кота избавиться. Сочувствуя Эштону, я написал Лекстеру письмо и просил оставить кота. Лекстер отправился к Нату Шастеру. Шастер увидел тут шанс поживиться и, внушив Лекстеру, будто я пытаюсь оспорить завещание, потребовал от меня массу нелепых условий. Когда же я отказался, он обыграл мой отказ. Наверняка получил хороший куш.

— Чего же вы хотите? — спросил Дрейк.

— Оспорить завещание, — мрачно сказал Мэйсон.

Сыщик зажег сигарету и медленно поинтересовался:

— Оспорить завещание из-за кота, Перри?

— Из-за кота, но я собираюсь ещё и побить Шастера. Он мне надоел. Он сутяга, взяточник и жулик. Он позорит нашу профессию. Он уже хвастался по всему городу, что, если когда-нибудь выступит против меня, он мне покажет. Он мне надоел.

— У вас есть копия завещания? — спросил Дрейк.

— Пока нет, но у меня есть копия, сделанная для подтверждения.

— Оно уже вступило в силу?

— Я понял, что да. Тем не менее его можно оспорить.

— Что я должен делать?

— Для начала найдите Уинифред. А потом раскопайте все, что можете, насчет Питера Лекстера и его наследников.

Стеклянные глаза Пола оценивающе посмотрели на Мэйсона.

— Коты могут приносить массу денег, — заметил сыщик.

Лицо Мэйсона оставалось серьезным.

— Не уверен, Пол, что тут есть случай заработать. Очевидно, Питер Лекстер был скрягой. Он не очень-то доверял банкам. Незадолго до смерти он получил наличными миллион долларов. Наследники не могут найти этот миллион.

— Может, деньги сгорели вместе с ним? — спросил Дрейк.

— Возможно, — согласился Мэйсон. — Когда Эштон вышел из моей конторы, за ним следил какой-то человек — он ехал в новеньком зеленом «паккарде».

— Не знаете, кто был этот парень?

— Нет, я не рассмотрел лица. Видел только светлую фетровую шляпу и темный костюм. Возможно, за этим ничего нет, а возможно — есть. Возможно, что-то готовится против Уинифред Лекстер, а я собираюсь оспаривать завещание ради нее. Шастер столько болтал о том, что он со мной сделает, если окажется на суде против меня, что я должен дать ему шанс.

— Вы не можете повредить Шастеру тяжбой, — сказал сыщик. — Он как раз ее и добивается. Ваше дело — бороться за интересы своих клиентов, а Шастера — содрать денежки со своих.

— Ничего он не сдерет, если его клиенты потеряют деньги, — сказал Мэйсон. — Предыдущее завещание было целиком в пользу Уинифред. Если я оспорю второе завещание, станет действительным прежнее.

— Собираетесь взять клиенткой Уинифред? — спросил Дрейк.

— Мой клиент — кот, — упрямо покачал головой Мэйсон. — Уинифред может мне понадобиться как свидетельница.

Дрейк поднялся.

— Зная вас, — сказал он, — я предвижу, что вы потребуете массу действий с моей стороны.

— И побыстрее, — мрачно кивнул Мэйсон. — Достаньте мне информацию по всем доступным пунктам: собственность, здравый рассудок, постороннее влияние, — словом, все.

Как только Дрейк закрыл за собой дверь, в нее небрежно постучал Джексон и вошел, неся несколько листков бумаги стандартного размера с отпечатанным на машинке текстом.

— Я сделал копию с завещания, — объявил он, — и как следует вчитался. Насчет кота, конечно, слабовато. Это ведь не условие, от которого зависит потеря наследства. Даже имущество нельзя описать. Просто желание завещателя.

— Что еще? — разочарованно спросил Мэйсон.

— Очевидно, Питер Лекстер сам составил это завещание. Он изучал право. Все непрошибаемо, но имеется один особый параграф. Вот с ним мы можем кое-что сделать в смысле опротестования.

— Что же там такое? — спросил Мэйсон.

Джексон взял завещание и прочел:

— «При жизни я был окружен привязанностью не только своих родственников, но и тех, кто надеялся на мою щедрость, заслуженную каким-либо случайным обстоятельством. Я никогда не был в состоянии определить, какая часть этой привязанности была искренней, а какая происходила от желания проложить путь к моему завещанию. Если причина была в последнем, боюсь, мои наследники будут огорчены, ибо размеры моего состояния их не удовлетворят. Меня утешает одна мысль: те, кто с нетерпением ждал наследства, будут разочарованы, зато те, кто любил меня искренне, избегнут разочарования».

Джексон остановился и многозначительно посмотрел на Перри Мэйсона. Мэйсон нахмурился:

— На какого дьявола он намекает? Лишил наследства Уинифред и оставил состояние другим внукам поровну. В этом параграфе нет ничего такого, чтобы понять его как-то иначе.

— Ничего, сэр, — согласился Джексон.

— Он куда-то упрятал миллион долларов наличными незадолго до смерти, но, даже если бы их нашли, это тоже часть его состояния.

— Да, сэр.

— Если только Он не сделал перед смертью подарок, — сообразил Мэйсон. — В этом случае подарком будет владеть тот, кому он сделан.

— Это особый случай, — уклончиво ответил Джексон. — Он ведь мог оставить этот дар по доверенности.

Мэйсон медленно произнес:

— Не могу забыть о той пачке денег, которая была в кармане Чарльза Эштона, когда он обратился ко мне… И все же, Джексон, если Питер Лекстер дал Эштону деньги… вокруг них может затеяться тяжба — есть доверенность или ее нет…

— Да, сэр, — согласился Джексон.

Мэйсон не спеша кивнул и снял трубку телефона, соединявшего его с комнатой Деллы Стрит. Услышав ее голос, он сказал:

— Делла, свяжитесь с Полом Дрейком и попросите его включить в разыскания Чарльза Эштона.

Особенно меня интересуют финансовые счета Эштона: имеет ли он банковский счет, зарегистрированы ли какие-то его налоги на собственность, имеет ли он собственность вообще, имеет ли срочный вклад, в каком размере платит налог на имущество — все, что сможет выяснить Пол.

— Да, сэр, — ответила Делла. — Информация нужна вам срочно?

— Срочно.

— Бюро путешествий сообщило, что будет держать для вас каюту до десяти тридцати завтрашнего утра, — холодно и четко объявила Делла Стрит, а затем бросила трубку, предоставив Перри Мэйсону ухмыляться в утративший признаки жизни микрофон.


IV


Служащие давно ушли, а Перри Мэйсон, засунув большие пальцы в проймы жилетки, расхаживал взад-вперед. Перед ним на столе лежала копия завещания Питера Лекстера. Зазвонил телефон. Мэйсон схватил трубку и услышал голос Пола Дрейка:

— Вы что-нибудь ели?

— Пока нет. Не могу есть, когда думаю.

— Хотите послушать рапорт? — спросил сыщик.

— Отлично.

— Он еще не полон, но главное я узнал.

— Хорошо, приходите.

— Наверное, я лучше все обдумаю, если вы придете ко мне, — предложил Пол Дрейк. — Я на углу Спринг и Мелтон. Здесь закусочная, и мы могли бы поесть. У меня ни крошки не было во рту, пока я охотился за информацией.

Нахмурившись, Мэйсон созерцал лежащее на столе завещание.

— О'кей, — согласился он. — Еду.

Взяв такси, он добрался до того места, которое указал Дрейк. Внимательно заглянув в глаза сыщику, он сказал:

— Похоже, вы напали на след, Пол. У вас вид кота, нализавшегося сливок.

— Разве? Сливок не много.

— Что нового?

— Расскажу, когда поедим. На голодный желудок говорить отказываюсь… Господи, Перри, не влезайте вы в это дело. Вы так на него накинулись, как будто там убийство. Всего-навсего кот. Бьюсь об заклад: вы не заработаете больше пятидесяти долларов.

— Точнее — десять, — засмеялся Мэйсон.

— Вот так-то! — Дрейк обратился к воображаемой публике: — Гонорар тут ни при чем. Адвокат доверяет клиенту. Сколько заплатит, столько и хорошо. Если клиент ничего не платит, не стоит браться за дело, но если платит — не имеет значения, пять центов или пять миллионов долларов. Адвокат должен все сделать для своего клиента… С такой теорией вы могли бы заниматься практикой, Перри, разве только частным образом… Вот и закусочная.

Мэйсон остановился в дверях, с сомнением разглядывая освещенный зал. Молодая темноволосая женщина со смеющимися глазами и полными яркими губами восседала над батареей вафельниц. Единственный посетитель расплачивался с ней. Она пробила в кассе чек, наградила посетителя сияющей улыбкой и начала вытирать стойку.

— Что-то я не уверен, что хочу вафель, — сказал Мэйсон.

Сыщик взял его под руку и мягко втащил в зал:

— Конечно, хотите!

Они уселись у стойки. Темные глаза пробежали по их лицам, полные яркие губы растянулись в улыбке.

— Две порции ветчины, — сказал Дрейк. — И вафли.

— Кофе? — спросила молодая женщина, выкладывая на тарелки ветчину и вафли.

— Кофе.

— Сразу?

Она налила две чашки кофе, добавила по ложечке сливок, поставила на блюдца. Расстелила бумажные салфетки, разложила приборы, поставила стаканы с водой и положила на тарелки масло. Загудели вафельницы, и Дрейк повысил голос:

— Вы думаете, Перри, можно оспорить завещание Лекстера?

— Не знаю. В этом завещании есть что-то странное. Я три часа над ним думал.

— Забавно, что он лишил наследства любимую внучку, — продолжал сыщик громким голосом. — Сэм Лекстер гонялся за развлечениями, старику это не нравилось. Оуфли — парень замкнутый, неконтактный. Старик и его не очень-то любил.

Молодая женщина за прилавком перевернула ветчину и бросила на них быстрый взгляд.

— Завещание оспорить трудно? — спросил Дрэйк.

— Ужасно, — утомленно признал Мэйсон, — если пытаться его оспорить на основании постороннего влияния или душевной болезни.

Но говорю вам, Пол, я собираюсь это сделать!

На стойку со звоном швырнули тарелку. Мэйсон поднял удивленный взгляд навстречу вспыхнувшим глазам и решительно сжатым губам.

— Послушайте, — сказала девушка, — что это за игра? Я вполне самостоятельна, в помощи не нуждаюсь, а вы являетесь…

Пол Дрейк сделал рукой жест с деланным безразличием человека, который устроил сенсацию, но хочет выдать ее за будничную работу.

— Перри, — сказал он, — познакомьтесь с Уинифред. Столько искреннего удивления отразилось на лице Мэйсона, что негодование растаяло в глазах Уинифред Лекстер.

— Вы что — не знали? — спросила она и указала на вывеску за окном: — Вы могли бы прочесть — «ВАФЛИ УИННИ».

— Я не прочел вывеску, — сказал Мэйсон. — Меня привел сюда мой друг. Какова была идея, Пол? Выудить кролика из шляпы?

Поглаживая чашку кончиками пальцев, Дрейк слабо улыбнулся:

— Я хотел вас познакомить. Я хотел, чтобы мой друг увидел, как вы тут управляетесь, мисс Лекстер. Наверное, наследнице не следовало бы печь вафли?

— А я вовсе не наследница.

— Не говорите так уверенно, — сказал Дрейк. — Ведь это адвокат Перри Мэйсон.

— Перри Мэйсон? — повторила она. Глаза ее расширились.

— Слышали о нем? — поинтересовался Дрейк.

— А кто же не слышал? — Она покраснела.

— Я хотел кое-что спросить о вашем дедушке, — сказал Мэйсон. — Дрейка я нанял, чтобы вас найти.

Она сняла железную крышку с вафельницы, вынула две румяные вафли. Быстро и ловко положила на них тающее масло, вручила каждому по вафле и по тарелочке с ветчиной.

— Еще кофе? — спросила она.

— Нет, так будет прекрасно, — заверил ее Мэйсон. Он откусил вафлю — и на его лице отразилось удивление. — Где вы научились так их готовить? — поинтересовался он.

— Дедушке очень нравились такие вафли. Когда я осталась сама по себе, я решила, что можно этим зарабатывать.

Сейчас-то спокойно, а час назад здесь такая толпа была, и после театра будет. Ну, и утром тоже.

— Кто управляется с торговлей утром? — спросил Мэйсон.

— Я.

— И после театра?

Она кивнула:

— Я на себя работаю, наемной прислуги не держу, нет такого закона, чтобы ограничить мое рабочее время.

Дрейк подтолкнул Мэйсона ногой под столом и сказал, почти не шевеля губами:

— Вот так птичка за окном!

Мэйсон поднял глаза. Снаружи в преувеличенном приветствии отчаянно тряс головой, распустив губы вокруг редких зубов, Нат Шастер. Как только он понял, что Мэйсон его видит, он отошел от витрины. Мэйсон заметил, что Уинифред Лекстер растерялась.

— Вы с ним знакомы? — спросил он.

— Да. Покупатель. Закусывает здесь уже два или три дня. Сегодня он дал мне подписать какую-то бумагу.

Мэйсон не спеша положил нож и вилку на край тарелки.

— Ах так? — сказал он. — Подписать бумагу?

— Да. Сказал, что я, конечно, помогу выполнить волю дедушки, даже если он меня не упомянул в завещании, он верит в мое благоразумие, я ведь в состоянии понять, что дедушка мог со своими деньгами делать что хотел, но другим внукам придется долго ждать, пока пройдет всякая бюрократическая волокита, а я могу помочь им и сэкономить время, если подпишу.

— Что это была за бумага?

— Не знаю. Что-то там говорилось о том, будто мне известно, что дед не был сумасшедшим, и что меня завещание удовлетворяет, и что я не стану его опротестовывать… Но я действительно не стану этого делать.

Дрейк многозначительно посмотрел на Мэйсона.

— Он вам что-нибудь заплатил? — поинтересовался Мэйсон.

— Он хотел дать мне доллар. Пошел и оставил на прилавке. Я подняла его на смех и сказала, что ничего мне не нужно, но он сказал, что я должна взять доллар, чтобы все было законно. Он очень милый. Сказал, что ему нравятся вафли и он будет рекламировать мое заведение.

Перри взглянул на вафлю.

— Да, — сказал он медленно. — Это он сделает.

Уинифред Лекстер положила руки на полку, где стояла батарея металлических вафельниц.

— Ладно. — Она наклонила голову. — Теперь я вам кое-что скажу. Все равно. Я знала — того типа подослал Сэм Лекстер, и догадывалась, что он адвокат. Я понимала, что он меня заставляет подписывать эту бумагу потому, что боится, как бы из-за меня не вышло неприятностей. Не знаю уж, зачем вы двое здесь, но вы, наверное, хотите меня втянуть в какую-то тяжбу. Давайте поговорим в открытую. Дед был не дурак. Он знал, что делает. Он решил оставить состояние мальчикам. Ладно. Меня это вполне устраивает. Мы все трое давным-давно жили с ним. Мы привыкли, что он оплачивает наши счета. О деньгах мы не заботились. Мы не боялись ни депрессии, ни безработицы, ни паники на бирже. Денежки у деда водились — наличные. Он щедро нам их раздавал. И что из этого вышло? Мы были отгорожены от мира. Мы не знали, что вокруг происходит, и знать не хотели. Мы жили так, что к старости могли бы угодить в богадельню. У меня было двое мальчиков, которые за мной ухаживали. Не знаю, кто мне больше нравился. Оба были хороши. Потом дед умер, ничего мне не оставил. Мне пришлось начать работать. Я занялась делом и узнала кое-что о жизни. В этом заведении я увидела больше людей и получила больше радости от работы, чем за всю свою жизнь. И я избавилась от ревности тех двух внуков, которые боялись, что я унаследую все. Один из моих поклонников сразу потерял ко мне интерес, как только понял, что у меня не будет собственного миллиона. Второй только тем и озабочен, как бы мне помочь. Так вот, подумайте: хочу ли я идти в суд, поливая грязью деда и других внуков, чтобы заиметь состояние, которое мне вовсе не нужно?

Перри Мэйсон протянул через стойку свою чашку:

— Налейте-ка мне еще кофе, Уинни, и я пришлю сюда всех своих друзей!

Ее сияющие глаза на минуту остановились на лице адвоката, усмотрев в нем нечто ей понятное. Она облегченно рассмеялась:

— Очень рада, что вы поняли. Я боялась, что не поймете.

Пол Дрейк прочистил горло:

— Слушайте, мисс Лекстер, прекрасно обладать такими чувствами, но не забывайте, что они могут измениться. Добывать деньги тяжело. Вас уже втянули — и вы что-то подписали.

Уинифред подала Мэйсону чашку с кофе и подчеркнуто сказала:

— Объясните вашему другу, в чем дело, хорошо?

Мэйсон прервал Пола Дрейка, сжав его руку мощными пальцами:

— Пол, вы не поняли. Вы дьявольски расчетливы. Почему бы не забыть о деньгах и не посмеяться? Не стоит задумываться о будущем, когда есть настоящее. Важно не то, что вы сэкономите, а то, что вы делаете и как вы это делаете.

Уинифред кивнула. Сыщик пожал плечами:

— Вы приближаете свои похороны.

Мэйсон доел вафлю не спеша, чтобы почувствовать вкус.

— Вы будете иметь успех, — сказал он, отдавая пустую тарелку.

— Я уже имею его: я нашла себя. С вас восемьдесят центов.

Мэйсон вручил ей доллар.

— Сдачу положите под тарелочку, — сказал он улыбаясь. — Какие у вас отношения с Эштоном?

— Эштон — старый ворчун, — усмехнулась она, ловко манипулируя с кассовым аппаратом.

Мэйсон сказал с тщательно рассчитанным участием:

— Так скверно, что он лишается своего кота. Уинифред застыла над раскрытым ящиком с мелочью: — Как это — лишается кота?

— Сэм не разрешает ему держать кошку.

— Но по завещанию он должен разрешить! Он обязан держать Эштона!

— Но не его кота.

— Вы хотите сказать, что он запрещает Эштону держать Клинкера?

— Именно так.

— Но он не может выгнать Клинкера!

— Он грозится отравить его.

Мэйсон, слегка подтолкнув Дрейка, направился к двери.

— Минутку, — окликнула она. — Надо же что-то делать! Он не должен… Это же ужасно!

— Поглядим, что мы можем сделать, — пообещал Мэйсон.

— Но постойте! Вы должны что-то предпринять! Может быть, я смогу помочь? Как вас найти?

Перри Мэйсон дал ей карточку и сказал:

— Я адвокат Эштона. Если вы придумаете, как помочь, дайте мне знать. И не подписывайте больше никаких бумаг.

Открылась уличная дверь. Молодой человек среднего роста улыбнулся Уинифред Лекстер, потом смерил Перри Мэйсона оценивающим взглядом, скользнул глазами по Дрейку — и стал агрессивен.

Он был на голову ниже сыщика, но дерзко подскочил к нему и уставился немигающими серыми глазами:

— А ну, говорите, что вам здесь надо?

— Да просто вафель поесть, парень, — мирно сказал Дрейк.

— Это хороший клиент, Дуг, — сказала Уинифред.

— А ты откуда знаешь, что хороший? — Молодой человек не спускал глаз с Пола Дрейка. — Он ко мне сегодня привязался, что будто бы хочет заключить какой-то контракт и ищет человека, понимающего в архитектуре. Я и пяти минут с ним не говорил, как понял, что ничего он в контрактах не понимает. Он сыщик.

— Значит, вы лучший сыщик, чем я деловой человек, — улыбнулся ему Дрейк. — Ну и что?

Молодой человек повернулся к Уинифред.

— Его отсюда вышвырнуть, Уинни? — спросил он.

— Все в порядке, Дуг, — засмеялась она. — Поздоровайся с Перри Мэйсоном, адвокатом. Это Дуглас Кин, мистер Мэйсон.

— Перри Мэйсон! — Выражение лица молодого человека изменилось. — А-а…

Мэйсон подал руку Кину:

— Рад познакомиться, мистер Кин. А это Пол Дрейк.

Как только Мэйсон освободил руку Кина, ею завладел Дрейк:

— Ладно, парень, не помни зла. Это была работа.

Внимательные серые глаза оглядели обоих. Первоначальная робость сменилась решимостью.

— Поглядим, — сказал он. — Я собираюсь кое-что сообщить. Мы с Уинифред обручены. Если бы я мог ее прокормить, я бы хоть завтра женился на ней, но я не допущу, чтобы она меня содержала. Я архитектор, а вы знаете, как мало сейчас у архитекторов шансов получить работу. Но еще каких-нибудь два года — люди ощутят нехватку жилищ, и я как следует устроюсь…

Мэйсон кивнул, видя энтузиазм на юном лице.

— Да, — сказал Пол Дрейк, — каких-нибудь два года…

— Не подумайте, что я жду сложа руки, — сказал Кин. — Я работаю на станции обслуживания и доволен своей работой. Сегодня у нас на станции большой босс побывал — хотя никто не знает толком, кто он такой. Так вот, он перед отъездом дал мне свою карточку и потрепал по плечу за отличную работу.

— Хороший вы мальчик, — сказал Мэйсон.

— Да я просто потому вам говорю это, что хочу знать, чего вы добиваетесь.

Мэйсон взглянул на Уинифред Лекстер. Она была полностью поглощена Дугласом Кином. Лицо ее светилось от гордости. Кин отступил на шаг, теперь он стоял между гостями и дверью.

— Ну, — сказал Кин, — я вам выложил свои карты, теперь выкладывайте свои. Питер Лекстер умер. Он не оставил Уинифред ни цента. Я-то рад, что это так. Она в его деньгах не нуждается. Она теперь лучше обеспечена, чем когда жила с дедом.

Рука Мэйсона опустилась на плечо молодого человека.

— Мы и не пытаемся здесь поживиться, — сказал он.

— А что же вы тут околачиваетесь?

— Мне нужна информация, чтобы защитить моего клиента.

— Кто такой этот клиент?

— Хотите — верьте, хотите — нет, — ухмыльнулся Мэйсон, — но это кот.

— Кто?!

— Чарли Эштон, Дуг, — вмешалась Уинифред. — Ты же знаешь, что мальчики обязаны держать его привратником, но Сэм грозится отравить его кота, а мистер Мэйсон защищает Эштона, пытается доказать, что он вправе держать кошку.

— Ты что, хочешь сказать, что Сэм Лекстер грозится отравить Клинкера? — Челюсти Кина сурово сжались.

Она кивнула.

— Ну, будь я проклят! — медленно произнес Кин и повернулся к Перри Мэйсону. — Послушайте, — сказал он, — я хотел остаться в стороне, но, раз Сэм такое устраивает, спросите-ка его, что стало с колтсдорфскими бриллиантами!

— Дуг! — резко предостерегла Уинифред.

— Не останавливай меня, — повернулся он к ней. — Ты не знаешь того, что знаю я. А я знаю о Сэме кое-что, и это выйдет наружу. Не волнуйся, Уинни, я не собираюсь его выдавать. Эдит де Во…

Уинифред твердо перебила его:

— Мистер Мэйсон занимается только котом, Дуг.

Кин рассмеялся резким, нервным смехом:

— Извини. Я, наверное, от всего этого устал. Я не выношу людей, которые способны отравить животное, а уж тут… Клинкер стоит десятка таких, как Сэм Лекстер. Ладно, не буду вмешиваться.

Пол Дрейк небрежно опустился на один из табуретов:

— Так что же такое выйдет наружу насчет Сэма Лекстера?

Мэйсон положил руку ему на плечо:

— Минутку, Пол. Эти люди были с нами до конца откровенны, будем же и мы говорить со всей откровенностью. Вы хотите дать нам какую-то информацию? — повернулся Мэйсон к Уинифред.

— Я не хочу вмешиваться, — покачала она головой, — и не хочу, чтобы вмешивался Дуг.

Мэйсон взял Дрейка за руку и буквально потащил его по проходу между табуретками:

— Пойдем, Пол!

Когда дверь закрывалась, Уинифред улыбнулась им вслед и помахала рукой.

— Зачем это? — протестовал Дрейк. — Этот парень что-то знает. Он говорил с Эдит де Во.

— Кто такая Эдит де Во?

— Сиделка, которая жила в доме. Она-то уж может кое-что знать.

Мэйсон, задумчиво оглядев улицу, сказал:

— Если только увижу, что тут шляется Шастер, уж я его отделаю. Вообразите: этот взяточник является и заставляет ее подписывать подобную бумагу!

— Это в его духе, — сказал Дрейк. — Что вы можете поделать? У вас нет даже клиента, который мог бы опровергнуть завещание. Это завещание вроде бы золотое, да?

— Мой клиент — кот, — мрачно заявил Мэйсон.

— А может кот опротестовать завещание? — спросил Дрейк.

Лицо Мэйсона выражало решимость опытного борца.

— Будь я проклят, если знаю! — воскликнул он. — Пошли к Эдит де Во.

— Но как же вы опротестуете завещание, если не защищаете пострадавшую сторону? Двое заинтересованных лиц — наследники, а третье подписало отказ от своих прав, — настаивал сыщик.

— Я уже предупредил, — сказал Мэйсон. — Я бью неожиданно.


V


В такси сыщик сообщил Мэйсону то, что узнал.

— Не все ясно с вашим клиентом Чарльзом Эштоном, — сказал он. — Они с Питером Лекстером попали в автомобильную аварию. Эштон здорово покалечился.

Он пытался получить денежную компенсацию и не смог. Владелец другой машины не был застрахован и не имел ни цента. Эштон устроил скандал, говорил, что у него тоже ни цента нет.

— Это нормально, — заметил Мэйсон, — У него мог быть миллион отложен, а он говорил бы то же самое.

Дрейк продолжал механическим голосом человека, который заинтересован больше в самих фактах, чем в их толковании:

— У него был банковский счет — единственный, насколько мы могли установить. В том банке он откладывал свое жалованье. Накопил долларов четыреста. После аварии он все потратил и остался еще должен врачам.

— Минутку, — удивился Мэйсон, — разве Питер Лекстер не взял на себя расходы после аварии?

— Нет, но не спешите с выводами. Эштон говорил одному из своих друзей, что Лекстер хотел бы о нем позаботиться, но считал, что Эштону лучше покрыть расходы на врача и больницу из своего кармана, чтобы получить денежную компенсацию.

— Продолжайте, — сказал Мэйсон. — К чему это вы клоните?

— Незадолго до пожара Лекстер получил деньги наличными. Я не узнал сколько, но много. За три дня до пожара Эштон арендовал в банке два больших сейфа. Он взял их на свое имя, но сказал клерку, что у него есть сводный брат, который должен пользоваться сейфами в любое время. Клерк сказал, что сводный брат должен явиться и удостоверить свою подпись. Эштон заявил, что брат болен и не встает с постели, нельзя ли взять карточку, которую он подпишет. Обещал гарантировать подлинность подписи и исключал всякие претензии к банку. Ему выдали карточку, Эштон ушел и через час вернулся с подписанной карточкой.

— Подписанной именем?…

— Кламмерта, Уотсона Кламмерта.

— Кто такой Кламмерт? — спросил Мэйсон. — Блеф какой-то?

— Нет, — сказал Дрейк. — Возможно, он и в самом деле брат Эштона. То есть был — он умер. Он не был зарегистрирован в городском управлении. Я навел справки. Уотсон Кламмерт получал водительские права. Я узнал адрес, съездил в больницу и выяснил, что Уотсон Кламмерт умер в течение двадцати четырех часов после того, как подписал банковскую карточку.

— Смерть чем-то подозрительна?

— Абсолютно ничем. Умер естественным образом, в больнице. При нем постоянно дежурили, но — тут-то и есть самое интересное — перед смертью он четыре дня находился в состоянии комы. Ни разу не приходил в сознание.

— Какого же черта он мог подписать?

— В том-то и дело, — монотонным голосом сказал Дрейк.

— Что еще о Кламмерте? — спросил Мэйсон.

— Очевидно, они с Эштоном имели мало общего. Эштон много лет его не видел. Когда он узнал, что Кламмерт умирает в благотворительной больнице, он явился, чтобы ему помочь.

— Как вы это узнали?

— Эштон много разговаривал с одной из сиделок. Когда он услышал, что Кламмерт тяжело болен, он сразу приковылял и ходил по больнице, пока не нашел Кламмерта, лежащего без сознания. Он раскошелился и сделал все что мог: заплатил специалистам, нанял сиделок и сам дежурил у постели. Он дал инструкции сиделке, чтобы Кламмерт имел все, что только можно купить за деньги. Конечно, сиделка знала, что он умирает, и врачи знали, но они, естественно, дурачили Эштона, говоря ему, что есть один шанс из миллиона, и Эштон просил не упустить этот шанс. И еще: он поставил условие, что, если Кламмерт очнется, он не должен знать, кто его благодетель. Эштон объяснил сиделкам, что много лет назад они поссорились и с тех пор не виделись; а из-за чего, как вы думаете?

— Не знаю уж, Братец Кролик, — с раздражением сказал Мэйсон, — из-за чего было поссориться Хромому Лису и Спящей Красавице.

— Из-за кота, — усмехнулся сыщик.

— Как из-за кота? — воскликнул Мэйсон.

— Да, из-за кота по кличке Клинкер, он был еще котенком.

— О дьявольщина!

— Насколько я могу судить, — продолжал Дрейк, — с того времени, как Эштон нашел своего брата, и до дня смерти Кламмерта он потратил около пятисот долларов на врачей и больничные расходы. Он за все платил наличными. Сиделка говорила, что он носил в бумажнике большие пачки денег. Где же, черт возьми, Чарльз Эштон взял эти деньги?

— Будьте вы прокляты, Пол! — Мэйсон состроил гримасу. — Мне вовсе не нужно, чтобы вы своими фактами подлавливали моего клиента. Надо подловить Сэма Лекстера.

— Факты, — сухо сказал Дрейк, — вроде обрывков картинки-головоломки. Мне платят за то, что я их нахожу, вам — за то, что вы их складываете вместе. Если они окажутся не от той картинки, вы всегда сможете засунуть ненужные туда, где их никто не найдет.

Мэйсон хмыкнул, потом спросил задумчиво:

— Какого дьявола Эштону понадобилось, чтобы Кламмерт имел доступ к сейфам?

— Единственное, что приходит мне в голову, — сказал Дрейк, — что Эштон намеревался дать денег Кламмерту, если тот поправится, но встречаться с ним не хотел, поэтому собирался вручить ему ключ от сейфа, куда будет время от времени класть деньги, а Кламмерт — забирать.

— Не сходится, — сказал Мэйсон. — Ведь Кламмерт должен был представить свою подпись, чтобы получить доступ к сейфу, а та подпись, которую Эштон выдал за Кламмертову, не могла быть подлинной, потому что Кламмерт был без сознания.

— О'кей, — сказал Дрейк, — ваша победа. Это я и хотел сказать, говоря, что факты — кусочки головоломки. Я их достаю, а вы складываете.

— Кто-нибудь приходил в банк под именем Кламмерта?

— Нет. Эштон несколько раз пользовался сейфом, был там и вчера, и сегодня. Клерки не хотели об этом говорить, поэтому у меня создалось впечатление, что он вынул оттуда изрядную пачку денег.

— Откуда они знают, что берут из сейфа?

— Обычно они не знают, но один из клерков видел, как Эштон засовывал деньги в большую сумку. А ваш клиент говорил вам что-нибудь о колтсдорфских бриллиантах? — поинтересовался сыщик.

— Нет, мистер Дрейк. Мистер Эштон не говорил мне о колтсдорфских бриллиантах. А что такое колтсдорфские бриллианты? Пол, это вы должны рассказать мне о них.

— Это единственные драгоценности, которыми владел Питер Лекстер, — усмехнулся сыщик. — Бог знает, как они ему достались. Они были в числе камней, вывезенных из России каким-то аристократом. Питер Лекстер показывал их немногим друзьям. Это крупные, хорошо обработанные камни. Бумажные купюры или ценные бумаги могли сгореть во время пожара, и следа бы от них не осталось. Но ведь и колтсдорфских бриллиантов не нашли.

— Трудно найти бриллианты в обломках сгоревшего дома, — сухо возразил Мэйсон.

— Обломки чуть ли не гребенкой прочесали, просеяли золу и прочее. Но бриллиантов не обнаружили. На Питере Лекстере нашли кольцо с рубином, которое он обычно носил, а бриллиантов не было.

— Рассказывайте дальше, — потребовал Мэйсон. — Эштона видели с этими драгоценностями?

— Мне об этом неизвестно. Но есть другие факты. Например, незадолго до пожара Лекстер приценивался к одному имению. Он ездил осматривать усадьбу вместе с Эштоном. Дня два назад Эштон приезжал к владельцу и хотел купить имение, расплатившись тут же наличными.

— Ему отказали?

— Пока да, но я думаю, вопрос остался открытым.

— Похоже, я ворошу осиное гнездо, — задумчиво сказал Мэйсон. — Лекстер мог держать имение в тайне… Кажется, придется поговорить с Эштоном.

— Внуки в ярости, особенно Сэм, — тусклым голосом сказал Дрейк. — Оуфли — спокойный и замкнутый малый. А Сэм увлекался гоночными машинами, поло, женщинами и прочее.

— Где же он брал деньги?

— У старика.

— Я думал, старик был скуп.

— Да, он был прижимист, но внуков баловал.

— Сколько он стоил?

— Никто не знает. Инвентаризация его поместья… Ладно, не будем об этом, — перебил Мэйсон. — Меня интересуют только коты.

— Накануне пожара в доме была ужасная ссора. Я точно не знаю, что случилось, но думаю, сиделка может рассказать. Я говорил со слугами — у них ничего не выудить. До сиделки я еще не добрался… Вот и ее дом.

— Как ее зовут? Дерфи?

— Нет, де Во — Эдит де Во. Квалифицированная сиделка и сестра. Фрэнк Оуфли очень ею интересовался, когда она ухаживала за стариком. Они и теперь иной раз видятся.

— С честными намерениями? — спросил Мэйсон.

— Не спрашивайте меня. Я сыщик, а не полиция нравов. Идемте.

Мэйсон расплатился за такси. Они позвонили, дверь автоматически открылась, они прошли по длинному коридору в комнату первого этажа. В дверях их встретила рыжеволосая женщина с беспокойным взглядом, быстрыми, нервными движениями и фигурой.

На лице женщины отразилось разочарование.

— Ой, — сказала она, — а я ждала… Кто вы?

Сыщик поклонился и представился:

— Я Пол Дрейк. А это мистер Мэйсон, мисс де Во.

— Что вам нужно? — Речь ее была быстрой, слова почти сливались друг с другом.

— Мы хотели с вами поговорить, — сказал Мэйсон.

— Насчет места, — поспешил добавить Пол Дрейк. — Вы ведь сиделка, правда?

— Что за место?

— Наверное, было бы удобнее говорить, если бы мы вошли, — осмелился предложить Пол.

Она поколебалась, оглядывая коридор, потом отступила со словами:

— Хорошо, вы можете войти, но только на несколько минут.

Комната была в таком состоянии, словно хозяйка только что закончила уборку. Прическа мисс де Во — волосок к волоску, ногти в полном порядке. Похоже было, что она нарядилась в лучшее свое платье. Дрейк уселся и устроился поудобнее, будто собирался пробыть здесь несколько часов. Мэйсон присел на ручку кресла, посмотрел на сыщика и нахмурился.

— Возможно, это место — не совсем то, к чему вы привыкли, — сказал Дрейк. — Но не мешает о нем поговорить. Сколько вы берете за день?

— Вы хотите сказать — два-три дня?

— Нет, только один.

— Десять долларов, — твердо заявила она.

Дрейк достал бумажник, отсчитал десять долларов, но не отдал их сразу, а сказал:

— Работа не отнимет у вас больше часа, но я плачу за весь день.

Она нервно облизнула губы кончиком языка, быстро перевела взгляд с Мэйсона на Дрейка. В ее голосе звучало подозрение:

— Так что же все-таки за работа?

— Мы хотим, чтобы вы припомнили несколько фактов. — Дрейк крутил купюры между пальцами. — У вас это отнимет десять — пятнадцать минут, а потом вы нам эти факты запишете.

Она спросила настороженно:

— Какие факты?

Сыщик наблюдал за ней стеклянными глазами. Протянул десять долларов:

— Мы хотим знать, что вам известно о Питере Лекстере.

Она вздрогнула, тревожно переводя взгляд с одного на другого:

— Вы что, сыщики?

Лицо Дрейка приобрело выражение игрока в гольф, который только что сделал точный удар.

— Можно и так назвать, — согласился он. — Нам нужны определенные сведения. Мы хотим знать факты — ничего, кроме фактов. Мы не собираемся ни во что вас втягивать.

— Нет. — Она энергично покачала головой. — Мистер Лекстер нанял меня как сиделку. Было бы неэтично выдавать его секреты.

Перри Мэйсон, наклонившись вперед, взял нить разговора в свои руки:

— Дом загорелся, мисс де Во?

— Да, дом загорелся.

— И вы были в это время там?

— Да.

— Пожар начался быстро?

— Очень быстро. Я как раз проснулась. Почуяла дым и сначала подумала, что это печка. Потом решила проверить. Накинула халат и открыла дверь. Южная сторона дома была в огне, я закричала, а через несколько минут… Наверное, больше добавить нечего.

— Вы не знаете, дом был застрахован? — спросил Мэйсон.

— Думаю, что да.

— А не знаете, была ли выплачена страховка?

— Думаю, что да. Наверное, ее выплатили мистеру Сэмюэлю Лекстеру. Ведь он же душеприказчик?

— Был ли в доме кто-нибудь, кого вы не любили? — спросил Мэйсон. — Кто-то особенно неприятный вам?

— Почему вы задаете такой странный вопрос?

— Когда случается пожар, — не спеша сказал Мэйсон, — во время которого кто-то гибнет, власти обычно устраивают расследование. Оно начинается с пожара, но не всегда пожаром оканчивается, и свидетелям лучше говорить все, что они знают.

Она подумала несколько секунд, глаза ее сверкнули.

— Вы хотите сказать — если я не дам показаний, я попаду под подозрение, что подожгла дом, чтобы уничтожить кого-то, кто мне не нравился? Но это абсурд!

— Хорошо, поставим вопрос иначе, — согласился Мэйсон. — Был в доме кто-то, кто вам нравился?

— Что вы под этим подразумеваете?

— Очень просто — нельзя, живя с людьми под одной крышей, не испытывать определенных привязанностей или неприязни. Предположим, что там был кто-то, кого вы не любили, а кого-то другого любили. Нам нужны факты о пожаре. Если мы получим их от вас — это одно, а если нам не предоставит их человек, которого вы не любите, особенно если этот человек попытается свалить вину на того, кого вы любите, — совсем другое.

Она выпрямилась:

— Вы хотите сказать: Сэм Лекстер обвиняет Фрэнка Оуфли?

— Конечно, нет, — сказал Мэйсон. — Я не делаю никаких заявлений. Я не даю информации. Я пришел ее получить. Пойдем, Пол. — Он кивнул сыщику и поднялся.

Эдит де Во вскочила со стула и кинулась к двери, загородив дорогу Мэйсону:

— Подождите, я не поняла, что вам нужно! Я скажу все, что знаю!

— Нам нужно узнать многое, — задумчиво сказал Мэйсон, словно сомневаясь, вернуться ли на место. — Не только о пожаре, но и о том, что ему предшествовало. Наверное, лучше спросить у кого-то другого. Нам нужно знать о жизни и привычках людей в доме, где вы были сиделкой… В конце концов, лучше вас от этого избавить.

— Нет, нет, не надо! Вернитесь. Я расскажу вам все, что знаю. Никаких тайн тут нет, и если уж вам надо знать, я расскажу. Если Сэм даже намекнул, что Фрэнк Оуфли как-то связан с пожаром, он просто хотел отвести подозрение от себя.

Мэйсон вздохнул и с явной неохотой вернулся на свое место, снова уселся на подлокотник и сказал:

— Мы охотно послушаем несколько минут, но говорите живей, мисс де Во. Время нам очень дорого.

— Я понимаю, — поспешно начала она. — Мне все время казалось, что есть что-то странное в этом пожаре. Я сказала это Фрэнку Оуфли, а он посоветовал мне молчать. Я пыталась разбудить мистера Лекстера, то есть старика. Пламя уже бушевало в той части дома. Я кричала и пробиралась ощупью наверх. Там было жарко и полно дыму, но на лестнице огня не было. За мной пошел Фрэнк. Говорил, что я ничего не смогу сделать. Мы стояли на лестнице и кричали, пытаясь разбудить мистера Лекстера, но не слышали ответа. По лестнице поднимались клубы черного дыма. Я оглянулась и увидела, что пламя пробивается к лестничной площадке и что надо выбираться.

Мы вышли через северное крыло. Я задыхалась от дыма. Глаза у меня еще два или три дня были красные.

— Где был Сэм Лекстер?

— Я увидела его раньше, чем Фрэнка. Он бегал в пижаме и купальном халате с криком: «Пожар! Пожар!» Совсем, кажется, голову потерял.

— А пожарная команда?

— Она появилась, когда сгорело почти все. Дом ведь стоял в стороне.

— Дом был большой?

— Слишком большой! — живо отозвалась она. — У прислуги было много работы.

— Какую держали прислугу?

— Миссис Пиксли, девушка по имени Нора, — кажется, Эддингтон — и Джимми Брэндон — шофер. Нора была вроде прислуги за все. Она в доме не жила, приходила к семи утра и оставалась до пяти. Миссис Пиксли готовила.

— А Чарльз Эштон, привратник, там бывал?

— Только иногда. Он же охранял городской дом. Он приезжал, когда мистер Лекстер его просил. В ночь пожара он был в городе.

— Где спал Питер Лекстер?

— На втором этаже, в южном крыле.

— В какое время начался пожар?

— Около половины второго. Я проснулась, очевидно, без четверти два. Дом уже некоторое время горел.

— А почему вас наняли? Что было с мистером Лекстером?

— Он попал в автомобильную аварию, и нервы у него были не в порядке. Временами он не мог спать, а снотворное не любил. Я — массажистка, вот и помогала ему во время нервных приступов. Горячая ванна с душем, потом массаж — и он мог уснуть. И с сердцем у него было неважно. Время от времени приходилось давать ему сердечные лекарства.

— Где была Уинифред?

— Она спала. Мы с трудом ее разбудили. Мне даже показалось, что она угорела. Дверь у нее была заперта. Мальчики чуть не сломали дверь, пока ее добудились.

— Где она находилась? В северном или в южном крыле?

— В центре дома, к востоку.

— А мальчики? Где они спали?

— В центре дома, к западу.

— А слуги?

— Все в северном крыле.

— Если вы были медсестрой при мистере Лекстере и у него бывало неладно с сердцем, почему вы не спали там, где могли бы оказаться под рукой, если бы понадобилась ваша помощь?

— Но я и была под рукой. У него был электрический звонок, ему стоило всего лишь нажать на кнопку — и я тут же нажимала на свою, давая знать, что иду.

— И в его комнате звонил звонок?

— Да.

— Почему же вы не позвонили ему в ночь пожара?

— Звонила. Это было первое, что я сделала. Побежала назад к себе и несколько раз позвонила. Но ответного сигнала не было, и я начала подниматься по лестнице. Наверное, проводка сгорела.

— Понятно. Дыма было много?

— Да, центральная часть дома была буквально полна дыма.

— Накануне пожара что-то случилось?

— Вы о чем?

— Какой-то скандал, ссора?

— Нет… Не совсем. Что-то вышло у Питера Лекстера с Сэмом. Думаю, что Фрэнк ни при чем.

— А Уинифред?

— Вроде бы тоже. Не поладили старик с Сэмом Лекстером. Кажется, из-за игры Сэма в карты.

— Как вы думаете, из-за чего начался пожар? — спросил Мэйсон.

— То есть — не поджог ли?

— Вы достаточно долго не виляете, мисс де Во, — медленно произнес Мэйсон. — Скажите, что вам известно об этом пожаре?

Она вздохнула. Глаза ее забегали.

— Может ли пожар начаться из-за того, что в топку парового отопления вывели газы из выхлопной трубы? — спросила она.

— Нет, — мотнул головой Дрейк. — Какого черта…

— Подождите, Пол, — вмешался Мэйсон. — Давайте послушаем, что она хочет сказать.

— Неважно, раз пожар от этого не может случиться, — уклончиво ответила она.

Адвокат бросил предостерегающий взгляд на сыщика и сказал серьезно:

— Возможно, что пожар мог начаться и от этого.

— Но разве могло загореться несколько часов спустя после того, как газы попали в топку?

— Так как же они попали в топку? — спросил Мэйсон.

— Ну, было так. Гараж встроен в дом. Там находились три машины. Дом стоял на холме, гараж помещался в юго-западном углу, на склоне. Наверное, когда строили дом, в том месте получилась лишняя комната, и архитектор решил встроить туда гараж, чтобы не ставить отдельное здание.

— Да, — кивнул Мэйсон, — я вас понимаю. Расскажите о выхлопных газах.

— Ну, — сказала она, — я гуляла и уже возвращалась в дом, когда услышала в гараже шум. Дверь гаража была закрыта, но там работал мотор. Я подумала, что кто-нибудь ушел и забыл выключить мотор, поэтому вошла — сбоку есть маленькая дверь — и зажгла свет.

— И что же вы увидели? — склонился к ней Перри Мэйсон.

— Сэма Лекстера, он сидел в своей машине.

— И мотор был включен?

— Да, он работал.

— Медленно, как на холостом ходу?

— Нет, быстро. Если бы он работал медленно, я бы и не услышала.

— А выхлопные газы как попадали в топку? — спросил Дрейк.

— Это странно. Я заметила, что какой-то шланг идет от машины к батарее. Там была газовая топка, от которой нагревались трубы, в задней части гаража.

— Как вы поняли, что шланг от машины ведет к батарее?

— Я же его увидела. Из выхлопной трубы он шел по полу к батарее.

— Понял Сэм Лекстер, что вы увидели шланг? — спросил адвокат.

— Сэм Лекстер, — с расстановкой сказала она, — был пьян. Он выключил мотор и обругал меня.

— Что же он сказал?

— Он сказал: «Убирайтесь отсюда вон. Неужели в доме нет места, куда бы вы не совали свой нос?»

— А вы что сказали?

— Повернулась и ушла.

— Свет выключили, когда уходили?

— Нет, оставила — чтобы он мог оттуда выбраться.

— Почему вы решили, что он пьян?

— Он так развалился на сиденьи… и по тону голоса. Зрачки Мэйсона в задумчивости сузились.

— Вы ясно видели его лицо? — спросил он.

Она на миг нахмурилась и сказала:

— А я не уверена, что видела его лицо. Он же носит большую кремовую шляпу стетсон, и когда я зажгла свет, то первое, что увидела, была эта шляпа. Я подошла к машине сбоку. Он склонился над рулем, когда я оказалась близко, и голова у него свесилась вниз… Вообще-то я его лица совсем не видела.

— А голос его вы узнали?

— Голос был хриплый — знаете, как у любого пьяного мужчины.

— Другими словами, — сказал Мэйсон, — если дойдет до свидетельства в суде, вы сможете поклясться, что определенно видели в машине Сэма Лекстера?

— Конечно, могла бы. Кто еще в доме носит такую шляпу?

— Значит, вы опознали шляпу, но не человека.

— То есть как?

— Эту шляпу мог надеть кто угодно.

— Да, — кисло согласилась она.

— Это может оказаться важным, — сказал Мэйсон. — Откуда вы знаете, что за рулем сидел не Фрэнк Оуфли?

— Я знаю, что это был не он.

— Откуда?

— Ну, если угодно, я гуляла с Фрэнком Оуфли. Я оставила его на углу возле дома. Он вошел с парадного входа, а я — с заднего. Вот почему я проходила мимо гаража.

— А шофер — как его, Джим Брэндон? Это не мог быть он?

— Нет, если только он не надел шляпу Сэма Лекстера.

— Кому вы об этом рассказали?

— Фрэнку.

— Вы всегда зовете его по имени? — спросил Мэйсон.

Она быстро отвела глаза, но тут же вызывающе повернулась к Мэйсону:

— Да. Мы с Фрэнком большие друзья.

— Что он сказал, когда вы с ним поделились?

— Он сказал, что пожар из-за выхлопных газов не мог начаться, что я только все запутаю, если буду об этом говорить, и посоветовал молчать.

— Еще кому вы рассказали?

— Другу Уинифред — но не Гарри Инмену…

— То есть Дугласу Кину?

— Да, Дугласу Кину.

— Кто такой Гарри Инмен?

— Ее мальчик, ухаживал за ней. Кажется, она ему отдавала предпочтение, но он ее бросил, как горячую картофелину, как только понял, что она не получит денег.

— А что сказал Дуглас Кин, когда вы ему рассказали?

— Сказал, что считает это важным обстоятельством. Он задал мне массу вопросов: какая труба, куда вела, — и хотел знать, шла ли труба прямо в спальню Питера Лекстера.

— И она туда шла?

— Думаю, что да.

— Он посоветовал мне заявить об этом.

— Вы это сделали?

— Нет еще. Я ждала… друга. Я хотела посоветоваться с ним, прежде чем что-то делать, чтобы не вышло неприятностей.

— В какое время вы застали в гараже Сэма Лекстера?

— Около половины одиннадцатого.

— За несколько часов до пожара?

— Да.

— Вошел ли Сэм в дом сразу после этого?

— Не знаю. Я так рассердилась на него, что вышла, чтобы его не ударить.

— Но он, очевидно, возвратился в дом до пожара: ведь он был в пижаме и халате, когда вы проснулись?

— Да, это так.

— А в машине он был совершенно одет?

— Кажется, да.

— Теперь — вы сказали, что зажгли свет?

— Да. А что?

— Свет в гараже, значит, был выключен?

— Да.

— И дверь закрыта?

— Да.

— Значит, последний, кто завел в гараж машину, должен был закрыть за собой дверь, так?

— Да, конечно.

— А выключатель был возле маленькой дверцы?

— В нескольких дюймах. А что?

— А вот что, — медленно произнес Мейсон. — Если Лекстер заехал на машине в гараж, он должен был выйти из машины, пойти к двери, закрыть ее, погасить свет и вернуться к машине. Ведь нельзя же въехать через закрытую дверь. А если он был так пьян, что не мог заглушить мотор, то он вряд ли способен был встать, закрыть дверь гаража, погасить свет и дойти до машины.

— Я об этом и не подумала, — кивнула она.

— Вы ждете друга, который должен дать вам совет?

— Да, он вот-вот явится.

— Не сообщите ли вы мне его имя?

— Не думаю, что нужно входить в эти подробности.

— Это не Фрэнк Оуфли?

— Я отказываюсь отвечать.

— И не собираетесь делать заявление, пока ваш друг не даст вам совета?

— Это я решу сама. Я не полагаюсь полностью на друга.

— Но вам кажется, что пожар мог быть связан с выхлопной трубой?

— Я же не механик, я ничего не понимаю в автомобилях, не разбираюсь в выхлопных газах. Но знаю, что в газовой топке все время огонь, и мне кажется, что, если газ из карбюратора попал в топку, он мог взорваться.

Мэйсон перебил ее вопросом:

— В гараже была только одна лампочка?

— Да, очень яркая, она висела посередине.

— А вы не думаете, что видели не шланг, а веревку?

— Нет, это был гибкий шланг, резиновый, и он шел от выхлопной трубы машины Сэма Лекстера к отверстию в отопительной трубе. Труба большая, покрытая асбестом. Нагретый воздух поднимался по ней в спальню Питера Лекстера и в гостиную.

Мэйсон задумчиво кивнул и сказал:

— Вот что. Если вы надумаете сообщить полиции свою историю, я помогу вам связаться с членами оперативной группы.

— Я хотела бы этого, — просто сказала она.

— Хорошо, — пообещал Мэйсон, — мы подумаем и сообщим вам, если у нас появится какая-то новая мысль. Тем временем вы можете дать нам знать, что именно советует вам ваш друг. Если решите заявить полиции, сообщите нам.

— Как мне вас найти? — спросила она.

Мэйсон тронул Дрейка за руку, мягко подталкивая его к двери.

— Мы еще к вам зайдем сегодня, попозже.

Она улыбнулась:

— Я рада была рассказать вам все, что мне известно.

В коридоре сыщик вопросительно посмотрел на адвоката.

— Ну что ж, — хмыкнул Мэйсон, — проблема кота остается!

— Я так и понял, — заметил Дрейк. — Но мне не совсем понятно, каким будет ваш следующий ход.

Мэйсон понизил голос почти до шепота:

— Когда я увижу своего почтенного коллегу Шастера, я попрошу его прочесть пункт двести пятьдесят восьмой Кодекса о завещаниях, где сказано, что человек, осужденный за убийство, не имеет права наследовать имущество убитого и любая часть имущества, которую он должен был унаследовать, переходит к другому наследнику.

— Посмотрим, верно ли мы все поняли, — сказал Дрейк.

— Конечно, верно. Слепому ясно. От газовой топки отходит несколько труб, ведущих в разные комнаты дома. У каждой трубы — регулятор, чтобы можно было отключить те комнаты, в которых не живут. Сэм Лекстер совершил убийство очень простым способом. Он завел машину в гараж, поставил на двигатель шланг, второй конец шланга присоединил к втулке на трубе, через которую нагретый воздух поступал в спальню Питера Лекстера. Потом сел в машину и завел мотор. Смертельный газ из двигателя через гибкий шланг пошел в отопительную трубу и поднялся в спальню Питера Лекстера. Заметьте дьявольскую хитрость такого способа: Сэму пришлось только включить мотор, чтобы отправить безболезненную смерть в комнату, удаленную на много футов от работающего мотора, в комнату с запертой дверью. Затем он поджег дом. У людей, погибших при пожаре, обязательно находят в крови окись углерода. Это блестящий пример убийства, и очевидно, единственная свидетельница — эта рыженькая сиделка, которая застала Сэма на месте преступления; и единственная причина, что она до сих пор жива, — то, что Сэм Лекстер решил, будто она не поняла того, что видела. Или он думает, что она не видела шланга.

Сыщик достал из кармана блок жевательной резинки и спросил:

— Что будем делать дальше?

— Свяжемся с прокурором, — ответил Мэйсон. — Он всегда уверяет, что адвокат-криминалист употребляет свои знания на то, чтобы помогать убийцам избавиться от наказания. Вот я его и озадачу: покажу ему убийство, которое я раскрыл, в то время как его люди начисто опозорились.

— Ваше доказательство слишком слабо, чтобы навешивать обвинение в убийстве, — усомнился Дрейк.

— Ничуть не слабо, — парировал Мэйсон. — Заметьте: было четверть одиннадцатого вечера, уже стемнело. Ворота гаража были заперты. Сэм Лекстер притворился пьяным, когда поставил машину в гараж. Но он должен был выйти из машины, подойти к воротам, запереть их, снова сесть в машину и включить мотор. Он должен был присоединить шланг к своему двигателю и к трубе, по которой нагретый воздух шел в спальню его деда.

А потом оставалось завести мотор. Возможно, мотору и не надо было работать долго. Если я еще помню судебную медицину, в выхлопной трубе автомобиля моноокись углерода образуется в количестве один кубический фут в минуту при двадцати лошадиных силах. Гараж за пять минут может наполниться смертельным количеством газа. В атмосфере, содержащей всего две десятых процента газа, человек может погибнуть. Кровь мертвого будет ярко-алой. Газ этот так действует на кровь, что она не может снабжать ткани кислородом, эти же признаки отличают кровь человека, погибшего в горящем доме. Нельзя отказать Сэму Лекстеру в дьявольском уме. Если бы этой сиделке не случилось застать его, он совершил бы безукоризненное убийство.

— И вы все это хотите передать в руки окружного прокурора? — перебил Дрейк, глядя на Перри Мэйсона лишенными выражения глазами.

— Да.

— А не надо ли сначала проверить, какое отношение к этому имеет ваш клиент?

— Нет, не думаю, — медленно сказал Мэйсон. — Я не собираюсь покрывать своего клиента, если он замешан. Меня наняли, чтобы помочь ему сохранить за собой кота, — и он его сохранит, во имя дьявола. Если он нашел принадлежащие наследникам деньги и присвоил их — это уже совершенно другое дело. И заметьте, что Питер Лекстер вполне мог подарить эти деньги Эштону перед смертью.

— Ерунда, — сказал сыщик. — Пит Лекстер не ждал смерти. У него не было причин раздаривать деньги.

— Не будьте так уверены, — возразил Мэйсон. — У него была какая-то причина взять деньги наличными. Но довольно об этом рассуждать, Пол. Главное сейчас — предъявить обвинение чужому клиенту, а не ставить своего в такое положение, когда он должен давать массу объяснений. Я свяжусь с Эштоном и скажу, что его кот в безопасности.

— Это называется — из пушки по воробьям, — засмеялся сыщик. — Мы нарвемся на неприятности, спасая жизнь коту.

— И доказывая Нату Шастеру, что меня по кривой не объедешь, — добавил Мэйсон. — Не забудьте этого аспекта дела, Пол.

— В аптеке за углом есть автомат, — вспомнил Дрейк.

— Ладно, Пол, позвоним Эштону — и окружному прокурору.

Они завернули за угол. Мэйсон опустил монетку, набрал номер Питера Лекстера и спросил Чарльза Эштона. Через несколько минут голос Эштона задребезжал в трубке.

— Говорит Перри Мэйсон, Эштон. Думаю, что насчет Клинкера можно больше не беспокоиться.

— Почему? — спросил Эштон.

— Думаю, что у Сэма Лекстера скоро забот будет по горло, — объяснил Мэйсон. — Он будет занят. Пока не говорите ничего слугам, но возможно, что Сэма Лекстера вызовут к прокурору и зададут несколько вопросов.

Голос привратника проскрипел:

— Вы можете объяснить о чем?

— Нет. Я сказал все что мог. Держите язык за зубами. В голосе Эштона нарастало беспокойство:

— Минутку, мистер Мэйсон. Я бы не хотел, чтобы вы заходили слишком далеко. Есть причины, по которым я не хочу, чтобы прокурор вмешивался и задавал вопросы.

— Вы наняли меня, чтобы вашего кота не отравили, — твердо сказал Мэйсон. — Этим я и занимаюсь.

— Но это уже другое, — сказал Эштон. — Мне нужно с вами увидеться.

— Тогда завтра. А пока угостите Клинкера сливками от моего имени.

— Но я должен с вами увидеться, если прокурор начинает расследование.

— О'кей, значит, завтра. — Мэйсон повесил трубку. Он состроил легкую гримасу, поворачиваясь к сыщику. — Ох уж эти мне кошачьи дела, — сказал он. — Не стоят они таких хлопот. Попробуем разыскать окружного прокурора.

— Похоже, что совесть у него нечиста? — спросил Дрейк.

— У моих клиентов не бывает нечистой совести, Пол, — пожал плечами Мэйсон. — Кроме того, не забывайте, что мой настоящий клиент — кот.

— Конечно, — хмыкнул Дрейк. — Но, отвлекаясь от главного, хотел бы я знать, где Эштон взял деньги… Слушайте, Перри, начинается дождь. Если надо ехать, я бы хотел взять свою машину.

Отыскивая в справочнике номер прокурора, Мэйсон сказал:

— Очень жаль, Пол, нам в самом деле придется ехать, но у вас не будет возможности взять свою машину — мы спешим. Поедем на моей, с откидным верхом.

— Этого я и боялся, — простонал Дрейк. — Вы на ней скачете, как дьявол, по мокрым дорогам.


VI


Во внешности Гамильтона Берджера, прокурора, было что-то от огромного медведя. Прокурор был широк в плечах, с толстой шеей, а когда он двигал руками, под кожей ходуном ходили великолепные мускулы.

— Вы же знаете, Мэйсон, — сказал он, — я рад каждой возможности сотрудничать с вами. Я вам уже говорил и снова повторю, что всегда боюсь обвинить невиновного, но не люблю, чтоб меня дурачили.

Мэйсон сидел молча. Пол Дрейк, развалившись на стуле и широко расставив ноги, устремил стеклянные глаза на носки своих ботинок. При этом он умудрялся выглядеть усталым.

Берджер начал нервно шагать по комнате. Он слегка повернул голову — как медведь, который принюхивается к ветру, — и сказал:

— Вы хороший адвокат, Мэйсон.

Перри Мэйсон сидел молча. Берджер повернулся на каблуках, пошел в другую сторону и продолжил, бросая слова через плечо:

— Но сыщик из вас лучше, чем адвокат. Когда вы настраиваете мозги на решение загадки, вы докапываетесь до истины. Однако это не мешает вам защищать клиентов-преступников.

Мэйсон не ответил. Берджер совершил еще круг, потом внезапно остановился лицом к лицу с Мэйсоном и поднял указательный палец:

— Если мои служащие узнают, что я собираюсь действовать на основании той информации, которую мне предоставили вы, они решат, что вы просто загребаете жар моими руками.

— Вот потому, — сказал Мэйсон, — я пришел к вам лично, а не к вашим помощникам. Удобный случай для вас кое-что прояснить и доказать, что нечто казавшееся несчастным случаем на самом деле — преднамеренное убийство. Я не прошу для себя ничего. Я даю вам шанс. Вы можете его использовать или нет. Я этим интересуюсь исключительно ради кота, и, если хотите знать, мой гонорар — всего десять долларов.

Берджер достал сигару из жилетного кармана, надкусил кончик зубами, зажег спичку о кирпич камина и пустил клуб дыма.

— Хорошо, — вздохнул он. — Сегодня как раз собирался быть доктор Джейсон. Я скажу ему. Если он найдет дело стоящим, мы начнем расследование. К тому времени, как дело получит огласку, я решу, взяться мне за него или устраниться.

Перри Мэйсон зажег сигарету.

— Извините, — сказал Берджер, — я приглашу доктора Джейсона и позвоню Тому Глассмену, моему старшему следователю, вызову его прямо сейчас.

Когда закрылась дверь за прокурором, Пол Дрейк повернул к Мэйсону свое лицо, выражавшее обычный для него бесхитростный юмор.

— Я заметил, что вы ничего не сказали ему о том, как внезапно разбогател ваш клиент Чарльз Эштон, — сказал он.

— Я старался обратить внимание на факты, которые имеют отношение к убийству, — объяснил Мэйсон.

Дрейк снова принялся созерцать свои ботинки.

— Если бы я был на месте районного прокурора, — сказал он, — не стал бы я вам подыгрывать, Перри.

— Когда человек играет со мной в мяч, он получает честную подачу, — отпарировал Мэйсон.

— Но Бог ему в помощь, если он попытается опередить вас хоть на секунду, — сказал Дрейк мрачно.

Дверь отворилась, и с порога на них уставился доктор Джейсон — высокий полный человек с темными глазами.

— Добрый вечер, Мэйсон, — поздоровался он. — Кажется, я не знаком с мистером Дрейком.

Дрейк не спеша соединил колени, поднялся и вяло протянул руку.

— Рад познакомиться, доктор, — сказал он. — Я столько о вас слышал от Перри Мэйсона. Я часто вспоминаю, что он сказал, когда вы свидетельствовали душевную вменяемость его клиента.

— И что же? — спросил доктор Джейсон.

— Мэйсон сказал, что вы, когда вцепитесь в мозг человека, напоминаете пиявку.

— Я бы хотел, чтобы он заявил это публично, — засмеялся доктор. — Это было бы для меня лучшей рекламой.

Прокурор Берджер указал на стулья и нервно затянулся сигарным дымом.

— Доктор, — сказал он. — Вот задача. Дом горит, найдено человеческое тело. Очевидно, человек сгорел в своей постели. Не было никаких подозрений по поводу его кончины. Затем появляются свидетели того, что человек, получающий материальную выгоду от его смерти, был в гараже и протягивал гибкий шланг от выхлопной трубы своей машины к отверстию в отопительной трубе, ведущей в спальню того человека.

Пожар тоже мог произойти в результате поджога. Возможно ли, чтобы в комнату попало достаточно моноокиси углерода, чтобы вызвать смерть человека?

— Вполне возможно, — допустил доктор Джейсон, глаза его перебегали с Дрейка на Мэйсона.

— Человек умер бы во сне?

— Вполне вероятно. Угарный газ — очень коварный яд. Было много случаев, когда люди задыхались от угарного газа, работая в запертых гаражах с включенным мотором. Они не могли выскочить на свежий воздух.

— Как определить, что человек умер от отравления угарным газом?

— Есть несколько способов. Самый простой — обратить внимание на цвет его крови. Кровь должна быть ярко-алой.

— Ну а если человек сгорел во время пожара, могли бы вы определить присутствие угарного газа?

— Минуточку, — сказал доктор Джейсон. — Вы что-то путаете. Если человек сгорел, мы вполне можем ожидать, что в его легких окажется угарный газ. Ведь не исключено, что человек задохнулся от моноокиси углерода во время пожара.

— В таком случае, доктор, возможно ли определить путем обследования тела, не убит ли этот человек вышеописанным способом до того, как загорелся дом?

— Задолго ли до пожара был отправлен в комнату газ? — Доктор посмотрел на Мэйсона блестящими глазами.

— Часа за два-три.

— Я думаю, — медленно сказал доктор Джейсон Гамильтону Берджеру, — можно определить это, если осмотреть тело. Конечно, результат в какой-то степени будет зависеть от условий, в каких находилось тело после пожара. Но определить это вполне возможно. Волдыри, образующиеся от ожогов на живой ткани, сильно отличаются от тех, которые получаются, если огонь действует после смерти.

— Другими словами, будем осматривать тело? — спросил Берджер.

Доктор Джейсон кивнул. Берджер стремительно вскочил, как бы намереваясь преодолеть некое препятствие.

— Хорошо, — сказал он. — Раз уж мы в это дело ввязываемся, так сделаем его как следует. Приготовлю приказ, разрешающий нам эксгумацию тела.


VII


Дождь тихо сыпал с полуночного неба, грустно стучал по мерцающим листьям деревьев; капли с шипением ударялись о колпаки газовых фонарей, освещавших пейзаж. Травянистый склон, усеянный мраморными надгробьями, из ярко освещенного круга уходил в таинственную темноту. Ветра не было. На широкие плечи Гамильтона Берджера было накинуто пальто, уши закрывал широкий воротник. Прокурор проявлял признаки нетерпения.

— Вы что, ребята, побыстрей не можете? — спросил он. Один из могильщиков бросил на него возмущенный взгляд:

— На высшей скорости работаем, а еще люди тут не встанут — места нет. Да уж почти достали.

Он вытер мокрым рукавом пальто пот со лба и снова принялся быстро копать. Минуту спустя одна из лопат, судя по характерному звуку, наткнулась на твердое.

— Полегче, — предостерег второй могильщик. — Не позволяй ему подгонять тебя. Нам еще грязь надо счистить, а уж после поднимать. Веревки в ручки проденем, и тогда хватит им стоять да бездельничать, пусть с нами поработают, разомнутся.

Берджер проигнорировал это саркастическое замечание. Он наклонился и заглянул в яму. Перри Мэйсон зажег сигарету и переступил промокшими ногами. Пол Дрейк бочком подобрался к нему и спросил:

— И вы не покраснеете, если медик скажет, что тот тип и в самом деле сгорел заживо?

Мэйсон в нетерпении потряс головой:

— Я только заявил о фактах. Думаю, они во всем разберутся. Если бы им поговорить с Эдит де Во, а потом привлечь к допросу Сэма Лекстера, у них было бы больше шансов что-то узнать.

— Да, — сказал Дрейк, — но тогда Берджеру пришлось бы начать расследование обстоятельств смерти Питера Лекстера. Он боится, что вы как раз этого и добиваетесь, и будет увиливать, пока не увидит, что перед ним дело, — тогда только он начнет действовать открыто. Он уже вступал в игру с вами, вы же знаете. И теперь вроде обжегшегося ребенка — боится огня.

— Все-таки, — с презрением сказал Мэйсон, — он слишком осторожен. Это дело ускользнет у него из рук, если он станет осторожничать. Он может бояться огня, но не может же он без огня испечь пирог. И даже после того — не может он съесть пирог и одновременно сохранить его.

Том Глассмен, старший следователь, повел носом.

— Как бы уберечься от простуды в такую погодку, а, доктор? — спросил он.

— Лежать в теплой постели, — неприязненно ответил доктор Джейсон. — Надо же было выбрать такую дождливую ночь! Сколько дней прошло после похорон, и никто не интересовался трупом, пока не пошел дождь.

— Сколько времени вам потребуется, чтобы осмотреть тело?

— Не так много. Будет зависеть от того, как поработал огонь.

— Давайте веревку, — скомандовал человек из могилы, — и приготовьтесь поднимать. Теперь можно привязать веревку к ручкам.

Через несколько секунд гроб резко подался вверх — все тянули за веревки. Вот он вышел на поверхность. Под него подставили доски. Гроб скользил по грязным мокрым доскам, пока не оказался на твердой почве. Один из рабочих обтер тряпкой грязь с крышки. Появилась отвертка. Через минуту крышка гроба была откинута назад и чей-то голос произнес:

— Вот, доктор, теперь оно ваше.

Доктор Джейсон выступил вперед, издал неопределенное восклицание, достал из кармана фонарик. Все столпились в кружок, но никто не поднес ближе газовый фонарь, так что гроб остался в тени.

— Каков ваш вывод, доктор? — спросил прокурор.

Карманный фонарик доктора Джейсона осветил внутренность гроба. Пальцы его дотронулись до обугленного тела.

— Трудно сказать. Он обгорел так, что вот-вот рассыплется. Придется поискать такой участок, где кожа была защищена одеждой.

— А как насчет угарного газа?

— Нет нужды проверять. Он все равно есть.

— Ладно, можете вы приступить к осмотру?

— Прямо сейчас? Здесь?

— Да.

— Это будет трудно, и заключение не будет окончательным.

— Разве вы не можете высказать догадку?

Доктор Джейсон покорно вздохнул.

— Отвечу через несколько минут, — сказал он.

Один из рабочих подошел с фонарем. Доктор выражал негодование по поводу погоды и неодобрение по поводу всей процедуры.

— Свет сюда… нет, не так близко… тень не должна падать внутрь… Так, стойте там, — распоряжался доктор.

Он покопался в гробу, потом достал из кармана нож; отчетливо раздался звук проходящего сквозь ткань лезвия. Через минуту он выпрямился и кивнул Гамильтону Верджеру:

— Вы хотели догадку?

— Да, именно.

Доктор Джейсон, сдвигая крышку на прежнее место, сказал:

— Начинайте расследование.

Гамильтон Берджер постоял, уставившись на гроб в задумчивости, потом кивнул и повернулся на каблуках.

— О'кей, — сказал он. — Начнем. Поедете с нами, Мэйсон. Дрейк поедет следом в вашей машине. Вы, доктор, останьтесь.

Мэйсон пошел за Верджером к прокурорской машине. За руль сел Том Глассмен. Все хмуро молчали. Дворники монотонно ходили по переднему стеклу, их звук перекрывал шум мотора и шуршанье шин.

— Мы едем к Лекстеру? — спросил наконец Мэйсон.

— Да, — сказал Берджер, — в городской дом. Я хочу задать ему несколько вопросов.

— Собираетесь предъявить обвинение?

— Задам несколько прямых вопросов. Не думаю, что сразу предъявлю обвинение. Нужно сначала подготовиться. Я не буду пока спрашивать о шланге. Думаю, что вам, Мэйсон, и вашему детективу лучше не присутствовать, когда мы будем задавать эти вопросы.

— Хорошо, — сказал Мэйсон. — Мы сделали все что могли. И я знаю, где есть теплая мягкая постель, горячий пунш и…

— Еще нет, — перебил Берджер. — Вы это дело начали, и надо теперь вам быть в курсе.

Мэйсон вздохнул и откинулся на подушки. Машина промчалась по пустым улицам и по кривому переулку взобралась на холм.

— Где-то здесь, — объявил Берджер. — Участок большой. Старайтесь не включать фары без надобности, Том. Я хотел бы взглянуть на гараж, прежде чем мы кого-нибудь потревожим.

У поворота Глассмен сбавил скорость, остановил машину и выключил мотор. Не слышно было ни звука, лишь стук дождевых капель по крыше машины.

— Пока все нормально, — сказал Глассмен.

— Отмычки есть? — спросил Берджер.

— Конечно. Хотите, чтобы я открыл гараж?

— Да, я хотел бы взглянуть на машины.

Глассмен направил фары на висячий замок, которым запирался гараж, открыл дверцу и выбрался под дождь. Он достал из кармана связку ключей, через минуту кивнул Берджеру и отодвинул дверь.

— Осторожней, — предупредил Берджер. — Не захлопните двери. Нельзя поднимать тревогу раньше времени.

В гараже стояли три машины. Фонарик Глассмена по очереди осветил каждую. Глаза Мэйсона сузились при взгляде на новенький «паккард»-седан. Заметив выражение его лица, Берджер спросил:

— Что-то обнаружили, Мэйсон?

Перри Мэйсон отрицательно покачал головой. Фонарик Глассмена обследовал номера машин.

— Вот эта зарегистрирована на имя Сэмюэля К. Лекстера. — Он указал на двухместный автомобиль с несколькими запасными камерами, подвешенными с разных сторон. Это была мощная машина с низкой посадкой, блестевшая эмалью и хромированной сталью.

— Модель скоростная, — шепнул Берджер. — Поверните-ка фонарик сюда, к глушителю, Том.

Глассмен повернул луч света к выхлопной трубе, а Берджер наклонился рассмотреть ее.

— Что-то сюда присоединяли, — заметил он.

— Что ж, пошли, поговорим с Сэмюэлем Лекстером и поглядим, что он скажет, — предложил Глассмен.

Перри Мэйсон, с безразличным видом прислонившись к стене гаража, разминал пальцами сигарету.

— Я, конечно, не хочу вмешиваться, но вы могли бы найти шланг, если бы как следует поискали.

— Где? — спросил Берджер.

— Где-нибудь в машине.

— Что заставляет вас думать, что он там?

— Пожар, — пояснил Мэйсон, — начался в спальне Лекстера или рядом. Гараж от нее далеко. Машины, которые стояли в гараже, спасли от огня. Кусок шланга — улика, и Лекстер, разумеется, не оставил бы его там, где его можно найти. Возможно, конечно, что он его припрятал в другом месте, но есть шанс, что он в машине.

Глассмен без особого энтузиазма потянул за ручку, при помощи которой поднималось откидное сиденье, забрался в машину и посветил фонариком. Он поднял переднее сиденье, открыл щиток, обшарил заднюю часть машины.

— Вот какое-то запертое отделение, — подсказал Берджер.

— Это под клюшки для гольфа, — объяснил Глассмен.

— Посмотрите, не подойдет ли сюда какой-то из ключей?

Глассмен попробовал ключи один за другим и покачал головой.

— Посмотрите, нельзя ли отодвинуть эту штуку на переднем сиденье и заглянуть туда?

Рессоры закачались под тяжелым телом Глассмена. Он глухо сказал:

— Тут что-то есть. Похоже на гибкий шланг.

— Отмычку, — возбужденно скомандовал Берджер. — Надо взглянуть.

Глассмен отомкнул замок со словами:

— Не очень аккуратно получилось. Будет жуткий скандал, если мы не правы.

— Начинаю думать, что мы правы, — мрачно заметил Берджер.

Глассмен протянул руку и достал футов двенадцать шланга. На одном конце к нему болтами были привинчены два ремешка. С другого конца резина была растянута в виде гриба.

— Ну, — сказал Берджер, — сейчас поднимем Лекстера.

— Хотите, чтобы мы подождали здесь? — спросил Мэйсон.

— Нет, можете подняться в дом и посидеть в гостиной. Долго ждать не придется. Он, наверное, сознается, если вытащить его прямо из постели.

Дом стоял на холме. Гараж находился на небольшом расстоянии от дома. Каменные ступени вели к усыпанной гравием дорожке. Асфальтированная дорога от гаража обходила вокруг дома, являясь одновременно подъездом к парадной двери и дорогой для подвоза к заднему ходу продуктов и прочего. Двигаясь молча, мужчины поднялись по ступенькам. Наверху Берджер остановился:

— Послушайте! Что это?

Из туманной тьмы исходил металлический звук, сопровождаемый характерным поскребыванием.

— Кто-то копает, — тихо сказал Мэйсон. — Лопата ударяется о камни.

— Клянусь богом, Мэйсон, — шепнул Берджер, — вы правы. Том, вам лучше приготовить фонарик, а в карман положите пистолет — на всякий случай.

Берджер пошел впереди. Все четверо старались шагать как можно тише, но гравий дорожки скрипел под ногами. Глассмен шепнул:

— Лучше идти по траве, — и сошел с тропинки. Остальные последовали за ним. Трава была мокрая, почва сырая, и дальше они двигались в полной тишине.

В доме горели огни, освещая под окнами отдельные участки. Человек, который копал, держался от них в стороне.

— Там, за ползучим растением, — сказал Глассмен.

Он мог этого и не говорить, направление и так было ясно. Стебли растения дрожали от тяжести воды. Капли дождя каскадом стекали с листьев и попадали в поток света из застекленной двери. Снова застучала лопата.

— Яму закапывает, — заметил Мэйсон.

Луч фонарика Глассмена пронзил темноту. Какая-то фигура отскочила и заметалась в тени растения, которое при свете фонаря оказалось розовым кустом. Глассмен скомандовал:

— Выходите, именем закона! Руки!

— Чтобы тут делаете? — спросил приглушенный голос.

— Выходите! — повторил Глассмен.

В темноте, на фоне светящихся листьев, показалась фигура. Мокрая поверхность листвы отражала свет фонаря, и Мэйсон рассмотрел лицо человека.

— Это Фрэнк Оуфли, — сказал он Берджеру.

— Кто вы такой? — шагнул вперед Берджер.

— Я Оуфли, Фрэнк Оуфли. Один из владельцев этого дома. А кто вы и что вы тут делаете?

— Проводим небольшое расследование, — отвечал Берджер. — Я окружной прокурор. Это Том Глассмен, следователь. Зачем вы тут копаете?

Оуфли тихо выругался, вытащил из кармана телеграмму и протянул ее прокурору. Луч фонаря осветил телеграмму, разорванный рукав, исцарапанные руки, покрытые грязью.

— Напугали вы меня своим фонариком, — сказал он. — Я прыгнул в самые колючки. Ну все равно, я и так исцарапался весь. Хороший же у меня вид!

Он оглядел свой костюм, рассмеялся, как бы извиняясь. Но четверо мужчин не обратили внимания на его вид. Они изучали телеграмму:

«КОЛТСДОРФСКИЕ БРИЛЛИАНТЫ СПРЯТАНЫ В КОСТЫЛЕ ЭШТОНА ТЧК БОЛЬШЕ ПОЛОВИНЫ ДЕДОВСКИХ ДЕНЕГ ЗАРЫТЫ ПОД ОКНОМ БИБЛИОТЕКИ ГДЕ РОЗОВЫЙ КУСТ ВЬЕТСЯ ПО РЕШЕТКЕ ТЧК МЕСТО ОТМЕЧЕНО ПАЛОЧКОЙ ВОТКНУТОЙ В ЗЕМЛЮ ТЧК ОНИ НЕ ГЛУБОКО ТЧК НЕ ДАЛЬШЕ НЕСКОЛЬКИХ ДЮЙМОВ».

Телеграмма была подписана «ДРУГ».

— Вроде телеграмма настоящая, — тихо сказал Гласмен. — Прошла через телеграф.

— Что же вы нашли? — спросил Берджер.

Оуфли шагнул вперед и тут впервые заметил Мэйсона. Он мгновенно напрягся и спросил:

— А этот человек что тут делает?

— Он здесь по моей просьбе, — сказал Берджер. — Он адвокат Чарльза Эштона, привратника. У меня к Эштону несколько вопросов, и я хотел бы, чтобы Мэйсон присутствовал. Так вы нашли что-нибудь там, где копали?

— Я нашел палочку. — Оуфли вытащил ее из кармана. — Она была в земле. Я прокопал суглинок и гравий. Там ничего нет.

— Кто послал телеграмму?

— Вы могли бы это определить. Берджер тихо сказал Глассмену:

— Том, перепишите номер, съездите на телеграф и попросите найти эту телеграмму. Разузнайте все, что сможете. Достаньте адрес отправителя.

— Вы что, приехали из-за телеграммы? — спросил Оуфли. — Будь проклята эта ночь. Не стоило мне вылезать и копать тут, но вы понимаете, что я почувствовал после такого совета.

— Мы приехали в связи с другим делом, — объяснил Берджер. — Где Сэм Лекстер?

Оуфли вдруг заволновался:

— Нет его. А зачем он вам? — С минуту Оуфли колебался, затем спросил: — Вы разговаривали с Эдит де Во?

— Нет, — сказал Берджер, — я не разговаривал.

— Я с ней говорил. — Мэйсон внимательно посмотрел на Оуфли.

— Я так и знал, — сказал Оуфли. — Просто удивительно, до чего вы любите совать нос в чужие дела.

— Хватит, — остановил его Берджер. — Идемте в дом. А что там насчет бриллиантов, спрятанных в костыле Эштона?

— Вам об этом известно столько же, сколько и мне, — мрачно огрызнулся Оуфли.

— Сэма нет дома?

— Нет.

— А где он?

— Не знаю. На свидании, наверное.

— Ладно, — сказал Берджер. — Пойдемте.

Они поднялись на крыльцо. Оуфли достал связку ключей, открыл дверь и сказал:

— Извините, я на минутку — отмоюсь и переоденусь.

— Стой-ка, парень, — остановил его Глассмен, — тут ведь речь о полумиллионе монет. Мы, конечно, тебе верим, но не лучше ли обшарить твои карманы и поглядеть…

— Глассмен, — предостерег Берджер, — с Оуфли не надо так обращаться. — Он повернулся к Оуфли: — Извините мистера Глассмена за слишком резкие слова, но мне в голову пришла та же самая мысль, да и вам, без сомнения, тоже. Речь идет об огромной сумме. А если автор телеграммы поклянется под присягой, что вы откопали хотя бы часть этих денег?

— Я же ничего не нашел. А если и нашел бы, так они все равно мои, половина, во всяком случае…

— Не думаете ли вы, что вам лучше запастись свидетелями?

— А как это сделать?

— Подвергнуться добровольному обыску.

— Валяйте. — Лицо Оуфли помрачнело. — Обыскивайте.

Его обыскали. Берджер удовлетворенно кивнул:

— Может быть, позже вы будете рады сотрудничеству с нами.

— Не буду. Теперь можно пойти переодеться?

— Лучше не надо, — покачал головой Берджер. — Лучше сядьте. Вы быстро обсохнете.

— Хорошо, — вздохнул Оуфли. — Выпьем по рюмочке. Вы, кажется, тоже побывали под дождем. Бурбон, ржаное или шотландское?

— Что ни выберешь, — заметил Мэйсон, — все равно виски.

Оуфли метнул на него подозрительный взгляд и позвонил. В дверях появился мужчина с синевато-багровым шрамом на правой щеке, придававшим ему выражение злобного торжества, и спросил:

— Вы звонили?

— Да, — сказал Оуфли. — Принесите виски, Джим. Бурбон, шотландское. И содовую.

Человек кивнул и удалился.

— Джим Брэндон, — объяснил Оуфли. — Он и за шофера, и за дворецкого.

— Каким образом он был ранен? — поинтересовался Берджер.

— Автомобильная авария, кажется… Это вы мистер Берджер, окружной прокурор?

— Да.

— Сожалею, что Эдит де Во сказала то, что сказала.

— Почему?

— Потому что пожар начался вовсе не от выхлопных газов. Это вообще невозможно.

— Где у вас телефон? — спросил Глассмен.

— В холле. Я покажу… или Джим покажет.

— Неважно. Сидите и беседуйте с шефом. Я сам найду. Берджер спросил:

— Вы слыхали об отравлениях угарным газом, мистер Оуфли?

— Конечно.

— Вам известно, что угарный газ образуется в автомобиле, когда работает мотор?

— Причем тут угарный газ? Он же не воспламеняющийся…

— Зато он отравляющий.

Что-то в голосе Берджера заставило выгнуться брови Оуфли.

— Господи Боже! — воскликнул он. — Не хотите же вы сказать… Нет, это невероятно! И я поверить не могу…

— Неважно, во что вы можете и во что не можете поверить, мистер Оуфли. Мы заходили в гараж и обыскали машину Сэма Лекстера. Мы нашли длинный шланг.

— Да, — сказал Оуфли не удивляясь. — Эдит видела его.

— Так где же сейчас Сэм Лекстер?

— Не знаю. Уехал.

— Каким образом? Его машина в гараже.

— Да, — согласился Оуфли. — Шофер увез его в город в «паккарде», потом пригнал «паккард» назад. Не знаю уж, как Сэм вернется, разве что «шевроле» где-то там.

— «Шевроле»?

— Да. Служебная машина. Обычно на ней ездит Эштон. Она у нас для подвозки грузов и для всяких поручений.

— А у вас есть машина? — спросил Берджер.

— Есть. «Бьюик», который стоит в гараже.

— А большой «паккард»?

— Его дед купил незадолго до смерти.

— Когда сгорел дом, машины спасли?

— Да, гараж был на углу. С краю.

— То есть пожар начался далеко от гаража?

— Да, похоже, он начался возле дедовой спальни.

— У вас есть соображения, как начался пожар?

— И не одно… Слушайте, мистер Берджер, я бы предпочел, чтобы вы поговорили об этом с Сэмом. Мое положение тут щекотливо… В конце концов, Сэм мне родственник. Говоря откровенно, я уже слышал рассказ Эдит де Во, но не придал ему значения.

Угарный газ для меня, конечно, новость. Я просто поверить не могу, что такое возможно. Должно быть какое-то объяснение.

Вошел Глассмен с телеграммой в левой руке.

— Телеграмма подлинная, — доложил он с порога. -

Была отправлена по телефону, подпись «Друг», а номер телефона отправителя шесть — двадцать три — девяносто восемь. Телефон зарегистрирован на заведение «Вафли Уинни».

— Чушь! — Мэйсон вскочил.

— Хватит, Мэйсон, — сказал Берджер. — Не вмешивайтесь.

— Какого дьявола! — взорвался Мэйсон. — Вы мне не указ, Берджер. Уинифред Лекстер не посылала этой телеграммы.

— Не стала бы Уинни посылать такую телеграмму, — подтвердил Оуфли, глядя на Глассмена. — Тут какая-то ошибка.

— Но она ее послала, — настаивал Глассмен.

— Черта лысого! — рявкнул Мэйсон. — По телефону ее мог послать кто угодно.

— Да уж, — заметил Глассмен, — у ваших клиентов вечно какая-то конспирация…

— Вовсе она не моя клиентка, — сказал Мэйсон.

— А кто же ваш клиент?

— Думаю, что кот, — ухмыльнулся Мэйсон.

С минуту длилась тишина. Затем послышался шум автомобильного мотора. На мгновение за окном сверкнули передние фары, затем повелительно взвыл сигнал. Джим Брэндон вошел в комнату с подносом, на котором стояли бутылки, стаканы и два сифона. Он поспешил поставить поднос и заторопился к двери, потому что сигнал взвыл снова.

— Это мистер Сэм, — сказал он.

Берджер поймал его за рукав, когда Джим проходил мимо.

— Не надо так спешить, — предложил он.

Глассмен прошел по коридору и открыл парадную дверь, сигнал раздался снова.

— Выходите, Джим, — сказал он. — Посмотрите, что там нужно.

Джим Брэндон зажег свет на крыльце и вышел.

— Джим, — позвал его Сэм Лекстер, — я в аварию попал. Идите поставьте машину.

Берджер отодвинул портьеру. Яркий свет с крыльца падал на несколько старомодный «шевроле» с поломанными дворниками, вдавленным крылом и смятым бампером.

Сэм Лекстер выбирался с водительского места. Лицо его было поцарапано, правая рука перевязана окровавленным платком. Берджер пошел к двери. Прежде чем он добрался до нее, фары вновь осветили моросящий дождь на фоне ночи. Подъехал большой седан с мягко гудящим мотором, он развернулся и остановился. Стройная фигура выпрыгнула на дорожку, повернулась и помчалась прямо к дому, затем человек заметил Сэма Лекстера и внезапно остановился.

Перри Мэйсон хмыкнул и объяснил Верджеру:

— Перед нами не кто иной, как наш выдающийся современник Нат Шастер. В течение следующего получаса вы будете иметь возможность установить, последовал ли он за Сэмом Лекстером потому, что знал о вашем тут присутствии, или появился случайно.

Бормоча проклятия, Берджер устремился к крыльцу. Шастер позвал резким и взволнованным голосом: — Слыхали вы об этом? Нет, вы слыхали? Знаете, что они вытворяют? Знаете, что произошло? У них приказ — вырыть тело вашего дедушки. И они выкопали его!

На залитом кровью лице Сэма Лекстера проступило удивление. Фрэнк Оуфли, стоящий возле Берджера, спросил:

— Это еще что за чертовщина?

— Спокойно! — предупредил Глассмен.

— Я только что узнал! Хотите ли вы, чтобы я предпринял законные шаги… — Он умолк, увидев на крыльце фигуру Берджера.

— Входите, Шастер, — предложил прокурор. — Если будете там стоять, вы совсем промокнете.

На лице Сэма Лекстера блестели капли дождя. Рана на его щеке кровоточила. Губы в волнении дергались.

— Что происходит? — спросил он.

— Я провожу расследование, — объяснил Берджер, — и хочу задать вам несколько вопросов. Не возражаете?

— Нет, конечно, — ответил Лекстер, — но меня удивляет то, как это делается. Откуда взялась нелепая идея выкапывать…

— Никаких вопросов! Никаких! — закричал Шастер. — И отвечать, только если я разрешу!

— Да ну вас, Шастер, — отмахнулся Сэм. — Я смогу ответить на любой вопрос прокурора.

— Не дурите, — простонал Шастер, — вовсе это не расследование окружного прокурора, это все выскочка Мэйсон! Все вокруг этого чертова кота. Не отвечайте им.

Ничего не отвечайте. Прежде всего вас одурачат, а потом? Вы лишитесь наследства. Мэйсон восторжествует, все получит Уинифред, даже кот будет смеяться…

— Замолчите, Шастер, — приказал Берджер, — я собираюсь говорить с Сэмом Лекстером, и так, чтобы вы меня не перебивали. Заходите в дом, Лекстер. Вам нужен доктор — осмотреть раны?

— Не думаю, — сказал Лекстер. — Меня занесло на телефонный столб. Сильно тряхнуло, ушиб правую руку, но наверное, достаточно промыть антисептиком и нормально перевязать. Не мешало бы, конечно, чтобы врач посмотрел, но я не хочу вас задерживать.

— Пожалуйста! — подбежал к нему Шастер. — Я вас умоляю! Прошу вас! Не делайте этого!

— Замолчите, — повторил Берджер и взял Сэма под руку.

Лекстер с Верджером вошли в дом, сразу за ними — Глассмен. Шастер медленно поднимался по ступенькам, точно старик, каждый шаг для которого — тяжелая работа. Мэйсон наблюдал, как трое мужчин пересекли гостиную и скрылись за дверью. Он уселся в гостиной. Дрейк достал из кармана сигарету, устроился на пуфике, скрестив ноги, и произнес:

— Ну так-то.

Джим Брэндон, стоя в дверях, сказал Шастеру:

— Не знаю уж, надо ли вам входить.

— Не дурите, — сказал Шастер и понизил голос так, чтобы Мэйсон и Дрейк ничего не услышали. Брэндон тоже понизил голос. Они продолжили разговор шепотом.

Зазвонил телефон. Через несколько минут толстая женщина с заспанным лицом прошла по коридору, застегивая халат. Она сняла трубку, сказала «алло» сонным и неприветливым голосом. Лицо ее выразило удивление, и она произнесла:

— Да, мисс Уинифред… Конечно, я могу его позвать. Он, конечно, спит. Сказать ему, чтобы он попросил мистера Мэйсона позвонить вам и…

Перри Мэйсон бросился к телефону.

— Если кто-то спрашивает мистера Мэйсона, — сказал он, — то я здесь.

— Это мисс Уинифред Лекстер. — Женщина подала ему трубку.

— Алло, — сказал Мэйсон и услышал голос Уинифред, взволнованный, почти истеричный:

— Слава Богу, смогла вам дозвониться. Я не знала, где вас искать, так что хотела передать через Эштона… Случилось нечто ужасное! Вам надо немедленно приехать.

— Вообще-то я пока занят, — спокойно ответил Мэйсон. — Вы можете в общих чертах объяснить, что случилось?

— Не знаю, но у Дугласа что-то серьезное. Вы помните Дугласа? Дуглас Кин.

— Что же с ним случилось?

— Не знаю, но я должна вас видеть.

— Я выйду отсюда минут через десять, — обещал ей Мэйсон. — Это все, что я могу сделать. Здесь еще одно дело, в котором я заинтересован. Где вас искать?

— У меня в заведении. Витрины не горят, просто открывайте дверь и входите.

— Хорошо, я выхожу через десять минут, — твердо сказал Мэйсон.

Он повесил трубку, а Шастер, оставив Брэндона у двери, пересек холл быстрыми, нервными шагами и схватил Мэйсона за полу пиджака.

— Вы этого не сделаете! — объявил он. — Вы не можете так уйти! Это чудовищно! Я буду жаловаться! Это шантаж!

Мэйсон оттолкнул его рукой и сказал:

— Вернитесь лучше к своим лекциям, Шастер. Никто не может обвинить вас в излишней их сухости.

Мэйсон достал из кармана платок и вытер лицо. Шастер возбужденно подпрыгнул, точно терьер, лающий на быка:

— Вы же знали, что нельзя нарушать завещание, завещание так же верно, как золото! Что вы натворили? Пытаетесь пришить моим клиентам дело об убийстве? Ничего не получится! Вы с вашим привратником наживете кучу неприятностей! Кучу! Вы слышите? Вы…

Его прервал окружной прокурор Берджер, вошедший в сопровождении Глассмена. Лицо Берджера выражало недоумение.

— Мэйсон, — сказал он, — вы что-нибудь знаете о бриллиантах, которые находятся у вашего клиента Эштона?

— Нет, но мы можем его спросить, — предложил Мэйсон.

— Кажется, надо с ним поговорить, — очевидно, он тут замешан.

Вмешался Шастер:

— Нарушение закона! Все подтасовано! Это Мэйсон состряпал, чтобы нарушить волю покойного.

Мэйсон вежливо улыбнулся:

— Я вас предупреждал, Шастер, что всегда бью неожиданно?

— Вы хотите, чтобы я позвала привратника? — спросила пожилая женщина в халате. Тут в комнату шаркающей походкой вошел Оуфли, в халате и домашних туфлях.

— Вы кто? — спросил женщину Берджер.

— Экономка, — вмешался Оуфли, — миссис Пиксли.

— Лучше бы пойти допросить привратника, не предупреждая его специально, — предложил Берджер.

— Послушайте, — сказал Мэйсон, — не кажется ли вам, что в данных обстоятельствах я должен быть в курсе того, что вы узнаете?

— Идемте, — пригласил Берджер. — Вы будете в курсе, но не перебивайте ни вопросами, ни советами.

Шастер заметался вокруг стола.

— Вы за ним хорошенько следите, — предупредил он. — Он все это дело из пальца высосал.

— Замолчите, — бросил Том Глассмен через плечо.

— Идемте, — сказал Берджер миссис Пиксли. — Покажите дорогу.

Женщина пошла по коридору, задники ее туфель шлепали на ходу. Пол Дрейк пристроился рядом с Перри Мэйсоном. Оуфли отстал, чтобы поговорить с Шастером. Берджер держал под руку Сэма Лекстера.

— Странная женщина эта экономка, — тихо заметил Дрейк. — Все мягкое, кроме рта, а уж он такой жесткий! За счет остального.

— Под этой мягкостью, — ответил Мэйсон, оглядывая фигуру женщины, — масса силы. Мускулы скрыты под жиром, но она очень сильна. Обратите внимание, как она держится.

Женщина вела их по лестнице в подвальный этаж.

Открыла дверь, прошлепала по цементному полу, остановилась перед следующей дверью и спросила:

— Постучать?

— Нет, только если заперто, — сказал ей Берджер.

Она повернула ручку и распахнула дверь. Мэйсон не мог разглядеть внутренность комнаты, но он видел лицо экономки. При свете, падающем из комнаты, он увидел, как ее полное лицо застыло в диком ужасе. Ее губы раскрылись — и он услышал крик.

Берджер выскочил вперед. Экономка покачнулась, воздела руки, колени ее задрожали, она начала оседать. Глассмен вскочил в комнату. Оуфли поддержал экономку под мышки.

— Спокойно, — сказал он. — Что случилось?

Мэйсон протиснулся в комнату мимо них.

Кровать Чарльза Эштона стояла под открытым окном. Окно располагалось на уровне земли. Оно было подперто палкой, отверстие составляло пять-шесть дюймов, как раз столько, чтобы мог пройти кот. Кровать стояла прямо под окном, а на белом покрывале была масса грязных кошачьих следов — и на подушке тоже. В постели лежало мертвое тело Чарльза Эштона с искаженным лицом. Достаточно было взглянуть на выпученные глаза и высунутый язык, чтобы опытные люди поняли, отчего он умер.

Берджер повернулся к Глассмену:

— Не пускайте сюда никого. Позвоните в отдел убийств. Не выпускайте Сэма Лекстера из поля зрения, пока все не выяснится. Я побуду здесь и посмотрю. Начинайте!

Глассмен повернулся и задел плечом Мэйсона. Извинился. Мэйсон вышел из комнаты. Глассмен захлопнул дверь:

— Пропустите меня к телефону. Оуфли, не пытайтесь удрать.

— Почему это я должен удирать? — обиделся Оуфли.

— Не делайте никаких заявлений! Не делайте никаких заявлений? — истерически умолял Шастер. — Молчите, говорить предоставьте мне! Неужели не понимаете? Ведь это убийство! Не разговаривайте с ними. Не подходите к ним. Не…

— Закройте рот, — воинственно подступил к нему Глассмен, — или я застегну вам его!

Шастер увильнул от него, точно белка, беспрерывно бормоча:

— Никаких заявлений! Никаких заявлений! Разве вы не понимаете, что я ваш адвокат? Вы же не знаете, в чем вас хотят обвинить! Молчите! Дайте мне говорить вместо вас.

— В таких разговорах нет необходимости, — заверил его Оуфли. — Я так же хочу знать истину, как эти должностные лица. У вас истерика. Заткнитесь.

Когда все поднимались по лестнице, Перри Мэйсон, отстав, наклонился к уху Пола Дрейка.

— Побудьте тут, Пол, — попросил он, — посмотрите, что будет. Постарайтесь увидеть все, что сможете, а не сможете — пусть работают ваши уши.

— Смываетесь? — спросил Дрейк.

— Смываюсь, — ответил Мэйсон.

Поднявшись по ступеням, Глассмен поспешил к телефону. Мэйсон повернул направо, прошел через кухню, отпер дверь, спустился с крыльца и оказался в дождливой ночи.


VIII


Вывеска, прославляющая вафли Уинни, не светилась. Над дверью горел ночник. Перри Мэйсон повернул ручку — дверь отворилась. Мэйсон закрыл ее за собой, прошел между стойкой и столиками и оказался перед открытой дверью. В комнате было темно. Он услышал, как всхлипывает женщина. Мэйсон сказал: «Хэлло!» Щелкнул выключатель. Комната осветилась мягким светом настольной лампы под розовым шелковым абажуром.

У стены стояла односпальная кровать. Видны были два стула, стол и книжный шкаф — грубо сколоченные деревянные ящики из-под консервов. Самодельный шкаф был полон книг. Угол комнаты отгораживала портьера, за ней — через щель — Мэйсон увидел душ, напоминавший гусиную шею. На стене висело несколько фотографий в рамках. Несмотря на скромную обстановку, в комнате царила атмосфера домашнего уюта. На столе — фотография Дугласа Кина в рамке.

Уинифред Лекстер сидела на кровати. Глаза ее были красны от слез. Большая персидская кошка свернулась у нее под боком, прижавшись к бедру, и громко мурлыкала. Когда зажегся свет, кошка грациозно повернулась и уставилась на Мэйсона ярко горящими глазами. Потом зажмурилась, потянулась, зевнула и снова замурлыкала.

— Что случилось? — спросил Мэйсон.

Девушка безнадежно указала на телефон, как бы желая все объяснить этим жестом.

— А я-то думала, что посмеюсь над жизнью, — сказала она.

Мэйсон подвинул стул и сел рядом. Он видел, что девушка на грани истерики, и произнес с участием:

— Славная киска.

— Да, это Клинкер.

Мэйсон поднял брови.

— Дуглас съездил и взял его.

— Зачем?

— Потому что боялся, что Сэм его отравит.

— Когда?

— Часов в десять. Я его послала.

— Он говорил с Эштоном?

— Нет, Эштона не было.

— Не возражаете, если я закурю?

— И я закурю. Вы, должно быть, считаете меня ужасным ребенком.

Мэйсон достал из кармана пачку сигарет, серьезно протянул ей и подал спичку.

— Вовсе нет, — сказал он, зажигая сигарету для себя. — Здесь довольно одиноко, да?

— Пока нет, но будет, — сказала она.

— Расскажите мне, как только будете готовы, — предложил он.

— Я еще не готова. — Голос у нее стал тверже, но в нем все еще звучала близкая истерика. — Я слишком долго сидела здесь в темноте — и все думала, думала…

— Хватит думать, — перебил он. — Давайте просто поговорим. В какое время Дуглас Кин уехал от Эштона?

— Часов в одиннадцать, наверное. А что?

— Он там был около часа?

— Да.

— А когда же начался дождь? До одиннадцати или после?

— Ой, раньше — еще до девяти.

— Вы можете точно сказать, когда именно Дуглас принес кота?

— Нет, я вафли готовила. А почему вы спрашиваете?

— Просто пытаюсь завязать разговор, — небрежно заметил Мэйсон. — Я для вас слишком чужой человек, чтобы со мной откровенничать. Вот я и хочу, чтобы вы ко мне немного привыкли. Дугласа впустил кто-то из слуг?

— В городской дом? Нет, я дала Дугу свой ключ. Я не хотела, чтобы Сэм знал, что я беру кота. Дедушка дал мне ключ от дома. Я его так и не вернула.

— Почему вы не дали знать Эштону, что взяли кота? Ведь он будет беспокоиться?

— Он знал, что Дуг едет за Клинкером.

— Откуда?

— Я ему звонила.

— Когда?

— Перед тем как Дуг ушел.

— А когда он ушел?

— Не знаю, мы договорились по телефону, что лучше мне пока подержать Клинкера у себя. Он сказал, что будет дома, когда Дуг приедет, и велел дать Дугу мой ключ, чтобы Сэм ничего не знал.

— Но Эштона не было, когда Дуг приехал?

— Нет. Дуг целый час ждал. Потом взял кота и уехал. Мэйсон, откинувшись на спинку стула, изучал клубящийся сигаретный дым.

— Клинкер всегда спит на постели Эштона, да?

— Да.

— Еще какие-то кошки есть?

— Вы имеете в виду — в доме?

— Да.

— Нет, наверное, нет. Клинкер любую кошку выжил бы. Он ужасно ревнивый, особенно дядю Чарльза ревнует.

— Дядю Чарльза?

— Я так иногда называю привратника.

— Довольно странный он, да?

— Странный, но хороший, если узнать его поближе.

— Честный?

— Конечно, честный.

— Скуповат малость, а?

— Был бы скуповат, если бы ему было что жалеть. Он долго служил у дедушки. Дедушка всегда не доверял банкам. Когда прошел тот бум с золотом, дед чуть не умер. Он ведь копил золото. Но тогда он пошел и золото сдал и получил бумажные деньги. Это был такой удар для дедушки. Он несколько недель не мог оправиться.

— Чудак, должно быть, был.

— Да, большой чудак — и такой славный. У него было чувство справедливости.

— Судя по его завещанию, этого не скажешь.

— Нет, — возразила она. — При данных обстоятельствах это было лучшее, что он мог сделать. Кажется, Гарри меня совсем загипнотизировал.

— Гарри? — переспросил Мэйсон.

— Гарри Инмен. Он казался таким прямодушным, откровенным…

— Но он таким не был?

— Как только он понял, что я ничего не наследую по завещанию, он сразу взял назад все свои слова. Наверное, боялся, что я его женю на себе.

— Есть у него деньги?

— У него хорошее место. Он зарабатывает около шестисот в год, в страховой конторе.

— Дуглас Кин привязан к вам, да? — Мэйсон осторожно перевел разговор на молодого человека, чей портрет стоял на столе.

— Да, привязан. Он молодец. Он самый прекрасный в мире. А я и не понимала до сих пор, сколько в нем хорошего, ведь слова ничего не значат, просто есть люди, которые умеют говорить лучше других.

Мэйсон кивнул, ожидая, что она скажет еще.

— Я хотела вас видеть насчет Дугласа, — сказала она. — Случилось нечто ужасное, Дуглас боится, что меня втянут. Он сам как-то в этом замешан — не знаю, как именно.

— Что же случилось? — спросил Мэйсон.

— Убийство. — И она зарыдала.

Мэйсон подошел к кровати, сел рядом с ней и обнял ее за плечи. Кот оценивающе посмотрел на него, прижал уши, потом успокоился, но больше не мурлыкал.

— Ну, успокойтесь, — произнес Мэйсон. — Скажите, что вы знаете.

— Я знаю только, что Дуглас позвонил. Он был ужасно взволнован. Сказал, что кого-то убили и он не хочет, чтобы меня впутывали, поэтому он уедет и я его никогда не увижу. Он велел мне ничего не говорить и не упоминать его.

— Кого же убили?

— Он не сказал.

— Почему же он думает, что вас могут запутать?

— Наверное, потому, что я его знаю. Все так глупо. Я думаю, все это связано с дедушкиной смертью.

— Когда он вам звонил?

— Минут за пятнадцать до моего разговора с вами. Я пыталась дозвониться всюду — в вашу контору, на квартиру. Нигде никто не ответил, тогда я решила позвонить дяде Чарльзу. Он говорил, вы ему звонили — что-то насчет Сэма и окружного прокурора, вот я и решила, что он, возможно, еще будет с вами говорить.

— Вы знали, — спросил Мэйсон, — что ваш дед был убит?

— Дедушка? — Глаза ее расширились. — Нет.

— Вам не показалось, что дом сгорел как-то странно?

— Почему? Огонь вспыхнул где-то возле дедушкиной спальни. Ночь была ветреная. Я подумала, что пожар начался из-за неисправной проводки.

— Вернемся к коту, — сказал Мэйсон. — Он у вас часов с одиннадцати?

— Да, может быть, с начала двенадцатого.

Мэйсон кивнул и взял кота на руки.

— Клинкер, — спросил он, — не хотел бы ты немного прокатиться?

— Что вы хотите этим сказать? — не поняла Уинифред.

Перри Мэйсон, держа кота в руках и не спуская глаз с девушки, медленно произнес:

— Сегодня вечером был убит Чарльз Эштон. Я еще не знаю точно, в какое время. Его задушили, вероятно, когда он лег спать. Все покрывало и подушка были в грязных кошачьих следах, эти следы вели к самому лбу Эштона.

Она вскочила, глаза ее расширились, бескровные губы раскрылись, как будто она пыталась закричать. Но звука не было. Перри Мэйсон бросил кота на кровать, обнял Уинифред, погладил по волосам.

— Успокойтесь, — сказал он ей. — Я возьму кота с собой. Если кто-нибудь станет вас допрашивать, не отвечайте ни на какие вопросы.

Она выскользнула из его объятий, села на кровать. Лицо ее выражало страдание.

— Он этого не делал, — повторяла она. — Не мог он. Я его знаю. Он мухи не обидит.

— Можете вы продержаться, — спросил он, — пока я избавлюсь от кота?

— Что вы хотите с ним сделать?

— Спрячу, пока все не уладится. Вы же понимаете, что значат кошачьи следы на той кровати. Это значит, кот был там после убийства.

— Невероятно, — сказала она.

— Конечно, — ответил он, — но нам надо заставить других поверить, что это невозможно. Весь вопрос в том, сможете ли вы быть достаточно храброй, чтобы мне помочь.

Она кивнула. Перри Мэйсон взял кота и направился к выходу.

— Послушайте, — сказала она, когда Мэйсон взялся за ручку двери, — понятно ли вам, что вы должны защищать Дугласа? Вот зачем я вам позвонила. Вы должны его найти и поговорить с ним. Дуглас не виноват. Вы должны это доказать, и нечего ему собой жертвовать. Вы меня поняли?

— Понял, — сказал он серьезно.

Она подошла к нему и положила руки ему на плечи.

— Он умный, его не поймают, — сказала она. — Ну не смотрите на меня так. Я вижу, вы думаете, его найдут, но вы не знаете, какой Дуглас умный. Полиция никогда его не схватит. Но это значит, что ему придется скрываться, пока вы все не выясните… И я знаю, что должно случиться из-за меня. Полиция вообразит, что он захочет связаться со мной. За моим заведением будут наблюдать, прослушивать телефон — сделают все, чтобы заманить Дугласа в ловушку.

Мэйсон кивнул и потрепал Уинифред по плечу свободной рукой.

— У меня есть немного денег, — продолжала она. — Дело хорошее, но я его только начинаю. Я могу заработать на жизнь — и чуть больше. Я буду платить вам помесячно. Отдам вам все, что заработаю. Мне ничего не нужно, только прокормиться, вафли да кофе…

— Потом поговорим, — прервал ее Мэйсон. — Сначала разберемся, что к чему. Если Дуглас Кин виновен, ему лучше явиться с повинной.

— Но он невиновен. Этого не может быть.

— Ладно, но вам надо избавиться от кота. Иначе вы будете замешаны в этом убийстве. Понимаете?

Девушка молча кивнула.

— Мне нужна какая-нибудь коробка, чтобы нести кота.

Она кинулась к кладовке и вытащила большую шляпную коробку. Пальцем проткнула в крышке дырочки для воздуха.

— Я сама его посажу, — сказала она, — он тогда поймет… Клинкер, этот человек тебя возьмет. Отправляйся с ним — и веди себя хорошо. Будь хорошей кисой.

Она посадила кота в коробку, погладила его и накрыла крышкой. Перевязала веревочкой и вручила коробку Мэйсону. Адвокат взял коробку за веревочку и обнадеживающе улыбнулся:

— Будьте спокойны. Помните: не отвечайте на вопросы. Я дам о себе знать через некоторое время.

Мэйсон вышел из дома на ветер и дождь. Кот в коробке беспокойно вертелся. Мэйсон положил коробку на сиденье машины, сел за руль и завел мотор. Кот слабо мяукнул в знак протеста. Мэйсон ласково поговорил с котом, проехал несколько кварталов, потом завернул за угол к открытой всю ночь аптеке. Остановил машину, вышел, взяв с собой коробку, и вошел в аптеку, где клерк во все глаза уставился на него.

Мэйсон поставил коробку на пол телефонной будки и набрал номер Деллы Стрит. Через несколько минут он услышал ее сонный голос.

— О'кей, детка, — сказал он. — Очнитесь. Вымойте лицо холодной водой, накиньте на себя что-нибудь и будьте готовы открыть мне, когда я позвоню в вашу квартиру. Я выезжаю.

— Который час?

— Около часу.

— Что случилось? — спросила она.

— Не могу объяснить по телефону.

По голосу было слышно, что она совершенно проснулась.

— Господи, шеф, я думала, что ночами вы работаете только по убийствам. У вас же дело о кошке. В какие неприятности вы могли попасть с кошкой?

— А вот попал. — Он таинственно хмыкнул и повесил трубку.


IX


Делла Стрит, в халате, накинутом поверх шелковой пижамы, сидела на краю постели и смотрела, как Перри Мэйсон развязывает шляпную коробку.

— Это вы в час ночи вытащили меня из постели, чтобы показать последнюю модель шляпки? — спросила она.

Адвокат сказал, снимая веревочку с коробки:

— Что он устроил мне в телефонной будке!

Он снял крышку. Клинкер выпрямил лапы, выгнул спину, зевнул, фыркнул и прыгнул в кровать. Он с любопытством обнюхал Деллу Стрит и свернулся у нее под боком уютным меховым клубочком.

— Если вы собираетесь заняться коллекционированием, — сказала Делла, — лучше собирайте почтовые марки — для них нужно меньше места. — Она почесала кота за ушами.

— Я был бы польщен, — сказал Мэйсон, — если бы он так признал меня, как теперь вас. Насколько мне известно, он любит немногих.

— Хотите, чтобы он составил компанию коту привратника? — спросила она.

— Он и есть кот привратника.

— Почему бы тогда не оставить его привратнику?

— Когда я видел привратника в последний раз, он был мертв. Лицо его было ужасно. А по всей постели — грязные кошачьи следы.

— Кто это сделал? — Она вся напряглась.

— Не знаю.

— А что думает полиция?

— Не знаю. Не уверен, что это им уже известно.

— А что они подумают, когда до этого доберутся?

— В привратнике заинтересованы несколько лиц. Есть основания предполагать, что у него было около миллиона долларов наличными. Часть их, возможно, заперта в банковском сейфе. За миллион люди многое готовы сделать.

И есть еще ценные бриллианты, которые тоже могут находиться у Эштона. Я приметил зеленый «паккард», который следил за Эштоном у нашей конторы. Он стоит в гараже городского дома Питера Лекстера.

— Кого мы защищаем?

— Юного друга девушки, которая владеет закусочной.

— Контракт есть?

— Вы любите вафли? — ответил он вопросом на вопрос.

— Слушайте, шеф. — В глазах ее мелькнуло беспокойство. — Вы ведь не станете без гонорара влезать в дело об убийстве?

— Кажется, я уже сделал это.

— Ну почему вы не сидите в конторе и не ждете, чтобы клиенты после ареста сами к вам обращались, а потом вы защищали бы их в суде. Вечно вы выскакиваете… Откуда у вас этот кот?

— Мне его дали.

— Кто?

— Девушка с вафлями. Но об этом вам полагается забыть.

— Вы что, хотите, чтобы я оставила кота здесь?

— Вот именно.

— Тайно?

— По возможности. А если у вас есть подруга, которая может его приютить, это было бы еще лучше. Полиция будет его искать. Полагаю, он будет фигурировать в деле.

— Умоляю, — сказала она, — не рискуйте своей профессиональной репутацией, не ввязывайтесь в это дело. Уедем. Уплывем на Восток. Когда будут арестованные, появляйтесь и защищайте кого хотите, но не ввязывайтесь в это дело.

Глаза Перри Мэйсона стали ласковыми, почти отцовскими. Он взял ее руку и погладил.

— Делла, — сказал он, — хорошая вы девочка. Но мне не суждено то, чего вы хотите. На этом вашем лайнере я мог бы наслаждаться дня три, а потом с ума сошел бы от безделья. Я буду работать так, что освобожусь от этого дела гораздо быстрее, чем от путешествия на Восток.

— Значит, собираетесь заняться этим делом?

— Да.

— Думаете, этого вашего подзащитного обвинят в убийстве?

— Возможно.

— Он вам ничего не заплатил?

— К черту деньги! — Мэйсон нетерпеливо тряхнул головой. — Если в убийстве обвиняют богатого, я хочу получить с него жирный кусок. Если же хорошие люди попали в беду и их обвиняют в убийстве, которого они не совершали, я должен доказать ложность обвинения.

— Откуда вы знаете, что этот парнишка невиновен?

— По впечатлению, которое он на меня произвел при встрече.

— А если он виновен?

— Тогда мы найдем смягчающие обстоятельства или склоним его к признанию и добьемся смягчения приговора, или я плохой адвокат.

— Ну что за парадоксы! — воскликнула она, но ни в глазах ее, ни в голосе не было упрека.

— Зачем же быть ортодоксальным? — усмехнулся Мэйсон.

Она тоже усмехнулась и встала:

— Вы меня беспокоите, как своевольный ребенок беспокоит свою мать. Вы смесь ребенка и великана. Мне кажется, вы скоро превратитесь в кого-то ужасного, хочется сказать: «Не пей водицы!»

— Материнские чувства? — Мэйсон улыбнулся еще шире. — Когда вы заполняли бланк, поступая на работу, я узнал, насколько вы моложе меня. Лет на пятнадцать, кажется.

— Какая галантность! Изучая ваши судебные протоколы, я могла бы выяснить, насколько вы мне льстите.

— Берегите кота, — сказал он, подходя к двери. — Не потеряйте его. Зовут его Клинкер. Как бы не улизнул на улицу… Он нам может пригодиться.

— Неужели полиция станет искать его здесь?

— Не думаю. Не сразу. Пока еще все не накалилось… Пожелаете мне не пить водицы?

В ее улыбке были гордость и нежность, она сказала:

— Ладно уж, испейте, но не погружайтесь по самую макушку.

— Да я еще и ног не замочил, — уверил он ее. — Хотя мне кажется, что это случится.

Он тихо прикрыл дверь, вышел на улицу и поехал к Эдит де Во.

Входная дверь была заперта. Мэйсон нажал кнопку звонка в квартиру Эдит де Во и держал на нем палец несколько секунд. Ответа не было. Он вынул из кармана связку ключей, поколебался, попробовал позвонить еще раз. Снова безответно. Он подобрал ключ, замок щелкнул, он вошел в дом.

Прошел по коридору к квартире Эдит де Во и тихо постучал. Ответа не было. Он постоял немного в хмуром раздумье, потом тронул ручку двери. Ручка повернулась, дверь отворилась, и он вошел в темную комнату.

— Мисс де Во? — позвал он.

Никто не ответил. Перри Мэйсон зажег свет.

Эдит де Во лежала на полу. Окно, выходившее в переулок, было закрыто неплотно, постель была не тронута, а убитая лежала в пижаме очень тонкого шелка. Возле тела Мэйсон увидел деревянный брусок дюймов восемнадцати длиной. Один его конец был расщеплен, на другом краснело пятно, говорившее о многом.

Тщательно закрыв за собой дверь, Мэйсон наклонился над телом. На затылке была рана. Очевидно, деревянный брусок использовали как дубинку. Дерево было хорошо отполировано, в диаметре около полутора дюймов. На красном пятне в верхней части бруска отчетливо виднелись отпечатки пальцев. Нижний конец блестел от лака.

Мэйсон поспешно осмотрел квартиру. Заглянул в ванную. Она была пуста, но на умывальнике лежало окровавленное полотенце. Он подошел к камину. На решетке нашел золу, она была еще теплой. Мэйсон взглянул на часы. Час тридцать две. Дождь капал в неплотно притворенное окно. Подоконник блестел от влаги, вода стекала вниз по стене.

Мэйсон опустился на колени перед распростертой фигурой, пощупал пульс. Поднялся, подошел к телефону, перехватил трубку носовым платком, позвонил в полицейский участок. Поспешно произнес измененным голосом:

— Женщина умирает от удара по голове. Пришлите скорую.

Когда он убедился, что его поняли, он дал адрес и повесил трубку. Вытер дверную ручку платком — с обеих сторон, — погасил свет, вышел в коридор, закрыл за собой входную дверь и пошел к парадной.

Проходя мимо одной из квартир, Мэйсон услышал смех, стук фишек и характерный звук тасуемых карт. Он двинулся дальше и попал в общий вестибюль. Тут до него донесся звук подъезжающей машины. С минуту он колебался, затем приоткрыл дверь и выглянул.

На тротуар как раз вышел Гамильтон Берджер, стоя спиной к Перри Мэйсону, он смотрел, как выходит из машины Том Глассмен. Мэйсон отступил, тихонько закрыл дверь, повернулся и пошел по коридору. Остановился перед дверью, из-за которой доносились звуки игры в карты, и постучал.

Мэйсон услышал, как отодвигают стул, затем по ту сторону двери наступила полная тишина. Он снова постучал, через минуту дверь приоткрылась и его спросили:

— Кто там?

— Я из соседней квартиры, — дружелюбно улыбнулся Мэйсон, — ваш покер не дает мне уснуть. Как бы мне все-таки поспать — или, если ставки не слишком высоки, я бы присоединился к игре, мне все равно.

Мужчина с минуту колебался. Басовитый голос из комнаты сказал:

— Впусти его. Нам не помешает еще игрок.

Дверь открылась, Мэйсон вошел. Вокруг стола сидели трое. В комнате было душно.

— Какие ставки? — спросил Мэйсон, тщательно закрывая дверь.

— Пятьдесят центов. Если до банка дойдет — доллар.

Мэйсон достал из бумажника двадцать долларов:

— Можно мне, постороннему, внести двадцатку?

— Можно ли? — засмеялся мужчина с басовитым голосом. — Да они нам тут вроде манны небесной! Извините, что помешали вам уснуть. Мы не знали, что нас слышно.

— Ничего, чем спать, я лучше сыграю. Меня зовут Мэйсон.

— А меня Хаммонд, — представился тот, который впустил адвоката,

Представились и остальные. Мэйсон подвинул стул, взял фишки и услышал, что кто-то идет по коридору к квартире Эдит де Во. Минут через пятнадцать послышалась сирена скорой помощи. Игроки в растерянности переглянулись.

— Давайте-ка рассчитаемся, — сказал Мэйсон. — Не попасть бы в свидетели.

— А вы случайно не сыщик? — подозрительно взглянул на него один из игроков.

— Никоим образом, — рассмеялся Мэйсон.

Игроки прислушались. В коридоре послышались шаги. Хаммонд взял свой пиджак со спинки стула, надел и сказал:

— Ладно, ребята. Отложим до следующей недели. Все равно пора закругляться.

Сдавая фишки, Мэйсон потянулся и зевнул, произнеся:

— Поехать, что ли, выпить кофе с вафлями?

— У меня машина. Может, вам подвезти?

Мэйсон кивнул, они вышли вместе. Перед подъездом стояли две полицейские машины и скорая помощь.

— Интересно, что такое случилось, — заметил компаньон Мэйсона. — Ранили кого-то, что ли?

— Надо отсюда выбираться, — предложил Мэйсон. — Я не прочь сыграть ночью в покер, но терпеть не могу убивать время, отвечая на дурацкие вопросы этих идиотов фараонов.

Его случайный попутчик кивнул:

— Машина за углом. Поехали.


X


Перри Мэйсон распахнул дверь своей конторы и зажег свет. Он взглянул на часы, бросился к телефону, набрал номер агентства Дрейка; ночной дежурный сообщил, что Пола Дрейка нет и что он не звонил. Мэйсон попросил передать Дрейку, чтобы тот связался с ним, и повесил трубку. Он просунул большие пальцы в проймы жилета и начал шагать взад-вперед по комнате, погруженный в свои мысли.

Через несколько минут кто-то тихо постучал. Перри Мэйсон открыл, ему навстречу улыбнулся Пол Дрейк. Мэйсон тщательно закрыл дверь, предложил сыщику сигарету, сам взял вторую и спросил:

— Есть новости, Пол?

— Масса.

— Что произошло, когда я ушел?

— Масса событий. Они спрашивали Шастера, но он так и не признался, кто ему настучал, что тело эксгумировали. Ну, я позвонил Шастеровой секретарше и сказал, что меня обвиняют в убийстве и что мне нужен Шастер, немедленно.

— И вы что-то от нее узнали?

— Она ждала, что Шастер позвонит в любую минуту. Сказала, что его кто-то срочно вызвал за час до моего звонка. Она точно не знает, по какому делу он уехал, но кажется, это убийство.

— Значит, не по поводу того, что вырыли тело.

— Очевидно, нет.

— Но он об этом знал, когда приехал к дому.

— Точно, знал, — согласился Дрейк.

Держа большие пальцы в проймах жилета, Мэйсон молча побарабанил по груди кончиками остальных и сказал:

— То есть, Пол, вы хотите сказать, что после того, как Шастер ответил на таинственный телефонный звонок, он вышел и встретился с кем-то, кто захотел, чтобы он помчался в дом Лекстера.

— Почему бы и нет? — сказал Дрейк. — Случались вещи и более странные. Не появился же он из-за того, что хотел сообщить своим клиентам об эксгумации тела?

— Вероятно, нет, — задумчиво сказал Мэйсон.

— Шастер хитер, — предостерег Дрейк. — Не надо его недооценивать.

— Не буду, — пообещал Мэйсон. — Что еще вы узнали, Пол?

— Многое.

— Валяйте.

— Вы знали, что Фрэнк Оуфли и Эдит де Во были женаты?

Перри Мэйсон замер на месте. Взгляд его стал очень внимательным.

— Четыре дня назад, — продолжал Дрейк, — они подали заявление на брачную лицензию. Они получили эту лицензию сегодня. Один из моих людей это усек. Мы ведем статистику браков, рождений, смертей и разводов — по алфавиту. Когда начинаем какое-то расследование, проверяем свой список.

— Сегодня вы хорошо поработали, Пол, — медленно сказал Мэйсон. — Как же они избежали огласки?

— Дали фальшивые адреса. Оуфли снял на несколько дней квартиру в доме для холостяков и дал этот адрес для брачной лицензии.

— Вы уверены, что это он?

— Да, один из моих людей проверил фотографию.

— Откуда вы знаете, что они женаты?

— Абсолютной уверенности нет, но думаю, что это произошло сегодня ночью.

— Что заставляет вас так думать?

— Оуфли звонил священнику и договорился о встрече. Это сообщила экономка — мне, не полиции.

— Оуфли в этом уже признался?

— Нет. Он сказал, что пошел встретиться с другом, и Берджер ему поверил.

— Вы узнали имя священника?

— Милтон. Я нашел номер его телефона. Можно узнать адрес в телефонной книге.

Мэйсон снова зашагал по комнате, задумался.

— Неудобство Шастера, Пол, — заявил он, — в том, что он всегда хочет помочь полиции найти виновных.

Если оставить Шастера в покое, виновными никогда не окажутся клиенты Шастера.

— На этот раз у обоих клиентов Шастера алиби, — сказал Дрейк.

— Вы о чем?

— Сэма Лекстера весь вечер не было дома. Он явился после того, как приехала полиция. Фрэнка Оуфли не было до одиннадцати. Эштон был убит примерно в десять тридцать.

— Как определили время?

— При вскрытии. Исследовали содержимое желудка. Известно, в какое время он обедал, врачи знают, с какой скоростью происходит пищеварение.

Мэйсон потянулся за шляпой:

— Поехали, Пол!

— Куда это?

— Так, кое-куда.

Дрейк натянул шляпу пониже на лоб, бросил в плевательницу наполовину выкуренную сигарету. Они спустились в лифте.

— У ваших дел есть одна особенность, — заметил Дрейк. — Никогда нельзя выспаться.

— Ваша машина здесь, Пол? — Мэйсон направился к тротуару. — Мы поедем на Мельроз-авеню, 3961. Моя машина в гараже.

Сыщик задумчиво повторил адрес и вспомнил:

— Там же Дуглас Кин живет.

— Верно. Полиция его допрашивала?

— Нет. Они как раз выясняли имена и адреса, я записал себе. Он ведь друг Уинни? Еще один был, по имени… Сейчас… — Он порылся в блокноте и сказал: — Гарри Инмен.

— Точно, — сказал Мэйсон. — Поехали. На вашей машине.

— О'кей, — сказал сыщик. — Уж я себе машину подобрал — не привлекает внимания, никак не выделяется.

— Понятно, — улыбнулся Мэйсон. — Таких в штате миллион. Сто тысяч из них новые, двести тысяч почти новые, а эта…

— Одна из семисот тысяч, — закончил сыщик, открывая дверцу потрепанного неприметного автомобиля.

— Полиция скоро заинтересуется этим парнем? — спросил Дрейк, берясь за руль.

— У нас есть шанс, которым мы должны воспользоваться.

— В таком случае, — объявил сыщик, — поставим машину за квартал или два и дойдем пешком.

Мэйсон задумчиво кивнул:

— И надо, чтоб нам не помешали обыскать комнату.

— Мы что, замок будем взламывать? — Дрейк искоса посмотрел на него.

— Постараемся ничего не испортить, — ответил Мэйсон.

— Значит, хотите, чтобы я взял отмычку?

— Что-нибудь в этом роде.

— У меня есть в машине такая штучка, но где мы окажемся, если полиция нас накроет?

— Это жилье Дугласа Кина, — сказал Мэйсон, — а он мой клиент, хотя и не знает этого. Я собираюсь войти к нему с целью защиты его интересов. Кража со взломом, как вы понимаете, состоит в незаконном вторжении в квартиру с преступными целями.

— Это слишком тонкие различия для меня, — сообщил Дрейк. — Предоставляю вам заботиться о том, чтобы мы не попали в тюрьму. Ладно, поехали.

Машина Дрейка была действительно неприметна ни по цвету, ни по модели. Когда она тронулась, Мэйсон вздохнул.

— Кин фигурирует как подозреваемый? — спросил Дрейк.

— Вот мы и едем, чтобы всех обскакать, — сказал Мэйсон.

— То есть он появится на сцене позже? — Мэйсон не ответил, и Дрейк с усмешкой добавил: — Кажется, я понял: чем меньше я знаю, тем для меня лучше, — и сосредоточился на машине.

Минут через пятнадцать он притормозил, внимательно оглядел улицу, погасил фары.

— Два квартала пройдем, — напомнил он. — Этого достаточно, чтобы машина не фигурировала в деле.

— При настоящей краже со взломом вы бы ее за милю оставили?

— И с включенным мотором, — энергично кивнул Дрейк. — Вы, адвокаты, слишком часто играете с законом, мне это не подходит.

— А я не адвокат, — ухмыльнулся Мэйсон. — Так разве, немного. Я авантюрист.

Они быстро зашагали рядом, не говоря ни слова, следя беспокойными глазами, не появится ли машина полицейского патруля. Завернули за угол и прошли еще немного, Дрейк тронул адвоката за рукав:

— Вот здесь.

— Входную дверь открыть легко, — небрежно сказал Мэйсон.

— Это нам ничего не стоит, — оптимистически согласился Дрейк. — Чем угодно откроем. Никого не видно? Прекрасно, подержите свое пальто так, чтобы закрыть свет фонарика.

Дрейк направил луч фонаря на дверь, достал из кармана ключи. Через минуту замок щелкнул, оба вошли в дом.

— Какой этаж? — спросил Дрейк.

— Третий. Квартира триста восемь.

Тихо поднялись по лестнице. В коридоре третьего этажа Дрейк окинул двери профессиональным взглядом.

— Замки пружинные, — заметил он.

Он нашел 308-й номер, остановился и шепнул:

— А что, если постучать?

Мэйсон отрицательно покачал головой.

— Можно ускорить дело, отодвинув задвижку, — шепнул Дрейк.

— Тогда ускоряйте, — лаконично ответил Мэйсон.

Что-то лязгнуло между дверью и косяком. Дрейк достал инструмент, напоминающий узкий, длинный нож:

— Держите фонарик, Перри.

Мэйсон взял фонарь. Дрейк просовывал инструмент в щель, когда Мэйсон вдруг схватил его за руку и спросил шепотом:

— Что это?

Дрейк увидел странные отметины на дереве под пальцами Мэйсона.

— Нас опередили, — сказал он. — Они, наверное, здесь.

Оба осмотрели то место, где недавно дерево было ободрано стальным инструментом.

— Скверная работа, — заметил Дрейк.

— Продолжайте-ка, — скомандовал Мэйсон.

— Что ж, командир вы, — согласился Дрейк. Он просунул инструмент в щель, подвигал. Замок щелкнул. Они вошли в комнату.

— Свет? — спросил Дрейк.

Мэйсон кивнул и повернул выключатель.

— Прекрасное место, — сказал он, — чтобы оставить отпечатки.

— Это вы говорите мне? — Дрейк взглянул на него с тем особым выражением, при котором во взгляде концентрируется весь юмор.

Мэйсон осмотрел комнату и заметил:

— В кровати не спали.

— Постель перевернута, — удивился Дрейк, — и подушки разбросаны.

— Все равно в ней не спали. Трудно изобразить морщинки, которые появляются на простыне от лежащего тела…

Дрейк осмотрел кровать и согласился.

Это была типичная холостяцкая квартира. Пепельницы, утыканные сигаретными окурками. Бутылки из-под виски, грязный стакан, грязные воротнички, на бюро валялся галстук. Еще несколько галстуков висели на подставке для зеркала. Через полуоткрытую дверцу в стенном шкафу виднелось несколько костюмов. Некоторые ящики комода были открыты. Мэйсон порылся в них.

— Чемодан собирали в спешке, — заметил он. Он извлек из ящиков носовые платки, носки, рубашки, нижнее белье. — Осмотрим ванную, Пол.

— Что вы ищете? — спросил Дрейк.

— Не знаю. Просто смотрю. — Он открыл дверь в ванную — и отпрянул.

Дрейк, глядя через его плечо, присвистнул и сказал:

— Если это ваш клиент, лучше признайте его виновным. Кто-то, работавший в дикой панике, пытался, очевидно, уничтожить в ванной следы крови, но это плохо удалось. Раковина была покрыта красными пятнами. В ванну пускали сильную струю воды, и лужа еще не высохла. Она была специфического красновато-коричневого цвета. На проволоке, на которой держалась занавеска для душа, висели выстиранные брюки. Пару ботинок, очевидно, мыли с мылом, но этого оказалось недостаточно: на коже остались пятна.

— Теперь стенной шкаф, — сказал Мэйсон.

Они вернулись к шкафу. Фонарик Дрейка, осветив темные углы, обнаружил кипу грязного белья. Дрейк снял белье с самого верха — луч высветил кровавые пятна.

— Вот оно, — сказал он.

Мэйсон снова закинул белье в угол и резюмировал:

— О'кей, Пол, мы закончили.

— Пожалуй, — согласился сыщик. — Какое определение подойдет к нашим действиям?

— А это, — сказал Мэйсон, — зависит от того, буду ли давать определение я или окружной прокурор. Пошли отсюда.

Они выключили свет, вышли из квартиры и тщательно захлопнули за собой дверь.

— Пощупаем священника, — предложил Мэйсон.

— Да он же нам не откроет, — сказал Дрейк. — Не впустит даже вопросы задать. Скорее всего, он вызовет полицию.

— Используем Деллу. Пусть думает, что это тайное венчание.

Дрейк привез адвоката в ресторан, откуда они позвонили Делле. Мэйсону ответил заспанный голос.

— У меня входит в привычку вас будить, — сказал он. — Вы бы не хотели тайно бежать с возлюбленным? — Он услышал ее быстрое, прерывистое дыхание. — То есть, — пояснил Мэйсон, — надо, чтобы некая особа поверила, что вы собираетесь бежать с возлюбленным.

— А, — сказала она без всякого выражения. — Так, да?

— Это скетч такой, — сказал ей Мэйсон. — Наденьте что-нибудь, пока мы доедем. Это будет новое для вас ощущение. Поедете в машине, которая будет подпрыгивать на ухабах, так что не трудитесь принимать душ: сон с вас и так соскочит.

Мэйсон повесил трубку, а Дрейк протяжно зевнул и сказал:

— Первая ночь тяжелее всего, потом я привыкаю обходиться без сна — в ваших делах. Когда-нибудь, Перри, нас поймают и отправят в тюрьму. Какого черта вы не сидите у себя в конторе и не ждете, как другие адвокаты, чтобы дела сами к вам приходили?

— По той же причине, по какой собака идет только по свежему следу, — ответил Мэйсон. — Я тоже люблю действовать по горячим следам.

— Да уж, горячие, — согласился сыщик. — Когда-нибудь мы здорово обожжемся.


XI


Перри Мэйсон надавил пальцем на звонок. Делла Стрит слегка толкнула Пола Дрейка и сказала:

— Скажите что-нибудь и улыбнитесь. Для любовного побега у вас слишком серьезный вид. Неплохо бы вам взять в руки пистолет. Встаньте ко мне поближе, шеф. Он, наверное, зажжет свет и выглянет.

Пол Дрейк мрачно заметил:

— Зачем же смеяться над браком? Брак — дело серьезное.

— Мне бы надо знать, — простонала Делла Стрит, — каково это — разыграть тайный брак с парой убежденных холостяков. Вы так боитесь, как бы рыбка не стащила вашу приманку, что не решаетесь приблизить удочку к воде.

Мэйсон шагнул поближе к девушке и обнял ее.

— Наша беда в том, что у нас даже удочки нет, — сказал он.

В прихожей зажегся свет. Делла лягнула Пола Дрейка и приказала:

— Ну, смейтесь же!

Дрожащий свет упал на трио, и Делла разразилась легким смехом. Сыщик скроил страдальческую гримасу, потер ушибленное Деллой место и без всякого веселья произнес:

— Ха-ха!

Дверь приоткрылась на два или три дюйма, ее придерживала цепочка. Мужчина пристально, с опаской посмотрел на них.

— Преподобный Милтон? — спросил Мэйсон.

— Да.

— Мы хотели поговорить… это насчет брака…

Глаза мужчины выразили крайнее неодобрение.

— Сейчас не время для браков, — сказал он.

Мэйсон вытащил из кармана бумажник, достал из него пятидолларовую бумажку, потом вторую, потом третью и четвертую:

— Извините, что мы вас разбудили.

Милтон снял цепочку, открыл дверь и пригласил:

— Входите. У вас есть лицензия?

Мэйсон отступил в сторону, пропуская Деллу, потом они протиснулись в дверь вместе с Дрейком. Дрейк захлопнул дверь ногой. Мэйсон загородил дверь от мужчины, который был в пижаме, халате и домашних туфлях.

— Сегодня вечером вам звонил человек по имени Оуфли.

— При чем же тут ваш брак? — удивился Милтон.

— Мы пришли к вам насчет этого брака, — сказал Мэйсон.

— Сожалею. Вы ворвались сюда обманом. Я не желаю отвечать на вопросы насчет мистера Оуфли.

Перри Мэйсон воинственно нахмурился и спросил:

— Как это — ворвались обманом?

— Вы же сказали, что хотите пожениться.

— Не говорил я этого, — возразил Мэйсон. — Мы сказали, что хотим вас видеть насчет брака. То есть брака Оуфли и Эдит де Во.

— Вы этого не говорили.

— Зато теперь говорю.

— Сожалею, джентльмены, но мне нечего сказать.

Мэйсон со значением посмотрел на Пола Дрейка, кивнул в сторону телефона, который висел на стене у двери, и сказал:

— Ладно, Дрейк, позвоните в полицию.

Дрейк шагнул к телефону. Милтон сделал гримасу, облизнул губы кончиком языка и спросил:

— В полицию?

— Конечно, — подтвердил Мэйсон.

— Кто же вы такие?

— Этот человек — сыщик, — кивнул Мэйсон в сторону Дрейка.

— Послушайте, — нервно сказал Милтон, — я не хочу иметь неприятности…

— Я и не думаю, что хотите… Постойте, Пол. Не звоните в полицию. Возможно, этот человек невиновен.

— Невиновен! — вспыхнул Милтон. — Конечно, я невиновен. Я выполнил обряд венчания, вот и все.

Лицо Мэйсона выразило крайнее недоверие.

— И вы не знали, что у этой женщины жив муж? — спросил он.

— Конечно, не знал. Неужели вы думаете, что я обвенчал бы ее, зная, что она состоит в браке? — с негодованием произнес Милтон.

Делла Стрит шагнула вперед, взяла его под руку и сказала умиротворяюще:

— Все в порядке. Не расстраивайтесь. Шеф совсем не это хотел…

— Шеф? — не понял Милтон.

— Ах, простите, я не должна была так говорить…

— Так кто же вы и что вам надо? — спросил Милтон.

— Сначала отвечу на второй вопрос. Нам надо точно знать, в какое время вы обвенчали Эдит де Во и Фрэнка Оуфли.

— Они очень хотели, чтобы все осталось в секрете, — теперь Милтон заговорил охотно, — но я не знал, что она замужем. Мне позвонили примерно в девять и попросили приехать по определенному адресу. Тот, кто мне звонил, сказал, что это дело величайшей важности, но не сообщил, какое именно дело. Однако пообещал, что меня хорошо вознаградят. Я поехал — и нашел там мистера Оуфли, с которым встречался прежде, и молодую женщину, которую мне представили как мисс де Во. У них была законно оформленная брачная лицензия, и я, как священник, совершил обряд.

— Свидетели были?

— У соседей было какое-то сборище… возможно, они играли в карты. Мистер Оуфли зашел к ним и попросил быть свидетелями.

— В какое время был выполнен обряд?

— Около девяти.

— Когда вы оттуда уехали?

— Через двадцать минут. Там было такое веселье… Эти люди были так милы, так сердечны… Невозможно было уехать сразу.

— Вам хорошо заплатили? — спросил Перри Мэйсон.

— Да, очень, очень хорошо.

— Вы давно знаете Фрэнка Оуфли?

— Он несколько раз заходил в мою церковь.

— Он вас познакомил с той молодой женщиной?

— Да. И квартира была на ее имя — мисс Эдит де Во.

— Они вам сказали, почему держат свой брак в секрете?

— Нет. Я так понял, что кто-то из родных возражает. Молодая женщина, кажется, работает сиделкой, а мистер Оуфли из богатой семьи. Я не обратил на это особого внимания. Я выполнил обряд венчания и…

— Поцеловали невесту, — со смехом перебил Мэйсон. Преподобный Милтон не увидел здесь юмора. Он серьезно сказал:

— Вообще-то нет. Невеста сама меня поцеловала, когда я уходил.

Мэйсон сделал знак Полу Дрейку и взялся за дверную ручку.

— Это все, — сказал он.

— Тут было многомужество?

— В свете того, что вы рассказали, — сказал Мэйсон, — не думаю. Я только проверял. Браки, которые совершаются при таких странных обстоятельствах, всегда вызывают подозрение.

Трио поспешно вышло в ночь, оставив Милтона беспомощно моргать вслед. Потом они услышали, как он захлопнул дверь, — звякнула цепочка, стукнул тяжелый болт.

— Я адвокат, — заметил Мэйсон, — но редко забочусь о том, чтобы запереть собственную дверь. Этот тип вроде бы должен верить в людей, а нагромождает столько баррикад и запоров против грабителей.

— Да, — сказала Делла Стрит с нервным смешком, — зато вас невесты не провожают до двери, чтобы поцеловать.

Мэйсон хмыкнул, а Пол Дрейк спросил:

— Теперь куда?

— Если мы выдержим еще одно путешествие в вашей машине, поедем навестить Уинни.

— Вы знаете, где ее найти ночью? — спросил Дрейк.

— Конечно. Она живет в задней половине своей закусочной. Мы ей позвоним и скажем, что едем. То есть я скажу, что еду. А вас я представлю потом.

— Вам не приходило в голову, — не спеша спросил Дрейк, — что обряд венчания происходил как раз в то время, когда Эштона убивали в его комнате, чтобы дать Оуфли и де Во железное алиби.

— Мне пришло в голову столько, — сказал Мэйсон, — что я не собираюсь все это сейчас обсуждать. Поехали.

Они втиснулись в автомобиль Дрейка. По пути Мэйсон остановил машину, чтобы позвонить Уинифред, потом, когда добрались до заведения Уинни, он сделал им знак молчать, поставил их в тени возле входной двери и постучал. Через минуту над дверью зажегся свет и гибкая фигурка Уинифред, утопая в шелковом пеньюаре, скользнула ему навстречу.

— Что случилось? — спросила девушка, отодвигая засов.

— Вы знакомы с Полом Дрейком, — сказал Мэйсон. — Он был со мной, когда я пришел сюда впервые. А это Делла Стрит, моя секретарша.

Уинифред разочарованно воскликнула:

— Но я не думала, что будут посторонние. Я не хочу, чтобы кому-нибудь стало известно…

— Все в порядке, — уверил ее Мэйсон. — Никто ничего и не знает. Мы хотим с вами поговорить.

Уинифред провела их по коридору в спальню, которая имела тот же вид, только теперь постель была смята.

— Где Дуглас Кин? — спросил Мэйсон.

— Я все о нем сказала. — Она нахмурилась.

— Не хочу, чтобы вы думали, будто я нарушаю ваши тайны, — сказал Мэйсон, — но этим людям необходимо знать, что происходит, потому что они нам помогают. Пол Дрейк — сыщик, который на меня работает, а Делла Стрит — мой секретарь, она знает все. Им вы можете доверять. Я хочу знать, где Дуглас Кин.

Она быстро заморгала, будто собираясь заплакать, но твердо посмотрела на них:

— Не знаю, где он. Мне известно одно: он прислал мне записку, что уезжает туда, где его никто не найдет.

— Позвольте взглянуть на эту записку.

Она достала из-под подушки конверт, на котором было написано ее имя. Больше не было ничего — ни адреса, ни марки.

Вытащила из конверта сложенную бумажку. Поколебавшись, отдала ее Мэйсону. Стоя посередине комнаты с непроницаемым видом, расставив ноги и расправив плечи, Мэйсон прочел записку. Потом сказал:

— Я прочту вслух. «Дорогая, против меня обстоятельства, с которыми я ничего не могу сделать. Я потерял голову и допустил ошибку, у меня не будет возможности ее исправить. Пожалуйста, верь, что я не виноват ни в каком преступлении, но тебе понадобится сильная вера, чтобы сохранить ее перед лицом доказательств, которые тебе предъявят. Ухожу из твоей жизни навсегда. Полиция никогда меня не выследит. Не так я прост, чтобы угодить в их ловушки. Я улечу на самолете, никто меня не найдет. Колтсдорфские бриллианты спрятаны в костыле у Эштона. Напиши полиции анонимное письмо, пусть они найдут костыль. Я всегда буду любить тебя, но не хочу тебя втягивать. Попробуй заставить Эштона говорить — он может рассказать очень многое. Любящий тебя Дуглас».

Мэйсон, не отрываясь, разглядывал письмо и вдруг резко повернулся лицом к Уинифред Лекстер:

— Вы не показывали мне этого письма, когда я был у вас раньше.

— Но у меня его еще не было.

— Когда вы его получили?

— Его подсунули под дверь.

— После того, как я ушел?

— Да, наверное. А может быть, вы его просто не заметили, когда уходили.

— Вы говорили, Дуглас вам звонил?

— Да.

— По телефону он не говорил о бриллиантах?

— Нет.

— Откуда он узнал, где бриллианты?

— Не знаю. Я знаю только то, что в записке.

— Вы его любите?

— Да.

— Помолвлены с ним?

— Мы собирались пожениться.

— Вы не называли его Дугласом.

— Вы о чем?

— У вас было для него особое имя.

Она опустила глаза и покраснела.

— Даже тогда, — продолжал Мэйсон, — когда вы не называли его тем особым именем, вы не звали его Дугласом — вы звали его Дугом.

— Какая разница? — вскинулась она.

— Такая, — сказал Мэйсон. — Если бы он написал это вам, он подписался бы «Дуг» или особым именем. Он сильнее выразил бы так свою любовь. Эта записка не была адресована вам, она предназначена для посторонних. Она написана для того, чтобы показывать ее другим.

Глаза ее расширились, губы плотно сжались.

— Записка — блеф. Дуглас вам позвонил и сказал, что он в западне. Он бы не уехал, не повидав вас. Он пришел попрощаться. Вы уговаривали его остаться. Вы сказали, что наняли меня и я все выясню. Вы просили его остаться, он отказался. Вы просили его, по крайней мере, быть там, где вы сможете связаться с ним, до тех пор, пока я не закончу расследование.

Лицо ее не изменило выражения, но она сжала правый кулак и медленно поднимала его, пока не коснулась им губ.

— Так что Дуглас, — безжалостно продолжал Мэйсон, — согласился остаться где-то поблизости, пока полиции не станут известны факты и пока я не попробую объяснить эти факты в его пользу. Но вы хотели сбить полицию со следа, поэтому Дуглас Кин оставил эту записку, чтобы вы могли показать ее мне, а после — газетным репортерам. Говорите же! — Мэйсон направил на нее указательный палец. — Не лгите своему адвокату! Черт вас возьми, как же я смогу вам помочь, когда вы скрываете от меня факты?

— Нет, — сказала она, — это неправда… Это… Ой!

Она бросилась на кровать и расплакалась.

Мэйсон распахнул дверцу стенного шкафа, потом заглянул в душ. Он задумчиво нахмурился, потряс головой и сказал:

— Слишком она умна, чтобы спрятать его там, куда может заглянуть полиция. Пол, взгляните-ка на складе.

Мэйсон шагнул к постели, перевернул ее и сообщил:

— Одеяло только одно. Она отдала ему остальные. Делла Стрит подошла к Уинифред, обняла за плечи и ласково сказала:

— Милая, неужели вы не понимаете, что он хочет вам помочь? Он груб только потому, что время поджимает, ведь ему нужны факты, чтобы составить план действий.

Уинифред рыдала, положив голову на плечо Деллы Стрит.

— Неужели вы нам не скажете? — спросила Делла.

Уинифред покачала головой, перекатывая ее из стороны в сторону на плече Деллы.

Мэйсон вышел в коридор, прошел между стойкой и залом, внимательно осматриваясь, затем шагнул за стойку и начал заглядывать во все углы и даже под прилавок. Пол Дрейк обследовал боковой коридор. Вдруг он резко присвистнул:

— Вот оно, Перри.

Уинифред вскрикнула, вскочила и помчалась по коридору, халат вздымался за ней волнами. Мэйсон кинулся следом. Делла Стрит шла не спеша, замыкая шествие.

Дверь была открыта. За ней валялись сломанные ящики, старые бочки, банки с краской, запасы продуктов, сломанные стулья и всякая всячина, нужная для изготовления вафель. Один из углов был расчищен и замаскирован старыми чемоданами и стульями. Два одеяла были расстелены на полу, мешок из-под муки, набитый бумагами, служил подушкой. К одеялу булавкой был приколот лист бумаги. Фонарик Пола Дрейка ярким лучом осветил этот лист.

— Записка, — заметил Дрейк, — приколота к одеялу.

Уинифред потянулась за запиской, правая рука Перри Мэйсона поспешно отстранила ее.

— Минутку, сестрица, — сказал он. — Вы слишком вольно обращаетесь с истиной. Уж эту первый прочту я.

Записка была написана такими каракулями, как будто ее нацарапали в темноте. Она гласила: «Я не могу, милая Уинифред. Может быть, они бы меня и не нашли. Но если б я попался, у тебя были бы неприятности. Я за тобой спрятался, будто за щитом. Может быть, если все обойдется, я и появлюсь. Но я знаю, что за тобой будут следить и проверять твою почту, так что теперь ты некоторое время обо мне не услышишь. Целую тебя бессчетно, любимая! Навсегда твой Дуг».

Мэйсон прочел записку вслух, сложил ее и сказал Делле:

— Займитесь ею, она сейчас в обморок упадет!

Уинифред действительно почти упала в добрые руки Деллы Стрит, но тут же выпрямилась. Глаза ее вспыхнули.

— Не надо было мне оставлять его одного! Надо было догадаться, что он так поступит!

Перри Мэйсон направился к двери, отпихнув ящик, прошел по коридору в спальню Уинифред, снял телефонную трубку, набрал номер.

— Мне нужен окружной прокурор, — сказал он. — Говорит Перри Мэйсон. Мне нужно его видеть по неотложному делу. Г де его найти?

В ответ в трубке раздался шум и треск. Мэйсон, недовольно крякнув, повесил трубку. Набрал другой номер:

— Полицейский участок? Нет ли поблизости сержанта Голкомба? Алло, сержант Голкомб? Это Перри Мэйсон. Да, я знаю, что поздно. Нет, спать мне еще не пора. Если вы хотите пошутить, так уж и быть, но если вы это всерьез — к черту! Я позвонил, чтобы сообщить вам: я персонально гарантирую, что Дуглас Кин сдастся полиции сегодня до пяти дня. Нет, не в главном управлении. Это заставило бы вас объявить, что он скрывается от закона, и вы бы перехватили его. Я вам позвоню — найду откуда. Вы приедете туда и возьмете его. Не пытайтесь выведать информацию из газет, я им намерен сообщить… Да, он будет в моей власти в пять часов.

— Нет, нет! — закричала Уинифред Лекстер, кидаясь к телефону. — Вы не можете!

Перри Мэйсон оттолкнул ее.

— В пять часов, — сказал он и повесил трубку.

Делла Стрит схватила девушку за одну руку, Пол Дрейк — за другую. Она боролась с ними, в глазах ее сверкал страх.

— Вы не можете этого сделать! — кричала она. — Вы не должны!

— Я сказал, что это сделаю, — сурово возразил Мэйсон, — и сделаю, будь я проклят!

— Вы нас предаете!

— Никого я не предаю. Вы хотели, чтоб я его защищал. Хорошо, я готов его защищать. Мальчик сам себя дурачит. Он еще ребенок. Он поддался панике и бежал. Кто-то сбил его с толку. Я собираюсь только вернуть его на правильный путь. Он прочтет газеты. Узнает, что я его защищаю. Что гарантирую его явку в полицию сегодня в пять. Он поймет, что я действую с вами заодно. Он сдастся.

— Шеф, — взмолилась Делла Стрит, — а если он не выйдет на вас? Если прочтет и останется в своем убежище?

Мэйсон пожал плечами.

— Пойдем, — сказал он Дрейку. — Поедем лучше в контору. Репортеры уже заготовили свои вопросы. — Он повернулся к Делле Стрит: — Останьтесь здесь, пока девушка не успокоится. Не допускайте, чтобы она впала в истерику. Как только можно будет ее оставить, приезжайте в контору.

Делла Стрит щелкнула каблуками и насмешливо отсалютовала.

— Есть, шеф! — сказала она. Повернулась к Уинифред: — Пойдемте, детка. Поспим, отдохнем…

— Отдохну-у-ла я уже-е-е! — Уинифред боролась с рыданиями. — 3-занимайтес-сь с-с-воими делами! К черту! Отправляйтесь в контору!


XII


Электрический свет слабо мерцал в конторе Перри Мэйсона. Наступил тот утренний час, когда железобетонные жилые кварталы города выглядят наименее живописно. Утренний ветерок являл собой разительный контраст спертому воздуху конторы. До восхода солнца оставалось полчаса. Света было достаточно, чтобы рассмотреть неуютность возведенных человеком конструкций. Перри Мэйсон уселся на вращающийся стул, положил ноги на стол, закурил:

— Когда придут репортеры, Делла, пусть собираются в приемной и ждут. Потом проведете ко мне всех сразу.

Она кивнула. Беспокойство мелькнуло в ее глазах. Пол Дрейк вошел и уселся на край стола Мэйсона.

— Обменяемся информацией, — предложил он.

— Это о чем? — Глаза Мэйсона не выразили ничего.

— Мои люди сообщили, что убита Эдит де Во. Ее ударили по голове дубинкой. Это был отпиленный кусок костыля. Я, конечно, понял, что у вас что-то на уме, когда мы поехали на квартиру к Дугласу Кину. Когда я увидел окровавленное белье, я понял, что это не после убийства Эштона.

— Но в то время, — Мэйсон продолжал курить, — вы ничего не знали об убийстве Эдит де Во?

— Конечно же, нет.

— Хорошо бы это припомнить, — сказал Мэйсон, — если вас станут допрашивать.

— А вы знали?

Мэйсон уставился на окно, за которым серел рассвет. Через несколько минут, когда стало очевидным, что он не собирается отвечать на вопрос, Дрейк продолжил:

— Знаете ли вы человека по имени Бэбсон? Это мастер-краснодеревщик. Делает разные работы по дереву, костыли тоже.

На лице Мэйсона появился интерес.

— Недели две назад Эштон заглянул в мастерскую Бэбсона. Там изготовили его костыль. Эштон хотел, чтоб его переделали. Он просил пропилить сверху отверстие, крепить его металлической трубкой и обить замшей. И чтобы это усовершенствование было скрыто под резиновой прокладкой.

— Это интересно, — заметил Мэйсон.

— Дня три назад, — продолжал Дрейк, — Бэбсона спрашивали насчет этого костыля. Человек, назвавшийся Смитом, сказал, что он представляет страховую компанию, интересующуюся увечьем Эштона. Он желает знать, заказал ли Эштон новый костыль или хотел усовершенствовать старый. Бэбсон начал было рассказывать, потом передумал и стал расспрашивать Смита, после чего тот ушел.

— Есть описание Смита? — кратко спросил Мэйсон.

— Рост — пять футов одиннадцать дюймов, сорок пять лет, вес сто восемьдесят фунтов, светлая фетровая шляпа, синий костюм, на лице шрам. Ездит в зеленом «паккарде».

— Когда поступил этот рапорт? — спросил Мэйсон.

— Мне вручил его ночной дежурный, когда я проходил мимо агентства. Он некоторое время пролежал у меня на столе.

— Хорошо работаете, — одобрил Мэйсон. — Как вышли на Бэбсона?

— Вы просили полные сведения об Эштоне, вот я и сказал ребятам. Естественно, мы заинтересовались, где ему делали костыль.

— Что ж, — сказал Мэйсон, — добавьте в свой список еще одно имя — Джим Брэндон. Узнайте о нем все что можно. Не тратил ли он недавно больших денег…

— Уже сделано, — лаконично доложил Дрейк. — Теперь позвольте мне вас спросить…

— Это о чем?

— А о том, на чьей вы стороне? Ведь вы позвонили в полицию и пообещали, что этот парень явится к ним?

Так я же должен был это сделать, — нетерпеливо сказал Мэйсон. — Или он виновен, или все подстроено. Если подстроено — ему не выкрутиться. Ему не удрать, его выследят. Он может попасть на виселицу. Петля захлестнется, и я ничего не смогу сделать. Если он виновен, но сам сдастся и как мужчина признает свою вину, я, возможно, добьюсь для него пожизненного заключения.

— Но вы делаете ставку на то, что он невиновен?

— Ставлю все, что у меня есть, на то, что он невиновен.

В том-то и дело, шеф, — Делла Стрит разразилась негодованием, — что вы слишком многое поставили на карту. Вы рискуете своей профессиональной репутацией, чтобы поддержать эмоционального парня, которого вовсе не знаете.

Перри Мэйсон невесело усмехнулся. Это была свирепая усмешка борца, который вышел на ринг против сильного противника, заслуживающего наказания.

— Конечно, я игрок, — сказал он. — Я хочу жить, пока живется. Мы многое слыхали о людях, которые боятся умереть, и почти не знаем о тех, кто боится жить. Я верю в Уинифред и Дугласа Кина. У них сейчас тяжелый момент, они нуждаются в поддержке, и я собираюсь их поддержать.

— Слушайте, Перри, еще не поздно отступить. — В голосе Дрейка была мольба. — Вы не знаете этого парня. Факты против него. Он…

— Заткнитесь, Пол, — беззлобно сказал Мэйсон. — Я не хуже вас знаю, как подтасовывают факты. Я ставлю на карту все.

— Но почему вы рискуете своей репутацией, ставя на невиновность парня, когда все доказывает его вину?

— Потому что я ставлю на карту все. Если я беру свои выводы назад, я беру назад и все остальное. Пытаюсь не ошибаться.

— На карту ставят все ради большого выигрыша — или большого проигрыша, — заметила Делла Стрит.

Мэйсон ответил с нетерпеливым жестом, адресованным обоим:

— Черт возьми, а что может человек потерять? Не жизнь, потому что он ею не владеет. Он только берет ее в аренду. Он может потерять лишь деньги, а какого дьявола стоят деньги по сравнению с личностью? Это и есть один из способов прожить жизнь, все из нее извлечь. Человек ее сохраняет или лишается, поставив на карту все.

В приемной послышался шум, хлопнула дверь. Дрейк сделал знак Делле Стрит, Она встала и выскользнула в приемную. Пол Дрейк закурил сигарету и сказал:

— Перри, вы смесь мальчика и философа, непрактичного мечтателя, альтруистичного циника, доверчивого скептика… и, черт вас возьми, как я завидую вашему восприятию жизни!

Делла Стрит открыла дверь и сообщила, понизив голос:

— Здесь сержант Голкомб и целая куча репортеров.

— Неужели Голкомб привел репортеров?

— Нет. Он хочет их опередить. Он, кажется, зол. Мэйсон улыбнулся и пустил к потолку кольцо дыма:

— Впустите джентльменов.

Делла Стрит осмелилась на ответную улыбку:

— Включая Голкомба?

— На этот раз — да, — сказал Мэйсон.

Сержант Голкомб протиснулся в комнату. За ним вошли несколько человек и веерообразно расположились вдоль стены. Некоторые достали блокноты. У них был вид зрителей, наблюдающих призовую борьбу на открытой арене, которые не хотят пропустить ни одного удара, в чью бы пользу он ни был.

— Где Дуглас Кин? — требовательно спросил сержант Голкомб.

Перри Мэйсон вдохнул полные легкие дыма и выпустил его из ноздрей двойным потоком.

— Не знаю, сержант, — сказал он тоном взрослого человека, увещевающего капризного ребенка.

— Что за дьявольщина! Вы должны знать!

Мэйсон сделал безуспешную попытку пустить дым кольцами.

— Слишком спертый воздух, — объяснил он Полу Дрейку — так чтобы все могли слышать. — Кольца не получаются, когда в комнате слишком много народу.

Сержант Голкомб стукнул кулаком по столу Мэйсона:

— Дьявол! Прошли те дни, когда вы, адвокаты, могли с законом шутки шутить. Вы же знаете, что теперь бывает с людьми, которые укрывают представляющих общественную угрозу.

— А Дуглас Кин представляет общественную угрозу? — невинно спросил Мэйсон.

— Он убийца.

— В самом деле? Кого же он убил?

— Двоих. Чарльза Эштона и Эдит де Во.

Перри Мэйсон прищелкнул языком.

— Ему бы не следовало этого говорить, сержант, — сказал он.

Один из репортеров громко захихикал. Голкомб потемнел.

— Ладно, продолжайте, — сказал он. — Делайте что хотите, но я вас арестую за укрывательство преступника от закона.

— Разве он скрывается от закона?

— Явно скрывается.

— Он явится сегодня в пять. — Мэйсон сделал затяжку.

— Мы возьмем его до того.

— Где же он? — Брови Мэйсона поднялись.

— Не знаю! — проревел сержант. — Знал бы, так уже взял бы его.

Мэйсон вздохнул, повернулся к Полу Дрейку и сказал:

— Он собирается схватить Кина до пяти, но утверждает, будто не знает, где Кин находится. Я предложил выдать Кина в пять, но он не верит, что я не знаю, где Кин. Тут нет логики.

— Вы бы не обещали, что этот человек будет в тюрьме к пяти, если бы не знали, где он сейчас. И вы собираетесь сорвать дело, скрывая его в убежище, — настаивал Голкомб. Мэйсон молча курил. — Вы же адвокат. Вы знаете, каково наказание за соучастие. Знаете, что случается с людьми, которые помогают убийцам.

— Но предположим, — терпеливо вставил Мэйсон, — выяснится, что он вовсе не убийца, а, Голкомб?

— Не убийца! — Голкомб почти визжал. — Не убийца! Вы знаете, какие доказательства против этого парня? Он поехал к Чарльзу Эштону. Он последний видел Чарльза Эштона в живых. У Эштона был кот. Он спал на кровати Эштона. Дуглас Кин приехал за котом и забрал его. Свидетели видели, как он вошел в комнату и вышел оттуда с котом в руках. Но Эштон был убит до того, как кот исчез из комнаты. Кот вскочил в окно. На кровати остались следы его лап. Даже на лбу Эштона остались кошачьи следы — это доказывает, что убийство было совершено до того, как Кин ушел с котом. Эштона убили после десяти и до одиннадцати. Кин появился в комнате Эштона незадолго до десяти, а ушел после одиннадцати.

Прикусив губу, Мэйсон сказал:

— Можно было бы поднять целое дело против Кина, если бы вы были уверены, что именно кота Эштона он унес.

— Конечно, это был кот Эштона. Говорю вам, свидетели видели. Экономка видела. Она плохо спала и как раз выглянула в окно, когда уходил Кин. Она видела, что он нес кота. Джим Брэндон, шофер, ставил машину в гараж. Он разворачивался — и передние фары осветили Дугласа Кина. Он клянется, что Кин нес кота.

— То есть Клинкера?

— Да, Клинкера, если так зовут этого кота.

— При данных обстоятельствах, — сказал Мэйсон, — решающее значение на суде будет иметь идентификация кота этими свидетелями. Кстати, сержант, где сейчас этот кот?

— Не знаю, — сказал сержант Голкомб и добавил многозначительно: — А вы знаете?

— Не думаю, сержант, — медленно произнес Мэйсон, — что Уголовным кодексом предусмотрено наказание за укрывательство кошки.

Вы, случайно, не обвиняете кота в убийстве?

— Нечего острить, — сказал сержант Голкомб. — Вы что, не знаете, для чего я здесь? Не знаете, зачем пришел к вам?

Мэйсон поднял брови и покачал головой.

— Я пришел к вам, чтобы сказать, что Дуглас Кин обвиняется в убийстве. — Сержант снова стукнул по столу кулаком. — Я пришел сообщить вам, что мы готовим распоряжение об аресте Дугласа Кина. Я пришел вам сообщить, какие свидетельства есть против Дугласа Кина, так что, если вы будете продолжать укрывательство Кина, мы обвиним вас в моральном несоответствии вашей профессии и лишим адвокатской практики. Вот зачем я здесь. Я вам выложил все, что свидетельствует против Кина. Теперь, если вы предстанете перед судом и будете апеллировать в Комитет или в квалификационную комиссию, вы не сможете отговориться, будто не знали, что Дуглас Кин преследуется за убийство, и будто вам неизвестны были факты, свидетельствующие против него.

— Хитро, сержант, — сказал Мэйсон. — По правде сказать, очень хитро. Вы не даете мне возможности защищаться, не так ли?

— Точно так. Вы или должны выдать Дугласа Кина, или будете арестованы и дисквалифицированы.

— Вы закончили? — спросил Мэйсон. — Выложили все свои доказательства?

— Нет, я и половины не изложил.

— Я так понял, сержант, что вы намерены выложить мне все.

— Да, черт возьми, это именно так. — Голос сержанта, казалось, заполнил всю комнату, — Эдит де Во хотела видеть Дугласа Кина. Она позвонила ему в несколько мест, передала просьбу приехать. Кин поехал к ней. Хозяин дома как раз выходил на улицу, когда Дуглас Кин нажимал на звонок Эдит де Во. Когда хозяин открыл дверь, Кин воспользовался этим, чтобы войти. Хозяин, естественно, остановил его и спросил, куда он идет. Кин ответил, что идет к мисс де Во, что она его об этом просила. Позже приехал окружной прокурор, чтобы допросить ее. Она лежала на полу без сознания. Ей нанесли смертельный удар дубинкой. Мы поехали на квартиру к Кину. Оказалось, что одежда, которая была на нем, вся в крови. Кровь была на рубашке, на воротнике, на ботинках, на брюках. Он пытался смыть кровь, но это ему не удалось. Он пытался сжечь кое-что из одежды, но даже это не получилось. Обрывки лежали в золе, и химическая реакция показала, что на них была человеческая кровь.

— А кот там был? — спросил Мэйсон.

Голкомб с усилием сдержался:

— Нет, кота не было.

— Как же можно идентифицировать кота? — спросил Мэйсон. — Ведь нет же способа снимать отпечатки у кота, так, сержант?

— Шутите, шутите, — мрачно сказал сержант. — Умничайте сколько душе угодно. Вы на жизнь зарабатываете тем, что защищаете убийц. Через два месяца вас дисквалифицируют. Мостовые будете мостить.

— До сих пор, — заметил Мэйсон, — я убийц не защищал. Я защищал людей, обвиненных в убийстве. Надо бы понимать, сержант, что некоторая разница есть. Но насчет кота я серьезно. Предположим, и экономка, и шофер поклянутся, что Кин нес Клинкера. Предположим, я посажу перед свидетелями две дюжины персидских котов и попрошу указать Клинкера. Думаете, они смогут это сделать? А если и укажут на Клинкера, думаете, есть какой-то способ убедить присяжных, что они правы?

— Ах, вот вы на чем играете? — заметил Голкомб.

— Да нет же, сержант, — изысканно улыбнулся Мэйсон. — Я не играю. Просто я задал вам вопрос, вот и все.

Сержант Голкомб, опираясь на стол, так сжал его край, что кожа его рук побелела вокруг суставов.

— Мы знаем, Мэйсон, чего от вас можно ожидать, — сказал он. — Полиция не так тупа, как вы воображаете. Как только вы позвонили, что собираетесь защищать Дугласа Кина, и сообщили, что он отдаст себя в руки полиции к пяти часам, я отправил ребят искать этого кота. Я случайно знал, куда их послать. Да будет вам известно, Клинкер в полицейском участке. Он был в квартире вашей эффектной секретарши, мисс Деллы Стрит. А в полиции кота опознали экономка и шофер и ему на шею привязали табличку. И в любое время, когда вы захотите жонглировать котами перед присяжными, вы можете не затруднять себя отпечатками или другими фокусами, потому что Клинкер с ярлычком на шее будет тут как тут. — Сержант Голкомб повернулся на каблуках и вышел в приемную.

С минуту лицо Перри Мэйсона было мрачным и напряженным. Затем он слабо улыбнулся репортерам.

— Мы бы хотели вас спросить, — сказал один из них, — согласны ли вы…

— Джентльмены, — медленно сказал Мэйсон, — вы имеете прекрасную историю. Отправляйтесь и публикуйте все как есть. — И он сжал губы с упрямством человека, который умеет молчать.


XIII


Перри Мэйсон поднял голову от телефона и сказал Делле Стрит:

— Сейчас ко мне придут Нат Шастер и его клиенты Сэм Лекстер и Фрэнк Оуфли. Представление будет отличное. Впустите их, потом сядьте у себя, включите селектор и запишите все, что сможете.

— А к телефону подходить? — спросила она. — Отвечать тем, кто будет вас спрашивать?

— Безусловно. Может позвонить Дуглас Кин.

— А если он не позвонит, шеф? Вдруг он виновен? Может сержант Голкомб сделает то, чем он грозил?

— Вот в этом, — сказал Мэйсон, — я их надую. Не волнуйтесь так, встречайте Шастера. Возможно, он вытащит из рукава карты против нас.

— Это какие?

— Пришьет мне клевету.

— Как?

— Я же рассказал окружному прокурору то, что мне говорила Эдит де Во насчет выхлопной трубы.

— Но вы лишь передали то, что она вам сказала.

— Теперь я не смогу доказать, что она мне это говорила. Она мертва, а свидетелей не было. Идите пригласите Шастера, и не забудьте прослушать все и записать, чтобы потом давать свидетельские показания.

Она кивнула, выскользнула из комнаты и через минуту ввела Шастера, Лекстера и Оуфли. Шастер закусил губу сильно выдающимися вперед зубами, изображая на физиономии упрек:

— Советник, это вы информировали прокурора о том, что мой клиент Сэмюэль Лекстер виновен в убийстве своего деда Питера Лекстера?

— Хотите, чтобы я ответил «да» или «нет»? — небрежно спросил Мэйсон.

— Отвечайте, — нахмурился Шастер.

— Нет.

— Вы не говорили, что Эдит де Во обвинила его?

— Нет.

— А мистер Берджер говорит — вы ему это сказали. Мэйсон промолчал.

— Берджер сказал Сэму, — продолжал Шастер, — будто Эдит де Во говорила вам, что машина Сэма была соединена шлангом с трубой, проведенной в спальню Питера Лекстера.

Лицо Мэйсона оставалось неподвижным, как гранит, он произнес:

— Возможно, он так сказал потому, что она так говорила и я об этом сообщил.

Шастер помигал, осмысливая ответ, потом с торжеством заявил:

— Вы сказали Берджеру, что она сделала такое обвинение?

— Это не было обвинением. Просто она сообщила, что видела, как Сэм сидел в машине с работающим мотором, а шланг шел к трубе отопления. Она мне это рассказала, а я сообщил Берджеру.

— Это ложь.

— Что именно ложь? — Мэйсон угрожающе встал.

Шастер нервно отпрянул, вытягивая перед собой руку:

— Я хотел сказать — клевета, опорочивание репутации.

— Вам не приходило в голову, что эти сведения не подлежат разглашению? — спросил Мэйсон.

— Только если они не были использованы во зло. — Шастер погрозил Мэйсону, но укрылся за большим кожаным стулом. — А вы использовали во зло. Пытались защитить своего клиента, Дугласа Кина.

— Ну и что? — спросил Мэйсон.

— Мы требуем, чтобы вы отказались от своих слов.

— Кто этого хочет?

— Сэм Лекстер и я.

— Я сказал Берджеру только правду — так, как она была сказана мне. Я не ручался за факты. Я ручался только за то, что мне было сделано это сообщение.

— Мы требуем извинения.

— Идите вы к чертям!

Вперед выступил Сэм Лекстер. Лицо его было бледно.

— Мистер Мэйсон, — сказал он, — я вас не знаю, но ясно, что «подгнило что-то в Датском королевстве». Я слыхал версию, по которой смерть деда связывают со мной. Это ложь, будь она проклята! Я слыхал, вы приводили полицию для тайного осмотра моей машины и взламывали замок гаража. Кто-то без моего ведома вставлял в мою машину длинный шланг. Не знаю, как защитит меня закон, — это зависит от мистера Шастера, — но я определенно потребую привлечения вас к ответственности за ваши действия.

Мэйсон зевнул. Шастер положил руку на плечо Лекстеру.

— Давайте я буду говорить, — сказал он. — Я буду говорить. Не волнуйтесь. Спокойно, спокойно. Я сам с ним управлюсь.

Мэйсон снова сел на вертящийся стул, откинулся назад и взял сигарету из пачки на столе.

— Еще что-нибудь? — спросил он, пощелкивая ногтем по кончику сигареты.

— Мистер Мэйсон, — сказал Фрэнк Оуфли, — поймите мою ситуацию. Мои отношения с Эдит де Во больше не тайна. Перед смертью она оказала мне честь выйти за меня замуж. — Лицо его передернулось гримасой волнения, потом он продолжал: — Она мне рассказала о том, что видела, но я не придал этому особого значения, пока окружной прокурор не объяснил мне, как легко было кому-то напустить угарного газа к деду в спальню. Это, конечно, было для меня большим ударом. Я хорошо знаю своего кузена. Я не могу поверить, что он способен на такое. Потом я вспомнил, что Эдит вовсе не говорила, что она определенно узнала Сэма. Человек, сидевший в машине, прятал лицо под широкими полями шляпы Сэма. Вот что заставило Эдит подумать, что в машине сидел Сэм. Значит, если вы заявили полиции, будто Эдит говорила, что в машине был Сэм, вы сделали заявление, которое расходится с тем, что она утверждала.

— Значит, такова ваша версия? — спросил Мэйсон, глядя в лицо Фрэнку Оуфли.

— Такова моя версия. — Фрэнк Оуфли покраснел.

— Подумайте, советник, в каком вы положении, — сказал Мэйсону Шастер. — Вы выдвигаете обвинение против моего клиента. Доказательств у вас нет. Вы не можете доказать, что именно сказала Эдит де Во, это только слухи. Предсмертные заявления принимаются во внимание, если делающий их человек знает, что умирает, но это не было предсмертным заявлением. Когда она вам это говорила, она считала, что доживет до ста лет. Мой клиент может вас засудить. Он может вас опозорить, утопить, но он не станет этого делать, если вы возьмете свое заявление назад.

— Шастер имеет в виду, — пояснил Оуфли, — чтобы вы подчеркнули, что Эдит не знала, кто был в машине.

— Более того, — нахмурился Сэм Лекстер, — я хочу, чтобы вы взяли заявление назад и извинились. Вовсе не я сидел в машине, и вы это знаете.

Перри Мэйсон протянул руку к длинному ряду книг, стоящему с краю стола, взял одну из них, раскрыл и сказал:

— Если уж речь зашла о законе, джентльмены, я вам его прочту. Статья двести пятьдесят восемь Уголовного кодекса гласит: «Тот, кто обвиняется в убийстве предков, не может наследовать после них никакой доли имущества; та доля наследства, которую он получил бы, переходит к другому лицу согласно этой статье». Так что, Фрэнк Оуфли, подумайте.

Шастер с горячностью воскликнул, обрызгивая всех слюной:

— Что за трюки! Ну и план! Он хочет вас настроить друг против друга! Не раскрывайте уши свои его словам, не раскрывайте сердца свои его мыслям, не раскрывайте…

Мэйсон перебил его, обращаясь прямо к Фрэнку Оуфли:

— Вы хотели бы защитить своего кузена, но вы знаете не хуже меня, что Эдит де Во не так легко сделала бы ложные выводы. Возможно, она не видела лица того человека, но она видела его шляпу, слышала его голос — и решила, что это и был Сэм Лекстер.

— Она слышала его голос? — медленно повторил Оуфли, нахмурив лоб.

— Валяй, — горько сказал Сэм Лекстер, — действуй, Фрэнк, притворись, будто тебя убедили, но меня-то уж никто не одурачит. В ту же минуту, как этот адвокатишка подсказал тебе, что ты сможешь присвоить мою долю наследства, если меня обвинят в убийстве, я понял, что произойдет!

— Джентльмены, джентльмены! — завопил Шастер. — Не надо, не ссорьтесь! Это ловушка! Не поддавайтесь! Он заставит вас поругаться — и его проклятый кот унаследует поместье! Вот так замысел! Вот так замысел!

Ну и шуточки!

Мэйсон спросил, глядя на Сэма Лекстера:

— А как насчет шланга, найденного в вашей машине?

— Кто-то его подкинул, — гневно сказал Сэм. — Вы привели полицейских в гараж, они и нашли шланг после того, как вы им подсказали.

— Вы думаете, это я подкинул шланг? — спросил Мэйсон.

Шастер кинулся к Сэму Лекстеру, схватил его за полы пиджака, оттолкнул и закричал:

— Не отвечайте! Не отвечайте! Это опять ловушка. Он заставит вас обвинить его, а потом привлечет за клевету.

Вы же не можете доказать, что он подкинул шланг, не говорите этого, не говорите ничего! Предоставьте мне вести переговоры!

Оуфли шагнул ближе к Лекстеру и сказал через плечо Шастера:

— Ты что, Сэм, хочешь мне пришить, что я его подкинул?

— А то нет? — с горечью произнес Сэм Лекстер. — Ты меня не одурачишь, Фрэнк Оуфли. За полмиллиона долларов ты еще и не то проделаешь. Теперь я все вижу в новом свете.

— Не забывай, — с холодным достоинством произнес Оуфли, — что видела это Эдит де Во. Я-то не видел, а когда она мне рассказала, я не придал этому серьезного значения.

— Джентльмены, джентльмены, — умолял Шастер, поводя головой в сторону то Сэма, то Фрэнка Оуфли, — джентльмены, успокойтесь! Мы пришли сюда не за этим. Замолчите!

— Эдит Оуфли! — оскалился Сэм Лекстер, не обращая внимания на своего адвоката. — Не умерла бы она, я бы кое-что о ней сказал…

Оуфли в ярости оттолкнул Шастера правой рукой, а левой ударил Сэма в лицо.

— Джентльмены, джентльмены! — кричал Шастер. — Помните…

Левый кулак Сэма Лекстера, нацеленный в челюсть Оуфли, попал прямо в лицо Шастера, в то время как маленький адвокат тащил Сэма за пиджак. Шастер со стоном рухнул на пол. Лекстер размахнулся правой, перевязанной рукой и нанес Оуфли удар по щеке. Оуфли размахнулся правой, Лекстер промазал левой. Шастер, лежа на полу, дергал их за брюки.

— Джентльмены, джентльмены, — умолял он, кровоточащие губы не давали ему возможности говорить громко.

Перри Мэйсон положил ноги на стол, откинулся на спинку стула и затянулся сигаретой, не без веселья наблюдая эту суматоху.

Внезапно Оуфли отступил.

— Извини, Сэм, — сказал он, — я забыл, что у тебя рука ранена.

Между ними втиснулся Шастер, тщетно пытаясь оттолкнуть одного от другого. Тяжело дыша, они не обращали внимания на его попытки и стояли, глядя друг на друга.

— О моей руке не волнуйся, — горько сказал Сэм Лекстер, потом посмотрел на повязку. На ней показался красный след в том месте, где рана открылась.

— Не надо, не надо! — воскликнул Шастер. — У него масса таких трюков. Разве я вас не предупреждал?

Грудь Оуфли тяжело вздымалась, лицо было красно, он сказал:

— Нечего болтать насчет Эдит, вот и все.

Он резко повернулся, прошел через комнату, распахнул дверь в коридор. Поколебавшись, Шастер выбежал за ним крича:

— Мистер Оуфли! Мистер Оуфли! Вернитесь же, мистер Оуфли!

Оуфли отозвался через плечо:

— Идите вы к черту. Я своего адвоката найму.

' Шастер в ужасе взглянул на Сэма Лекстера, потом повернулся к Мэйсону и завизжал:

— Добились своего! Вы это нарочно. Вы их настроили друг против друга! Вы отравили их подозрением! Вы пустили в ход Эдит де Во! Вы…

— Закройте дверь с той стороны, — спокойно прервал

Мэйсон.

Шастер взял под руку Сэма Лекстера.

— Идемте, — сказал он. — Нам полагается возмещение убытков.

— Он возьмет адвоката и свалит на меня смерть деда, — горько сказал Сэм. — Ну и дела.

Шастер потащил его через комнату.

— Не забудьте закрыть дверь, когда будете выходить, — напомнил Мэйсон.

Шастер захлопнул дверь с такой силой, что стена чуть не обвалилась. Картины все еще качались, когда дверь из приемной открыла Делла Стрит.

— Вы это нарочно сделали? — спросила она.

Мэйсон, продолжая курить, сказал с отсутствующим видом:

— Бессмысленно было заставлять их обоих платить

Шастеру. Ведь их интересы не совпадают. Они должны были это понять. У них будут разные адвокаты — так удобнее для Дугласа Кина.

Она вздохнула, как вздыхает мать, когда безнадежно избалованный ребенок спорит с ней, потом неожиданно рассмеялась и сказала:

— Ладно. Я все записала, даже звуки ударов. В приемной Уинифред Лекстер. Она принесла кота.

— Кота? — удивился Мэйсон.

— Да, персидского кота.

— Пусть войдет. — Чертики сверкнули в глазах Мэйсона.

— А насчет того, что кота из моей квартиры забрала полиция, так это правда, — сообщила она. — Они сказали управляющей, что должны обыскать мою квартиру. Взяли у нее ключ.

— Ордер на обыск у них был?

— Не думаю.

— Прокол получается, Делла, — задумчиво сказал Мэйсон, продолжая курить. — Жаль, я не подумал, что они к вам нагрянут. Сержант Голкомб укрепляет свои позиции. Он просто завидует. Я его не осуждаю. Надо признать: мое поведение по отношению к нему может иной раз вызвать раздражение.

— Пожалуй, да.

— Я раздражаю его нарочно. — Мэйсон усмехнулся, глядя на нее снизу вверх. — Впустите Уинифред и ждите у себя. Можете послушать.

Уинифред Лекстер несла в руках большого персидского кота. Подбородок у нее был вызывающе вздернут, взгляд дерзкий. Даже в том, как она держала голову, был вызов. Перри Мэйсон терпеливо оглядел ее.

— Садитесь, — предложил он.

— Я вас обманула, — сказала она, останавливаясь возле стола.

— Насчет кота?

— Тот был не Клинкер. Вот этот Клинкер.

— Почему же вы мне солгали?

— Я позвонила дяде Чарльзу, привратнику, и сказала, что хочу его избавить от Клинкера, пусть он его отдаст мне. Он отказался. Тогда я решила, что лучше всего будет обмануть Сэма: пусть думает, что Клинкера там больше нет. Я сказала, что возьму Клинкера, и послала Дугласа Кина с другим котом, который похож на Клинкера. Мы бы подменили Клинкера другим котом, и если бы Сэм отравил кота, он бы отравил не Клинкера. Ясно?

— Сядьте-ка и расскажите все, — сердито сказал Мэйсон.

— Вы мне верите?

— Послушаем дальше.

Она села на край мягкого кожаного стула. Кот начал вырываться. Она держала его, гладя по голове и почесывая за ушами. Когда кот успокоился, она поведала:

— Дуглас Кин поехал туда. Кота он взял с собой. Он немного подождал Эштона, потом вернулся ко мне за инструкциями. Кота он оставил у меня.

Почему вы мне сказали, что тот кот — Клинкер?

— Потому что боялась — другие скажут, что Дуглас взял Клинкера, и я хотела проверить, как вы поступите и сочтете ли это серьезным. Я хотела видеть вашу реакцию.

Теперь Мэйсон засмеялся. Кот изогнулся.

— Бога ради, — взмолился Мэйсон, — отпустите вы этого кота. Где вы его взяли-то?

— О чем вы говорите? — Она уставилась на него. — Это Клинкер. Он меня очень любит.

Кот спрыгнул на пол.

— Это была бы хорошая версия, — произнес Мэйсон бесстрастным голосом. — Она помогла бы мне выпутаться и выручила бы Деллу Стрит. Коты, конечно, похожи. Но — нет, не пройдет. Рано или поздно они узнают, где вы взяли этого кота.

— Но это Клинкер. Я туда поехала и взяла его. Он до смерти перепугался, бедный котик, — столько шуму, а хозяин мертвый, и прочее…

— Нет, — сказал Мэйсон. — Я не допущу, чтоб вы так поступили, это окончательно. Газеты уже продают, а в них сказано, что полиция нашла Клинкера в квартире моей секретарши…

— Они нашли кота и приняли его за Клинкера.

— Чушь! — сказал Мэйсон добродушно. — Забирайте кота и отправляйтесь в свою вафельницу. Дуглас Кин собирается объявиться у меня и сдаться?

— Не знаю, — ответила она со слезами на глазах. Кот выгнул спину, потом начал обследовать контору. — Кис-кис, пойдем, киска, — позвала его Уинифред.

Кот не обращал на нее внимания. Мэйсон с сочувствием смотрел на заплаканное лицо.

— Если Дуглас Кин появится, — сказал он, — объясните ему, как важно для него подыграть мне.

— Н-не знаю. А вдруг его обв-винят в-в-в убийстве и по-ве-есят?

— Вы что же, мне не верите? — Он похлопал ее по плечу.

Она подняла на него глаза.

— Хватит подбирать кошек и сочинять для Дугласа алиби, — ласково сказал ей Мэйсон. — Вы только затрудняете мою работу. Обещаете, что больше не будете? Губы ее подергались и успокоились. Она кивнула. Мэйсон в последний раз похлопал ее по плечу, пошел к коту, поднял его и посадил в руки Уинифред.

— Поезжайте домой, — посоветовал он, — поспите. Он открыл для нее дверь в коридор. Когда он снова ее закрыл, позади уже стояла Делла Стрит.

— Ужасный ребенок, — улыбнулся он.

Делла медленно кивнула головой.

— Как вы насчет того, чтобы посрезать углы? — спросил он.

— Вы это о чем?

— Не хотели бы вы провести со мной медовый месяц?

— Медовый месяц? — Она уставилась на него, вытаращив глаза.

Мэйсон кивнул.

— Как это… ой…

— О'кей. — Он улыбнулся ей. — Но сначала прилягте на диван и отдохните. Если позвонит Дуглас Кин, скажите ему, что он должен мне подыграть. Вы сможете его убедить скорее, чем я. А я ненадолго пойду к Полу Дрейку.


XIV


В конторе Дрейка Перри Мэйсон уселся и сказал:

— Пол, я хочу, чтобы вы отправили свободных людей в агентство по продаже автомобилей и узнали, не была ли недавно новая машина продана Уотсону Кламмерту.

— Уотсон Кламмерт, — повторил Дрейк. — Где, к дьяволу, я слышал это имя? А, вспомнил. Это тот, у которого общий сейф с Чарльзом Эштоном!

— Думаю, полиция в тот сейф уже наведалась, — сказал Мэйсон.

— Да, он оказался абсолютно пустым. Нашли только банковские упаковки из-под денег. Эштон, очевидно, взял банкноты и оставил обертки.

— Эштон или Кламмерт? — спросил Мэйсон.

— Эштон. Банковские документы показывают, что Кламмерт ни разу не пользовался сейфом. Он — только имя, записанное на карточке.

— Как считает полиция — сколько денег было взято из сейфа?

— Они не знают. Много. Служащие видели, как Эштон засовывал в чемодан пачки банкнот.

— Вы проверили аварию, в которую попал Лекстер?

— Да. Он налетел на телеграфный столб, как и сказал. Из-за угла на него выскочил пьяный шофер.

— Есть свидетели?

— Да. Несколько человек слышали треск.

— Их имена записаны?

— Да. Они видели следы там, где Лекстер затормозил. Говорят, что он был на своей стороне дороги. Он казался возбужденным, но был абсолютно трезв.

— Где он был до того?

— Это я уточняю, Перри. Когда с ним говорили полицейские, они расследовали смерть Питера Лекстера, а позднее — смерть Чарльза Эштона. У Сэма отличное алиби касательно привратника. Он уехал из дома около девяти и не возвращался.

Эштона убили между десятью и одиннадцатью. А потом допрашивали Шастера. Он дает Лекстеру алиби.

— Вот как?

— Да, — Дрейк кивнул. — Шастер утверждает, что Лекстер был у него в конторе.

— О чем они говорили?

— Шастер отказывается сообщить.

— Очень милое алиби, — презрительно сказал Мэйсон.

— Постойте, Перри, оно, кажется, подтверждается.

— Каким образом?

— Джим Брэндон, шофер. Он был с Лекстером. Отвез его в контору Шастера. Около одиннадцати Лекстер велел Брэндону ехать домой, сказал, что сам приедет позже. Брэндон уехал на зеленом «паккарде». Тогда-то он и видел Кина. Вскоре после одиннадцати.

Мэйсон начал шагать взад-вперед, большие пальцы уцепились за проймы жилета, голова склонилась вперед. Наконец он сказал тихим голосом человека, который думает вслух:

— Значит, Лекстер выехал из дому с Брэндоном, на зеленом «паккарде», а вернулся на эштоновом «шевви». Как же, черт дери, он подцепил этот «шевви»?

— Вот это мысль! — Дрейк весь напрягся.

— Пол, отправьте-ка группу в дом, где жила Эдит де Во. Пусть поговорят со всеми жильцами. Не заметил ли кто из них эту машину перед домом?

Дрейк придвинул к себе бумагу и записал для памяти.

— Человек, который убил Эштона, — сказал он, — сделал это между десятью и одиннадцатью. Потом он должен был взять костыль Эштона и распилить его на куски. Потом он должен был поехать к Эдит де Во… Что ж, если Сэм Лекстер может доказать, что он был в конторе Шастера…

— Если Брэндон видел, как Дуглас Кин нес кота, где же был костыль Эштона? — перебил Мэйсон. — Дуглас Кин его не нес.

— Это так, — задумчиво кивнул Дрейк. — Но Кин, конечно, мог выкинуть костыль в окно, ведь оно было всегда открыто для кота, а потом приехать на машине и подобрать его. Говорю я вам, Перри, вы попали в хорошую историю. Если он не явится, вы окажетесь в луже. Если же явится, его могут повесить, несмотря на все, что вы сделаете.

Зазвонил телефон. Дрейк ответил и сказал:

— Это вас, Перри.

Звонила Делла Стрит. Голос ее звучал взволнованно:

— Скорее возвращайтесь, шеф. Я только что говорила с Кином.

— Где он? — спросил Мэйсон.

— Он звонил из автомата, скоро позвонит снова.

— Узнайте, откуда он звонил, Пол, — сказал Мэйсон, — быстро. А мне пора двигаться отсюда.

Он выскочил на улицу, поднялся по лестнице к своей конторе и побежал по коридору.

— Он собирается сдаваться? — спросил он Деллу Стрит, врываясь в приемную.

— Думаю, да. Он казался мрачным, но в полном порядке.

— Вы его убедили?

— Я сказала ему правду. Что вы делаете для него все возможное, что он просто не имеет права вас предать.

— А что он сказал?

— Посетовал: как скверно, когда мужчина делает то, чего от него требует женщина.

— Ах вы, женщины! — простонал Мэйсон.

Зазвонил телефон.

— Минутку, — остановила Мэйсона Делла. — Знаете, кто дежурит на улице возле конторы?

— Кто?

— Ваш дружок — сержант Голкомб.

Мэйсон нахмурился. Телефон прозвонил снова.

— Это серьезно? — спросила она.

— Да. Они попытаются его арестовать до того, как он отдастся в их руки, и скажут, что он скрывается от закона…

— Алло! — Он снял телефонную трубку.

— Это Дуглас Кин, мистер Мэйсон, — сказал мужской голос.

— Где вы сейчас?

— На углу Парковой и Седьмой.

— Часы у вас есть?

— Да.

— Сколько на них?

— Без тринадцати минут одиннадцать.

— Еще точнее? До секунд. Скажем, двенадцать минут тридцать секунд до одиннадцати.

— Я вам сообщу, когда у меня будет ровно без одиннадцати одиннадцать, — сказал Кин.

— Только точно, — попросил Мэйсон, — потому что…

— Без одиннадцати! — перебил Дуглас Кин.

— Так, — сказал Мэйсон, глядя на свои часы, — ваши отстают на двадцать пять секунд от моих. Но не переставляйте стрелки, я подведу свои. Слушайте: они пошлют за мной хвост, когда я отсюда выйду, надеясь, что я приведу их к вам.

Идите к моей конторе и остановитесь на углу Седьмой — знаете это место?

— Да.

— Ровно в десять минут двенадцатого выйдите из-за угла и вскочите в первый же трамвай, идущий по Седьмой улице. Оплатите проезд, но в вагон не проходите — стойте возле кондуктора. Я буду рядом с трамваем, но не за-; говорю с вами и не подам виду, что знаю вас. Следом поедет девушка в открытой машине с откидным сиденьем. Она будет ехать на той же скорости. Потом она вырвется вперед, и, когда я крикну: «Прыгай!», вы прыгнете на откидное сиденье. Сможете?

— Конечно, смогу.

— О'кей, Дуглас! Могу я на вас положиться?

— Можете. — Голос молодого человека освободился от угрюмых ноток. — Дурака я свалял! Теперь я играю с вами.

— О'кей, — повторил Мэйсон. — Помните: в десять минут двенадцатого.

Он повесил трубку, схватил шляпу и сказал Делле Стрит:

— Вы все слышали. Вы сможете?

Делла Стрит уже надевала шляпку перед зеркалом.

— А как? — спросила она. — Я выхожу первая?

— Нет, первый я.

— А не хотите, чтобы я вывела машину, пока вы дойдете до угла?

— Верно. Голкомб будет следить за мной. Если я сяду в машину, и он сядет. Его машина стоит где-то рядом. Если он подумает, что я иду пешком, он пойдет за мной пешком.

— А что, если вы сядете в трамвай?

— Не знаю. Сколько на ваших часах?

— Я их уже сверила по вашим.

— Умница девочка! Пошли.

Мэйсон пробежал по коридору, вскочил в лифт, и ему удалось, когда он вышел из вестибюля, прикинуться, что он просто гуляет.

Движение было сильное. Мэйсон несколько раз предусмотрительно оглянулся, но не увидел сержанта Голкомба. Однако он знал, что сержант за ним следит. Мэйсон прошел полквартала, остановился у магазина, посмотрел на часы, нахмурился и принялся рассматривать витрину, делая вид, что убивает время. Через минуту он снова взглянул на часы и повернулся лицом к улице. Он сделал несколько шагов, закурил, бросил сигарету и посмотрел на часы в третий раз.

Прямо против того места, где стоял Мэйсон, был островок безопасности. Мэйсон небрежно пошел к перекрестку, словно ему нужно было убить еще несколько минут.

Его часы показывали десять минут двенадцатого.

Мэйсон наблюдал за светофором. На углу появился трамвай. Светофор преградил ему путь. Мэйсон сделал вид, будто собирается перейти улицу, потом, как бы передумав, в нерешительности остановился. Огни светофора переменились. Вагоновожатый позвонил и поехал через перекресток. Когда трамвай проезжал мимо него, Мэйсон посмотрел на заднюю площадку. Дуглас Кин стоял рядом с кондуктором.

Мэйсон услышал топот. Сержант Голкомб бежал к трамваю. Делла Стрит в открытой машине Мэйсона ехала позади трамвая, задерживая поток машин. Как только Голкомб прыгнул в трамвай, Делла подала машину вперед, откидное сиденье оказалось как раз перед Кином.

— Прыгай! — закричал Мэйсон.

Кин прыгнул на откидное сиденье, приземлился на подушки, уцепившись за верх машины. Мэйсон вскочил на подножку. Сержант Голкомб, который опускал плату за проезд в кассу возле кондуктора, закричал:

— Стойте! Вы арестованы!

— Быстрей, Делла, — скомандовал Мэйсон, — проскочите перед носом у трамвая!

Делла дала газ, и машина дернулась вперед. Мэйсон перекинул ногу и оказался у откидного сиденья.

— В полицейский участок, — сказал он Делле.

Делла Стрит даже не удосужилась кивнуть. Она срезала угол, регулировщик засвистел, но она уже проехала полквартала. Правой рукой она нажимала на сигнал, а левой — правила.

Не обращая внимания на поток машин, Мэйсон сосредоточился на Дугласе Кине.

— Рассказывайте, — сказал он, — и не тратьте слов даром. Наклонитесь к моему уху и кричите — я не должен упустить ни одного слова. Скажите мне главное.

— Мне позвонила Эдит де Во. Она уже говорила мне, что видела, как Сэм накачивал угарный газ в батарею. Она просила меня приехать к ней сейчас же. Сказала, что произошло что-то важное. Я поехал. Позвонил у двери, ответа не было, но как раз выходил управляющий. Он открыл дверь, и я вошел, но он меня остановил и спросил, кто я такой и куда иду. Я сказал. Он поколебался, потом вышел из дому. Я прошел по коридору к комнате Эдит де Во. Она лежала на полу. Рядом была дубинка…

— Да-да, — перебил Мэйсон. — Это неважно. Что, дальше?

— Я поехал прямо домой. Кто-то уже побывал там. Один из моих костюмов был закапан кровью. Я сразу и не заметил.

— Это было после того как вы отвезли кота Уинифред?

— Да, от нее я поехал к себе. Там мне передали просьбу Эдит де Во приехать к ней.

— И к Эдит вы поехали из своей квартиры?

— Именно так.

— Много ли прошло времени, пока вы заметили, что ваш костюм запачкан кровью?

— Нет, не очень.

— Что вы тогда сделали?

— Это был какой-то кошмар! Я пытался отмыть пятна, но не смог.

— Почему вы не вызвали полицию, когда увидели, что Эдит де Во убита?

— Я просто голову потерял. Испугался, что меня припутают. Я очень испугался — и попросту убежал. Потом, когда я увидел, что весь костюм испачкан кровью… Ой-ой-ой, кошмар!

— Это вы убили Эштона?

— Конечно, нет. Я его даже не видел.

— Вы поехали туда за котом?

— Да.

— Вы были в комнате Эштона?

— Да.

— Вы что-то искали?

Кин заколебался. Делла Стрит резко повернула машину, чтобы избежать столкновения с грузовиком. Машина вышла из повиновения и задела телеграфный столб. Делла Стрит боролась с рулевым управлением. Пока Делла пыталась совладать с машиной, Мэйсон бросил рассеянный взгляд на мостовую, наклонился к уху Дугласа Кина и спросил:

— Что вы искали, пока были в комнате?

Кин колебался.

— Ну, отвечайте же!

— Да, искал…

— Что?

— Вещественное доказательство.

— Доказательство чего?

— Не знаю. Было что-то странное в том, как Эштон тратил деньги. Джим Брэндон говорил, что у него в костыле бриллианты.

— Вы были в перчатках или отпечатки оставили?

— Должно быть, оставил.

— Слушайте, Кин, а Эштон-то там был? Он был уже мертв? Не скрываете ли вы чего?

— Нет, — сказал Кин. — Не было его. Я правду говорю.

— Вы ушли до того, как он появился?

— Это правда, мистер Мэйсон. Помогите мне!

Делла Стрит совладала с машиной. Перекрестки так и пролетали мимо. Она затормозила перед поворотом.

— Никому не рассказывайте того, что рассказали мне, — предупредил Мэйсон. — Сейчас вы сдадитесь полиции. Говорите только при мне, иначе отказывайтесь от показаний. Это нужно, чтобы не подвести Уинифред. Если вы хоть слово скажете, вы ее втянете. Сможете вы ради нее помолчать?

Юноша кивнул. Машину занесло на повороте, взвизгнули тормоза, и они остановились перед полицейским участком. Мэйсон схватил Кина за руку и потащил его из машины вверх по ступенькам. Когда он распахнул дверь, сержант Голкомб соскочил с подножки трамвая на мостовую и, держа в правой руке пистолет, помчался к входу в участок. Мэйсон проволок Кина по коридору к двери с табличкой «Отдел убийств», распахнул ее и небрежно сказал сидящему за столом человеку:

— Это Дуглас Кин. Он явился отдать себя в руки полиции.

Дверь распахнулась. Сержант Голкомб ворвался в комнату.

— На этот раз вы мне попались, — сказал он Мэйсону.

— На чем? — удивился Мэйсон.

— На попытке к сопротивлению при аресте.

— Я не сопротивлялся аресту.

— Я пытался арестовать этого человека, вы увели его от меня. Неважно, что вы привезли его в участок: я его арестовал до того.

— Человека нельзя арестовать, — сказал Мэйсон, — если он не взят под стражу. После того как его взяли, он может бежать, но человек не арестован, пока он не под стражей.

— Но вы ему помогали сопротивляться, так что я не мог осуществить арест. Вы за это ответите!

— Одно вы проглядели, сержант, — улыбнулся Мэйсон. — Любой гражданин может арестовать преступника, если у него есть основания подозревать, что тот нарушил закон. Дугласа Кина арестовал я.

Сержант Голкомб убрал пистолет в кобуру. Человек за столом сказал:

— Ладно уж, сержант. Мэйсон сдал его.

Сержант Голкомб без единого слова повернулся и пинком открыл дверь. В комнату ворвался газетный репортер. Он схватил Мэйсона за руку.

— Могу я взять интервью у Кина? — спросил он.

— Конечно, — разрешил Мэйсон. — Я вам слово в слово скажу то же, что и Дуглас. Он скажет, что стоит поразительно прекрасная погода для этого времени года, и это все, дорогой мой мальчик, аб-со-лют-но все.


XV


Делла Стрит вела машину, а Мэйсон посмеивался.

— Поверните налево, на Пятую улицу, Делла, — сказал он. — И поезжайте прямо на вокзал.

— На вокзал? — переспросила она.

— В конторе слишком жарко — масса репортеров, фараонов, детективов, прокуроров и прочее. Мне нужен телефон — я пойду на вокзал, пока вы укладываете вещи.

Она искусно объехала неосторожно переходящего улицу пешехода и взглянула на Мэйсона исподлобья:

— Что вы хотите этим сказать? Какие вещи?

— Пару чемоданов, — пояснил он. — Легкий саквояж, если он у вас есть.

— У меня он есть.

— Все ваши нарядные платья. Вы остановитесь в дорогом отеле, и я хочу, чтобы вы хорошо выглядели: надо же сыграть роль!

— Какова же будет моя роль?

— Роль невесты.

— А как же муж? — спросила она, тормозя перед светофором.

— Он там только покажется, а потом его срочно вызовут в город, прервав медовый месяц.

Теперь она смотрела на него спокойными глазами, в которых плясал озорной огонек:

— Кто же будет этот муж?

— Вообще-то я не привык к свадебным путешествиям. — Он наклонился к ней: — Но я сделаю все, чтобы сыграть роль застенчивого жениха на те несколько минут, что мы будем регистрироваться в отеле, а тут меня как раз вызовут в город по неотложному делу.

Ее глаза задержались на его профиле. Впереди огни светофора менялись с красного на желтый, с желтого на зеленый. Протестующий хор автомобильных сирен привел Деллу в чувство. Голос ее дрогнул:

— Можно поверить, что вы сыграете роль хорошо. Но естественно ли для молодожена так внезапно прерывать медовый месяц?

Рев сирен привлек ее внимание к тому, что поток машин справа промчался мимо, а поток слева задерживает она.

— Ах да! — сказала она насмешливо. — Откуда же этим несчастным позади знать, что я — невеста, начинающая свадебное путешествие?

Делла дала газ и помчалась через перекресток с такой скоростью, что проехала полквартала, прежде чем протестующие водители позади осознали, что причина задержки ликвидирована.

Мэйсон зажег сигарету, предложил ей. Она взяла ее, он раскурил для себя другую.

— Извините меня, Делла, — сказал он, — но вы единственная моя знакомая, которой я могу доверять.

— Во время свадебного путешествия? — сухо спросила она.

— Во время свадебного путешествия, — бесстрастно ответил он.

Делла яростно вцепилась в руль, шины заскрипели, машина скользнула налево, к стоянке возле вокзала.

— Вовсе не обязательно по дороге собирать квитанции штрафов за нарушения, — заметил он.

— Заткнитесь! — огрызнулась она. — Я просто хочу собраться с мыслями, к чертям ваши квитанции!

Она снизила скорость, осторожно проехала по улице, тщательно избегая столкновений со встречными машинами, и подъехала к стоянке перед вокзалом.

— Я найду вас здесь? — спросила она.

— Да, — сказал он, — и побольше багажа!

— О'кей, шеф.

Он вышел из машины, обошел ее и остановился на тротуаре, сняв шляпу. Делла сидела очень прямо. Юбку она приподняла, чтобы свободнее было управлять машиной, и ноги ее соблазнительно приоткрылись. Подбородок вздернулся, взгляд стал вызывающим.

— Что-нибудь еще? — улыбнулась она ему.

— Да, — сказал он, — порепетируйте роль невесты в свадебном путешествии и перестаньте называть меня шефом.

— О'кей, дорогой… — сказала она и прижалась к его губам своими. Прежде чем он опомнился, Делла отъехала, машина просвистела точно пуля, а Перри Мэйсон остался стоять на тротуаре, моргая в удивлении. На его губах виднелись следы помады.

Мэйсон услышал, как хихикнул мальчишка-газетчик. Он коротко усмехнулся, вытер губы и устремился к телефонной будке.

Он позвонил Уинифред.

— Порядок, Уинифред, — сказал он. — Ваш друг оказался молодцом. Я так и знал.

— То есть… он на вас вышел?

— Он в тюрьме.

Она перевела дыхание.

— И он там не задержится, — пообещал ей Мэйсон. — Не пытайтесь меня найти. В конторе меня не будет. Я вам позвоню, как только появятся новости. Не делайте никаких заявлений прессе, когда к вам начнут приставать репортеры. Захотят вас фотографировать, позируйте из-за стойки — или перед ней. Если будете себя вести правильно, вашему заведению гарантирована прекрасная реклама.

— Реклама! — презрительно воскликнула она. — Мне нужен Дуглас. Я хочу его видеть.

— Нельзя. Если вас допустят к нему, он будет говорить, а этого не нужно. А может, вас и не пустят. Думаю, что теперь я скоро все выясню.

— Вы ведь не думаете, что Дуглас виновен, правда?

— Молод еще, вот и потерял голову, — рассмеялся Мэйсон. — Не осуждайте его. Все было подстроено.

— Подстроено?

— Конечно.

— Можно мне на вас сослаться, в случае, если… ну, знаете…

— Нет, нельзя. Следующие сорок восемь часов думайте только о вафлях. До свидания. Я спешу на поезд. — Он повесил трубку.

Мэйсон опустил еще монетку и набрал номер агентства Дрейка. Трубку взял сам Дрейк.

— Масса новостей для вас, Перри, — сказал он. — Хотите все узнать по телефону?

— Валяйте.

— Была игра в покер — в том доме, где убита Эдит де Во. Игра шла на том же этаже.

— Ну так что?

— Один из игроков, прочитав об этом убийстве, счел своим долгом сообщить полиции о партии в покер и о таинственном джентльмене, который встрял в игру, говоря, что живет в соседней квартире. Как раз в это время явилась полиция, и у этого человека есть мысль, что тот тип связан с преступлением. Полицейские предъявили ему ряд фотографий, а когда он описал того типа, показали ему вашу фотографию, и он вас немедленно опознал.

— Мораль сей истории, — сказал Мэйсон, — не играй в карты с незнакомыми. И как фараоны? Приняли это всерьез?

— Кажется, да. Сержант Голкомб весьма насторожился. Вы что, Перри, в самом деле там шлялись?

— Не могу же я все время сидеть в конторе, — усмехнулся Мэйсон. — Это было после окончания рабочего дня.

— Д-да. Вам бы надо это знать. Но есть еще забавная подробность. Этот тип опознал другую фотографию — Сэма Лекстера. Говорит, что видел Сэма в коридоре примерно в одиннадцать пятнадцать. Ему устроили очную ставку с Сэмом, и он сразу его узнал.

— А что говорит Сэм?

— Ничего. Говорит только Шастер. Утверждает, что тот мужчина был пьян, что освещение в вестибюле плохое, что Сэма и близко не было, что Дуглас Кин похож на Сэма Лекстера, что тот человек видел Кина, что он был без очков и что он просто лгун.

— И это все, что он сказал? — усмехнулся Мэйсон.

— Да, но дайте ему время — и он что-нибудь еще придумает.

— Непременно. Сэма не арестовали?

— Его допрашивают у окружного прокурора.

— Без Шастера?

— Естественно, и Сэм молчит.

— Они знают, когда была убита Эдит де Во? — спросил Мэйсон.

— Нет. Она была мертва, когда прибыла скорая. У нее был проломлен череп. Смерть наступила незадолго до приезда скорой, но когда был нанесен удар — другой вопрос. Она могла умереть мгновенно. Могла пролежать час или два без сознания. О свадьбе полиция знает. Есть показания Милтона, и Оуфли рассказал все. Венчание происходило около десяти. Игроки в покер пришли к ним и приняли участие в праздновании. Они находились там пятнадцать — двадцать минут. Потом ушли. Оуфли говорит, что ушел без десяти одиннадцать.

— Как-то странно, что Оуфли оставил ее через час после церемонии, — заметил Мэйсон.

— Оуфли чист, — сказал Дрейк. — Полицейские проверили его версию. Он приехал домой минут в пять — десять двенадцатого. Это дает ему полное алиби в убийстве Эштона. Эштона убили ровно в десять тридцать. Четыре или пять человек могут показать, что Оуфли был в квартире Эдит де Во по крайней мере до десяти двадцати, и один человек видел, как он выходил из дома за несколько минут до одиннадцати.

Экономка видела, что он явился домой в десять минут двенадцатого.

— Мог Оуфли ударить Эдит де Во по голове перед уходом?

— Нет, в одиннадцать она была жива. Она постучала к соседям, которые играли в покер, и попросила спичек.

— Любой мог войти в квартиру к Эдит де Во в тот вечер, — задумчиво сказал Мэйсон. — У нее даже прием мог быть.

— Естественно, — сказал Дрейк. — А если учесть то, что она рассказала о Сэме Лекстере… Для Сэма все выглядит скверно. Единственное его алиби — то, что он был в конторе Шастера, когда был убит Эштон. Теперь выяснилось, что Шастер перепугался, когда Берджер отдал распоряжение эксгумировать тело Питера Лекстера, так что позвонил Сэму и вызвал его к себе в контору.

— А насчет того «шевроле» что-нибудь выяснилось? — спросил Мэйсон.

— Не могу доказать, что это тот самый «шевроле», — сказал Дрейк, — но человека два заметили старый «шевви» перед домом, где жила Эдит де Во, около одиннадцати. Один свидетель вспомнил, что за ним как раз стоял новенький «бьюик», и он запомнил машины по контрасту.

— Не могли бы вы добиться, — медленно сказал Мэйсон, — чтобы полиция спросила Сэма Лекстера, как случилось, что он выехал из дома в зеленом «паккарде», а вернулся в «шевроле» привратника?

— Я уже пытался — это бесполезно. Лекстер молчит.

Он делал таинственные намеки на какую-то замужнюю женщину, с которой провел часок после того, как уехал от Шастера. Он не желает портить ее репутацию.

Мэйсон от души рассмеялся:

— Господи, неужели Шастер еще не протер до дыр это алиби? Им пользуются все его клиенты последние десять лет.

— Иногда у присяжных это проходит, — напомнил Дрейк. — Но в любом случае это может облегчить участь Дугласа Кина, если вы правильно этим воспользуетесь. — Воспользуюсь, — мрачно пообещал Мэйсон. — А как машина Кламмерта? Вы что-нибудь нашли?

— Кое-что. Я обнаружил, что Уотсон Кламмерт купил «бьюик-седан». Его номер — ЗД 44–16. Номер двигателя я не узнал. Тридцать пятая модель.

— У вас есть описание внешности этого человека?

— Нет. Но я над этим работаю.

— Хватит работы. Бросьте Уотсона Кламмерта. Соберите своих людей, прекратите расследование. Вы отлично поработали, Пол. Теперь можете немного поспать.

— То есть вам больше ничего не нужно?

— Ничего. Для вас дело закончено. Дальнейшее расследование только вызовет тревогу.

— Что ж, вы свое дело знаете, Перри, — не спеша сказал Дрейк. — Да, вот еще. Я узнал в управлении: полиция собирается провести предварительный допрос Дугласа Кина, и они хотят вызвать Сэма Лекстера как свидетеля. Они его спросят, где он был во время убийства. Лекстеру придется выбирать — назвать женщину или сесть в тюрьму за неуважение к суду.

— При данных обстоятельствах он, вероятно, отправится в тюрьму за неуважение к суду и вызовет сочувствие прессы, — сказал Мэйсон. — Еще что-нибудь?

— Эштон замешан во всяких делишках, — сообщил Дрейк. — Детективы начинают думать, что его уличили в присвоении денег Лекстера. Это значит для вас что-нибудь?

— Еще бы! Конечно. Это все меняет. Все дело теперь вращается вокруг Эштона, — ответил Мэйсон.

Пол Дрейк задал еще какой-то вопрос, но адвокат притворился, будто не слышит, и сказал:

— Ну, я пошел на поезд, Пол. Пока.

Он повесил трубку, взглянул на часы и направился к ближайшему киоску, где продавали товары в дорогу. Купил несколько сумок и предметов туалета, потом пошел на телеграф и отправил телеграмму, адресованную Уотсону Кламмерту в отель «Билтмор», Санта-Барбара.

«ВАШИ НЬЮ-ЙОРКСКИЕ ПАРТНЕРЫ МЕЖДУГОРОДНЕМУ ТЕЛЕФОНУ СОВЕТУЮТ НОВУЮ ОТРАСЛЬ ПРЕДЛОЖЕННОЕ ВАМИ ПРЕЖДЕ ПОГИБЛО ТЧК ВАМ СОВЕРШЕННО ОБЯЗАТЕЛЬНО БЫТЬ КАК МОЖНО СКОРЕЕ ТЧК ПОЖАЛУЙСТА ЗАКАЖИТЕ САМОЛЕТ ИЗ САНТА-БАРБАРЫ В ЛОС-АНДЖЕЛЕС И ТАМ ПЕРВЫЙ ТРАНСКОНТИНЕНТАЛЬНЫЙ САМОЛЕТ ВОСТОК ЛУЧШЕ СКРЫТЬ ПОЕЗДКУ ОТ ПРОТИВНИКА БИЛЕТЫ ПРИОБРЕТАЙТЕ ВЫМЫШЛЕННЫМ ИМЕНЕМ ЖДУТ ВАШЕГО ПРИБЫТИЯ».

Без колебаний Мэйсон подписал телеграмму именем юридической фирмы, пользующейся высокой финансовой и политической репутацией, ведущей только выгодные дела по утверждению завещаний. Заплатил за телеграмму и проследил, чтобы ее отправили. Взглянул на часы, потянулся, зевнул и снова пошел к телефонной будке. Нашел в справочнике телефон и адрес офиса Гамильтона Берджера, позвонил в телефонную компанию и сказал:

— Прошу вас, я хочу отправить телеграмму.

— Кому телеграмма? — спрос