Book: Купель Шантунга



Часть 4. Купель Шантунга

Глава 1. Присядем на дорожку

15-17 декабря 1904 г. Порт-Артур, в море у Чемульпо.


15 декабря в море вышли два отряда крейсеров русского флота. Первыми в ночную темень за тральным караваном выскользнули вспомогательные крейсера "Рион", "Ангара" и "Лена", а в рассветном тумане за ними убежала "летучая четверка" под флагом Грамматчикова. Выход кораблей не остался незамеченным как агентурной разведкой противника, так и дозорными миноносцами, к счастью для которых с кораблей второго крейсерского отряда их, похоже, не углядели. На самом же деле командиры шеститысячников имели инструкцию до выполнения первой части плана похода, в бой, по возможности, не вступать, хотя грохнуть пару ненавистных "ночных крыс" руки чесались у всех. Но что поделаешь, ведь на корме всех трех крейсеров типа "Богатырь", прикрытые только тентом от посторонних глаз, ждали своего часа по сорок гальваноударных мин. Их якоря были дооборудованы колесными тележками для удобства постановки с рельсовых направляющих на ходу корабля. И любой малокалиберный снаряд с японского миноносца мог наделать таких дел…

Отправка Макаровым в море семи крейсеров, обладающих максимальной дальностью плавания не сулила ничего хорошего японскому судоходству. Именно поэтому купцам было впервые за войну официально предложено задержаться в портах до особого распоряжения, хотя Того отметил про себя, что этот ход Макарова он предвидел, и не зря недавно сформированный конвой в Чемульпо повел Камимура со своими пятью кораблями. Все девять транспортов были забиты "под завязку" снарядами, патронами, провиантом, зимней формой и инженерным имуществом. Кроме того на судах удалось разместить 2 пехотных полка со средствами усиления. На один из транспортов, 5-ти тысячетонный "Кавакура Мару", перегрузили сорок пулеметов, доставленных из САСШ на пароходе "Президент", пришедшем в Иокогаму десять дней назад. Туда же поместились и два воздухоплавательных парка, которые так остро требовались генералу Ноги.

В Хиросиме грузился еще один конвой, который Камимуре предстоит провести следом. На его судах размесятся три полка пехоты, полевая артиллерия, боеприпасы и зимнее обмундирование. Откладывать выход каравана так же недопустимо, армия срочно нуждалась в этих грузах. Контрнаступление Великого князя Михаила и его гвардейцев мало было просто остановить. Нужно сделать перешеек непроходимым рубежом для царской гвардии, дабы войска маршала Оямы могли продвигаться в Маньчжурии не опасаясь удара в спину. Сейчас именно от успеха запланированного им упреждающего удара по войскам Гриппенберга зависит сможет ли Япония достойно выйти из этой войны. Армия должна реабилитироваться, и флот обязан помочь ей в этом, удержав в своих руках коммуникации между метрополией и Кореей.

Вице-адмирал Камимура не видел поводов сомневаться в том, что он, если что, сумеет эффективно прикрыть конвой от русских крейсеров: вспомогательные просто не рискнут приблизиться, а если сунется 23-х узловая четверка, что-ж ему такой разворот событий будет только в радость. Особенно если попадется "Богатырь" со Стемманом. После Окинавы он ненавидел его чуть ли не больше чем "Варяга". Конечно, если бы пришла телеграмма еще и о выходе Рейценштейна, возник бы повод для серьезного размышления. А если бы снялись с якорей Руднев или Макаров, пришлось бы немедленно отходить домой или на Пусан: тыла в лице броненосцев Того у Камимуры сегодня не было. Первая эскадра занималась текущими ремонтами и школила влившуюся в экипажи молодежь — ряд ценных специалистов — офицеров и старшин — пришлось отправить в Аргентину для укомплектования новых кораблей. Ох, скорее, скорее бы уж, подошли эти подкрепления из Латинской Америки. Ведь среди них и эльсвикская "Эсмеральда", теперь "Суво" — мощный броненосный крейсер, несущий 2 8-ми и 16 6-тидюймовых орудия, способный догнать и уничтожить любой русский бронепалубный крейсер. А для того, чтобы окончательно снять проблему пяти русских быстроходных крейсеров первого ранга, в дополнение к "Кассаги" и его систершипу закуплены так же чилийские "Бланко Энкалада", "Чакабуко" и аргентинский "Буэнос-Айрес", теперь "Тоне", "Тикума" и "Такасаго" соответственно.

При всем уважении выбора типа японского большого крейсера руководством морского министерства и флота, в его, Хикондзе Камимуры, понимании именно британский тип броненосного крейсера, особенно корабли серии "Гуд Хоуп" были идеальной боевой машиной. Имея два мощных башенных орудия в оконечностях, многочисленную сренюю артиллерию и 24 узла хода, эти океанские красавцы могли запросто уйти от сильнейшего противника, и без проблем уничтожить любого слабейшего. Конечно, они были больше чем на треть крупнее "Ивате" и в два раза дороже, но фирма Армстронга доказала, что и в семь с небольшим тысяч тонн можно вписать их "экономичный" аналог, чем, собственно, и была вторая чилийская "Эсмеральда" (первая, как известно уже давно служит в японском флоте под именем "Идзуми").

Вообще говоря, ситуация после прорыва в Артур русской 2-ой эскадры и владивостокских крейсеров, осложнилась чрезвычайно. Ведь явись они под Чемульпо или Пусан всем флотом, мы просто не смогли бы оборонять этоти порты, — вспоминал штабные расчеты Камимура, — Но, во-первых, стоит им залезть на рейд, и у нас появится возможность результативной атаки с использованием миноносцев. Во-вторых, ремонтной базы там нет, так что Макаров на это вряд-ли решится. Но главное, что свободных армейских сил для десанта и удержания этих портов у них пока тоже нет. Болтаться в море у входа и жечь уголь подвергая себя перспективе ночных неприятностей? Это тоже вряд-ли…

Остается только проверенный опытом путь, по которому шли и мы блокируя Порт-Артур — набеги миноносцев, брандеры и мины. И при всем этом грузы в Артур все-таки приходили. Учитывая важность корейского порта командующий уже перебросил туда два отряда номерных миноносцев и мелкосидящие канонерки. Чтобы отбиться от немногочисленных русских истребителей, этого должно хватить, а уж засечь где они вывалили мины, а потом организовать траление тем более. От серьезного же противника они уйдут на мелководье за острова. Конечно, у русских есть еще три крейсера типа "Новик"…

Но вот парадокс, ни русских эсминцев, ни "Амура", ни "Новиков" пока что у Чемульпо не было замечено, не подходили и крупные корабли. Даже вспомагательные крейсера пока все торчат у Артура и Дальнего.

И это после того, как они действительно красиво переиграли нас, приведя без боя в крепость свою балтийскую эскадру и армейский конвой. Возможно, что именно скорость этого перехода и спутала карты штабу Соединенного флота. К сожалению, его офицеры сразу не поверили информации англичан о том, что Чухнин идет догружая уголь со специализированных пароходов прямо на ходу, и может появиться на театре не в январе, как мы просчитывали, а парой месяцев раньше. Именно к февралю, в расчете на худший вариант — прорыв Чухнина, должны будут прибыть наши подкрепления: закупленные в Англии и Южной Америке корабли. И хотя англичане через посредничество турок отдали нам вместо двух строящихся мощных броненосцев пару своих "стандартных" "Лондонов", главным было то, что они успевали прийти вовремя. Должны были успеть. Теперь же флоту предстоит пару-тройку месяцев продержаться в условиях вражеского превосходства.

К счастью, русские пока не торопятся с попытками его реализовать. Может быть они ожидают, что Микадо запросит мира, если они очевидно пока стали сильнее на море? О, это было бы прекрасно! Объединенному флоту сейчас так важно выиграть время. Ведь броненосцы "Кашима" и "Катори", броненосные крейсера "Сойя", "Ивами", "Танго", "Ики" и бронепалубный "Такасаго" уже два дня как покинули Санта-Крус. Спасибо англичанам. Кажется союзники теперь готовы оказывать нам не только дипломатическую, финансовую и техническую поддержку. Британские корабли в Тихом океане получил приказ отконвоировать нашу новую эскадру до Йокосуки, а в случае попытки русских помешать этому, действовать всеми доступными способами. По имеющимся данным броненосные крейсера "Кинг Альфред", "Левиафан", "Гуд Хоуп", "Дрейк" и бронепалубный гинант "Пауэрфулл" встретят наших после прохождения ими мыса Горн. В связи с этим генштабисты даже предлагали такое нападение русских инсцинировать, или даже слить им информацию о перегоне. Что только не придумаешь, чтобы заставить Британию выступить на нашей стороне! Однако штаб объединеного флота отмел все эти идеи. Нам сейчас нужно потянуть время, а не провоцировать противника.

У островов Хуан Гильермос к этим кораблям присоединятся "Хидзен", "Суво", "Тоне" и "Тикума". Затем им предстоит переход вдоль американского побережья на Гавайи, а уж оттуда северным маршрутом в Японию. Впереди почти 15000 миль пути. Но если это время использовать с умом, то машинные команды вполне освоят механизмы своих кораблей, а остальные моряки разберутся со своими заведованиями. Сейчас на каждом корабле будет около 400–500 человек, это с учетом ожидающих в Аргентине. Так что костяк экипажей к моменту прихода в Японию будет вполне сплаван, а возможно, если ускоренная учебная программа в Этадзиме позволит, то часть экипажей мы доукомплектуем еще в океане. Пусть, пусть русские спят в Порт-Артуре подольше…

Как часто бывает, когда думаешь о чем-то, чего очень хочешь, Хикондзе Камимура сглазил. Русский флот пришел в движение. И движение это не предвещало японцам ничего хорошего.

Когда поступила информация о выходе русских крейсеров, караван проделал уже почти три четверти пути от Кагосимы до Чемульпо. До причалов оставалось около 120-ти миль. Немного поразмышляв, Камимура решил, что подойти к порту лучше всего завтра часов в 11 утра — хватит светлого времени и на ввод транспортов, и на то, чтобы отогнать русские крейсера, если кто-то из них вздумает ловить транспорты на входе в гавань. Поэтому он передал флажным сигналом своим подопечным — ход 7 узлов, "Ивате" и "Идзумо" расположил слева от колонны купцов, "Токиву" и "Якумо" справа, а сам на флагманском "Фусо" возглавил процессию. Так, пожалуй, надежнее, мало ли что…

Предчувствия его не обманули. За два часа до подхода к створам чемульпинских фарватеров Камимура практически одновременно получил два известия. Первое телеграфом — охрана рейда доносила о набеге русских бронепалубных крейсеров и утоплении ими одного дежурного миноносца. Второе известие принес ему слух — вдалеке, впереди по курсу была слышна частая орудийная пальба. Глаза же, к сожалению, пока ничего подсказать не могли. Утренняя туманая дымка, хотя и неплотная и лежала полосами, но видимость ограничивала до двух — двух с половиной миль. По прошествии минут десяти канонада впереди прекратилась.

Перестроив свои корабли клином с "Фусо" во главе, Камимура приказал командирам быть готовыми к открытию огня и поднять стеньговые флаги. Транспорты стараясь держать подобие строя двух колонн как стадо овец на заклание плелись за броненосным клином. Все, кто только мог на кораблях и судах нервно вглядовались в туманную дымку впереди, но ничего не происходило. Пять, десять, пятнадцать минут… Туман постепенно редел, лениво приподнимаясь… Напряжение уже зашкаливало за предел нормального восприятия окружающего, вот-вот должна была наступить развязка.

Нервы были взвинчены у всех. Не был исключением и сам адмирал. Камимура оперся на поручень мостика сжав его так, что заболели пальцы. Если сейчас корабли русских вывалятся из тумана под его пушки, есть прекрасный шанс одного-двух расстрелять в упор, если серьезно повредить первыми же выстрелами главного калибра. А для его "Фусо", то и среднего. Но если выбросить первые залпы в воду, все может кончиться очень и очень плохо. Он прекрасно осознавал, что при видимости менее тридцати кабельтов у быстроходного бронепалубника есть шанс подскочить на минный выстрел даже к броненосцу. Пусть это и будет почти гарантированным самоубийством, но такой размен сделает честь и вечную славу любому крейсерскому командиру на него решившемуся. А тут в тумане бродит не один такой крейсер, и не один такой командир, а скорее всего вся четверка…

Но начать отход… Перед заведомо слабейшим врагом, да еще подставить ввереный ему конвой! На такое Камимура пойти не мог. И в этот момент на концевом транспорте истошно взвыла сирена.

В юго-западной части горизонта туманное молоко приподнялось достаточно высоко, чтобы из него проявились два трехтрубных силуэта, идущих расходящимся с японцами курсом и уже подходящих слева к кильватерным следам японских кораблей…

Забухали пристрелочные выстрелы с "Ивате". "Идзумо" без команды флагмана резко ускорился выходя систершипу под нос. Это делалось, конечно, для того, чтобы так же вступить в бой, ибо пока "Ивате" перекрывал ему директрису своим корпусом. Здесь их догнал сигнал Камимуры: "Ивате" и "Идзумо" преследовать. Контакт с транспортами не терять". Плавно набирая ход броненосные крейсера синхронно начали ложиться на курс догона.

В сторону русских кораблей полетели и снаряды "Якумо", сбросившего скорость убирая таким образом с визиров своих прицелов концевого купца. У борта которого вдруг взбухли два всплеска воды от русских снарядов, по целику направленнх в "Якумо" но давших существенный недолет. Третий снаряд пристрелочного полузалпа "Олега", а это именно он шел в кильватер "Богатырю", вломился в кормовой трюм "Цуруга Мару" где взорвался и поджег тюки с шинелями и ящики с армейской зимней обувью в тот самый момент, когда первый десятидюймовый снаряд "Якумо" вздыбил огромный фонтан воды метрах в ста от форштевня "Богатыря". Так начался второй бой у Чемульпо. Или "Русская рулетка в тумане", как, с легкого словца Добротворского в нашем флоте неофициально зовется это сражение за конвой между четырьмя нащими бронепалубниками и таким же количеством броненосных корейсеров у японцев. Но с одним существенным добавлением у последних в виде быстроходного броненосца…

Прекрасное описание этого боестолкновения, сведшегося к нескольким попыткам русских крейсеров прорваться к транспортам со стороны кормовых курсовых углов японского походного ордера, дано в книге адмирала Моласа "Русско-японская война: дневник начальника штаба ТОФ". В ходе этих не слишком настойчивых наскоков с нашей стороны Камимура смог довольно успешно силами своих пяти броненосных кораблей оборонять караван, полным ходом, не соблюдая строя, устремившийся ко входу в спасительную гавань. Спасительную до того момента, как первые три транспорта, а затем и еще два подорвались на русских минах, выставленных за три часа до этого тремя крейсерами Грамматчикова перед самым входом на Чемульпинский фарватер.

Русские командиры определенно сочли этот результат удовлетворительным. Поэтому в два часа пополудни силуэты их кораблей окончательно растаяли на горизонте, оставив Хикондзе Камимуру перед печальной необходимостью заняться спасением тех и того, что еще можно было спасти с трех затонувших пароходов, одного почти на половину выгоревшего и двух полузатопленных, кое как приткнувшихся к отмели у острова Идольми. Причем между его кораблями и этими несчастными располагалось минное поле…

****

Очередной военный день тихоокеанского флота и крепости Порт-Артур подошел к концу на удивление мирно. Японцы уже четвертые сутки не тревожили флот и базу своими минными силами. В салоне стоящего в противоминном коробе "Громобоя" было тепло и уютно, чуть слышно журчала вода в трубках обогревателей, тикали большие круглые часы на переборке над входом, показывая десять минут за полночь. Корабль погружался в дремоту, заступившая вахта, старалась не тревожить сна товарищей.

Руднев, умастившись в кресле за большим письменным столом, мысленно перебирал итоги многодневной выматывающей работы. Флот стал флотом, и начал активные действия. Вчера в море ушли Грамматчиков и Засухин. Первому поручено для начала заминировать подходы к Чемульпо и провести демонстрацию у Пусана, а второму встретить в архипелаге Люхэндао немецкие транспорты со снарядами, перегрузить этот опасный груз в свои трюмы и, присоединив в Шанхае транспорты с углем и провизией, по телеграмме комфлота выйти в Артур. В ближнем охранении конвоя пойдет прибежавший к тому времени от Кореи "летучий" отряд Грамматчикова.

Значит близится и наш час. И хотя Макаров пока никак не отреагировал на его, Руднева, предложения относительно идеи использовать этот конвой в качестве приманки для Того, Петрович понимал, что выход линейных сил на встречу транспортам и крейсерам эскорта состоится при любом раскладе. Завтра он сможет со спокойной совестью доложить комфлоту о том, что вторая броненосная эскадра к походу и бою готова. Пришлось помучиться с "Пересветом", долго не ладилась отрядная стрельба у Небогатовского отряда, и маневрировали двумя отрядами поначалу "на троечку", но, сегодня, это уже позади, Николай Иванович с "Пересветами" довольно лихо управляется.



Вполне окреп после приступа тропической лихорадки командир "Победы" Василий Максимович Зацаренный. Болезнь обострилась после его купания в холодной воде в утробе броненосца, когда он личным примером возглавил борьбу за спасение корабля, подорвавшегося у Тигровки. Повезло. Вадик как-то совершенно случайно еще "в той" жизни трепанул, что у него был курсовик именно по этой гадости. Подсказал телеграммой, что у китайцев давно есть порошки от изводящей каперанга дряни… Нашли, отпоили, и теперь он почти как огурчик. Слава богу… И Макаров рад, оказывается они дружны еще с Черного моря.

Вписался в компанию и командир "Осляби" Владимир Иосифович Бэр. Кстати, очень хорошо, что сделал правильные выводы из того полунамека Руднева, который получил еще во Владивостоке. На броненосце теперь полный порядок в умах, и в "драконах" у команды командир не ходит. Это тем более хорошо, что по цензу и заслугам он без пяти минут контр-адмирал…

Так. А это кого еще принесло? Я никого, собственно, не жду. Командиры разъехались два часа как, все мы обговорили, но… Чей-то катер пропыхтел же мимо? И при этом замедлялся… Ага, кто-то все-таки пожаловал. Вахтенный начальник сейчас Руденский. Да, Дмитрия Петровича голосок слышу и… Ну, да! Сам. Степан Осипович!

Буквально через несколько секунд за дверью раздались быстрые шаги, и когда Руднев отклиткнулся на несильный но настойчивый стук своего вестового Чибисова, тот с характерным нижегородским оканьем протараторил:

— Ваше высокопревосходительство, Всеволод Федорович! Простите за беспокойство, но адмирал Макаров на борту, сюды жалуют…

— Спасибо, братец! Я сам уже понял, иду. Да, Тихон, голубчик! Чаю там приготовь нам с печеньем. И варенья, что мы с товарищами командирами с вечера не доели. Стыдно, но не готовились мы… — отозвался Руднев быстро проходя в свою каюту, где висела на плечиках в шкафу форменная тужурка, а в изголовье кровати валялась… Нет, конечно же, чинно лежала его адмиральская фуражка.

— Всеволод Федорович, друг мой, где вы от меня прячитесь? — прозвучал в кают-компании знакомый доброжелательный басок…

— Здравия желаю, Степан Осипович, — приветствовал Руднев Макарова у двери в салон.

— Здравствуйте, здравствуйте, и без церемоний, ладно, Всеволод Федорович? Вы уж меня простите за незваное вторжение…

— Всегда милости прошу, но, что это Вы так вдруг? Простите ради Бога, разносолов на ночь глядя особых уже и нет, поели каперанги… Или, что? Опять плохи наши дела?

— Тьфу, типун на язык! Как будто я не могу к Вам просто в гости покалякать заглянуть, — с хитрецой улыбнулся Макаров, — Причем инкогнито. Мой флаг на "светлейшем" остался, а ваших офицеров я просил никакой суматохи не поднимать. Да, а Вы как чай-то пьете? По новомодному из нагревателей, или по-нашенски, из самовара?

— Из нагревателей, конечно…

— А почему же "конечно"? А ну-ка, заносите ЕГО!

Дверь кают-компании широко отворилась, и в нее вплыл громадный десятиведерный самовар, который с пыхтением несли два матроса в сопровожднии лейтенантов Дукельского и Егорьева. На отполированном до блеска бронзовом боку технического чуда российской чайной церемонии блестела свежей гравировкой надпись: "Доблестному экипажу и кают-компании крейсера 1-го ранга "Громобой" от экипажа и кают-компании эскадренного броненосца "Князь Потемкин-Таврический".

— Это Вашему кораблику с намеком подарок, Всеволод Федорович, — рассмеялся Макаров, — Мои на "светлейшем" прознали про ваше "Громобоево" с "Варягом" побратимство. Вот и заставили меня везти презент, мне то уж Вы не откажете, так ведь? Традиции, тем более такие, во флоте нам ох как надобны.

— Здравия желаем, господа адмиралы!

— Здравствуйте, Николай Дмитриевич! Рад вас видеть, Илья Александрович! Эх, просил ведь, чтобы Дмитрий Петрович вас не будил, не беспокоил, — приветствовал Макаров вошедших командира крейсера Дабича и старшего офицера Виноградского, — но, вижу служба на крейсере налажена, если вас невзирая на указание комфлота с коек подняли. Я тут посекретничать с Всеволодом Федоровичем задумал, вы уж меня простите. Но раз уж разбудили "громобоево" начальство… Давайте-ка все по чайку! Я ведь к самовару еще и плюшек наших "потемкинских" захватил. Прямо с камбуза, не остыли еще. С маком! И можно грамм по сто чего покрепче, за успех Грамматчикова.

— Уже есть сведения от Константина Александровича?

— Да, часа два назад шифротелеграмму через немцев передал, что он сейчас в Циндао бункеруется, и жестянкой занимается после боя с Камимурой…

— Что! Как с Камимурой!

— У Чемульпо? В море? Все ли целы?

— Точно. У Чемульпо. Встретил его с конвоем буквально сразу же после того как свалил мины и утопил соглядатая в виде номерного миноносца, а потом и еще одного. Японцев было пятеро. Причем их адмирал шел на новом английском броненосце типа "Трайэмф". Из интересного — у "Якумо" вместо башни на корме под щитом пушечка дюймов в 10 — 11, а "Адзумы" с ними опять не было. Повезло, конечно, что не прямо японцам под главный калибр из тумана вышел.

Ну, а потом прекрасно провел бой. На эффективную дистанцию не подходил, но задергал Камимуру изрядно. Под конец тот строем фронта за нашими погнался, и в это же время транспорта его вылезли на мины! Сколько подорвались, кто потоп, за дальностью не видели, так что пусть разведка доносит. У самого несколько попаданий в "Аскольд" и "Олегу" пару раз попало. Серьезных повреждений нет, слава Богу. Но шестерых матросов отпели. Так что, давайте помянем воинов российских, господа офицеры…

****

Глубоко за полночь два адмирала затворились в салоне "Громобоя". Макаров достал из кожаного портфеля несколько сложенных пополам листков бумаги, неспеша расправил, и, казалось, углубился в чтение того из них, где на полях виднелись многочисленные пометки, сделанные синим химическим карандашом. Руднев без труда узнал в этом документе свою докладную записку, поданную на имя командующего еще две недели назад. Записку, где были изложены его, т. е. Петровича мысли о том, как вызвать Того на бой и не дать ему уйти в случае угрозы поражения, как это он уже однажды сделал. Судя по всему, Макаров изучил его предложения по тактике борьбы с Объединенным флотом на современном этапе истории не просто тщательно. Обилие пометок на полях говорило само за себя.

— Итак, если не рискнем всем, значит ничего и не выиграем… Так я Вас понимаю, Всеволод Федорович? — кресло скрипнуло, Макаров потянулся вперед и положил бумаги на стол. После этого командующий откинулся на спинку, скрестил руки на груди и глубоко вздохнув полуприкрыл глаза. При этом чем-то неуловимо напомнив Петровичу скульптуру медитирующего Будды. Было ясно, что он вновь, в который уже раз продумывает расклад будущей баталии, и все-таки не готов пока принять окончательное решение.

— Степан Осипович, полагаю, что Хейхатиро-Сан на любой, даже самый искусный блеф уже не поведется. Его установки понятны. Теперь он рискнет на генеральное сражение только при особых обстоятельствах. А именно, если будет видеть если не перевес, то хотя бы равенство в силах, плюс сильнейший стимул для боя именно здесь и сейчас. Проводка нашего конвоя с продовольствием, углем и боеприпасами — это стимул. Отсутствие первых двух наших броненосных отрядов — некоторый перевес в силах. У него и у нас будет по 7 броненосцев и 5 броненосных крейсеров. А пока мы его держим…

— Держите!? Всеволод Федорович! Без шести лучших броненосцев он вас с Григоровичем побьет! У Ивана Константиновича опыта эскадренных боев нет пока, маневрировать вам из-за разных скоростей предстоит отдельно… Раскатает в пух и прах по одному, если любая невязка случиться, и мы с Чухниным к вам не поспеем. У него пять первоклассных линкоров да "Трайэмф" этот, окоянный, а к моменту боя, глядишь и второй в строй введут, хотя тот-то уже, вашими стараниями, послабже будет… А у Вас из 7-ми — три "Пересвета", да "великий" "Сысой"!

Того, это не Камимура, хотя и тот тоже адмирал грамотный и справный. Но поверьте моему опыту, если бы у Кадзимы на мостике "Идзумо" стоял Того, так просто вы бы не отделались! Уж я то это на своей шкуре понял… Как только у Вас "Рюрик" вывалился, наплевал бы он на Ваш "ослябский" поход и двинулся бы старика добивать… Вы к нему, что и требовалось… Сцепиться, пару крейсеров вам стреножить, через три часа Дева подойдет, и… Слава Богу, что Камимура — не Того. Хейхатиро-Сан, как вы этого супостата называете, от главной цели — уничтожения противостоящей морской силы — ни за что бы не отказался.

Вот Рейн Ваш, кстати, если все хорошо пойдет, может вырасти и повыше его… И меня, то есть нас с Вами… Правильно Вы его приметили и вовремя, таких офицеров растить надо, как алмазы гранить потихоньку. Да, характерец… А Ушаков, Де Рюйтер, Сюффрен или сэр Горацио агнецами были, что ли? Так? Я вот, между делом, подумываю, что бы он сегодня поутру вытворял, окажись на месте Грамматчикова? Нет, конечно, Константин Александрович прав был абсолютно, план операции под срыв подводить было нельзя. Но жаль, что нас там на мостике не было, ведь на месте всегда виднее…

Так вот: в том планчике, что Вы представили, все будут решать часы, может статься, что минуты, а между нами изначально, на старте, около двухсот миль, а то и поболее. Та еще задачка у нас получается.

Григорий Павлович, кстати, ситуацию видит несколько иначе. Взгляните-ка на его записку… Он там все просто по полочкам разложил. "Первое: создать маневренную базу на Элиотах. Второе: ликвидировать маневренные базы и порты снабжения армии противника в Корее, затем блокировать ее побережье, тем самым оставив японскую армию на материке без снабжения. Если СФ сделает попытку помешать нашей атаке на Пусан — дать генеральное сражение в котором разбить противника. Если Того не осмелится нас атаковать, тогда — третье: Всем флотом встретить и гарантированно привести в крепость конвой со снабжением и снарядами. Четвертое: к моменту прихода японских подкреплений довести выучку флота до максимально достижимого уровня, отработав и применение минных сил в дневном эскадренном бою. Пятое: в связи с изоляцией японской армии на материке их флот получив подкрепления сам будет вынужден немедленно искать боя при соотношении 11ЭБР (возможно 13) и 6БрКр у нас против 8ЭБР и 12БрКр у них. Пользуясь нашей лучшей выучкой и преимуществом в наиболее живучих судах — броненосцах, разбить противника в генеральном бою, в первую очередь выбив его наименее устойчивые в боевом отношении корабли — броненосные крейсера…"

Что скажете, Всеволод Федорович?

— Вице-адмирал Чухнин как всегда скурпулезен и академичен. И свою уверенность в том, что мы при должной подготовке непременно разобьем даже превосходящего нас числом противника он высказывал неоднократно. Несомненно, что предложенный им вариант вполне может привести к желательному нам результату. Кстати, насколько я понимаю, Иессен, Молас и Витгефт поддерживают именно такой план… Да, успех скорее всего будет. Того деваться некуда, его заставят сражаться как только подкрепления будут здесь. И мы его побьем. Весной. Самое позднее в начале лета. К этому времени еще Куропаткин, как Вы помните, гарантировал выигрыш сухопутной компании. Но есть одно "но", даже два…

— Какие?

— Внутриполитическая ситуация в России весьма нестабильна. Вы сами это знаете. И несмотря на ужесточение цензуры и законодательства социалисты всех мастей агитации своей не прекратили. Не дай бог их антивоенные и подстрекательские лозунги приведут к чему-то серьезному. Не до войны в Зимнем будет, и джокер уйдет японцам. Это первое. А второе — давая время англичанам и американцам осознать, каким крахом может закончиться для их выкормышей эта авантюра, мы сами себя приближаем к повторению Берлинского конгресса. Или даже прямого военного вмешательства. Время, в моем понимании, жестко работает против нас. С каждым днем их вложения в Японию растут, а ведь долги-то должен отдавать дееспособный заемщик, а не разгромленный и обобранный вчистую калека… Так что наша задача — заканчивать с этим как можно скорее. Как Вы считаете, Степан Осипович?

— Помните, Всеволод Федорович, что однажды сказал об офицерах английского флота Питт-старший, — неожиданно вопросом на вопрос ответил Макаров.

— Затрудняюсь… А когда именно? По какому поводу?

— Повода-то и я не помню, но сказал он примерно так: "Всякий командир британского корабля в чужом порту есть наш дипломатический посланник!" Хорошо сказал. Кто-то поймет, что мол батарея пушек с моря — лучшая дипломатия. А кто-то догадается, что каждый командир корабля, каждый адмирал, должен оценивать перспективу своих действий с точки зрения политической целесообразности для своей страны. Таких догадливых у нас мало, к сожалению. А чтоб этому в корпусе или даже в академии у нас учили… Так ведь лоб расшибить доказывая можно! Жизни никакой не хватит! Не поймут-с…

Конечно Григорий Павлович — кремень. Настоящий моряк. Флотоводец от Бога. И, между нами говоря, у нас лучший. Поэтому я его сразу на первую эскадру и поставил. Он как бульдог — вцепится, не оттащишь. Но политика — это не его.

Макаров помолчал, а затем улыбнувшись и разгладив на сюртуке свою окладистую бороду продолжил: — Всеволод Федорович, а знаете, что мне самому надумалось, пока с вашими мыслями не ознакомился? Не поверите, но почти то же самое, только с другим составом! — Макаров задорно рассмеялся, — Я хотел Григоровича и "Святителей" оставить, чтобы иметь в запасе перед Того хоть один занюханный узел скорости!

Да, кстати, я вам не говорил, и вы никому: мои мехи записку вашего Лейкова изучили, и в пятницу, когда "Потемкин" на маневрирование с отрядом ходил, знаете сколько мы дали? Шестнадцать и семь десятых! Причем довольно свободно. На сколько хватит, не знаю, но говорят, что на несколько часов обеспечат. Зря Вы его с флота отпустили. Я представление ему на Станислава уже пустил. Большое ведь дело сделал человек…

Но вернемся к нашим шарадам. Тут Вы сами, сознательно, предлагаете этот узел — два, и следовательно, инициативу завязки боя отдать ему, разбойнику… Не слишком-ли шикарно? Хотя… Ну-ка пообмозгуем, как наши идеи сблизить. Вот, Вы говорите, что блефа не пройдет. А это смотря как блефовать…

Давайте разложим: первый и второй отряды первой эскадры стоят на рейде в коробах. Их шпионская братия днем видит прекрасно, коли тумана нет. Один броненосец в передовом дозоре с сетями. С ним миноносцы, канлодки и "Мономах". К этому японцы уже привыкли. И в такую знатную погоду, кто там стоит, или…не стоит, с берега никак не разглядишь. Так?

— Так, Степан Осипович…

— Отлично, отлично. Вот считайте, Григоровичу я "Святителей" уже и подкинул. Так, Всеволод Федорович?

— Логично, и стало быть мы его подождем до Шантунга, и идем уже с 8-ю броненосцами.

— Да. А "Святители" — корабль мощный, удар должен держать хорошо, да и сам зубастый, правильно, что его 120-миллиметровки 6-ти дюймовками заменили. И, возьмем грех на душу, отправим с ним и "Мономаха". Если рвутся в бой и рапорты пишут, то пусть хоть транспорта прикрывают. А Рейценштейна я как выхожу, посылаю в отрыв, все же, если четыре крейсера к Вам пораньше подойдут, будет неплохо. Тем более, что один из них — "Баян".

— Кстати, по поводу блефа, есть еще мыслишки, Степан Осипович. Было бы неплохо убедить Того, что вы выходить в море не планируете, пусть Стессель заранее назначит грандиозное совещание с Вашим участием. Скажем, на 12–00 следующего дня, как Вас с Чухниным и Иессеном след в Артуре простынет. Вечером перед выходом можно по кабакам отпустить часть матросов со вспомогательных судов выдав им бескозырки с лентами уходящих броненосцев — ведь это признак верный: если часть команды на берегу, командиры поход не планируют.

И обязательно еще все телеграфы с утра вырубить, а на "Амуре", пока в доке днище свое после камня этого латает, посадить телеграфиста хорошего на забивку любых беспроволочных сообщений. Мало ли что, вдруг у них на такой случай секретная станция уже где-то имеется. Ученые, поди, после Элиотов… А чтобы с моря лишнего не увидели, придется рискнуть — выдвинуть канонерки с миноносцами дозора вперед миль на пятнадцать. Пусть держат возможных японских разведчиков как только смогут вне видимости рейда…

Макаров выслушав Петровича согласно кивнул, после чего неожиданно встал и пройдясь пару раз по салону остановился у иллюминатора вглядываясь в ночную темноту. Руднев предположил, что командующий обдумывает что-то, неожиданно пришедшее ему в голову. И не ошибся.

— И вот еще что, Всеволод Федорович. Подумал я сейчас… И решил: на "Святителях" пойдет к вам вице-адмирал Чухнин. Он тихоходами будет командовать. Григорович у него младшим флагманом. И ваша эскадра в оперативном подчинении, естественно, до моего подхода. Не возражаете? Все-таки Ваш почти план работать будем, не обидел?



— О чем Вы, Степан Осипович?

— Ну-с, вот и прекрасно, Всеволод Федорович, что не сочли за недоверие. Мне, если честно, так много спокойнее будет. Хоть рубки мы и добронировали, но как их фугасы действуют, я у Элиотов насмотрелся. Мы после того боя тоже ученые…

Теперь главное.

Макаров неторопясь подошел к столу, отхлебнув чайку аккуратно поставил стакан и промакнул усы салфеткой.

— Теперь главное, Всеволод Федорович, почему я сказал ПОЧТИ Ваш план…

Командующий опустился в кресло искоса взглянув на Руднева. В глазах Степана Осиповича играла лукавая хитринка. Петрович ждал…

— То, что Вы его на живца ловить предложили — это правильно. Абсолютно так. Только ведь живец-то живцу рознь. А так ли уж критичен в понимании Того этот наш снарядный конвой? Он ведь понимает, что теперь мы, коли захотим, то уйдем всем флотом во Владивосток и всего делов. Там и снаряды, и уголь, и доки. И ему нам не помешать никак. Может ведь и не заглотить он такую наживку.

Но есть одна вещь, которой он как Кощей поломанной иглы боится. Это паралич их морских коммуникаций в Корею. По информации от Алексеева из Мукдена японцы сейчас к наступлению готовятся, так что подвоз подкреплений и снабжения для них вопрос архиважный. А что они имеют? Чемульпо японскому флоту не отстоять — уж больно удобно нам его минами завалить и всего-то делов. Да и Артур рядом.

Другое дело — Пусан. Вот если их армия потеряет подвоз и через этот порт, да еще зимой…

— Степан Осипович, но этот порт так просто уже не "заткнешь". Тут один вариант — высаживать десант и удерживать его с суши. Это только если гвардейцев туда везти, а нам всем флотом потом коммуникацию с Владиком держать. Рискованно весьма, да и перешеек у Цзиньчжоу оборонять нужно. Конечно, миноносцы и крейсера…

— Погодите, погодите, Всеволод Федорович! Вы представьте на минутку, что мы все-таки рискнем? Артурцев на перешеек, гвардию на транспорта, и вперед! Что будет тогда Того делать?

— Во-первых, попытается напасть на гвардию в море, еще до высадки. Во-вторых…

— А нам надо "во-вторых", Всеволод Федорович, а?

— Но…

— А что подумает Того, когда получит развединформацию, что гвардейцы сдали свои позиции крепостным героям нашим, а сами грузятся у Дальнего на транспорта? А что подумает Того, когда его разведка эти транспорта с эскортом в море откроет? Да еще если мы их не всем флотом ведем? И что делать будет?

— Атаковать, конечно. При любом раскладе, полагаю. Даже если мы все там будем. Только в этом случае он начнет с вечера, с минных атак…

Но, Степан Осипович, ведь он может и прорваться к гвардейцам, не дай Бог!

— А если и прорвется… И кто ему перед тем доложит, что на ЭТИХ транспортах ни одного гвардейца нет?

— Опс-с… Да как же до меня сразу то не дошло!!! Вот это блеф так блеф, Степан Осипович…

Макаров отсмеявшись вытер носовым плотком уголки глаз, отхлебнул холодного уже чаю и весело поглядывая на слегка обалдевшего Руднева продолжил:

— Ничего, Всеволод Федорович. Когда вы мне идейку про "Фусо", столь блистательно с Василием Александровичем подбросили, я тоже крякнул с досады. Наверху лежало, а не увидел. Но у Вас есть извинительный момент, друг мой. Вы все-таки ловушку для нашего узкоглазого коллеги в своем масштабе считали. И то, что я гвардию могу своим приказом снять от Дальнего, в расчет не принимали. Тем более, что ситуацию на перешейке неустойчивой полагаете. Как и большинство наших адмиралов и генералов, кстати. А я с Великим князем, Брусиловым и Романом Иссидоровичем, когда его в госпитале навещали, тайком это дело обсудил. И они мне подтвердили, что полосу обороны японцам сейчас так просто не прорвать. Благодаря, кстати, гению упомянутого Василия Александровича Балка. Поражаюсь я на этого юношу. Вам за него одного поклон земной всем флотом и гарнизоном отвесить надо…

Так вот. Смысл действа. Мы снимаем с позиций часть гвардейцев. Меняем их на полки Ирмана и Третьякова. Особо и не таясь, так как посадку семи тысяч человек с артиллерией никуда все одно не спрячешь. Конечно, вместо всего корпуса мы берем на борт только половину — для Пусана поначалу и этого должно хватить, тем более под прикрытием наших больших пушек. Им, соответственно нужны шесть больших пароходов. Они под погрузку в Дальний и приходят. Все честно.

Вторая шестерка "больших скакунов" уходит в море еще раньше — якобы за войсками из Владивостока — успех же надо будет развивать! Там мы тоже готовим войска к посадке, тащим в порт пушки и прочее, ждем быстроходные транспорта, одним словом. Безобразов готовится встречать и конвоировать. Опять все честно. И для японской разведки довольно доступно.

Но на этом наша простота и заканчивается. Эта шестерка порожняка никуда не торопясь делает кружок по заливу, так чтобы с берега видно не было. С ними идут миноносцы и Рейценштейн, дабы, если что, случайные джонки переловить. А для Того они улизнули за Шантунг и идут во Владик. Пусть поищет ветра в поле… В море, то есть.

А на следующий день из Дальнего выходит конвой: большие транспорта с гвардией и штук пять поменьше из нашего наличия. Со скарбом разным… А дальше… Дальше Вы уже почти все сами написали, Всеволод Федорович.

Но! У конвоя ночью происходит подмена. Шестерки больших рысаков меняются местами. Пустые встают в ордер конвоя, а гвардейцы отправляются в недолгое морское путешествие по Печилийскому заливу под приглядом Рейценштейна.

Утром японские разведчики ищут и находят гвардейский конвой с Вашим эскортом милях в ста или подальше даже за Шантунгом. Макаров с новыми броненосцами остался в Артуре. Почему? Может снаряды и провиант от Шанхая встречать готовится, может еще что… Только не будет у Того времени на долгие размышления! За Пусан он воевать вынужден, а тут счастье ему привалило. Шанс. В охранении гвардии старики-тихоходы и столь дорогой его сердцу Руднев. Выйдет он на перехват? Что скажите?

— Стопроцентно будет драться. Без вариантов. Вопрос только во времени и месте встречи.

— Вот и я так думаю.

Тогда подводим итоги. Предложения остальных адмиралов мы знаем.

Выводы: во-первых, фактическое занятие и удержание Чемульпо, а тем более Пусана десантом — это распыление сил и лишний риск. Парализовать деятельность портов снабжения японской армии можно и должно иными способами, что Грамматчиков уже и начал делать, а миноносники продолжат. Вы правы — так и не иначе. Да, и Безобразов пусть своих с минами к Гензану пошлет.

Во-вторых, и Вы, и я солидарны во мнении, что до подхода подкреплений против всего нашего флота Того выходить не хочет, и следовательно, попытки навязать ему такое сражение "в лоб" обречены на неудачу. Причина — его преимущество в эскадренном ходе. Если не возникнет особых обстоятельств, вынуждающих его рисковать отчаянно.

В-третьих, идея, высказанная штабом наместника по организации блокады японского флота в его базах метрополии, красива только на бумаге. Преимущество противника в минных силах и слабость нашей угольной и ремонтной базы делают ее, увы, авантюрой с тяжелыми для нас последствиями.

В-четвертых. Навязать Того решительное сражение в самое ближайшее время для нас жизненно необходимо. Как по причинам ситуации в текущем военном столкновении: теперь нам нужно разбить японцев до подхода подкреплений, так и по более важным военно-политическим причинам. По весне Питер останется практически беззащитен с моря, да и черноморский флот с уходом двух броненосцев и крейсера ослаблен, что даст английским алармистам лишний повод для войны. А вот этого-то нам допустить никак нельзя.

И, наконец, в пятых, исходя из сказанного, создание для адмирала Того этих особых обстоятельств, вынуждающих его драться здесь и сейчас, и есть наша главная задача. Против высадки гвардейского десанта в Пусан ему волей-неволей биться. Только мы ему подложим "пустышку" на транспортах и на сладкое видимость нашего разделения сил.

Вот, собственно, и все… Кого из штабных подключим к детальной разработке, завтра решим. На свежую голову. Хотя думаю, что молодежь — Бок и Кедров — под присмотром Русина вполне справятся. А вот "официальный" план разрабатываем в нормальных условиях. На то Молас есть. Его идея — двойная операция флота: проводка снарядного конвоя за спиной флота, обеспечивающего потребованную из Питера высадку в Пусане. У наместника в Мукдене об этом только ленивый не знает, да и куропаткинских штабных в известность поставили. Естественно Алексеев спустил мне на эту тему грозный-прегрозный приказ… И подсмотреть в форточку за всеми этими делами кое-кому дали…

Тайна же истинного плана должна быть соблюдена строжайше, полагаю, что офицеров, к этому допущенных, буду держать у себя на флагмане без связи с берегом. Пусть не обижаются. Никакого вынесения на военный совет. Обсуждать более нечего. На все про все нам пять дней. Другого времени уже не будет…

Да, еще из свежих новостей: поступила от нашего резидента в Сантьяго достоверная информация о закупленных японцами кораблях. Они с англичанами выгребли у аргентинцев и чилийцев все стоящее, и идут сейчас в Йокосуку 2 броненосца, шесть броненосных и в придачу три бронепалубных крейсера — это аргентинский "Буэнос-Айрес" и чилийцы "Бланко Энкалада" и "Чакабуко". Только "25-е мая" не прикупили почему то. Может деньги кредитные кончились, а может быть чтобы баланс с чилийцами не нарушать. Но — это не наш вопрос. Нам бы с тем, что японцы сюда тащат разобраться.

Так что рисковать нам волей — неволей придется…

Затем Макаров кратко обрисовал принятые им другие решения:

— Вспомогательные крейсера Засухина немцев встретили, грузятся. По конвою: три парохода, что перешли в Шанхай забили рисом, сухофруктами и еще чем-то, что консул к нашему столу закупил. В Маниле взяли солонину в бочках, масло, что-то еще американцы подкинули съестного, но уже из головы вылетело, и кардиф, хотя и втридорога. Подходят к Шанхаю. Грамматчиков починится у немцев и подойдет туда же, дабы показать Того нашу пунктуальность в выполнении планов. В море уйдут все вместе, а потом ночью "летучие" убегут к вам с Чухниным. Они вам понадобятся. Засухин же отойдет к югу и будет ждать нашей телеграммы по результатам основного действа. Вот как-то так…

Что хорошего скажите, Всеволод Федорович?

— Скажу, что Вы, Степан Осипович, только что продемонстрировали мне высшую форму и степень военно-морского коварства. Только руками разводить и остается, — с улыбкой проговорил Петрович, в очередной раз сраженный "калибром" таланта комфлота.

Макаров усмехнулся в усы, встал, неторопливо прошелся по салону заложив руки за спину, вновь подошел к иллюминатору и глядя куда-то в темноту за бортом устало и несколько отрешенно проговорил:

— Какое же это каварство, голубчик? Вот без объявления войны нападать, как ОН это сделал… Я, знаете ли, немножко с самурайскими моралями знаком. Так вот: у них положено прежде чем напасть, спящего врага разбудить. А ОН что сделал? Куда нам до адмирала Того с нашим коварством. Дети мы еще в сравнении с ним…

Петрович не отрываясь смотрел на профиль командующего, нахмурившись вглядывающегося в ночь. О чем он думал сейчас? Что еще его тревожило? Задуманное осталось только воплотить в жизнь. Только! Но есть кому, есть чем. Все четко и ясно. Головоломка сложилась. И все-таки неожиданно возникшее ощущение того, что Макаров что-то недоговорил, не оставляло.

И где то письмо Вадика, на необходимость принятия решения по которому он намекал в своей последней шифровке?

— Всеволод Федорович, теперь еще одна бумага, только тут один момент приключился… — продолжил Макаров неторопливо подходя к столу. И по тени смущения, пробежавшей по лицу командующего, Петрович вдруг понял о чем сейчас пойдет речь.

— Я должен перед Вами извиниться. Казус вышел. Я ведь как последний пакет из Питера получил, быстро повскрывал все конверты. Не пришло мне в голову, что один из них был лично Вам от Михаила Лаврентьевича Банщикова. Простите великодушно, усталость сказывается, наверное. По старой памяти, когда он меня телеграммами завалил, думал мне. Я и прочел… И только потом посмотрел на адрес на конверте. Простите ради Бога.

С этими словами Макаров, внимательно, и даже как-то настороженно глядя собеседнику в глаза, передал Рудневу конверт с одним листком бумаги, на котором знакомым почерком, без ятей и фиты было написано следующее:


Петрович! Привет!


21-го декабря в Москве помнишь?

Так с днем рождения тебя, дорогой!


Поздравления от ВСЕХ, кто знает. Ну, ты меня понял.


У общества есть МНЕНИЕ, что Степан Осипович тоже может все узнать. Хотя это, конечно, на ваше усмотрение, ведь вам с Василием на месте виднее.

Балку поклон. Его и М предложения по корпусу морской пехоты высочайше одобрены. Минометы будут у Гриппенберга к середине декабря. Причина задержки — Сахаров решил отправлять сразу с подготовленными командами. Он прав, мы согласились. Хотя это и отсрочит событие в Маньчжурии почти на месяц.

По гросс политик. Подвижки существенные. Торговый договор предполагаем подписать уже к концу месяца. На основе старого, от 1894-го. Большой В свои аппетиты умерил и Б утихомерил. Закрытое инвестиционное соглашение тоже согласовали. Утрясаем вопрос лоскутного одеяла и ручейков. Тех, которые в паре и еще один, по соседству.

По флоту. Поставили в известность о "Д" и программе их строительства немцев. Большой В в шоке… Дубасов с Т за десять дней(!) представили ТТЗ по аванпроектам "нашего ответа Чемберлену". В любом варианте — за 25 тысяч. Прикинули потребность в нефти. Нобель чуть в обморок от счастья не упал…

Предлагают нам для больших мальчиков котлы Шульца. Немцы понимают, что без расширения КК никак, будут копать. И совместный проект по ББК готовы рассматривать. По верфям все решения состоялись. Немцы вошли в акционеры и на Б (B&F) и на Ч (GW). Разработку 16-ти дюймовки начали сами. Но, если совместно с К, то имей в виду — немцы уперлись. По их мнению 15 дюймов — предел. Сообщи твое мнение срочно.

Патент у Парсонса выкупили. Подчеркиваю для закоренелых скептиков — ГЕНЕРАЛЬНЫЙ патент. Не спрашивай сколько…

Вторая партия "Тарантулов" уже в пути. Экипажи укомплектованы частично. Добавите из своих с "газолинок".

Столыпин подготовил предложения по земельному кодексу. Все просмотрели. Победоносцева уломал САМ. Теперь последняя формальность — пропустить через правительство. Здесь один интересный момент: будет создано министерство труда и социального развития. Долго думали, но в конце концов предложили его возглавить, не падай со стула, небезызвестному тебе Владимиру Ильичу. Но ты сам говорил — такие бы мозги да вовремя в правильное русло. Но, поживем — увидим. Может еще и не согласится, или товарищи не дадут. Хотя один из "наших" героев уже не у дел. Лев Давидович еще в сентябре ночью попал под авто.

Мочите этого Того побыстрее! Ты очень нужен здесь, пропихивать программу кораблестроения с дредноутами и менять оргсистему морведа. То, что есть — просто ЖОПА!!! Да и САМ желает познакомиться. Еле отговорил его до окончания драки, собирался ведь тебя и Балка отозвать в Питер.

Поклон М. Кстати, Большой В предполагает вскоре посетить ваши края…Предположительно с крейсерской эскадрой (на всякий случай). С ним будет одна юная особа четырнадцати годов… По слухам, достойным внимания, заочно без ума от нашего принца на белом коне, собственноручно поражающего копьем толпы кровожадных варваров. Это на предмет М… На будущее. И не смейся. Просто попроси Василия, чтобы взглянул при случае, да и попридержал кое кого за узду до поры до времени. На мой предвзятый вкус — вариант что надо! И ЭТО куда интереснее, чем жен у адьютантов уводить. Хотя надеюсь, что в этом милом мирке до такого безобразия под мудрым Васиным приглядом не дойдет.


Удачи! Вадим.


"Ну, рано или поздно, но чего-то подобного надо было ожидать. Тем более, что с Балком мы это уже перетерли, и он же мне зафитилил за то, что я слишком затянул…" — откашлявшись, чтобы скрыть смущение, подумал Петрович.

— Степан Осипович, полагаю у Вас возникли некоторые вопросы… Готов обсудить. Но тогда… Теперь Вы меня простите, спать нам сегодня не придется вовсе. В пять минут тут не уложиться… Попрошу-ка я нам принести чайку покрепче, или может Шустовского по чуть-чуть? Как Вы на это посмотрите?

— Ну, если только совсем по чуть-чуть… Я ведь, честно говоря, давно к Вам приглядываюсь… Не в обиду будет сказано, но после той встречи в Кронштадте, когда Вы "Чародейкой" командовали, Всеволод Федорович, Вы у меня несколько иное впечатление оставили, чем… Ну, да потом об этом… Молчу. Хочу Вас послушать…

****

К подъему флага два адмирала вышли вместе. Удивительно, но после нескольких дней противного, моросящего, казавшегося уже вечным дождя, над Артуром проглянуло солнце. Вернее еще не "над". Лучи поднимающегося из моря ноябрьского светила золотили бездонное сине-фиолетовое небо в восточной части горизонта. Над крепостью и рейдами неслись звуки горнов, боцманских дудок и топота матросских ног — команды выстраивались "во-фрунт". С моря ровно тянул свежий, плотный, но совсем не холодный ветер, развевая ленточки бескозырок у встающих в строй моряков. Для российского императорского флота Тихого океана начинался новый день. Командующий, окинув взглядом окружающую живописную картину пробуждающихся кораблей, вдруг тихо рассмеялся:

— Ох, Всеволод Федорович, красота-то какая… Значит, говорите, на "Петропавловске"… Ну, даст Бог, Григорович поудачливее будет! А засиделись мы с Вами преизрядно. Да… Только хватятся же меня сейчас на "Светлейшем"! Дукельского-то я ночью не отправил вахтенного начальника предупредить! Катер мой у трапа…

— Степан Осипович, извольте не беспокоится по этому поводу: мы ночью немного посамовольничали… Так что, Ваш флаг, прошу прощения, у нас на фор-стеньге сейчас будет поднят. Мы с лейтенантом Дукельским на нашем катере ночью сходили и все организовали, — из-за спины Руднева раздался негромкий голос старшего офицера "Громобоя" Виноградского, — На "Потемкине" не обидятся, ведь мы теперь побратимы.

— Спасибо, Илья Александрович, выручили! Благодарю…

И в это мгновение заглушив полушепот Макарова, прозвучали первые отрывистые слова команды вахтенного начальника: "На Флаг и Гюйс! Равняйсь, Смирна-а-а! Флаг и Гюйс… Поднять!!

Глава 2. Ставки сделаны!

Декабрь 1904 года. Порт-Артур, Йокосука, Желтое море.

Первым в море ушел отряд Григоровича с тремя "соколами". Его броненосцы с утра пораньше вышли спокойно и не торопливо, по-будничному проплелись за тралящим караваном, всем своим видом демонстрируя, что идут на очередное отрядное маневрирование с миноносцами, из которого возвращаться придется практически в темноте. Однако к ночи они не вернулись… А в 10–30 вечера из своих коробов не открывая освещения начали выходить корабли Руднева и Небогатова в сопровождении семи эсминцев постройки Невского завода. Не вернулись на свои бочки и дежурные "Три Святителя" с "Мономахом". Той же ночью опустел и рейд порта Дальний. Закончив продолжавшуюся почти двое суток погрузку, 6 вспомогательных крейсеров и 5 транспортов с войсками и снаряжением под обшим командованием Великого князя Александра Михайловича, державшего флаг на седьмом вспомогательном крейсере — "Штандарте", вышли в море держа курс к побережью Кореи. Замыкал колонну крейсер-аэростатоносец "Русь"…

Об отсутствии в базе броненосцев Григоровича и всей второй линейной эскадры стало известно на флагмане объединенного флота только через десять часов, на три часа позже информации о выходе гвардейцев. За это время русские отряды успели соединиться, миновать в визуальной видимости мыс Шантунг и двинуться строго на зюйд. Тем временем на внешнем рейде Шанхая, уже вне территориальных вод, заканчивали последние приготовления к выходу груженые "под завязку" пароходы и три вспомогательных крейсера Засухина. Сопровождавшие их крейсера Грамматчикова куда то "отлучились"…

Однако такое запаздывание информации абсолютно не смутило штаб уже вышедшего в море Соединенного флота. Адмирал Того был неплохо информирован о русских планах захвата Пусана. Японский встречный план предусматривал в основе своей быстрый, кинжальный удар по его транспортам и столь же быстрый отход милях в ста — ста пятидесяти южнее широты Циндао. В случае выхода с конвоем всего русского флота бой должен был начаться на десять — двенадцать часов позже с атак двух флотитий истребителей и одной — миноносцев.

Вскрытый разведкой выход с конвоем лишь эскадры Руднева и 3-х старых броненосцев неожиданно порадовал. Вновь появился шанс разбить русских по частям, на что в штабе СФ уже почти и не надеялись. С учетом того, что новые броненосцы русских пока находятся в Артуре и судя по всему к выходу не готовятся, можно было попытаться решить обе задачи: "отгрызть" изрядный кусок русского линейного флота и перетопить царские гвардейские полки, столь насолившие на перешейке армейцам…

Против ожидания Руднева, на протяжении первых ста миль пути их почти никто не встретил. Ну не считать же за комитет по встрече японский вспомогательный крейсер, который успел спрятаться в Циндао, откуда уже в вечерних сумерках и "отстучал" телеграмму Того о проходе русской эскадры на юг, подтвердив ее состав. Но еще до того как телеграмма японского разведчика кружным путем через Шанхай и Нагасаки дошла по кабелю до своего адресата, информацию об этом контакте получил и адмирал Макаров. Ее отстучал в эфир телеграфист "Громобоя", а дополнительным ретранслятором выступила мощная телеграфная станция флагмана немецкой азиатской эскадры, броненосного крейсера "Фюрст Бисмарк", что было сделано в рамках определенных тайных договоренностей на высшем государственном уровне.

На следующее утро рейды Артура были пусты. Макаров и Рейценштейн так же вышли в море, прихватив с собой и шесть больших мореходных эсминцев. Но вот об этом японская разведка смогла доложить по инстанции только через двое суток. Такой сбой в ее работе был спровоцирован полной недоступностью телеграфа и "глушением" любой исходящей "морзянки" искрой "Амура", арестами нескольких разведчиков, произведенными русской полицией, а так же задержанием дежурными канонерками семи вышедших в море рыбацких джонок…

Между тем Чухнин продолжал движение на юг. Строго по плану, что положительно характеризовало как профессионализм разрабатывавших его офицеров, так и общий уровень подготовки флота, около 19–00 к конвою присоединились пришедшие от Шанхая крейсера Грамматчикова. Первая половина ночи прошла спокойно, и лишь около 03:30 на "Новик" вылетели неизвестные миноносцы. Потом "Очаков", преследуя неизвестный пароход по курсу конвоя, ранним утром обнаружил на восточном горизонте пару силуэтов чужих военных кораблей и вернулся. Японцы были неподалеку и постоянно переговаривались по телеграфу. Становилось ясно, что бой неизбежен.

Часов в десять утра на левом крамболе появилась пара вспомогательных крейсеров японского флота. Посланные отогнать их "Новик" с "Богатырем" через сорок минут доложили об обнаружении идущих отдельными отрядами "гальюнов"[1] с "Токивой", "Ивате", "Идзумо", "Адзумой" и "Якумо". Кроме них с аэростата "Руси" были замечены два отряда японских бронепалубных крейсеров, а несколько севернее еше один отряд больших кораблей.

Вице-адмирал Чухнин получив "квитанцию" на свое донесение от штаба Макарова на "Потемкине" приступил ко второй части плана. "Русь" быстро опускала демаскирующий аэростат, транспортная колонна разворачивалась на 16 румбов, перестраивались и боевые отряды: броненосцы Чухнина поближе к транспортному каравану, а пеленгом от них и ближе к приближающемуся противнику — эскадра Руднева. Скорость конвоя была поднята с 8-ми до 10-ти узлов.

Вскоре крейсера получили приказ вице-адмирала доразведать диспозицию вражеского флота. При этом командующий "Новиком" Балк, который сменил переведенного на "Цесаревич" Эссена, заставил Руднева изрядно понервничать. "Новик" передав флагами и телеграфом информацию об уже замеченных кораблях противника, ускорился и пошел на сближение с Камимурой. Балк явно пытался разобрать, что скрывается в облаке дыма на юго востоке, и если это колонна броненосцев Того, то каким строем они идут. Учитывая, что каждый из броненосных японцев мог утопить "Новика" буквально одним снарядом главного калибра, попади тот удачно, Руднев немедленно передал Балку приказ отойти. Ответом стал сигнал "Не могу разобрать", поднятый на "Новике" еще до того, как флаги на "Громобое" дошли до середины фок мачты.

Пока Руднев рвал и метал на мостике "Громобоя", Балк пытался вспомнить, что именно ему и остальным командирам кораблей рассказывал молодой контр-адмирал, об "охоте за зайцами". Или за залпами? Ах да, точно за залпами. Вроде "если залп противника ложится недолетом, то дистанцию надо сократить, тогда поправка приведет к перелету в следующем залпе". Ну вроде логично, особенно при стычке с более сильным противником… Ну, посмотрим, будут ли после этой корриды господа офицеры и дальше смотреть свысока на "командира самого лихого буксира эскадры". Назначение вместо любимого Эссена нового, недавно произведенного в чин кавторанга командира, многие на "Новике" восприняли с неудовольствием. Хотя сам Эссен и наезжал почти каждую неделю, и каждый раз весьма благоволил Балку, но… Только бой мог показать, будет ли новый командир достойной заменой старого, превратившего крейсер второго ранга в ночной кошмар всех японских миноносников. Именно этим Балк и планировал заняться.

После того, как японцы открыли по "Новику" огонь, его командир вышел из рубки на крыло мостика, закурил сигарету, и невозмутимо приказал сигнальщикам.

— Братцы, не забывайте считать сколько снарядов эти неумехи по нам выпустят, — и оценив падение первого пристрелочного залпа скомандовал уже рулевому, — лево на борт три румба, ход до полного.

Следующие четверть часа "Новик" под командованием бородатого хулигана издевался над вторым боевым отрядом японцев. Он, повинуясь командам командира, то увеличивал скорость до максимума, то снова снижал ход и попеременно кидался влево и вправо. Даже ворчавший себе под нос главный артиллерийский офицер крейсера вынужден был в конце концов признать — вести огонь с корабля, постоянно выписывающего циркуляции переменного радиуса на такой скорости — глупо. Зато и японцы никак не могли начать вести нормальный огонь на поражение. В конце концов, с первым попаданием пришло отрезвление от азарта боя.

За время этих метаний колонна главных сил японского флота приблизилась достаточно, чтобы Балку удалось ее рассмотреть. Попадание шестидюймового снаряда, разнесшего в щепки единственный оставшийся на борту катер, напомнило Балку, что разведданные мало добыть. Их еще необходимо доставить своему командованию. Он обратил наконец внимание на подающиеся с "Громобоя" флагами и по радио сигналы, и "послушно" отбежал в кильватер отряда крейсеров. Сблизившись с флагманом второй броненосной эскадры, с "Новика" как ни в чем не бывало отсемафорили: "Имел контакт с противником. Неприятель потратил сорок восьмидюймовых и двести снарядов среднего калибра. В колонне броненосцев головным "Микаса", всего пять кораблей".

После того, как с "Громобоя" с минутной задержкой последовал ответ: "адмирал выражает свое удовольствие команде "Новика" и обещает оторвать голову его командиру", третейским судьей выступил вице-адмирал Чухнин: сначала на фалы фок-мачты "Святителей" неторопливо поднялись и лаконично развернулись флаги первого сигнала: "Новику": Сделано хорошо!" А затем второго — "Новику" и истребителям: ваше место по траверзу флагмана, неподбойный борт, пять кабельтов".

Итак, карты сданы. Противники видят друг друга. Орудия пока смолкли. Даже ветер стих. Даже Солнце не слепит. Лишь шипит и плещет вдоль борта мутноватая, холодная вода Желтого моря. И есть еще несколько минут, последних минут, чтобы мысленно помолиться. Вспомнить тех, кто всего дороже. Тех, кого может быть не суждено больше увидеть. Чтобы понять, осознать и принять, окончательно и бесповоротно: все, идем к расчету…

Пока главные силы продолжали неотвратимо сближаться, каждый из противников руководствовался своими планами, которым как обычно не суждено было сбыться. Русские планировали устроить Того сюрприз, пыльным мешком по голове. Планирование сражения велось исходя из предпосылки, что Того скорее всего постарается блокировать обратную дорогу к Порт-Артуру. Ведь тогда он отрежет противника от базы, а маневр русских военных кораблей будет ограничен необходимостью защиты медленных и уязвимых купцов. В плюс японцам в данном случае было и то, что максимальный эскадренный ход тоже ограничивался возможностями самого медленного транспорта. И уйти от боя русские не смогут.

В голову русской колонны была выдвинута пятерка медленных броненосцев. Более быстрая 2-я эскадра, состоящая правда из более слабых "Пересветов" и броненосных крейсеров, шла чуть позади отдельной колонной. Планировалось, что Того попытается нанести удар именно по головной выдвинутой, более медленной части русской эскадры. Но заранее развив максимальный ход быстрое крыло русских должно было строем пеленга ударить по наседающим японцам. Отдавая вначале на "съедение" Того медленных, но хорошо вооруженных и неплохо бронированных "стариков", Макаров планировал силами новых, быстрых кораблей Руднева разодрать хвост японской колонны, куда, как ожидалось, Того поставит броненосные крейсера Камимуры.

Гладко был она бумаге, но… Того появился впереди. А при его обнаружении Чухнин безвариантно обязан был начать движение на встречу Макарову, повернув на обратный курс. И теперь отряды Соединенного флота медленно но верно догоняли русских, появляясь, как и положено японцам, со стороны "восходящего солнца". То есть, с восточной стороны горизонта.

Руднев усмотрел в этом коварство противника, ведь теперь недельные репетиции и отработка маневра по атаке пеленгом колонны противника шли прахом. На самом же деле на мостике "Микасы" Того, не будь он самураем, уже кидался бы в подчиненных биноклями и подзорными трубами. Он был уверен, что сработала иезуитская хитрость русского адмирала, который повел караван транспортов от Шантунга к Пусану не кратчайшим путем, а сначала сделал изрядный крюк к югу. Если бы не отставший от своего отряда "Акебоно", случайно наткнувшийся в темноте на "Новика", русские вообще проскочили бы линию дозорных крейсеров. Теперь же его, Того, план боя можно было посылать к восточным демонам! Как можно теперь наскоками атаковать концевые корабли противника, для чего быстроходные броненосцы и крейсера выделены в два отдельных отряда, если русских еще надо догнать? К тому же, наиболее мощные корабли оказались сосредоточены в хвосте, и пока наиболее удалены от врага. Теперь и Того приходилось в процессе погони тасовать свои отряды.

После долгого и безрезультатного обстрела "Новика" Камимура попытался обнаружить до сих пор не идентифицированные русские транспорты силами трех отрядов бронепалубных крейсеров. Но те раз за разом натыкались на яростно дымящую и меняющую курс подобно змее колонну русских больших кораблей с маячащими позади истребителями, или на четыре крейсера "шеститысячника". Бой с ними для любого японского отряда крейсеров был просто неумной формой самоубийства. Тогда Того приказал Камимуре пройти под хвостом русской эскадры обойдя ее с веста. Попытка была жестко пресечена поворотом пяти русских броненосных крейсеров, за которыми маячили "пересветы". Они выдвинулись поперек курса второй боевой эскадры японцев, и угрозой кроссинга вынудили Камимуру вернуться к главным силам. И в этот момент Руднев допустил первую из столь многочисленных в этой битве адмиральских ошибок[2].

Он неправильно оценил скорость приближения отряда Того, во главе которого шли два лучших на тот момент броненосца мира[3] "Микаса" и "Сикисима". Руднев отвернул на север последовательно, потому, что так было быстрее и проще догнать броненосцы Чухнина и занять свое место в строю. Когда с шедшего концевым "Витязя" запросили разрешения на открытие огня, так как дистанция до "Микасы" сократилась до пятидесяти кабельтов, это стало для Руднева неприятным сюрпризом. Он в этот момент смотрел в подзорную трубу на снова поворачивающие вслед за ним крейсера Камимуры, которые и считал "своим" противником.

Перенеся взгляд на броненосцы Того, он встал перед весьма непростым выбором. С одной стороны пока Камимура занимается перестроением в общий кильватер и разворачивается, следовательно отстанет еще больше. Двигаться за ним, значит оторваться от своих броненосцев. С другой стороны — Того шел прямо на его отряд кильватерной колонной. И следующие десять минут все его крейсера могли вести огонь по головным японцам полными бортовыми залпами, получая в ответ только подарки с носа головных японцев.[4]

Конечно, потом на отходе ситуация изменится на прямо противоположную. И через четверть часа уже полные бортовые залпы броненосцев Того будут приходить почти строго в корму его крейсеров, а те смогут отвечать только кормовыми орудиями. Но к тому моменту дистанция должна вырасти до более чем пятидесяти кабельтов, а русские будут вести огонь бортом с тридцати. Петрович, которому еще ни разу не приводилось вести маневренный линейный бой, Кадзима на "Варяге" не в счет, решил рискнуть. Ведь если удастся сразу подбить "Микасу", стреножить его, убавить прыти, то никуда японцы до прихода Макарова уже не денутся! Соблазн был слишком велик, чтобы от него отказаться. Да и кодовая телеграмма от Степана Осиповича обнадеживала. По расчетам его штаба между "Потемкиным" и "Громобоем" сейчас было уже миль 70 — 80, не больше…

Первые пять минут после пристрелки русские артиллеристы повеселились на славу. По "Микасе" вели огонь крейсера Руднева, а по "Сикисиме", хоть и с почти предельной дистанции, били три замешкавшихся с поворотом броненосца Небогатова. Под градом русских снарядов на головных японцах начали разгораться пожары, на "Микасе" явственно была видима развороченная кормовая труба и снесенный начисто формарс. От удара гулко, подобно колоколу в храме Будды, загудела носовая башня главного калибра, но английская броня выдержала. Чего не скажешь о различных приборах, в результате с точностью определения дистанции стрельбы у орудий этой башни возникли определенные проблемы. "Сикисима" после очередного попадания зарыскал на курсе.

На мостике "Микасы" Того, после доклада сигнальщика о неустойчивом курсе второго броненосца, приказал поднять сигнал "Доложить о повреждениях". Через пару минут на мачте мателота взвился флажный сигнал "Готовы продолжать бой до победы". При этом, на грот мачте вновь поднялся сигнал, которым сам Того в начале сражения пытался ободрить команды вверенных ему кораблей. "Судьба империи зависит от исхода этого этого сражения". Некоторые флаги были явно запятнаны кровью и обгорели, похоже очередной русский снаряд поразил сигнальщиков в момент набора сигнала. С неуловимой задержкой поднятые "Сикисимой" флаги отрепертовали и остальные корабли броненосных отрядов. На втором в японской колонне броненосце сейчас боевая рубка напоминала поставленную на огонь кастрюлю с рисом. Охваченная со всех сторон огнем пожара и наполненная дымом, она была весьма "жарким местечком". Ни вести наблюдение за противником, ни просто держать броненосец на курсе, когда не видно куда именно валится нос вправо или влево, было практически невозможно.

Но и ответный огонь японцев тоже начал ломать русские корабли. Самым везучим из обстреливаемых оказался "Витязь". Шедший концевым, самый близкий к японцам их всех русских кораблей линии, он отделался одним сквозным попаданием двенадцатидюймового снаряда в кормовую рубку и полудюжиной попаданий из шестидюймовок. Самым опасным стал шестидюймовый фугас, взорвавшийся на верхушке второй трубы. Его осколки вывели из строя один котел, но запаса пара пока с избытком хватало на обеспечение полного девятнадцатиузлового хода. "Рюрику" достался всего один восьмидюймовый снаряд, воспламенивший беседку с зарядами для носового 190 мм орудия. Только самоотверженные действия расчета, которые не допустили взрыва охваченных огнем снарядов, предотвратив тем самым выход из строя всего носового плутонга старого крейсера. Два подносчика сгорели заживо, пытаясь выбросить за борт тяжеленные картузы с порохом. Один из них, в руках которого загорелся выбрасываемый за борт тлеющий картуз, охваченный пламенем выпрыгнул за борт вместе с намертво зажатым в объятьях сгорающих до костей рук зарядом кордитного пороха.

Флагманский "Громобой" был поражен пока двумя снарядами среднего калибра, один из которых, правда, подбил шестидюймовое орудие. И одним двенадцатидюймовым, попавшим в главный броневой пояс практически на миделе корабля. Его осколки изрядно посекли небронированный борт над местом попадания, сама же броневая плита с честь выдержала это испытание. Но вот на "России" японцы отыгрались по полной программе. Как потом выяснилось, именно ее приняли поначалу на четырех из шести броненосцев Того за флагман Руднева.

Еще в момент сближения "России" досталось два попадания главного калибра японцев. Первый снаряд вздыбил впечатляющий фонтан воды у правого борта в районе третьей трубы, и офицеры в рубке и на мостике "Громобоя" с ужасом ждали крена следующего за ними корабля. Падение хода любого из крейсеров в этот момент было бы для него смертным приговором. Никто не смог бы помочь отстающему кораблю, которому пришлось бы остаться один на один со всем японским флотом. Но фугасный снаряд не смог пробить мощный броневой пояс, и затопление не последовало. Следующими снарядами была выведены из строя две шестидюймовые пушки, кормовое 190 мм орудие и полностью уничтожен адмиральский салон, пожар в котором никак не могли потушить даже совместными усилиями обоих пожарных дивизионов. Расстояние до японцев увеличивалось с каждой минутой, уже перестали гавкать орудия калибра шесть дюймов, для которых дистанция в пятьдесят кабельтов была запредельной. Увы, серьезно повредить японский флагманский броненосец не удалось. Но казалось, что и для броненосных крейсеров сближение с броненосцами противника прошло без серьезных последствий, и на мостике русского флагмана уже вздохнули спокойно. Но главный удар, вернее удары, последовали когда русские корабли уже практически вышли из зоны огня японцев, отойдя на 55 кабельтов, и даже прекратив огонь.

По непонятному стечению обстоятельств, "Россию" почти одновременно настигли снаряды калибра двенадцать, десять и восемь дюймов, с трех разных кораблей противника. Причем все они продольно вошли в корму корабля. Двенадцатидюймовая почти полутонная болванка вломилась в котельное отделение, где сработал взрыватель… Пар поваливший из вентиляторов вокруг четвертой трубы, а затем и из нее самой, был не только приговором всем не успевшим заныкаться в угольные ямы матросам и унтерофицерам. Скорость корабля быстро упала с восемнадцати до тринадцати узлов. Самое обидное, что это мог сделать только бронебойный снаряд, стрелять которым с такой дистанции было бы глупо, ведь пробить броню мощного пояса "России" он уже не мог. Увы, поданный ПО ОШИБКЕ в носовую башню "Сикисимы" бронебойный снаряд в боевой обстановке нельзя было просто спустить обратно в погреб. Его проще и быстрее было зарядить в орудие и выпалить по русским, что и сделал командир башни, наорав попутно на расчет погребов за невнимательность.

Но это был еще не конец. От подходящих полным ходом кораблей Камимуры прилетел подарок с "Фусо", а кто-то из крейсеров типа "Ивате" добавил свой восьмидюймовый вклад. Теперь пожар в адмиральском салоне слился с пожаром на юте. К уже общему костру добавился еще один очаг возгорания над погребом где хранились снаряды для кормовых шестидюймовых орудий. Из-за возникшей опасности взрыва погреб пришлось затопить. И самое главное — одним из взрывов были временно перебиты приводы рулевой машины, и перо руля застыло в положении лево на борт. Его можно было бы поставить прямо, сама машина была в полной исправности, но ни один посыльный посланный в румпельное отделение не смог пробиться сквозь бушующую поперек всего корабля стену ревущего пламени. "Россия" медленно выкатывалась из колонны русских крейсеров вправо, пока не были уменьшены обороты левого винта.

Она была бы неминуемо превращена броненосцами Того в руину, но еще после обмена первыми снарядами между Того и русскими броненосными крейсерами Чухнин, предчувствуя недоброе, скомандовал поворот на противника все вдруг, поставив таким образом в голову пеленга "Три Святителя". Впереди, и несколько правее их на выручку своему флагману, вздымая форштевнями белые шапки брызг полным ходом шли корабли Небогатова, не пошедшего сразу за Рудневым, так как там за дымом не разглядели его кроссинга японским броненосцам. Первоначальное движение "Громобоя" на "Пересвете" приняли за начало последовательного поворота к своим броненосцам и последовали его примеру. В результате броненосцам-крейсерам пришлось описать полную циркуляцию, и лишь после этого пойти в догонку Рудневу.

Того не рискнул связываться с объединенными силами двух русских колонн, пока его собственные корабли все еще были разделены.

В процессе сближения, русские попытались использовать преимущество в дальности стрельбы десятидюймовок "Победы". Но после двадцати выпущенных снарядов не было отмечено ни одного попадания. Сигнальщик с "Осляби" вроде заметил небольшой дифферент на идущей головным у Камимуры "Токиве", но был грубо послан, за "выдавание желаемого за действительное". Ибо, исходя из доходчивого пояснения старарта броненосца — "не бывает дыма без огня, а затоплений без попаданий". Тем не менее некий эффект от сверхдальней стрельбы был достигнут — японцы затеяли перестроение своих отрядов. Шедший в голове колонны и уже соединившийся второй боевой отряд изящно совершил два последовательных поворота вправо, и пристроился в хвост колонны Того.

Только после Великой войны, в 20-х годах во время работы совместной комиссии обоих флотов по "анализу уроков Русско-Японской войны", русским стала известна причина этого маневра. Один из снарядов "Победы" лег с недолетом примерно в полтора десятка метров. Был бы снаряд японским — получила бы "Токива" душ из ледяной воды и осколков, но — в очередной раз в историю войны вмешались русские "тугие" взрыватели. Несмотря на все проведенные доработки снаряды главного калибра русских вели себя своеобразно. Нет, теперь они почти всегда взрывались после попадания, но вот когда… Замедление как бронебойных, так и фугасных снарядов оставалось весьма значительным. С одной стороны — такой снаряд, пробей он броню противника, не взорвется в первом же отсеке за броней, а дойдет до самого нутра супостата, до погребов или машинного отделения. С другой — все еще оставалась вероятность "сквозного пролета" при попадании в не бронированные оконечности или легкие конструкции борта. Пара слоев судостроительной стали исправно взводили взрыватель, но никак не могли затормозить полутонную болванку. Замедлитель же был рассчитан на срабатывание в замедленном броней снаряде который к тому — же, еще должен был дойти до "потрохов" вражеского корабля. При отсутствии на пути брони, взрыв зачастую происходил после "выхода" снаряда из корабля противника с противоположенной стороны.

Но в этот конкретный раз, все получилось как надо. Поднырнув, и подобно пловцу-диверсанту, проскользнув под водой последние пятнадцать метров, десятидюймовый снаряд лопнул точно под поясом японского броненосного крейсера. Больше "Токиве" не суждено было разгоняться до скорости более 16 узлов. И Того, решив что слабо защищенному броней крейсеру не место в голове колонны броненосцев, отвел в хвост колонны весь отряд. Хотя, многие источники и называли впоследствии это решение ошибочным. Если поврежденной "Токиве" действительно было место в хвосте колонны, то останься пара быстрых броненосцев второго, "скоростного" отряда, в голове японцев, бой мог пойти совсем по-другому.

Однако у адмирала Того был и другой резон — надвигавшиеся спереди пять русских броненосцев и три броненосца-крейсера. Рисковать слабобронированными кораблями второго боевого отряда с первых минут боя не хотелось. Проследив за перестроениями Камимуры, Того с самыми решительными намерениями довернул на два румба к русской колонне. На что Чухнин, хладнокровно оценив обстановку и понимая, что крейсерам Руднева пока ничто больше не угрожает, спокойно, как на учебном маневрировании развернул свой отряд все вдруг от противника на 16 румбов, предоставляя японцам право начать бой на догоне. Небогатов увеличив ход до полного кратчайшим путем двинулся вдогонку за Рудневым. В итоге всех этих перипетий японский флот с "Микасой" во главе оказался на правой раковине у идущего концевым "Трех Святителей". Большие крейсера Руднева тем временем совершив последовательный поворот перешли на левую сторону колонны Чухнина, намереваясь принять в кильватер догонявшие их броненосцы Небогатова, разматывающие над морем густую пелену черного дыма на полном ходу…

Для японского командующего стало очевидным, что русский вице-адмирал выиграл час светлого времени и поставил перед ним свои наиболее защищенные корабли. Ему противостоял серьезный и опытный противник. Но там, за линией "утюгов" Чухнина, за "Пересветами" Небогатова пряталась и подбитая "Россия"…

Эту карту разыграть стоило. Того идя полным ходом резко склонился к западу, под хвост медлительной колонне вражеских броненосцев, переходя на их левый борт. Это движение неизбежно приближало его и к открытым, наконец, русским транспортам. Слева его колонну, выжимая из машин все по максимуму, обгонял Камимура с о своими шестью вымпелами. "Токива", не способная больше поддерживать скорость выше 17 узлов, пристроилась в хвост колонны броненосцев. Де факто японский флот уступом двух броненосных эскадр вклинивался между транспортами русского конвоя и его линейными силами. Причем дистанция уже сократилась достаточно для того, чтобы головные корабли Того и Камимуры начали неторопливую перестрелку с Чухниным, сосредоточившись на его флагмане. Руднев осознал, что Того сделал не просто очень сильный ход. Это был, выражаясь шахматным языком, "шах". Вице-адмиралу нужно было на что-то немедленно решаться. Сосредоточенного огня японцев долго не выдержит даже "Три Святителя"…

И тут на сцене появились новые действующие лица. Грамматчиков, чьей задачей было парирование происков бронепалубников японцев в отнощении конвоя, и находившийся чуть впереди и западнее разборок главных сил, обнаружил, что их дымы и канонада начали смещаться в его сторону. Недолго думая, он сам довернул свои четыре крейсера к востоку — необходимо было понять, что же там происходит. Вскоре с концевого "Очакова" был открыт Камимура, идущий прямо под хвост нашим крейсерам, а несколько позже, когда противники сблизились, на "Аскольде" окончательно разобрались в обстановке. Было ясно, что если Камимура не изменит курс, то через час или даже меньше его орудия начнут крушить транспорты конвоя, ибо наши линейные силы — и крейсера и броненосцы — оказались хоть и впереди японского флота, но, увы, несколько восточнее.

Камимура также разглядел нового противника. Это были русские большие бронепалубники, уже выдержавшие сегодня несколько боестолкновений с японскими легкими крейсерами. Возможно поэтому ход их колонны не превышал восемнадцати узлов. Они шли в строе правого пеленга постепенно приближаясь к своим большим крейсерам. Но, по всем прикидкам, если преследовать их полным ходом, можно будет хорошо потрепать этот "летучий" отряд до соединения с "большими братьями"…

В следующие четверть часа командующий второго боевого отряда практичности зеркально повторил ошибку Руднева. Но, увы, с более далеко идущими и печальными для него и всего Соединенного флота последствиями. Он тоже понадеялся, что отрядный ход его шести практически невредимых кораблей в девятнадцать узлов позволит ему быстро выйти в голову Того и избить русские "шеститысячники" до того, как русские броненосцы окажутся на дистанции действенного огня…

Посчитав, что расстояние до броненосцев Чухнина уже не позволит тому вмешаться в разборку 2-й боевой эскадры с отрядом Грамматчикова, Камимура принял румб к норду, проложив курс прямо в теоретическую точку соединения русских крейсерских отрядов. Вскоре дистанция уже позволяла открыть огонь.

Вице-адмирал был слишком занят организацией пристрелки по русским бронепалубным крейсерам. Ведь во главе этого русского отряда шел тихо, а иногда, после второй чашки саке, и громко, ненавидимый всем императорским флотом "Богатырь", а вторым с хвоста — "пятипапиросная пачка" под флагом новоиспеченного адмирала Грамматчикова. После второго боя у Чемульпо к нему у Камимуры был особый счет.

Русские крейсера, казалось, слишком опрометчиво подпустили к себе его броненосную колонну, и теперь кто-то из них мог быть выведен из боя буквально парой попаданий снарядов главного калибра. Ну, еще чуть чуть, мы же много быстрее русских броненосцев, что накатываются с севера, пару минут и… И, как всего за несколько десятков минут до этого для русского адмирала, доклад сигнальщика "русские броненосцы открыли огонь" совпавший с криком с формарса "НА ДАЛЬНОМЕРЕ СОРОК ПЯТЬ!" стал для Камимуры громом среди ясного неба.

Пять русских броненосцев по приказу Чухнина изменили курс "все вдруг" всего на два румба. И этого, издали практически не заметного движения, оказалось достаточно чтобы временно парировать обходной маневр Того и эффективно достать Камимуру. С головного "Петропавловска" Григорович с чувством мрачного удовлетворения наблюдал, как пораженный двенадцатидюймовыми снарядами носовых башен "Святителей" и "Сисоя Великого", шедший под вице-адмиральским флагом во главе японского второго боевого отряда новейший корабль сначала окутывается валящим из всех щелей под спардеком дымом, прекращает огонь казематными орудиями, потом снижает ход и беспомощно выкатывается из строя влево. "Похоже, Камимура-то уже не жилец", — откомментировал командир броненосца Яковлев состояние японского флагмана художнику Верещагину.

Корабли Руднева сбавившие ход чтобы поддержать Грамматчикова и пропустить вперед поврежденную "Россию", тоже "добавили огонька", и одно из 190 миллиметровых орудий "Фусо" было навечно приведено к молчанию своей товаркой того же калибра с кормы шедшего последним "Рюрика".

Почти год назад, две пушки были изготовлены на разных заводах, в далекой Англии, и вот теперь по воле судеб, стреляли друг в друга на другом краю света… Впрочем — эти орудия были соперниками еще ДО своего рождения. Издавна, в Британии было два основных производителя артиллерии для Королевского флота — Виккерс, и Армсронг. Эти фирмы получали одинаковые задания, и, исходя из них, разрабатывал примерно одинаковые орудия. Отличающиеся в основном индексами, и мелкими деталями. Но до столь бескомпромиссного соперничества эти две фирмы еще не доходили. Орудия Арсмстронга достались русским вместе с захваченным "Варягом" пароходом. Изделия Виккерса — благополучно дошли до адресата, и теперь стреляли по русским с борта "Фусо". В данном случае, изделие Армстронга оказалось удачливее, хотя тут наверное главную роль сыграли комендоры "Рюрика", стрелявшие с предельной дистанции. Они имели несравнимо больше шансов научиться стрелять из этих орудий, новейшей системы. Если артиллеристы "Фусо" успели провести всего две пробные стрельбы, после монтажа пушек, то расчеты "Рюрика" выпустили по мишеням по три десятка снарядов, и это не считая бой у Кадзимы.

При сближении русские броненосцы, как незадолго до них корабли первого боевого отряда Того, тоже получили свою порцию неприятностей, от тех самых крейсеров, которых они "поймали". На "Севастополе" и "Полтаве" были заклинены по башне шестидюймовых орудий левого борта. На первом — носовая, на втором — кормовая. Конструкция мамеринца башен, способствовала клину при почти любом близком разрыве. Да, во время передышки эту неприятность можно было устранить, но под огнем извлекать осколки из щели в погоне башни с помощью лома, кувалды и особо крепких оборотов русского не литературного языка… То еще удовольствие!

На мостике "Громобоя" проследив за начавшими огонь на поражение "Святителями", "Севастополем", "Сисоем", "Петропавловском" и "Полтавой" Руднев, облегченно выдохнув, отдал приказ:

— Полный ход! Нам, "Корейцу" и "Витязю" — "Поворот влево все вдруг на восемь румбов, последовательно!" Грамматчикову — "Разорвать дистанцию!" Свою роль приманки мы пока выполнили, пусть теперь Григорий Павлович сдирает с Камимуры шкуру, — и добавил себе под нос уже шепотом, — только бы свою сохранил… А мы пока отожмем его от транспортов и попробуем взять в два огня. Запросите "Россию" — какой ход могут дать. И сигнал Николаю Ивановичу — "Поддержать вице-адмирала!" Самое время. Помоги им, Господи.

Увы, все и в самом деле было не так радужно для русских броненосцев. С одной стороны — закончившие поворот "пересветы" пристрелялись наконец по "Ивате", и теперь тот с каждой минутой все глубже зарывался носом. От критического дифферента его спасло только то, что он получил бронебойный снаряд, который, естественно, прошил носовую оконечность навылет. Взорвись он ВНУТРИ "Ивате", из строя второго боевого отряды выпали бы уже два беспомощно хромых корабля. На "Севастополе" разгорался пожар вызванный попаданием в носовую башню. Та прекрасно перенесла удар, на такие мелочи как стеклянное крошево от лампочек на зубах, никто не обращал внимание. Но дым от пожара из-под пробитой крупными осколкамими верхней палубы мешал вести прицельный огонь.

Чухнину, смотревшему сквозь дым пожара на рострах "Святителей" на броненосцы Того, которые медленно но верно выходили из тени закрывавших их избиваемых кораблей Камимуры и на густо дымящего "Фусо", который скоро должен был скрыться за линией этих самых броненосцев, внезапно стало ясно, что сейчас он возможно упускает шанс, который вторично может никогда не представиться. Шанс вывести своих "стариков" на убойную дистанцию до японцев — мили две, две с половиной. Дистанцию, с которой их 20 двенадцатидюймовок — смертельная угроза для любого броненосного крейсера, броненосца второго класса типа "Трайэмф" или для "Ясимы". А уж если они при перестроении собьются в кучу…

— Поднять предварительный — нам — поворот влево вдруг, на 12 румбов. Небогатову — остаться в авангарде флота, — иначе он перекроет мне линию огня, — Рудневу, кроме "России" и "Рюрика" семафором и ракетами передать следующее…

Русские корабли, воспользовавшись неминуемой сумятицей, вызванной неожиданным выходом из строя флагманского "Фусо", должны были резко переломить траекторию движения. Сблизижаясь с противником, они пошли бы почти в обратном направлении, на контркурсах с японцами. Того еще был занят расхождением с флагманом Камимуры, который внезапно возник на пути его отряда, и движениям которого пытались следовать "Конго" с "Якумо". Но поднятые Камимурой сигналы "Командующий 2-го боевого отряда временно передает командование "Идзумо" и "Занять место в голове колонны первого боевого отряда" восстановили порядок.

Броненосцы Того, когда его корабли снизили ход до десяти узлов, пропуская Камимуру в голову колонны, уже были под обстрелом медленных, но хорошо вооруженных броненосцев Чухнина. Перед ними в русскую линию уже вступили и "Пересветы", продолжавшие бой с оставшимися в строю кораблями Камимуры. Небогатов не хотел переносить свой огонь на броненосцы — его комендоры неплохо пристрелялись, о чем говорил разгоравшийся на рострах "Идзумо" пожар и сбитая на половину высоты грот-мачта "Якумо"…

Командующий Соединенным флотом не ожидал от русских столь наглого, и главное, опасного маневрирования. Вот и сейчас он отметил, как резко три русских броненосных крейсера — "Громобой", "Память Корейца" и "Витязь" увеличили ход до максимума и склонились на зюйд, похоже намереваясь охватить последнего в колонне первого боевого отряда "Токиву", или обрушиться на "Асахи", по которому и так сейчас пристреливалась пара русских броненосцев.

Но нет. Похоже этот Руднев затевает другое… Того интуитивно почувствовал, что истинной целью трех вражеских броненосных крейсеров был поврежденный "Фусо" с Камимурой на борту, который должен был отстать от колонны главных сил примерно через четверть часа, если та увеличит ход.

Если же ход не увеличивать, и попытаться "Фусо" прикрыть, то тогда еще во время нашего перестроения на недопустимо близкую дистанцию подойдут со своими бронебойными снарядами все восемь русских броненосцев и три броненосных крейсера. А нет, может и все пять — "Россия", справившись, похоже, с повреждениями, медленно но верно склонялась в сторону русского строя под прикрытием "Рюрика". Она еще вовсю дымилась минимум в трех местах, и не очень твердо держалась на курсе, но явно намеревалась продолжить бой.

А тут еще бронепалубные крейсера, сведенные в три отряда, но так и не прорвавшиеся к русским транспортам, которые усиленно дымят на юго-западе, в очередной раз запрашивают дальнейшие инструкции!

Японский командующий тяжело вздохнул, мысленно обратился за помощью к Оми Ками, и начал отдавать приказания приводя в порядок свою линию. На контркурсах, так на контркурсах… Посмотрим, как они поступят после контргалсовой стрельбы, сразу ли развернутся. Если проскочат, хотя бы две — три мили, то тогда транспорты наши. Разодрать не проходе старика "Рюрика" и "хромую" "Россию", затем утопить трампы, разобраться с подранками у Небогатова и Григоровича, если мы сейчас кого-нибудь подобьем, и сразу же отходить на Сасебо. Возможно ради этого придется даже отдать им на съедение "Фусо".

— Ямамото, сигнал Камимуре на "Фусо" — "Приказываю немедленно перенести флаг на "Конго"! — он ближе всего к нему, и похоже, практически не поврежден. Нашему отряду — при расхождении и до моего приказа первая пара — цель "Победа", вторая пара — цель "Ослябя", третья пара — цель "Пересвет". На "Ивате", "Идзумо", "Якумо" и "Адзуму": вступить в линию впереди первого отряда. Делать координат каждые три минуты! Не давать русским пристреляться по себе…

К удивлению Петровича неизбежная сумятица, просто обязанная возникнуть при проходе слабоуправляемого "Фусо" сквозь линию броненосцев Того, и метанием следовавшего в кильватере за раненым кораблем "Конго"[5] кончилась не начавшись. Повинуясь сигналам Того головной отряд броненосных крейсеров Камимуры несколько изменил курс, и принял в кильватер его колонну. Единственным бонусом русских стало створивание на несколько минут японских отрядов, и падение точности их стрельбы из за резких смен курса.

Руднев, оценив положение русских кораблей, с холодком между лопаток понял, что быстрые, но кое-как бронированные "пересветы" Небогатова теперь находятся всего в двух с небольшим милях от смертельно опасных для них броненосцев Того. Одного-двух попаданий двенадцатидюймовых снарядов с такой дистанции могло хватить любому из трех русских "гибридов" для потери боеспособности. А при некой неудаче — и для утопления корабля.[6]

Однако Чухнин решение принял. И отказался от возникшей идеи приказать отряду Небогатова поворотом "все вдруг" разорвать дистанцию с противником и уходить в конец колонны русских главных сил, где можно было пристроившись за "Полтавой" "действовать по обстановке" — оттуда у слабо бронированных, но прилично вооруженных "пересветов" был шанс нанести урон противнику не подвергаясь излишнему риску. Но, увы, этот логичный маневр требовал исключения их из боя минимум на десять минут, а при довольно скоротечном расхождении колонн на контркурсах, он мог внести замешательство в действия младших флагманов. Ставки были сделаны.

Глава 3. "Дер таг…"

28 декабря 1904 года. Желтое море.


Наскоро подравниваясь по ходу дела, две броненосных колонны вступили в решительный бой на контркурсах. Во главе японской линии оказались "Идзумо", "Ивате", "Якумо" и "Адзума". Сразу за ними с несколько увеличенным интервалом первый боевой отряд в полном составе — "Микаса", "Сикисима", "Ясима", "Хацусе" и "Асахи". За ними "Токива" и прикрывающий подбитый "Фусо" броненосец "Конго", на который переправлялся Камимура. Чтобы принять его командир корабля пока снизил ход до 10–12 узлов. Русскую линию так же возглавляли три броненосных крейсера, выстроенные уступом по отношению к колонне броненосцев. Их курс отстоял от курса линии баталии кабельтов на двенадцать дальше от противника. Маневрирование до этого момента привело к тому, что головным шел "Память Корейца", за ним "Витязь" и третьим — флагман Руднева "Громобой". Эти корабли вскоре сосредоточили огонь на "Фусо" и "Конго".

Колонну русских линкоров вели броненосцы-крейсеры во главе с "Пересветом" под флагом контр-адмирала Небогатова, яростно обстреливающие японские головные броненосные крейсера. Ордер отряда замыкала "Победа". За ними в полном составе броненосцы Чухнина с флагманским "Тремя Святителями" впереди. Предпоследним в строю шел "Петропавловск" под флагом контр-адмирала Григоровича. На всех линейных судах противостоящих флотов офицеры понимали, что возможно, в предстоящие десять-пятнадцать минут все и решится. Генеральное сражение флотов вступало в решительную фазу.

Сейчас все зависело от умения и выдержки артиллеристов, от самоотверженности противопожарных партий и трюмных дивизионов, от выносливости и навыка кочегаров и машинистов, от хладнокровия, быстроты реакции и решительности адмиралов и офицеров. И еще от пушек, снарядов и брони…

Над Желтым морем разверзся ад, какого еще не знала история войн. Орудия гремели на максимальной скорострельности. Глухо лаяли шестидюймовки, заглушаемые низким рокотом глваного калибра. Чудовищную какофонию дополняли глухие удары и звонкие хлопки разрывов, визг разлетающихся осколков, отрывистое многоголосье команд, стоны и крики раненых и умирающих. Высоченные взметы воды иногда почти целиком закрывали корабли противников. Желтые вспышки дульного пламени перемежались с красноватыми сполохами разрывов. Черный дым из труб смешивался с бурой пеленой пожаров…

****

Когда "Микаса" уже расходился контркурсами с изрядно горящей на всем протяжении от первой дымовой трубы до перекошенной, сбитой с катков, кормовой башни, потерявшей грота-стеньгу и заметно севшей на корму "Победой", Того приказал перенести огонь своего отряда на корабли Чухнина. Именно они били по его броненосцам и в эти минуты представляли главную угрозу. В чем его только что убедил очередной двенадцатидюймовый "подарок" с одного из русских кораблей типа "Полтавы", взорвавшийся под носовым казематом. Из него сейчас валил густой дым, а пушка беспомощно задралась так, что было ясно — восстановлению она не подлежит. Что-ж, если удастся сейчас размочалить оконечности русским "утюгам", главное будет сделано. Без скорости они ему не помеха. С Рудневым и уже изрядно потрепанным Небогатовым, чьи броненосцы-крейсеры теперь по-хорошему должны больше заботиться о своем спасении, чем о бое, будет попроще.

Впереди все обстояло более-менее нормально. Все четыре броненосных крейсера хоть и получили повреждения, но не смертельные. И судя по всему, их шансы на успешное расхождение с русской колонной весьма высоки. Бившие по ним "Пересветы" изрядно претерпели от наших броненосцев и их огонь существенно ослабел. Достаточно сказать, что на "Победе" совершенно точно выбита кормовая башня, а на потерявшем верхушку средней трубы "Ослябе", похоже, замолчали обе. Сам флагман Небогатова сейчас с "Микасы" не виден, ибо полностью скрыт дымом громадного пожара на шканцах…

"Сикисима" активно стреляет. "Ясима" горит, но тоже остервенело бьется. Что дальше — практически отсюда не разглядишь за дымом от его пожара, хотя по вспышкам выстрелов можно понять, что и остальные корабли колонны поддерживают активный огонь.

— Запросите на грота-марс, что с нашими концевыми судами, все ли в порядке у "Асахи", перенес ли флаг Камимура… Пусть сообщит телеграфом, и…

— Господин адмирал! "Токива" затонул… Внутренний взрыв…

****

Василий Васильевич Верещагин, введенный сигнальщиком Копытовым в боевую рубку "Петропавловска", прикрывшую его от очередного взрыва своим стальным телом, отдышивался от шимозного удушья. Его усадили справа от прикрытого внешним броневым листом выхода. Слева, почти друг на друге лежали тела четверых погибших. Два рулевых квартирмейстера, вестовой командира и младший штурман броненосца мичман Сергей Болиско были убиты форсом осколков, просвистевших сквозь щель боевой рубки после разрыва на левом крыле мостика, которого больше не существовало. Дыма от этого взрыва наглатались все бывшие в рубке и возле нее. Двое почти до обморока, включая командира Яковлева. И вот его, грешного.

"Петропавловск", поначалу весьма активно стрелявший, медленно слабел как раненый человек. Одна за другой замолкли шестидюймовые башни левого борта. Артиллерийский офицер поначалу говорил командиру, что их можно еще было ввести в строй, но для этого надо было выйти на палубу, и зубилом повыбивать заклинившие их осколки. Но, во-первых, между ними находилась стреляющая батарея с двумя шестидюймовками, а во-вторых, японские снаряды имели такое бризантное действие и давали такое немыслимое количество осколков даже при ударе о воду, что до выхода из зоны обстрела это было физически невозможно, что и подтвердили две попытки починиться не выходя из боя, приведшие к серьезным потерям в людях.

Попавший затем в левую кормовую башню очередной японский крупнокалиберный снаряд перекосил ее, и сделал любые попытки ремонта в море бессмысленными. Несмело, поначалу, занимающиеся пожары постепенно окрепли, и к моменту расхождения колонн броненосец, казалось, дымился уже с носа до кормы. Попытки тушить очаги возгорания одна за одной срывались новыми взрывами снарядов, осколки которых выбивали людей пожарных дивизионов и в клочки рвали шланги. Левый клюз был разворочен, практически разодран пополам. Его верхняя часть улетела в море, а в образовавшуюся дыру периодически захлестывали волны. От удара шестидюймового снаряда в вертикальную броню кормовой башни, вышла из строя система отката левого двенадцатидюймового орудия. Сама башня теперь поворачивалась очень медленно, с жутким скрипом перемалывая засевшие в мамеринце осколки. Через десять минут, попавший в то же место восьмидюймовый снаряд заставил башню временно прекратить огонь, контузив всех находившихся в ней. Но как только с кормы вновь забухали двенадцатидюймовки, носовая башня главного калибра, получив удар в вертикальную броню снарядом неустановленного калибра, тоже временно вышла их строя.

Командир броненосца, каперанг Яковлев скрипнув зубами, причем в прямом смысле этого слова — слоем сажи от полыхающих по всему кораблю пожаров в рубке было покрыто все, предложил стоявшему у прорези боевой рубки Григоровичу изменить курс на румб — два и сделать координат от противника. Иван Константинович, чью голову вместо фуражки украшала сделанная наспех закопченная повязка — следствие касательного ранения в лоб, чуть помедлив согласился. Но не успел еще слегка кренящийся на левый борт броненосец начать маневр, как из телефонной трубки раздался радостный вопль сидящего на формарсе молодого сигнальщика Якушкина:

— Япошка взорвался! В клочья разнесло, третий с конца!

Несмотря на непрекращавшийся жестокий обстрел, офицеры и Верещагин толпой рванули из тесной боевой рубки. Они не могли отказать себе в удовольствии увидеть своими глазами то, ради чего они эти страшные полчаса терпели ужасающий обстрел. Первое, что заметил прямо перед собой Василий Васильевич был японский броненосец в центре противостоящей линии, волочащий за собой огромный и жирный дымный султан. Из отрывистых реплик офицеров он понял, что это горит ровестник их корабля броненосец "Ясима". Но все смотрели не на это грозное зрелище, а куда-то вперед. Там, далеко, более чем в двух с половиной милях от "Петропавловска", из грибовидного облака взрыва выползал, быстро садясь носом, японский броненосный крейсер. Казалось, что в этот момент весь русский флот одновременно выдохнул одно слово:

— "Есть!".

Ну может быть, и даже наверняка, большинство нижних чинов, да и офицеры помоложе добавили еще пару — другую слов. Но эти слова в книгах упоминать не принято, их же и дети читают.

В палубах и батареях еще катилось "Ура", а Яковлев уже не вполне парламентскими выражениями загонял офицеров в рубку. Последним в нее вошел Григорович. И как оказалось, очень правильно сделал, ибо не успел еще Верещагин вместе со всеми расположиться в ней, как совсем рядом "ахнул" очередной "чемодан"…

Наполеону как-то раз расхваливали одного генерала — претендента на должность командира дивизии. И долго превозносили ум, храбрость и знания кандидата… Пока тот не перебил докладчика вопросом:

— К черту все это! Лучше скажите, он удачлив или нет?!

"Токиву" и прошлом бою с русскими крейсерами у Кадзимы богиня удачи своим крылом не осенила. Скорее наоборот — шальное, почти случайное попадание в каземат среднего калибра с уже отползавшего, израненного "Рюрика", отправило ее на полуторамесячный ремонт. В ходе которого, заодно, усилили и крыши казематов, столь неудачно пробитые восьмидюймовым снарядом. Этот же бой начался для корабля попаданием в нос, еще до того как сама "Токива" открыла огонь. Этот подводный взрыв, и последующие затопления носовых отсеков, укрепили сомнения ее командира, каперанга Иосимацу. Теперь тот был уверен, что его крейсер был поставлен Камимурой в весьма неудачное место в боевой линии флота — перед флагманским "Фусо". Да, по скорости его корабль вполне соответствовал паре быстрых броненосцев, совместно с которыми он должен был наносить удары по русским, отходя и разрывая дистанцию в случае сильного ответного огня. Но, как Иосимацу и подозревал, одного удачного попадания могло оказаться достаточно, чтобы его куда слабее бронированный корабль стал для броненосцев не дополнением, а медленной обузой. Увы, так оно и вышло. Теперь "Токива" вела бой находясь в конце японской колонны, она шла третьей с конца. Причем — ирония судьбы — так же перед двумя "Трайэмфами". Сразу за ней — "Конго", на которого только что перенес флаг Камимура, а позади, постепенно отставая, плелся безжалостно изувеченный русскими броненосцами доходяга "Фусо".

Непонятно было одно — почему русские столь упорно выбирали в качестве цели именно его корабль? Ведь он ясно видел — по идущим впереди броненосцам стреляли гораздо меньше! Но ведь они гораздо опаснее для русских, почему же их игнорируют "в пользу" его корабля? Вскоре стало не до отвлеченных размышлений — попадания русских снарядов пошли одно за другим. Сначала пара фугасных снарядов с русских броненосных крейсеров, которые несмотря на оптимистичные доклады о прошлых боях, оба разорвались и устроили пожар на баке. Потом, не прошло и пяти минут после начала пожара, прибежал посыльный с кормы, с докладом, что снарядом повреждено левое орудие кормовой башни. Ему вторил и командир носовой башни, абсолютно целой, но находящейся в эпицентре пожара, из-за которого он не мог наблюдать цели, и тоже был вынужден прекратить стрельбу. Огневая мощь главного калибра крейсера временно сократилась на три четверти. Но в целом — корабль держался под огнем неплохо, и казалось, что скорая гибель ему не грозит. Русские фугасы один за другим взрывались на бороне главного пояса, но пробить шесть дюймов закаленной броневой стали они, видимо, были не в силах.

И тут спереди, со стороны носовой башни пришел удар, сбивший с ног почти всех в боевой рубке…

Он появился на свет под вечно хмурым небом Санкт-Петербурга. Почти всю свою сознательную жизнь, а для ему подобных он мог похвастаться изрядным долголетием, он не видел солнца. Собственно, оно и освещало то его блестящие бока всего несколько раз в жизни… Только в моменты погрузки в вагон поезда или погреб корабля, или вот недавно, когда при ослепительном свете дня его извлекли из погребов и заменили не только донный взрыватель, но и всю начинку. Впрочем, подобные ему в годы мира жили раз в сто дольше, чем во времена войны, когда они сгорали в ее огне тысячами.

На этот раз его от столь присущей его виду полудремы вечного ожидания, пробудили не только частые звуки выстрелов орудий, как бывало и раньше, во время учений, но и звуки ударов по его дому. И вот свершилось — венец и цель его существования, пришел и его черед — его грузят на элеватор! Короткий подъем, лоток, на соседнем столе подачи лежит его близнец. Досылание, в затылок упирается мягкий и теплый пороховой картуз, постоянный сосед по погребу. И вот наконец-то, и за ними раздается слышимое в первый и последний раз в жизни влажное и сытое чавканье закрывающегося затвора. Прямо перед ним, в обрамлении спиралей нарезов кружок серого, облачного неба, калибром ровно в двенадцать дюймов. СТРАШНЫЙ ПИНОК ПОД ЗАД!!! Кто бы мог подумать, что этот жирный поросенок, картуз, несет в себе такой заряд злобы!

Грохот, он весь, кажется, спрессовался от напора мгновенно разгоняющих его пороховых газов, и теперь вот они — краткие мгновенья его настоящей жизни. Триумф полета, напор ветра, опьяняющее вращение и блаженство свободного падения. Рядом, в нескольких метрах по почти такой же траектории, вертясь и вереща от восторга сорванными медными поясками, летит его товарищ и брат, еще один двенадцатидюймовый снаряд, выпущенные носовой башней "Полтавы". Уже пройдена верхняя точка траектории, и началось снижение, скорость не слишком потеряна, ведь дистанция довольно мала, и он чувствует в себе силы продраться через любую вставшую на его пути броню. Вот уже из туманной дымки неуклонно надвигается серый борт его последнего пункта назначения, ближе, ближе…

В отличие от тысяч своих коллег, выпущенных обоими сторонами, этот снаряд попал… Причем, в отличие от сотен других, тоже достигших цели, он попал не только в корабль противника. Он попал в историю, и на его примере потом долго учились как артиллеристы, так и враги ему подобных — кораблестроители. Ведь золотые попадания, когда корабль противника уничтожается одним снарядом, выпадают в лотереи морских сражений одно на миллион.

На мостике "Токивы" Иосимацу был вынужден схватиться за стенку боевой рубки и торчащие перед ним амбрюшоты, чтобы не упасть от толчка. Оба снаряда залпа "Полтавы" нашли свою цель. Выпущенный из правого орудия, пробил верхний броневой пояс, прошел сквозь заднюю стенку каземата и разорвался у основания дымовой трубы. Очень удачное попадание, способное выбить корабль из строя из-за потери скорости, но… совершенно ненужное. Ведь второй снаряд, яростно проломившись сквозь шесть дюймов закаленной по методу Гарвея стали, взорвался пробив защиту барбета носовой восьмидюймовой башни.

Первыми сдетонировали хранящиеся в башне снаряды. Иосиацу во все глаза смотрел, как медленно, подобно изгоняемому из ада демону, вся в клубах черного дыма взлетает вверх, многотонная крыша башни. Он еще успел мысленно помолиться Аматерасу, чтобы та не допустила взрыва погребов. Ведь без башни корабль еще мог плыть, и даже вести огонь. И в течение целых двух секунд казалось, что его молитвы будут услышаны. Но увы, наверное богиня сегодня была занята спасением других кораблей сынов Страны Восходящего Солнца. Взрыв в башне впрессовал пару горящих пороховых картузов вместе с элеваторами подачи прямо в пороховой погреб. Там они, выбрасывая во все стороны снопы пламени подобно исполинским паяльным лампам, воспламенили весь оставшийся не расстрелянным боезапас…

Когда, после двухсекундной паузы, раздался рокочущий рев второго взрыва, и из барбета уже снесенной башни забил к небу, подобно фонтану огненного шампанского, столб кордитного пламени, Иосимацу устало и обреченно выдохнул, он понял что его корабль, который все еще был на плаву, сохранял и ход и управляемость, уже погиб. Не слушая рапорты о повреждениях и не замечая открытых ртов контуженных взрывом офицеров, он прислушивался к своим ощущениям. Так и есть — быстро нарастающий дифферент на нос, даже на кренометр можно не смотреть, минимум шесть градусов за пять секунд и быстро нарастает, это приговор… Судя по тому, с какой скоростью тонет нос "Токивы" днище порохового погреба вырвало взрывом практически полностью. Да, похоже тогда в Сасебо, примеряя на свой корабль повреждения "Якумо", он все же прогневал богов. Или, как говорят русские, — "сглазил"… Жестом остановив начавших наперебой говорить офицеров в боевой рубке командир стал быстро и четко отдавать последние приказы.

— Руль вправо до предела! Машинный телеграф на самый полный!

— Но ведь мы не получали приказа флагмана покинуть строй, — молодой штурман Исугари был наверное самым большим поклонников субординации и строгого выполнения приказов не только на "Токиве", но и во всем Втором боевом отряде, — мы можем…

— Мы уже ничего не можем, — коротко и резко отрезал капитан первого ранга, — корабль тонет, у нас есть не более двух минут, чтобы организовать спасение команды. Обученные моряки Японии еще пригодятся. Приказываю — сообщить по всем отсекам, командир приказывает спасаться. Поворот вправо и максимальный ход, позволит нам уйти с дороги "Конго". И им не придется менять курс, и сбивать пристрелку обходя нашу опрокидывающуюся "Токиву", которая уходит в вечность…[7] Заодно, полный ход позволит нам стравить излишки давления пара, тогда после погружения котлы взорвутся не так сильно, и у оказавшихся в воде будет больше шансов выжить. Кстати, кто — нибудь, прикажите в машинное потушить топки, и выбираться наверх.

Как обычно, слушая быструю, но абсолютно спокойную речь командира, у офицеров сложилось впечатление, что тот за неделю знал что "Токива" погибнет, и заблаговременно к этому подготовился.

— Прошу разрешения остаться вместе с кораблем, — выпрямившись по стойке смирно проговорил Исугари, и по глазам остальных собравшихся в рубке офицеров, командир понял, что тот опередил их буквально на мгновение, чем сейчас явно гордился.

— Нет, не разрешаю, — как обычно мгновенно, но уже мягче отреагировал командир, — во-первых, необходимо, чтобы в штабе флота точно узнали, как именно погибла "Токива", и учли наши уроки на будущее. Так что вы должны выжить. Прошу, кстати, передать адмиралу Камимуре, что идея с постановкой "Токивы" в строй перед броненосцами, мне не нравилась с самого начала. Все же броненосный крейсера должны в линейном сражении обладать большей свободой маневра, хотя бы для выхода из под обстрела. А во вторых, для вас, лейтенант, у меня есть персональный последний приказ — вы, лучший пловец крейсера, молоды и физически достаточно крепки, чтобы продержаться достаточно долго даже в зимней воде. Вы обязаны спасти портрет императора из кают компании. Лик божественного тенно не должен уйти на дно! Все. Прощайте! Бегом, господа!

Не отвечая на отдаваемый выбегающими из рубки офицерами салют, Мотаро Иосимацу, отпустив рулевых к шлюпкам, сам взялся за штурвал. Не то, что это было на самом деле нужно, замедляющийся корабль вот вот должен был потерять управляемость, поскольку перо руля уже выходило из воды, но ему хотелось прийти к порогу Ясукуни занимаясь любимым делом. Была бы еще в руке полная чашка саке, и он пожалуй назвал бы свою смерть идеальной…

Из-за спины командира раздалось осторожно покашливание, оборвавшее его размышления. Резко обернувшись, Мотаро увидел своего единственного на корабле ровесника и друга, еще со времен войны с Китаем, Даики Сандзе. Тот командовал артиллерией крейсера, и теперь вместо того, чтобы как было приказано бежать к шлюпкам и спасательным кругам, зачем то пришел от дальномера в боевую рубку.

— Даики, что ты тут делаешь? Бегом к шлюпкам, тебя что, приказ командира уже не касается?

— Ты и меня еще портрет императора пошли спасать, — на правах старого друга и однокашника проворчал Сандзе, при отсутствии посторонних и перед лицом смерти старый приятель позволил себе отбросить чины, — но это ты хорошо придумал, — молодые рванули как ошпаренные. Теперь и портрет вытащат, да и сами заодно точно спасутся. И как это тебе всегда удается мгновенно придумать, что именно надо делать?

— Сегодня, как видишь, не удалось, — отбросил чины и сам Иосимацу, — так что же ты, друг мой, тут делаешь? Может пока не поздно все же к шлюпкам пойдешь?

— Ты что, правда веришь, что их успеют спустить? — хмыкнул в ответ на вопрос капитана лейтенант, — я думаю нам осталось минуты три. Может чуть меньше… Вот и захотелось провести их в обществе старого друга, за чашечкой саке.

— Ну про друга — поверю, но где интересно, ты сейчас саке найдешь? — на лице Мотаро появилась улыбка, — если уж мы не успеваем спустить шлюпки, то до буфета и обратно тебе точно не успеть добежать. А по шлюпкам ты пожалуй прав, может хоть пара потом сама всплывет, если канаты перерубить догадаются, пошел бы ты, распорядился…

— Есть у меня традиция, всегда перед стрельбами или боем беру с собой полную фляжку, — как будто не замечая настойчивых попыток командира отослать его к шлюпкам, невозмутимо продолжал артиллерист, — во время стрельбы конечно — ни капли, но вот потом, когда все кончается не отпраздновать — это прогневать богов… Но в этот раз вижу, праздновать будет нечего, а боги на нас уже прогневались, — отхлебнув Сандзе протянул флягу командиру.

— Вот из за этого-то ты на флоте выше лейтенанта и не поднялся, — осуждающе покачал головой Иосимацу, но флягу все же с благодарным поклоном принял.

— Просто я давным давно понял, что хорошего командира корабля из меня все равно не получится, голова не так работает, — выпустил клуб сигаретного дыма Сандзе, невозмутимо глядя на первую волну, перекатившуюся через поручень в носовой части "Токивы", — и решил, что лучше остаться хорошим старшим артиллеристом у тебя на корабле, чем стать плохим командиром своей собственной мелкой посудины.

Посмотри лучше, какое красивое море сегодня…

Да, друг. И небо. Видишь какие горы рисуют облака… Как у меня дома, возле Осаки. Кстати, револьвер с тобой, а то я вот только с мечем…

Спустя несколько минут на месте где ушел под воду первый потопленный в этом сражении корабль остались только плавающие обломки, головы пытающихся спастись моряков и всплывшая перевернутая шлюпка. Спустя четверть часа, проходящие мимо русские броненосные крейсера сбросили замерзающим среди обломков, облепившим два чудом удерживающихся на поверхности переполненных баркаса недавним врагам несколько складных шлюпок, три плота и пару дюжин спасательных кругов…

****

"Фусо" тоже оказался неудачником. Далеко не единственным, впрочем, как в японском, так и в русском флоте. Первый же 12" снаряд попавший в него послал броненосец в глубокий нокдаун. Взрыв у основания второй трубы повлек за собой неожиданную цепь событий. Кормовая кочегарка, нашпигованная осколками как снаряда, так и трубы, полностью вышла из строя. В результате — казематы среднего калибра наполнились смесью дыма из снесенного у основания дымохода, и пара из пробитых осколками котлов. Мгновенно угоревшие и ошпаренные артиллеристы вынуждены были не только прекратить огонь — стрелять не видя цели не было никакого смысла — но и выбежать из казематов на верхнюю палубу, чтобы элементарно продышаться. Скорость упала с 20 до 12 узлов, и новейший броненосец был вынужден беспомощно выкатиться из строя, а позже спрятаться за свою линию. При этом он, подобно бегущему от стрел охотников раненному слоненку, смешал построения и Камимуре и Того.

Кое-как починившийся спустя полчаса "Фусо" вернулся в линию, уже позади "Асахи", но только для того, чтобы получить второй нокдаун. Старший машинный офицер новейшего броненосца Сакаи не успел даже добраться до лазарета, чтобы забинтовать ошпаренную паром при экстренном переключении паропроводов руку. Теперь ему пришлось срочно нестись на корму. На этот раз, после буквально пары попаданий, было повреждено рулевое управление.

Десятидюймовый снаряд с "Памяти Корейца" взорвался в момент проламывания скоса бронепалубы в корме японца. Осколками заклинило рулевую машину, а взрывной волной перекорежило переборки достаточно для того, чтобы румпельное отделение медленно, но верно затопило. Корабль снова, как и пол часа назад, вынесло из линии вправо. Руль смогли, правда далеко не сразу (сказывалась неопытность команды, которая только пару месяцев назад увидела совершенно незнакомый для себя корабль), поставить прямо. Сакаи, при выравнивании пера руля, вынужден был ориентироваться на передаваемые голосом с верхней палубы по цепочке матросов команды, "влево" и "вправо".

Ограниченная управляемость корабля машинами, чем его командир Такеноучи занимался в первый раз (в этом тоже потренироваться не успели), не позволяла "Фусо" занять место в строю. Вернее на броненосце даже подняли сигнал "Возвращаюсь в строй", но глядя на резкие рыскания "Фусо" на курсе Того отдал приказ "держаться за линией до восстановления нормального управления" и "Камимуре перенести флаг на "Конго". Что младший флагман и проделал с риском для жизни, как своей, так и офицеров штаба. Это стало очевидно, когда на изрядно поврежденном катере от пошел к неподбойному борту "Конго", сбросившего ход до десяти узлов, но не застопроившего. Слишком велик был риск отстать от колонны броненосцев и оказаться один на один, ну, почти один на один, ведь "Фусо" пока нельзя было считать полноценной боевой единицей, с тремя "Пересветами" и тремя броненосными крейсерами Руднева.

Если бы командующий объединенным флотом владел русским языком, он бы наверное добавил к приказу "Фусо" о выходе из линии — "от греха подальше" — риск столкновения шатающегося подобно алкоголику "Фусо" с другим кораблем был неприемлемо велик. Почти не понеся потерь в артиллерии, вполне боеспособный корабль почти весь бой провел в "своем углу", вернее — за хвостом своей боевой линиии. Впрочем, это не помешало его артиллеристам нанести русским весьма чувствительный урон.

В контраст ему, однотипный "Конго", с тем же, если не худшим уровнем подготовки команды (часть отпущенного на принятие корабля времени ушла на подгонку и установку "не родного" вооружения), неплохо стрелял и стойко терпел ответный огонь. Несмотря на взрыв в каземате среднего калибра, он продолжал идти в составе эскадры в течение почти всего сражения. Правда во второй фазе боя, став флагманом второго боевого отряда, его командир запросил разрешение выйти из строя для починки повреждений, но получил отказ от Камимуры. Поврежденный но не побежденный "Конго" стойко последовал со своим флагманом к ожидавшей их общей судьбе…

****

"Так… — размышлял Хейхатиро Того, — "Броненосные крейсера против броненосцев долго не продержатся"… Ямомото Гомбей как всегда прав. Он всегда прав! Но у меня нет десятка нормальных броненосцев! И в создавшейся ситуации мои артиллеристы вполне уже могли бы пустить на дно один — два "Пересвета", или выбить пару русских "стариков" из линии. Увы, счет пока открыли они. Если сейчас повести охват концевых в русской колонне, "петропавловски" с такого расстояния выбьют для начала наши броненосные крейсера…

Нет, все, пора разрывать дистанцию, как показал печальный пример "Токивы", колонны сблизились чрезмерно. Хоть мы и пристрелялись, — половина русских кораблей горит, и то на одном, то на другом замолкают орудия. И передать сигнал о повороте довольно сложно — стеньга фок мачты "Микасы" снесена за борт, и радиорубку нам только что разнесло, сейчас она выгорает как помойный ящик от случайного окурка…"

Наконец сигнальщикам "Микасы" на грот мачте удалось поднять предварительный сигнал "к повороту на правый борт все вдруг". Сигнал запоздал буквально на пять минут…

****

Огонь японцев все больше корежил и ломал старые русские броненосцы. На "Петропавловске" погреба кормовой башни постепенно затоплялись водой, через пробоину от взорвавшегося в кормовой оконечности крупного фугаса. Башня вновь прекратила огонь. В батарее левого борта весело рвались русские же снаряды, охваченные огнем пожара. А спустя пять минут десятидюймовым снарядом с "Якумо" добило-таки кормовую башню — она не могла больше вращаться. Оставшись с одной башней главного калибра, и получив рапорт об остаточной непотопляемости в 60 процентов, Григорович приказал временно выйти из строя, с флажным сигналом об этом "Святителям". Именно этот приказ, предписывающий командирам корабля "выходить из линии на не обстреливаемую сторону для ремонта угрожающих остойчивости пробоин" спас русских от больших потерь в кораблях линии. Но зато после боя в Артуре было не протолкнуться от броненосцев в разной степени повреждения.

"Сисою" "повезло" еще больше. Всего десять минут под огнем пары "Асахи" и "Хатсусе", и броненосец не только полностью потерял боеспособность, но и оказался одной ногой в могиле. Для выбивания из строя этому неудачно построенному кораблю хватило всего четырех попаданий двенадцатидюймовых снарядов, и одного шестидюймового снаряда в каземат. Один снаряд временно вывел из строя кормовую башню, взорвавшись на барбете. Он не пробил десять дюймов брони, но от сотрясения заклинило элеватор подачи снарядов из погребов. Второй разорвался у якорного клюза, выворотив его к чертям, выкинув в море якорь и заодно пробив в не бронированном борту "ворота" два на три метра. Хотя пробоина и считалась надводной, в нее захлестывала вспененная тараном броненосца вода. Затоплениям способствовал другой снаряд, проломивший броню прямо напротив башни. Последний двенадцатидюймовый снаряд и попавший почти в ту же точку снаряд калибром поменьше (как же, не попадают снаряды в ту же воронку, если бы…), полностью уничтожили батарею шестидюймовых орудий. Как правого, так и левого борта. Она просто выгорела. Оставалась правда еще носовая башня главного калибра, но именно в этот момент и ей приспичило выйти из строя — в погреба поступала вода.

В боевой рубке броненосца офицеры чуть ли не хором уговаривали командира выйти из линии для ремонта и заведения пластыря. Но Озеров упорно отказывался, мотивируя это тем, что не получал приказ о выходе из строя от идущего впереди на "Святителях" Чухнина. На все доводы офицеров о "полученных на совещании до боя инструкциях" (от старшего офицера), "полной безвредности для противника броненосца без артиллерии, починить которую можно только вне зоны обстрела" (артиллериста) и "возможной фатальности следующего крупного снаряда, попади он под ватерлинию в носу до того, как мы спрямим корабль" (трюмного механика) последовал ответ. "Приказа покинуть линию я не получал, а Григорий Павлович видит наше положение прекрасно. Значит так НУЖНО, господа!" Командир корабля уперся и стоял на своем, совершенно не походя на неуверенного человека, которым он казался всем, по результатам перехода с Балтики. Впрочем, после боя злые языки на "Сисое" говорили, что упорство командира проистекало из это страха перед начальством, который был больше, чем страх перед японцами. И подкреплялось возлияниями из всегда сопровождающей командира фляжки с коньяком…

В столь удачно отстрелявшуюся по "Токиве" "Полтаву" попала серия снарядов крупного калибра. Казалось, что ее обстреляли короткой очередью из двенадцатидюймового пулемета. Временно, из-за контузии всех находившихся в ней, замолчала та самая носовая башня, что отправила на дно "Токиву". Не успели еще там навести порядок, как новый снаряд, погнувший взрывом барбет, вывел из строя подачу кормовой башни заклинив элеватор. От взрыва погребов корабль спасло только то, что снаряд попал не под прямым углом, а по касательной, а десять дюймов брони барбета "Полтавы" оказались прочнее шести дюймов у "Токивы". Но, в отличие от "Сисоя", восстановить подачу снарядов без выпрямления покореженных плит брони было невозможно. А сделать это в море, на ходу да без мастеров не взялся бы и сам Левша.

Пара пробоин в носовой части заставили командира "Полтавы" Успенского подумать о временном отходе на ремонт. Для того, чтобы завести пластырь под пробоины в носу нужно было застопорить машины, а для этого покинуть линию… Но к счастью для русских, и к несчастью для японцев, пока он размышлял над этим решением носовая башня его броненосца снова открыла огонь. Прочухавшись и снова приникнув к прицелу командир башни Пеликан Второй (если на всем русском флоте было более одного офицера с одинаковой фамилий, то получившему звание позднее добавляли к фамилии номерок) поймал силуэт ближайшего вражеского корабля. Сейчас "Полтава" обстреливала идущий третьим "Ивате", бывший у нее уже чуть позади траверса.

По законам теории вероятности два подряд критических попадания не могли принадлежать одной и той же башне, но… Наверное гардемарин Пеликан был слишком занят в Морском Корпусе драками с дразнящими его "большеклювым птицем" сокурсниками, и не уделял математической статистике должного внимания. Так или иначе — третий залп после возобновления стрельбы попал в борт "Ивате", пробив главный пояс на уровне ватерлинии. Снаряд взорвался сразу после пробития брони, и выпавшая бронеплита открыла ледяной морской воде дорогу в теплые потроха крейсера. На это наложились более ранние попадания в борт корабля, и пара свежих шестидюймовых фугасов с той же "Победы" легших по ватерлинии. "Ивате" с небольшими перерывами обстреливался русскими с начала боя. Карпышев помнил один из главных уроков русско-японской войны — японские броненосцы почти непотопляемы для русской артиллерии. Хотя новые взрыватели и более мощная взрывчатка могли это правило переменить, артиллеристам всех русских кораблей линии был дан парадоксальный на первый взгляд приказ. "При равном удобстве ведения огня по броненосцу и броненосному крейсеру — выбирайте в качестве мишени крейсера". В результате первая фаза боя у Шантунга, до вступления в дело броненосцев Макарова, в некоторых источниках потом носила название "крейсерской резни".

Командир "Ивате" Такемоти, спустя минуту после взрыва, почувствовал быстрое нарастание крена на левый борт. Связавшись с нижним казематом левого борта, и уяснив объем повреждений, он приказал рулевому:

— Поворот влево, три румба, плавно!

— Нет, нет, господин капитан первого ранга! Адмирал поднял сигнал ВПРАВО, — попытался поправить командира штурман, подумавший что то просто неверно услышал доклад сигнальщика о полученном приказе.

— Я знаю, что приказал адмирал, помолчите, — на секунду оторвался от амбрюшота ведущего в каземат левого борта капитан, и заткнув молодого лейтенанта снова начал орать в переговорную трубу во всю мощь легких, отдавая приказания артиллеристам, — немедленно задраивайте амбразуры орудий! Через пять минут ваши полупортики окажутся под водой, если вы их не закроете, мы просто опрокинемся!!! Вы меня поняли?

Еще в завязке боя, до избиения "пересветов" японскими броненосцами, они всадили в борт "Ивате" два десятидюймовых снаряда. Первый попал в носовую оконечность, второй пробил пояс под средним казематом. Кроме того, в бронепояс многострадального корабля попали два снаряда калибром двенадцать дюймов, и с полдюжины шестидюймовых. Не все они пробили броню, но даже взрыв шестидюймового снаряда на поясе неминуемо вел к расшатыванию плит. Пока корабль не имел крена, вода только изредка захлестывала в эти пробоины. Но стоило левому борту начать погружаться, как вода начинала вливаться во все новые и новые отверстия, создавая классический эффект положительной обратной связи. К моменту попадания снаряда с "Полтавы" японский крейсер уже погрузнел от принятия более семисот лишних тонн воды, через пробоины и трещины в корпусе. Носовая башня крейсера прекратила огонь из-за полыхающего под ней пожара внутри корабля, который остался практически незамеченным на русских кораблях. Ее барбет раскалился настолько, что подавать в нее картузы с порохом из погребов стало опасно, они могли взорваться еще по дороге к орудиям. Попадание одного крупного и пяти средних снарядов с "Полтавы" просто послужило катализатором процесса гибели корабля, в который вложили свой посильный вклад почти все корабли уже уходящей за корму русской колонны. Но — факт остается фактом — последнюю точку в истории службы уже второго броненосного крейсера японского флота поставила все та же башня.

— Я знаю, что адмирал отворачивает от противника, — повернулся наконец Такемоти к красному от стыда штурману, — но если я поверну вправо — мы опрокинемся сейчас же. Если же я начну поворот влево, корабль сможет удержаться на ровном киле достаточно долго для того, чтобы в казематах успели втянуть орудия, и закрыть амбразуры "по-походному". А после разворота влево мы займем свое место в строю…

— На закрытие амбразур носового и среднего каземата уйдет пять минут. Кормовой каземат закрыть невозможно, взрывом снарядов складированных у палубного орудия сорвало закрытия амбразуры и разбило щит… — дальнейший доклад командира казематов левого борта Такемоти не стал слушать.

— Попытайтесь закрыть амбразуры как можно быстрее! И задрайте наглухо кормовой каземат, его скоро затопит, — он отодвинул от штурвала рулевого и встал за него сам, и пробормотал в полголоса ни к кому конкретно не обращаясь, — если уж нам не удастся избежать опрокидывания, то надо хоть попытаться таранить кого-нибудь из русских…

— Такенза, — добавил спустя тридцать секунд, обращаясь к главному артиллеристу корабля, — прикажите расчету носовой башни открыть огонь. Мы похоже идем в нашу последнюю атаку, и взрыв порохового картуза при подаче к башне сейчас не самая страшная из наших проблем. В машинное прикажите дать самый полный, пусть заклепывают клапана. И начинайте выносить раненых на верхнюю палубу, там у них будет хоть какой — то шанс…

На русских броненосцах и потянувшихся было за ними "России" и "Рюрике" сначала с интересом и непониманием, а потом с ужасом наблюдали, как от линии японских кораблей, поворачивающих вправо, отделился третий вымпел. Он, постепенно уменьшая радиус поворота и медленно ускоряясь, неуклонно шел в сторону русских кораблей. Без всяких команд, вся артиллерия концевых русских кораблей перенесла огонь на явно идущий на таран корабль. Несмотря на обстрел и почти не отвечая на огонь, из — за выбивания все новых и новых орудий попаданиями в упор отстреливаться на нос уже было просто нечем, "Ивате" пересек русский кильватер и почти дошел до "России". Непосредственная виновница его гибели "Полтава", и следующий за ней "Севастополь" вынуждены были дать полный ход чтобы убраться вовремя с ее пути, а подбитая "Россия" начала резко ворочать в право, чтобы не попасть под таранный удар явно идущих на самоубийство японцев, после чего осталсь на почти противоположном курсе. Только в пяти кабельтовых от кормы русского броненосного крейсера изначально обреченный корабль лег наконец на левый борт и медленно опрокинулся. Пользуясь тем, что все внимание русских было приковано к идущему на их колонну "Ивате", строй японских кораблей синхронно повернул вправо, и начал быстро удаляться от противника.


Воспоминания об участии в войне с Японией лейтенанта А. В. Витгефта, младшего минного офицера эскадренного броненосца "Сисой Великий".

Морской сборник, Љ 5 за 1920 г.


Ночь прошла неспокойно, "Очаков" донес, что увидел какие-то неизвестные суда на западе, но приближаться не стал, опасаясь ловушки, несколько раз играли минную тревогу будто бы из-за обнаруженных миноносцев, но при внимательном рассмотрении никто ничего не видел, несмотря на лунный свет, довольно хорошо освещавший пространство. Как я узнал потом — "Новик" даже гонялся за этими "миноносцами", но и на нем никто наверняка не мог сказать: были это миноносцы, или сигнальщикам почудилось. Особо опасались последних двух часов перед рассветом, когда уже зашла луна — самое время миноносцам нападать, но обошлось.

Посветлело небо на востоке, скоро взойдет солнце, наши дозорные крейсера что-то заметили. По эскадре пробили боевую тревогу, в направлении врага направился "Новик". Эскадра начала перестраиваться в боевой порядок, выдвигая ближе к неприятелю наш быстроходный броненосный отряд, которым командовал контр-адмирал Руднев. Крейсера Грамматчикова, образовывающие до этого сторожевую завесу увеличили ход и обгоняя эскадру собирались вместе в голове колонны слева, потом отойдя в пределах видимости поближе к каравану. Я с завистью смотрел, как они легко обгоняют нашего неторопливого "Сисоя".

Неприятеля не было видно, почему на "Святителях" был поднят сигнал: "команда имеет время завтракать". Часть людей и офицеров остались у пушек, а остальные побежали перекусить. В кают-компании "Сисоя" завтрак был чисто походный: без скатерти; каждый брал тарелку, вилку, ножик и забирал себе завтрак, усаживаясь, где попало. Настроение было вполне приподнятое и веселое. Слышался смех (может быть немного и нервный, так как каждый старался замаскировать свое волнение).

Вдруг трапеза наша в своем конце была прервана: сыграли боевую тревогу. Публика побросала тарелки и побежала к пушкам, а кто был по расписанию внизу, подрали на верхнюю палубу, посмотреть неприятеля.

С юго-востока раздавалась стрельба, но с "Сисоя" ничего было не разобрать — мешало встающее солнце. Как я позже узнал: это японские броненосные крейсера обстреливали "Новик" который не обращая внимание на падающие снаряды продолжал разведку, надеясь выяснить расположение главных сил противника. К счастью "Новик" отделался одним или двумя попаданиями не повредившими особо ничего. Наши разведчики отступили, а неприятельские броненосные крейсеры и примкнувшие к ним несколько малых крейсеров попытались обойти наш строй с кормы и добраться до транспортов, находившихся между нами и берегом.

Крейсеры Руднева и небогатовский отряд пошли им наперерез с целью помешать — и им удалось это, после нескольких выстрелов "Памяти Корейца" с большой дистанции — японцы отвернули. Но видимо это был обманный маневр со стороны японцев, т. к. на юге показались идущие нам наперерез под хвост их главные силы. Не помню наверное, кто, но кажется отряд Небогатова, оказавшийся в хвосте нашей эскадры и бывший на траверсе японцев, открыл огонь и дал несколько выстрелов из 10 дюймовых орудий. Один из первых снарядов лег у борта головного японца, накрыв его полубак фонтаном воды, после чего "Токива" повернулся и ушел в хвост колонны устранять повреждения. Публика на "Сисое" ликовала, говоря: "молодцы, сразу дали японцам гостинец".

Японские броненосцы тем временем, пошли на выручку своим оконфузившимся крейсерам, надеясь видимо раздавить наши броненосные крейсера числом и это им почти удалось. Адмирал Руднев увлекся, неожиданно представившейся возможностью сделать палочку над Т японским главным силам и сам не заметил, как положение поменялось на обратное — теперь японские броненосцы делали нашим крейсерам кроссинг с хвоста. У наших крейсеров была только надежда, что японцы не успеют сбить им скорость, чтобы успеть выскочить из-под огня. И это им удалось, существенно пострадала только "Россия". А мы ничем не могли помочь, удаляясь от места боя и держа себя между японцами и нашими драгоценными транспортами.

Но Григорий Павлович не мог бросить своих в беде. По его приказу при транспортах остался только "Мономах" со "Штандартом" и миноносцами, а мы повернули "все вдруг" и со "Святителями" во главе пошли на японцев навстречу нашим отступающим крейсерам в надежде прикрыть их. Наш "Сисой" был вторым в линии! Ход отряда увеличили до 14 узлов. Вскоре мимо нас контркурсами слева прошли на полном ходу броненосные крейсера. Закопченные и побитые, на корме "России" бушевало огромное пламя и что-то беспрестанно взрывалось. Корабль управлялся машинами, шел каким-то зигзагом, причем явно отставая от трех передних кораблей. Спину ему прикрывал верный "Рюрик". На их фоне броненосцы Небогатова, находившиеся дальше от противника и избежавшие серьезного обстрела, выглядели как новенькие. По приказу Чухнина Небогатов стал в кильватер нашему отряду, и мы, не закончив сближения с японцами на дистанцию действенного огня, вновь повернули "все вдруг" и пошли за Рудневым. Мы были вторыми с хвоста колонны. Сзади нас медленно но верно нагонял весь японский флот…

Григорович на "Петропавловске" увеличил ход до предельного, примерно до 15 узлов, но третий в строю "Севастополь" начал отставать и увеличивать дистанцию. Так как адмирал приказа сбавить ход не давал, то наш отряд как бы распался на два отдельных — " Полтава" и "Петропавловск" в голове и за ними, медленно отставая "Севастополь", "Сисой" и "Святители".

На какое-то время дым пожара на "России" закрыл неприятеля, когда же он наконец рассеялся, глазам представилась следующая картина — японцы броненосцами шли нам под корму, явно намереваясь перейти на левый борт. А Камимура это не только уже сделал, но и находится к нам много ближе, на слегка расходящимся с нами курсе. Я поначалу не понял, что это он гнался за крейсерами Грамматчикова, которые подошли с запада. Шеститысячники были у нас впереди траверса, и шли, по-моему, почему-то тише чем настигающие их японцы. У нас в рубке заволновались, но адмирал тоже все видел. И наш отряд выстроив пеленг влево, повернул "Вдруг" на 2 румба, подкатываясь Камимуре под борт. Вскоре раздался по нему первый выстрел со "Святителей", и мы все побежали вниз на свои места. В это время броненосцы Небогатова находились еще не в линии, а "Громобой", "Витязь" и "Кореец"" резали наш курс далеко впереди, переходя нам на левую.

Я спустился в батарейную палубу, так как по боевому расписанию был при исправлении канализации тока и старшим в палубах по тушению пожаров и заделке пробоин. Заревели наши пушки. Первое время особенно старалась совершенно бессмысленно наша 75-мм батарея, так как все равно снаряды ее не долетали до неприятеля. Однако это не мешало командиру ее, лейтенанту Щ. вопить во всю глотку: "подавай патроны скорее" и держать безумно беглый огонь. Рассудив, что таким образом 75-мм батарея бессмысленно выпустит весь запас снарядов без всякого вреда неприятелю, а между тем, ночью именно она и понадобится, я взял на себя и приказал подаче не подавать больше снарядов при общем одобрении команды, которая говорила: "так ведь нам ночью нечем будет отбиваться от миноносцев".

Первые полчаса боя никаких повреждений "Сисой" не получил, и было особенно тягостно стоять без дела и ждать чего-то. Я тогда завидовал офицерам, которые были при орудиях, — те не имели времени для жуткого чувства стоянки без дела. Чтобы занять себя и подбодрить людей трюмно-пожарного дивизиона, я пошел обходить палубы, помещения динамо-машин, заходил в подбашенные отделения посмотреть подачу и, наконец, зашел в 6" батарею. В ней царило оживление; офицеры и прислуга орудий спокойно снаружи, но, по-видимому, в несколько приподнятом нервном состоянии, вели частый огонь. Звонили указатели, выкрикивались плутонговым командиром лейтенантом Бушем установки прицелов.

Я подошел к Бушу, спросил, хорошо ли работает электрическое горизонтальное наведение и, получив утвердительный ответ, вместе с ним стал смотреть в бинокль на неприятельские крейсера и новые английские броненосцы, которые оказались лежащими на параллельном курсе. На них то и дело вспыхивали огоньки выстрелов и был слышен свист снарядов, ложащихся впереди "Сисоя". Заглянув через амбразуру вперед, я увидел у борта "Петропавловска" целый ряд столбов воды от падающих снарядов, который приближался к броненосцу, и вдруг правый борт "Петропавловска" начал окутываться черным дымом с желтоватым оттенком, и в этом дыму вспыхивало пламя. Очевидно, сноп падающих снарядов, ложившийся раньше недолетами, дошел до "Петропавловска" и обрушился на него. Буш рассказал мне, как его артиллеристы выстрелили два шестидюймовых снаряда по внезапно появившимся в прицелах "Очакову" и "Аскольду", уходивших полным ходом от японской колонны. Выстрелы были от неожиданности, но к счастью, похоже промазали.

В это время оказался вывод из строя нашей носовой 12" башни, у которой от сотрясений при стрельбе вырвало вилку передачи горизонтального управления башней. Вилку, погнутую, отправили исправлять в мастерскую.

Появился первый раненый — унтер-офицер, стоявший под флагом, которому расшибло осколком ключицу и ранило в ногу. Его вели вниз под руки двое матросов, причем он громко стонал. Вид первого раненого на меня сильно подействовал; на команду же он в первый момент подействовал, по-видимому, еще больше: видны были устремленные на него со страхом многие глаза. Кругом "Сисоя", а в особенности несколько впереди его, то и дело подымались столбы воды, столбы черного дыма; слышался шум летящих снарядов и разрывы их с каким-то особенно высоким звуком, напоминающим сильно звон разбиваемого хорошего хрусталя. Временами все эти звуки покрывались грохотом выстрелов наших 12" кормовых орудий, около башни которых я стоял.

Вообще же, в воздухе стоял смешанный гул, обнимающий всевозможные звуки, от самых низких, грохочущих, как отдаленный гром, до резких высоких звуков. Очень скоро я почти оглох, началась резь в ушах, и из правого уха потекла кровь. Стараясь ободрить себя звуком своего голоса, намеренно громко разговаривал с лейтенантом Залесским, сидящим наполовину открыто в 12" башне и управлявшим ею. Его вид действовал на меня очень успокоительно: такой же розовый, с распушенными усами, в чистом воротничке, он спокойно сидел, так как будто был не в бою, а в морском собрании за ужином среди дам.

Временами слышался стон и кто-нибудь падал; его тащили вниз. Было еще несколько раненых, один с оторванной рукой, у другого вырвана икра, но тех сводили вниз. Вдруг я точно оступился: я в это время стоял на рострах, причем правая нога была поставлена на ящик из-под машинного масла. Я упал, но сейчас же вскочил: оказалось, что в этот ящик на излете ударил громадный осколок и вышиб из-под моей ноги. Осколок этот, еще горячий, торчал поблизости и дымился, врезавшись в доски палубного настила.

Постояв еще 2–3 минуты, я спустился в 6" батарею поделиться впечатлением с лейтенантом Бушем, как вдруг судно сильно вздрогнуло в носовой части. А потом еще раз. Прибежал минный квартирмейстер и доложил, что один снаряд ударил в якорный клюз, разворотил его и сделал полуподводную пробоину, через которую начала хлестать вода. Другой снаряд ударил вблизи 1-й пробоины, убил двух человек, отбросил мичмана Шанявского и людей, которые были с ним и принимались за заделку пробоины. Больше не медля я побежал в носовой отсек. Туда уже сбегались люди трюмно-пожарного дивизиона. Прибежав в отсек, сейчас же ясна стала необходимость задраить отделение, что и было немедленно исполнено под руководством трюмного механика, который одновременно с этим приказал трюмным открыть спускной клапан носового отделении, чтобы соединить его с турбинной магистралью.

Дальше я совершенно потерял счет времени, так как все время пришлось бегать и распоряжаться. Прибежал сверху минный механик Щетинин и радостным голосом сообщил мне, что "Идзумо" тонет. Это известие дошло очевидно и до находящейся внизу команды, так как лица сразу стали веселыми. Вдруг из кочегарки доложили, что потухло освещение: через пять минут была протащена летучая питательная проводка и освещение возобновилось. Вскоре у нас в 6" левом бомбовом погребе, очевидно, от упавших через трубу осколков, загорелись маты. Я прибежал к нему и застал уже там трюмного механика Кошевого и минного механика Щетинина, открывавших затопление погреба. Но совсем затопить погреб не пришлось, так как не растерявшиеся его хозяева, не выходя из погреба, затушили пожар водою, отчего трюмный механик снова закрыл кран затопления. Погреб был затоплен только фута на три. Кошевой спустился вниз дабы правильно организовать откачку.

Через некоторое время мне доложили, что в батарейной палубе, попавшим через амбразуру снарядом, разбита помещенная там динамо-машина, работавшая да горизонтальную наводку 6" пушек. Приказав немедленно переключить магистраль горизонтального наведения на нижнюю носовую динамо-машину, я побежал в батарею и увидел, что у динамо-машины разбит коллектор и исковеркана одна из стенок выгородки, в которой динамо стояла. Минер и минные машинисты оказались целыми. В батарее по-прежнему шла работа, неустанно громыхали орудия. Сверху тоже доносилась бойкая стрельба наших вновь установленных в Кронштадте шестидюймовок.

Отправив минного механика Щетинина и гидравлического Еременко укреплять упором главную носовую переборку, я побежал выключать носовую часть магистрали освещения, так как освещение начало по всему броненосцу тускнеть и грозило совсем потухнуть из-за сообщения в носовом отсеке, в котором переборка носового отделения не выдержала и вода начала заполнять весь отсек до главной носовой переборки.

Выключив носовую часть магистрали, отчего освещение снова загорелось полным блеском, я только что хотел идти на носовую станцию динамо-машин, как услышал через трап сильный взрыв в батарее и через минуту увидел спускавшихся по трапу лейтенанта Буша с черным от ожога лицом, ведшего под руку стонавшею мичмана Всеволожского, у которого лицо, шея были черного цвета, тужурка обгоревшая. За ними вели еще двух раненых.

Не успели встретившие раненых доктора с санитарами взять их, как в жилую палубу повалил густой удушливый желтый дым пикриновой кислоты, который не давал возможности дышать — открываешь рот, хочешь вздохнуть и чувствуешь, что нет воздуха, а только какая-то горечь лезет в горло. Дым в момент заволок вою палубу, так что ничего не стало видно; полная почти тьма.

Все находящиеся на палубе бросились спасаться. Люди бежали, толкая и спотыкаясь друг на друга в паническом страхе; слышались крики и вопли. Кто-то отбросил меня в сторону так, что я чуть-чуть не упал. Задышаясь от дыма пикриновой кислоты, я сунул себе в рот свой мокрый носовой платок и ощупью начал пробираться к трапу носового подбашенного отделения, около которого я находился. Найдя трап, я скатился по нему вниз я тут только имел возможность вздохнуть, так как удушающего дыма не было.

Отдышавшись, я, намочив сильно платок в воде и успокоив находящихся здесь у динамо-машины людей, взяв платок в рот, опять поднялся по трапу и бегом побежал но палубе, в которой дым как будто немного рассеялся, так как выбежавшая наверх команда догадалась открыть броневые люки на верхней палубе. Поднявшись в верхнее отделение, я крикнул собравшейся здесь кучке команды идти вниз, в жилую палубу и выносить немедленно оставшихся там раненых и задохшихся от газов людей.

Не ожидая исполнения приказания от всей кучки, с первыми бросившимися на зов людьми, я и кто-то из механиков опустились в палубу, в которой уже было возможно дышать, хотя дым не вышел еще весь. Мы начали вытаскивать в кормовое отделение лежащих без чувств. Около задраенной двери в носовой отсек мы нашли целую кучу: оба доктора, оба фельдшера, мичман Всеволожский и человек двенадцать команды лежала грудой, выскочившие, по-видимому, из операционного пункта и из-за дыма и тьмы взявшие неправильное направление. Вместо того, чтобы бежать в корму, к кормовым выходам на палубу, — они бросились к задраенной двери главной носовой переборки и задохнулись от газов.

Кроме этой груды людей по разным местам палубы лежали одиночные угоревшие люди и среди них лейтенант Овандер, который только что спустился в палубу из боевой рубки, будучи послан зачем-то вниз командиром. Наблюдение за выносом задохшихся людей окончить мне не удалось, так как была пробита пожарная тревога и я побежал на свое место по ней, — на ют, приказав баталеру и нескольким членам команды окончить вынос раненых.

Пробегая по жилой палубе, я был остановлен выглянувшим из шахты кочегарным механиком Груятским, который просил меня прислать хоть несколько человек в носовую кочегарку подсменить на короткое время кочегаров, которые тоже сильно наглотались газов пикриновой кислоты, проникших в кочегарку по шахтам экстренных выходов. Пришлось остановиться и, хватая за шиворот первых встречных нижних чинов трюмно-пожарного дивизиона, посылать их в кочегарку. Поднявшись по трапу в верхнее офицерское отделение, я увидел столб пламени, с силой вырывавшийся через дверь в заднем траверсе из 6" батареи.

Так как трап на верхнюю палубу находился около двери, то выход по этому трапу наверх был отрезан огнем. Однако это не помешало нескольким обезумевшим нижним чинам, выбегая из жилой палубы, устремляться наверх именно по этому трапу, сильно обжигаясь при этом. То же проделал и флагманский механик полковник Обнорский, который потерял при этом бороду и усы.

Я выскочил на палубу по другому трапу, выходящему сзади 12" башни, на левый борт. Очутившись па палубе, я увидел целую кучку людей на юте, которые прижимались к правой стороне башни, стараясь укрыться от свистящих в воздухе осколков снарядов, падавших в воду у левого борта. Шланги уже тащили к двери траверса, и я направил струю в бьющее из двери пламя. В этом месте, сразу перед дверью в 6" батарею находился рундук с брезентами, и, по-видимому, струя и попала на него, так как огонь из двери скоро перестал бить, а вместо того повалил оттуда густой едкий дым, не позволявший людям со шлангом пройти через дверь в батарею, в боковые коридорчики около машинного кожуха, через которые можно было дальше пройти и в самую батарею. Прибежал откуда-то наш старший офицер и пытался сам со шлангом проникнуть в батарею, но едва выбрался оттуда, совершенно задохшись от дыма.

Пришлось некоторое время стоять в бездействии и ждать пока пожар уменьшится сам по себе, и я опять вышел на ют и снова стал около башни. Хотя картина была и величественна, но в тот момент на меня не произвела никакого впечатления, кроме чувства отчего-то обиды. Середина "Сисоя" горела, над нею подымался густой дым, а из амбразур 6" орудий били языки пламени. Из 4-х щитовых шестидюймовок на верху батареи стреляла только одна. На рострах, судя по густому дыму, тоже что-то горело. С правого борта подымались столбы воды от падающих снарядов, слышался высокий звон их разрыва, а над ютом, с звонким свистом летели осколки, временами оканчивая свой полет ударами в наши надстройки со звуком, что бьют во что-то пустое.

Почти одновременно с попаданием в батарею, крупный снаряд ударил в броню барбета кормовой башни. Пробить броню ему не удалось, но так как угол брони был очень слабо подкреплен и броневая плита не упиралась в палубу, а чуточку не доходила до нее, то угол брони и отогнулся внутрь, образовав небольшую треугольную щель, сквозь которую внутрь барбета проникли газы и масса осколков. В жилой палубе, как раз недалеко, в это время стояло, примостившись к башне, 12 матросов, отделавшихся одним только испугом.

Осколки снаряда, проникнувшие внутрь, ударились об небронированную подачную трубу башни, разбили все реле, реостаты и прочие приборы, тут расположенные, и без силы упали на палубу. По счастью зарядники, в это время, опускались в погреб пустыми иначе не миновать пожара, а то и взрыва пороха. Достали запасные приборы и тотчас же приступили к исправлению повреждений, и через полчаса башня уже свободно вращалась, а пробоина была заделана позже листом стали.

Но пока наш "Сисой" остался почти без артиллерии.

Глава 4. Сквозь сжатые до крови зубы…

28 декабря 1904 года. Желтое море.


С затаенным чувством торжества, заметив, что русский флот не только не следует за ним, но в относительном беспорядке продолжает пока движение к югу, адмирал Того через десять минут одним резким маневром превратил отход своих отрядов в решительную атаку. Его целью стали уходящие от русской линии на северо-запад "Россия" и прикрывающий ее "Рюрик", а так же дымящие на горизонте за ними транспорты конвоя.

"Скоро мы посчитаемся, уважаемый господин адмирал Руднев. И за "Токиву", и за "Ивате", и за "Асаму", и за "Такасаго". И за тринадцатое октября посчитаемся. Сейчас вы будете платить мне по всем счетам…" На лице адмирала Того светилась таинственная улыбка, не выданная ни губами, ни выражением глаз, но о которой знал весь флот. Если Того так улыбается, значит он "поймал победу"…

****

Руднев на "Громобое" принял японский поворот "все вдруг" от колонны русских броненосцев за выход из боя. Что и не удивительно после потери за каких-то полчаса двух судов линии и при практически обреченном третьем. Конечно, это была победа, но совсем не та, что сегодня нужна! Это вновь нудные военные будни, это новая драка с Того, но уже со всем его англо-латиноамериканским приплодом, это, наконец, возможное выступление Англии, что может сделать "эту" реальность даже пострашнее его — "карпышевской".

Однако размышления над последствиями бегства Того вскоре уступили место удивлению и даже раздражению: с "Трех Святитей" пока не поступало никаких приказаний относительно дальнейшего образа действий. В конце концов, преследовать отрывающегося противника необходимо.

Руднев прижал к глазам бинокль вглядываясь в очертания дымящегося флагмана и отрывисто приказал:

— Вызовите "Святители" по телеграфу: "Прошу разрешения преследовать!"

Прибежавший через пару минут лейтенант Егорьев озабоченно доложил:

— Ваше превосходительство, не отвечает флагман! И "Петропавловск" не отвечает.

— Продолжайте вызывать!

— Смотрите! Всеволод Федорович, они семафорят что-то на "Сисой" и "Победу". Но за дымом не разобрать… Хотя, подождите… Разобрал только "Адмирал"… И наш позывной. Похоже, дело не ахти…

— Господи… Нет, не может быть!

— Господа! Срочно! Телеграмма с "Осляби": "Вице-адмирал Чухнин передает командывание контр-адмиралу Рудневу"!

— Ну, как же! Как же я не понял сразу…

К повороту! По отрядно, все вдруг, 16 румбов на правый борт! Григоровичу принять командование отрядом броненосцев…

Петрович затравленно проклинал про себя всех и вся. И себя в особенности. До подхода Макарова было в лучшем случае около полутора — двух часов, да и то, если не произойдет ошибки в счислении или чего другого экстроардинарного. Господи, как же верно подметил тогда Степан Осипович, что все решат возможно не часы, а даже минуты… А он, Руднев, почти десять минут не мог осознать, что с Григорием Павловичем что-то не так… Он никогда не потерял бы столько времени!

Но шанс захлопнуть мышеловку пока еще есть. Похоже, что японцы идут узлов четырнадцать, или даже меньше. Руднев отдал приказ покалеченной "России" и прикрывающему ее "Рюрику" следовать на соединение с конвоем, ибо в погоне за Того толку от нее уже не было, отправил штурманов рассчитать для Макарова кратчайший путь перехвата отходящих на Сасебо отрядов Того и Камимуры. Своим же трем крейсерам и Небогатову было приказано полным ходом преследовать правое крыло японской колонны намереваясь добить тянущегося за своими "Фусо".

Броненосцам Григоровича и Небогатова уже спешно набирался сигнал об общей погоне, как вдруг крик ворвавшегося в штурманскую рубку лейтенанта Руденского разом перечеркнул все эти расчеты.

— Ваше превосходительство, Всеволод Федорович! Японцы увеличили ход и ворочают "вдруг" влево. Все… К нам уже почти кормой встали!

— Что!? Отставить сигнал Григоровичу и Небогатову! — заорал Руднев кинувшись на мостик. "Что, что он делает? Ах, ты… Ну, гнида узкоглазая!!! Нае…ал, урод хитрожопый…" В висках колотилось. Горячая, душная волна затопила сознание. Петровичу было стыдно. И жутко. За десять минут его провели как мальчишку. "Почти что "киндер-мат"…

И ведь узлов шестнадцать уже побежал! Неужели еще и пипец транспортам!? Он ведь не знает, что за горизонтом Макаров… Для него главное транспорта, а нас он с хвоста чисто сбросил… Надо его задержать до трампов, чтобы не перебил их до подхода комфлота… Ну, думай! Думай быстрее, адмирал х…ев, мать твою…"

— Григоровичу и Небогатову: следовать к транспортам! Грамматчикову, "России", "Рюрику", "Новику" и "Мономаху" — телеграфом: прикрыть транспорта с зюйд-зюйд-веста, ожидается атака главных сил противника…

"Сейчас он убьет "Россию" с "Рюриком". Затем бронепалубников разгонит… Видимость приличная, подойти не даст. Раскатает. У "новиков" есть шансик. Но о-о-очень маленький. Григоровичу уже никуда не успеть. Узлов двенадцать, на взгляд, идут. Все избиты. "Мономах" с "соколиками" — на десять минут. Господи, сделай так, чтобы Небогатов мог дать хотя бы узлов шестнадцать…"

— С "Осляби", Всеволод Федорович…

— Ну!

— Адмирал Небогатов ранен. Командование отрядом принял командир "Осляби" капитан 1-го ранга Бэр. На его "Ослябе" одна пушка в кормовой башне. Передняя — накрылась гидравлика и сейчас пытаются устранить заклинивание. На левом борту остались две 6 дюймов. На правом четыре. Скорость четырнадцать. "Победа" — цела носовая башня, приняла 2000 тонн воды. Кормой села на метр. Крен на левую 4 градуса. Машинное левого борта частично затоплено, откачивают. Машина в нем остановлена. Скорость — пока 11. "Пересвет" — скорость 14, башни ремонтируют, возможно носовую введут быстро. Сбита грот-мачта выше марса и фок-мачта целиком. Переднего мостика нет, в боевой рубке все перебито, перенесли управление в кормовую. Разрушена передняя труба. Бойсман погиб. В командование вступил старший артиллерист лейтенант Черкасов, старший офицер тоже убит… Вообще убыль по штабу отряда и кораблю — четырнадцать человек офицеров… Повреждения по средней артиллерии — в строю пока четыре ствола, еще две шестидюймовки ремонтируют…

— Ясно. Пока отвоевались… Приказ: "Ослябе" и "Пересвету" следовать к "России" и "Рюрику" максимальным ходом. "Победе" по способности вступить в кильватер Григоровичу. А мы атакуем хвост японской линии. За ними, Николай Дмитриевич! Для начала добьем подранка, а там поглядим. Передайте Степану Осиповичу наши координаты и ситуацию. Если они не успеют, то через час японцы начнут топить транспорта.

С Богом! Да, и прикажите Беляеву на "Кореец" — пусть носовая башня работает не по "Фусо", а по концевому в колонне Того. Они до него еще вполне должны доставать, может притормозят хоть "Асахи" два наших орелика…

— И еще, Всеволод Федорович… С "Петропавловска" отсемофорили, что Григорий Павлович ранен. Могут держать отрядом двенадцать узлов…

****

Шестой боевой отряд, состоящий из относительно старых бронепалубных крейсеров, и уже дважды не рискнувший попытать счастья с транспортами при виде кораблей Грамматчикова, шел в трех милях по правому траверсу искалеченного броненосца "Фусо".

Командир отряда контр-адмирал Того-младший, рассматривая происходящее вокруг него сражение в бинокль, только что осознал, что три русских броненосных крейсера, густо дымящих на левой раковине, полным ходом направляются сюда, чтобы добить поврежденный броненосец. Бывший флагман Камимуры явно отставал от уходящей на северо-запад колонны японских главных сил склоняясь к осту.

Шестой отряд пока еще может спокойно оторваться от русских, ведь по большому счету, он то им вовсе не нужен…

А если представить себе бой с этим наглым русским трио? Почти линкорное бронирование русских не по зубам среднему калибру мелких крейсеров японцев. А вот одного русского восьмидюймового снаряда вполне может хватить любому японскому крейсеру для потери хода. Останутся торпеды, но шанс на успешное попадание в маневрирующего на большой дистанции противника со стоящего и тонущего корабля ничтожен. И все закончится быстро и кроваво… Поэтому пора уходить…

Но все-таки есть три момента, над которыми стоило подумать. Первый. Там, куда сейчас спешат Того и Камимура — русские транспорты. Если их потопить, стратегическая инициатива снова в наших руках. Подойдут подкрепления, и флот вновь овладеет морем. А если эти три больших крейсера будут вскоре там, это серьезно осложнит командующему задачу. Второй. Сейчас, наплевав на нас, они идут убивать наш подбитый новейший броненосец, который ценнее для империи чем все наши крейсера вместе взятые. И, наконец, третий. Не пристало самураю спасаться самому, сдавая на убой своего боевого товарища, даже если своей гибелью ты отсрочишь его конец на пару десятков минут…

Руднев, офицеры крейсера и штаба эскадры в абсолютном молчании смотрели на то, как четыре кораблика Того-младшего, развевая на мачтах огромные боевые флаги разворачиваются на встречу "Громобою", "Памяти Корейца" и "Витязю".

— Господа офицеры! — очнулся наконец Руднев, — Прежде чем мы начнем, я прошу вас отдать честь этим героям, которые сейчас идут сражаться с нами. Пусть каждый из нас вспомнит их в ту минуту, когда нам, как офицерам, суждено будет делать выбор между жизнью и смертью…

Руки офицеров вскинулись к козырькам фуражек. Краем глаза Руднев успел заметить, как приложили руки к бескозыркам матросы-сигнальщики. Они, эти простые русские парни, которым совсем не нужна была эта война, но которые знали, что начали ее "вероломные желтомазые обезьяны", и что их нужно обязательно побить, тоже прекрасно видели и понимали, что происходит сейчас, и что должно произойти за этим…

— Итак, пока еще ничего не кончено! Все в рубку и открывайте огонь…

Через пятнадцать минут после начала перестрелки на проходе русских больших крейсеров вслед за японской колонной, "Акицусима" потерял затопленным второе котельное отделение, половину орудий и не мог дать ход более десяти узлов. Как будто глумясь над беспомощностью японских снарядов, "Гробомой" прошел в пяти кабельтовых от обреченного корабля, и парой залпов в упор добил его. "Акмцусима" до последнего отбивался из единственного уцелевшего носового орудия, но его снаряды, как казалось японцам, бессильно лопались на толстой бортовой броне "Громобоя". Однако приказ Руднева пройти в рубку оказался не напрасным. Один из японских снарядов взорвался на ее броне, а другой снес ограждение на правом крыле мостика. Его осколкли посекли деревянный настил и выдрали три ступени трапа. "Витязь" еще раньше перенес огонь на следующую жертву — крейсер "Сума" продержался под русским огнем в общей сложности минут двадцать. До тех пор, пока в него один за другм не попали подряд три восьмидюймовых снаряда…

Концевой крейсер японского отряда — "Акаси" не выдержал морального испытания от зрелища расстреливаемых собратьев. Итак прилично отставший, он заложил резкую циркуляцию на обратный курс, за что и получил "в благодарность" от русских всего два шестидюймовых "подарка". Один из которых, по счастью для кочегаров, не взорвался пробив карапас и пролетев всего в паре десятков сантиметров от паропроводов кормового котельного отделения…

Яростнее всех сопротивлялся флагман Того-младшего "Нанива". Она попыталась решительно сблизится с "Громобоем" для минной атаки, чем даже вынудила русские корабли несколько отвернуть к западу. Но за пять минут до отдачи приказа об отвороте, канонирам "Громобоя" удалось всадить ей шестидюймовый снаряд в боевую рубку. Пробив три дюйма старой сталежелезной брони снаряд разорвался в замкнутом пространстве, нашинковав все приборы управления и большинство находящихся в рубке людей. Неуправляемый крейсер катился в сторону русских в плавной левой циркуляции. Раненых и контуженых, включая адмирала и командира вынесли на палубу, а в рубке старший офицер пытался восстановить управление. Но пока его приказ о повороте на курс, способный дать крейсеру шанс для торпедной атаки концевого в русской колонне "Витязя", ногами вестового бежал до румпельного отделения, он стал совершенно неактуален.

Пристрелявшись русские крейсера засыпали "Наниву" смертоносным металлом. 203-х миллиметровый снаряд продрался через полупустую угольную яму правого борта, прошил скос бронепалубы и сдетонировал внутри котельного отделения старого крейсера, разнеся три из шести его котлов. Еще пара шестидюймовых попаданий усугубили ситуацию, вызвав затопление угольных ям того же борта. Двадцать лет назад, в момент ввода в строй "Нанива" была сильнейшим бронепалубным крейсером мира. Сейчас она, окутанная вырвавшимся на свободу из котлов паром, беспомощно качалась на волнах без хода, оседая в воду и медленно заваливаясь на правый борт. Однако борьба за живучесть продолжалась. Аварийные партии творили чудеса…

И вскоре старшему офицеру доложили: ход можно дать через четверть часа. Затоплены котельное отделение номер один и две угольных ямы правого борта, но крен удалось стабилизировать на уровне 12 градусов. Запас плавучести оценивается младшим механиком, старший навечно остался в котельном отделении номер один, в тридцать процентов.

— Огонь по "Громобою" из всех стволов! Целиться лучше! — оценив повреждения как очень серьезные, но пока не смертельные, вступивший в командование старший офицер Хироши Судзуки решил продолжать бой. Его редкий, но прицельный огонь вывел из строя на флагмане Руднева две шестидюймовки, причем один из расчетов погиб весь. Еще два снаряда взорвались в районе мостика русского корабля.

Но чудес не бывает, и вскоре окончательно лишенная хода, с выбитой артиллерией и обломанной фок-мачтой, "Нанива" затонула под беглым огнем двух русских кораблей погрузившись кормой вперед. Над морем еще какое-то время торчал таранный форштевень уходящего в историю самого знаменитого эльсвикского крейсера, на который карабкались уцелевшие моряки. С "Витязя", проходившего мимо, им сбрасывали что-то из спасательных средств…

Опередивший "Громобоя", и идущий несколько поодаль от двух других крейсеров "Память Корейца", не сумел поучаствовать в этой быстротечной разборке всерьез. Помешал "Фусо" — он тянулся за строем колонны японцев все больше склоняясь к осту и беспорядочно вилял с разбитым рулем. Однако неустойчивость на курсе не мешала его артиллеристам вести довольно точный огонь по догоняющим русским крейсерам. Особенно доставалось от него сейчас именно "Корейцу", и тот старался не оставаться в долгу.

Вообще, на противостоянии этой пары, сначала заочном, а потом и реальном, стоит остановиться подробнее. В конце 19-го века самая "горячая" холодная война и гонка вооружений шла между Чили и Аргентиной. Пару раз противостояние на море уже переходило в горячую фазу, и на рубеже веков обе стороны активно строили флоты для новой войны. Узнав, что Аргентина заказала в Италии пару броненосных крейсеров типа "Гарибальди", Чили поспешила с заказом к законодателю мировых морских мод — к Британии. И, как обычно, британские инженеры не подкачали. Скажем больше, они превзошли сами себя, за что и поплатились.

Когда адмиралы в Аргентине узнали, ЧТО строится на верфях для их противника, они впали в состояние "тихой паники". Выкупать у Италии пару уже готовых крейсеров не было никакого смысла. Даже ОДИН "броненосец второго класса" Чилийского флота при встрече почти неминуемо топил их обоих, как кутят. Его средний калибр, семь орудий калибра 190 миллиметров на КАЖДЫЙ борт, был почти равноценен главному калибру обоих "Гарибальдей" — шесть восьмидюймовок (для лентяев и несведущих — 203 мм) и одно орудие в 10 дюймов. Для противодействия же четырнадцати шестидюймовкам итальянцев, оставался главный калибр британца — четыре новейших орудия в десять дюймов, с увеличенной начальной скоростью снаряда. А высокая скорость снаряда — это и более высокая дальность, и лучшая точность огня… При этом, британец был быстрее, да еще и лучше бронирован. Он мог просто расстреливать оба корабля противника с дистанции, с которой его четырем орудиям могло ответить только одно, а у детищ итальянского кораблестроения не было бы даже шанса сблизиться. Даже бой двух "итальянцев" против одного британского корабля был почти наверняка проигрышным. При встрече же "пара на пару" экипажам аргентинцев можно было сразу запевать "аве мария", и открывать кингстоны.

У политиков обоих государств хватило мудрости сесть за стол переговоров, выплатить фирмам строителям неустойку, и обоюдно отказаться от покупки кораблей. Больше трения между Аргентиной и Чили до войны не доходили. Увы, примеры подобной государственной мудрости можно в истории человечества пересчитать по пальцам, не снимая ботинок…

А никому не нужные, уже готовые корабли попали на "свободный рынок"… Сейчас "Фусо", заказанный Чили и выкупленный у Англии Японией, гвоздил своими орудиями по "Памяти Корейца" и "Витязю", заказанным когда то Аргентиной, выкупленных у Италии Японией, украденных на полдороги наглым "Варягом", и теперь ведущими бой под русским флагом… Но — "сколько веревочке не вейся, а конец близок". Созданные для уничтожения друг друга корабли сейчас именно этим и занимались. Кроме двух русских офицеров, их орудия и его прислуги…

****

В носовой башне "Памяти Корейца" товарищи прапорщик Диких и лейтенант Тыртов были обоюдно недовольны друг другом. Совершенно наплевав на подбитый "гальюн" они пытались достать концевого японской колонны — "Асахи". Учитывая, что до этого по ходу боя по нему кроме их "Корейца" в разные моменты "работали" и "пересветы" и "Сисой" с "Севастополем" и "Святителями", ему приходилось очень не сладко. Но пока броненосец вполне оправдывал высокую репутацию своих строителей. Построенный в 1900 году на верфи Брауна в Англии исполин в пятнадцать тысяч тонн был одним из лучших в мире. А с поправкой на то, что его команда имела реальный боевой опыт, наверное просто лучшим.

Под градом русских снарядов, доставшихся ему от "Трех Святителей" и "Сисоя" во время боя на контркурсах, а так же нескольких десятидюймовых "подарков" с "Памяти Корейца", любой другой броненосец, любого другого флота мира уже или затонул бы, или вышел из строя. Но "Асахи", несмотря на выбитую недавно кормовую башню, снесенную на половину вторую трубу, взрыв в носовых казематах левого борта, упавшую до четырнадцати узлов скорость, принятые почти ДВЕ ТЫСЯЧИ тонн воды упорно, хотя и постепенно отставая, шел в строю японских главных сил. В момент отворота Того от русской линии, командир броненосца, капитан первого ранга, Ямада, без пяти минут контр-адмирал, украдкой от подчиненных даже облегченно вздохнул — он надеялся, что теперь у его корабля появился шанс…

— Мы выпустили уже почти сорок снарядов, и что? — снова начал Тыртов, не отрываясь впрочем от дальномера, — еще час — полтора такой стрельбы, и все! Можно сидеть курить до конца боя, те снаряды, что в бывшем погребе противоминного до конца боя к нам не перетащить. А результат? По "Идзумо" — в молоко. Ну, в задницу "гальюну" разок врезали, и то без видимых последствий. Да этому вот мостодонту раза три вкатили, и что? Опять потушился и идет себе, как ни в чем не бывало!

— Слушай, Дмитрий Дмитриевич, ну что ты хочешь чтобы я тебе ответил, — выцеливающий в прицел "Асахи" Диких был недоволен стрельбой башни не меньше командира, но из принципа с ним не соглашался, — мне что сплавать к Того и спросить у него, куда мы попали? Так он сам не знает, какой снаряд от кого прилетел! И вообще, броненосцы это вам не "Якумо". Тут шкура другая.

— По теории столь нелюбимой вами вероятности, — не упустил шанса поддеть товарища более образованный Тыртов, — мы должны были уже попасть раз шесть-семь. А я видел четыре… Вертикаль готова, как поймаешь бей!

— Выстрел! — почти мгновенно раздался отзыв отвечающего за горизонтальное наведение Дикого, и после полуминутной паузы ожидания падения снаряда, во время которой тишину в башне ни рисковал нарушать никто, — падения снаряда не наблюдаю. Ты видел?

— Нет, опять как в воду канул….

Ответ Тыртова был заглушен взрывом у башни очередного японского снаряда. На самом деле с меткостью у единственной десятидюймовки Рудневского отряда все было в порядке. Проблемы были скорее с удачливостью. Бронебойные снаряды, попадая в японские корабли, часто проходили навылет, снеся, например, кормовой мостик на "Асахи", и, чуть позже, продырявив ему ют и выломав половину адмиральского балкона. Что в бою совершенно безвредно и абсолютно не наблюдаемо с дистанции в несколько километров. В завязке боя один из дальних выстрелов почти вывел из игры "Идзумо", попади он под таким углом в палубу но… Промах в пять метров, при стрельбе с дистанции в шесть миль, это накрытие. То — есть прицел взят абсолютно верно, и корабль противника был вполне в эллипсе рассеивания, но — все равно промах. Один из "не наблюдаемых" снарядов вывел из строя кормовую башню на "Асахи", но на "Памяти Корейца" и этого попадания не заметили. Зато огонь "Фусо", на котором, похоже, справились наконец с управлением, начал доставать русский корабль все больше. И вот его то замечали на русском крейсере все. Сначала снесло кормовой мостик, а теперь, судя по начавшему поступать в башню дыму, на баке начинался пожар.

— Господа бога душа мать, блудницу вавилонскую в койку со всеми апостолами! — судя по выражениям Дикого для башни последнее попадание тоже не прошло даром, — гидравлика накрылась! В ручную я пока этого гада удерживаю, заряжайте быстрее, скорость наводки совсем никакая, если сменим курс — не поймаю его снова! Как только угол выставишь сразу… БАШНЮ ВЛЕВО!!!!

По рыку прапорщика, пара самых здоровых матросов башни начала с гиканьем вращать тяжеленные маховики ручного привода. Но башня поворачивалась ужасно медленно, для поворота с борта на борт на ручном приводе требовалось около шести минут, и "Асахи" вот вот неминуемо должен был выскользнуть из прицела…

— Выстрел! — перебил погоняющего уже истекающих потом матросов напарника Тыртов.

Лейтенант торопился использовать как можно больше снарядов до того, как поломка гидравлики окончательно выключит их из боя. На попадание при таком, с позволения сказать, наведении он на самом деле не особо-то уже и рассчитывал. Но вдруг да повезет…

— Падение!

— Ого… — Тыртов не поверил своим глазам — все дневные труды, все месяцы подготовки и десятки выпущенных в бою у Кадзимы и на учениях снарядов, все это было не зря, — Платон, братцы, вот теперь мы кажется, ей Богу, попали…

На борту "Асахи", ясно видимая в прицелы и дальномеры, вспухала жирная клякса черного дыма с багровыми прожилками огня. Там, на месте третьего нижнего каземата левого борта что — то взрывалось и горело. Вот вверх выбросило еще одну шапку дыма, из нее что то разлеталось, поднимая вокруг корабля пенные всплески, а в небо вонзился столб огня, достигающий среза труб…

— Мы попали!!! У японца крен — уже градусов десять на левую! — в голос завопил лейтенант.

— Получи, зараза, — устало вытер лоб Диких, — если кто хочет посмотреть на дело рук своих — как зарядите орудие, можете сбегать на верхнюю палубу, глянуть. Такое вам салажатам в жизни может больше и не увидеть. Мы на циркуляции, Дмитрий Иванович, — пока не встанем на курс я не знаю куда наводить, а вручную ворочать башню просто так незнамо куда — без толку.

— Остаток снарядов — двадцать семь, заряжаем фугасным, бронебойных в погребе осталось пять штук, пока побережем, — поддержал его Тыртов, не в силах оторвать глаз от "Асахи", на котором что-то продолжало взрываться, и не думая затихать, — он валится! Честное слово, Платон Иванович, дорогой, мы его все таки достали!

Но его крик был обращен уже в спину старого сверхсрочника, тот сам не удержался и выбежал из башни посмотреть на первый в жизни утопленный им линкор.

После войны дотошные эксперты подсчитали, что при поражении каземата или башни шансы на взрыв погребов боезапаса для орудий картузного заряжания были около десяти процентов. Гильзового, используемого в русских шестидюймовках — не более трех. В случае с "Асахи" эта статистика оказалась для японцев роковой[8].

Как бы стараясь отомстить за "старшего брата", а вернее определив наконец точную дистанцию пристрелкой, "Фусо" нанес "Памяти Корейца" очередной жестокий удар. Десятидюймовый японский снаряд пробил броневой пояс в средней части корабля, чуть ниже ватерлинии. С заливаемым водой машинным отделением, "итальянец" стал ощутимо крениться на правый борт.

Работая по пояс в воде машинисты, механики и трюмные под руководством Франка лихорадочно пытались приостановить поступление воды, поскольку помпы явно не справлялись. На мостик ушел неутешительный доклад о множественных осколочных пробитиях и деформации переборки между машинным и угольной ямой, где взорвался "подарок" от "Фусо", и прогноз о возможной остановке правой машины минут через пятнадцать, если воду не удастся обуздать.

Решив больше не искушать судьбу, и заметив мелькающие справа за японскими броненосцами эсминцы, Руднев приказал своим кораблям отвернуть на два румба влево, чтобы при догоне оставить минные корабли противника за его линией. На самом "Корейце" срочно втягивали в казематы орудия правого борта, на случай если с креном не удастся справится. Огонь по "Фусо" вела только кормовая башня, корабль пока остался с двумя восьмидюймовками против всего японского линейного флота. И если бы только линейного…

****

Капитан-лейтенант японского флота Иоко Сакури в этом сражении командовал сводным отрядом миноносцев. Шесть кораблей под его командованием принадлежали к разным отрядам и даже разным эскадрам. Попросту говоря, под его командованием сейчас были все исправные на данный момент японские миноносцы типа "Циклон". Не получая в последние полчаса никаких приказов, он бессильно сжимая кулаки наблюдал за героическим самоубийством крейсеров Того-младшего, а потом за расстрелом "Фусо" и "Асахи" русскими кораблями. После первой неудачной попытки атаки русских крейсеров, сорванной огнем артиллерии, о его миноносцах казалось забыли все. И его собственное командование, не отдававшее никаких распоряжений после "держаться за линией", и русские — полностью игнорирующие маячащие с четырех милях от них миноносцы, и сосредоточившие весь огонь на броненосной колонне.

Но после опрокидывания "Асахи" Иоко первый и последний раз пошел на сознательное нарушение приказа. Он повел свои миноносцы в атаку на медленно и грузно отворачивающий "Кореец". Что стало тому причиной — "пепел "Асахи", стучащий в его сердце", как писали потом британские газеты? Трезвый расчет и острое зрение, позволившее разглядеть втягиваемые в казематы орудия, как после войны доказывали русские исследователи? Или младший брат, который был энсином на "Асахи", и командовал плутонгом левого борта, за почти верную гибель которого хотел отомстить Сакури? Причину своего решения молодой капитан-лейтенант унес в морскую могилу. Единственный спасшийся с мостика его флагманского "Чидори" сигнальщик рассказал только, что тот радостно улыбался когда увидел, что за его миноносцами в самоубийственную и самовольную атаку бросились и оба отряда дестроеров. Если сам Сакури своей целью избрал утопивший "Асахи" русский крейсер, что в некотором смысле подтверждает версию о личной мести, то более крупные эсминцы пошли в атаку на "Витязя" и "Громобоя".

Когда Рудневу доложили, что японцы судя по всему начали атаку миноносцев, он только сдержанно усмехнулся.

— Во-первых, наши миноносцы тоже неподалеку — мы их послали добить "Асахи" если бы он начал оправляться. Просигнальте, пусть вернутся. Они должны успеть и наверняка помогут отбиться. Во-вторых, — и тут уже Карпышев ссылался на недоступную остальным участникам сражения статистику русско-японской войны ЕГО мира, — как показывает теория и практика, дневная атака эсминцев, и тем более миноносцев на большой военный корабль не может быть успешна, если цель сохранила орудия и ход… То, что "Память Корейца" сохранял ход, пока сохранял, было очевидно. Только вот в части орудий…

Однако сейчас Петрович и без бинокля мог видеть, как на три русских броненосных крейсера идут в атаку шесть миноносцев и восемь эсминцев. Поначалу ситуация не вызвала у него беспокойства — пока и в этом, и в оставленном им мире в русско-японскую войну не было зафиксировано ни одной удачной дневной торпедной атаки миноносцами боеспособного военного корабля. Даже во время добивания "Князя Суворова" японцы провалили первую атаку, хотя по ним стреляли от силы три-четыре орудия. Не более удачными были и многочисленные атаки одинокого "Севастополя", укрывающегося от расстрела береговой артиллерией в бухте Белого волка.

Он не учел одного — ТАМ, при Цусиме, японские командиры не видели смысла рисковать столь нужными ночью миноносцами для дневного добивания и так обреченного корабля. ЗДЕСЬ они готовы были на все, лишь бы добраться до побеждающих русских. Добраться любой ценой… Это желание напрочь вымело даже строжайшую инструкцию Того — беречь минные корабли для ночных атак транспортов, которые являются главной целью операции. Для начала атаки не хватало искры, которой и стал самоубийственный порыв Сакури…

Отряд русских эсминцев успел к отражению атаки японских коллег. Ну, вернее, почти успел. Когда восемь артурских истребителей подошли к месту схватки, броненосный отряд уже отвернул от генерального курса на три румба, отбиваясь от наседающих смертоносных маленьких кораблей из всего, что могло стрелять. Но если для "Громобоя" и "Витязя" перечень этого "всего" был довольно внушительным, то для "Памяти Корейца" из серьезного были только одна десятидюймовка и две восьмидюймовки. В кормовой башне. Кроме того он шел головным, да и миноносцы начали свою атаку раньше дестроеров. Самым же печальным был тот факт, что "стальня метла" осколков "фусовских" фугасов уже проредила противоминную артиллерию русского крейсера больше чем наполовину. И, как на зло, серьезнее всего были потери именно на правом борту…

В носовой башне "Корейца" лейтенант Тыртов получил сигнал об отражении минной атаки, и не стесняясь подчиненных выматерился, чего обычно себе не позволял. Долгое и плодотворное общение с Диких не прошло для него даром, и загиб вышел настолько ядреным, что на него с уважением посмотрел даже сам прапорщик.

— Отражение минной атаки, это с нашим то ручным наведением! — он судорожно закрутил рукоятки горизонтальной наводки, снижая угол возвышения ствола для стрельбы прямой наводкой, — Платон, я их вижу! Шесть миноносцев, чуть левее, разворачивайте башню влево!!!

— Отставить!!! — рыкнул во весь голос Диких на матросов, которые уже начали было по приказу лейтенанта крутить тяжеленные маховики, — горизонтальной наводкой командую Я! Башня вправо! Шевелитесь, черти!

— Но миноносцы ЛЕВЕЕ!!! За каким боцманским хреном, тебе понадобилось ее ворочать вправо, можешь мне объяснить?! — в первый раз за время совместной службы в башне Тыртов и Диких, сработавшиеся как хорошо погнанные шестеренки в голос орали друг на друга, не отрываясь правда при этом каждый от своих обязанностей…

— Если я начну поворот влево, то миноносцы пролетят у меня через прицел с такой скоростью, что я запоздаю с выстрелом, ваше БАЛДАгородие, лучше выстави нужное склонение, мы уже градусов на семь легли на левый борт, не забудь. И на циркуляции крен продолжает расти, — начал было опять учить жизни молодого соратника Диких, но сам получил в ответ отповедь — сейчас и всегда вежливый Тыртов не лез в карман за словом.

— Жену свою будешь учить что на какой угол тебе поднимать или опускать, — зло отозвался из под крыши башни лейтенант, — крен я уже скомпенсировал, правда креномер у нас уже разбит, но я на глаз прикинул…

Оглушительный выстрел десятидюймового орудия прервал перепалку, и не успели еще все в башне прийти в себя, как раздался уже спокойный голос Тыртова, -

— Головной миноносец влез в прицел, сейчас посмотрим… Есть!

При расстоянии до цели всего в десять кабельтов, снаряду для полета отведено всего лишь четыре секунды. И результата выстрела не приходится ждать мучительно долго, да и видно дело рук своих было в оптические прицелы прекрасно.

— Хер ты себе к носу прикинул, а не угол вертикального наведения!!! НЕДОЛЕТ!!! — если опустить мат и близкую к нему морскую терминологию, то эмоциональная, образная и яркая речь прапорщика Диких свелась именно к этому.

Но спустя всего несколько секунд султан взрыва опал, и Платон пристыженно замолчал. Из струй Ниагарского водопада падающей воды показался головной японский миноносец. Вернее то, что от него осталось. Огрызок "циклона" быстро садился кормой, кажется винты и рули были сорваны взрывной волной, а расчеты кормового торпедного аппарата были смыты за борт или снесены осколками. Только у носового еще копошились поднимаясь с палубы мокрые фигурки расчета.

— Ну, и чем товарищ прапорщик недоволен, с ручного наведения, без определения дистанции, на глазок определив крен корабля — и попали как в апте… — радостно начал Тыртов, и тут же осекся.

Не успев даже встать на ноги, все еще стоя на коленях, кто-то из японцев приник к прицелу носового минного аппарата левого борта, и выпустил торпеду. Дистанция в десять кабельтов была для японских торпед предельной, и запаса хода у этого смертоносного снаряда скорее всего не хватило бы, но на мостике решили не рисковать. Резко переломив траекторию поворота крейсер начал заваливать нос влево. Увы, при этом маневре он подставлял под торпеды остальных пяти миноносцев почти всю проекцию борта… Диких и Тыртов, не переставая орали на расчеты башни и погребов, требуя скорейшего заряжания следующего снаряда, хотя оба понимали, что им не успеть. Тыртов еще успел заметить, как на остановленном их снарядом кораблике кто-то в офицерском кителе метнулся от рубки к кормовому аппарату и начал его разворачивать в сторону русских. Но по неподвижному миноносцу уже открыли огонь из немногих уцелевших трехдюймовок противоминного калибра. Одна из их гранат разорвалась рядом с торпедой, заряд шимозы сдетонировал, и на месте дерзкого миноносца поднялся еще один стол воды.

Следующие за уже покойным флагманом "циклоны" один за одним выпускали по две, а те, кто успевал довернуть, то и все три торпеды. Судя по тому, как щедро расходовали дорогие снаряды японские командиры, выйти живыми из атаки они уже не рассчитывали. И правильно. Следующий вторым в строю "Касасаги" успел выпустить две торпеды, после чего исчез в вспышке взрыва восьмидюймового снаряда, который в упор всадила в него кормовая башня "Корейца". Третий в строю "Хато" тоже успел выстрелить две, но так же не дождался результатов своей стрельбы получив от "Громобоя" один за одним три шестидюймовых снаряда он быстро лег на левый борт и опрокинулся.

Но самоубийственная смелость и абсолютное самоотречение экипажей шести маленьких корабликов, была вознаграждена. Не способный увернуться от многочисленных торпед русский крейсер содрогнулся от мощного взрыва. Вместе с огромным столбом воды в воздух выбросило черную тучу дыма — попадание пришлось на продольную угольную яму, разделяющую машинное отделение правого борта и кормовую кочегарку. И опять многострадальный правый борт, в надводной части которого и так не осталось живого места…

Доклад о повреждениях поступил быстро. Франк удивительно спокойным голосом докладывал: "Правое машинное скоро затопит полностью. Машина остановлена. Эвакуировал людей. Четверо погибших. Кормовое котельное — гасим топки, травим пар. Вода прибывает тридцать сантиметров в минуту. Могут взорваться. Через пять минут всех выгоню и оттуда. Из левой котельной тоже — в нее тоже откуда-то снизу фильтрует, ничего не можем поделать — насосы встали".

Крен корабля ощутимо нарастал…

Выбежав на уцелевшее каким-то чудом крыло мостика, Беляев перегнувшись вниз быстро окинул взглядом истерзанный борт своего корабля. Худшие опасения подтвердились. Рваные пробоины в корме, раньше бывшие надводными, уже во всю брали воду. Вернувшись в рубку Беляев обвел взглядом настороженные лица притихших разом офицеров и бесстрастно резюмировал увиденное:

— Все, господа. Кончено. Тонем. Можем вот-вот опрокинуться. Прикажите команде спасаться по способности и поднимите сигнал нашим миноносцам подойти для снятия команды. В лазарете — выносите раненых на верхнюю палубу, на левый борт, к вам сейчас подбегут из машинного, помогут, — командир корабля Беляев метался от одного амбушюра к другому: спасти корабль невозможно, и сейчас он пытался минимизировать людские потери. Машинное? Валерий Александрович, немедленно все наверх! Оставьте несколько человек залить топки в носовых кочегарках, остальным бегом в лазарет! Тяжело раненых в бессознательном состоянии выносить в первую очередь, мы затонем минут через…

— Больше десяти минут наше итальянское чудо с такими повреждениями не продержится, — ответил на вопросительный взгляд командира трюмный механик, — Если бы не вскрытый борт над броней… И уже сбегая с мостика прокричал не снижая скорости, — я попытаюсь затопить в носу все отсеки левого борта, что только успею, тогда мы хоть не опрокинемся а уйдем на ровном киле. Это даст вам лишнюю пару минут для погрузки раненых на миноносцы…

Больше капитана Корпуса Инженеров Механиков Бориса Владимировича Вернандера никто не видел… Он до последнего оставался в низах корабля, манипулируя клапанами затопления и перепускания, пытаясь продлить агонию обреченного корабля не допустив его опрокидывания[9].

На мостике последнего оставшегося на плаву Циклона, "Саги" его командир лейтенант Иокова смотрел на медленно оседающий все глубже русский броненосный крейсер. Все офицеры и матросы их отряда до последнего выполнили свой долг перед Японией и императором. Его корабль, пробитый пятеркой мелких снарядов и одним крупным уже потерял ход, и вот вот должен был быть добит сворой проходящих мимо русских дестроеров, которым, похоже удастся предотвратить результативную атаку их японских коллег на два других крейсера. Но они, конечно, сперва выполнят ту работу для которой создавались — уничтожение более мелких миноносцев противника…

К сожалению для их командиров "Саги" был одним их двух миноносцев, которые успели развернуться к "Корейцу" левым бортом, и выпустить и последнюю, третью торпеду, так что русские эсминцы фактически "махали кулаками после драки". Кто-то из японских матросов остервенело отстреливался из кормовой пушки, но это был просто еще один способ правильно уйти в вечность. Свою главную роль полторы сотни моряков японских миноносцев уже выполнили — "Асахи" отомщен, и убивший его русский крейсер переживет свою жертву не более чем на четверть часа.

Неожиданно ему, не большому поклоннику классической поэзии, в голову пришла хокку, наиболее точно описывающая их сегодняшнюю атаку, -

Незаметные песчинки,

Мы преданны своей стране.

За нее идем в свой последний путь…[10]

Из ста шестидесяти матросов и офицеров экипажей сводного отряда японских миноносцев из декбрьской воды после атаки было спасено пятеро. Единственным офицером из них был лейтенант Иокова. Его, потерявшего сознание от переохлаждения и потери крови, подняли из воды на русский эсминец "Бесшумный", который после снятия экипажа с "Памяти Корейца" уходил за русскими крейсерами. Его командир рискнул и приказал замедлить ход до малого и выловить плавающего на спасательном круге человека в тужурке, так как принял его за русского матроса.

На мостике "Громобоя" досмотрев атаку миноносцев до конца Руднев медленно сложил подзорную трубу…

— Как показывает теория и практика, дневная атака эсминцев, и тем более миноносцев на военный корабли не может быть успешна, если цель сохранили орудия и ход, — как будто отрицая только что виденное медленно проговорил он ни к кому конкретно не обращаясь, — исключение однако составляют те случаи, когда команды кораблей сознательно идут на смерть, с самого начала атаки не заботясь о своем выживании. Что мы с вами товарищи только что имели честь наблюдать в исполнении японцев уже второй раз за сегодня… Когда несколько командиров кораблей сразу могут решить атаковать настолько не заботясь о своем выживании.

Но для каждого народа может найтись цепь событий, к такой атаке ведущей. В случае с британцами — командиры миноносцев пойдут в такую атаку чтобы поддержать репутацию лучшего флота в мире. Японцы — из-за долга перед императором, немцы — из-за боевого товарищества, а мы русские… А хрен его знает почему, но мы тоже пойдем. А больше пока пожалуй никто на такое и не способен…

На мостике все больше оседающего в воду крейсера Беляев был озабочен спасением команды. К быстро опускающемуся в воду правому борту подошли два поврежденных в быстротечной схватке с японскими коллегами русских эсминца. За ними дымил еще один. Остальные еще вели бой, их поддерживали беглым огнем комендоры "Громобоя" и "Витязя", уже вновь легших на курс вслед за удаляющимся японским флотом.

"Так, вроде бы последние команды отданы, паники нет, слава Богу. Спасжилеты на всех. Плоты на воде. Ну, вот и все, пожалуй… Как же так, по-глупому, вышло-то? — Беляев размышлял о превратностях судьбы, — Потопить первоклассный броненосец и через каких-то неполных полчаса так непростительно подставиться под торпеды этих москитов… Да еще днем, имея полную свободу маневра. Все-таки это несправедливо… Так не хотелось упускать хвост Того и вставать к миноносцам кормой. И вот… Да, за ошибки всегда приходится платить".

Командир "Памяти Корейца" был уверен, что его замыслу никто помешать не сможет. Он прекрасно понимал, что из пяти с половиной сотен членов экипажа на момент утопления крейсера в живых останется человек триста — четыреста. Понятно, что кто-то не успеет или не сможет вовремя подняться на верхнюю палубу, кого-то уже на ней достанет осколок снаряда, ведь японцы так и не перестали обстреливать его корабль, но это не меняло главного. Снять всех на три маленьких эсминца да еще и за столь короткий промежуток времени — шансов почти нет. И многих неизбежно засосет водоворотом. Кого-то пояса вытянут живым, а кто-то повстречается в этой крутящей пучине с обломками, всплывающими с крейсера. Как хрупок все-таки человек…

Значит ему, как командиру корабля, который ОБЯЗАН покидать корабль последним, уходить с него тоже нельзя. Иначе он не сможет потом смотреть в глаза другим офицерам флота. Примерно это он и сказал поднявшемуся на мостик Франку, который в своей извечной манере не выпуская папиросу изо рта сначала пошутил, "что его не оставляет чувство, что все это с ним уже было". Ответ Беляева был лконичен:

— Не пора ли и вам направляться к "Быстрому"? Из машинных и котельных ушли, кстати, все?

— Живые — все.

— Славно. Ступайте же… С Богом.

— Вы уверенны, что это правильно? — невинно поинтересовался у командира Франк, прислонившись как и Беляев к броне рубки и держась за поручни мостика — из-за нарастающего крена стоять на ногах было все труднее.

— Знаете, Валерий Александрович, — отозвался Беляев, для которого вторая за год гибель вверенного ему корабля, снова сопровождающаяся потерями в команде, очевидно стала слишком большим потрясением, — прекратите мне эту волынку тянуть! Я приказываю Вам покинуть корабль. Это ко всем относится, господа, — обратился он к паре мичманов все еще остающихся на мостике…

На палубе разорвался очередной шестидюймовый снаряд с "Хатсусе", своими осколками проредивший толпу спасающихся матросов и заставивший пригнуться на мостике четверку офицеров. Подняв головы мичмана увидели стоящего над бесчувственным телом Беляева Франка, который сжимал в руке полуметровый обломок поручня мостика. Вырванный железными пальцами богатыря кусок дерева весил не менее трех килограмов. Конец импровизированной дубинки был испачкан чем-то красным, подозрительно совпадавшим по цвету с пятном, которое быстро набухало на тыльной стороне фуражки лежащего ничком командира "Корейца". Франк, под оторопелыми взглядами молодых офицеров обеспокоенно склонился к лежащему командиру.

— Я не переборщил часом? Рука то у меня тяжелая, да и нервы сейчас ни к черту, — проворчал он проверяя пульс у командира и убедившись в том что тот дышит, повернулся к мичманам, — Так, господа — товарищи офицеры… Если кто-то из вас, хоть когда, хоть кому кроме своих внуков расскажет, что это НЕ прилетевший от взрыва обломок контузил командира… Пусть прыгает за борт прямо сейчас, ясно? Могу даже колосник к ногам привязать, по дружбе, чтоб не мучать. А то второй раз я действительно могу чуть-чуть и переборщить с силой удара…

Для верности Франк покачивал куском поручня в такт своим словам, что безусловно придавало им дополнительную вескость.

— А почему внукам можно, — не понял молодой штурман прибывший из Севастополя на замену старого, получившего под свое командование вспомогательный крейсер "Обь", — и что нам теперь… делать?

— Если вы, даст бог, доживете до внуков, то тогда уже можно будет рассказать о "делах давно минувших дней". И Беляеву и мне уже точно будет все равно, так как нас просто в живых не будет к тому моменту, — объясняя ситуацию Франк легко подхватил тело командира на плечо и бегом понесся с мостика вниз по трапу, — а командира мы, как он и приказал, эвакуируем в первую очередь. Как "тяжело раненого находящегося в безсознательном состоянии". В чем вам бы неплохо мне помочь господа, быстренько прихватите вахтенный журнал и догоняйте…

В носовой башне тонущего крейсера тоже ругались. Диких уговаривал молодого Тыртова, что спускаться в погреба башни — самоубийство. При попытке передать приказ "выходить на верх и спасаться" по трубе амбрюшота, из нее полилась вода. Тыртов несколько удивился, что вода из затопленного погреба смогла подняться на 10 метров вверх, и чуть было не побежал вниз. Спасать вверенный ему личный состав погребов башни. Но старый и опытный Диких, поймав его за рукав, объяснил — что времени на "добежать туда, а потом до миноносцев точно не хватит, а погреба уже точно затоплены и кто не успел выбраться, тем уже не помочь". После короткого, но бурного объяснения пара офицеров успела все же добежать до "Блестящего", последнего миноносца отходящего от уже севшего ниже его палубы борта идущего ко дну "Корейца".

****

Когда "Громобой", а за ним и "Витязь", проходили мимо уходящего под воду товарища, их офицеры и матросы высыпали наверх, и несмотря на прилетающие с "Фусо" и "Хацусе" снаряды, обнажив головы трижды прокричали "Ура" доблестному кораблю и его экипажу. После чего без команды разошлись и разбежались по местам. Бой продолжался.

— Всеволод Федорович, Вам телеграмма от Рейценштейна, — прервал тяжелые раздумья Руднева Хлодовский, — Они уже нашу пальбу слышат. Похоже, что скоро подойдут. До "Потемкина" по нашим расчетам еще миль тридцать пять. Степан Осипович идет на предельных 16-ти с небольшим узлах. Он приказал Грамматчикову развернуть транспорты на обратный курс, а нам прикрыть их с фланга. Сзади должен встать Григорович.

— Господи, ну конечно! Развернуть конвой и Того может проскочить! Тогда мы еще успеваем их прикрыть! А я-то, хорош, уж и нос повесил! Слава богу, Степан Осипович все просчитал, как будто сам здесь на мостике…

— Но есть одна загвоздка, Всеволод Федорович. Григорович передает, что его отрядный ход пока еще не более десяти, максимум одиннадцати узлов, поэтому он сейчас ворочает последовательно пять румбов к весту, на пересечку отходящим транспортам, чтобы выполняя приказ комфлота выйти им под корму. Но когда точно он к ним подойдет и успеет ли прикрыть от Того, после того, как тот закончит с "Россией" и "Рюриком" на "Петропавловске" не знают. Наши два больших крейсера они точно поддержать не смогут: и к ним не поспеют и от транспортов отойдут далеко, потом японцы их шутя обойдут и к конвою…

Руднев вгляделся в дымный горизонт. Да, избитые корабли Григоровича уже еле видны. Они склоняются к западу окончательно потеряв с японцами огневой контакт. Во главе колонны "Полтава" и "Севастополь". Чуть оттянув флагман. За ним опять оттянув "Сисой", "Святители" и "Победа". Все изрядно побиты. "Петропавловск", "Сисой" и "Победа" еще горят…

— Что передает Трусов? У "России", как я понимаю, телеграф накрылся…

— Пять минут назад доложили, что японцы идут прямо на них. Впереди "Якумо". Наши будут принимать бой левым бортом. С ними неподалеку на неподбойном борту "Новик". Идут на сближение с "Ослябей" и "Пересветом" на 15 узлах, "Россия" пока больше не дает. Они их уже видят. Грамматчиков держится западнее, на случай если противник изменит курс и двинется прямо на транспорта. Но пока Того правит прямо "Россию". Запросили, когда ждать нас и Григоровича…

— Курс прежний. Он нас сейчас ведет прямо к ним. "Гальюну" уползающему, будем считать, что повезло пока. На него у нас нет времени. Но еще минут десять, пока он в пределах досягаемости и продолжает по нам постреливать, работаем по нему. Дестроерам прикажите следовать за нами по левому борту…

Глухой разрыв где-то в корме и последовавший за ним протяжный воющий грохот, заставил всех инстинктивно вжать голову в плечи.

— Что это было?

— "Гальюн" нам срезал две трети задней трубы!

— Вот гад, как достал! Поддайте-ка ему еще жару под хвост! Что внизу?

— Повезло. Из котельного доложили, что хотя тяга и упала, выводят, надеюсь временно, только один котел. Интенсивного паровыделения пока, слава Богу нет, магистрали не посекло… Вроде и на палубе обломками никого не поубивало. Сразу за борт ушла.

— Слава Тебе, Господи, в этот раз действительно повезло, видать мало грешили…

— Телеграмма от Рейценштейна!

— Ну!?

— Видит "Россию" и "Рюрика", полным ходом идет на соединение! "Изумруд" телеграфом передал Макарову координаты и курс "Микасы". После этого японцы начали забивать им искру.

— С нами Бог, господа офицеры. Успел-таки Николай Карлович! Грамматчикову передайте, пусть подходит на предельную дистанцию и тоже вступает в дело, когда Рейценштейн приблизится достаточно для совместных с ним действий. Теперь для Трусова: продержитесь хотя-бы полчаса. Любой ценой не допустите прорыва к транспортам. "Новик" в Вашем подчинении. Рейценштейн уже подходит. Мы будем минут через двадцать пять. Молимся за Вас!

— Всеволод Федорович, головные японцы открыли огонь. "Россию" и "Рюрика" пока не видно, только дым.

— Не мудрено, нам еще миль одиннадцать или двенадцать до них, а может и побольше, а над морем дымка да еще наши пушки прозрачности не добавляют… А "Пересвет" и "Ослябя" где? Я и их не вижу…

— На левом крамболе, даже еще левее, за нашим дымом не видно пока.

— Да, спасибо, сейчас разглядел. Кстати, или мне кажется, но похоже, что "Адзума" у них отстает. Сдается мне, что "Хацусе" ее уже обошел. Запросите на марс.

— Так точно, подтверждают, трехтрубный в хвосте и уже кабельтов на тридцать оттянул! По нам пока не стреляет. "Фусо" прекратил огонь. Дистанция и для нас запредельная, Всеволод Федорович.

— Из радиорубки передают, что телеграфировать больше не могут. Японцы забивают все наглухо.

— А наши что?

— Мы их тоже глушим.

— Хорошо, давайте-ка мы пока пробанимся. Подмените людей на подаче. А минут через пять, как поближе подойдем, начинаем по "Адзуме". Кстати, полагаю, что есть смысл принять влево и идти к "пересветам". Тогда, кстати, наша кормовая восьмидюймовка до японца вскорости тоже достанет… Примем их в кильватер. Так и так "Россия" с "Рюриком" к ним тянуть будут. Сколько смогут.

Опс-с-с! Смотрите, по-моему это Бэр начал пристрелку по "Адзуме"! Матч-реванш у "Осляби" с ней начинается, не иначе.

Машинное! Руднев говорит. Товарищи, я понимаю, что вы делаете сейчас все что возможно. Но я прошу Вас выжать из котлов и машин все. Даже невозможное! Только от этого сейчас зависят жизни наших товарищей на "России" и "Рюрике"…

Обернувшись к Дабичу Руднев невесело усмехнулся и устало попросил:

— Будьте добры, пошлите сейчас же всех, без кого наверху мы пока обойдемся, в кочегарки…

****

Колонна японского флота пятнадцатиузловым ходом приближалась к двум русским броненосным крейсерам, как смертельное копье нацелившись прямо в середину высоченного борта идущей первой "России". Русские корабли и не пытались убегать, предпочтя развернуться на встречу подходящему японскому флоту. Даже выставив ему кроссинг… В голове у японцев на коротких интервалах шли два давних врага владивостокских крейсеров — "Якумо" и "Идзумо". Бой с ними для серьезно поврежденной "России" и оставшегося с ней "Рюрика" был бы хоть и тяжел, но, пожалуй, с какими то шансами на успех. Увы, сразу за двумя броненосными крейсерами Камимуры, так же сократив интервалы, на два русских крейсера накатывалась угрюмая колонна имперских броненосцев…

С мостиков "России" и "Рюрика" их уже было прекрасно видно: "Микаса", "Сикисима", "Конго", "Ясима", "Хацусе" и слегка поотставшая "Адзума", хоть и потушившая свои пожары, но судя по всему наиболее поврежденная из вражеских линейных судов. Конечно контркурсовый бой с эскадрой Чухнина не прошел для японцев бесследно. Все корабли Того были в той или иной степени повреждены, часть их орудий уже навсегда умолкла, но они сохранили приличный ход и маневренность, а главное, ведущие их адмиралы, офицеры и матросы были полны решимости взять реванш за все те жертвы, которые объединенный флот уже принес сегодня на алтарь победы.

Того знал, что погибли, командующий был в этом абсолютно уверен, "Асахи", "Токива" и "Ивате". Где-то в дыму за кормой отстал и остался один на один со своей судьбой покалеченный "Фусо". И хотя эсминцы получили приказ его прикрыть, все возможно… Поступила недавно и информация о гибели трех из четырех малых крейсеров Того-младшего. "Хорошо хоть, что его самого и нескольких офицеров штаба подняли из воды живыми на дестроер. Русские проходя сбросили им пару плотов. На Руднева это не очень похоже, особенно если вспомнить "Тацуту". Кстати минныя суда сегодня на высоте. Именно они потопили первый, и пока единственный русский броненосный крейсер. Судя по докладам, это был "Память Корейца". Оставшиеся два броненосных крейсера Руднева миноносцы своей самоубийственной атакой временно "сняли" с хвоста японского флота. Сейчас, наверняка, это именно они яростно дымят у нас на левой раковине пытаясь догнать вчерашний день. Поздно, уважаемый Всеволод-сан, скоро от Вашего Владивостокского отряда из пяти вымпелов останется два…"

Хейхатиро Того стоял на посеченном осколками мостике своего флагмана. Он уже приказал подготовить к стрельбе минные аппараты левого борта, и деловито наблюдал за начавшим пристрелку "Якумо".

"После того, как мы их обездвижим, добивать на проходе придется торпедами: вряд-ли потопим большие крейсера за пятнадцать — двадцать минут, если только сами не взрорвутся или кингстоны не откроют.

А их броненосцы похоже, склонились к югу… Их уже не видно, только два недобитых "Пересвета" еще тащатся в нашу сторону. Интересно третий затонул или нет? Значит они и будут следующими после "России" и "Рюрика". Но если Чухнин думает, что я дам ему так просто уйти, то он очень заблуждается. Очень. На помошь транспортам он поползет, а вот там мы и закончим. Руднев… Этот скорее всего, сможет удрать. Жаль. Надо будет потом послать ему в подарок вакидзаси.[11] Посмотрим, как он на это…"

Но тут размышления командующего были прерваны.

— Господин адмирал, за "Рюриком" открылись еще корабли противника…

— Это, скорее всего, Грамматчиков. По-видимому, там кружит, чтобы транспорта свои прикрыть.

— Никак нет, господин адмирал. Два четырехтрубных. Головным, судя по всему, идет "Баян", а за ним "Варяг". И малый, типа "Новика"…

— Спасибо, лейтенант…

Господа офицеры, прошу всех в рубку. Начинается второй акт. Теперь он будет еще интереснее, к нам на огонек заглянули два старых знакомых… — быстро проговорил Того, пропуская впереди себя флаг-офицера и командира корабля.

"Так, если это Рейценштейн… А это Рейценштейн, о выходе которого у меня нет пока никакой информации, следовательно возможно пришествие и других нежданных гостей… Предположим, что так и будет. И вскоре сюда пожалует Макаров с шестью новейшими и не поврежденными линкорами"…

Того, уже войдя в боевую рубку, вдруг остановился, постоял секунды две и со словами "я сейчас, господа" вновь вышел на мостик. Каким-то неприятным, липким холодком повеяло вдруг в душе:

Ловушка? Или что? Случайность… Нет. Конечно ловушка. Какие случайности на войне… И значит, надо немедленно выходить из боя. И отходить… Бежать?! Ведь Макаров сейчас уже быстроходнее меня узла на полтора. Не добить эти два подставившихся броненосных крейсера и бросить не только "Фусо" но и "Адзуму", которая никак не может оправиться и уже не поспевает за нами…

Этот расклад, даже после подхода наших подкреплений, не сулит в будущем ничего хорошего. Особенно после того, как к Макарову придут два новых броненосца с Балтики. Да и снабжение для Артура и армии они сейчас доставят.

Или не задерживаясь по дуге: сначала рубануть два этих броненосных крейсера, потом, разогнав мелочь, правым бортом транспорта с гвардейцами: сколько сможем на проходе перебить и покалечить, столько и сможем. Далее по обстановке: "пересветы" и Чухнин. Выбрать наиболее поврежденных и постараться утопить. Кстати, нужно приказать нашим истребителям начать их искать, а после добить, кого смогут…

Затем до темноты полным ходом идем на юг. Ночью оторваться, а дальше… Дальше решим, что дальше. Можно и у англичан отбункероваться.

Ну: или — или. Определяться мне нужно прямо сейчас!

Глава 5. Молодая отвага старых кораблей

28 декабря 1904 года. Желтое море.


Контр-адмирал Иван Константинович Григорович был раздосадован как ходом боя, так и своей в нем ролью. И для этого у него были, казалось бы, довольно веские основания. Хотя он начинал сражение младшим флагманом отряда из пяти броненосцев, а сейчас под его командованием находились уже шесть, оптимизма это не добавляло. По сути, после смертельного ранения Григория Павловича Чухнина, он теперь стал адмиралом "инвалидной команды" российского линейного флота.

С трудом пройдя в компании с флаг-офицером лейтенантом Азарьевым и художником Верещагиным по верхам своего корабля, чтобы добраться до кормового мостика, а только оттуда можно было нормально рассмотреть состояние идущих за ним мателотов, он был шокирован увиденным. Его флагман, на котором только минут десять назад потушили последний пожар лишился ровно половины своей боевой мощи, частично выгорел, принял около тысячи тонн воды через пробоины и для спрямления крена, и имел заметный дифферент на нос. Скорость, которую он мог развить не превышала 11–12 узлов, а картина жестоких разрушений в надстройках и рваных дыр в небронированном борту была просто невыносима для сердца человека, который всеми фибрами души любил эти рукотворные стальные существа, понимал их красоту и особый шарм кораблестроительной эстетики.

Увы, в таком, или даже еще более худшем состоянии находились и еще три корабля его колонны. "Полтава" была повреждена практически так же как и "Петропавловск". Только воды приняла несколько меньше и могла еще держать 13 узлов. Но больше всех пострадал идущий следом "Сисой Великий". На корабле полностью выгорела батарея шастидюймовок, не действовал главный калибр в носовой башне, где был залит погреб, и лишь кормовая, две шестидюймовки на спардеке и несколько мелкашек могли поучаствовать в отражении минной атаки. Кроме того он зарывался в море по самые клюзы и вода грозила захлестнуть в многочисленные пробоины, видимые в бинокль и у форштевня, и несколько дальше, под мостиком. Половина дефлекторов была или повалена или снесена. За превращенными в решето, чудом стоящими трубами, громоздилась куча чего-то, что не так давно было рострами и кормовым мостиком. По сообщению Озерова скорость его корабля была не свыше 10 узлов, что, собственно, пока и стало эскадренной скоростью всего отряда.

Весьма жестоко пострадала примкнувшая к ним недавно "Победа". При прохождении контркурсами с японским флотом, она была концевой в отряде Небогатова, шедшем в авангарде перед броненосцами Григоровича. И Иван Константинович лично видел, как избивают этот броненосец "Микаса" и "Сикисима". Безусловно, Того стремился как можно быстрее вывести из строя недостаточно бронированные, но весьма быстроходные русские броненосцы-крейсера. И наверное, если бы бой велся не на контркурсах, когда колонны сближались и затем расходились на скорости свыше тридцати узлов, а в параллельно идущих линиях, боевая устойчивость "пересветов" против первоклассных броненосцев составила бы минут пятнадцать на той убойной дистанции в две — три мили, на которой сегодня сошлись флоты. В пользу этого говорили и их огромные по площади силуэты — "Победа" была просто каким-то форменным "снарядоулавливателем"! Не удивительно, поэтому, что сами корабли Небогатова не нанесли фатального урона крейсерам Камимуры. Просто не успели. Броненосцы Того уже на сближении "вынесли" им большую часть средней артиллерии подбойного борта и около половины десятидюймовок.

Поразительно при этом то, что "Пересвет" и "Ослябя", судя по их посадке в воде, избежали обширных затоплений и даже сохранили приличный ход. Но вид у них был страшный. Особенно у заваленного обломками, лишившегося обеих мачт флагманского "Пересвета". Его передний мостик был превращен в бесформенное нагромождение искареженного и перекрученного железа, батарея трехдюймовок практически выпотрошена. Броневые плиты верхнего левого носового каземата сдвинуты вниз так, что орудия были ими зажаты и вывернуты из цапф. Передняя половина первой дымовой трубы была вскрыта как будто огромным консервным ножом, во второй извергала дым почти идеально круглая сквозная дыра в две трети диаметра. В носу, по левому борту дымилась громадная рваная рана от нескольких снарядных поподаний. По счастью пока надводная. Но стоит израненному кораблю сесть форштевнем хоть на метр-два — и катастрофа неминуема.

"А ведь говорят еще, что снаряд в одну воронку дважды не падает… — Иван Константинович хорошо помнил в каком виде "Пересвет" вернулся в Артур после боя у Бидзыво, — И вот опять: вновь раскровянили ему многострадальный нос"… Однако, при всем при этом, с управлением, переведенным в кормовую боевую рубку, броненосец-крейсер не отставая тянулся за "Ослябей", и обогнав еле ползущую колонну Григоровича пошел на выручку "России" и "Рюрику"! Но "Победа" поспеть за систершипами уже не могла.

По докладу ее командира, корабль принял около полутора тысяч тонн воды в пробоины в кормовой части. Такова была цена двух подряд попаданий в ватерлинию "Победы". Одного в районе второй башни главного калибра, второго еще ближе к корме. Дифферент и крен удалось несколько выравнять контрзатоплением в носу, но корма броненосца все равно села на метр или даже более того. Скорость его теперь не превышала 12 узлов, поэтому Руднев приказал "Победе" примкнуть к третьему броненосному отряду. Кстати именно зрелище избиения этого броненосца заставило Григоровича перенести огонь своего флагмана на влепившего этот "дуплет" "Шикишиму". И похоже, что ту самую кормовую башню уже после расхождения с ним контркурсами, "Петропавловск" японцу на время "заткнул".

Сразу за "Победой" в строю шел "Три Святителя", еще час назад несший под клотиком фор-стеньги флаг вице-адмирала Чухнина. Корабль, оказавшийся настоящим "становым хребтом" русского флота в этом скоротечном, но жестоком бою. Передача Макаровым в третий отряд одного этого броненосца кардинально повысила боевую устойчивость русского соединения.

Он был построен на Черном море, и теоретически его на Дальнем Востоке быть вообще не могло. И среди причин этого, кроме очевидной проблемы прохода закрытого турками Босфора, был и сам генезис наших линкоров, создававшихся для этого изолированного театра.

В России начала века было две фактически независимые школы линкорного кораблестроения. Балтийская и черноморская. На Балтике корабли строили для гипотетической войны с Британией, которая планировала крейсерской. В этой войне, которой всерьез никто не ждал, и главное — в угрожаемый период, русские крейсера и, желательно, броненосцы должны были выйти в океан и стать неуловимыми рейдерами на безграничных британских коммуникациях. Исходя из этого балтийские линкоры имели огромный запас хода, хорошую скорость, приемлемое вооружение и слабое бронирование. Венцом творения этой школы стали броненосцы-крейсера типа "Пересвет". На Черном море все обстояло иначе… Там возможный противник был один — Турция, запечатывавшая выход русских кораблей из этого моря уже 200 лет. И война против нее считалась неизбежной, и планы десантной операции для захвата Босфора разрабатывались и корректировались постоянно. В этой войне у черноморских линкоров цель была простая как мычание, и… практически невыполнимая. Они должны были сначала своими бронированными лбами проломить стену обороны турецких береговых батарей, а потом… Потом им предстоял лобовой бой в узкостях с ожидавшейся на помощь османам британской эскадрой. Теоретически — при поддержке своих береговых орудий, за своими минными полями, если конечно те успеют поставить ДО прихода англичан…

Поэтому для черноморских корабелов приоритеты были другие. Дальность… А куда нам ходить из моря, которое заперто противником? Зато на бронировании и вооружении линкоров на Черном море почти никогда не экономили. И сегодня самый яркий представитель этой школы кораблестроения устроил сюрприз японскому флоту. Расстреливаемый в четыре корабя "Три святителя" был почти постоянно скрыт от наблюдения столбами воды от взрывов японских снарядов. На нем поочередно замолкали орудия и появился дифферент на нос, он снизил скорость, а вся его носовая оконечность какое то время представляла из себя море огня. Но… При все этом, ОН НЕ ТОНУЛ, и кажется совершенно не собирался это делать! В итоге корабль сохранил в строю кормовую башню главного калибра и 7 шестидюймовок в бронированной батарее, хотя выше ее минут двадцать бушевал пожар, обе верхних шестидюймовки подбойного борта были разбиты, а то, что творилось вокруг его двух, вернее уже полутора труб подозрительно напоминало "Сисоя Великого".

Иван Константинович отметил, тем не менее, что не смотря на очевидные значительные разрушения в верхних частях броненосца, все пожары были уже потушены, корабль уверенно держался в строю, и несмотря на пятьсот тонн воды в корпусе сохранял возможность дать 13 узлов.

Осматривая "Святители" в бинокль, контр-адмирал невольно усмехнулся: "индюк" — главная причина смешков и подколок, отпускаемых порт-артурскими кают-компанейскими острословами в адрес этого замечательного корабля, приказал долго жить. Японский шестидюймовый снаряд, угодивший прямо в верхнюю часть форштевня броненосца, напрочь снес бронзового двухглавого орла "украшавшего" этот самый форштевень. Почему слово "украшавшего" в данном случае оказалось уместным взять в кавычки? Да просто это, так сказать произведение искусства, было самым безвкусным и аляповатым изображением российского имперского герба, которое себе можно было только представить! Толстое, круглое тело, растопыренные крылышки с несуразно торчащими перьями, несоразмерно большие лапы… Одним словом, карикатурен сей птиц был преизрядно…

В относительном порядке из "полтав" по артиллерии пока был только "Севастополь". На нем уже удалось ввести в строй носовую башню, и несмотря на оторванные стволы у кормовой шестидюймовой левого борта, его боеспособность была сравнима со "Святителями". Увы, по машинной части все было не так радужно — дали себя знать "старые болячки", к которым снаряды кораблей японского флота не имели никакого отношения. Командир корабля доложил, что предельно броненосец способен пока выдать 12 узлов. И это без гарантий на будущее…

Еще раз прокрутив в уме реальные возможности своего отряда, Григорович немного покалебавшись отдал приказ, который стал прологом к еще одному его командирскому решению. Которое впоследствии Степан Осипович Макаров назвал самым своевременным и судьбоносным приказом в бою у Шантунга.

Как бы ни переживал Иван Константинович за повреждения своих броненосцев, они до этого уже выполнили самую важную задачу боя, за что имя Григория Павловича Чухнина было обречено войти во все учебники по морской тактике. И не потому даже, что именно его корабли, вернее один из его кораблей, отправил на дно два японских броненосных крейсера, а "Фусо" был выбит "Святителями" из линии до конца боя. Его "старички" сделали главное для исхода сражения, о чем Григорович пока не знал — они существенно снизили скорость трем кораблям в японской линии. Броненосцам — "Асахи", который сдерживал эскадренный ход Того 15-ю узлами, пока не был добит "Корейцем", и "Шикишиме", у которой 12-ти дюймовый бронебойный снаряд с "Севастополя" не только пробил и разломил пополам бронвую плиту пояса на левом борту впереди носового траверса, но еще и взорвался сразу после ее пробития, в результате чего передняя половина плиты улетела в море вместе с куском борта и деревянной подкладки. Предотвратить затопление поврежденного и двух смежных отсеков японцам не удалось, и хотя поначалу переборки держались вполне сносно, примерно минут через сорок полного хода они начали сдавать и вода появилась в подбашенном отделении.

Третьим "стреноженным" капиталшипом оказалась "Адзума", у которой результатом повреждения труб и мощного пожара стал выход из строя котельных вентиляторов и потеря тяги, в результате чего еще до начала боя кораблей Того с отступающими "Россией" и "Рюриком", она начала отставать от линии, став вскоре целью для десятидюймовок "Осляби"…

Но пока Григорович всего этого не знал, и не осознавал грандиозности уже содеянного "стариками". Он страсно хотел помочь оказавшимся в беде товарищам, и еще раз "достать" до японских линкоров, не взирая на тяжелое, в общем-то критическое, положение половины своих. Но если продолжать идти под берег в расчетную точку встречи с транспортами, то Рудневу уже ничем не поможешь… А отжимать "Россию", "Рюрик" и "пересветы" Того будет к западу, так что нужно поправочку к курсу внести. Поразмышляв еще немного он обратился к флаг-офицеру:

— Подготовьте сигнал по отряду, пожалуйста: "Поворот вправо, 6 румбов последовательно". Так, чтобы "пересветы" были у нас на правом крамболе. Головной "Севастополь", затем "Петропавловск", "Полтава", "Сисой", "Святители" и "Победа". Ход 11 узлов. Команда имеет время обедать на боевых местах. Быть готовыми к продолжению боя через полчаса. Распорядитесь в машину — дать максимальные обороты на десять минут. "Полтаву" обойдем на повороте. Передайте им семафором, чтобы пропустили.

****

— Степан Осипович! Слышна канонада, и сдается, что прямо у нас по курсу, — войдя в штурманскую рубку доложил Макарову каперанг Васильев, командир флагманского эскадренного броненосца "Князь Потемкин-Таврический", — Слышим стрельбу уже отчетливо, так что с прокладкой у нас, по-видимому, все впорядке.

Флагштурман подполковник корпуса флотских штурманов Александр Александрович Коробицын облегченно вздохнув оторвался от карты, и ни к кому конкретно не обращаясь, констатировал:

— Что, собственно, и требовалось доказать…

— Спасибо, спасибо, иду! — скороговоркой выпалил Макаров, которого не покидало чувство раздражения. И было от чего. Все пошло на перекосяк практически сразу после выхода в море. Для начала вместо шести броненосцев у него осталось пять. Вот ведь нашептал же ему черт с рассветом решить провести пару эволюций! Зачем? Корабли и так научились вполне сносно ходить и маневрировать отрядами. Но нет, надо было еще разок проверить, посмотреть. Посмотрел!

На перестроении в пеленг марсовые и сигнальщики "Орла" прохлопали сорванную штормом мину. Броненосцы Макарова к тому времени уже проходили Талиенван, так что и мина-то эта, скорее всего была из наших, "енисейская". К сожелению рассмотрели опасность слишком поздно. Командир броненосца каперанг Юнг понимая, что попытка сразу уклониться маневром скорее всего приведет к удару в районе миделя или даже ближе к корме, хладнокровно шел не рогатую, надеясь, что резкая перекладка в самый последний момент отобьет мину волной от форштевня. Чуть-чуть не рассчитал. Взрыв произошел точно под первой якорной полкой. Броненосец сразу стал садиться носом с заметным креном на левую.

А останавливаться было нельзя! Макаров приказал Матусевичу перейти с "Ретвизана" на "Орла" с задачей возглавить спасательные работы и возвращение поврежденного броненосца в базу. Прикрыть его было поручено Рейценштейну. В итоге всей этой котовасии его крейсера не только не удалось выслать вперед к Чухнину и Рудневу, они и пятерку броненосцев Макарова догнали всего то час назад, когда впереди уже развернулось сражение. С началом которого Степана Осиповича немилосердно выводила из себя недостаточная информация от Чухнина, а позже Руднева, ибо он не мог однозначно сразу представить картину происходящего. После депеши о смертельном ранении Григория Павловича, вместе с болью утраты пришло понимание, что даже получасовое опаздание его отряда может стоить флоту победы и серьезных потерь в корабельном составе. И дернул же Руднева нечистый сразу с крейсерами на Того наскакивать! Ведь предупреждал же. Просил ведь… И правда мальчишка!

Потом начались сомнения в верности штурманской прокладки, из-за чего можно было и и вовсе "опоздать на всю жизнь"… Но вот, кажется, все начинает вставать на свои места. Макаров в сопровождении Васильева вышел на правое крыло мостика, где к ним присоединился контр-адмирал Молас и старший офицер флагманского броненосца Семенов.

"Ну, чему быть, того не миновать… — подумал Степан Осипович когда ветер донес до ушей отдаленные громовые раскаты, — Да, это главные калибры. Бьются. И бются жестоко… И машинное дергать сейчас басполезно. Все делают что могут. Выше головы не прыгнешь. И так узлов 16 с небольшим идем. Дай Бог такой ход еще минут тридцать — сорок поддержать. Из "бородинцев" никто явно не отстает, и то славно".

— Команда пообедала? Прекрасно. Итак, господа адмиралы и офицеры… Боевая тревога! Все по местам. Боевой ордер согласно инструкции. Строим "фронт". Справа "Суворов" и "Александр", слева "Ретвизан" и "Цесаревич". По обнаружении Того — спускаемся на него не меняя строя. Там чьи-то мачты, так? Ясно, что пока не разобрать. Поднять стеньговые! Что докладывают Рейценштейн и Ферзен?

— Ферзен передал координаты и курс японского головного броненосца, перед ним два трехтрубных броненосных крейсера. После чего японцы передачу забили. Рейценштейна и Рейна потом забили сразу, так что от них ничего не разобрали.

— Так, ясно… Примите румб правее, выйдем Того прямо в лоб, кратчайшим путем. У него сейчас все в одном кулаке, на флажной сигнализации. Так что теперь он телеграммы будет глушить. А, скорее всего, разглядел Рейценштейна и уже ждет нас, потому и пакастит как может. Но нам и того, что передал "Изумруд" пока хватит. Отстреляйте сегментные. Всем кораблям — заряжать бронебойными, кроме наших пристрелочных! И еще раз напоминаю, когда сойдемся, сначала бить супостата в корпус, водичку ему пустить, чтобы не ушел. Хотя думаю я, он уже не так быстр как у Бицзыво. Как-никак, а на контркурсе мы стреляем не хуже. Думаю, что наши ему все-таки наподдали изрядно. Да что там говорить! Молодцы: ведь двоих-то уже точно потопили. У нас только "Кореец" погиб… Царствие небесное… И Григрию Павловичу… Что Руднев?

— Все забито наглухо, Степан Осипович, даже позывных передать не успел. Разобрать ничего не смогли.

— Ну, хорошо, подойдем — увидим… Григорович, судя по его предыдущему докладу сейчас нам вряд-ли поможет. Зря мы его транспорта встречать отправили. Когда Того драпать начнет, то мимо него, восточнее пробежит. А нам ох как нужно постораться никого не упустить. Так что биться нам предстоит, господа офицеры, себя не жалея. От Небогатова рожки да ножки остались — два корабля и те покалеченные, У Руднева тоже два, хоть и в порядке. Были, когда докладывал… "Россию" и "Рюрика", боюсь я, можно уже в актив не записывать, даст Бог ошибаюсь…

Поднимите сигнал по отряду: "За Царя и Отечество! С нами Господь!" И, как только сигнал отрепетируют, свистать всех наверх, я хочу обратиться к команде.

Минут через пять, когда на юте строй моряков еще суетливо подравнивался, голос адмирала усиленный рупором, перекрыл все остальные звуки.

— Вольно…

Макаров, поставив рупор у ног, с крыши кормовой двенадцатидюймовой башни всматривался в лица своих офицеров и матросов. Глаза адмирала из под козырька надвинутой до бровей фуражки смотрели сурово и спокойно. Порывистый ветер трепал полы его пальто и бороду… Говорят, что именно этот момент и попытался потом отобразить в бронзе наш знаменитый скульптор в монументе, который был воздвигнут после Великой войны в Кронштадте…

— Братцы матросы, господа офицеры, товарищи мои, Чудо-Богатыри русские! Вы все слышите этот гром, — рука адмирала вскинулась в указующем жесте, — Там наши братья бьются с врагом. Мы идем к ним на помощь, чтобы вместе истребить супостата. Раз и навсегда! Будьте же смелыми и стойкими, не посрамите чести матушки России, помните завет наших великих предков: "Сам погибай, но товарища выручай!"

Но сегодня погибель будет супостату! Японцы подло напали на нас, за что и будут биты. Жестоко и беспощадно. Ибо все, кто с мечем к нам придут, те от меча и погибнут! Вперед! За Веру, Царя и Отечество! С нами Бог, Чудо-Богатыри! УРА!

Тугой от ветра воздух казалось лопнул от рева сотен глоток. Громовое многократное русское УРА! прокатывающееся над морем с юта флагмана было подхвачено на четырех остальных броненосцах и пяти сопровождающих их дестроерах…

— По местам! К бою!

Волна форменок и бескозырок схлынула с кормы флагмана, растекаясь по своим боевым заведываниям. Проводив их взглядом адмирал неторопливо спустился по скобтрапу на палубу.

— Ну, господа, и вы все по местам, а меня ждите на мостике минут через десять, — проговорил командующий, — Пойду тоже в чистое переоденусь. Теперь уж пора.

****

"Якумо" пристреливался минут пять. Раза три его снаряды уже тошнотворно провыли над мостиком "Рюрика", но командир русского крейсера каперанг Трусов посматривая на идущую впереди "Россию" пока что не давал приказа на открытие огня. Во-первых дистанция для шестидюймовок была еще предельно большой, а во-вторых, чтобы не заставлять артиллеристов делать дважды одну и ту же работу по пристрелке, он выжидал, последует ли вскоре изменение курса головного крейсера, так же не открывшего пока огня.

Еще одна деталь в облике "России" была объектом его пристального интереса: над четвертой, долгое время безжизненной трубой крейсера явно были видны клубы дыма: "Неужели починились? Надо, наверное, запросить их о ходе…" Но не успел он еще подозвать сигнальщика, как на фок мачте "России" взлетели по фалам флаги сигнала: "Иметь 16 узлов. Поворот все вдруг два румба вправо. Открыть огонь по готовности по головному. На "Аскольд" передать: Быть ввиду, до сигнала в бой прошу не вступать, сзади вижу неопознанные крейсера. "Новику" — торпедную атаку запрещаю до особого распоряжения".

— Вот теперь все ясно, Арнаутов порезвее побежал. Машинное — дать шестнадцать! Телеграфом сигнал с "России" передать на "Аскольд" и "Громобой". Как ляжем на новый курс, начинайте пристрелку по "Якумо". Главным пока молчать до точного определения дистанции. Что-ж с того, что их восемь… Тем более снарядов на ветер не кидать! Разобрались кто дымит по корме? Что крейсера, я и сам вижу. Не вижу только сколько труб и чьи они. Запросите телеграфом Макарова и Рейценштейна. Может быть это наши подходят. Сколько до "Осляби"? И доложите Рудневу, что вступаем в бой. Небогатов идет к нам двумя кораблями, но время соединения пока точно не знаем.

Итак, начинаем… Что бы не случилось, помните. Наша цель — броненосные крейсера. Того мы все одно ничего страшного не сделаем. А этим насолить можем и изрядно. Всех лишних — под броневую палубу. По мере убыли в расчетах — подменяйте. Полагаю, что до атак миноносцев дело не дойдет. И еще: наша главная задача — не дать им потопить "Россию".

Японцы забивают телеграф? Пробуйте еще. "Изумруда" слышали! Так это значит недалеко уже Степан Осипорич! Наши ставки повышаются, однако. Так, давайте-ка к делу, с Богом! По местам… Если перед кем в чем виноват был, простите!

****

Через несколько минут после открытия огня по "России" и "Рюрику" Того приказал безжалостно забивать все радиограммы русских. Это произошло сразу же после отдачи им последнего категорического приказа всем своим легким крейсерам найти и утопить русские транспорты. Тем самым он нарушил негласное "телеграфное перемирие" сохранявшееся с самого начала боя. До сих пор противники не мешали друг другу телеграфировать. Русские немедленно ответили тем же, и на протяжении следующих трех часов на телеграфах враждующих кораблей ничего кроме хаотичной мешанины точек и тире разобрать было невозможно…

Командир старого броненосного крейсера "Владимир Мономах" последнюю телеграмму, адресованную лично ему получил минут тридцать назад. В ней был категорический приказ Великого князя немедленно развернуть тихоходную транспортную колонну и продолжать движение обратным курсом до особого распоряжения. Каперанг Владимир Александрович Попов, под командой которого кроме транспортного обоза находился и вспомогательный крейсер "Штандарт", еще вчера бывший флагманом Александра Михайловича, приказ этот пунктуально исполнил.

То, что бывшая шикарная царская яхта сегодня работала крейсером и так было удивительным. А вот нахождение "Штандарта" в кильватере "Мономаха" было удивительным вдвойне. По крайней мере в утвержденном плане этой операции такого точно не предусматривалось. Но… Как часто бывает, вмешалась цепь случайностей.

Во-первых, слег в госпиталь с острым приступом почечной колики командир "Штандарта" Кетлер. Во-вторых, под руку Макарову неожиданно попался кавторанг Колчак, чей "Восходящий" дожидался очереди в док, и к решительному делу в Желтом море никак не успевал. Хорошо его зная и помятуя о мнении Руднева о желательности особого внимания к этому храброму и талантливому офицеру, Степан Осипович не долго размышляя предложил Александру Федоровичу временно занять мостик флагмана третьего крейсерского отряда. В-третьих, иногда, как неожиданно выяснилось выяснилось, ломается даже германская техника. Мощная телеграфная станция "Штандарта" утром накрылась начисто и наладить ее никак не удавалось. Это вынудило Великого князя вместе со штабом перейти на крейсер "Русь", "Штандарт" же был поставлен в хвост "лайнерной" колонны. Когда поступил приказ Макарова разворачиваться и уходить полным ходом из под удара японских главных сил, Александр Михайлович выполнил его буквально. В результате семь крейсеров-лайнеров, взявших курс на юго-запад с мостика "Мономаха" были видны уже как далекие, скрывающиеся на горизонте силуэты.

Но еще до этого, понимая, что в прикрытии отставших пяти тихоходных транспортов остается только один старый крейсер и трое "соколов", Колчак семафором запросил у Великого князя разрешения остаться с ними. И… получил августейшее согласие!

Несмотря на то, что где-то слева по курсу постепенно приближаясь грохотала канонада боя главных сил, на мостике "Мономаха" приказание командующего идти на встречу этому грохоту приняли фаталистически. На горизонте маячили, то появляясь то вновь исчезая, четыре наших "шеститысячника" периодически менявших курс и спорадически по кому-то постреливавших. Вокруг них тоже иногда были видны фонтаны от падений вражеских снарядов, но собственно противника с "Мономаха" пока еще не видели. Рассудив, что поворота "все вдруг" его "купцы" не осилят, "Мономах" ведя их за собой развернул колонну последовательно. "Штандарт" держалася отдельно примерно на траверсе третьего транспорта в колонне со стороны возможного подхода неприятеля, а "сокола" бежали по правому борту броненосного крейсера.

Вскоре на горизонте за кормой "Штандарта" показались дымы двух кораблей. Опознать их пока было не возможности. Затем новая группа дымов открылась практически по курсу вклиниваясь между облаком дыма от ушедших к западу лайнеров и тихоходными транспортами. А так как идущие опять контркурсом крейсера Грамматчикова были видны с "Мономаха" на горизонте, на левой раковине, это означало, что ни подходящие сзади, ни стремительно надвигающиеся спереди, и уже видимые на линии горизонта корабли ничего хорошего не предвещали. Передать что либо на "Аскольд" было невозможно. Телеграф "Штандарта" наладить пока не удавалось, поэтому Колчак и Попов не знали, что все телеграммы сейчас немедленно забиваются японцами…

Стоя на верхнем мостике "Мономаха", его командир готовился к худшему: двое против пяти. Он находил несколько ироничным тот факт, что в боевой выход в море его Макаров вообще поначалу не планировал брать. Устаревшему крейсеру, последнему представителю эпохи броненосных пароходо-фрегатов не было места в боевых порядках современного Русского Тихоокеанского флота. Он был лишним и в колонне броненосных крейсеров Руднева, где его пятнадцать узлов сковывали бы всю пятерку быстроходных кораблей, и в колонне старых броненосцев. Там-то его скорость была вполне адекватна, а многочисленная артиллерия среднего калибра могла бы скомпенсировать почти полное отсутствие таковой на "Сисое" и неудачные башни "полтав", но… Когда он в третий раз пришел к Макарову с предложением проставить его броненосный крейсер в линию к "старикам" Григоровича, тот устало посмотрел ему в глаза и задал один вопрос:

— Любезный мой Владимир Александрович, сколько по Вашему мнению попаданий двенадцатидюймовых снарядов может пережить "Мономах"?

После неловкой паузы, во время которой адмирал и командир молча бодались взглядами, первым сдался Попов:

— Одно-два, если сильно повезет, то три. Но зато средний калибр мой старик может держать как бы не лучше "Сисоя" или "Полтавы". Затопления от каждого попадания мне не грозят, полный пояс по ватерлинии от носа до кормы, до шести дюймов, — мгновенно перешел в контратаку Попов.

— Этому поясу еще бы скос бронепалубы, и машины способные разогнать узлов под двадцать… Хотя стойкость вашей сталежелезной брони на уровне трех дюймов Круппа, но японские шестидюймовые снаряды держать и правда будет… Но вот главный калибр — нет.

Посему, увольте. Не могу я, Владимир Александрович, брать грех на душу и ставить вас в линию к броненосцам. Это было бы бессмысленным убийством пяти сотен человек. У вас столько в экипаже? Ради чего мне их подставлять под расстрел броненосцев Того, ради десяти минут отвлечения огня на старый крейсер? Или ради полудюжины почти безвредных для японских броненосцев шестидюймовых снарядов, что ваши комендоры успеют всадить в них пока те не разозлятся на вас всерьез?

— Нет, Степан Осипович, ради того, чтобы четверть века проходивший по всем океанам крейсер не пошел на металлолом так ни разу и не выстрелив по врагу. Мы шли с Балтики вокруг света, на кое-как отремонтированном корабле не для того, чтобы охранять рейд Порт-Артура, пока остальные корабли будут за нас воевать. Неужели наш служака-"Мономах" такая совсем уж дрянная обуза, что его совершенно некуда применить в генеральном сражении?

— Господи, ну до чего же упрямы Вы, Владимир Александрович… Хорошо, Бог с вами, если вам настолько приспичило идти со всеми — пожалуйте. Будете командовать конвоем. Если кто из японцев к вам прорвется — вы обязаны его остановить любой ценой. Другого с вашим парадным ходом в четырнадцать узлов, а пятнадцать для ваших машин поле перехода с Балтики это мечта несбыточная, я не нахожу. Защита купцам и правда не помешает…

Тогда Попов решил что ему "бросили кость чтоб отвязался". Сейчас, рассматривая в бинокль форштевни трех лучших бронепалубных крейсеров японского флота, неумолимо накатывающихся его куцый отряд, он на секунду даже пожалел о своей настойчивости. Но секундная слабость прошла, пришла злость на самого себя, привычно вызванная воспоминаниями о самой своей "спокойной" должности за время службы — заведующим Кронштадтской школой писарей. Туда его задвинули за "слишком быстро выплаваный ценз", и за слишком острый язык. Вырваться из чиновничьей рутины удалось только потому, что среди капитанов первого ранга было не слишком много желающих вести в бой давно устаревшее корыто. Может и правда лучше умереть сейчас в бою, на мостике знакомого еще в бытность старшим офицером "Мономаха", чем медленно догнивать в бумажном болоте?

Кроме него в охране конвоя находилась и бывшая царская яхта "Штандарт", теперь вспомогательный крейсер. В Артуре ее еще довооружили, так что сейчас корабль располагал аж восемью 120-мм скорострелками Канэ и двенадцатью трехдюймовками. Грядущий бой был первым для ее команды. Но не для нового командира, которым стал пришедший недавно в Артур на дестроере "Восходящий" кавторанг Колчак, прославившийся утоплением одной из "Сим". Но даже с самыми боевыми командирами шансы одного старого крейсера, неплохо вооруженного, но безбронного парохода и трех 240-тонных миноносцев в бою против тройки первоклассных современных бронепалубных крейсеров, поддержанных к тому же отрядом больших дестроеров были скорее гипотетическими. Тем более, что им необходимо было не просто отбиваться самим, а прикрыть от атаки противника пять транспортов. Разворачиваться "все вдруг" и "бежать" с этим девятиузловым обозом? Нарушив при этом приказ Макарова? Да еще навстречу маячащей за кормой неизвестной паре кораблей? Этот вариант не проходил. Хотя бы потому, что перепуганные купцы неизбежно сломают строй и собьются в кучу…

Попов приказал транспортам дать максимальный ход и идти не меняя курса, эсминцам подтянуться в тень неподбойного правого борта "Штандарта" и "Мономаха". Причем более быстроходный "Штандарт" без приказа уже вылез под нос "старшего брата". В два часа пополудни крейсера контр-адмирала Дева открыли огонь, сразу после чего русские корабли начали движение попеременным зигзагом, что давало им возможность иметь транспорта у себя за спиной, не отрываясь от них. Конечно, это мешало собственной пристрелке, но также сбивало пристрелку и японцам. На вражеских кораблях видели и прячущиеся за корпусами больших кораблей приземистые силуэты русских минных судов, поэтому сразу сокращать дистанцию не спешили.

Флагманский "Кассаги", не удержался от соблазна сразу покончить с почти безбронным, если не считать боевой рубки, вспомогательным крейсером. На мостике "Штандарта" Колчак, наблюдающей за японцами из рубки, прикрытой листами 75-миллиметровой броневой стали, злорадно процедил, — "купились, голубчики". Он как мог, на треть, ослабил огонь японцев по единственной полноценной боевой единице их отряда. По "Мономаху" стреляли только "Читосе" и "Иосино". За первые десять минут боя крейсер-яхта получил семь попаданий пятидюймовых снарядов, один из которых прошел сквозь легкий борт без взрыва. Носовая трудъба была наполовину смята взрывом, кормовые орудия повреждены осколками, а на верхней палубе разгорались два очага пожаров. Еще один восьмидюймовый разрыв у борта продырявил румпельное отделение, и теперь корабль реагировал на перекладывания руля с солидным запозданием. Впрочем, по сравнению с "Мономахом", и это было пока курортом.

Старый крейсер получил шестнадцать попаданий пяти и шестидюймовыми снарядами, и четыре нокаутирующих восьмидюймовых удара. Во тут-то и начали сбываться предсказания Попова. "Мономах" горел в средней части как деревенская изба подожженная молнией, потерял три орудия разбитыми и три временно поврежденными, над броневым поясом борт был пробит в четырех местах, но… Но сам броневой пояс пока держался. Только один их попавших в него трех восьмидюймовых снарядов смог его пробить, но и тот разорвался в угольной яме. Тем временем сзади все ближе приближались еще два крейсера, судя по всему японских, но подробнее за дымом рассмотреть их пока не получалось.

Казалось, что жизнь дерзких русских кораблей заступивших дорогу самому современному крейсерскому отряду Императорского флота измеряется уже минутами. У них не было никаких шансов остановить три "собачки", самая слабая из которых — "Иосино" — превосходила по силам "Мономаха" раза в полтора, но… Но соотношение сил в морском бою иногда играет не столь определяющую роль как на суше. Удача порой может заменить больший калибр, хотя это и случается раз в сто лет.

Для начала "Иосино" поймал давно полагающийся ему по законам вероятности снаряд с "Мономаха". Прямо под основание первой трубы. И окутанный паром резко сбавил ход. Отстав от головной пары Девы, крейсер начал нацеливаться под хвост транспортной колонне и Попов разрывался между необходимостью продолжать бой с оставшимися противниками и что-то делать для прикрытия трампов от неминуемо подходящего к ним вражеского крейсера. Сигнальщик уже начал семафорить "соколам" приказ атаковать крейсер, когда прямо по курсу "Иосино" встали три снарядных всплеска.

— Смотрите! Смотрите, те японцы, что нас догоняют по "собачке" влепили! — раздался вдруг восторженный крик лейтенанта Гирса.

— Да, Николай Михайлович, Вы определенно правы. И сдается, что это не случайный выстрел. Похоже, там все-таки наши. Это же пристрелочный полузалп. Смотрите внимательнее. Вот! Второй! Это точно наши! — раздался с левого крыла мостика голос старшего штурмана полковника Шольца.

— С марса передают: похоже, что первым идет "Светлана"!

— Ну, коли так, то второй трехтрубник должен быть "Палладой". Нашего полку прибыло! Ура! Наши идут!

Над палубами избиваемых русских крейсеров прокатилось отчаянное "Ура". И даже пушки, казалось, застучали веселее.

Поняв, что на этом курсе уже через десяток минут два подходящих русских крейсера займутся им всерьез, командир "Иосино" повернул за флагманом, что было вполне логично, и открыл частый огонь по купцам, выбрав для начала ближайший к нему четвертый в колонне пароход. Сам "Иосино" пока обстреливался с кормы "Палладой" и "Светланой", а с носа по нему вели огонь канониры кормового плутонга "Мономаха".

Вскоре несчастная "Малайя" проглатывала уже снаряд за снарядом. Команду из гражданских моряков никто не учил заделывать снарядные пробоины, и учения по тушению пожаров проводились на порядок реже, чем на боевых кораблях. Увы, сейчас матросам пришлось вспомнить именно эти навыки. Впрочем "Малайя" была обречена по любому — ничем не защищенный транспорт не может долго противостоять огню орудий полноценного крейсера… Примерно через десять минут расстрела "Иосино" попал-таки шестидюймовым снарядом в его котлы. Взрыв огнетрубного котла куда серьезнее чем взрыв даже восьмидюймового снаряда…

На мостике флагманского "Кассаги" контр-адмирал Дева был доволен. "Иосино" быстро утопил первый русский транспорт, и сейчас пристреливается по следующему. Если он и не сможет его добить, все-таки долго подставляться под огонь двух крейсеров не следует, то эсминцы уже получили приказ, обрезать корму "Мономаху", и атаковать транспорта. "Кассаги" минут за десять выбьет из строя "Штандарт", а скорее всего просто утопит эту наглую яхту, она уже горит по всей длине. "Читосе" должен на равных продержаться это время с неожиданно живучим "Мономахом". Потом если старый русский крейсер и не удастся утопить, он просто не сможет догнать японцев пока те будут топить передние транспорта.

— Торпеда! — раздался неожиданный крик сигнальщика.

"Логично," — подумал Дева, наблюдая за пенной дорожкой выпущенной с "Штандарта" торпеды. Русские пытаются использовать свой последний шанс нас отогнать, только смысл, на такой дистанции это бесполезно".

— На всякий случай, примите три румба влево, — отдал Дева приказ командиру "Кассаги", капитану 2 ранга Идэ. И в этот момент над морем прокатился рокот глухого удара, перекрывшего вой и разрывы снарядов.

— Взрыв на "Читосе"!!! — раздался голос того же сигнальщика, еще до того как крейсер лег на новый курс.

Переведя взгляд на идущий в кильватере крейсер Дева не мог поверить своим глазам! Казалось, что выдуманный когда-то японскими рыбаками Годзилла, разбуженный звуками орудийной стрельбы, всплыл на поверхность, и откусил половину борта первому попавшемуся ему кораблю. Которым на свою беду оказался именно "Читосе". Дева пока не мог понять, что именно могло случиться на следующим за ним крейсере. Ни на "Мономахе", ни тем более на "Штандарте" не было орудий, способных пробить четырехдюймовый скос бронепалубы и вызвать взрыв котлов или погребов боезапаса, но… Но как будто опровергая это окутанный клубами дыма и пара "Читосе", почти не снижая скорости, стремительно валился на правый борт, чтобы уже не выпрямиться никогда…

Из четырех сотен членов его экипажа голландский трамп вечером спас двух моряков, находившихся на спасательном плоту русского типа. С их слов и была составлена потом картина гибели корабля. После переноса "Мономахом" огня с головного японца на "Читосе", в тот попало всего три снаряда. Почему один из них разорвался практически на торпедном аппарате левого борта, почему сдетонировала боеголовка торпеды, и почему от взрыва вырвало почти половину борта? Просто цепь случайностей, судьба продолжала кидать кубик, и этому кораблю не выпало "жизнь".

На "Мономахе" на несколько секунд прекратилась стрельба, ошарашенные картиной мгновенной гибели корабля, пусть и чужого, канониры оторопело смотрели на дело рук своих.

— Что это с ним, нежто это мы его так, — робко спросил командира плутонга мичмана Георгия Метаксу наводчик одного из орудий.

— Я не знаю, что именно там у японцев приключилось, но черт подери — мне это нравится! — сам слегка ошеломленным таким результатом обстрела противника мичман тем не менее пришел в себя быстрее матросов, — а ну как ребята, переносим огонь на головной! А не слабо ли нам повторить и утопить два крейсера подряд?!

"Какссаги", внешне ничуть не смущенный гибелью второго мателета, не стал переносить огонь с "Штандарта" на "Мономах". Ибо тот, как было видно уже не вооруженным взглядом, доживал свои последние минуты. Судя по пару, обильно вырывающемуся из вентиляционных раструбов у передней трубы, был пробит минимум один котел. По "Кассаги" вели огонь всего два орудия, и корабль явно кренился на левый борт. После очередной серии разрывов Колчак почувствовал, что "Штандарт" неудержимо ведет влево. Попытка парировать циркуляцию рулем не увенчалась успехом, и командир решил перейти на управление машинами. Левая циркуляция приводила вспомогательный крейсер, оставшийся к тому же почти без орудий, слишком близко к крейсеру настоящему. Попытки связаться с машинным отделением, чтобы дать полный вперед левой машиной и полный назад правой ни к чему не привели. Из труб амбрюшотов никто не отзывался, зато на мостик прибежал посыльный кочегар от старшего механика. Он то и принес "радостное" известие, что левая машина затопляется, и ее уже остановили. Командир еще успел отдать приказ ввести в дело торпедный аппарат правого борта, чтобы получить ответ что тот поврежден. Отдать приказ артиллерийскому офицеру продолжать обстрел "Кассаги" из всех действующих орудий, и узнать, что осталась только одна пушка на правом борту, которая и будет введена в дело как только крейсер на циркуляции развернется к противнику этим самым правым бортом. Досадливо сплюнув Колчак подозвал боцмана и огорошил приказом — "братец, начинайте вываливать шлюпки за борт, но до потери хода не спускайте. Расстропите плотики. И всем надеть нагрудники".

Расходясь со смертельно раненым врагом в пяти кабельтовых Дева решил не давать русской императорской яхте ни одного шанса, и приказал разрядить в ее длинный борт торпедные аппараты правого борта. Две торпеды попали, что не удивительно при стрельбе по неуправляемой мишени длинной в сто двадцать с лишним метров. Теперь затоплено было не только левое, но и правое машинное отделение, взрывом двух ударивших рядом торпед корабль почти перебило пополам. Бывший красавец "Штандарт" потерял ход, левый крен быстро сменялся правым и легко раненый двумя осколками в спину (от проникающих ранений спас нагрудник) Колчак отдал приказ садиться в шлюпки. Единственное действующее орудие правого борта вело огонь до конца, пока не кончились складированные у орудия снаряды. Его артиллеристы даже добилось одного попадания в борт "Кассаги", украсившийся очередной пробоиной калибра 120 миллиметров.

Из находящихся на верхней палубе в заблаговременно подготовленные шлюпки успело сесть большинство моряков. Из низов же корабля напротив, выбраться удалось считанным единицам. Машинная команда в большинстве погибла при попадании торпед, до многих отсеков просто не дошел приказ об оставлении корабля, а остальные не успели выбраться из быстро заполняемого водой лабиринта коридоров и трапов… Капитан второго ранга Колчак так и не сошел с корабля руководя эвакуацией. Его фигуру с непокрытой головой вскоре увидели на баке задравшего в небо украшенный огромным имперским орлом бушприт, уходящего под воду корабля. Но надеть спасательный жилет он сподобился, и после того как крейсер погрузился, был выброшен на поверхность и подобран шлюпкой из воды.

Кораблям датской постройки в российском флоте положительно не везло. Первым погиб "Боярин". Теперь пришло время "Штандарта"…

Оставшись один на один с "Кассаги" Попов, в распоряжении которого было уже меньше половины орудий, старался максимально использовать положение временно не обстреливаемого. Все новые снаряды с русского "антиквариата" рвали и калечили борт и настройки японца. Дева не мог понять, почему количество попаданий в его крейсер не кореллируется со все уменьшающимся количеством действующих на русском корабле орудий. Почти одновременно прибежавшие вестовые доложили о выходе из строя носового торпедного аппарата и пары орудий правого борта. Крейсер стремительно терял боеспособность, и вице-адмирал только тут вспомнил, что "Мономах" был послан в поход прямо из учебно артиллерийского отряда. "Похоже, что артиллеристы и офицеры старого крейсера умеют не только учить стрелять других", — подумал Дева и послал в атаку на пару уже вышедших из-за "Мономаха" транспортников отряд миноносцев. Судя по всему, занятый боем с более сильным "Кассаги" русский крейсер не мог помешать ах атаке.

"Мономах" действительно не смог перенести на пытающиеся пройти у него под кормой эсминцы весь огонь. Их обстреливала только пара кормовых орудий для которых "Кассаги" был вне зоны огня. Но и этого, учитывая похвальную выучку комендоров русского крейсера, оказалось лостаточно. Три "сокола" решительно преградили путь прорывающейся четверки дестроеров, и в тот момент, когда минные суда уже часто стучали пушками, дырявя друг друга, в самой середине борта флагманского японца полыхнула яркая вспышка, взметнулось облако бурого дыма и клубы пара. Истребитель явно останавливался — судя по всему, кроме фатальных повреждений кормовых котлов, была разрушена и главная паровая магистраль. Еще два таких же снаряда не заставили себя долго ждать, после чего экипажу осталось лишь покинуть уходящий кормой под воду "Усугумо"…

В результате последовавшего затем суматошного боя на месте остались стоять окутанные паром три корабля — два русских и один японский. Они еще какое-то время постреливали друг в друга, пока проходящая полным ходом мимо "Паллада" беглым огнем с шести кабельтов не добила "самурая". "Инадзума" неторопливо лег на правый борт и через несколько минут затонул. Два оставшихся на ходу японских дестроера отстреляли по транспортам торпеды с максимальной дистанции. Перезаряжая свои аппараты и отчаянно дымя они побежали в сторону моря, намереваясь укрыться пока за сцепившемся со "Светланой" "Иосино", подгоняемые всплесками снарядов погонных орудий "Паллады". Из четырех выпущенных торпед в цель не попала ни одна одна.

Оставив на время "Мономаха" в покое, как тогда думал Дева, "Кассаги" взрыв форштевнем огромный бурун ринулся на подмогу "Иосино" уже ведущему бой с двумя русскими крейсерами. После того, как вокруг "Мономаха" море перестало вздыматься дымными фонтанами от японских снарядов, воспользовавшись отсутствием обстрела под борт ему приплелся последний наш оставшийся на ходу миноносец — "Разящий". Но, как сразу стало ясно Попову, лишь для того, чтобы ссадить команду. Справиться с прогрессирующим затоплением в корме не было никакой надежды. Приняв его экипаж на борт и потопив калеку трехдюймовками, старый крейсер в очередной раз показал, что ему присуща молодая отвага: "Мономах" развив предельный теперь одиннадцатиузловый ход и развевая за собой дымную пелену от не потушенных пожаров, "погнался" за японским флагманом! На соединение с ним склонились "Светлана" с "Палладой" не прекращая боя с уже изрядно покалеченным "Иосино". И хотя "Светлана" в корме горела, "Паллада" получила под полубак "восьмидюймовый" подарок и тоже дымилась, а "Мономах" выглядел просто плавучей руиной, вскоре Дева осознал, что между ним, ощутимо побитым "Иосино" и оставшимися транспортами сейчас дымят три русских крейсера, и разорвал дистанцию.

Но унывать было рано, вполне возможно, что обнаруженный недавно дым на юго-востоке принадлежит еще одному японскому крейсерскому отряду. Тогда не мешает пока не возобновляя боя немного оправиться, и после подхода Того-младшего или Катаоки совместно завершить с конвоем. Поскольку все телеграммы безжалостно глушились как японцами, так и русскими, японскому адмиралу пришлось отправить на встречу подходящим кораблям один из оставшихся дестроеров, чтобы те не проскочили в сторону свалки главных сил, чей гром отчетливо слышен на северо-востоке. Русские крейсера пока не проявляли особой агрессивности. Убедившись, что "собачки" отказались от намерения прорваться к конвою, они соединились и перестроившись в кильватерную колонну с "Палладой" во главе, продолжили неспешное движение параллельно своим транспортам. Причем "Светлана" и "Паллада" успели забрать со шлюпок моряков, спасшихся с "Штандарта" и затонувшего ранее "Расторопного". Третий "сокол" смог в итоге дать ход и поплелся под одним котлом в кильватер купцам. Не забыли даже об остающихся в воде японцах. "Светлана" оставила им свой баркас и два плота.

Сбавив ход оставшиеся два крейсера 3-й эскадры спокойно шли параллельным курсом с русскими, как будто и не было никакой войны, и не смертельные противники разглядывали сейчас друг друга в бинокли. "Иосино" доложил о потерях и повреждениях. Плохо было то, что после обнаруженной трещины в стволе кормовой шестидюймовки его артиллерийские возможности сократились почти на половину. Но отрадно, что с него обещали через полчаса иметь ход в 19–20 узлов. Свободной команде Дева даже разрешил пока обедать.

Тем временем не доходя до линии горизонта разведчик лихо развернулся и побежал назад. По прошествии минут пятнадцати уже можно было попытаться разобрать сигнал, поднятый на идущем полным ходом эсминце. После его прочтения контр-адмирал Дева прикрыв глаза с минуту сохронял гробовое молчание… Навстречу шли вовсе не японские крейсера или "потерявшиеся" лайнеры Великого князя. С юга неторопливой поступью доисторических мостодонтов надвигалась колонна из шести русских эскадренных броненосцев…

Выйдя из ступора Дева приказал прибавить ход на два узла и принять два румба влево, убираясь с курса вражеских линкоров, и одновременно стараясь не всполошить русские крейсера. Ведь кинься сейчас они на него: "Иосино" точно не жилец! Но фортуна улыбнулась японцам. "Паллада" продолжала идти прежним курсом и скоростью прикрывая свои транспорта. За ней в кильватере неторопливо дымил еще горящий в трех местах "Мономах" и уже потушившаяся "Светлана".

Постепенно разорвав дистанцию до пяти миль "Кассаги" и "Иосино" развернулись "все вдруг" и вместе с двумя эсминцами восемнадцатиузловым ходом побежали на встречу грохоту битвы главных сил в тот самый момент, когда сигнальщики на "Палладе" увидели поднимающиеся из-за горизонта мачты кораблей Григоровича. Нарушая приказ командующего Дева сделал главное, что сейчас мог: с кем бы ни сражались Того и Камимура, своевременная информация о русских шести броненосцах идущих с юга на помощь к транспортам, а так же о курсе и месте их каравана для командующего будет принципиально важной. Все же попытки связаться телеграфом ни к чему, кроме мгновенной ответной россыпи русских точек и тире пока не приводили.

Увы, выполнить задуманное ему так и не удалось. Сначала впереди показалась идущие на север большие крейсера Руднева, от которых Дева шарахнулся на северо-запад. Там его ожидала еще более неприятная встреча: сигнальщики усмотрели впереди крейсера Грамматчикова. А общение с ними ему, связанному подбитым "Иосино" было ну совсем не в тему… Дева развернул свой маленький отряд так, чтобы обойти русские главные силы с кормы, постепенно через юг склоняясь к востоку. Минут тридцать крейсера и два дестроера бежали одни в пустынном море. Но внезапно впереди открылся стоящий без хода и изрядно осевший в воде одинокий корабль, в котором с "Кассаги" вскоре опознали новейший броненосец флота, вступивший в это сражение как флагман адмирала Камимуры. Это был "Фусо"…

****

Японские крейсера и сопровождающие их два дестроера растворялись в дымном облаке на горизонте. Чем испортили Ивану Константиновичу Григоровичу настроение окончательно. Он молча проводил взглядом убегающие к горизонту "собачки", сплюнул за борт, и нервно закурил… Догнать эту парочку с подбитой "Светланой" и семнадцатиузловой "Палладой" было не реально, он прекрасно это понимал. Как и то, что теперь, еще находясь за горизонтом, Того примет свое единственно правильное решение и попытается достать конвой. Следовательно придется не идти на гром боя доносящийся откуда-то справа по курсу, и в котором наверное сейчас Макаров и Руднев решают в очном противостоянии с японцами кто есть кто, а оставаться с транспортами. И прикрывать это стадо купцов. Раз уж так получилось…

Но что-то мешало ему спокойно и пунктуально выполнить приказ комфлота. Острейшее внутреннее противоречие рвалось наружу. С одной стороны — ясная и понятная задача. С другой — шестое чувство военного моряка. И оно подсказывало совсем другое. "Но, в конце концов. Если уж один раз нарушил приказ комфлота, то почему бы… Ну, и тем более, что эти двое передадут Того? Что мы отогнали их от транспортов, плетущихся в сторону Шанхая на 8-ми узлах, и охраняем этот обоз… И что ход-то мы уже двенадцатиузловый держать можем они вряд-ли разобрали… И… Нет! Ну, не могу я тут торчать, пока наши воюют!!!"

Григорович решися. И опять принял самостоятельное решение, как бы сказали современные военные теоретики, сообразуясь с обстановкой. Его начальник штаба каперанг Андрей Августович Эбергард после краткого раздумья, взвесив все "за" и "против" в итоге с ним согласился, добавив: "Тем более, что догоняя транспорты, якобы плетущиеся к югу, японцы неизбежно налетят на нас!" Командир "Петропавловска" Яковлев поддержал их сразу: "Ведь линкоры строятся для боя с себе подобными, а бой этот, как мы слышим, вовсе не здесь. Если что, готов отвечать вместе с Вами, Иван Константинович!"

На "Палладу" просемафорили приказ контр-адмирала, и уже через пять минут русский транспортный караван неспешно развернулся, на этот раз "все вдруг", а не последовательно, как это сделали крейсера, и прибавив по его приказу ход аж до предельных 9 узлов, лег генеральным курсом на Шантунг имея во главе колонны справа три крейсера, а мористее, пока еще в визуальном контакте, броненосцы третьего отряда. Однако вскоре стало очевидно, что охраной транспортов они далее заниматься не собираются: приняв три румба вправо корабли Григоровича решительно двинулись на встречу отдаленной канонаде…

****

Стараниями своего экипажа броненосный крейсер "Баян" выжимал из себя все, на что был способен. И даже немного больше. На лаге "француза" дрожала отметка в двадцать и две десятых узла. Собравшиеся на мостике офицеры не отрывая от глаз биноклей и подзорных труб вглядывались вперед, туда, куда так нужно было успеть… И куда они, теперь это становилось очевидным, все-таки не успевали.

"Россия" и "Рюрик" уже вступили в бой. В неравный, смертельный бой с восемью линейными судами японского объединенного флота. И японская колонна обрезая корму "Рюрику" уже сейчас, когда до головного "Якумо" на дальномере еще пятьдесят с лишним кабельтов, начинает отсекать их от несущихся к ним на помощь "Баяна" и "Варяга" под флагом контр-адмирала Рейценштейна. Конечно, вины офицеров на спешащих на подмогу кораблях в этом не было. С "России" их уже должны были видеть. Но ее командир предпочел ворочать не на встречу "Баяну" и "Варягу", а закрыть собой кратчайший путь к транспортам.

Два других крейсера отряда Рейценштейна, изначально ведшие разведку западнее, ушли по приказу Макарова вперед еще раньше. Телеграф забит и их уже не вызовешь… Да и смысл? "Паллада" и "Светлана" не обладали необходимой сейчас скоростью, и боевая устойчивость их против линейных судов исчислялась минутами. Поэтому контр-адмирал изначально решил не отрывать их от поиска и прикрытия транспортов. О том, что эта самая боевая устойчивость его собственного "Варяга" в данных условиях немногим выше "Паллады", Николай Карлович сейчас просто не хотел думать. Судьбе было так угодно, чтобы у них появились шансы поддержать "Россию" и "Рюрика"… Но увы, всем на мостике "Варяга" становилось очевидным, что шансы эти уменьшаются с каждой минутой. Если лежать на прежнем курсе, то его два крейсера неминуемо "упрутся" в середину линии всего флота японцев. Что было форменным, бессмысленным самоубийством…

— Николай Готлибович! Нам сигнал адмирала. "Три румба вправо", — почему-то откашлявшись, тихо произнес старший офицер крейсера Андрей Андреевич Попов.

— Исполняйте… — процедил сквозь сжатые зубы Рейн, не отрывая от глаз бинокля, — и давайте перебираться в боевую рубку. Работать будем "Якумо"… Готовы, Виктор Карлович? — Рейн коротко глянул в сторону старшего артиллериста лейтенанта де Ливрона, когда нос крейсера быстро покатился вправо.

— Вполне. Но пока далековато… При нашем ходе минут через пять.

— Кстати, кто дымит сейчас у нас прямо по курсу? Сдается мне, что это Грамматчиков подходит? На марсе?

— Так точно! Открылись все четыре крейсера перврго отряда. "Аскольд" идет вторым!

— Семафор Рейценштейну: предлагаю выйти на соединение с вторым отрядом…

— Флагман дает утвердительный.

— Вот и ладно. На дальномере?

— Сорок восемь!

— Ну, с Богом! Начинайте пристрелку…

Сдвинулся от диаметрали и быстро поднимаясь пошел влево длинный хобот носовой восьмидюймовки, ожили в казематах стволы среднго калибра. Приподнялись, замерли, и практически одновременно окутав борт волной серого дыма послали первые снаряды в сторону силуэта трехтрубного корабля во главе японской колонны две носовых шестидюймовки левого борта. Сражение у мыса Шантунг вступало в свою решающую фазу.

****

— Что за чертовщина у нас с пристрелкой? Когда мы ее накроем, в конце-то концов!? — бесился Руднев прильнув с биноклем к смотровой щели в рубке "Громобоя". До "Адзумы" на глаз было никак не более сорока пяти кабельтов, но артиллеристы его крейсера уже несколько минут не давали по плутонгам и на главный калибр дистанции для беглого огня на поражение. Ожидая данных с флагмана "Витязь" пока вообще молчал. Но, как не бесись, причина происходящего была очевидна: По "Адзуме" уже стреляли. Причем совершенно бессистемно. "Ослябя" и "Пересвет" минут пятнадцать посылали в своего противника снаряд за снарядом совершенно не мучаясь тем фактом, что подходящие сзади справа броненосные крейсера Руднева так же намеревались обрушить огонь именно на этот, медленно отстающий от своей линии броненосный крейсер.

Вокруг него периодически вставали фонтаны от падений шестидюймовых снарядов, в которых среди "ослябских" и "пересветовских" прятались точно такие же, от пристрелочных выстрелов броненосных крейсеров. Периодически в небо взлетал и фонтан раза в два с половиной повыше — это, развернутая почти до предела на правый борт, работала кормовая башня "Осляби". Из всей главной артиллерии броненосцев-крейсеров только одна ее десятидюймовка сейчас могла вести достаточно эффективный огонь. И эта единственная пушка действительно оказалась сейчас как нельзя кстати.

"Адзума", на этой стадии сражения уже пораженная раз семь шестидюймовками небогатовских кораблей, переносила их воздействие стоически. У броненосного крейсера не было заметно ни крена, ни дифферента. Несмотря на занявшийся вновь пожар, поднимавший клубы дыма вокруг кормового мостика и сбитую фор-стеньгу, японец исправно отплевывался в медленно приближающегося "Ослябю" своим средним калибром, а раз в минуту в направлении головного русского броненосца отправлялись два восьмидюймовых "подарка" из его кормовой башни. С учетом почти двухкратной разницы в площади силуэтов противников, ничего удивительного не было в том, что два таких снаряда в "Ослябю", к моменту открытия огня крейсерами Руднева, уже попали… Первый привел к молчанию средний шестидюймовый каземат правого борта, на месте которого теперь дымилось нечто бесформенное — сдетонировали несколько зарядов. Второй унес в море становой якорь правого борта, выдрав попутно кусок верхней палубы полубака. Следующее попадание в "Ослябю" Руднев уже смог лицезреть лично: огненный цветок расцвел на его борту прямо под мостиком, чуть впереди носового спаренного каземата. Было видно, как из облака бурого дыма кувыркаясь летели в море какие-то обломки…

— Есть! Получил! Получил таки, зараза! — раздались вокруг радостные возгласы. Что привело Петровича в состояние полного офигения…

— Вы что, озверели тут все!? Японской меткости радуетесь, что-ли? Совсем уж…

— Что, "озверели"? "Ослябя" только что японцу в заднюю башню зафитилил, Всеволод Федорович! Вон, смотрите, смотрите, дыму-то. Даст Бог, может рванет сейчас!

— Так… Посмотрим, куда он кому зафитилил… — смущенно пробормотал Руднев всматриваясь во вражеский корабль.

Сквозь клубы дыма поднимающиеся над японским кораблем, Руднев рассмотрел наконец, что случилось с его кормовой башней. Судя по всему, бронебойный десятидюймовый снаряд с "Осляби" пробив тонкую крышу, вынес ее заднюю стенку и в процессе этого выноса взорвался. В результате сейчас то, что осталось от башни дымилось как сковородка на которой забыли жарившуюся картошку. Причем забыли надолго. Левое орудие торчало в небо под углом градусов сорок-пятдесят, что говорило о том, что его станок был фатально разрушен. Ствол правой пушки безжизненно замер на отрицательном угле возвышения. С башней, очевидно, было покончено. Но, к сожалению для российской стороны, так ожидаемый взрыв погребов не произошел. Почему, и что спасло корабль, можно было бы узнать после боя у его моряков. Но им сначала необходимо было этот бой пережить. Вскоре стало ясно, что японцы затапливают погреб, броненосный крейсер заметно садился кормой, скорость его падала. Но когда Петрович уже прикидывал сколько он еще продержится под огнем его четырех кораблей, "Адзума" покидая строй резко покатилась вправо…

— В расчете! Молодец Бэр… Отставить думать о падали! По глазам вижу, добить хочется очень. Успеется еще. Там впереди Того с нашими то же самое проделать собирается, туда бежим, туда! Оставьте караулить пару дестроеров. Пусть не дают ему телеграфировать. Если до темноты не найдем и не добьем, пусть сами атакуют. А Миклухе передайте, минут десять может его еще пошпынять с кормы, потом сразу за нами.

— Всеволод Федорович, будем обходить наши броненосцы по неподбойному борту, или как? — обратился к Рудневу поднявшийся на мостик Хлодовский, — До них сейчас кабельтов семь, даже поменьше. Идут четырнадцать с небольшим узлов. Догоним через пятнадцать минут. Бэр запрашивает, принимаете ли Вы командование над его кораблями?

— Командование уже принял. Передайте от меня семафором благодарность экипажам обоих броненосцев. Пусть Бэр возьмет два румба влево, нам нужно "Россию" с "Рюриком" выручать, а не тыкаться японцам в середину колонны. Наши, конечно, на отходе будут к западу забирать. Да и от "Хацусе" ему пока лучше "подарков" не получать, у того обе башни в порядке… Мы для начала станем в кильватер "Пересвету". "Россию" с "Осляби" видно? Если да, то пусть идет прямо на нее. Запросите "Пересвет": что с Николаем Ивановичем? Серьезно ли ранен? И с обоих кораблей — повреждения, максимальную скорость, состояние артиллерии, запас снарядов.

— Всеволод Федорович! С марса открылась "Россия" и "Рюрик"… Плохо дело у них, похоже.

— Понял. Лезу! Не мешайте же ради Бога, хочу видеть все сам! Каждая минута дорога…

Карабкающийся на фор-марс по скоб-трапу контр-адмирал… Да еще с рупорм в руке… Точно зрелище не ординарное. И не для слабонервных. Но Петровичу просто необходимо было взглянуть на происходящее впереди, чтобы как можно быстрее составить впечатление и о состоянии наших избиваемых кораблей, и о скорости и курсе неприятеля, и… И черт его знает о чем, и что еще было необходимо, но на глазах обалдевших от неожиданности офицеров и матросов Руднев довольно быстро одолел двенадцатиметровый подъем и был втащен на маленькую огороженную площадку мускулистыми руками марсовых. С палубы неслось "Ура нашему адмиралу!", но Петровичу сейчас было не до личной славы. Сквозь цейсовскую оптику он до крови закусив губу всматривался вперед, туда где героический "дедушка "Рюрик" доживал свои последние минуты…

****

Спустя несколько минут после первого попадания с "Якумо", Трусов почувствовал, что характер обстрела его крейсера резко изменился. Быстро взглянув на "Россию", а затем пробежав подзорной трубой по вражеской линии идущей под корму русским крейсерам, он понял в чем причина. И, пожалуй первый раз за эту войну, всего лишь на краткий миг, им овладело ощущение полной фатальной безысходности. Его старый крейсер был обречен… Нет, теоретически все было ясно уже минут сорок назад. Но фактически… Хотя плющило даже не тем, что конец наступает вот именно сейчас, а тем, что их гибель окажется почти бессмысленна и принесет "России" всего лишь пяти — десятиминутную отсрочку приговора… Это ощущение легло на плечи какой-то неимоверной, нереальной и невыносимой тяжестью. Оно сковывало движения и лишало воли. И в этот момент коперанг вспомнил… Вспомнил не о присяге, долге, "животе за други своя", не о Матушке-России, не о любимой жене и своей дочке — крававице на выданье… Он вдруг услышал ту цитату из японского кодекса рыцарской чести "Буси До", прозвучавшую как-то из уст Руднева, и глубоко запавшую в душу. "Смерть легче пуха, долг тяжелее горы"… "Не наш они народ, черти узкоглазые. А ведь лучше и не скажешь. Точно тяжелее горы, если так надавило… Но она-то — она-то легче пуха!"

— Что у нас с рулем? — резко выдохнув и расправив плечи поинтересовался каперанг.

— Пока все в порядке, командир! Пока слушаемся!

— Как я разумею, их крейсера, что по нам начинали, пристрелялись, передали расстояние на броненосцы, а сами перенесли пристрелку на "Россию", так?

— Похоже… По нам с них бьют только главным калибром. А вот Того сейчас влепил по нам с четырех броненосцев все, что только может достать. Слава богу, что пока от него перелеты идут. Хотя два чемодана от него мы уже "поймали". Корма горит как дровосклад, а доклада о повреждениях все нет… Крейсера нам тоже подсыпали. За пять минут — минус две шестидюймовки и одна большая на левом борту. И две пробоины. Полуподводная в угольной яме Љ4, заделывают. И подводная в корме от разорвавшегося у борта шестидюймового. Если так дальше пойдет…

— Дальше! Дальше, друзья мои, только веселее будет! Вы когда-нибудь предполагали что нашего "дедушку" сам Того удостоит чести расстреляния всем своим флотом? Но только если мы так и дальше будем аки агнец на заклание себя вести, то через два-три их залпа главным, пойдем сразу по вертикалу. А мне очень хочется "подольше помучиться"! — "И опять цитата из Рудневского анекдота!", Трусов даже улыбнулся в усы, — На дальномере, сколько до третьего в колонне?

— Чуть больше тридцати кабельтов.

— Я полагаю, они нас хотят остановить, зубы повыбить, а потом мимоходом — торпедами… Так что пока мы имеем и ход и управляемся, полагаю идти на таран!

Двенадцать тысяч тонн так сразу не остановишь… Мал наш шанс, но он есть! Скоростенки бы поболе… До "Микасы" далековато, но если не дотянем до самого Того, пойдем на второго крейсера… Ну, а заодно собьем им пристрелку и закроем на циркуляции "Россию". Ей для отрыва минут пять-десять передышки не помешают, а там глядишь и наши подоспеют: похоже, что Руднев с четырьмя кораблями минут через двадцать уже здесь будет. Их марсовые уже видели, но мне за дымом не удалось…

Ну-с, господа офицеры! Возражения у кого имеются? Значит, с Богом! Царица Небесная, спаси и помилуй рабов твоих, направь и укрепи… Ну-ка, пустите меня к штурвалу! Как на "Рынде" в старые добрые времена, а! Тряхнем стариной! Что это там так грохнуло? Грот повалило? Ничего, это как Руднев говорит, "не ходовая часть!" В машине! Самый полный, клапана заклепать! Выжимайте все, что можно, и что нельзя тоже. Но на пятнадцать минут чтоб мне восемнадцать узлов были! Что? Нет, дольше, похоже, не понадобится…

Главным недостатком "Рюрика" и строившихся как развития его проекта в лице "Громобоя" и "России" все называли устаревшее расположение артиллерии. Орудийных башен эти корабли не имели, и каждое орудия могли стрелять или на правый борт, или на левый. И в классическом морском линейном бою половина артиллерии всегда была бесполезным балластом. К тому времени для кораблестроителей расположение орудий главного калибра в башнях, способных стрелять на оба борта уже стало нормой, и русских рейдеров заслуженно называли анахронизмами. Но сейчас, после того как "старик" развернулся на японскую колонну, их броненосцы были от старого крейсера справа, а крейсера — слева, и устаревшее расположение артиллерии временно перестало быть недостатком. Скорее наоборот. Со стороны казалось, что "Рюрик" постоянно взрывается и объят огнем с носа до кормы. Частично это было верно, явно идущий на самоубийственный таран русский крейсер жестоко страдал от лихорадочного огня японцев, но и им от него попадало…

Больше всех в первые минуты этой неравной схватки "нахватался" снарядов "Якумо". Поначалу по нему били оба русских корабля. С "России" в него пока попало лишь четыре шестидюймовых, не причинивших существенных повреждений, если не считать выбитой палубной установки среднего калибра на левом борту и небольшого пажара под полубаком, но вот "Рюрик" "отметился" посерьезнее. Уже к тому моменту, когда командир следующего за ним "Идзумо" отдал приказ о выходе из линии вправо — перспектива получить в борт двенадцать тысяч тонн подкрепленных литым таранным форштевнем "Рюрика" ему не улыбалась — головной корабль японской колонны получил с погибающего русского "старика" два крайне не приятных попадания 190-миллиметровыми бронебойными снарядами.

Первый взорвался пробив пояс чуть выше ватерлинии примерно в десяти метрах позади от среза носового торпедного аппарата. Его осколки пробили не только борт под поясом и разломали в двух смежных отсеках все, что там находилось. Они еще и разбили две запасных торпеды, чьи хранящиеся отдельно зарядные отделения не были повреждены каим-то чудом. Взорвись они… Но этого не случилось. Тем не менее через десять-пятнадцать минут нос "Якумо" от тарана до первой главной переборки был частично затоплен. Отделение носового минного аппарата пришлось срочно эвакуировать. В результате ход осевшего носом на полметра крейсера больше не превышал восемнадцати узлов.

Но на этом его крупные неприятности только начались. Когда окутанный дымом от сплошного пожара и паром из разбитых котлов остов "Рюрика" уже начал замедляться, с его кормы в качестве прощального подарка японскому крейсеру прилетел еще один 190-миллиметровый снаряд. Попадание пришлось не в корму, чего можно было ожидать, а вновь в носовую часть. Он ударил под носовой башней по касательной, прямо в верхний срез броневого пояса. Взрыв проделал в небронированном борту изрядную дыру площадью в два с лищним квадратных метра. От броневой плиты сверху был отколот солидный кусок, а сама она слегка вывернута верхней частью вперед и наружу. В этот своеобразный "ковшик" немедленно хлынули потоки воды: на большом ходу пробоина оказалась полуподводной. Аварийная партия во главе с трюмным механиком напрягала все усилия для ее заделки, но вода периодически выдавливала подпоры, и выбивающимся из сил морякам приходилось начинать все сначала…

****

Проходя мимо пылающих по левому борту безжизненных останков осевшего в воду метра на два с лишним и остановившегося "Рюрика", "Микаса" уже не стрелял по нему из орудий. Все снаряды броненосцев теперь предназначались "России", которая была от японского флагмана в трех милях и отчаянно дымя пыталась разорвать дистанцию. Ее и надо было "стреножить", чтобы не ушла далеко, но поворачивать колонну за ней, расходясь с транспортным караваном дымившим где-то впереди, и который сейчас лихорадочно пытаются прикрыть "Баян" с "Варягом", Того посчитал неоправданной потерей времени.

Однако отказать себе в праве на "удар милосердия" японский командующий не смог. При этом он даже сам себе не посмел признаться в том, что это была небольшая личная месть. Месть за тот секундный страх, впервые испытанный им в этом бою, когда всем в рубке "Микасы" уже казалось, что собравшийся таранить японский флагман громадный русский крейсер ничем не удастся остановить… Обошлось… Его броненосец резко довернул, выплюнул в борт агонизирующему врагу две торпеды и немедленно вернулся на генеральный курс. Промахнуться было практически невозможно. Когда возле русского корабля с грохотом взметнулись два гейзера торпедных взрывов, Того приказал: "Передайте по линии: по тонущему русскому крейсеру больше не стрелять, пусть все кто сможет, спасаются".

Хейхатиро Того полагал, что если его расчет верен, то вскоре впереди откроются русские транспорта. Увы. В этот раз он ошибся. Пока "Идзумо" совершая полный разворот намеревался вступить в строй позади "Конго", дым впереди материализовался в четыре русских шеститысячника, которые бежали навстречу двум другим русским крейсерам, которые уже минут десять перестреливались с "Якумо". Тогда, может быть их конвой двинулся прямо на Шантунг, и та полоса дыма за "Варягом" это и есть уходящие транспорты?

— Адмирал! Сигнал с "Идзумо"…

— Слушаю вас, лейтенант!

— Это… Это не транспорты, господин адмирал… Строем фронта подходят большие русские броненосцы. Пять вымпелов. Среди них на фланге точно "Цесаревич". Его опознали по форме боевых марсов…

— Понял. Спасибо, Исороку… — Того обвел взглядом лица притихших разом офицеров. Оживление, вызванное недавним умерщвлением "Рюрика" куда то вдруг пропало…

— Вы уверены, что их пять, а не шесть?

— Так точно! Уверен. Марсовые подтверждают: пять кораблей.

"Итак, всем все ясно. Хотя один из новых русских броненосцев куда-то запропастился, по раскладу мы уже проиграли". Адмирал Того тяжело вздохнул, поправляя зачем-то фуражку, как влитая сидящую на его голове… Или нет? Во взгляде флаг-офицера устремленном на него, Того почувствовал надежду… Надежду только на него, на их вождя, на их идола, на никогда не ошибающегося главу их самурайского клана… Он спиной чувствовал такие-же взгляды остальных офицеров на мостике "Микасы". Да, тяжек долг даймио… На сколько же проще было этим русским офицерам там, на мостике уже легшего на воду всем бортом "Рюрика"…

Но сейчас нужно рассуждать хладнокровно. Итак, самое худшее, что могло произойти, уже произошло. Враги вновь блестяще сыграли свою партию: здесь весь русский флот… Что мы имеем в пассиве? "Якумо". Видно, что подбит. Не бегунок уже, но хоть за броненосцами пока кое как поспевает. "Адзума" отстал и виден сейчас только с концевых броненосцев. Где-то там, рядом с ним Руднев с четырьмя своими кораблями… Добьет? Может, если не поможем… Судьба "Фусо" вообще неизвестна. А раз так, то нужно брать в расчет худшее.

А что Соединенный флот имеет в активе? В относительно высокой боеспособности "Микаса", "Сикисима", "Ясима", "Конго", "Хацусе" и "Идзумо"…

У русских нам противостоят пять новейших неповрежденных броненосцев Макарова, отдельно ползущая к берегу горящая "Россия" с двумя малыми крейсерами, четыре побитых но боеспособных корабля у Руднева, и пропавшие неизвестно куда старые броненосцы Чухнина и Григоровича. Но эти так хорошо получили в самом начале, что вряд-ли можно говорить об их боеспособности всерьез. Если продолжать идти под берег искать транспорты, Макаров нас достанет. Пять первоклассных неповрежденных линкоров против трех с половиной у меня. Пусть еще и три корабля с восьмидюймовками… Против них у него шесть крейсеров и Рудневская четверка. Все одно, расклад его. Конечно, врагов не считают, а уничтожают. Но есть одно "но". Он в добавок еще и быстроходнее. Это пока тактика.

Теперь стратегия. Сейчас, несмотря на то, что у нас ввиду шесть этих быстроходных русских крейсеров, есть еще шанс оторваться всем, и даже исхитрится сохранить подбитую "Адзуму". Время скоро начнет работать на нас. Близятся сумерки. Темнота же позволит нам без больших проблем уйти от Макарова. Пока же, на отходе, попробовать добить кого-то у Руднева, и тем уравнять счет. Но в любом случае это, увы, не облегчит наше общее положение в войне.

Но есть и другое решение. Атаковать сейчас же Руднева с целью полного уничтожения его отряда из четырех кораблей. И уже после отрываться. Даже если при этом мы потеряем "Якумо" или "Адзуму", а "Победа" утром, похоже, все-таки затонула, то соотношение по потерям будет уже не таким фатальным для нас. Даже, с учетом общего соотношения сил, внешне вполне достойным. Это последний шанс. После — по-любому выходим из боя. А когда придут новые броненосцы типа "Лондон" и крейсера из Чили и Аргентины, мы еще повоюем…

— Разворот все вдруг, влево на 16 румбов, "Идзумо" занять свое место в ордере. "Конго" встать за "Микасой", приготовиться к маневрированию отдельным отрядом. "Якумо" концевой, "Хацусе" головной. Скорость шестнадцать. Атакуем четыре русских корабля, что сейчас у нас на левой раковине. Поднимите сигнал: "Противник должен быть уничтожен. Пусть все приложат свои силы!

Хейхатиро Того выйдя на мостик окинул бесстрасным взглядом распотрошенные осколками коечные заграждения. Солнце клонилось к западу. Ветер постепенно усиливаясь приятно холодил лицо…

"Ну, Всеволод-сан, мы с Вами сходимся всерьез. Простите меня, за недостойные мысли с идеей послать Вам вакидзаси… Но, к делу. Решим все здесь и сейчас!"

Глава 6. Угадай, кто вернулся?

28 декабря 1904 года. Желтое море.


Не зря циркачи и скалолазы говорят, что влезть куда-то, это только десять процентов всех проблем. Главное — потом слезть. Свое возвращение с марса на палубу Петрович запомнил надолго. Скоб-трап на грота-марс "Громобоя" был расположен на тыльной стороне мачты. А сами мачты крейсера, как и трубы, были отклонены в корму для "придания стремительности" силуэту. При этом о том, каково будет марсовым по таким мачтам карабкаться сзади, никто не подумал…

И зачем он опять тащит с собой этот чертов рупор? Внизу их хватает. А бросить неловко… "Ой, мамочки, да чуть не сдуло же! Меня что-ли персонально, гады желтопузые, достать хотите!" Руднев уже долез до середины мачты, когда мимо с характерным ревущим борматанием прокувыркался в воздухе длинный японский "чемодан", ухнувший в воду метрах в ста за бортом "Громобоя". "Они что там, офигели? Начали главным калибром пристреливаться?" подумал было он, но оглядевшись понял, что это "Громобой" обгоняя впереди идущую пару попал на директрису "Хацусе", ведшему огонь с предельной дистанции по "Ослябе". И тут сверху загомонили:

— Ваше высокоблагородие, Всеволод Федорович, япошки снова ворочают "вдруг"!

— Куда? Куда ворочают, ребята? Мне за дымом не видно!

— Дык, на нас, на нас! Точно, носом становятся, окоянные!

— Понял. Спасибо, братцы… Порадовали… Ох, что-ж я маленьким не сдох…

Петровича как ветром сдуло с мачты. Похоже, что зверь, которого он загонял под выстрел охотника, решил для начала сам порвать загоньщика…

Прямо на палубе состоялся блиц-военный совет.

— Итак, у нас для обмена мнениями есть только пара минут. Прошу всех быть предельно краткими…

В итоге принятое решение Руднев резюмировал так:

— Мы сошлись во мнении, что Того собрался выходить из боя. Полагаю, что он уже видит Степана Осиповича, и ему сейчас ХОРОШО… Поэтому намерен на проходе нас утопить, и дернуть куда подальше. Утопить нас он просто обязан. В противном случае бой им очевидно проигран. И этого ему больше не простят. Отсюда наша задача. Связать японцев боем и продержаться как можно дольше — это раз, не дать себя утопить, а у него побольше кораблей повредить — это два. И посему: разворот все вдруг влево на 16 румбов. На контркурсе вчетвером против восьми нам не устоять — смотрите, "Адзума" тоже в нашу сторону ворочает, и похоже даже скоростенки прибавила. Бог даст, Макаров японцев будет нагонять быстрее, чем они нас.

Русские корабли начали поворот от противника, выстраивая кильватер с "Громобоем" во главе. Когда маневр был завершен, концевой броненосец Руднева "Ослябя" и головной японский "Хацусе" разделяло чуть более четырех с половиной миль…

Завершив перестроение противники располржились друг относительно друга следующим образом. Курсом на юг — юго-запад двигались четыре корабля Руднева — "Громобой", "Витязь", "Пересвет" и "Ослябя". Скорость их движения составляла чуть больше четырнадцати узлов — предельная, которую еще был способен поддерживать "Пересвет". За ними со смещением влево примерно на милю, и при расстоянии между крайними кораблями порядка 45 кабельтов даже уже меньше, гнались семь кораблей: броненосцы Того "Хацусе", "Ясима", "Сикисима", "Микаса", а за ними корабли Камимуры "Конго", "Идзумо" и "Якумо". Их скорость несколько превышала пятнадцать узлов, поэтому они медленно, но неумолимо приближались к "Ослябе". Конечно, по прошествии часа, максимум полутора, эти гонки бы закончились. Причем неизбежно печально для русской стороны. Но… За японцами тоже изо всех сил гнались.

Прямо по корме у "Якумо" на дистанции не дальше восьми миль шли строем фронта броненосцы Макарова, делавшие больше шестнадцати узлов, и так же постепенно сокращавшие дистанцию до японской колонны. Вскоре на японских кораблях увидели, что Макаров тоже строит кильватер: "Цесаревич", "Александр III" и "Ретвизан" прибавив, по-видимому до самого полного, постепенно склонились на курс "Потемкина", в кильватер которому встал "Суворов". Завершив перестроение в течение получаса, ведущий колонну "Цесаревич" фиксировался японскими дальномерами уже в семидесяти кабельтовых от "Якумо". Курс броненосцев Макарова так же отстоял от японского кильватера примерно на милю мористее, аналогично смещению Того от курса кораблей Руднева. Вскоре с японских кораблей уже не было видно уползавшей в сторону берега избитой и горящей "России", зато вместо нее, держась справа, вне досягаемости их орудий, флот Того догоняли крейсера Рейценштейна и Граматчикова. Во главе колонны с небольшим отрывом бежал "Новик", а за ним держа 19 узлов, или даже чуть больше, — "Баян", "Варяг", "Аскольд", "Богатырь", "Олег" и "Очаков". Еще один крейсер второго ранга — "Изумруд" держался у головы колонны броненосцев Макарова. "Жемчуг", которого видели у места погружения "Рюрика", выполняя приказ своего флагмана ушел к "России". Видимо собираясь ссадить на нее спасенных с "Рюрика".

Бой вступил в ту фазу, которая была названа потом историками "бег на юг". Хотя, собственно говоря, поначалу это был даже не бой, а неторопливая, поскольку все берегли снаряды для "верной" дистанции, дуэль 4-х двенадцатидюймовок в носовых башнях "Хацусе" и "Ясимы", которым "подгавкивали" четыре или пять шестидюймовок, и трех десятидюймовок в кормовых башнях "Осляби" и "Пересвета". Постепенно к ним подключилась кормовая башня "Витязя" и носовая "Шикишимы". В течение сорока минут погони противники смогли добиться только пяти попаданий главным калибром. Четыре "чемодана" попали в "Ослябю", и один раз его десятидюймовка отметиласть оплеухой в "Хацусе". Взорвавшийся на спардеке русского броненосца по правому борту снаряд вынес за борт катерную шлюпбалу и практически полностью уничтожил то, что после утреннего боя еще оставалось от катера. Осколки привычно стегнули по трубам и вентиляторам, но, к сожалению для японцев прыти кораблю это не убавило, а с пожаром на удивление быстро удалось справиться…

Второй ударил в броню заднего каземата левого борта, что на боеспособность его уже разбитых больше часа назад пушек не повлияло. Третий "подарок", причем совершенно точно с "Ясимы", ударил прямо под кормовым мостиком, разрушив его окончательно и засыпав обломками башню главного калибра. В итоге башня замолчала минут на пять. Четвертый снаряд взорвался при встрече с палубой юта прямо над командирской каютой. Пожар тушили минут двадцать. В результате командир корабля временно оказался… как бы это сейчас сказали, лицом без определенного места жительства. И даже без смены исподнего. За что "Ослябя" лишил "Хацусе" левого крамбола, разодрал палубу бака длиннющей бороздой, выломав попутно несколько досок из ее настила и, до кучи, перешиб цепь левого станового якоря.

На "Громобое" понимали, что вечно так безобидно эти пострелушки продолжаться не смогут. И решительный момент наступит после первого же результативного попадания в "Ослябю", которое сбавит ему ход. Но был ведь шанс и головного японца тормознуть… Хотя всем было ясно, что несоизмеримо меньший.

— Когда он подобьет "Ослябю", развернемся все вдруг, и пойдем прямо на японцев. Наш шанс их задержать один — свалиться "в кучу"… В рукопашную пойдем. А там, что Господь даст, и как быстро Макаров подоспеет. Если что случиться… Приказ мой один — нужно их тормозить. Снарядами, минами, тараном… Не дать уйти. Трусов был прав абсолютно. Но он был один, а нас четверо. Если что, Того нас навсегда запомнит…

Однако вскоре этот "забег на выживание" был прерван. И самым неожиданным образом…

— Всеволод Федорович! Прямо по курсу дым! Много дыма!

Донесение флаг-офицера Руднев получил на кормовом мостике "Громобоя", откуда большинство офицеров мрачно наблюдало за перестрелкой концевых кораблей с догоняющими японцами. Когда, после почти стометрового спурта, изрядно запыхавшись Петрович и сопровождавшие его лица вновь прильнули к биноклям, сразу стало ясно, что навстречу идет военный корабль, или корабли… За дальностью пока было не ясно. Причем его курс был скорее даже навстречу японцам, а не нашей колонне.

— По моему, это "Фусо" подгребает… — первым нарушил молчание старший офицер.

— Нет… Не вижу его бортовых кранов… И, точно могу теперь сказать, что он не один.

— Да, да! Вижу уже, что как минимум двое…

— Может американцы?

— Ага! Или сингапурская эскадра… Может англичане решились помочь косоглазым нас добить?

— Господа! Головной башенный! У него башни по бортам… Это же Григорович! — радостно выкрикнул вдруг лейтенант Болотников.

— Господи! Точно! Это Иван Константинович "стариков" своих ведет! — оторвался от подзорной трубы командир крейсера Дабич.

— Ракеты для сигнализации приготовьте… Когда их японцы точно опознают, как вы думаете?

— Минут через десять, полагаю, может чуть позже, — угрюмо отозвался Хлодовский, — Господи, как там сейчас мои… Выжил ли кто…

— Наберите ракеты для подачи сигнала Григоровичу: "Полный ход, поворот вправо четыре румба, последовательно". И для сигнала Рейценштейну и Грамматчикову: "Не допустить отрыва противника"!

Крепитесь, — Руднев понимающе посмотрел на Хлодовского, — Там недалеко от "Рюрика" кто-то из "новиков" макаровских крутился, я с мачты видел… Даст Бог, помогут…

— Ну, господа, теперь будет игра… Похоже, Того попал… Тьфу-тьфу, чтобы не сглазить. Но как, как Иван Константинович-то узнал, что мы назад побежим!? Ему же Макаров приказал отходить под берег к транспортам…

— Да, и других указаний мы не принимали… Ладно, что и как, потом разберемся.

— Ну да, он, родимый! "Севастополь" головным, "Петропавловск" вторым, "Полтава", четвертый — точно "Сисой", а сзади еще двое… Всех привел!

— Как Рейценштейн и Грамматчиков?

— Как шли справа, так и идут. Догоняют. Сейчас "Баян" уже примерно на траверсе "Микасы". Грамматчиков в кильватере у "Варяга".

— Все, господа офицеры. Присказка закончилась. Сейчас ВСЕ и решится… Поднимите сигнал по отряду: "Россия ждет от нас победы!"…

— Пора, Всеволод Федорович! Григорович нас уже прекрасно видит. И японцев тоже, полагаю. Не перетянуть бы…

— Добро. Как Степан Осипович говорит: "В добрый час!"

Давайте сигнал третьему броненосному. Через две минуты Рейценштейну. Нашим флажный: "Следовать за флагманом". Сейчас примем вправо так, чтобы потом левым поворотом встать под корму Григоровичу… Ну? Куда, куда же ты дернешься теперь, япона мать?

Дымные столбы разноцветных ракет взмыли в небо, и через пару-тройку минут "Севастополь" и "Громобой" уже покатились в разные стороны. Большая игра началась. Но если бы меняли курс только они! Еще раньше сигнальные ракеты взлетели с кормового мостика "Очакова". Рейн, как только уверовал, что на контркурсе открылся Григорович, передал новость флажным сигналом по линии крейсеров. Рейценштейн среагировал мгновенно, приказав "Очакову" отрепетировать сигнал ракетами Макарову на "Князь Потемкин-Таврический". И примерно в то же время, как Григорович и Руднев начали разворачиваться в линию прямо по курсу японского флота, Эссен на "Цесаревиче" приказал принять на два румба влево, перекрывая Того пути отхода на север…

Тихоокеанский флот захлопывал западню. Западню, которая была бы в принципе невозможна в том случае, если бы один из русских адмиралов добросовестно и пунктуально выполнил правильный и своевременный, на момент отдачи, приказ командующего флотом. И не принял вместо этого самостоятельного решения исходя из реальной обстановки и возможностей вверенных ему сил.

Руднев, кое как примостившись логтями на остатке недоснесенного снарядом "Нанивы" поручня левого крыла мостика вглядывался в строй японцев. На их кораблях уже дважды взлетали сигнальные флаги, но внешне ничего не менялось.

— Да, вот и задачка тебе, Хейхатиро-сан, — процедил себе под нос Петрович, — почти как у Небогатова тогда против всего твоего флота… Но у него еще и скорость была 13… И пять вымпелов… Теперь попробуй-ка сам: восемь против против 22-х…

— Всеволод Федорович, а когда это, у Николая Ивановича так было?

— Да, при Цусиме, конечно…

— Где?

— Ох, Господи… Так ведь, когда мы на штабных играх, варианты проигрывали в штабе, во Владике, разные вводные были, конечно Вы обо всем не знали…

— А, это, наверное, когда я с ангиной лежал… И как он тогда?

— Как, как… Кингстоны открыл…

Петровича форменно трясло. Он только что чуть не ляпнул Дабичу про май 1905-года… "Вот до чего нервы доводят. А если раненый в бреду лежать буду! Может я им и про Курскую дугу со Сталинградом расскажу! Ну, блин, дожил… Ого, кажется начинается! Точно, понеслось! Так… Сдается мне, первый номер все равно выпал нам!

****

Хейхатиро Того не собирался сейчас задумываться о причинах появления впереди его линии броненосцев Григоровича. Время для анализа придет потом. Если будет еще кому анализировать. К сожалению то, что сейчас он находился не на головном корабле колонны сыграло с ним злую шутку. Того был уверен, что если бы первым шел "Микаса", и опознали бы Григоровича раньше, и времени на передачу и разбор сигналов столько бы не убили. Тогда еще был шанс поворотом "все вдруг" восемь румбов влево успеть выскользнуть. Ну, кроме колченогого "Адзумы", конечно. Теперь же ясным было одно. Вокруг его флота захлопывается тщательно спланированная и блестяще организованная смертельная ловушка.

Впереди разворачивают кроссинг влево Чухнин и Руднев, справа шесть больших крейсеров, из которых один броненосный и два с восьмидюймовками. И там, дальше, если попробовать пойти им под корму, китайский берег, к которому нас прижмут и перетопят как янки испанцев у Сантьяго… Макаров уже забирает к востоку, и если мы сейчас бросимся в открытое море, то неизбежно все, или часть колонны, попадают под два огня… У Макарова и Чухнина больше тридцати двенадцатидюймовок. Пройти сквозь этот строй и не потерять в итоге половину флота почти нереально. Что тогда? Развернуться и прорываться мимо Макарова. Ему это и надо! При живучести его новых, неповрежденных кораблей. Подобьет, потом догонят старики, Руднев и навалятся всем скопом… Под хвост Рейценштейну? Макаров успеет зажать у берега…

Нет, все одно… Кусо! Дерьмо! Хуже чем оказаться между молотом и наковальней и в кашмарном сне не придумаешь. Хотя, вот, пожалуй… Вот наш единственный шанс… Да, все-таки он есть. Есть! Фудзакэннайо, Макаров-сама… Не выставляйте меня полным идиотом, уважаемый. Итак: сейчас под хвост Рудневу, дальше пробиваемся кем можем к югу, Чухнин не успеет, надеюсь, он уже развернулся в право…

****

— Отставить "лево на борт"! продолжаем ворочать направо! Кроссинг Того! Сигнал Рейценштейну: "Действовать по обстановке, не пропустить противника!", Григоровичу: "Общая погоня, ЗК!"[12]

— Всеволод Федорович, Григорович уже строит пеленг на его голову!

— Умница Иван Константинович! А Макаров-то его чуть в канцелярщину на совсем не упек! Талант, он везде талант, знаете-ли! А то, что "Цесарьевич" ему нравится, и француженки, так это ради бога! Как Степан Осипович?

— Идет японцам в догон. Только, пора бы вам в боевую рубку. Хватит судьбу испытывать!

Последняя фраза была почти что грубо выкрикнута Хлодовским, ибо первый "чемодан" с "Ясимы" уже с грохотом "ахнул" в самой середине громобоевского борта. Из прорезей рубки Руднев окинул взглядом всю сцену: вот впереди ворочают "все вдруг" крейсера Рейценштейна. Ворочают, чтобы встать впереди его "Громобоя" в единую колонну, заступая дорогу японским броненосцам… Перед нами встанет Рейн на "Баяне". И это очень неплохо… И почему-то сейчас это решение Рейценштейна и Грамматчикова совсем не кажется самоубийственной глупостью. Вот нестройным пеленгом торопятся, спускаются под корму "Ослябе" корабли Григоровича. Впереди, изрядно оторвавшись от "Трех Святителей" идет "Победа"… Вот дала залп десятидюймовками с носа! И вполне прилично идет, узлов пятнадцать. Значит откачались, и запустили-таки левую машину. Конечно, это пока не непроницаемая линия баталии, но все-же проскочить на халяву у Того никак не получится. Так, а куда это "Новик" побежал мимо нас, или тоже сейчас разворачиваться будет?

И в этот момент вдруг потушили свет…

****

— Еще два румба вправо! — коротко приказал Того не отрываясь от бинокля, — надо резать их линию между "Громобоем" и бронепалубными крейсерами. Передайте на передние корабли: "Огонь по "Громобою" и следующему за ним башенному крейсеру, орудиям вне заданных секторов, по-способности". Мы — огонь по "Баяну". "Конго" то-же. Остальным бить по "Варягу" и "Аскольду". Левым бортом — по-способности. Нужно вывалить три — четыре корабля, тогда прорвемся с минимумом потерь. И да помогут нам Боги!

****

Тугой грохот мощного сдвоенного взрыва немилосердно ударил по ушам, а в следующее мгновение пришла и ударная волна, заставившая всех на мостике крепче вцепиться в поручни. В воду совсем недалеко падали какие-то обломки…

Первым опомнился командовавший "Новиком" Балк-второй:

— Все! С Миклухой кончено! Царствие им небесное…

На месте "Витязя" стремительно разросталось, расползаясь по поверхности моря бесформенное облако густого буро-рыжего дыма. "Новик" только-что оставил за кормой этот крейсер, намереваясь бежать в сторону явно подбитого "Громобоя". Балк уже минут десять петлял за "большими мальчиками" в надежде выскочить из-за них в торпедную атаку на какой-нибудь вдруг близко подошедший японский линкор, или прикрыть своих от торпедной атаки, если таковая случиться. Он, находясь практически в самом центре главных событий, прекрасно видел, что огонь русских кораблей пока ощутимо и явно не влияет на намерения накатывающихся на них японских броненосцев… А намерения эти были очевидны: разодрать русскую линию, выбив противостоящие броненосные крейсера и "пересветы". Наши пока держались. Но силы кораблей Руднева быстро убывали под огнем первоклассных броненосцев Того.

Балк не знал, что на "Витязе", получавшем удар за ударом от "Хацусе", еще пять минут назад пожары вышли из под контроля… Не знал, что Миклуха выслушав доклад младшего трюмного механика о невозможности быстрого затопления погребов разбитой кормовой башни, приказал тем не менее оставаться в линии. Он не мог видеть находясь у броненосных крейсеров за неподбойным бортом, как очередной двенадцатидюймовый снаряд с "Хатсусе" превратил в дымящиеся развалины кормовой каземат "Витязя". Цепочка детонаций пороховых картузов, от которой до этого страдали японцы, подвела трофейный крейсер, так-же вооруженный английской артиллерией.

Не желающий признавать, что их башня вышла из строя, расчет носовой спарки "Хатсусе" ни в чем не уступал своим визави с "Витязя". Они тоже вращали многотонную башню вручную, а ведь при этом теоретически целиться по движущейся мишени было невозможно. При подачи из погребов пороховые картузы оборачивали мокрыми тряпками, иначе они могли взорваться еще на пол пути к орудиям — пожар у барбета башни не могли потушить уже четверть часа, и элеваторы изрядно накалились. Но воистину — "хотеть значит мочь". Из практически неисправной башни, с рыскающего на курсе корабля — из-за бушующего вокруг рубки пламени рулевые не всегда видели, куда они ведут броненосец — комендоры Императорского флота положили "в десятку" свой "золотой" снаряд. Сотни глоток на кораблях Того и Камимуры исторгли яростное "Банзай!", когда идущий за "Громобоем" русский крейсер выбросил в небо столб ослепительно яркого оранжевого пламени, в котором нелепо кувыркались обломки разодранной взрывом второй трубы. Через мгновение второй взрыв, еще более мощный, разодрал надстройку прямо за кормовой башней, после чего не покинув строя, опрокидываясь и задирая в небо таранный форштевень, корабль исчез в огромном, разрастающемся облаке бурого дыма…

"Новик" заложв крутую циркуляцию ринулся к месту исчезновения "Витязя" в надежде спасти хоть кого-нибудь. В том что крейсер погиб, причем почти мгновенно, сомнений у Балка не было. Впереди, прямо по курсу, обходя место катастрофы ворочал координат в сторону противника "Пересвет". Дым его пожаров перемешивался с дымным облаком на месте трагедии…

— Командир! Смотрите! Он еще не затонул! — раздался с марса крик мичмана Максимова.

— Похоже, что корабль опрокинулся, Максимилиан Федорович?

— Да, точно… Это днище "Витязя" торчит, — ответил командиру старший офицер кавторанг Шульц не отрываясь от бинокля, — Но люди-то где… Никого не вижу я там, Сергей Захарович…

— Плохо дело… Все смотрите внимательнее, где живые… Малый ход! Круги и жилеты приготовьте. Должен же хоть кто-то остаться…

Из дымного тумана все явственней проступало обросшее водорослями и ракушками безжизненное красно-бурое брюхо опрокинувшегося крейсера. Сначала казалось, что никто не выжил. На всклокоченной пенной воде возле днища плавали только деревянные обломки…

— Неужели все…

— Смотрите! На нем! Там, дальше к корме!

— Видно двоих, или нет… Троих… На скуловом киле.

— Правьте ближе, но вплотную подходить к нему нельзя…

— Командир! Сзади нас японец выходит! "Хацусе" "Громобою" корму режет! Средним левого борта бьет в нас!

— Черт! Как же близко они уже подошли! Похоже, что прорывается Того, а, господа офицеры? Но если этот его головной, а остальных мы в этом дымном киселе не видим, то и они нас не видят? Так?

— Несомненно…

— А вот "Пересвет" и "Ослябя" у них прямо под пушками… Сейчас ведь и их… Значит так: самый полный вперед! Прямо к "Витязю", вплотную! В дым! А то, когда с "Хацусе" нас разглядят получше… Там сбросьте круги, и жилеты к ним подвяжите! Сейчас обойдем его в этой дымной каше, и перед "Ослябей" проскочим… Я принял решение: идем в торпедную атаку! Атакуем японского адмирала. Полагаю что до "Микасы" сейчас уже меньше мили. Штер, Зеленой, Бурачек, все по местам! Другого такого шанса не будет… Надо нам самому Того в глазки заглянуть. За всех наших поквитаться! Все минные аппараты: "Товсь!" Порембскому передайте — его час настал! Сначала левым бортом, потом на отходе — кормовым!

Взвыв, подобно кидающемуся в атаку дикому кочевнику сиреной, "Новик" бросился в атаку нырнув в ползущее над морем дымное облако. Построенный в Германии "чехол для машин" ускорился, несмотря на свежую пробоину в корме от снаряда с "Хацусе", до невиданных со времен сдаточных испытания на далекой родине 23 узлов (по рыку командира в машинном заклепывали клапана на котлах и, на всякий случай, крестились), и через пару-тройку минут, с размаху вылетел из дымной пелены… Прямо на четыре японских дестроера, уже развернувших торпедные аппараты для стрельбы по неожиданно вяло отстреливающемуся "Пересвету".

В прицелы японских торпедистов вместо длинного высоченного борта броненосца-крейсера, по которому уже можно было бы через несколько минут почти не целясь пускать торпеды, внезапно ворвался их главный ночной кошмар. Проскочить к более крупной цели мимо "Новика" нечего было и мечтать. Это за время постоянных ночных стычек с "Новиком" под Артуром усвоили ВСЕ матросы и офицеры японских миноносцев. Вполне логично, что командиры кораблей первого отряда решили, что лучше утопить крейсер второго ранга чем быть утопленными им, при попытке прорыва к "Пересвету", тем более, что первыми же залпами артиллеристы русского крейсера вывели из строя машины на "Инадзуме". Зная, с кем они имеют дело, и втайне мечтая о такой возможности уже минимум полгода, командиры трех головных эсминцев почти хором разрядили торпеды в шустрый русский крейсер второго ранга. Четвертый искушать судьбу не стал и сразу отвернул к своей броненосной колонне. За ним вскоре метнулся и последний оставшийся на ходу истребитель.

Отбив минную атаку на свои корабли, утопив один и обездвижив второй вражеский контрминоносец, "Новик" хладнокровно увернулся от нацеленных в него торпед, и неся на форштевне огромный бурун устремился… Нет, вовсе не обратно, под защиту своих подходящих броненосцев, как этого ожидали офицеры в рубках японских линкоров…

****

— Адмирал! Смотрите! "Новик" собирается добить наши еще оставшиеся на ходу эсминцы…

— Эсминцы? Нет, Ямомото… Вы ошибаетесь! Перенести весь огонь среднего и противоминного калибра левого борта на малый русский крейсер!

Ему не нужны эсминцы… Он идет в торпедную атаку на нас! Продублируйте мой приказ "Шикишиме" и "Ясиме"… И нашим башням главного то же, пока нам не до "Баяна"… Но как же быстро он идет! Буккоросу! Сколько на дальномере?

— Господин командующий все дальномеры разбиты…

— Хорошо, не волнуйтесь… Лево на борт! Четыре румба!

— Но, адмирал… Мы же так упремся в броненосцы Григоровича…

— Кормой становиться у нас нет времени… Только подставим весь борт под его мины. Сигнал этим двум эсминцам атаковать его, вплоть до тарана… Если дойдут… Почему не начинаем поворот! Скорее! Лево на борт!

— Накрыли, господин командующий! Накрыли!

— Рано радуетесь… Да, мачту снесли, Да, с кормы уже не стреляет… Все, господа, сейчас будет пускать мины… И что у нас с рулем, в конце-то концов!

— Главный механик докладывает: штуртросы заклинило, пришлось разобщить… В корму было попадание главным калибром… Отделение рулевых машин на треть затоплено! Ворочают вручную…

— Русский крейсер пустил мину! Две! Встает кормой…

— Еще раз накрыли! Третью трубу сбило! Парит!

— Это сейчас уже не важно… Стоп машины! Полный назад! Так… Первая теперь пройдет перед нами… Держитесь крепче, господа офицеры. И наберите сигнал: "Флагман передает командование вице-адмиралу. Выходить из боя по способности. Общий курс отхода зюйд!"

— Но можно же перенести флаг…

— Нет. На это просто не будет времени. Потеря управления сейчас, хоть даже на десять минут — это катастрофа для всего флота.

— Русский крейсер пустил мину из кормового аппарата!

— Сигнал можно поднять, господа… Прикажите выносить наверх раненых. Я вас покину ненадолго… Не надо, Ямамото, пожалуйста останьтесь пока здесь, — с этими словами командующий объединенного флота вышел из боевой рубки "Микасы". За несколько долгих секунд до попадания первой торпеды…

Время почти остановилось… Адмирал Того любовался величественной грандиозностью картины, развернувшейся перед ним. Мерно рассекая волны катилась вперед колонна его броненосцев. Там, впереди, "Хацусе" уже рассек русскую линию. Почти скрытый дымной пеленой вывалился из нее горящий, беспомощный флагман Руднева. Вот вновь бьет по нему "Ясима"… Попал… А здесь, на правой раковине "Микасы", охваченный пожаром ворочает в сторону японской линии еще один большой русский четырехтрубный крейсер. Он уже не стреляет…

"Линию их мы порвали… "Баян", похоже собирался нас таранить. Нет. Не получится. Он у нас уже по корме… Камимура его должен прекрасно видеть… Да… Сегодня все стараются исполнить свой долг… Какой, все-таки, красивый день…" флегматично отметил про себя Хейхатиро Того.

Солнце клонилось к закату. Его золотые лучи играли мириадами блесток в фонтанах вздыбленной в небо воды. Ее брызги долетали до лица "молчаливого адмирала"… Итак, все что сделано, то сделано… Что случилось, то случилось…


Первые капли грозы

Пыль прибивают на душной дороге

Сладким покажется воздух идущим здесь после дождя.

****

Удар пришел справа спереди. Причем был он настолько силен и сокрушителен, что в боевой рубке крейсера никто не смог устоять на ногах. И не всем было суждено подняться…

Причудливо преломляя солнечные лучи, пробивающиеся в смотровые щели наполненного едким, желто-зеленым дымом броневого стакана, на линолеуме блестели осколки стекла. Практически все плафоны светильников, сами их лампы и стеклянные части приборов были уничтожены. Валялись сорванные с креплений погнутые трубы и рупора двух амбрюшотов, еще какие-то покореженные обломки… И на всем этом кровь… Где мелкой пылью, где густыми, бесформенными комками…

С трудом поднявшись на четвереньки, Рейн приходил в себя. Сначала сквозь абсолютную тишину в заложенных ушах начали пробиваться тупые отдаленные удары… Вот еще один, громче… Немилосердный толчок снизу! "В пояс попали… Зубы, оставшиеся, вроде как целы…" Рейн еле удержался на побитых коленях, ухватившись за рукоятки неторопливо и свободно крутившегося штурвального колеса. Пытаясь отдышаться, он постепенно приходил в себя. Кашель бил немилосердно… И, кажется, что благодаря этому, сознание возвращалось быстрее.

"Ну, вот и нам, наконец, в рубку влепили… Да как, Господи! Кто это… Павел Михайлович! Очнитесь же…" Рейн попытался перевернуть на бок лежавшего рядом в красно-бурой луже лейтенанта Плена. Но сразу же оставил его в покое, как только взглянул в широко раскрытые, спокойные глаза…

До слуха стали доноситься и другие звуки… Кто-то стонал. Нет, даже кричал. Тонко и протяжно. Ясно… Саша Бошняк. Жестоко…

— Потерпи, дорогой… Виктор Карлович! Как вы? Слава богу! Жгуты там… Мичману надо перетянуть… это… плечо. Скорее! Потом руку его искать будете! Да и смысл! Тяните туже, надо кровь остановить… Да не ори же ты! Будешь жить… Я! Я тебе обещаю!

— Командир! Мы выкатываемся из линии!

— Встаньте на штурвал, Клавдий Валентинович, — приказал Рейн прильнувшему к смотровой щели, слегка очухавшемуся штурманскому офицеру мичману Шевелеву, — Рулевые и Плен с Лонткевичем уже никак не поднимутся, сами видите… Мы управляемся? Прекрасно! Вернуться в строй! И где наши сигнальщики?

— Кондуктор Треухов перед самым… Ну как по нам попали, на мостик выходил. Направо. С "Варяга" нам сигналили, а из рубки за дымом было не разобрать.

— Ясно. И правда, за этим дымом чертовым, не видно же ничего… Что Вы там рассмотрели? Я на мостик, в слепую не воюют.

— Николай Готлибович! Только слева проходите, правое крыло нам разнесли. Как вы тут? — как сквозь вату донесся до еще полуоглушенного Рейна голос старшего офицера крейсера Попова.

— Сами видите… Как у нас дела по артиллерии, с чем прибыли, Андрей Андреевич? — вопросом на вопрос встретил Рейн вошедшего в рубку кавторанга, за которым вбежал младший лекарь и трое матросов — санитаров.

— С чем? С радостью, что вас тут не всех переубивало, а то мне уже доложили, да и Кошелев сказал, что по вам попало и связи с рубкой больше нет… Да и "Варяг" из линии вышел, сигнал сделал, что идет на помощь к флагману, к "Громобою".

— Почему не ведем огня? Что с "Громобоем"… И… Санитары! Надо быстрее выносить вниз, кто жив еще. Остальным ваша помощь тут уже не требуется, ребята…

— А с артиллерией у нас все… Закончилась, почти, наша артиллерия, Николай Готлибович. Кормовая башня без ствола. Ну, это вы знаете. Из шестидюймовок правого борта одна, что в кормовом каземате, бьет, но подача не действует. Таскают в ручную. Двум капут полный, и одну заклинило, сейчас там мичман Романов, пытается наладить. Последней носовая башня померла… Тем же залпом с "Шикишимы", что и по вам здесь. Хоть не всех поубивало, и то, слава Богу! На неподбойном борту два ствола. У той, что во втором каземате накатник поламало, в кормовом — полствола…

— Слава Богу!!! Да вы понимаете, что говорите! У нас, что, осталось две с половиной шестидюймовки!!!

Рейн, протиснувшись мимо Попова, выскочил на мостик. Вернее, на то, что еще оставалось от мостика. Первый же взгляд на башню полностью подтвердил правоту старшего офицера. "Баяну" воевать было практически нечем. Передняя восьмидюймовая башня приказала долго жить. Слева от орудийного ствола, из-под загнутого наружу и вверх куска броневой крыши, валил бурый дым не предвещающий ничего хорошего. Сама пушка неестественно торчала вверх и вправо от оси башни. В броневую дверь кого-то вытаскивали, матерясь и путаясь в пожарных шлангах, протянутых внутрь. Кого-то укладывали на носилки…

— Николай Готлибович! — вслед ему прокричал Попов, — А "Громобой" вышел из строя. Поднял сигнал: "Не могу управляться. Адмирал передает командование "Ослябе"… Степанов пошел его прикрыть, так что перед нами сейчас дыра. Да мы еще рыскнули изрядно, так что японцы сейчас наверно уже ближе чем наши. Ну и садят по нам от души, естественно.

В подтверждение его слов крейсер вновь затрясся от попавших в него двух или трех снарядов.

"Ну, вот. Этого нам только и не хватало!" Подумал Рейн перебираясь через завалы обломков с биноклем… "Так, посмотрим, что там у них стряслось…

Ох ты, Господи! А японцы то как близко подошли… Это же практически дуэль на пяти шагах… Да они сейчас…"

И "сейчас" произошло. Прямо перед его глазами. Грохот взрыва еще не дошел до ушей, а в поле зрения бинокля обломки погибшего "Витязя" неестественно медленно падали в воду…

Рейна натурально переклинило…

"Ну, вот и все… Гады! Ну, вот и все!!! Нас вы так просто не пристрелите… Понеслось дерьмо по трубам…" И с неожиданно всплывшей в памяти присказкой Василия Балка, от которой покатывался весь офицерский Владивосток, он бросился в боевую рубку.

— Господа офицеры! Ситуация следующая: "Витязь" только что взорван. "Громобой" выбит, и, похоже, тоже долго не протянет… Контр-адмирал Руднев или погиб или, если даст Бог, ранен. "Пересвет" — форменная куча обломков. Флага Небогатова на нем нет, судя по всему тоже вышел из строя Николай Иванович. "Ослябю" и Григоровича за дымом не видел. Наш крейсер практически без артиллерии. Остались две шестидюймовки на неподбойном борту. И мы как и "Витязь" тоже под расстрелом… Два или три броненосца садят по нам.

Однако мы пока сохранили ход. И еще имеем ясную задачу, приказ нашего адмирала. Поэтому выходить из боя считаю невозможным. Но так просто вас и "Баяна" на убой я не сдам, и мишенью в тире работать не буду! Посему вижу один выход. Идемте таранить! По-другому нам приказ Всеволода Федоровича "не пропустить" уже не исполнить…

Возражения есть? Спасибо, господа офицеры! Значит, с Богом, перекрестясь! Проверьте сирену. В порядке? Прекрасно! И удивительно, труба то первая как решето…

Все кроме Шевелева: предупредите народ внизу и в батарее: как дадим длинную сирену, всем держаться. За что? Да за что придется! И, Андрей Андреевич, позаботьтесь, дорогой, чтобы к эвакуации раненых приготовились. Всем надеть спасательные нагрудники. И на раненых в перую очередь, не забудьте.

— Обижаете-с, Николай Готлибович…

— Кстати, где Подгурский? Ясно. Николаю Люциановичу передайте, чтобы готовил минные аппараты. Как к их колонне в упор подойдем, пусть пускает вдоль строя, даст Бог, заерзают, и, глядишь, Степану Осиповичу минут пять сэкономим. Просемафорьте Рейценштейну: "Лишен артиллерии, иду на таран"! Флажный всем: "ЗК"! И давайте из рубки, все, пока больше распоряжений не будет… Все, друзья, не поминайте лихом…

— Смотрите, командир! Смотрите! "Новик" в атаку на "Микасу" прет!

— Где?! А и красава же Балк! Ну, дает Захарыч! Дай-то и ему Бог! Право на борт! В машине! Слышите меня! Самый полный! Итак, наш выход. Ну-с, третья попытка, господа…

Первые две? "Диана" и "Рюрик", конечно… Да, виноват. "Корейца" я забыл. Живы будем, перед Беляевым публично покаюсь!

А "Микасу" мы не достанем уже. Проходит мимо гаденыш. Ну, может хоть следующего… Ага! Нормально идем. Да, этого подловим.

Машинное! Слышно меня! — опять проорал Рейн в обломанную трубу амбрюшота, — самый полный! Все что можете! И держитесь все. Идем таранить!

Так… Молодец… Одерживай!

Так держать! Этот… "Сикисима". С виду еще почти чистенький, только немного свиньей сидит… Мажут! Руки у вас трясутся, господа самураи. Это вам не ползущего старика "Рюрика" пинать… Что, не ждали?! МАЖУТ!!! Укройся поближе к броне. Я сам…

Ага, задергался, гад… Сейчас, Сашенька, мы им за ручку твою так врежем! Нет, Валентиныч, давай-ка вместе, еще, еще правее… Все, поздно, поздно сбрасывать под стол, ублюдок… Нет у тебя пятого туза в рукаве! Сирену давай!!! И держись крепче!

Впереди, за срезом брони амбразуры, все ближе и ближе, ползли слева направо два застывших от ужаса черных зрачка на срезах стволов кормовой башни "Шикишимы"… Ближе… Еще ближе… Вот угол баяновского форштевня уже между ними… Вот он уже чуть левее и выше… Вот…


Из книги Вл. Семенова "Бой при Шантунге", СПб, "Голике и Вильборг", 1910, издание третье, исправленное и дополненное


"Ну, будет игра! Отольются кошке мышкины слезки…" — думал я, глядя на яростно дымящие "Ретвизан", "Александр" и "Цесаревич", которые, повинуясь приказу адмирала, постепенно обогняли "Потемкин". Они склонялись к нашему курсу, становясь флагману под нос, дабы образовать линию баталии. "Суворов", который по скорости не мог превзойти наш броненосец, оттягивал, чтобы стать ему под корму. Таким образом мы принимали боевой порядок флота Љ4, хотя и сильно усеченный количественно. Суть его была в расположении флагманских кораблей — вторыми от головы и хвоста колонны. Это построение давало определенные преимущества в завязке линейного сражения и при отбитии минной атаки. Конечно, при этом особую роль имела выучка командиров концевых кораблей, их способность быстро и грамотно выполнять все приказы адмирала. Но в командирских качествах как фон Эссена, так и Игнациуса сомневаться не приходилось.

За дымом своих передних судов пока трудно было видеть не только неприятеля, но и нашх нещадно избиваемых им "Рюрик" и "Россию", которые в следствие стечения обстаятельств боя Руднева с Того и Камимурой, оказались сейчас в самом центре сражения. И к которым на выручку мы так отчаянно спешили. Так получилось, что пока только они реально противостояли всему японскому флоту, пытающемуся пробиться к нашему транспортному обозу.

Хотя по докладам Руднева и Грамматчикова мы уже знали, что у Камимуры утоплены "Токива", "Ивате", и скорее всего, еще и его флагман, новейший, выстроенный в Британи броненосец "Фусо", а Того потерял один из лучших своих броненосцев — "Асахи", в потоплении последнего, кстати, наш командующий сомневался, я вполне понимал обеспокоенность адмирала за исход всего дела. Ведь мы лишились "Корейца", судьба "России" и "Рюрика" висела на волоске и казалась уже предрешенной. Погиб на "Святителях" наш отважный и решительный Григорий Павлович Чухнин, все корабли, оставшиеся под командованием Григоровича были жесточайше избиты, и командующий отправил его к транспортам фактически выводя из боя. Но тяжелее всего досталось Небогатову. Сам он был серьезно ранен, "Победа" оказалась на краю гибели вследствие обширных затоплений в корме, а "Пересвет" с "Ослябей" уже потеряли подбитыми больше половины своих орудий…

Степан Осипович стоял с немецким биноклем на правом крыле мостика, и по всей его фигуре чувствовалось, как он переживает наше временное бессилие. Появись мы здесь раньше хоть на полчаса… Да даже на двадцать минут! И мы бы успели прикрыть наши большие крейсера. Увы, тщетно… В оптику можно было разглядеть лишь, что "Рюрик" ужасно горит, поворотясь носом к японской линии. Мачты и задняя труба на нем снесены, а японцы продолжают бить его остервенело. "Россия" пострадала меньше, но едва-ли продержится в относительном порядке минут пятнадцать. Не поспел к ним даже Рейценштейн, уже отвернувший вправо на соединение с крейсерами Грамматчикова.

На какое-то время "Ретвизан" занятый перестроением перекрыл нам обзор. На что адмирал очень живо реагировал, приказав докладывать ситуацию с марса. Мичман Кусков помчался выполнять это поручение, когда на фалах "Цесаревича" поднялись флаги какого-то сигнала. Вскоре стало ясно — противник ворочает от нас "вдруг" с очевидным намерением догнать "Россию" строем фронта и добить всем скопом. "Рюрика" от нас не было видно. Но очередной сигнал с "Цесаревича" принес печальную весть — "Рюрик" опрокинулся". Как же тяжко стало на душе! Все на минуту замолчали. Кто-то крестился. Адмирал наш обножил голову, и мы последовали его примеру. Все про себя гадали, сколько теперь продержится "Россия"…

Тем временем линия наша подравнялась, и с мостика "Потемкина" стало лучше видно происходящее впереди.

— Смотрите! Смотрите! Что это? Что они делают? — крикнул вдруг старший артиллерийский офицер броненосца лейтенант Неупокоев, и в голосе его были и недоверие и недоумение.

Но я и сам смотрел, смотрел, не отрываясь от бинокля, и не веря глазам: японцы продолжали ворочать влево. Не за "Россией", а еще круче — на обратный курс!

Мы стояли, обмениваясь отрывочными замечаниями, недоумевая, почему японцы не добив за несколько минут оставшуюся в одиночестве "Россию", в чем, не буду лукавить, я практически не сомневался, и не обрушившись потом на наше слабое место, транспорты и их прикрытие — бронепалубные крейсера, вздумали разворачиваться. Ведь до нас было еще миль восемь — девять, и времени у них вполне на все это хватало. Помнится контр-адмирал Молас высказался именно в этом духе. И тут наш обычно сдержанный и корректный командующий, вдруг взорвался.

— Да нет же! Нет у них времени! Ни минуты больше у них нет. Все! Того все понял — скорости у него не хватит уйти от меня, если и дальше будет между нами и берегом торчать! Скоростенку ему Руднев с Небогатовым и Григоровичем поубавили. Но только толку-то теперь что! Он же христопродавец сейчас пойдет Руднева с его недобитками топить, "пересветы"-то все покалечены, а потом скорее бежать от меня на ночь глядя. Может к себе, а может к дружкам его английским.

Штурмана! Сколько у него есть времени до того как мы подойдем на эффективную дистанцию боя? Наша — 16. Его — 14 с половиной узлов…

Ну вот… И я так прикидываю: что уже почти в сумерках… Может, может опять уйти, супостат окоянный! Да еще перед этим дел нам таких наворочает…

Затем адмирал быстро прошел мимо нас в ходовую рубку, где, выдернув пробку амбрюшота связи с машиной, заговорил резкой своей скороговоркой, которая обычно и выдавала его крайнее нервное напряжение, обращаясь к главному механику:

— Машинное, Николай Яковлевич! Макаров говорит… А где Цветков? Ясно. Александр Михайлович, дорогой, сейчас все от Вас и ваших духов зависит… Нет! Какое там снижать! Цветкову передайте: дать все что возможно, даже невозможно! На два часа. Как минимум. Опаздываем мы. "Рюрик" уже погиб! Выручайте. Если нужно людей, берите, Васильев на смену качегарам сейчас даст народ с противоминного… Но, голубчик! Выжмите мне семнадцать! Приказываю! Прошу! Наши там погибают, понимаете!!!

После чего коротко взглянув на нас Макаров нахмурившись пояснил:

— В машинном сейчас Коваленко. Старшой мех наш во второй кочегарке — у них там магистраль шипит… Не ошпарились бы… — и добавил, обращаясь уже к командиру флагмана каперангу Васильеву:

— И попрошу сигнал по отряду: Предельный ход! "Цесаревич", "Александр", "Ретвизан" — 17 узлов!

Понимая, что до боя нам осталось уже всего ничего, я спустился в батарею, посмотреть все ли благополучно в плутонгах, подбодрить кого надо, проверить готовы ли дополнительные противопожарные рукава, на местах ли все по расписанию. Переговорил на коротке со старшим минным офицером лейтенантом Тоном, которого встретил в кают-компании пьющим чай с командиром кормовой башни лейтенантом Григорьевым. Вспоминали общих знакомых с "Рюрика". Стакан в руке Тона дрожал. Там, на "Рюрике", инженер-механиком служил его младший брат Александр… Но держался Владимир Карлович молодцом.

Вообще настроение и офицеров и всего экипажа было выше всяких похвал. Известие о гибели "Рюрика" вызвало в команде не уныние, а наоборот, даже подогрело страсное желание скорее схлестнуться с врагом. Хотя грохот боя впереди становился все громче, завершив предбоевой обход заведований, я собрался было перекусить чем нибудь в кают-компании. Так как до решительных событий по моей прикидке оставалось еще время. Но тут же туда влетели мичман Кусков и адъютант командующего с известием, что впереди японцы схлестнулись со всею остальной нашей эскадрой — Того ткнулся в развернувших ему кроссинг Руднева, Григоровича и Рейценштейна! События приобретали явно более благоприятный для нас оборот. Мы гурьбой заторопились на передний мостик…

Я жадно смотрел в бинокль… Перелеты и недолеты с кораблей Руднева и Григоровича ложились близко, но самого интересного, т. е. попаданий, нельзя было видеть: наши бронебойные снаряды при разрыве почти не дают дыма, и, кроме того, трубки их устроены с расчетом, чтобы они рвались, пробив борт, внутри корабля. Попадание можно было бы заметить только в том случае, когда у неприятеля что-нибудь свалит, подобьет… Этого не было… Да и понятно: наши там впереди старались, выражаясь языком английского бокса, бить "по корпусу" бронебойными. Ведь именно ими можно достать при удаче и до котлов, и до машин. Они хотели снизить скорость японским броненосцам, чтобы дать нам возможность быстрее настигнуть неприятеля.

Сердце у меня колотилось, как никогда за три с половиной месяца в Артуре… Если бы удалось!.. Дай, Господи!.. Хоть не сразу утопить, хоть только выбить еще кого из строя!..

Вдруг много впереди "Цесаревича", по правому его борту, в небо поднялся дымный водяной фонтан.

— "Якумо" с кормовой установки, — не отрываясь от бинокля проговорил Неупокоев, — До Эссена ему кабельтов пятьдесят пять… Ну, уже немногим поменьше, пожалуй. Все вглядывались в головной наш броненосец. Но "Цесаревич" не отвечал…

— Правильно. И без приказа, и далеко, — раздался из-за плеча спокойный голос адмирала. По всему было видно, Степан Осипович успокоился, — молодец Николай Оттович! Только бы сейчас Руднев и Григорович на голове у него удержались…

Тут меня снова позвали вниз. Отпуская с мостика Макаров подал мне правую руку, по-доброму, радостно улыбнулся, пожелав удачи в пожаротушении. Почему-то врезалось в память это его теплое и крепкое рукопожатие. Последнее…

Вскоре, встав в "пеленг", наш отряд вступил в бой. Сначала загрохотал шестидюймовками двух башен правого борта "Цесаревич". Носовая… Со среза… Носовая… Со среза. Есть дистанция! После окончания пристрелки начали "Александр", "Ретвизан" и мы. "Бородино" несколько оттянул и открыл огонь позже, по нашим данным.

Японцы нам тоже активно отвечали. Началось с перелетов. Некоторые из длинных японских снарядов на этой дистанции опрокидывались и, хорошо видимые простым глазом, вертясь, как палка, брошенная при игре в городки, летели через наши головы не с грозным ревом, как полагается снаряду, а с каким-то нелепым бормотанием.

— Это и есть "чемоданы" ("Чемоданами" в Артуре называли японские длинные снаряды больших калибров. В самом деле: снаряд — фут в диаметре и более 4 футов длины, разве это не чемодан со взрывчатым веществом?)? — спросил, смеясь, Григорьев. Он опять оказался рядом со мной на юте, у самого кормового каземата, куда я выскочил на минутку взглянуть на то, что у нас делается впереди. Его кормовая двенадцатидюймовая башня была пока вынуждена бездействовать, ведь мы вступали в бой на догонных курсах.

— Они самые… Причем судя по разрывам о воду — фугасные. Их осколочно — взрывное действие весьма велико. Понятно, что японцы постораются для начала повыбить у нас артиллерию. Это я уже испытал на "Диане". Жаль, что нет здесь "Фудзи". Как бы хотел я с ним поквитаться…

— Да уж полно-те! Поквитались без вас уже. Но нам и остальных вполне достаточно! Они, вон, тоже пристрелку закончили, грязи вам выгребать сегодня придется много! — хохотнул скаля зубы Григорьев.

"Чемоданы", нелепо кувыркаясь в воздухе и падая как попало в воду, взрывались со звонким гулом. После перелетов пошли недолеты. Все ближе и ближе… Осколки шуршали в воздухе, звякали о борт, о надстройки… Вот недалеко, против передней трубы, поднялся гигантский столб воды, дыма и пламени… На переднем мостике кто-то кричал, чтобы бежали за носилками. Я перегнулся через леер.

— Сигнального кондуктора, — крикнул сверху на мой безмолвный вопрос Кусков.

Следующий снаряд ударил в броню борта напротив передней башни, взметнув огромный фонтан воды много выше боевого марса. Мимо нас прожужжали осколки, а потом уж долетели и соленые брызги. Затем что-то грохнуло впереди и надо мной. Из штабного выхода повалил дым и показались языки пламени. Снаряд, попав в кают-компанию и пробив палубу, разорвался и произвел первый наш крупный пожар. Конечно, по случаю сражения никого из офицеров там уже не было. Но наш любимец патефон "Берлингер", подарок экипажа "Громобоя", погиб на месте. Вместе со всеми пластинками, окружающим интерьером, книгами библиотеки и содержимым винного шкафчика. Шикарный там был "Мартель"… Я рванулся наверх…

Здесь, уже не в первый раз, я мог наблюдать то оцепенение, которое овладевает необстрелянной командой при первых попаданиях неприятельских снарядов. Оцепенение, которое так легко и быстро проходит от самого ничтожного внешнего толчка и, в зависимости от его характера, превращается или в страх, уже неискоренимый, или в необычайный подъем духа.

Люди у пожарных кранов и шлангов стояли как очарованные, глядя на дым и пламя, словно не понимая, в чем дело, но стоило мне подбежать к ним, и самые простые слова, что-то вроде — Не ошалевай! Давай воду! — заставили их очнуться и смело броситься на огонь.

Поднявшись отдышаться от дыма на ростры, я вынул часы и записную книжку, чтобы отметить первый пожар, но в этот момент чем-то кольнуло меня в поясницу, и что-то огромное, мягкое, но сильное ударило в спину, приподняло на воздух и бросило на палубу… Когда я опять поднялся на ноги, в руках у меня по-прежнему были и записная книжка и часы. Часы шли; только секундная стрелка погнулась и стекло исчезло. Ошеломленный ударом, еще не вполне придя в себя, я стал заботливо искать это стекло на палубе и нашел его совершенно целым. Поднял, вставил на место… и тут только, сообразив, что занимаюсь совсем пустым делом, оглянулся кругом.

Вероятно, несколько мгновений я пролежал без сознания, потому что пожар был уже потушен и вблизи, кроме 2-х — 3-х убитых, на которых хлестала вода из разорванных шлангов, — никого не было. Удар шел со стороны кормовой рубки, скрытой от меня траверзом из коек. Я заглянул туда. Там должны были находиться флаг-офицеры с партией ютовых сигнальщиков. Снаряд вошел через в рубку спереди, разорвавшись об ее стенки… Внутри рубки — груды чего-то, и сверху — зрительная труба офицерского образца…

— Что? знакомая картина? Похоже на "Диану"? — крикнул мне снизу высунулся из колпака своей башни неугомонный Григорьев.

— Совсем то же самое! — уверенным тоном ответил я, но это было неискренне: было бы правильнее сказать — "не совсем непохоже"…

Ведь тогда, в ночном бою с "Фудзи", в мой крейсер попало только шесть или семь снарядов крупного калибра за полчаса. "Потемкин" же за пятнадцать минут уже получил не менее десяти крупных снарядов. В большинстве своем с броненосных крейсеров. Японцы дрались насмерть. Но и наши плутонги грохотали вовсю.

— Ну, начинаем, благословясь! — махнув мне рукой Григорьев исчез в своей башне. Стволы ее поднимаясь двинулись влево. Стало ясно, что мы маневрируем, и сейчас начнем всем бортом…

В суматохе дальнейшей борьбы с огнем и водой — мы получили в ходе боя две заливаемых и одну подводную пробоины, последнюю, к счастью, от шестидюймовки, прямо под адмиральским салоном, а так же два разбитых и два выгоревших каземата — я практически не мог следить за ходом сражения, критический момент которого наступил когда взорвался под огнем головных японских броненосцев "Витязь", "Громобой" был подбит, вышел из линии и донес сигналом, что не может управляться, а контр-адмирал Руднев погиб… Казалось, что японцы уже прорвались, разметав перед собой наши броненосные крейсера. Но именно сразу после этого, благодаря мужеству командиров и экипажей "Баяна" и "Новика", нам удалось переломить ход битвы в пользу русского флота. К сожалению, лично я ни тарана Рейна, ни торпедной атаки Балка не видел. Увы…

Вскоре после этих событий, пробегая с матросами пожарной партии и младшим боцманом в сторону очередного крупного возгорания у переднего мостика, увидел довольно близко нашего противника. Это был большой пятнадцатитысячетонный броненосец, как потом стало ясно, "Сикисима", почему-то оказавшийся без хода и здорово севший на корму. Он был страшно избит, горел, но в кого-то яростно палил главным, в противоположную нам сторону. Такой жуткой картины я не только никогда не видел, но и не представлял себе.

Снаряды сыпались на него беспрерывно, один за другим. В борту его уже без бинокля видны были провалы и дыры, кое где из них выбивало пламя. Грот-мачта рухнула у меня на глазах, прочертив в дыму дугу своим развевающимся боевым флагом… Идущий перед нами "Ретвизан" даже пустил по японцу мины из подводных аппаратов, но, не похоже, что попал. Далеко впереди дымил как огнедышащий вулкан охваченный пожарами "Цесаревич", всаживавший тем не менее в стоявшего японца снаряд за снарядом из кормовых башен…

Потом я увидел, как из-за дыма пожара "Сикисимы", контркурсом нам, выходит еще один неприятельский корабль, на который немедленно перенесли огонь орудия нашего "Потемкина" и идущего за ним "Суворова".

Это был флагман Камимуры броненосец "Конго", о чем говорил развевающийся на фор-стеньге вице-адмиральский флаг и высоченные шлюпочные краны, характерные только для двух кораблей британской постройки, которые были спроектированы для чилийского флота. Дистанция до него не превышала двух с небольшим миль, и за очередным актом драмы — безжалостным его избиением, к которому подключился и "Александр", где справились, наконец, с повреждением в руле, мне удалось даже какое-то время понаблюдать.

Не скрою, но после стольких уже виденных сегодня смертей и страданий моих товарищей, зрелище превращения этого красивого, элегантного корабля в груду огнедышащего, покореженного металлолома, вызвало какое-то мрачное удовлетворение, к которому начинало примешиваться всепоглощающее чувство торжества! Мы побеждаем! Это уже становилось очевидным. Японцам не удалось прорваться и уйти, а значит главное, что так волновало командующего, удалось предотвратить. Раз Камимура развернулся, значит все! Заметались. Бегут… Сила не взяла! Но в этот момент до меня донесся чей-то крик: "Смирнова сюда, скорее! Адмирал ранен! Правую руку оторвало!" Я опрометью кинулся по уцелевшему трапу левого борта наверх, в боевую рубку…

Глава 7. Послевкусие крови

28 декабря 1904 года. Желтое море.


— Смотрите, смотрите! Всеволод Федорович! Слава богу!

— Жив! Адмирал жив! Воды! Скорее! Доктора в рубку, живо! Отойдите же, не мешайте…

— Бинт быстрее! Да, сочится… И здорово… Так, голову приподнимите ему…

— Всеволод Федорович! Дорогой! Вы меня слышите?

До Петровича как сквозь вату начал доноситься глухой шопот криков, обступивших его офицеров. Картинка постепенно светлела, приобретая цветность и резкость… Тени людей вокруг кружились… Кружились… "Но как… Как же хреново…" Его вывернуло. Голова раскалывалась. Было очень холодно и жестко. Трясло… Хотя сознание и начинало постепенно приходить в некое слабое подобие нормы.

— Что… Что это было… — силясь криво усмехнуться, — спросил он обращаясь к стоящему над ним на коленях Хлодовскому.

— Слава Богу, Вы живы… А то уж думали, все… Вот, выпейте глоточек…

Коньяк непривычно обжег, перехватив дыхание.

— Слава Тебе, Господи, — прошептал Хлодовский и перекрестился.

— Каперанг! Вы мне еще слезу тут пустите… Помогите же подняться… Ох… Нет, пока силенок маловато… Рассказывайте, что тут случилось? Что сейчас происходит? Ну, быстрее…

— Двенадцатидюймовый. С "Ясимы". Вернее два даже. Один в каземат восьмидюймовки под нами. Прямо в амбразуру. Там всех… Второй в аккурат нам в рубку. Не пробил, так как фугасный, но удар был жуткий, и осколков позалетало. У нас от него убитых трое. Командир тяжело ранен в ногу, выше колена, прооперировали. Слава богу у нас жгут был под рукой и кость не перебило. Вас бросило головой прямо на штурвал, и потом на настил, на вон тот угольник… И мы думали, что все… Вы практически не дышали, Всеволод Федорович. И пульса не было. Даже кровь тогда почти не текла. Поэтому сперва мы Вас со всеми и положили… — быстро заматывая вокруг разбитой головы Руднева бинт, частил Хлодовский.

Петрович вдруг осознал, что опирается спиной о тело убитого рулевого кондуктора… Эх, Алеша… Алексей Гаврилович… Славный был смоленский мужик, балагуристый…

— Так… Я живой… Контуженный и ошалевший, с разбитой в кровь башкой, но живой, это всем ясно! — голос Руднева постепенно набирал силу.

— Слава богу, Всеволод Федорович! Ясно! — отозвался откуда-то спереди лейтенант Руденский. Я, пока старший офицер на перевязке, вступил в командование крейсером. Так что если будут приказания… Но как же перепугали Вы нас!

— Нечего было пугаться. Вы и без меня знаете, что нужно делать… И долго я, того… В отключке…

— Да уж поболее часа, или около полутора.

— Что!!! Где Того, где мы, почему наши пушки молчат?! И кто это стреляет и где…

В этот момент со стороны спардека до рубки донесся чей то отчаянный фальцет: "Жив! Руднев живой, братцы! Ура…" И покатилось… Набирая силу покатилось, понеслось над израненным крейсером матросское многоголосье: "Ура адмиралу! Ур-а-а…"

— Ну, давайте-ка поднимайте, надо к команде доковылять… Ведь глотки сорвут, черти… Да и поубивает мужиков зазря…

— Успокойтесь Всеволод Федорович! Лежите же, ради Бога! Не поубивает… Дело наше уже решено. У крейсера управление разбито полностью. В корме, да и вообще по кораблю полно воды. Двух труб — как не бывало. И ход узлов пять — шесть от силы, машинами правим… С пожарами в основном справились. Восьмидюймовки — две сейчас чинят. Остальных нет… Средний калибр — чуть получше. На крейсере большая убыль: восемьдесят два, нет, пардон, восемьдесят один убитый и почти вдвое больше раненых. Макаров приказал выйти из боя, что мы, как смогли и сделали, после того, правда, как добили совместно с "Варягом" оставшийся без хода "Конго". Его броненосцы Макаровские раскатали, а потом за "Адзумой", "Ясимой" и "Хацусе" погнались, да и "Сикисима" этот неутопимый им попался.

А "Конго" умудрился под шумок ход дать, и пополз было к югу под хвостом у наших крейсеров. Только мы тогда-то еще побыстрее его были… Ну, конечно, добивал Камимуру "Варяг", минами. Мы только постреляли чем оставалось. И нам он напоследок врезал. Вот тогда второй трубы и не стало, четыре котла пришлось выводить… Отбегался пока наш Тузик… А побратим наш японца обошел с задравшегося борта, и предложил сдаться. Тот молчек. Потом с марса постреляли… Двух торпед им хватило под окончательный расчет…

— Погодите… Что значит из боя вышли? Но я же…

— Всеволод Федорович, Вы уж нас простите, но мы передали командование отрядом Бэру. И Макарову доложили, что Вас… Ну, мы же не знали, что Вы, слава Богу, очнетесь еще на этом свете…

— Кто… Кто из наших потонул? Кто подбит? Что молчите все? Ну…

— Затонули "Баян", "Новик", "Витязь"… И с "Севастополя" сейчас крейсера команду снимают. На плаву его, похоже, не удержать… "Ослябя" плох, носом сел здорово, но держится пока ровно. "Пересвет" на ходу. За нами тащится, но на него лучше не смотреть. Руина руиной… "Сисой" тоже чуть жив. Стоит, пластыря заводит. Артиллерию ему вообще всю повыбили. Может и не дойти… "Победа" тоже стоит, но что там у Зацаренного отсюда не разобрать. Здорово горел "Цесаревич". У "Александра" на половину сбили трубу и фор-стеньгу. Тоже пожары видел. И "Светлейшему" попадало не раз… Похоже только "Ретвизан" и "Суворов" из броненосцев вполне сносно бой пережили.

— Господи, Боже… И Рейн… И Балк… И Миклуха… И "Рюрик" с "Корейцем"… Ужас то какой… С "Россией" что?

— Не знаем, Всеволод Федорович. От нас не видно…

— А у него, у супостата?

— Победили мы, Всеволод Федорович! Из броненосцев "Микаса", "Сикисима", "Ясима" и "Конго" точно пошли ко дну. Как "Асахи" погиб Вы сами видели… Где сейчас "Фусо" — не известно. "Адзума", похоже так и не сдалась, и ее сейчас Серебрянников, Шенснович и Васильев доколачивают. "Якумо" — тот тоже утоп, мы не видели, правда, но передали семафор с "Аскольда". Ушли только двое — "Хацусе" и "Идзумо". Они ход сохранили, и Иессен, похоже, посчитал, что до темноты нам их не догнать. Так оно и есть, наверное.

"Хацусе" у нас под кормой прошел. Миклуху взорвал и прошел, гад… Горел. Но бежал прытко. Он нам рулевое и прикончил… Когда с него увидели, что мы Того не выпустим, начал было разворачиваться. Но потом передумал, когда "Ясима" взорвался… Концевые два броненосных крейсера, те на запад удирали, после того как Камимура вывалился. Их гнал Грамматчиков, его "летучие" втроем "Якумо" и добили. Но он к тому моменту уже был наполовину без зубов. Его десятидюймовку снарядом с кормовой башни "Александра" аж за борт вынесло! А Стемман здесь остался, "Пересвет" прикрыл и Рейну помогал. Ему кормовую башню с катков сбили, но так, вроде, ничего…

— Послушайте… Так это значит все… Все! Конец войне?!

— Войне не войне, а флота у них больше нет. Это точно. У нас пока на плаву, если "Победу" многострадальную, "Ослябю" и "Сисоя" доведем, останется 13 линкоров и два броненосных крейсера. И это без отряда Серебрянникова. С ними пятнадцать, так что новой японской "латинской" эскадре уже против нас делать нечего. "Море наше" — "Александр" сигнал поднял…

— А почему не "Потемкин"?

— Степан Осипович ранен. И командование передал Иессену.

— Ох, ты, Господи, незадача-то какая…

— Да уж. А нам каково было: Макаров, Небогатов, Руднев, Чухнин… Думали скоро вообще без адмиралов останемся, когда еще и Ивана Константиновича тоже…

— Что?! Григорович погиб? Час от часу не легче…

— Нет, ранен… Но насколько серьезно не знаем пока… У нас ведь телеграф тоже в дребезги…

— Как топили "Микасу"?

— Его сначала Балк торпедировал… Выскочил из-за тонущего "Витязя"… Ну, а потом все добавили по немногу. Последним "Ретвизан" его вроде разделывал. Хотя, похоже, в итоге он сам кингстоны открыл.

— А Того? Что нибудь о нем известно?

— Японцы нам о своих проблемах не докладывали. Экипаж снимали с "Микасы" два их последних дестроера. Кстати, от одного из них "Новик" перед этим торпеду и "поймал"… Ферзен хотел их прямо около "Микасы" и прибить, но Макаров приказал по флоту не мешать им спасать… Пожалел… И сразу после того, похоже, его и ранило. Я может не отошел еще, но уж точно не пожалел бы…

Уходили так, что люди на палубах плечем к плечу стояли как селедки в бочке. Мин у них уже не было. Мимо "Богатыря" шли молча, никто не гавкнул ни разу… Стояли все и тряслись. Стемман шел на них так, что они думали, наверное, что уж все, конец, и он их сейчас обоих по очереди раздавит… А он у них в последний момент корму обрезал… Так, что только волной там весь народ окатило. Пошли дальше смирные, похоже, к англичанам в Вэй Хай…

Камимура, этот точно погиб. Вместе со всем своим штабом на "Конго". "Варяг" с него кое-кого из воды вытащил, они и рассказали. Вообще-то сейчас все уже только поиском и спасением народа занимаются. Холодно. Померзнуть все могут, а мы же не звери.

Слышите? Вроде затихло. Наверно и с "Адзумой" закончили…

— Понятно. А что с "Баяном" стряслось?

— Я лично видел только развязку. Когда все "Ура" закричали. Ему, похоже японцы повыбили почти всю артиллерию. Ну и он на таран… Как мои на "Рюрике"… Только Рейн дошел. И снес корму "Шикишиме". Напрочь… Но тот "Баяна" потом и добил двенадцатидюймовками, когда Рейн уже почти без хода дрейфовал… Григорович с "Полтавой", "Севастополем" и "Святителями" с одной стороны, а Эссен с Бухвостовым с другой потом японца раскатали. Но отбивался этот броненосец геройски. "Севастополю" весь перед раскурочил… "Цесаревичу" корму запалил… Потонул он только минут за пятнадцать до того как Вы очнулись.

Но каков наш Николай Готлибович… Собственно говоря, если бы не этот таран "Шикишимы", японцы бы могли прорваться, даже несмотря на потерю флагмана. Только после этого у Камимуры нервы не выдержали, и он бросив броненосцы свои подбитые, развернулся… То ли в дыму не рассчитал, то ли управление было повреждено, но выкатился он прямо на Эссена с Бухвостовым, Шенсновичем, Васильевым и Игнациусом. От "суворовского" снаряда он запарил, мы видели… Когда "Баян" совсем на нос встал, Стемман туда подходил с "Изумрудом". Даст Бог, помогли кому…

А "Ясиму" перед этим взорвал "Потемкин". Это попадание было просто уникальное, повезло. Старшой наш свидетель, видел, когда на корме у нас пожары тушили… Прямо под башню кормововую, с левой стороны барбета. Он ведь нашу линию прошел и бежать порывался. Но дернул не следом за "Хацусе", а к востоку, может быть хотел потом "Адзуму" поддержать… Сначала его "Три Святителя" причесал и прыти поубавил, а потом "Светлейший" с сорока с лишком кабельтов влепил… Как попасть умудрились практически без пристрелки? Видимо, судьба… Взорвался так, что обломки на милю почти разлетались. Похоже, что никто там не спасся. Кстати, от него нам больше всего и досталось на орехи. Так что, поделом!

— Поднимайте же меня! Ну! Спасибо… И флаг мой на место верните. И так все главное уже пропустил… Ох, грехи мои тяжкие. Батюшки! А это кто рядом-то почти борт в борт идет?

— Рейценштейн. Вон на мостике: сам адмирал, Кирилл Владимирович, Степанов, Нирод, Беренс… Вся ваша старая "банда", Степан Осипович! Они на "Варяге" нас и спасли. Сначала от торпедной атаки прикрыли. А потом вместе с "Победой" отстреливались от "Ясимы", когда решили было, что он нас по примеру Рейна протаранить намеревался… Но шли сейчас дальше… Разве же так можно! Почти под борт подлезли… У нас же управление только машинами, ну а как всей махиной навалим? Наверное наше давешнее "Ура" услышали…

— Ведите-ка меня на палубу, товарищи… Хочу всем нашим, "Варягу" и варяжцам поклониться…

****

Артур с утра гудел как растревоженный муравейник. Суета флотских и не только штабных офицеров, "пожарный" выход в море трального каравана, трех канонерок, полудюжины истребителей, нескольких буксирных пароходов, а в след за ними плавгоспиталя "Казань", однозначно свидетельствовали — был бой. Идут буксиры и плавгоспиталь — значит кому то из наших досталось. К беспокойству за судьбу флота и крепости примешивался страх за родных и близких, за друзей и знакомых… Но ведь идут-то с символическим охранением всего. Или не опасаются встречи с японцами? Значит… Да неужто?! Неужели одолели наши супостата? Как? Где? Почему не возвращаются до сих пор? Вопросов у ожидающих становилось все больше, но вот ответы…

Сначала поползли слухи, один занятнее другого. Рефлексирующая часть крепостного общества успешно заводила сама себя и окружающих до тех пор, пока на досках объявлений в нескольких местах города практически одновременно не появились машинописные листки одинакового содержания. Из информационного письма штаба флота можно было уяснить следующее: всех жителей просили сохранять спокойствие и ждать возвращения флота. Был большой морской бой. Он выигран. Но потери с нашей стороны есть. У японцев же они многократно больше. И все… Однако то, что в госпитале срочно устанавливали новые койки, а два пустовавших здания неподалеку санитары и врачи так же лихорадочно готовили к приему большого количества пациентов, ставя железные печки, таская и кипятя воду, расстилая койки на одеялах и матрацах прямо на полу, оптимизма не добавляло.

Наконец, в два часа пополудни, на горизонте в море показалось облако дыма, материализовавшееся вскоре в растущий под ним до боли знакомый пятитрубный силуэт, за которым как низкие тени по пятам следовали еще два корабля, размером поменьше. Все бинокли, все подзорные трубы, все глаза в крепости следили за ними, буксиры тем временем бросились разводить бон…

"Аскольд" подходил к Тигровому хвосту почти не сбрасывая скорости. За ним, как пристяжные в тройке чуть подотстав бежали два крейсера 2-го ранга, но кто именно разобрать сразу было сложно. И только когда они подошли совсем близко стало ясно, что это "Изумруд" и "Жемчуг".

На мачте "Аскольда" трепетал флаг командующего флотом. Крейсер быстро прошел канал, лихо отработав машинами развернулся, и так же виртуозно, почти без помощи портовых барказов, пройдя входную узкость Восточного бассейна подал швартовы на адмиральскую пристань, прямо за кормой недавно введенного в бассейн подорванного на мине броненосца "Орел". На бортах корабля были заметны несколько пробоин, а трубы и котельные вентиляторы посечены осколками. В порт никого не пускала полиция, жандармы и патрули моряков. Народ постепенно собирался напротив, на возвышенности над почти законченным постройкой новым большим доком, где сейчас завершались работы по бетонировке, устройству батопорта и навеске недавно собранных ворот, часть конструкций которых была получена от немцев через Циндао. Работавшие там, и русские и китайцы так же высыпали наверх посмотреть, что происходит.

Со стороны было видно, как с борта крейсера, еще не успевшего даже обтянуть швартовы, сносят на носилках несколько человек и передают на руки врачей. Вот их уже укладывают в каретах и с эскортом сотни казаков везут по направлению к госпиталю… Вот еще носилки, еще… На "Аскольде" медленно сполз с фор-стеньги флаг комфлота, а вместо него с небольшой задержкой взлетел под клотик контр-адмиральский… Господи! Что же это? Кого же на носилках-то? Неужели САМОГО?! Неужели Степана Осиповича… Да что же это, право! Как же так…

Между тем с "Изумруда" и "Жемчуга" так же сносили и сводили раненых. Прямо на артиллерийскую пристань. Для экономии времени крей сера даже сошвартовались бортами, и теперь пострадавших моряков с "Жемчуга" передавали на берег через палубу "Изумруда"… Но вот на фалы "Аскольда" взлетели флаги сигнала. Малые портовые буксиры быстро подбежав помогли крейсеру развернуться в бассейне, и вскоре он в сопровождении пары "камушков" уже прошел входной бон внешнего рейда и развивая приличный ход вновь устремился в море.

Прошел час… И в этот час все перемешалось в городе и в порту. Ушли неверие и сомнения, уступив место восторгу и сумасшедшему веселью — МЫ ПОБЕДИЛИ! Так было у одних. И их было большинство… Ушли муторное томительное ожидание и скребущее сердце предчувствие потери дорогого человека, уступив место скорбному ужасу и неизбывной боли. Так было у других. У тех кто уже знал — ОН не вернется… Были и те, для кого весь мир заслонили муки и боль ТОГО, кто лежал сейчас на операционном столе… Их было еще не много. Пока не много. Весь скорбный список никто не оглашал. О ком-то поведали раненые товарищи, что-то шепнули пришедшие на крейсерах корабельные врачи и фельдшеры. Кого-то страшное известие настигло с порученцем штаба флота, кому-то успел сказать знакомый матрос с "Изумруда" или "Аскольда". Весточки беды приходили по-разному. Горе было общее, одно.

Но и счастье было общее. Со слезами на глазах. И военные и гражданские, мужчины, женщины и дети, все кто мог, кто был в силах, кто не был раздавлен горем, кто ТАК долго этого ждал, шли к порту. Шли встречать наш ФЛОТ. Так ждали своих героев Петербург и Севастополь. Ждали после Гангута, после Тендры и Калиакрии, после Синопа. И вот сейчас ЖДАЛ своих героев Порт-Артур.

Вечерело… И вот, наконец! Золотая гора дала семафор: видны дымы на зюйд-ост. А вскоре и с менее высоких мест, с Тигровки, от Госпитальной можно было рассмотреть далеко в море широкую дымную полосу, медленно расползающуюся по темнеющему горизонту.

Медленно, совсем не так, как хотелось встречающим, росла эта дымная полоса. Но время было уже не властно остановить их… Сначала из быстро темнеющей на западе мглы моря начали вставать мачты. Мальчишки тут-же на перебой начали считать сколько же там кораблей. Кто-то лез на плечи старшим, кто-то на фонарные столбы, кто-то на крыши и лестницы…

— Идут! Наши идут! Один… Два… Двенадцать… Пятнадцать… УРА! Наш ФЛОТ идет!!!

— Смотрите: встречать едут!

Было видно, как в порту на миноносец садятся морские и армейские офицеры, включая коменданта крепости и его свиту.

— Смотрите: с ними и святой отец с иконой! Слава тебе, Царица небесная!

Вот миноносец уже выходит из ковша… А там в море… Корабли стараясь выдерживать интервалы и строй неспешно приближались за развернувшимся тральным корованом. На их уцелевших и даже обломанных мачтах развевались стеньговые флаги. Скоро их всех уже было можно узнать. И пересчитать.

— "Александр" впереди! Да! Это он ведет!

— "Александр", "Цесаревич", "Потемкин-Таврический", "Суворов", "Ретвизан", "Петропавловск", "Полтава", "Святители"…

— Крейсера за "Аскольдом". "Богатырь" или кто-то из его типа один только… Транспорта сзади, с ними еще крейсера!

— Да, "Светлана", похоже… И "Паллада" там же. И "Донской" вроде как…

— А "Севастополя" нет… И из небогатовских — один только… И старика нашего — "Сисоя" не видать.

— "Пересвета" буксиры ведут. Чуть живой, похоже…

— Это "Пересвет"? Да, раскатали же его… Спаси Господи рабов Твоих…

— И "Рюрика" нет. Из Владивостокцев вообще только "Россия" и "Громобой". Тузик тоже на буксирах.

— Господи боже… А как избит-то! Две трубы как корова языком… Но Руднев на нем. Смотрите — стеньги нет, но флаг контр-адмиральский под фор-марсом!

— Все ведь они почти избиты. Вон посмотрите как "Цесаревичу" и "Александру" досталось, в бинокль видно уже вполне. И "Потемкину", кстати, тоже…

— А "Баян"-то наш где? И… "Новика" я с крейсерами не вижу…

Вдруг на Золотой горе грохнула комендантская пушка и взвились многочисленные флаги сигнала, привлекая всеобщее внимание.

— Читайте, молодежь! — крикнул мальчишкам пожилой офицер-кораблестроитель, влезший на стоящий у стенки кессон, — Ну! Читайте, кто моряком стать хочет!

— Государь-император поздравляет флот Тихаго океана со славной победой! Сделано хорошо! — С разных сторон в разнобой зазвенели голоса мальчишек…

— Ура-а-а!!!

Со звонниц били в колокола… Вдруг все потонуло в грохоте: дым заволок батареи на Электрическом утесе и Золотой горе. Тут же ахнуло и в море: флот отвечал.

— Ура!!! — на разные лады катилось над портом, городом и кораблями. В этот многоголосый клик вплеталось и звонкое:

— Вань Суй!!! — это китайцы так же высыпавшие на улицы радовались, казалось, не меньше чем русские. Еще бы! Ведь побиты японцы. Наконец то! Значит расплата за позор Вэй Хай Вэя, сдачу Порт-Артура и гибель флота Поднебесной пришла.

Гремели залпы салюта. Первого победного салюта России в этой войне…

— Ура!!! Наши пришли! С победой!


Телеграмма Наместника Е.И.В. 29 Декабря 1904 г. Љ 1442.


ЕГО ИМПЕРАТОРСКОМУ ВЕЛИЧЕСТВУ,


Всеподданейше доношу ВАШЕМУ ИМПЕРАТОРСКОМУ ВЕЛИЧЕСТВУ: сего двадцать девятого декабря, в 9 часов 15 минут утра местного времени получена мною телеграмма контр-адмирала Иессена о решительном сражении нашего флота под командованием адмирала Макарова с японским, имевшем место в день двадцать восьмого декабря в ста милях восточнее мыса Шантунг, в Желтом море. Согласно этой телеграмме, флот наш, хотя и понес потери в судах и в их экипажах, неприятеля решительно разгромил и морем отныне владеет безраздельно. По моему разумению итоги этого сражения возможно соизмерить лишь с итогами Чесмы или Трафальгара.

Из 12-ти японских кораблей линии смогли спастись бегством только один броненосный крейсер и два броненосца, но эти последние крайне повреждены и спрятались в английском Вэй Хай Вее. Мы настаиваем на их интернировании. В чем прошу содействия МИДа по его линии. Остальные утоплены.

В бою у нас погибли броненосец "Севастополь", броненосные крейсера "Витязь", "Память Корейца", "Баян" и "Рюрик", крейсера 2-го ранга "Новик" и "Штандарт". В Вэй Хай Вее находятся броненосцы "Победа", "Ослябя" и "Сисой Великий", поврежденные столь значительно, что до наших портов довести их не представлялось никакой возможности.

В сражении погиб вице-адмирал Чухнин и с ним 1757офицеров и нижних чинов. Серьезно ранены адмирал Макаров, контр-адмиралы Небогатов и Григорович, легко контр-адмирал Руднев. Всего раненых 542 человека.

В строю флота в данный момент находятся 12 броненосцев, 3 броненосца береговой обороны и 6 броненосных крейсеров, без учета 3-х броненосцев, находящихся в нейтральном порту, кроме того еще два броненосца миновали Цейлон и идут к нам.

Английская администрация, подтверждая строгий нейтралитет порта, требует интернирования поврежденных кораблей воюющих сторон. Считаю возможным согласиться на интернирование "Победы", "Осляби" и "Сисоя Великого" до окончания боевых действий, на что всеподданнейше прошу Вашего соизволения.


Генерал-Адьютант Алексеев

****

Сразу по приходу флота в Артур крейсера "Варяг", "Богатырь" и броненосцы "Князь Потемкин-Таврический" и "Орел" встали под угольную погрузку. Параллельно на кораблях ремонтировали боевые повреждения и принимали припасы и снаряды. Оба броненосца требовали докового ремонта во Владивостоке, поскольку к установке доставленных "Камчаткой" новых ворот для имевшегося порт-артурского дока даже не приступали. Объяснялось это одним простым фактом — Макаров прекрасно понимал, что работы эти потребуют не менее четырех месяцев. Ведь нужно было еще набить свай и осушить участок перед батопортом. Поэтому после планировавшегося в течение пары ближайших месяцев генерального сражения, флот рисковал вовсе остаться без дока в Артуре. Даже для крейсеров. И командующий решил с этим повременить. Зато вовсю кипела работа по достройке нового, большого дока напротив, однако, несмотря на все прилагаемые усилия, он мог быть закончен только ко второй половине марта…

Если у "Потемкина" требовалось "лишь" капитально заделать три снарядных подводных пробоины, то для того, чтобы привести в полный порядок после подрыва на мине "Орла", доковый ремонт требовался не меньше чем на полтора месяца. Поэтому было принято решение оставив пока бетонировку в двух смежных поврежденных отсеках и подкрепив переборки, завести броненосец в док Владивостока, где с помощью деревянной наделки обеспечить герметичноть и восстановление внешних обводов. До капремонта броненосцу предстояло держать три носовых угольных ямы пустыми, две со стороны левого, поврежденного борта, и одну с правого. Поэтому часть угля принимали в батарею.

Как только отоспались измотанные во время боя и блиц-ремонта команды, оба крейсера и оба броненосца вышли в море. На "Варяге" шел Руднев, которого срочно затребовал к себе главнокомандующий вооруженными силами на Дальнем Востоке адмирал Алексеев, перебравшийся во Владивосток со своим штабом, дабы не мешать Гриппенбергу воевать на суше. Евгений Иванович полностью ему доверял и счел лишним давлением сам факт своего присутствия в Мукдене.

Кроме того во Владивосток необходимо было доставить группу раненых офицеров и матросов, нуждающихся в возможностях медицины, отличных от условий блокированной крепости. Таковыми врачи признали около ста восьмидесяти человек. Среди них были контр-адмиралы Небогатов и Григорович, чье состояние врачи оценивали как тяжелое, но вполне стабильное, и метавшийся в горячечном бреду адмирал Макаров, жизнь которого находилась в большой опасности. Гноилась рана на бедре, а после второй операции на руке, когда кроме оторванных снарядом пальцев пришлось из-за угрозы сепсиса отнять всю кисть, он был слишком плох, и артурские врачи признали его не транспортабельным. Однако в Петербурге решили иначе: первая партия изготовленного наконец в лаборатории Вадика антибиотика, по всем прикидкам во Владивостоке оказывалась на несколько суток раньше, чем в Артуре. Пришлось рисковать, ибо в гонке со смертью эти несколько суток могли оказаться решающей форой в пользу костлявой…

Сейчас на борту головного "Варяга", на 14 узлах бегущего сквозь ночь Восточным Корейским проливом, в адмиральском салоне сидели двое. Вернее сначала их было четверо. Но когда Балк выяснил, что Кирилл Владимирович до сих пор ничего не знает об истинном происхождении "некоторых изменений в характерах" его и Руднева, он просто послал вице-адмирала "объясняться с его князем, так как со своим я уже все прояснил".

Столь вольным стилем общения он несколько шокировал обоих великих князей. Тем не менее, Кирилл послушно и молча проследовал за Рудневым в соседнюю командирскую каюту для объяснения, благо никто не мешал. Командир крейсера каперанг Степанов был наверху, в затемненной ходовой рубке крейсера, изготовившегося к отражению возможных минных атак.

А Василий с Михаилом продолжали свой нескончаемый спор о судьбах России, об армии, о прошлом и будущем. В общем о жизни. Они уже давно перешли на ты если рядом не было посторонних, и сегодня "добивали" тему о психологии на войне. Вернее сегодня был бенефис Балка, постепенно, по мере увеличения количества выпитого, переходящий в монолог… Монолог даже не Кола — начальника охраны крупного олигарха, а капитана спецназа ГРУ Колядина, которого в Чечне уважали и свои, и чужие. Последние впрочем с оттенком некоторой боязни. Михаил уже понял, что в определенных моментах у его наставника прорывается "первая" личность, и сейчас жадно, стараясь не перебивать и не спугнуть, слушал голос из будущего. Он далеко не всегда и не со всем был согласен, но считал, что обязан сначала выслушать все до конца, и только потом делать выводы. Которые самому Балку иногда можно было и не озвучивать…

— Не скажи Михаил, с "врожденным русским бесстрашием" ты не совсем прав, — Балк задумчиво затянулся сигаретой, ему просто было хорошо в чистоте и уюте подрагивавшего на полном ходу крейсера, и он полностью расслабился наверное в первый раз после выхода бронепоезда из Владивостока, — абсолютно бесстрашный человек — это кандидат в психушку. Во-первых, страх есть у всех. Это примитивная биология, вернее биохимия даже, поэтому бесстрашных не бывает.

— Ну, это тривиально, — не удержался при высказывании такой банальности Михаил, он ожидал от пришельца из будущего чего то более оригинального.

— Тривиально, но необходимо для последовательности. Во-вторых, для его преодоления существует, — усмехнулся Балк, загибая пальцы, — а) аппарат — это вся иерархия начальства сверху до низу, которая осуществляет пункт б) систему подавления страха. Тут и примеры истории, и страх наказания, помнишь у Фридриха "солдат должен бояться палки фельдфебеля больше чем пули врага", и раздача железок в виде орденов и медалей, и конечно экономическое стимулирование.

— Какое экономическое стимулирование может быть на войне? — немного не понял полет мысли собеседника Михаил.

— Ну тут куча вариантов, от старого доброго "три дня на разграбление города", до современных мне "боевых", "командировочных" и прочих денежных добавок. Хотя русский солдат, по сравнению с зарубежными коллегами, этим весьма не избалован. Во-вторых, немаловажную роль играет степень обученности индивида, ну и прочие факторы — вера в командира, вера в свое оружие, в товарищей… И еще, на уровне фона даже, вера в правоту своего дела. Если такое осознано и присутствует на самом деле. Ведь и иначе бывает…

В паузах монолога Балк успевал подливать себе красное вино, до которого в окопах на перешейке руки не доходили уже с месяц.

— В-третьих, организм сам борется со страхом — ибо полное подчинение ему, как правило, приводит к печальным последствием, и наша тушка это прекрасно понимает. Адреналин выделяется в лошадиных дозах, и вот тут, с моей точки зрения, самое интересное. Ибо те индивиды у которых этой реакции на страх не было, вымерли еще когда наши предки бегали по деревьям. Итак — страх… Как люди его пережевывают и во что это выливается? Попробую, для наглядности, объяснить графически.

Откуда в руке бывшего спецназовца появился карандаш Михаил опять не заметил. Эта особенность моторики слегка пьяного Балка делать простые вещи мгновенно и незаметно всегда напоминала Михаилу о том с кем он имеет дело. Вот и сейчас рука непроизвольно потянулась почесать шрам на правом бедре… Балк тем временем уже увлеченно что — то черкал на подвернувшейся салфетке.

— Возьмем горизонтальную ось, определяющую поведение человека в бою. Левая оконечность пусть будет полный страх и ужас, до полного паралича. Лучше всего в литературе это состояние описано у одного американца, я его еще пацаном читал[13], когда молодой парнишка усрался под первым минометным обстрелом. Это его, впрочем, не спасло от осколка в череп. Правая оконечность — полное бесстрашие, в реале такого не бывает, или это психическая патология, но допустим. Лучше всего иллюстрируется другим американским полковником в неком фильме, тот, опять же под минометным обстрелом, устроил серфинг[14], это катание на досках по волнам, классная кстати штука, потом будет время покажу. Строго посредине будет точка "идеального солдата" — страх полностью уравновешен системой воздействия на него и собственным адреналином. Все остальные состояния — производные по оси в обе стороны.

Еще раз повторюсь — это мое собственное доморощенное суждение. А теперь мои же личные наблюдения. По этой моей версии и по многочисленным наблюдением до, во время, и после боя, среди русских солдат доля усравшихся крайне мала — не более 1 — 2 %. И это не сильно, как я заметил, зависит какой это солдат и из какого времени — срочник это, контрабас или офицер из моей войны в Чечне, ну или поручик, казак и рядовой запаса сибирского полка нынешнего времени. Скажем так, относящихся к левой четверти оси, от полных штанов говна — к просто трусливому — таких обычно не более 10 %. Основная часть русских солдат во все времена находится в диапазоне "осторожный — отчаянно храбрый". После того, как я это увидел и прочувствовал сам, и там и тут — у меня появилось твердое убеждение в непобедимости России. Это не патриотический треп, поверь мне, это твердая уверенность. Нас можно отбуцкать, и сильно. Победить — нет. Или очень ненадолго, если быстро успеть. Ну, это, по-моему, еще Суворов говорил или Фридрих?

— Василий, а монголов ты за скобки своей философии выносишь? Они вообще то с Руси дань триста лет собирали, — ехидно заметил Михаил.

— Тогда Русь еще не совсем Россией была. Но даже в том, клиническом случае, чем все кончилось? Сначала эти монголы не только Русь, всю Европу и Азию как нож сквозь масло прошли, да раком поставили и что? Следующие триста лет Русь медленно но верно откусывала от бывшего татаро-монгольского мира по кусочку. Только и осталось от них что сама Монголия в составе кстати Китая пока что, и татары в Крыму да Казани, под властью Белого царя… Россия вообще у меня в тройке стран куда с вооруженной силой лучше не лезть никогда и ни при каких обстоятельствах.

— А какие еще две страны в эту тройку входят?

— Вьетнам и Афганистан, там кто только зубы не обламывал, и еще обломает… Но это сейчас не в тему, еще про себя, ты же про личные впечатления "иновременянина" спрашивал? Когда я ехал в Чечню первый раз — конечно, боялся смерти, но контролировал себя. Но вот был еще один страх… И боялся я гораздо сильнее, чем смерти, что окажусь полным говном. То есть я боялся себя, боялся, что окажусь тем, кого сам потом уважать не смогу.

И когда я заметил и выяснил, что — хренушки, все я могу, и не усираюсь под обстрелом, и адекватно реагирую на обстановку, и могу и команды слышать, и исполнять, да еще и сам командовать, а еще и добиваться от солдат исполнения, да еще и правильно в сложившейся ситуации… Тут, Мишаня, у меня такая эйфория была, — просто не описать. Кстати, ее тоже надо победить, причем очень и очень быстро, потому как именно в таком вот состоянии бешеного куража, как я понимаю, и начинается серфинг под минометами. И за счет нее, эйфории этой, погибло гораздо больше, чем усравшихся на дне окопа от случайного попадания.

Михаил привычно пропустил мимо ушей фамильярность, он прекрасно понимал, что вспоминая о ТОМ времени Василий автоматически переходил и на тот стиль общения. Гораздо менее формальный.

— Кстати, понять, из чего у тебя яйца, как говорится в американской же поговорке, можно только таким образом, а никак иначе, — только под обстрелом. Причем не любым, не учебным, а когда знаешь, что в тебя садят всерьез, и с глубоким искренним желанием попасть. Ну, нет такого критерия в мирной жизни, — вот нет, и все. А суррогаты вроде экстримов разнообразных — так ребята в них вызывают только сочувствие бессмысленностью риска, у тех кто прошел через настоящую войну. Поэтому ветераны войн — это такой типа клуб, и именно на базе этого клуба нам может и удастся перестроить Россию достаточно быстро.

Эти люди знают, что боялись, хотя и редко в этом сознаются. Они знают, что этот страх перешагнули. Потом знают, что такое эта страшноватая в мирной жизни эйфория, и что ее они тоже перешагнули. Может они это сами не понимают, но они — самый элитарный клуб из всех, если только не свихнутся и не сопьются. И когда они говорят, что снова хотят туда — они не врут, потому что эта эйфория, этот кураж Миш, это кайф, с которым я, например, ничего не сравню. Слабоваты все остальные кайфы по интенсивности, даже рядом не лежали. Вот такой мой тебе рассказ. Извини, что не обошелся без банальностей и ничего, наверное, нового, я для тебя на этот раз не открыл.

Немного помолчав Балк молча опрокинул еще стакан, явно вспоминая всех тех, кто из тех войн, что он прошел не вернулся. Потом задумчиво продолжил.

— А вот немного того, чего ни у кого не встречал, или так было только у меня? Во время боевых, причем не только в бою, а на весь период нахождения в зоне боевых действий, снижается мировосприятие. Ну, слух-то понятно, что садится, все-таки стреляют… Но вот при этим снижается и цветность, я лично все окружающее видел как с серо-черным фильтром. Правда, и так ярких цветов не много, но даже огонь какой-то с серым налетом. И кровь какая-то сразу бурая, а не алая, а ведь из артерий должна быть алая… И запахи все прибиты, — ну опять же, можно объяснить, — сам воняешь потом, опять же гарь все время… И тактильные ощущения снижены, — ну руки и морда все время грязные, остальное тоже не очень чистое, под одеждой и бронетюфяком.

— Под чем? — переспросил Михаил.

— Бронежилет, это нам тоже вводить придется, но прямо перед большой войной, и только в штурмовых частях, — поправился немного смутившийся некстати вброшенным анахронизмом рассказчик, — аналог тех кирас, что моряки-артиллеристы уже сейчас получают, только вместо цельной жесткой металлической пластины там более "умная", гибкая конструкция…

А вообще, если спросить, что больше всего запомнилось и что одинаковое на войне и в 2000 и в 1904 году — так это грязь. Непролазная, сплошная грязища — если летом, то грязь пополам с пылью, если зимой — то пополам со снегом. Может, это потому что кругом, что в Чечне, что в Манчжурии все ж таки Россия, но мне кажется, что просто на войне всегда так… Может, я поэтому и люблю корабли — тут по-любому чище…

— Простите, господа, — дверь в салон неожиданно распахнулась, и заглянувший в нее Кирилл Владимирович, на лице которого до сих пор сохранялся отпечаток глубочайшего душевного потрясения и растерянности, слегка запинаясь проговорил, — Степен Осипович пришел в сознание. У него… У него в каюте Всеволод Федорович. Просили вас прийти тоже… Скорее…

****

— Вот так… Всеволод Федорович, дорогой… Попали мне, как видите…

— Степан Осипович, слава Богу, Вы очнулись!

— Да уж… Про самочувствие только не спрашивайте… Не интересно совсем… Как закончился бой?

— Победа полная.

— Это я еще застал… Кто… Кто у нас под итоговый расчет? Подбитых всех притащили?

— Наши потери: "Севастополь" — не довели, но потери в людях минимальны. Не выдержали переборки в носу. Когда в носовые кочегарки фильтрация пошла, Иессен принял решение снимать экипаж.

— Правильно…

— Погибли в бою "Рюрик", "Витязь", "Баян" и "Память Корейца". На первых двух крейсерах очень большие потери. На "Баяне" и "Корейце" примерно 25 — 35 процентов.

— Плохо… Как жаль… И ваши оба трофея, значит. Экипажи прекрасные… Царствие небесное…

— И еще. "Новик" после торпедирования "Микасы" затонул от полученных в этой атаке снарядов и торпеды. Погиб защищая транспорта "Штандарт". Интернировались в Вей Хае "Ослябя", "Победа" и "Сисой". Еле дошли до него. Потащили бы к нам, скорее всего погубили бы.

— Понятно… Кто из адмиралов и командиров погиб?

— Чухнин, Бойсман и Миклуха погибли… Ранены: Вы, Небогатов, Григорович, Трусов, Яковлев, Дабич — серьезно. Игнациус, Васильев, Шенснович, Зацаренный, Веницкий, Успенский, Колчак, Балк — легко.

— Понятно… У него что…

— Броненосцы утоплены все, кроме "Хацусе" и "Фусо". Но они так же как и наши интернировались в Вэй Хае. Из броненосных крейсеров ушел только "Идзумо". Кроме того достоверно потоплены 4-ре бронепалубных. Убит Камимура. Того тяжело ранен.

— Так никого и не взяли?

— Нет. И "Сикисима" и "Адзума" флага не спустили.

— В Вэй Хае все без склоки обошлось?

— Слава Богу, да, Степан Осипович.

— Ну что ж… Прекрасно! Вторая Чесма, Всеволод Федорович… Или Синоп… Это уж как дипломаты устроят…

Лихо Вы, конечно, с Григоровичем Того поймали… Лихо… Загляденье просто. Не ожидал от Ивана Константиновича такого, каюсь…

Что думаете теперь делать…

— Сейчас идем во Владивосток. Алексеев назначил совет по дальнейшему…

— Понятно… Когда планируете там быть?

— Завтра к вечеру Степан Осипович.

— Ясно… Ох… Водички бы… Спасибо…

Вот что, Всеволод Федорович… Прошу… Выслушайте меня очень внимательно… Мало ли…

Да уж! И вам здравствовать… Спасибо господа, спасибо… Очень вы вовремя, однако… Пришли… Видать мало я грешил…

Так вот, дорогие мои… Если вдруг я до Владивостока не доберусь… Погодите… Слушайте же… Ох…

Прошу: передайте Евгению Ивановичу: комфлотом — необходимо ставить Руднева. Если японцы в течение месяца не сдадутся… Всем флотом… Боеспособными кораблями… Готовиться немедленно… И десант: гвардию к Токийскому заливу! Залив возьмете… Как и чем знаете… Сил теперь вполне… На том и закончим с ними… Возразить по серьезному им трудно, если Василий Александрович форт взорвет…

Еще водички… Так…

Предложение о мире сами им пошлите, МИД две недели сочинять только будет… Нет времени… Нельзя тянуть! Что надо Алексеев знает… А то англичане поймут… Успеть надо… Успеть… Надо… Дочуркам еще… Успеть…

— Степан Осипович! Да что Вы, в самом деле! Вам еще Георгия 2-й степени получать, а Вы… Степан Осипович?

— Оставьте… Он опять в забытье впал, видите же. Температура скокнула… Перенервничал с вами. Ступайте же, господа, дальше дело наше, врачебное. Степан Осипович что хотел — сказал. Даст Бог душу облегчил — может на поправку пойдет.


Воспоминания об участии в войне с Японией лейтенанта А.В. Витгефта, младшего минного офицера эскадренного броненосца "Сисой Великий".

Морской сборник, Љ 6 за 1920 г.


Мне пришлось идти в средний отсек, к поврежденному взрывом перепускному клапану, из которого выбило нашу забивку, сделанную в начале боя, и оттуда хлестала вода, тугой струей дюймов 10–12 диаметра. Это случилось оттого, что увеличилось давление воды, из-за дифферента корабля на нос, причиненного затопленным носовым отделением. Около клапана пришлось долго возиться, так как напор воды был силен и все, чем мы хотели заткнуть его, вышибало обратно. Воды было уже почти по колено, так как одновременно появился у броненосца крен на этот борт от затопленного коридора. Коридор, вероятно, затопило через болты и швы броневой плиты от удара большого снаряда. Все время были слышны гулкие удары снарядов по броне, а сверху слышались треск и звон разрывавшихся снарядов.

К месту нашей работы пришел старший офицер, совершенно спокойный. Я ему возбужденным голосом доложил, что трудно заделывать эту пробоину, на что он, смотря на нашу работу, сказал: "что же поделать, все же нужно попытаться", и быстро поднялся наверх. В конце концов нам удалось забить клапан, сделанным здесь же на месте обрубком бревна обмотанным рубашкой, и течь сразу уменьшилась. Поднявшись наверх я увидел, что не желая служить мишенью, наш горящий "Сисой" сделал координат вправо, покинул строй и уменьшил ход. Возможно именно благодаря тому, что мы теперь шли тише, напор воды спал, мы и достигли успеха в своем сражении с исковерканным клапаном.

Вскоре "Севастополь", тоже изрядно избитый, почти догнал нас по левому борту, в расстоянии 1/2 кабельтова, причем на верхней палубе его стояло много народу; видны были офицеры, и вдруг все они замахали фуражками и закричали громкое "ура". Такое же "ура" полетело и с нашего искалеченного броненосца, на юте которого собралось около 150 человек. Я, поддавшись общему чувству, не разбирая, сам кричал "ура", не зная причины общих криков неожиданного торжества. Собственно, как потом оказалось, особенной разумной причины и не было; просто на "Севастополе", увидя "Сисой" в клубах дыма и пламени, и несколько офицеров, стоящих вместе, замахали приветственно фуражками, заметя на 12" башне лейтенанта Залеского, спокойно сидящего наполовину вне башни. Команда "Севастополя", увидя это, вероятно, поняла по-своему, и кто-то крикнул "ура", которое мигом было подхвачено обоими кораблями. В общем это "ура" пришлось весьма нам кстати, так как сильно подбодрило команду, среди которой еще царило уныние после поразившего нас известия о ранении адмирала Чухнина, переданного со "Святителей" семафором.

Только после боя узнали мы, что наш "Сисой" оказался причастным к этому несчастью. Когда адмиралу доложили, что наш броненосец подбит, садится носом и вот-вот всего выйдет из строя, он сам захотел нас увидеть. Но пожар и дым с ростр "Святителей" затрудняли видимость, и Григорий Павлович вышел на мостик. Где в ту же секунду и был сражен двумя осколками в живот. Несмотря на страшные муки он оставался в сознании еще минут десять, запретив сносить себя вниз, а потом приказал передать командование контр-адмиралу Рудневу и впал в забытье. Через два часа его не стало…

На юте я пробыл, вероятно, минут 20 и сначала было стоять ничего себе, так как все мы старались держаться за башней; затем бой удалился и осколки перестали долетать. Хотя нужно было проверить, как обстоят дела с поступлением воды в средний отсек, я не ушел с юта, чтобы не дать команде бросить шланги и разбежаться Однако я и сам чувствовал себя сильно не по себе; нервно тянул папиросу за папиросой, переминался с ноги на ногу и, наконец пожар стал быстро утихать, и я подрал вниз, так как получил приказание запустить турбины, для откачивания воды из носового отсека.

В это же время на баке старались под руководством старшего офицера завести пластырь на пробоины в носовом отделении, опустившиеся ниже уровня воды от сильного дифферента. Пластырь мало помог, так как ему мешали шест противоминных сетей и само сетевое заграждение. Сначала я пустил две турбины, но вскоре трюмный механик просил пустить третью и четвертую. Пришлось это сделать, несмотря на то, что динамо-машины оказались сильно перегруженными. Надеясь больше всего на кормовую динамо-машину, поставленную перед уходом в плавание Балтайским заводом, на котором она раньше работала на электрической станции. Я наиболее перегрузил ее — вместо 640 ампер на 1100, а остальные 3 вместо 320 — на 400. С этого момента почти до самого окончания боя, я находился при турбинах и динамо-машинах, переходя от одной к другой и наблюдая их работу. Работали они отлично, без всякого нагревания до следующего дня. И тем нас, безусловно, спасли.

Ходя по палубам, я забежал на минуту в свою каюту за папиросами, которых, увы, не нашел, так как от моей каюты и соседней с нею остались одни ошметки и громадная дыра в борту. Чувствуя все-таки желание курить, я забежал в каюту командира, где бесцеремонно и набил свой портсигар. Его каюта была цела, но адмиральский салон был исковеркан: стол разбит, в левом борту дыра такая, что тройка влезет; 47-мм орудие этого борта лежало у стенки правого, вместе с двумя бесформенными трупами комендоров, из которых один представлял из себя почти скелет, а другой был разрезан пополам.

Временами сверху приходили различные и противоречивые известия, так как бой сместился к северу, наш отряд в нем участия не принимал и уже ничего было не видно толком. Похоже около того времени прибилась к нам подбитая в корму и изрядно осевшая в воду "Победа", которая не могла угнаться за двумя другими "пересветами", которые быстро от нас отрывались…

Внизу было неважно: носовой отсек на батарейной палубе был залит до главной носовой переборки, которая пучилась и пропускала в швах; носовые погреба на метр залились водой, но оттуда ее успевали откачивать. Переборку укрепляли чем могли, ставя подпоры. Вода текла уже по жилой палубе, просачиваясь через переборку. Трюмный, гидравлический и минный механики и старший офицер старались укреплять главную переборку: тащили еще бревна, плотники здесь же делали клинья, шла спешная и лихорадочная работа.

Пожар батареи через час полтора после начала прекратился совершенно. Вероятно сам по себе, так как больше было нечему уже гореть. На палубе валялись выгоревшие патроны и пустые гильзы, стенки и борта были черны; на них и с подволока свисали в виде каких-то обрывков проволок обгоревшие провода. Шестидюймовые пушки совершенно черные угрюмо молчали, и около них хлопотали обгоревший плутонговый командир лейтенант Буш и Блинов с несколькими комендорами. Они старались силой расходить ручные подъемные и поворотные механизмы, что пока им не удавалось, так как медные погоны от жары покоробились и местами оплавились. От сильного напряжения в течение нескольких часов я приобвык и стал мало чувствителен к окружающей обстановке, так что несколько обгоревших до костей трупов в батарее не производили почти никакого впечатления, и я спокойно спотыкался и наступал на них. Затем я опять вернулся вниз к турбинам и динамо-машинам.

В офицерских отделениях лежали раненые, человек около 40, стонали, и около них хлопотали добровольцы из команды, под руководством подшкипера, который самостоятельно принял как бы роль выбывших из строя докторов. Оба доктора лежали рядом и хотя и пришли в сознание, но были пока так слабы, что не могли двигаться. В почти таком же положении находился лейтенант Овандер, около которого хлопотал какой-то сердобольный радиотелеграфист. Поговорив несколько слов с докторами и Овандером и с некоторыми ранеными из команды, чтобы их ободрить чем-нибудь, я сообщил, что бой пока кончился, все в порядке и мы идем в Порт-Артур хорошим ходом — небольшая ложь, но мне хотелось сделать что-нибудь приятное им, так как жалко было смотреть на сморщенные, покрытые желтой пылью пикриновой кислоты лица.

Из-за хода и неплотного пластыря возникло опасение за прочность переборки и я спустился вниз посмотреть что происходит. Затем ушел к турбинам и не выходил из жилой палубы почти до времени прекращения возникшей вдруг стрельбы. Потом я зашел в кормовое подбашенное отделение 12" орудий, где застал прислугу подачи в столь же спокойном настроении, как и их командира башни — лейтенанта Залесского. Они деловито производили подачу, причем старый запасной квартирмейстер хриплым монотонным голосом обещал кому-то "побить рожу", если он будет еще трусить. Мне так было приятно присесть на несколько минут около этих спокойных людей и переброситься с ними несколькими словами.

Вскоре стало очевидным, что удалось наконец нашим трюмным не только взять затопления под контроль, но и начать понемногу откачиваться. Нос наш даже несколько приподнялся: старший офицер сказал, что пластырь кажется, прилег удачно, после того, как удалось срубить мешавший сетевой выстрел.

Потом была сыграна минная атака, и я выбежал наверх. Но оказалось зря, японские крейсеры и миноносцы обгоняли нас справа и далеко впереди, причем совсем не выказывали намеренья нападать. В виду у нас пока еще был и транспортный караван, а с ним три наших крейсера. Они, по-видимому, только что бились с японцами, "Мономах" еще здорово горел. Но при виде наших броненосцев враг немедленно ретировался. Что положительную роль сыграло в душевном настрое команды.

Однако затем мы от транспортов отошли дальше в море. Крейсера же остались с ними. Потом, следуя приказу адмирала, "Сисой" и все наши броненосцы повернули "вдруг" на северо-восток, там слышались выстрелы наших и неприятельских кораблей. Мы, как могли спешили туда. И, как показала жизнь, поспели как раз вовремя.

Вскоре окрылись по курсу слева идущие нам на встречу четыре корабля с "Громобоем" во главе, а затем и японцы, всем флотом гнавшиеся за ними, и уже поджегшие шедшего у наших в конце "Ослябю". Адмирал наш тут-же начал забирать вправо, но дальнейшего хода сражения я себе точно представить потом не смог, так как практически все его время носился по низам: от динамо к турбинам и обратно, потом всеми, кого смогли собрать крепили щит у пробоины в корме, потом снова аврал в носу, где от близких разрывов и сотрясения броненосца когда нам били по верхним частям, пластырь сдал и течь достигла размеров критических, в результате чего вода до половины затопила носовой погреб.

Наверху раза три или четыре кричали "Ура", пробегавший за чем-то в свою каюту лейтенант А. запыхавшись крикнул нам, что подходит Макаров, и что "Новик" только-что подорвал "Микасу" минами! Тут мы все тоже как безумные кричали "Ура", и похоже даже силы наши прибавились. Первой мыслью было бежать наверх, посмотреть. Но я не мог бросить своих людей занятых важной и неотложной работой.

Когда я уже был снова в носу, старший офицер, пришедший посмотреть за нашими делами, принес новое радостное известие. И с ним и горькое. Радостное — что тонут или даже потонули уже три больших корабля у японцев. А горькое — что на его глазах погиб наш красавец "Баян", а до этого взорвался и "Витязь". Но как же всем нам хотелось верить, что если Макаров с лучшими и не поврежденными кораблями успел нам на выручку, японцы в конце концов не выдержат! Поэтому даже это печальное известие не сломило бравого настроя команды. И воду постепенно из погреба удалось вновь откачать. Не всю, но почти до прежнего уровня.

Ход наш был во время этого боя до 10 узлов, затем мы его снизили, по словам старшего офицера, узлов до восеми, или менее, поэтому никакой решающей роли в бою уже не имели. Да и по нам почти не стреляли. Вскоре пушки замолчали совсем. Когда сражение окончилось мы уже стояли без хода и лихорадочно заводили пластыря, потому как действительно находились на грани затопления. Но самым занятным было то, что наша течь в корме несколько приподняла нос, облегчив тем самым наше обшее удручающее положение.

С наступлением темноты мы совсем отстали от флота и оказались в компании с имевшим ощутимый крен "Ослябей" и догнавшей нас все еще дымяшейся "Победой". Возле нее держались два наших дестроера, а немного дальше крейсера "Олег" и "Очаков", которых, со слов старшего офицера, оставили с нами "на всякий случай". С них нам и передали, что судя по всему неприятель наш жестоко разбит. Но на особые проявления радости не было ни сил, ни времени — шла отчаянная борьба с водой за спасение броненосца.

Огни были скрыты, закрыто все освещение до жилой палубы. Так как атак пока не было, то я большей частью был внизу. То у своих машин, то в верхнем офицерском отделении, где собрались почти все офицеры около наших пострадавших докторов. Сидели, спокойно разговаривали о минувшем дне, о нашем положении, гадали кто утоплен у неприятеля, кто у нас, курили и ели корибиф прямо руками из коробок. Сошлись в общем мнении, что победили, слава Богу, мы.

Но вот вопрос: какой ценой? Кто-то сам видел как страшно погиб "Витязь". С мостика дошли слухи, что мы потеряли лучших наших адмиралов: Макарова, Чухнина, Руднева, Небогатова и нашего командующего — Григоровича. И вести эти к празднованию совсем не склоняли. Команда тоже сидела группами, кроме людей у оставшихся исправных пушек, а именно: кормовой башни, которую удалось все-таки опять починить, носовой верхней шестидюймовки, 2-х 47 миллиметровых пушек на спардеке, 2-х 75 миллиметровых в верхней батарее, — по одной с борта, и еще одной шестидюймовой пушки левого борта в батарее. Ее ворочали вручную четыре человека с большим трудом. Были люди и у кормового пулемета, хотя его полезность при минной атаке была весьма сомнительна.

За отсутствием гербовой команде тоже выдали ящики с корибифом, и она ела их, запивая водой с красным вином. На всякий случай я приказал двум моим доверенным квартирмейстерам втащить в погреб мин заграждения два зарядных отделения мин Уайтхеда, в которые вставил фитильные запалы. Затем погреб заперли. Это я сделал на случай, если понадобится ночью выбрасываться на берег и уничтожать корабль.

После чего пошел на мостик, где узнал от старшего штурмана лейтенанта Бурачка, что мы идем на север, и так как компасы в боевой рубке не действуют (а ходовая вместе с мостиком была исковеркана полностью), то правим по Полярной звезде. На спардеке собралась большая часть офицеров; все говорили, чтобы хоть луна-то поскорей взошла, по крайней мере, миноносцы не осмелятся атаковать, будучи видными издали; я оспаривал это мнение и желал продолжения темноты. Плохо слыша своими поврежденными ушами, я злился, что говорят слишком тихо и что меня не понимают с первого слова, так как почти все оглохли еще в дневном бою.

В это время опять сыграли водяную тревогу. Оказалось, что поступает вода в румпельное отделение. Я побежал вниз в кормовое отделение, чтобы пробраться к люку в рулевое отделение, и там встретил старшего офицера, спускавшегося вниз. Из рулевого отделения кто-то крикнул, что "румпельное отделение затоплено, но в рулевом еще воды нет; правим на ручном штурвале с большим трудом". Так как в рулевое отделение, кроме старшего офицера, полезли трюмный механик с трюмными и минный механик, то я остался в кормовом отделении и начал готовить нашу последнюю кормовую турбину.

Некоторое время мы шли под ручным управлением, а затем пришлось это бросить, так как рулевое отделение мало-помалу затоплялось водой, и вскоре люди на штурвале оказались стоящими по живот в воде. Тогда старший офицер приказал всем выходить, и затем задраили люк рулевого отделения. С этого момента наш еле ползущий броненосец почти лишился способности управляться.

Наконец взошла луна и стало довольно светло, миноносцев противника по прежнему не было. "Ослябя" с "Победой" ушли вперед и были едва видны. Повозившись опять около турбин, посмотрев на то, как понемногу через носовую переборку хлещет из швов вода, я опять вышел наверх, присел на какой-то ящик и от усталости заснул с мыслью, что если мы вдруг начнем тонуть окончательно, кто-нибудь да разбудит.

Проснулся я сам, вероятно от холода, так как все ноги мои были мокрые и я дрожал. У нас по корме держались наши два эсминца. Стало веселее. Я спустился вниз к своей разрушенной каюте, где в куче всяких предметов разыскал носки и сапоги и переобул свои окоченевшие ноги. От минного механика узнал, что мы идем в Вей Хай Вей, где попытаемся завести пластырь, что вода мало-помалу все одно прибывает и что, вероятно, часа через три — четыре мы пойдем ко дну, если не доберемся до порта. Обойдя опять все свои помещения и приободрив, насколько мог, стоявших у динамо-машин и турбин измученных минеров и минных машинистов и сообщив, что может быть скоро дойдем до порта, я вышел наверх, в верхнее офицерское отделение, где лежали раненые.

Оказалось, что Овандер уже очнулся и находится около командира; фельдшера тоже очнулись и делают перевязки раненым. Оба же доктора по прежнему лежали в лежку. Выйдя наверх, я увидел команду и часть офицеров, занятых починкой баркаса и готовящих его к спуску. Остальные плотники в это время строили нечто вроде плота на юте. Это зрелище совсем не порадовало.

Однако, несмотря на волнение моря, наш "Сисой" пока держался, штурмана сказали, что до Вей Хая еще час — полтора пути. Пришло приказание уничтожить, на всякий случай, все секретные книги, оружие, приборы и прочее. Я побежал на станцию беспроволочного телеграфа, в развалинах ее нашел и выбросил шифры. Вскоре меня вызвали к турбинам, где опять возникли неполадки.

Когда я опять поднялся на верх, мы уже стояли в гавани, рядом с нами оказался весь избитый "Ослябя" и за ним осевшая в воду почти до первого ряда иллюминаторов "Победа". Эсминцы наши брали с нее уголь. Крейсера же в порт не входили. На удалении не более мили от нас, на рейде стояли и японские броненосцы "Хатсусе", "Фусо", крейсер "Иосино" и четыре их контрминоносца. Причем выглядели они все куда менее растерзанными чем мы, и глядя на них, в голове начали роиться всякие дурные мысли. А вдруг это отряд пожаловавший сюда по нашу душу, как в Чемульпо в первый день они пытались взять "Варяга". Но у нас, пусть и чисто внешне, силы были: три броненосца, два крейсера и два истребителя.

Между нами и японцами стоял английский крейсер с готовыми к бою орудиями обоих бортов, поднятым стеньговым флагом и каким-то сигналом на мачте. Как я позже узнал, англичанин сообщал, что откроет огонь по первому, кто начнет враждебные действия в порту, вне зависимости от национальности.

Подошел портовый катер с командирами "Осляби" и "Победы" на борту и наш командир, перебравшись на него, убыл к англичанам, обсуждать на каких условиях мы можем провести ремонт и уйти в Порт-Артур. Через два часа командир вернулся, "Сисой" к этому времени еще опустился и сел на грунт носом. С одной стороны это было хорошо, гибель нам теперь не грозила, с другой стороны — мы уже не могли никуда уйти из гавани.

Командир прислал приказание всем офицерам собраться на спардеке. Придя, я нашел там почти всех офицеров способных стоять на ногах. Пришел командир с измученным лицом и сказал нам, что "он, не видя больше исхода и не имея возможности что-нибудь предпринять, принял решение интернироваться и спустить флаг, что он сам лично даст ответ в этом перед Родиной и царем". Все стояли, как пораженные громом, почти никто не сказал ни слова, только старший офицер воскликнул: "Но ведь это же позор, нужно что-нибудь делать!" Ответил ему лейтенант А.: "Давайте колеса "Сисою" приделаем. По дну до Артура и доедем!"

Дальше все было как в тумане. Пришел английский офицер и несколько рабочих, офицер попросил провести его по поврежденным отсекам для составления ведомости ремонтных работ. Я проводил его. Вечером спустили флаг. На следующий день разразился шторм, но в закрытой гавани "Сисой" выдержал его сравнительно безболезненно. Затем выгружали в береговой арсенал остатки боезапаса и оружия, замки с пушек и прочее имущество. Дестроеры наши в перую же ночь ушли. Но броненосцы остались. Через два дня по распоряжению, полученному телеграфом из Петербурга, "Ослябя" и "Победа" тоже разоружилсь. Потекли длинные однообразные дни. Вей Хай Вей — не полноценная английская база, а только угольная станция и не имел дока, поэтому подводные пробоины на наших кораблях сначала заделывали с помощью водолазов, затем пришел нанятый американский спасательный буксир и заделка пробоин пошла быстрее. Наконец удалось откачать воду из носовых отсеков и "Сисой" всплыл.

Но мы были не одиноки. Японские корабли стояли у другого берега бухты. Они, как оказалось, тоже были слишком повреждены, чтоб дойти до Чемульпо и по протесту командиров наших кораблей, должны были или в течении 24 часов разоружиться или выйти в море. Несмотря на всю приязнь английской администрации к японцам, провести ремонт кораблей в 24 часа было немыслимо и японцы, после долгих сношений по телеграфу с Токио, также вынуждены были разоружиться. Только два их дестроера ушли под покровом ночной темноты не открывая огней. Если верить англичанам, то на одном из них находился в бессознательном состоянии раненый командующий японского флота, адмирал Того.

Резонно опасаясь столкновений между экипажами кораблей воюющих стран на берегу, английская администрация установила определенные дни схода на берег для русских моряков и другие для японцев. Причем разрешалось отпускать на берег не более 20 человек команды в день. Стычек таким образом удалось избежать, хотя о большем количестве увольнений и думать не приходилось — слишком велик был объем ремонтных работ, который мы вели как своими силами, так и с помощью рабочих и мастеров двух закантрактованных английских фирм. Дела шли вполне споро. При этом, нужно честно признать, никакой неприязненности между нами и англичанами не было. Работу свою они делали на совесть и весьма быстро. Мне же удалось подсмотреть у них несколько оригинальных технологических решений.

Уже через пять дней после подписания мира, 4-го марта, за нами пришли "Три Святителя" и "Пересвет", а с ними, на всякий случай, буксир "Силач". Вскоре в их сопровождении, отдав салют британскому флагу, наши броненосцы пошли своим ходом во Владивосток, где, как мы уже знали, ждала нас торжественная встреча. Японские же корабли так и остались стоять в Вэй Хай Вее…

Флот под флагом адмирала Всеволода Федоровича Руднева салютовал нам как героям, что многих, в том числе и нашего командира, растрогало до слез. Боевые корабли стояли в Золотом Роге на бочках в двух длинных колоннах, а мы проходили между ними на назначенные нам места напротив флагманских броненосцев — "Александра" и "Цесаревича", на котором держал флаг командующий. Кульминацией стало вручение Рудневым на мостиках "Святителей" и "Победы" их командирам Веницкому и Зацаренному контр-адмиральских погон. Многие офицеры и нижние чины наших трех броненосцев были так же награждены орденами и георгиевскими крестами, а памятные медали за сражение у Шантунга получили все. Что греха таить, после интернирования, которое в нашем понимании, легло пятном на эпическую победу, одержанную флотом у Шантунга, мы ждали совсем другого приема.

И как же жаль, все-таки, что не удалось нам вместе со всеми поучаствовать в славном деле под Токио! Но, в который уже раз перебирая в памяти события боя и обстоятельства, приведшие нас в Вэй Хай Вей, могу сказать со всей определенностью — до Дальнего или тем более до Порт-Артура броненосец наш довести было практически не возможно. То же справедливо отнести и к "Ослябе" с "Победой"…

Еще через две недели, после того как отшумели все торжества, связанные с победным окончанием войны и прибытием к нам в гости германской эскадры, проходившие в высочайшем присутствии двух императоров, я был назначен старшим минным офицером на броненосец "Ретвизан". Мой предшественник уходил на Черное море с повышением, оставляя после себя вполне налаженное, если не сказать идеальное, хозяйство. Само это назначение стало для меня сюрпризом, тем более, что на этом броненосце держал свой флаг мой дорогой отец.

Глава 8. "Кровавое" воскресение

18 ноября — 9 января 1905 года. Санкт-Петербург.


— Итак, господа делегаты, я так понимаю здесь присутствуют все выбранные народом для вручения петиции императору?

По рядам собравшихся у ворот Зимнего дворца выборных пробежал согласный гул. Действительно, здесь собрались все. Когда народ ведомый попом Гапоном вышел на дворцовую площадь впереди все увидели монолитный строй гвардейцев. Ранее кордоны солдат и кавалерии встречали и сопровождали колонны демонстрантов по дороге, но проходу не препятствовали, скорее выполняя роль регулировщиков движения. Главной целью кавалерийских разъездов было направлять различные колонны так, чтобы они не сталкивались и не создавали давки. Об это было объявлено в распространенном накануне обращении губернатора, и к присутствию казаков рабочие относились со сдержанным пониманием.

Как и в нашей истории, поводом для демонстрации стало увольнение четырех рабочих Путиловского завода. Тот, несмотря на радостные вести с Дальнего Востока, забастовал третьего января. Его поддержали еще несколько предприятий, а там дошло уже и до политических требований. Но по сравнению с нашей историей, в забастовке участвовало раза в два меньше рабочих… Однако список политических и экономических требований бастующих от нашего практически не отличался. Ситуация в обществе кардинально поменяться за столь короткий срок просто не могла. Зато изменилась реакция властей.

Если в нашем мире Николай просто приказал навести порядок и даже не рассматривал возможность встречи с подателями петиции[15], то сейчас… Еще до того, как "Собрание русских фабрично-заводских рабочих" Гапона и Петербургский комитет РСДРП распространили в прокламациях известие о готовящейся манифестации, в "Петербургских ведомостях" от 5-го января вышли сразу два царских указа. Если в первом, посвященном Шантунгской победе, было подробно перечислено кто и чем награждается в связи с этим героическим деянием, то во втором пунктуально расписывался порядок "народного шевствования к Зимнему дворцу", где группа выборных от "всех принимающих участие в шествии организаций" должна была встретиться с царем, изъявившим желание лично пообщаться с народной депутацией. Ниже были расписаны задачи жандармов и гвардии на случай нарушения этого порядка, чтобы ни у кого не оставалось сомнений в том, что ситуация из Зимнего контролируется. Причем жестко.

И хотя там черным по белому было написано, что Царь примет депутацию во дворце, а не выйдет лично к народу, как того требовал в своих речах и выступлениях Гапон, несколько групп заговорщиков, которые воспользовавшись благоприятным моментом, собирались устроить главное политическое убийство России нового двадцатого века, были вполне удовлетворены таким ходом событий.

Сейчас небольшая толпа выборных кучковалась в гардеробе Зимнего, где им, к их глубочайшему изумлению, предложили сдать верхнюю одежду в гардероб. На робкий, заданный в пол голоса, вопрос кого-то из рабочих, "а это еще зачем", встречающим депутацию морским офицером был дан ошеломляющий ответ.

— Господа, вы что, в тулупах да зипунах с царем чай собираетесь пить?

— Ка… как… какой чай? — отчего-то стал заикаться член партии социалистов революционеров Петр (Пихас) Рутенберг,[16] давно и с дальним прицелом обхаживавший Гапона, и потому оказавшийся так же среди выборных.

В отличие от большинства делегатов Рутенберг, при подготовке к покушению, близко знакомился с привычками царя. И он то знал, что чаепитие для Николая это почти священнодействие, на которое обычно допускались пять, шесть избранных особо близких к нему людей. Чего он не знал, это каких трудов стоило Вадику и Ольге убедить самодержца принять именно такой формат этой церемонии.

— Ну не за водкой же с селедкой обсуждать судьбу России, чай не в трактире на Нарвской стороне,[17] — пристально глядя в глаза Рутенбергу произнес давешний морской доктор, в котором тот узнал популярного с недавних пор Банщикова, — прошу всех сдавших верхнюю одежду в гардероб по одному пройти в арку, да — да, вон в ту, со Святой Софией на верху.

— А это что за икона, что я такую не припомню, канон странный, — некстати заинтересовался Гапон, который кроме полицейского осведомителя был еще и батюшкой.

— А, это нам намедни из первопрестольной привезли, эту икону недавно нашли в Лавре, говорят особая икона охранительница, по преданию она должна от царствующего рода отвести беду, — на помощь Вадику, совершенно не владеющему вопросом иконографии, пришла его ненаглядная Ольга, появление которой в белом воздушном платье сразу отвлекло внимание от странной арки, не каждый день простой рабочий видит сестру императора, — а времена нынче такие, что мы никакими предосторожностями пренебрегать не можем себе позволить. Вдруг господь снизойдет и поможет нам грешным…

В отличие от безбожника в прошлом и пока не до конца еще пришедшего к вере в настоящем Вадика (хотя, наверное, логичнее было бы сказать как раз наоборот), Ольга Александровна в бога верила хоть и без лишней истовости, но всерьез, и в ее устах слова об иконе прозвучали совершенно естественно. Когда она предложила установить на арке древнюю чудотворную икону, Вадик поначалу взбеленился. Но аргументация княгини бывшей неплохим психологом, его убедила.

— Кстати о временах… Господа! Всякий, кто попытается пронести любое оружие на встречу с Его Величеством, будет убит на месте, — вернул себе контроль над ситуацией и внимание отвлеченных явлением "ангела господня" депутатов, Вадик, — уж не обессудьте, но у нас в разгаре война-с, и японские агенты могут воспользоваться моментом для обезглавливания державы. Так что если кто по глупости чего оружного притащил — сдайте в гардероб, потом вам все вернут в лучшем виде. Заодно и все металлическое тяжелее нательного креста — тоже тудаже, а то у нас на "Варяге" был случай — два матроса повздорили, и один в другого кружкой запустил, железной… Ну казалось бы, делов — то? Так не удалось мне откачать потом беднягу, в висок попало… Одному морские похороны, другому трибунал и расстрел. Так что металлические предметы в присутствии Его Величества тоже не допускаются. Ну — с богом, перекрестясь, кто православный, по одному через арку марш — марш. У государя Николая Александровича довольно дел, давайте не будем его задерживать сверх необходимого.

Медленно, по одному депутаты проходя под аркой направились в соседнюю залу. При проходе пятого выборного вдруг раздался резкий и противный зуммер, а оклад и нимб старой иконы вдруг полыхнули отраженным от сусального золота светом. Только теперь доктор обратил внимание, что его суженная установила икону прямо над лампой, которая загоралась если металлоискатель что — то чуял…

****

За полтора месяца до этого, прибывшего с Дальнего Востока 19 ноября Лейкова, на вокзале встречал лично Банщиков, на своем экипаже. Первый вопрос, заданный им варяжской "трюмной крысе" прямо у ступенек вагона был весьма странен.

— Так что все-таки случилось с папой? Почему сюда переместились именно вы, а не он? Из вашего телеграфного объяснения я ничего не понял, — учитывая, что задавая этот вопрос доктор Банщиков в упор впился взглядом прямо в глаза собеседника, Лейкову стало немного не по себе.

Он решительно не узнавал добродушного увальня студента, которого знал с пеленок.

— Видишь ли, Вадик… Мы с твоим отцом никогда не совпадали в деталях теоретического описания процесса переноса матрицы сознания. Если я был, и до сих пор уверен, что мы своими действиями создали новый мир, полностью независимый от нашего то он… В общем его теория: по исчерпанию солярки в генераторе, питающем защитное поле, дача должна "выпасть" в реальность. Либо в исходную — то есть точку отбытия, либо в получившуюся — то есть к нам сюда. В результате, каждый из нас решил действовать исходя из своих теоретических выкладок. А насчет твоего явного подозрения, что я его там бросил… Это чисто технически не возможно. Установка не может быть запущенна человеком, которого она перемещает. Ибо перемещаемый должен быть погружен в сон, этого основное требование — понижение активностей синапсов мозга, а компьютер не настолько хорошо отлажен, чтобы активировать перенос именно в момент наибольшей синфазности….

— Стоп! — поспешил остановить собеседника Вадик, если "дядя Фрид" садился на лекторского конька, остановить его можно было только ударом по голове, похоже перемещение на этой с черте его характера никак не сказалось, — а мне он, случайно, ничего передать не просил?

— Ой, чуть не забыл, право слово, — смущенно выплыл из описания работы головного мозга переносимого Фридлендер, — он просил тебя, как появится возможность, выкупить участок где была построена та самая дача. На случай, если она выплывет в этом мире. И выкопать там котлован, так как процесс материализации иновременного объекта абсолютно не ясен. А при наложении двух твердых тел в одном пространстве может возникнуть ситуация ведущая к субатомарному взрыву, вызванному принудительным наложением множества атомных ядер…

— А теперь то же самое, но по русски, дядя Володя, — терпеливо остановил опять увлекшегося оратора Вадик.

— Ну, если в двух словах, и популярным языком — в случае материализации фундамента особняка в почве, может рвануть на пару мегатонн, — так понятно? — снизошел до простого объяснения Лейков, — хотя на мой взгляд, тут или полное замещение атомной структуры объекта будет, или реципиент и в котловане не переживет переноса. Но умрет он не от взрыва, скорее даже теплового чем атомного, тут твой отец погорячился там килотонн пять будет, не больше, а от воздушной эмболии. Ведь если воздух не уйдет с места материализации объекта, то он окажется внутри кровеносной системы, а про пылинки в тканях головного мозга, я вообще молчу. Так что если будешь маяться дурью с котлованом, то озаботься тогда и вакуумной камерой. Размером в дом. Это если четкая привязка возможна… Или со стадион.

— Вполне понятно. Ладно, выкупим, раз уж нам грозит пара мега- или килотонн, и папа с эмболией и пыльным мозгом внутри… Карета кстати подана, — за разговорами офицеры дошли до нового средства передвижения доктора Вадика, посмотреть на которое действительно стоило — новая карета, с учетом опыта прошлого покушения, была оббита изнутри стальными листами, хотя снаружи выглядела вполне обычной. Но тянули ее два здоровых битюга, обычным лошадкам сил бы не хватило. Лейков оглядел экипаж и скептически хмыкнул.

— А что делать, дядя Володя, — по старой привычке опять назвал друга отца старым именем Вадик, в котором вдруг внезапно не осталось ничего от Банщикова, и который под впечатлением от встречи со старшим товарищем, стал обычным московским студентом, — до машин нормальных тут еще пердячим несколько лет. Луцкий обещает решить проблему моей персональной моторизации, но пока — катера и подлодки. Лимузины, блин, по остаточному принципу. Война. Вот и выкручиваюсь пока как могу!

— Вадюш, я тут — Николай Григорьевыч, — менторским тоном начал Лейков, — не забывай, пожалуйста. А что до машин — да, работы здесь непочатый край. Но как я понимаю главное зачем ты меня сейчас с флота выдернул, это металлодетектор, так?

— Так, дя… Николай Григорьевич, — поправился доктор, — если не считать выяснения вопроса с вашим, а не папиным тут появлением, то — да. У нас на носу — кровавое воскресенье, а с него началась первая русская революция, как вы наверное помните. Я думаю, что лучше всего даже не предотвратить беспорядки, а обратить события в нашу пользу. Для этого надо дать Николаю встретиться с рабочими. Но, если информация о готовящемся покушении верна, а она верна, я не сомневаюсь, то надо как-то отсеять покушающихся. У жандармов такая каша их двойных и тройных агентов, что ее и Балк за год не разгребет, хотя он кое что и почитал перед переброской. А я и соваться туда не хочу, не справлюсь. Так что остается отсеять всех кто понесет на встречу с царем револьверы. Это реально?

— В принципе, схему колебательного контура, на имеющихся в наличие материалах, я за время путешествия набросал. Все одно делать было три недели нечего, хотя и курьерским ехал. Войсковые эшелоны, знаете-ли, морские транспортеры под брезентом, литерные… Всех пропускали! Но ничего. За два месяца должны успеть собрать и опробовать, но мне понадобится…

Чрез день во дворце выделенном Вадику появилась еще одна лаборатория, на этот раз электромеханическая. А на заводы Германии полетели заказы на вакуумные насосы, проволоку с очень точным допуском по толщине, серебряные пластины весьма хитрой формы и прочие интересности.

****

— Это что? — с испугом пробормотал здоровенный парень испуганно крестясь в сторону образа.

— Так, братец, по легенде икона предупреждает о ком-то, замыслившем недоброе по отношению к Государю Всея Руси, — задумчиво проговорил Вадик, — но ты не переживай, иконе то за триста лет будет, может и ошибается, кто ее знает? Отойди пока в сторонку, вон в тот уголок.

Неизвестно откуда материализовавшийся казак конвоя Его Величества проводил оторопевшего мужика в дальний угол залы. Некоторые из выборных проводили его тяжелыми, недобрыми взглядами. Такая же участь постигла еще пятерых участников встречи, причем в их числе, к ужасу Рутенберга, оказался и второй из готовивших покушение эсеров, у которого тоже был припрятанный за голенищем сапога маленький дамский браунинг. Неужели эта старая доска работает, черт бы ее побрал? Не может быть! Сам Пихас пока был в числе последних трех ожидающих своей очереди к арке. Решив не рисковать, он тихонько подошел к руководившему процедурой Банщикову.

— Видите — ли, господин офицер, я правоверный иудей, Пихас Рутенберг. И мне никак нельзя проходить под символом чуждой для меня веры. Можно мне избежать сей процедуры, по религиозным соображениям?

— Мне очень жаль, но нет, — вся мягкость и обходительность доктора куда — то исчезла. Если помните, когда русские, православные князья приезжали в орду, им приходилось проходить "меж двух огней". Проходя между кострами они, по языческим верованиям, показывали что у них нет дурных намерений. И ничего, проходили, не морщились. Вот и вы в чужой монастырь со своим уставом не лезьте. Коль пришли к православному императору, так извольте пройти под иконой. Хотя, из уважения к вашим верованиям, один вариант я вам могу предложить. Вы проходите в соседнюю комнату, и в присутствии двух казаков раздеваетесь до исподнего. Это же предстоит и всем тем, на кого указала Святая София.

— Товарищи, это же произвол! — попробовал разыграть последний козырь Рутенберг, — мы, представители трудового народа, пришли требовать от…

По знаку Вадика, стоящий рядом казак резко ударил провокатора под дых, не дав тому договорить. Еще до того, как рабочие поняли, что одного из их депутатов только что цинично "оскорбили действием" — в просторечии побили, Вадик с казаком сноровисто обыскали упавшего Пихаса. Не успел еще под сводами Зимнего раздаться крик его напарника эсера, ожидающего своей очереди на обыск — "наших бьют, товарищи", как Вадик вытряхнул из-за пазухи Рутенберга браунинг. Кричавшего на всякий случай сбили с ног, и так же обыскали. Перед глазами собравшихся появился изъятый, на этот раз из рукава крикуна, второй браунинг, близнец первого.

— Итак, с этими представителями "трудового" народа, все ясно. Теперь вам, господа рабочие, понятно ЗАЧЕМ была устроена вся эта история с вручением царю вашей петиции ЛИЧНО В РУКИ?

Неожиданно один из рабочих, старый мастеровой, явно не один год тянувший лямку на Путиловском, и давно и прочно занявший свое место в рядах рабочей аристократии, рухнул на колени. Он стал истово креститься в сторону иконы, которую Вадик и установил то исключительно поддавшись на неоднократные просьбы Ольги. Сначала неуверенно, но потом все более искренне его примеру последовали и остальные члены депутации. Тем временем, у остальных пяти не прошедших "святой тест" был изъят еще один револьвер, связка ключей и куча разного металлического хлама. Отделив агнец от козлищ, Вадик вернулся к обязанностям распорядителя балла.

— Господа! Товарищи рабочие, я вынужден перед вами извиниться, — далее последовало несколько сбивчивое и путаное объяснение, — обнаружение заговорщиков заслуга не чудотворной иконы, а новейшего прибора — металлоискателя. Арка, через которую вы все вынуждены были пройти, его главная часть. А икона… Она нужна была более для отвлечения внимания злодеев. Просто объяви мы о металлоискателе — они выбросили бы пистолеты в толпе, а то вообще стали бы стрелять направо и налево. Да и мы тогда, не зная, кто именно из депутации хочет убить государя, вынуждены были бы завернуть вас всех. Или кого из вас бы застрелили эти гады, а потом еще винили бы в этом "царскую охранку". Но Император сам давно хочет встретиться с истинными представителями народа (святая ложь…), и ничто не сможет его остановить в его стремлении!

— Чай поди не совсем идиоты, господин дохтур, — раздался голос того самого старого мастера, — сам гальванером150 на Путиловском работаю, и догадался о вашей машинке как только провода разглядел, что арку обвивают. Чудотворной иконе они ни к чему, это верно. Только молод ты еще дохтур, уж прости меня старика, но что есть — то есть, и в чем помысел божий…

— Не нам простым смертным дано догадаться, — пришедшая на помощь явно запутавшемуся в непривычных для него длинных словах работяге великая княгиня, — он действовать не только через гудящую и светящуюся икону способен. Он может, дабы не смущать умы чудом божьим, и просто послать гениального изобретателя именно туда и тогда когда нужно. Чтобы тот изобрел это металлонаходитель именно перед покушением на помазанника божьего. Это как в притче о набожной женщине, которая при наводнении три раза отказывалась садиться в лодку, все ждала что ее Бог спасет. Когда же она, утонув, пришла к Господу, и спросила "отчего же ты меня не спас?", что он ей ответил?

— А кто тебе, дура, три раза посылал лодку? — ответил тот самый старый мастер, — и сразу же поправился, — простите ваше высочество…

— Отчего же, за исключением "дуры", вы совершенно правы, — неожиданно весело ответила Ольга, — ну да пройдемте господа, а то мой брат уже заждался.

— Вы хотите сказать, что после всего что тут было, после раскрытой попытки покушения на Его Императорское Величество, — запинаясь выговорил бледный как мел организатор шествия поп Гапон, — Государь хочет встретиться с нами? И нас не арестуют?

— С вами — не уверен, — отрезал Вадик, которому решительно не нравился сий священнослужитель, — вам я бы порекомендовал готовиться объясняться с вашим начальством в третьем отделении. По поводу того, что вы, фактически, организовали шествие, под прикрытием которого к царю чуть не приблизились трое убийц. А дальше… Это как они решат.

Раскрыв истинного "работодателя" Гапона, Вадик забил первый гвоздь в крышку гроба его карьеры "вождя народных масс". Закончит эту неприятную процедуру сам Царь. Конечно, с учетом отсутствия кровопролития, рабочие его не прибьют, как сделали в нашей реальности эсеры, но и слушать полицейского провокатора и рядящегося в рясу коммерсанта больше уже не станут…

— Господ выборных — прошу! Его величество примет вас, для беседы о ваших, во многом, справедливых требованиях.

В Малой Зале Зимнего дворца непривычно шкворчали три двухведерных самовара. Не успели выборные разобрать места за поставленными буквой П столами, как к ним на самом деле вышел Государь. На лице самодержца Вадику было заметно отражение бушевавшей внутри бури чувств: ему только что доложили о предотвращенном покушении. Одно дело слышать от Плеве, Банщикова и остальных, что его кто-то настолько не любит, что готов убить. И совсем другое — держать в руке браунинг, из которого в тебя могли бы выстрелить через пять минут.

Для собравшихся же депутатов буря чувств на лице Николая и сурово решительное выражение его лица означали несгибаемую решимость принять народную петицию, не смотря на происки врагов народа (Вадик не удержался, и ввернул это выражение еще при обыске Рутенберга). Тихий одобрительный гул пронесшийся среди почтительно поклонившихся депутатов был услышан и Николаем. Приободрившись он вдруг понял, что написанная совместно с Банщиковым и Победоносцевым канва речи вполне соответствует моменту.

— Ну что ж, господа выборные, итак — я здесь. Перед вами. Желаю всем вам здравствовать. Вы вполне справедливо просили чтобы я с вами встретился, и голос ваш был услышан…

Как и добивался приведший вас отец Гапон, я собирался сначала встретить вас всех перед дворцом. Даже помост уже начали строить. Однако меня отговорили. И я скрепя сердце решил принять вас во дворце, куда, к сожалению, все вместиться не смогли. Отговорили знающие люди, поскольку в большом стечении народа весьма возможны были предатели или провокаторы, попытавшиеся бы или стрелять в царя, или метнуть бомбу…

Почему я говорю предатели? Потому что спровоцировать бойню и беспорядки в столице, обезглавить руководство державой в тот час, когда отечество ведет тяжелую, навязанную ему войну, способны либо предатели, либо прямые агенты внешнего врага. Тем более в момент когда дела у этого врага стали идти в войне открытой ох как плохо! Почему бойню? Неужели вы способны вообразить, что гвардейцы оцепления молча взирали бы на покушение? Погибли бы тысячи человек, еще больше осиротели и овдовели! Ни в чем не повинных в абсолютном своем большинстве!

Скажите нам, отец Гапон, вы ЭТОГО желали? Говорите! МЫ вас спрашиваем?

— В-ваше величество, — вскочив со своего места прерывающимся голосом начал Гапон, руки его нервно тряслись, — Бог с Вами! Ни сном ни духом! Исключительно мука духовная за бедственное положение работного люда вела меня… То есть нас…

— И о возможных последствиях площадного цареубийства для этого самого люда, паствы вашей, вы, милостивый государь, будучи душеспасителем не задумывались?

— Но… Нет…

— Или человек, приведший к царю тысячи людей столь… неумен, или я что то не понимаю в людях. Когда они нам лгут…

А о последствиях для себя, для собственной вашей души вы хоть задумывались! Думали о том, что кровь сотен невинно убиенных падет на вас? Как бы вы стали ее отмаливать? Задумывались вы об этом?

Царь взял паузу… Гапон стоял столбом. В зале воцарилась ватная, абсолютная тишина…

— Нет, любезный. Вы не задумывались… Ни о людях, ни о стране. Вас обуревала гордыня, отец Гапон! Жажда величия и успеха! И злата! Многим вы задурили головы со своими "Собраниями…" Только никому из них не поведали, что цель у вас была куда прозаичнее — лавочки торговые пооткрывать для членов "Собраний" ваших. При заводах и мунуфактурах, при районных отделениях, типа рознично-торговой монополии! Чтоб ваша паства только у вас еду и мунуфактуру покупала!

Что вдруг смутились? А? Жаль, поздно я все это узнал, не писал бы вам год назад хвалебного отношения. Я ведь тоже поверил сначала, что вы искренне рабочим помогаете…

Общество с последними словами царя насторожено загудело, что заставило Николая даже говорить громче:

— Петицию я тщательно изучил. И с вами, господа выборные мы сейчас ее подробно обсудим, ибо многое, о чем там говорится, я готов принять незамедлительно… — царь жестом попросил спокойствия.

Выборные настороженно затихли.

— А вы… — каким то вдруг усталым и тихим голосом проговорил император с брезгливостью глядя на подавленного, "сдувшегося" Гапона, — Уходите отсюда, Георгий Аполлонович. Вы не пастырь, милостивый государь. Вы обманьщик. Но не меня вы обманули, а тех кого вели. Уходите…

— Но, Ваше величество! Ведь я же предводите…

— Иди отседа! Ступай, предводитель! Или не слышал — Царь велел! — зашумели с разных сторон, — На убой вел! Ирод окоянный…

— Тогда мы тоже уходим… — за столами возникло движение, и несколько приверженцев из ближнего круга Гапона так же поднялись со своих мест.

— Что ж, господа, если судьба ВАШИХ предложений, коие для вас дороже самой жизни — так ведь в петиции написано — вас оказывается вовсе не интересует, то не смею задерживать. Пропустить и их!

Гапон и его товарищи-телохронители двинулись к дверям. Перед выходом у Гапона хватило такта молча поклониться царю. Гвардейцы охраны расступились и через мгновение двери с глухим стуком сомкнулись за спинами ушедших…

"Николай-то сегодня просто великолепен, вот что значит для разминки посмотреть смерти в глаза, — отметил про себя Вадик, — с карьерой батюшки-политика, похоже, покончено".

Георгия Аполлоновича и иже с ним повязали внизу. При входе в гардеробную. Причем было сделано это столь быстро и профессионально, что никто и пискнуть не успел. Теперь в подвале дворца под надежным конвоем им пришлось дожидаться окончания мероприятия в Малой зале терзаясь в мрачных догадках о своем будущем. Позволять Гапону начать мутить народ на площади до выхода к нему выборных Вадик не собирался. Как и арестовывать Гапона, на чем поначалу пытался настоять Плеве, однако царь рассудил, что это еще преждевременно…

— Несмотря на то, что вашим походом ко мне пытались воспользоваться те, кто готов любым образом помешать усилению НАШЕЙ России, я готов обсудить с вами, господа выборные, все ваши вопросы.

— Как же теперь то, после этого… Нежто Вы нам верите еще, Ваше величество? — подал из-за стола голос пожилой и весьма прилично одетый рабочий, явно представитель пролетарской аристократии, тех кто за свою квалификацию и опыт получали рублей 150 — 200 в месяц.

— Вы думаете они хотели в меня выстрелить? Нет, они целились не в Николая Второго, они метили во всю Россию. Вместо того, чтобы кропотливо, долго и упорно работать, строя и перестраивая нашу страну для будущего наших детей, они хотят все разом сломать. Зачем?

Вот кому из вас, обычных русских людей, придет в голову сначала сжечь старую хату, а потом уже думать, как и где строить новую? Нет и не может быть простых путей в обустройстве такой обширной страны как наша. И моя смерть ничего кроме смуты и ответной жестокости бы не породила. Да, я и сам понимаю — в России надо многое менять. Но полностью сносить дом в котором мы все живем, даже не представляя толком, что именно мы попытаемся построить вместо него… Этого я понять не могу!

— Проклятые жиды! — полушепотом, но с явно различимой ненавистью в голосе донеслось со стороны стола где сидели депутаты в которых невооруженным взглядом легко узнавались приехавшие в Питер на заработки крестьяне.

— Кто это сказал? — от неожиданности Николай даже повысил голос, Вадик угадал с "репликой из зала" практически дословно и у него был заранее готов ответ, — вы и вправду думаете, что если из трех покушавшихся один иудей, а второй литвин, это как-то бросает тень на всех евреев в России? Или на всех инородцев и иноверцев?

Простым евреям живется ничуть не лучше, чем русским хлебопашцам и рабочим. Просто не надо путать тех банкиров, заводчиков, купцов и хлеботорговцев, которые наживают миллионы на труде простого крестьянина и рабочего, с вашими соседями — евреями бедными. Которые обычно и страдают при погромах вызванных жадностью и беспринципностью евреев богатых. У них кроме веры ничего общего нет, а во время погромов, кстати, именно истинные виновные ничуть не затрагиваются. У них то и охрана хорошая, да и живут они зачастую вообще не в России. Ну и к тому же, негодяев и не чистых на руку фабрикантов, купцов, помещиков и управляющих хватает, увы, и среди православных. Сами знаете!

Собравшиеся одобрительно загудели…

— Или вы думаете, что мало сейчас поляков, финнов, жителей прибалтики, Кавказа или наших азиатских губерний с оружием в руках в нашей армии и на флоте сражаются за Россию в далекой Маньчжурии или в Порт-Артуре? А известно ли вам, что во многом благодаря разворотливости, хватке и патриотизму купца первой гильдии Гинсбурга наш флот обязан столь стремительным и неожиданным переходом с Балтики в Тихий океан, спутавшим японцам все карты? Пора нам понять: нет плохих народов. Есть только плохие люди!

А еще есть серость и необразованность. Элементарная лень и тупость, которую так просто прятать под лозунгом: мы главнее, наша вера истинная, а все остальные — люди второго сорта. Хватит! С этой темной отсталостью пора кончать. По моему указанию сейчас лучшие умы России разрабатывают десятилетнюю программу резкого повышения уровня образования и культуры каждого жителя Империи. Нам нужна всеобщая грамотность, нам нужно всеобщее обучение минимум в рамках шести классов школы на первом этапе реформы образования и восьми классов в последствии. Нам нужны инженеры, врачи, учителя, ученые. Нам нужны лучшие, способнейшие молодые люди… Поэтому все сословные ограничения при поступлении в высшие учебные знания будут сняты. Отныне только знания и талант станут критерием на вступительных экзаменах! Хватит уж спиваться по дремучим углам, ведь, ей Богу, наши дети достойны лучшего…

Именно после этих слов Царь сорвал первую в своей жизни овацию. Не раболепно-хвалебный вой толпы, а именно заслуженную овацию. Собравшиеся были возбуждены настолько, что одному из пожилых рабочих даже стало плохо. Пришлось выводить и сдавать на руки врачам. Между тем Николай продолжил:

— А вот кто конкретно вложил оружие в руки именно этих троих, пусть разберутся следователи, ведь не исключено, как я уже говорил, что корень нужно искать за границей. Россия ведет войну. Нашей разведкой доподлинно установлено, что партийные кубышки некоторых так называемых партий пополняются отнюдь не только из бандитской добычи, это они называют "экспорприацией экспорприаторов", но и прямо из рук японской разведки, из рук сочувствующих японцам английских и американских "деловых" людей. Это значит, уважаемые, что война грохочет не где-то там, за горами и лесами. Это значит, что ее принесли сюда. В наш дом…

А раз так. Значит и ответим мы по-военному. Отныне всем должно быть ясно — за попытки вооруженных провокаций против государства во время войны будет следовать наказание, определяемое судом военного трибунала. На войне, как на войне. Поэтому с этого дня и до окончания боевых действий, на ВСЕЙ территории Империи вводится административное военное положение. Без комендантского часа и прочих мер стеснения, но с военно-судебной ответственностью за преступления против государства. И если кто-то подумает, что с наступлением мира все пойдет по прежнему…

Ошибаетесь, господа сотрясатели устоев! Все. Долготерпение наше закончилось. Я немедленно отдам распоряжения об усилении наказаний за преступления против государства, включая любые массовые беспорядки. Экономические стачки, как вполне справедливая форма борьбы работников за свои права, в эту категорию не попадут, не беспокойтесь. Но до тех только пор, пока проводятся мирно, без погромов и кровопролития. За все, что за этой гранью — каторга. И не только для зачинщиков. Для ВСЕХ участников. Никаких ссылок, высылок или поселений. С учетом предстоящих нам огромных преобразований, строительства заводов, мостов, дорог, плотин, каналов дармовые рабочие руки России очень понадобятся.

К примеру, недавно мне доложили, что на одном заводе рабочие во время стачки требовали установить в цехах поилки с розовым шампанским, а пришедшего пристыдить их инженера бросили в чан с кислотой… Это не борьба за права рабочих, это опьянение своей мнимой силой, вседозволенность и как итог — преступление! И в подобных случаях все виновные будут наказываться строго по уголовному уложению, без всяких поблажек на мнимую "борьбу за рабочее дело". А для политической борьбы теперь будет Дума, выбирайте туда ваших представителей, и они профессиональными политическими методами будут отстаивать ваши права.

Среди собравшихся возникло некое хаотичное движение, послышился сдержанный гул озабоченных голосов…

— Да, господа народные депутаты! Дорога должна быть с двухсторонним движением: государство встает на путь громадных перемен и реформ в целях улучшения уровня жизни своих граждан. Всего народа. Ваш приход сюда стал последней каплей в этом нашем решении. Но государство требует возможности вести эти реформы в деловой и спокойной атмосфере, а не сидя на пороховой бочке. Поэтому кроме ужесточения уголовного законоуложения, будет реформирована так же и вся система органов поддержания правопорядка, включая полицию и жандармерию. В частности будут созданы специальные территориальные дивизии и полки внутренней стражи, куда мы предложим идти служить ветеранам боевых действий. Полагаю, что воины, грудью защищавшие свою родину против врага внешнего, не будут особо миндальничать и с врагом внутренним…

В связи с учреждением по окончании войны Государственной Думы, все ваши требования по поводу политических свобод я считаю удовлетворенными, указ об этом будет обнародован через пару дней после заключения мира. Насчет же фабричного трудового законодательства — русские законы в этом вопросе уже самые прогрессивные в мире, можете ознакомиться: на выходе каждому будет вручена брошюра с описанием вопроса. Но вот исполнение этого самого законодательства… Помните как говорят? "Строгость российских законов компенсируется не обязательностью их исполнения", и к сожалению, это тот самый случай. Но даже я, Император, не в состоянии следить за каждым заводчиком и фабрикантом.

Мы решили для улучшения работы в этом направлении создать особое министерство. Возглавить которое мы предлагаем известному молодому юристу, кстати, убежденному социал-демократу, лично глубоко принимающему к сердцу проблемы рабочего люда, Владимиру Ильичу Ульянову. Вы, возможно, читали его статьи в запрещенных изданиях: в газетах "Искра" или "Вперед", в прокламациях различных. Разве нет? А я вот читал… Да-да, младшему брату печально известного Александра Ульянова. Мы сняли все поражения в правах с его семьи. Как говорится, брат за брата не ответчик. Если человек умен, патриотичен и готов ревностно отстаивать права и свободы трудящихся, так ему и карты в руки: многих фабрикантов давно уже пора приструнить!

Среди рабочих прошло какое-то смутное движение, и по наступившей вдруг в зале напряженной тишине, Вадик понял — опять прямое попадание! Царь между тем продолжил:

— Вдумайтесь: какой лозунг подняли сегодня на щит некоторые социал-демократы и так называемые эсэры? Разрушение государства! Конечно, как просто предложить все "разрушить до основания, а затем"… Но сколько крови, страданий и бед повлечет за собой это разрушение? И что "затем"? Последующее созидание из руин какого времени потребует? А наши соседи нам его дадут, или попросту разорвут ослабевшую страну на части? Вот почему они и подкармливают такие партии.

Наша Россия будет развиваться по эволюционному пути. Революций ей не нужно. Любые проблемы можно решить, если желать этого. Уверен, что в новом кабинете министров соберутся люди искренне желающие нашей Родине скорых и благих перемен. Кстати, многие действительно мерзкие факты, о которых написано в тех газетах — правда. Горькая правда. И без последствий они не останутся. Мы готовы конструктивно сотрудничать с лидерами социал-демократических движений, мы готовы привлекать их к работе в правительстве, иных государственных учреждениях, видеть фракции их партий в Государственной думе, но только в том случае если их борьба за права и свободы трудящихся не будет обставливаться условием непременного разрушения российского государства.

Но не останутся без последствий и призывы к развалу, уничтожению российской государственности. Повторюсь еще раз, но в этом плане уголовное законоуложение будет резко ужосточено. Ибо те кто пытается сделать это внутри страны, является прямым пособником внешних враждебных нам сил. И отныне ряд военных статей, касающихся шпионажа, будут применяться к подстрекателям и участникам вооруженных выступлений и бунтов. Полагаю, что это должно остудить многие горячие головы и освободить их от несбыточных иллюзий.

Кстати, ведь административный контроль со стороны правительства — это только полдела. Очень важно, как видится мне, это развитие профсоюзов и воздействие на хозяев заводов через них. Любые справедливые экономические требования, которые не противоречат действующему рабочему законодательству, получат полную поддержку от меня и государства. Любым справедливым экономическим стачкам я уже повел полиции не препятствовать.

Теперь давайте, господа, возьмем вашу петицию и просмотрим каждый пункт. Я хочу, чтобы мы друг друга предельно ясно поняли. Во-первых, вы пишите: "Россия слишком велика, нужды ее слишком многообразны и многочисленны, чтобы одни чиновники могли управлять ею. Необходимо представительство, необходимо, чтобы сам народ помогал себе и управлял собою. Повели немедленно, сейчас же призвать представителей земли русской от всех классов, от всех сословий, представителей и от рабочих. Пусть тут будет и капиталист, и рабочий, и чиновник, и священник, и доктор, и учитель, — пусть все, кто бы они ни были, изберут своих представителей. Пусть каждый будет равен и свободен в праве избрания, и для этого повели, чтобы выборы в учредительное собрание происходили при условии всеобщей, тайной и равной подачи голосов. Это самая главная наша просьба". Все правильно я зачитал, господа выборные?

— Да, государь! Да… Так все… Правильно!

— Итак мой ответ. Решение о созыве парламента, иными словами народного представительства мною принято. Впереди огромная работа по модернизации страны и государства, и, естественно мне и правительству будет нужна всенародная поддержка. Называться этот парламент будет Государственная Дума. Вся властная система будет перестроена. Во многом по образцу наших самых успешных соседей — немцев. Как вы знаете из газет, а мне довелось видеть и лично, и рабочие и крестьянство живут там много лучше, чем такие же как и они труженики в России. Но разве мы хуже? Или глупее? Значит дело в более эффективной системе управления. Причем в Германской империи она, судя по показателям экономического роста, пересчитанным на одну душу, на одного человека, значительно совершеннее чем во Франции или Североамериканских Штатах, кичащихся своим республиканством. Поэтому с кого нам брать пример — ясно.

Но! "Повели немедленно!" Так у вас написано. Это значит немедленно повели всей стране заниматься выборами, сколачиванием политических партий, внутренним переустройством. Когда? Когда все наши силы напряжены в военной страде? Сами разберитесь, по чьему наущению и не на японские ли деньги проплачена вот эта фраза. Я вам гарантирую созыв Думы. Но лишь по окончании войны. Об этом я уже говорил рабочим в Кронштадте. Еще весной. И чем лучше сейчас мы будем трудиться здесь, тем скорее наши воины завоюют нам мир там. С этим вопросом, надеюсь, все ясно, господа выборные?

Во-вторых, вы предлагаете принять "меры против невежества и бесправия русского народа". А именно:

1) Немедленное освобождение и возвращение всех пострадавших за политические и религиозные убеждения, за стачки и крестьянские беспорядки.

2) Немедленное объявление свободы и неприкосновенности личности, свободы слова, печати, свободы собраний, свободы совести в деле религии.

3) Общее и обязательное народное образование на государственный счет.

4) Ответственность министров перед народом и гарантия законности правления.

5) Равенство пред законом всех без исключения.

6) Отделение церкви от государства.

Что-ж. Я готов согласиться с вами по большинству из этих пунктов. Кроме первого и последнего. Люди, осужденные по приговору суда и в соответствии с законами государства, отбывают наказание. Закон суров, но это закон. Если в результате работы Думы какие либо из законов будут смягчены, тогда, полагаю, об этих частных случаях можно будет говорить. Но никакой огульной амнистии политических заключенных и участников беспорядков не будет. Это я вам твердо обещаю.

По вопросу отделения церкви от государства… А вы у самой Церкви спросили? Отец Гапон, это отнюдь не вся Церковь, не все православие. А вы мнение большинства нашего народа — крестьян — спросили? Одним словом, это вопрос очень сложный, не имеющий немедленного решения. Здесь рубить с плеча нельзя. Я обязательно посоветуюсь по этому вопросу с нашими церковными иерархами, выслушаю их мнение… Конечно, с точки зрения иудея, католика или магометанина, это очень хорошая идея. Но ведь большинство нашего народа, подавляющее большинство — это православные… Нужно вначале оценить все возможные последствия столь серьезного шага.

Теперь, в-третьих. Предложенные вами "меры против нищеты народной".

1) Отмена косвенных налогов и замена их прогрессивным подоходным налогом.

2) Отмена выкупных платежей, дешевый кредит и постепенная передача земли народу.

3) Исполнение заказов военного и морского ведомства должно быть в России, а не за границей.

4) Прекращение войны по воле народа.

Как вы знаете, в настоящий момент практически сформировано и приступило к работе новое правительство. Первые два пункта целиком в его компетенции, включая земельный вопрос. Поручения я уже дал, так что давайте дождемся правительственной программы действий. Если что-то в ней вас не устроит, то Дума министров поправит. По третьему пункту. Полностью с вами согласен, кроме двух моментов: если вооружения требуются срочно, а мощностей своих заводов не достаточно — это раз. И если заказываются передовые образцы, существенно лучшие, чем то, что мы пока умеем делать. Это нужно для получения новых идей в конструировании и производстве. За примерами далеко ходить не надо: сейчас в боях с японским флотом наши корабли, выстроенные по немецким и французским образцам сеьбя прекрасно показали. А самый геройский наш крейсер — "Варяг" — построен в Америке.

Пункт четвертый, простите покорно — просто невыполнимый абсурд. Вопрос объявления войны и ее завершения всегда был, есть и будет обязанностью государства. Народ войны хотеть не может. Это противоестественно. Государство же обязано отвечать силой на силу, обрекая народ на определенные жертвы ради общего выживания. В противном случае мы будем очень скоро завоеваны, расчленены, и, как народ, прекратим свое независимое существование, превратившись в рабов иноземных хозяев. Разве вы этого хотите?

И, наконец, вы предлагаете принять "меры против гнета капитала над трудом".

1) Отмена института фабричных инспекторов.

2) Учреждение при заводах и фабриках постоянных комиссий выборных рабочих, которые совместно с администрацией разбирали бы все претензии отдельных рабочих. Увольнение рабочего не может состояться иначе, как с постановления этой комиссии.

3) Свобода потребительно-производительных и профессиональных рабочих союзов — немедленно.

4) 8-часовой рабочий день и нормировка сверхурочных работ.

5) Свобода борьбы труда с капиталом — немедленно.

6) Нормальная заработная плата — немедленно.

7) Непременное участие представителей рабочих классов в выработке законопроекта о государственном страховании рабочих — немедленно".

По пункту первому вынужден категорически отказать. Поскольку контроль за качеством выпускаемой продукции есть вещь абсолютно необходимая. По всем остальным — согласен…

Такое вот вам мое слово, господа выборные. Как видите, в большинстве моментов мы с вами сходимся.

Ну, а пока — самовары поспели. Очень уж горло пересохло… Наливайте-ка чаю, и давайте не торопясь поговорим о том, как нам сделать жизнь в России лучше для всех нас. Хочу вас теперь послушать. Чтобы вам было легче и выгоднее работать, а мне не приходилось проверять всех идущих ко мне за правдой на металлонаходителе. Нужно ведь записать и обдумать все ваши идеи и предложения…

Какое то время депутаты переваривали речь государя, запивая вкуснейшие пироженые и печенья лучшим в России чаем, от "поставщика двора его императорского величества". Время от времени то в одном то в другом углу полыхали магниевые вспышки, фотокорреспонденты готовили завтрашний отчет о встрече Императора с народом. Из речи Николая выборным было понятно далеко не все. И если рабочие могли считать свои требования почти полностью удовлетворенными, то вот крестьяне… Их и было то в этой депутации совсем немного, все же Санкт-Петербург — столица империи, и крестьяне тут были в меньшинстве. В отличие от остальной России. Но несколько человек сидели тесной группкой и кажется до сих пор не могли поверить, что "распивают чаи" с самим императором.

— Ваше Величество, — раздался робкий голос из крестьянской части депутации, — а как все-ж быть с землицею то? Как наделы не дроби, а все равно стало не прокормиться. Если хоть какой неурожай, а это почитай кажный третий год, то голодно. Мы то ладно, сами то мы вытерпим, но детки с голоду мрут…

Последняя фраза была сказана тихим голосом человека, который явно пережил подобную трагедию. И именно эта обреченная покорность судьбе и добила Николая. Дальше встреча пошла уже совершенно не по задуманному сценарию.

— Господи, вразуми нас неразумных! — из руки Николая выпала изящная чашка тончайшего китайского фарфора и разбилась об пол, — как можно жить в самой обширной стране мира, и жаловаться что нету земли прокормить семейство? Но как при этом в прошлый голодный год в одной губернии могло быть потрачено на водку больше, чем потребно было на хлеб для всех голодающих и семена для следующего сева[18]? Почему, если нет пахотной земли не поехать всей семьей туда, где дадут столько, сколько эта семья сможет вспахать? Неужели проще остаться с миром, с общиной и смотреть как пухнут с голоду и мрут твои дети, чем переехать с семьей в Манчжурию, в кайсакские или сибирские степи? Тем более, что государство обеспечит подъемными и посевным материалом на первый год?

Даже если я отберу у всех крупных землевладельцев в Центральной России всю их землю и поделю между всеми крестьянами, то им выйдет прибавка по одной десятине! Стоит ли тогда устраивать кровавую войну внутри России ради столь незначительных наделов?

— А почему война то? — не понял задавший вопрос крестьянин, оторопевший от столь бурной реакции державного властителя.

— Голубчик, если я тебе прикажу отдать всю твою землю твоему соседу, у которого больше детей чем у тебя, тебе это понравится? — немного успокоился Николай.

— Шиш ему, а не мой надел, — мгновенно искренне ответил землепашец и густо покраснел.

— А почему интересно русские помещики себя по другому должны вести? — уже улыбаясь спросил император, — свободная пахотная земля в России есть в достатке. Сейчас по моему приказу Петр Аркадьевич Столыпин дорабатывает проект выделения земли всем желающим. Любая семья, желающая получить надел на востоке сможет подать на это заявку уже в феврале.

Если вкратце, я уже повелел отменить все оставшиеся выкупные платежи, и разрешить желающим выходить из общины с сохранением надела. Тем же, кто в общине пожелает остаться, будет оказываться помощь специально образованными аграрными комитетами. Они помогут как советом агронома и еще кое чем, так и семенами и хлебом в голодные годы. Но за все это крестьянство должно будет отплатить увеличением производства хлеба. Иначе России все эти проекты просто не потянуть. Со временем из общины я думаю должны вырасти добровольные объединения, скажем коллективные хозяйства…

Услышав, что царь предлагает организовать колхозы, Вадик поперхнулся чаем. Вроде он этот термин не упоминал, или все же как то выскочило, но потом забылось? Николай, тем временем, закончил краткое описание Столыпинской реформы. Она должна была начаться на год раньше, и ее планировалось провести без чрезмерного давления на не желающих выходить из общины крестьян.

В долгих спорах со Столыпиным, Вадик убедил его для начала попробовать действовать больше пряником, чем кнутом. Первая волна переселенцев должна была состоять из тех, у кого было шило в заднице. Эта особая порода людей, которую Гумилев назвал "пассионариями" вечна, и есть у всех народов. Это люди, не способные спокойно сидеть на месте. Они осваивали Сибирь для России и Дикий Запад для Америки. Если нет свободных земель под боком, они устраивали революции или уезжали за море.

Каждый год из России при Николае уезжали десятки и сотни тысяч людей, как на совсем, так и на работу. В США ехали в основном евреи и поляки, в Канаду украинцы и белорусы. В Аргентину русские крестьяне. В Германию на сельхозработы ехали все подряд. Если бы удалось перенаправить на новые земли энергию хоть части крестьян уезжающих за лучшей долей за океан… Если поляки и евреи до сих пор уезжали в основном по причине не согласия с национальной политикой проводимой Россией, то остальным просто надо было кормить своих детей. Что на родине получалось, увы, не всегда…

По окончании беседы, продолжавшейся более трех с половиной часов под скрип перьев секретарей, записывавших каждое слово говоривших, Николай неторопливо промокнув платочком усы с улыбкой произнес:

А в завершении нашего столь сердечного чаепития, у меня есть для всех нас очень хорошая новость. Вчера утром наша Маньчжурская армия начала давно планировавшееся наступление, целью которого является полное очищение от японцев Маньчжурии и Квантунской области, снятие осады с Порт-Артура и Дальнего. Мне только что доложили, что враг с передовых позиций сбит и повсеместно отступает. Так что я не сомневаюсь — армия наша покроет свои знамена славой не меньшей, чем наш доблестный флот. Наши солдаты и матросы опять доказывают, что они лучшие в мире, и скоро эта навязанная нам война должна завершиться, дай Бог если она последняя во время моего царствования.

Услышав это заявление Вадик про себя хмыкнул. Похоже что в неизбежность грядущей Мировой Войны Николай все еще до конца не верил. Конечно, англичане еще себя сами покажут, сомневаться не приходится, но… Как же уже надоело убеждать, уговаривать доказывать очевидное для себя, но столь неявное всем остальным. Надоело. Льстивые, угодливые взгляды придворных в лицо и шипение в спину. Но Александре Федоровне, конечно, давно уже донесли, что я играю германскую карту, так что удивляться не стоит. Из Великих князей — "дядьев" меня никто не замечает. Демонстративно. Хотя и к лучшему, пожалуй.

Из кабинета министров нормальные отношения сложились только с Коковцевым, Плеве, Хилковым, Дубасовым и, слава Богу, со Столыпиным. И это уже не мало. С остальными на ножах. Еще бы, царский любимчик, докторишка, позволил им подсказывать, что надо делать… Распутина в конце концов за это и убили, не повторить бы его незавидной судьбы. И идиоты добровольно лезут во власть, если конечно не пытаются награбить побольше и побыстрее? Или фанатики типа Гитлера, или желающие любой ценой построить жизнь страны так, как им видится правильным, работяги бессребреники, типа Сталина…

Но, похоже, сегодняшнее событие поможет нам усилить свои позиции. На создание аналога ВЧК/НКВД/КГБ государь император теперь уж точно согласится. Не сглазить бы, не дай Бог. Иначе Сергей Юльевич до меня однозначно доберется раньше, чем… Ладно, не будем о грустном. Хотя то, что эта старая лисица поняла куда ветер дует, сомнению уже не подлежит. Главное сейчас — не прогадать с кандидатурой. Василий утверждает однозначно — Зубатов. Ну, что ж, посмотрим, какой это Сухо… то есть Зубатов…

— Насчет детей, кстати, я вас понимаю прекрасно, — Вадика вернул в реальный мир голос Николая, который кажется подвел наконец встречу к запланированному финалу, — у меня самого наконец-то родился сын. И сейчас я бы хотел показать вам, господа депутаты, главную драгоценность моей семьи.

Из боковой двери показалась императрица со спящим младенцем на руках. Ее сопровождал дюжий матрос, который был выбран на роль "дядьки" наследника. По рядам депутатов прошел легкий восхищенный шепоток. Дети вообще умилительны когда спят, а знать что ты ПЕРВЫЙ вне Зимнего дворца, кому показали наследника престола… Вся депутация в едином порыве рухнула на колени перед будущим повелителем России, уютно посапывающим на руках у матери.

— Перед вами мой сын, — шепотом произнес Николай, несмотря на недовольный взгляд шикнувшей на него Аликс, — я уверен, что у большинства из вас дома тоже есть такие же малыши. И ради них мы должны при нашей жизни сделать Россию лучшей страной для жизни из всех, что только есть на Земле. И все, кто захочет нам в этом помешать, должны будут уйти с нашего пути. Или мы их просто сметем. А теперь идите, господа, и расскажите народу обо всем, что вы тут видели и слышали.


Из книги воспоминаний генрал-адьютанта, председателя ИССП (1905 — 1927 г.г.) С.В. Зубатова "Песочные часы", Изд-во "МилиТерра", Москва, 1946 г., издание 6-е, дополненное биографической справкой.


…Итак, мои песочные часы опять перевернули. В третий раз.

Добравшись кое как из захолустного Владимира до Первопрестольной, никуда не заходя и ни с кем не встречаясь — сразу на вокзал. Повезло. Поезд уходил через сорок минут. Есть время на стакан горячего чаю и бублик с маком в вокзале.

Пока отогреваюсь, быстро просматриваю газету. Ну, конечно: главная новость — определен срок восстановительных работ на кругобайкалке. Четыре-пять месяцев. Судя по всему туннель рвануло основательно. Версий три. Японцы, радикалы, националисты. Я бы прибавил — или наше головотяпство, но нет: "по заслуживающим доверия сведениям, состав был гружен исключительно продовольствием и предметами обмундирования для маньчжурской армии"…

Наконец колокол… Гудит паровоз, дернул. Еще раз. Поехали. Москва постепенно уходит вдаль. Дома мельчают. Тянут в небо дымки деревни. Скоро вечер. В вагоне хорошо натоплено. И от окна, слава Богу, стужей не тянет. Хорошо все-таки ехать первым классом.

Билет на меня действительно был записан. Так что все серьезно. Однако, так и подмывает: в который раз берусь перечитывать письмо. Коротко, без прелюдий: "Сергей Васильевич! Прошу Вас прибыть в Петербург возможно скорее, Вам назначена личная аудиенция. Дело крайней государственной важности. Дату прибытия либо невозможность выезда телеграфируйте". И подпись: "Личный секретарь ЕИВ по военно-морским делам Михаил Лаврентьевич Банщиков". В письме же его карточка, 50 рублей ассигнациями и квитанция на билет 1-го класса.

Ну, допустим, кто таков этот Банщиков, мне и в ссылке стало известно. И то, как скоро преобразился в делах наш Император, после того как приблизил к себе морского доктора и участника славного дела при Чемульпо, я понимал прекрасно. И искренне радовался, что судьбе было угодно так устроить, что в тяжкий для отечества час возле Николая Александровича оказался не очередной пройдоха и проходимец, а серьезный боевой офицер. И не какой-нибудь старый интриган, не случайный мистик французского разлива, а если судить по фотографиям в газетах, то бравый молодец, кровь с молоком.

Но все-таки из письма однозначно не следовало, кому я понадобился столь срочно. Автору письма-записки, или все-таки САМОМУ, если аудиенция? Если все это не предлог, чтоб добыть меня для какой либо придворной интриги… Если так, то нет — увольте. Не мое-с… Но, как говорится, утро вечера мудренее. Выпив еще чайку и поговорив о всякой ерунде с соседом по купе устроился спать…

Столица встретила снегопадом. Мягким, пушистым. Здесь много теплее, чем в Москве. Взял извозчика. Покатили. Шуршат полозья, покрикивает с облучка возница. Последний раз я ехал Невским полтора года назад. Стояла августовская жара. Тогда ехал в другую сторону. Уже как "неблагонадежный". Провожали самые близкие коллеги. Бесстрашные и честные. Да еще, господин Гапон, чуть не подведший к государю убийц 9 января. Приходил, как я теперь понимаю, окончательно увероваться, что вся работа по созданию объединений рабочих, что шла под моим началом, остается выброшенной в хлам, и можно кое чем постараться воспользоваться…

Вот уж и Зимний скоро. Но к самому дворцу ехать не хочется. Прошу возницу остановить.

— Тпр-р-у, родимая…

Стали на углу, напротив арки генштаба. Расплатился. Как обычно не мелочась. Этому "как обычно" усмехнулся в душе: по карману ли шик?

— Благодарствуйте, Ваше сиятельство!

— Какое же я тебе сиятельство, голубчик…

Гнедая протяжно фыркнула на прощанье, скосив на меня большой, добрый глаз.

— Это Вам к удаче, барин! Она вещуха у меня! — крикнул весело так, и укатил…

Дальше пошел сам. Снег так и валит. Я на легке, со мной лишь маленький дорожный саквояжик. Захожу с черного. Карточку кавалергарду. Козырнул и просил подождать. С карточкой споро ушли наверх. С сапог и шубы натекло немного. Неудобно, но что делать…

Банщикова узнал сразу. Стройный, подтянутый. Длинная морская шинель, фуражка, гвардейские усы. Крепкое рукопожатие теплой, сухой руки. Доброе рукопожатие. И сразу с места неожиданно — "Едемте! Государь нас ждет". Пока переварил известие, выходя за Михаилом Лаврентьевичем из дворца, даже не заметил как подкатил закрытый санный возок. Сзади шестеро казаков личного конвоя, все при оружии…

— В Царское!

Забираемся внутрь. Уселись. Лошади взяли резво, с гиком за нами казаки… Банщиков весел и непринужден:

— В поезде поспать удалось, Сергей Васильевич?

— Конечно. Человек с чистой совестью всегда хорошо спит.

— Слава Богу, значит мы с Вами немного коллеги. Но я еще, бывает и храплю, что соседям по купе очень не нравится! Кстати, вы перекусили чего-нибудь, или сразу с вокзала?

— Честно: сразу с вокзала.

— Значит предчувствие меня не обмануло…

Банщиков не спеша забрался под свое сиденье и вытащив тщательно укутанную корзинку добыл оттуда пироги и бутылку еще горячего чая. Поблагодарив за заботу я предался трапезе с наслаждением. Оказалось очень кстати.

Дожевав последний пирог, спрашиваю:

— Михаил Лаврентьевич… Цель моего вызова Вам известна, или я все узнаю непосредственно от Его величества?

— Вполне известна. И пока мы катим до Александровского дворца, как раз предварительно все можем обсудить.

— Вы действуете по указанию Николая Александровича?

— Безусловно.

— Тогда, чем могу быть полезен? С моей то "неблагонадежностью"?

— Сергей Васильевич… Если коротко: С Вашим уходом 3-й департамент преследуют серьезные неудачи. Про инцидент с подачей петиции гапоновцев царю Вы из газет конечно знаете. Затем диверсия на Транссибе. Слава богу не раньше на несколько месяцев… Возникающие стачки из чисто экономических буквально по прошествии нескольких часов становятся радикальными, выбрасывают политические лозунги и требования. Итог — нагайки, аресты и… Ответная реакция вплоть до террора.

Связаны эти все неудачи, по мнению государя, конечно же со стилем работы Вячеслава Константиновича. Он государственник, весьма жесткий человек, под его руководством полиция и жандармы неплохо пресекают и искореняют. По факту происшедшего, как говорится. Но вот работа на опережение… С этим, увы, проблемы. Поэтому…

Перебиваю:

— Мое отношение к методам работы господина Плеве, Вы, конечно, знаете?

— Конечно.

— И понимаете так же, по каким причинам я НИКОГДА не буду общаться с этим… С этим господином лично, тем более по служебным делам?

Вопрос повисает в воздухе…

Баньщиков внимательно смотрит на меня. Наконец отвечает. Тоже вопросом:

— А если Государь Вас попросит, как тогда?

Так же внимательно смотрю на него:

— Михаил Лаврентьевич… Я может быть дерзость скажу, но если речь пойдет о моей работе с господином Плеве под одной крышей, лучше высадите меня прямо здесь! А Николаю Александровичу передайте мое глубочайшее почтение и сожаление. Но с этим человеком в одном ведомстве я не буду служить. Увольте!

Баньщиков, чувствуя, как я распаляюсь, неожиданно улыбается, кладет мне руку на руку, которой я нервно сжимаю ручку моего саквояжика.

— Сергей Васильевич, дорогой, поставьте обратно саквояж, ради Бога. Никто не србирается Вам предлагать службу под Плеве, или мирить с ним. Придет время, захотите — сами во всем с ним разберетесь. Но тогда, полтора года назад, вы понимаете… Вас очень профессионально подставили. Совершенно обдуманно. Даже, если здесь уместен такой термин, красиво. И могу Вас обрадовать — сейчас я уже знаю точно кто режиссер сего действа.

Молчу. Хотя вопрос так и рвется…

— Это сделал господин Витте.

— Но…

— Да. Именно он. Злейший враг Плеве. Его вполне устраивала ситуация когда два его врага грызутся не на жизнь а на смерть.

— Я? Я враг Сергея Юльевича? Вот уж…

— Это Вы себя не считали его врагом. А он считал. Причем весьма и весьма опасным. И объясню я Вам это как дважды два. Вы, милостевый государь, своей так называемой "зубатовщиной" организовывали рабочих практически в профсоюзы. Пусть зачаточные, однобокие, ущербные в чем-то, но для фабрикантов и капиталистов не менее от того страшные. Понимаете, Вы отбирали у них деньги! Для рабочих, конечно, не себе любимому, но им то от этого веселее не становилось. Может быть это были те самые деньги, которые они планировали отдать эсэрам или эсдекам на дело буржуазной революции!

Да Вы, собственно говоря, и не таились вызывая их на бой. Ваша идея сдержек и противовесов — в данном случае "прикормка" рабочих в противовес "нахальной" буржуазии? Вы ведь в письме к Ратаеву свои взгляды предельно четко изложили.

— Но, простите, это же частная корреспонденция! Как оно…

Поверьте, эта информация ушла не через него. Но, как Вы понимаете, осведомлен о Вашей позиции не только я. А кто при Николае Александровиче всегда был агентом промышленной и банковской буржуазии? Правильно, Сергей Юльевич. И его в Вашем клинче с Плеве больше устраивала, по большому счету, Ваша голова на подносе, дорогой мой Сергей Васильевич. А уж без Вас и с Плеве ему справиться было бы много легче. Или Вы с Вашей то проницательностью не догадывались о таком раскладе?

— Догадывался. Но к сожалению уже потом, во Владимире… В тот же момент эмоции взяли верх, к сожалению. Да и доброхоты подсобили… Как я понимаю, Ваше появление при дворе помешало этим подрывным планам фон Витте?

— В некоторм смысле… Готовившееся покушение на Плеве боевой организацией партии социалистов-революционеров было сорвано. Исполнители уничтожены при попытке оказать сопротивление аресту. Кроме главного организатора. Господина Евно Азефа… Удивились? Понимаю… Однако он обманывал не только Вас. Так что не растраивайтесь сильно… Подонок пока на свободе и даже не догадывается, похоже, что его двурушничество открыто.

Так что план водворения в кресло министра внутренних дел записного либерала Святополка-Мирского ухнул в небытие. А кроме того, появились и некоторые улики, изобличающие самого многоуважаемого Сергея Юльевича в косвенной причастности к этому замыслу. Как и к попытке прикончить меня… Но это длинная история. Возможно вскоре я Вам ее расскажу. Но это будет зависеть в первую очередь от итога Вашего разговора с императором. Скажу больше — после отставки Сергей Юльевич начал подумывать и об устранении царя. По полному секрету — Лопухину эту идею Витте высказал лично. И тот об этом Плеве… не доложил!

Совсем весело стало, да? — подмигнув спросил, сообразуясь по-видимому, с выражением моего лица, Банщиков… Что было ответить? Молчу… После чего он продолжает:

— Для нашего с Вами понимания ситуации важно то, что с ролью цепного пса в кресле министра внутренних дел, Плеве, несмотря на определенный дубизм, пока вполне справляется. Поэтому…

— Для меня лично, Михаил Лаврентьевич, важно лишь то, что я не готов быть его подчиненным. Это, после всего, знаете ли…

— Вот и славно, если только это. Значит присказка закончилась.

Переходим к делу. Сейчас вокруг предстоящих реформ и дальнейшего политического курса страны, как внешнего так и внутреннего, даже вокруг самого императора и членов его семьи, стягивается паутина враждебных сил. И в своих действиях они пока идут на шаг впереди нас. Это может закончится для России трагически. Конечно, некоторые привинтивные меры удалось предпринять, но они далеко не достаточны.

Да, Витте и Ламсдорф отправлены Николаем Александровичем в отставку. И кое-какие принципиальные моменты, которым они пытались противостоять, уже свершились. С другой стороны, возможно уже плетется заговор с их стороны, заговор крупной буржуазии, а у них в руках деньги. Причем не малые…

Активизировались и внешние враждебные силы. Англия взбешена нашими военными успехами и разворачивает против России тайную войну на всех фронтах. В частности, англичане замкнули на японского резидента полковника Акаши большинство своих рычагов влияния на наши радикальные партии и националистов всех мастей, а кроме того тайно субсидируют его деятельность. Внешне все это выглядит как операция японской разведки по внутренней дестабилизации положения в противной державе, и Лондон как бы вовсе не при чем. А что до русофобских завываний прессы, так она же у них "свободная"!

К британцам готова присоединиться Франция, находящаяся пока в ступоре от возможных перспектив нашего сближения с немцами и невозврата кредитов. Америка не простит нам Корею, а по итогам японской компании мы, возможно, объявим над ней протекторат.

И, наконец, еще один момент. Самый щекотливый. Дела семейные, так сказать. А именно — определенно проявляющееся с некоторых пор стремление ряда членов августейшей фамилии убрать с трона Николая Александровича, в их понимании недопустимо мягкого и неспособного управлять страной. Дабы заменить его кем то более жестким и хоризматичным. Упаковывается это в заботу о России, которой не должен править слабый и не решительный человек, в добавок произведший на свет немощного наследника.

Прежде всего речь, как Вы несомненно уже поняли, о двух Великих князьях — Владимире и Алексее. Началось все это с того момента, как они поняли, что период их безраздельного влияния на государя остался в прошлом. Ситуация усугубилась после отставки и выезда во Францию Алексея Александровича, явившихся следствием вскрывшихся безобразий в подготовке флота к войне. Определенная информация о его встречах и высказываниях в Париже и Монте-Карло весьма настораживает…

Одним словом, устремлениям названных особ тоже нужно как то противостоять. Причем тактично и в вышей степени аккуратно, ибо любое открытое насилие здесь, в делах семьи, не уместно.

В целом же, ситуация по всем названным направлениям продолжает исподволь накаляться. Больше того. Фактически, она начинает выходить из-под контроля. Как Вы знаете, наверное, 9 января случилась попытка цареубийства боевиками партии эсэров, а эти-то точно на британском прикорме. Всех троих уродов мы взяли, слава Богу…

Вывод — пришло время жестко разобраться с их боевой организацией. Господин Азеф, на которого Вами и вашими коллегами возлагалось столько надежд, как я Вам уже сказал, по факту — тройной агент, если не более того. Бизнесмен от террора, одним словом. Реально же в руководство их боевиками выбивается некий молодой человек по фамилии Савинков. Сейчас на прицеле у него, по заказу упомянутого Азефа, Великий князь Сергей Александрович. Допустить этого нам никак нельзя… Сам же Борис Савинков, кстати, личность уникальная. Но о нем — позже…

Из вполне надежных источников стало известно, что тогда же — 9 января, по наущению Великого князя Владимира, ряд гвардейских офицеров готовил расстрел несущих петицию царю демонстраций гапоновцев, в случае малейшего неповиновения их войскам или провокаций. Слава Богу, но этот безумный сценарий нам так же удалось предотвратить.

Через несколько дней был парализован из-за теракта Транссиб, а попытка взрыва батопорта дока во Владивостоке была сорвана благодаря бдительности охраны.

Наконец, счастливо сорвалось, благодаря вовремя полученной информации, и возможное покушение на жизнь императора 6 января. Так что, делайте выводы…

— Простите, а 6 января… Ведь никто ничего не писал…

— Ежегодно в Крещение, на церемонию водосвятия Император с семьей выходит к Иордани, на лед Невы. По случаю торжеств с крепости и от биржи холостыми палят гвардейские батареи… Нам удалось узнать, что одно из орудий будет, возможно, заряжено боевым. Дабы не рисковать и не выказывать никому… недоверия, проверку обыграли как неожиданную инициативу Валикого князя Сергея Александровича. Император пригласил его заранее в Питер. Итог: в каморах ТРЕХ орудий поставленной с прицелом прямо на Иордань батареи — боевые шрапнели[19]

— Господи, Боже мой… Но это же… Простите, Михаил Лаврентьевич… Перебил.

— Да, такие вот дела… Следствие или тайное дознание Николай Александрович проводить запретил… Император планирует в ближайшие дни провести рокировку: Великий князь Владимир Александрович должен будет занять пост командующего войсками юга России, как никак нужно кому-то готовить армию к возможному походу в Персию или даже подальше того. Трепов — ему в помощь. Пусть пока скандал не уляжется, приложат свой опыт и знания подальше от Петербурга…

Великий князь Сергей Александрович, чья лояльность Императору сомнения не вызывает, займет место брата во главе гвардии. Какое-то время он будет исполнять и обязанности генерал-губернатора Санкт-Петербурга. В Москву, на его место, отправится Николай Николаевич-младший.

Однако это все — меры по факту. В складывающейся обстановке идти на поводу у обстоятельств нам больше нельзя. Нужна игра на опережение. С наличными силами и средствами аппарата МВД добиться этого, без коренного переустройства структуры и кадровых изменений снизу до верху, невозможно. По крайней мере в сжатые сроки.

Поэтому императором принято решение возродить Имперскую Службу секретного приказа (ИССП). С правами самостоятельного силового министерства. Все функции тайной войны с внутренними и внешними противниками Империи поручаются ей. От разведки и контрразведки, до силовых операций и политических устранений там, где под давлением обстановки это потребуется. Уровень ее компетенции безусловно выше, чем у МВД. Как и ответственности. Что, как Вы понимаете, будет закреплено соответствующими документами.

В аппарат ИССП будут переведены лучшие офицеры из структур МВД, военного и морского министерств, а так же любые иные специалисты по первому требованию ее руководителя. Как будет названа сама его должность, пока не решено. Ибо в этом вопросе Его величество желает предоставить инициативу тому человеку, которому он сможет доверить руководство ИССП.

Поэтому, Сергей Васильевич, у Вас есть еще минут сорок для размышления над этой задачкой. На мой вкус, вполне неплохо бы звучало, например, Председатель… Как думаете?

— Вот так вот и сразу?

— Тянуть… На это времени нет. И так опаздываем. Ваш полуторагодичный отпуск слишком затянулся. Кстати, чтобы Вы были в курсе: начинать действительно придется сразу. Уже сегодня. Кроме Вас Император пригласил так же Рачковского, Ратаева и Батюшина из контрразведки. Так что на кого опереться в самые первые дни у Вас будет. Дальше — сами разберетесь.

— Батюшин… Мы с ним не знакомы, к сожалению.

— Штабс-капитан. Пока… Только что вернулся из Польши. Им лично взята боевая группа некоего Пилсудского со товарищи. Взрыв тоннеля — их рук дело. Уже доказано.

— Пилсудский… Да, эту фамилию я знаю. Старшего братца, как я помню, упекли в Сибирь еще при мне, пару лет тому… Значит подрос Юзеф… Самого мерзавца в Питер доставили?

— Нет, к сожалению. В перестрелке он получил пулю в желудок. Однако был живуч — три дня отходил.

— Н-да-с… Не повезло, однако. В петле бы быстрее отмучался…

А знаете, Михаил Лаврентьевич… Будь по Вашему. Председатель, так председатель.

Глава 9. Не по добру, так по здорову!

Январь 1905 года. Владивосток, Токио.


Пока в штабе Объединенного флота ломали голову, как и чем теперь продолжать воевать на море, во Владивостоке в обычную портняжную лавку постучались два весьма необычных посетителя. Старик портной пристально посмотрев на вошедшую пару невольно вспомнил, как с пол года назад у него уже заказывала сюртуки пара русских адмиралов, и чем все это кончилось. Он так и не определился тогда, что это было. С одной стороны — переданная им в Японию информация подтвердилась, и русские крейсера действительно были пойманы в проливе Цугару. С другой — бой был не удачен для японской стороны, а броненосец "Ослябя" прошел под шумок проливом Лаперуза…

Хотя Ляо и получил постфактум информацию, что контр-адмирал Вирениус сам изменил маршрут отряда в последний момент, старый разведчик чуял что его провели. И вот опять, в его портняжную мастерскую заходит адмирал Руднев, только три дня как прибывший во Владивосток. У него что, после разгрома, учиненного Объединенному флоту, более важных дел нет, кроме как заказать себе еще один мундир? Ох, что-то не верится, если сейчас опять будет своему спутнику капитану планы рассказывать, то точно "портной Ляо" раскрыт и пора менять личину… И капитан, кстати довольно знакомый. Судя по всему это бывший мичман с "Варяга". Тот самый легендарный Балк, который начал с абордажа "Ниссина" и "Кассуги" и дорос уже до фаворита Великого князя… Старый Ляо чуял запах провала за версту. Думается, совсем не так просто они заглянули. Теперь можно не удивляться любой неожиданности.

Но пришедшим все же удалось удивить "старого китайца". Попросив чаю, и дождавшись когда в комнате с ними останется только сам владелец мастерской, капитан второго ранга на один лишь миг встретившись взглядом с Ляо, а затем как будто высматривая что то чуть выше и сзади его левого плеча (профессиональный взгляд опытного бойца, отметил про себя "старый китаец"), но так и не прикоснувшись к чашке с ароматным напитком, вдруг поприветствовал его по японски да еще и по имени, которое он и сам уже начал забывать…

— Гомен кудасай, Хатори-сама. Мы с адмиралом Рудневым хотели бы с вами поговорить без масок. Не зависимо от исхода нашего разговора, примите ли вы наше предложение или оно покажется вам не интересным, я гарантирую что за вами никто не будет следить или охотится в течении трех дней. Вам как профессионалу должно вполне хватить этого времени чтобы уйти.

— Моя не понимай, капитан, — Ляо по инерции пытался сохранить лицо, хотя и понимал, что игра им проиграна, — вы хотите заказать костюм у бедного китайца?

— Если вы хотите продолжать эти игры — воля ваша, — вступил в беседу явно не склонный к долгим прелюдиям Руднев, — я оставляю здесь эти документы, "совершенно случайно" конечно. Тут вкратце излагаются предложения Императора Всероссийского Николая Александровича своему царственному брату, Божественному Тенно Страны Восходящего Солнца. Обдумайте мою просьбу, любезнейший, — как можно быстрее организовать визит в Токио нашего полномочного посланника с этим предложением. Если вы, уважаемый портной Ляо, найдете способ передать это в Японию, то вы, мастер кройки и шитья, окажете огромную услугу обоим империям.

Поразмыслите о том, милостивый государь, что лично вы можете сократить не несколько недель войну, которая, в силу совершенной очевидности исхода, уже не нужна ни одной из сторон, но которая каждый день уносит сотни жизней солдат и матросов. Как русских, так и японских. Последних, как вам хорошо известно, несколько больше. Жду вас завтра у себя в гостинице на Светланской. Приносите… не знаю, хоть костюм, хоть телогрейку, если хотите. Если вы завтра не появитесь, то через трое суток вас и ваших подельников начинают искать. Честь имею.

— Подождите пожалуйста, господин вице-адмирал, — голос раздавшийся за спиной направляющегося к дверям Руднева уже явно не принадлежал портному, казалось говорит другой человек, — ведь сюда пришли Вы, а не филеры или жандармы… Значит ваше предложение безусловно заслуживает внимания. Вы слишком преданы России, чтобы согласиться служить моему императору. Про меня можно сказать то же самое, и вы наверняка об этом догадываетесь и не будете пытаться меня завербовать…

Это может привести только к никому не нужной конфронтации, господин Балк, можете отпустить пистолет, который вы сжимаете под полой пальто, я слишком заинтригован тем что сказал многоуважаемый адмирал, чтобы делать рискованные шаги. Я не понимаю, что именно вы хотите мне предложить, но ознакомлюсь с вашими документами и обещаю мой ответ завтра до полудня.

Кстати, господа, вы зря оказались от чая. Он превосходен…

Но назавтра Ляо не пришел. Он появился у Руднева еще до заката солнца. Сказав часовому, что принес адмиралу заказанный им костюм, портной был пропущен в кабинет адмирала. Где его уже ожидали пять человек.

— Господин адмирал, ваше превосходительство, господа офицеры — четко по-военному, сразу же отбросил акцент и ненужную больше маскировку кадровый японский разведчик Фуццо Хаттори, — у меня просто нет условного кодового сигнала, чтобы немедленно передать во Дворец или Министерство иностранных дел предложение о мире. Посланное обычным путем донесение будет идти до Японии минимум неделю, и ответ еще столько же. У меня есть кодовый сигнал, после которого сообщение ляжет напрямую на стол одного из генро.[20] Если же вы хотите поторопиться…

— Вам немедленно предоставят неограниченный доступ к телеграфу, передавайте что хотите, любым кодом, — понял суть проблемы Балк, — какие то еще вопросы?

— Да, — замялся Хаттори, — чем я могу доказать, что вы действительно выполняете волю царя Николая Александровича, а не действуете по своей личной инициативе? Уж слишком странный способ заключения мирного договора… С инициативой от… От получившей определенный военный перевес стороны… Не через дипломатические каналы, без международных посредников…

— Кроме меня здесь присутствуют Великий князь Михаил, брат императора, и Великий Князь Кирилл, его дядя. Я думаю это достаточно для подтверждения моих полномочий? — поинтересовался Руднев, — здесь же присутствует капитан 1 ранга Русин, который уполномочен лично доставить указанный документ. Что до наших дипломатов и особенно посредников, международных… Они сделали все, чтобы эта война началась. Я думаю наши сюзерены могут им показать, что закончить мы ее можем без их вмешательства, не так ли?

Ну и как говорят ваши английские… партнеры… — "первый закон бизнеса — устраняй посредников". Государь-император Николай Александрович делает Его Величеству Тенно несколько предложений о которых, до того как Ваш Император с ними ознакомится, никому за пределами дворцов в Петербурге и Токио знать не надо. При отправке же предложений обычным способом, в мировых столицах будут знать его текст еще до того как оно достигнет Токио. Как Вы конечно знаете, полковник, в подобных обстоятельствах во многом кроются и причины начала этой войны. Вы так не считаете?

Кроме того существует практика приостановки военных действий на период официально ведущихся дипломатами переговоров. В настоящий момент, как вы конечно знаете, наша Маньчжурская начинает наконец наступление, и согласитесь, остановить ее СЕЙЧАС было бы с нашей стороны как минимум непростительной глупостью.

"Старый китаец", задумчиво кивнул. Он давно предполагал, что Руднев не просто удачливый и храбрый адмирал. Неизвестно только как японская разведка прошляпила организацию у русских органа подобного Императорскому совету, но очевидно, что сейчас перед ним сидел один из его членов уполномоченный говорить от лица императора. И принимать решения. Или даже не один…

****

Через три дня в ста милях от входа в пролив Цугару встретились корабли воюющих сторон. Ни "Варяг", ни "Кассаги" не открыли по противнику огонь, и даже не попытались сблизиться. Крейсера легли в дрейф на расстоянии в сорок кабельтов, и спустили паровые катера. Катера встретились на полпути между кораблями, где с одного на другой перебрались два человека. Спустя восемь дней на том же месте те же корабли должны были встретиться снова. Будут ли они все еще принадлежать воюющим друг с другом государствам, зависело теперь всецело от японской стороны. Приняв на борт русского офицера и одного старого китайца, японский крейсер полным ходом устремился в Токийскую бухту…

Увидев кто именно будет вести предварительные переговоры, Русин расслабленно выдохнул. С маркизом Ито Хиробуми он не только был знаком лично, он еще и знал, что с ним можно было договариваться, ведь Ито, в отличие от многих представителей политической элиты Японии бывших матерыми англоманами, приемлемо относился к России. И раз император поручил это ему, значит серьезность момента прочувствовал хорошо… Сидевшего рядом с маркизом более молодого японца, заведующего отделом МИДа Сайондзи Киммоти, Русин в лицо не знал.

— Итак, после почти года войны, которая идет с переменным успехом, Россия вдруг тайно предлагает Японии заключить мир. Сама. И это при многочисленных заявлениях вашего МИДа и самого Императора Николая Александровича о том, что мир не будет заключен до тех пор, пока на материке находится хоть один японский солдат, — сразу взял быка за рога старый и опытный Ито, — дальнейшие наши переговоры, капитан, будут иметь смысл только после того, как вы поясните причину столь резкой смены позиции вашего императора.

— Маркиз, Вы, как знаток русской культуры, знаете, конечно, пословицу: кто старое помянет, тому глаз вон? К чему это я говорю: если бы я дейстовал в отношении Японии и японцев руководствуясь только теми картинками антироссийской истерии или призывами к линчеванию наших посольских, и меня, в том числе, что имели место быть перед нашей высылкой… Или если бы Его Величество, Николай Александрович, всякую мысль о вашей стране предворял бы воспоминанием об ударе катаной по голове, грубом разрыве переговоров или вероломном нападении на наш флот, равно как если бы он принимал наш предвоенный, составленный на случай нападения на Россию, план ведения войны с Японией за догму, то меня сейчас здесь не было бы.

Для нас итоги битвы у Шантунга несколько… скажем так, не вписались в канву предвоенного планирования. Наше военное министерство исходило из стратегии достижения успеха прежде всего на суше. Но, как вы знаете, обстоятельства поменялись. Кроме того, в нашей стране нет к Японии и японцам никакой паталогической вражды. Сейчас же, когда итог выяснения отношений всем здравомыслящим людям уже понятен, есть ли смысл нашим воинам продолжать напрасно убивать друг друга?

Япония уже доказала России, что является серьезным игроком на мировой арене от интересов которого невозможно просто отмахнуться. Поэтому мы принимаем то положение, что Южная Корея может и должна быть зоной японских жизненных интересов. У России нет таковых южнее Сеула, за исключением пункта базирования флота. Им может быть Пусан, Мозампо, или даже остров Квельпарт, словом, здесь возможны варианты. Кроме этого в целях гарантии нашего добрососедства Япония должна демилитаризовать Цусимские острова.

Теперь Квантун. Россия нуждается в незамерзающем порте на Ляодунском полуострове вовсе не для того, чтобы продвигаться дальше в Китай. Если Япония видит там свои интересы — это ее дело. Мы умываем руки. Для нас — это возможность бесперебойного моста для торговли в интересах наших восточных областей. Именно в этом ключе и Маньчжурия необходима нам как будущая житница этого края, сельскохозяйственная база освоения нашего Дальнего Востока, поэтому никакой двойственности в отношении названных территорий мы не допустим. Максимум, на что мы можем согласиться — это на соединение Пусана через Сеул железнодорожным путем с ЮМЖД, и дать Вам определенные льготы при пользовании ЮМЖД до Дальнего, где мы готовы позволить Японии иметь в течении оговоренного срока свой портовый терминал. Конечно, после того, как будут решены все остальные вопросы, связанные с завершением войны, в том числе финансовые.

— Хорошо, допустим, господин Русин, но неясных моментов все равно очень много — детальная проработка соглашения возлагалась на Киммоти, и он безотлагательно начал прояснять некоторые не вполне ясные для него идеи русской стороны, — я не совсем понимаю, что вы имеете в виду в третьем пункте пятого параграфа, и о чем будет говориться в дополнительных секретных протоколах которые упоминаются как приложения к этому пункту?

— Япония получает в срочную аренду часть портовых мощностей в Дальнем сроком на пятнадцать лет. Что тут непонятного, Сайондзи-сан? Дополнительный же протокол… Если в течение этого срока Россия окажет Японии содействие как дипломатическое так и военной силой, в получении равного по удобству порта в континентальном Китае, арендный договор об использовании портовых мощностей в Дальнем прекращает свое действие, так как он ей просто перестанет быть нужным.

После пары минут ошеломленного молчания Ито осторожно задал вопрос о возможных портах попадающих под этот пункт.

— Озвучивать название этого порта или портов пока рано, но в одном из таковых в настоящее время могут находиться как ваши, так и наши интернированные военные корабли…

— То есть вы предлагаете Японии закончить противостояние с Россией не достигнув целей войны, и начать вместо этого готовиться к войне с союзной нам Великобританией?! Я думаю командование нашей армии и флота предпочтет этому продолжение боевых действий, — скептически поджал губы Киммоти.

— Я предлагаю хладнокровно рассмотреть различные гипотетические ситуации. Что же касается желания ваших военных продолжать… Полагаю, что не факт, господа. Во-первых, цели войны — приоритет интересов в Корее, по крайней мере южнее Сеула и порт в северном материковом Китае, Россия Японии готова предоставить, как и беспрепятственное с ним железнодорожное сообщение. Во-вторых, войну с неким государством Япония может начинать только после того, как в состоянии войны с ним окажется сама Россия. До этого момента наличие вашего с Англией морского соглашения нашим интересам абсолютно не мешает. К тому же Россия никогда не начнет такую войну в одиночку, без участия сильных европейских союзников. В-третьих, опыт войны уже должен был бы показать вашему военному и государственному истеблишменту истинные цели… некоторых ваших партнеров.

Например, если в Японии полагают, что нынешний союз с Англией приведет ее к доминированию во всем Китае, то это глубочайшее заблуждение. Пока вы являетесь пушечным мясом для сковывания на Дальнем Востоке сил важнейшего мирового конкурента Англии, вы британцам нужны. Но как только Страна Восходящего солнца достаточно окрепнет чтобы заинтересованно посмотреть на Китай, британская политика в вашем отношении поменяется на 16 румбов! Нас же проблемы Вашего продвижении в Китай практически не интересуют. Россия сегодня достигла разумных пределов в продвижении на Восток. Возможно, что мы даже несколько переборщили. Но эти моменты удобнее обсуждать по-соседски. Не находясь в состоянии войны.

И наконец, в-четвертых — предлагаемый нами путь позволит вашей стране через какое-то время скинуть большую часть кредитной удавки, способной в итоге привести вас даже к голоду и революции. При этом вы должны отдавать себе ясный отчет в том, что при отсутствии в активе разгрома России, на какие либо послабления со стороны кредиторов в этом вопросе Япония рассчитывать не сможет. Конечно, Токио предстоит возместить Петербургу связанные с войной расходы. Но, полагаю, что во-первых, эти суммы будут меньше совокупных требований вашего крупнейшего кредитора, а во-вторых, Петербург вполне может предоставить вашей стране некоторую рассрочку.

А насчет ваших генералов и адмиралов… — Русин пожал плечами, — если уж им так хочется повоевать… Через некоторое время в Пусане высадятся тридцать тысяч полностью экипированных отборных войск с тяжелым вооружением. Второй десант займет Генан, и вскоре неизбежно ВСЯ Корея окажется под нашим контролем. В условиях полного господства российского флота на море все попытки ваших моряков доставить подкрепления на материк приведут лишь к бессмысленным жертвам. И огромным. Я уж не говорю о том, что через месяц-два подходы к вашим главным портовым районам будут завалены минами. Во время рейда к Осаке контр-адмирал Беклемишев хотел завершить операцию именно этим. И многие наши офицеры до сих пор считают, что решение адмирала Макарова не делать этого было… не совсем оправданным, что-ли.[21]

Вопрос: что при таком раскладе будут кушать воины маршала Ояма к маю? Не чем стрелять и во что обуваться, а именно — что они будут есть? И откуда возьмутся у Японии средства, чтобы платить нам впоследствии еще и за содержание нескольких сот тысяч пленных…

— Господин Русин! Но…

— Да, простите, господа, я несколько не тактично выразился… Прошу меня извинить.

И еще… Неужели вы всерьез считаете, что даже с подошедшими из-за океана подкреплениями Ваш флот сможет разбить наш, в составе которого скоро будет 13 броненосцев. Повторяю: ТРИНАДЦАТЬ! Из которых восемь — новые первоклассные корабли. Против Ваших ДВУХ. А из ваших семи броненосных крейсеров четыре принадлежат к итальянскому "гарибальдийскому" типу. Как они показали себя в боях Вы знаете. Испанский "Колон" бесславно погиб в бою при Сантьяго, а оба наших не пережили боя у Шантунга. И с ЭТИМ ваши адмиралы попытаются противостоять флоту вице-адмирала Руднева?

Нам уже сегодня достаточно трех-четырех месяцев подготовки, чтобы затем десантировать на Кюсю или Хоккайдо столько пехоты и кавалерии, сколько сочтет нужным генштаб. Вам по-любому не защитить все побережье! Конечно оккупация Кореи и ликвидация сил Оямы в Маньчжурии могут такое развитие ситуации несколько отсрочить. Но не на долго. И ваш флот ничем нам не помешает. Как именно собираются воевать ваши генералы и адмиралы? Мобилизационные ресурсы России вам известны. Очередной, не подписанный пока Указ государя о мобилизации лежит в государственной канцелярии. Это еще четыреста пятьдесят тысяч штыков и сабель.

Конечно, императорская армия нами пока не побеждена. Но пусть ваши генералы сами подсчитают, что и когда произойдет на материке, после полного перерыва ваших морских коммуникаций и занятия нами Кореи. Я моряк и в расчете могу ошибиться. На месяц-другой. Но то, что вернуться на острова метрополии войска маршала Оямы не смогут иначе как после окончания войны, это мы, русский флот, Вам гарантируем, маркиз. И кто сможет помешать оккупации Хоккайдо? Крестьяне с пиками? А голоса о необходимости именно такого шага в Петербурге раздаются. Вы русские газеты просматриваете? Рекомендую…

Надеюсь, что некоторая двусмысленность позиции вашего генералитета будет этой моей аргументацией устранена… Кстати, как состояние здоровья уважаемого адмирала Того? Я имею к нему личное послание от Степана Осиповича Макарова, и если пока нет возможности его посетить лично, прошу Вас ему передать…

Метод кнута и пряника был маркизу Ито хорошо известен. Но и ждать от прожженного политика, что тот согласится на полученное предложение без торга, даже если это и предложение крайне выгодного для Японии в складывающейся обстановке мира, и даже если другого приемлемого выхода просто нет, было бы смешно. Но если он сам понимал прекрасно, что за предложение русского царя нужно немедленно хвататься, как за неожиданно протянутую руку помощи вместо безжалостного "удара милосердия", то…

Докладывая на Императорском совете о подробностях беседы с Русиным, Ито высказался в том духе, что хотелось бы, конечно, большего, но продолжение войны для Японии способно привести к катастрофическому поражению. У страны Восходящего солнца уже заканчиваются ресурсы, солдаты, матросы и деньги. Флот не только разгромлен, но и обезглавлен: тяжело ранен командующий, начальник штаба убит. Погиб адмирал Камимура со всем штабом второй эскадры. Мы потеряли четырех адмиралов, причем Дева совершил сепуку, даже не соизволив попросить разрешения. Убиты 8 капитанов первого ранга. Русские же, имея господство над морем, спокойно могут пойти на затягивание войны, если посчитают контрпредложения японцев неприемлемыми… Нужно соглашаться, ведь такой мир позволит нам хоть в какой-то мере сохранить лицо!

Собравшиеся слушали Ито молча, с непроницаемыми лицами. А когда маркиз наконец иссяк, начальник генштаба генерал Ямагата холодно поинтересовался у него, знаком ли он с утренними газетами? После чего протянул Ито свежий номер "Нихон симбун". Первую страницу предворяли огромные иероглифы заголовка: "Взрыв Транссиба"…

****

Через три дня из японского министерства иностранных дел пришел ответ. Суть довольно пространного меморандума сводилась к тому, что Токио отвергает русские условия считая их неприемлимыми по ряду принципиальных моментов. Однако выказывает готовность приступить к полномасштабным мирным переговорам с привлечением международных посредников. Со своей стороны МИД Японии запросил МИДы Великобритании, САСШ и Франции о возможности взять на себя посреднические функции на будущих мирных переговорах…

Провожая русского посланника, Ито выглядел подавленным и смущенным одновременно. По-видимому, нервы его находились на пределе, если маркизу, опытному политику и потомку старинного самурайского рода, изменила легендарная японская невозмутимость. Когда перед Русиным остановилась карета, Ито не глядя тому в глаза, после дежурных фраз уважения стал прощаться. Голос его дрогнул:

— Мы безусловно выполним наши обязательства. Пожалуйста, не беспокойтесь на этот счет… Вы будете доставлены в означенное время в указанную точку нашим боевым кораблем.

И… Господин Русин, мне жаль, очень жаль, что наши усилия, к сожалению, пока не увенчались успехом. Поверьте, мне искренне жаль… Мне безусловно ясно, что даже не этот удачный для наших военных эпизод с подрывом туннеля на берегу Байкала, стал камнем преткновения. Но я ведь предупреждал Вас, что армия, генералы… Это огромная политическая сила в нашей стране. Кроме того, согласитесь, что условия касающиеся Курил и Цусимы несколько… чрезмерны. Я надеюсь что встречные предложения Японии так же быстро будут рассмотрены Императором Николаем Александровичем, и тогда мы…

— Поверьте, многоуважаемый маркиз, мне так же очень жаль, но видимо не все от нас зависит. Со своей стороны могу предположить, что встречные предложения, которые я непременно доставлю, мало заинтересуют Петербург. Вопрос свободы мореплавания для нас стоит достаточно остро: пробки из бутылки должны быть вынуты. Тем более прозвучавшее предложение рассматривать Великобританию в качестве посредника. Мы уже имеем некоторый опыт, знаете-ли… Сожалею, но война между нашими народами может затянуться еще на долго… Честь имею, многоуважаемый маркиз!

Когда дверца кареты закрылась, зацокали подковы и замершие в поклоне фигуры Ито и Киммоти остались позади, капитан первого ранга Русин позволил себе украдкой усмехнуться и облегченно вздохнуть. Расчет Алексеева и Руднева на психологию армейской самурайской военщины оправдался полностью. Ах, если бы только знали эти польские националисты как они помогли России этой своей безупречной диверсией!

Возложенная на Русина миссия была выполнена на сто процентов. Или даже чуть больше чем на сто. Оставалось только успеть во Владивосток до выхода флота… Как только карета миновала ворота, сидевший слева японский морской лейтенант извинившись попросил российского посланника надеть на глаза повязку. Русин снял фуражку и поворачивая голову, чтобы сопровождающему было удобнее завязать узелок, на краткую долю секунды встретился глазами с взглядом своего сопровождающего. Взглядом, наполненным ненавистью и страданием одновременно. "Да, с каким же безумным наслаждением он сейчас снес бы мне череп мечем… Нет, пока еще не присмирели самураи. Не научились проигрывать. Еще пытаются надеяться, что шансы есть. Ничего! Будем продолжать прививать им правильные манеры. Повторение — мать учения… Но, как Руднев выразился "Мама, роди меня обратно… Так, голубчики, не будет"! Всеволод Федорович обещал обязательно дождаться. Интересно, на ком же из броненосцев комфлот поднял свой флаг?"

— Вам удобно, господин капитан 1-го ранга?

— Да, лейтенант, спасибо, все в порядке. Вы не в курсе, на какой корабль мне надлежит прибыть?

— Крейсер "Кассаги", сэр. Он ждет вас в Йокосуке. Маркиз просил передать, что обедать Вы будете уже у нас на борту.

****

— Смирно! Господа офицеры, командующий!

— Вольно. Прошу к столу, присаживайтесь пожалуйста…

Итак, приказ главнокомандующего адмирала Алексеева нами получен. Вот он, — Руднев положил на стол большой серый конверт опечатанный пятью сюргучными печатями, — часовых выставили, Кирилл Владимирович?

— Так точно, Всеволод Федорович. У световых люков, на балконе, у трапов в наш коридор, ну и на входе в салон, естественно, — доложил назначенный вместо серьезно заболевшего Юнга командиром "Орла" Великий князь Кирилл.

— Спасибо. Передайте семафором общий приказ по Флоту: всякое сношение с берегом прекратить. Вызвать с берега отсутствующих сигналом и пушкой. Сбором нетчиков пусть занимается комендантская рота — своих на берег — никого. Передайте фон Радену чтоб обеспечил порядок на рейде. Если кто съедет с кораблей без моего разрешения — трибунал. Если кого на льду заметят — арестовывать до выяснения.

К походу быть готовыми в 18–45. Противоминные сети убрать. Проблем с этим особых не будет. Я когда подъезжал посмотрел — льда почти не намерзло. Но как же мы вовремя с покраской закончили! Теперь мы точь-в-точь как маленькие черные тучки… Не смейтесь, это присказка из моей любимой сказочки. Из детства еще. Расскажу, конечно. Потом. Если в крестные пригласите. Ну, все, давайте к делу.

Но для начала новости. Если кто не знает: войска Маньчжурской армии Оскара Казимировича Гриппенберга вчера взяли Инкоу. Теперь снятие блокады с Артура — дело нескольких дней. Штакельберг доложил о семи тысячах пленных. А посему: нашей доблестной армии — Ура, господа!

— Ура! Ура! Ура-а-а… Дружно грохнули повскакивавшие со стульев и кресел адмиралы и офицеры…

— Славно. Пошумели, да и хватит. Теперь еще приятная новость. Степан Осипович вчера первый раз вставал с постели. С костылями, конечно. Но температура выше 37 с половиной не поднималась за сутки. Врачи говорят, что пошел на поправку наш адмирал. Слава Богу. Услышал Спаситель наши молитвы.

И последняя важная новость. Несколько иного свойства. То, чего мы давно ждали — свершилось. Вчера утром в Йокосуке и Сасебо уже стояли пришедшие из Латинской Америки крейсера и броненосцы. Похоже, что дошли все. Сведения абсолютно достоверные. Об источнике не спрашивайте. Помните, мы предполагали, что все пойдут в Сасебо? Но, судя по всему, их потрепало на переходе, и японцы сразу распихивают корабли по докам. Поэтому времени у нас на миндальничанье не осталось, что и подтверждает вот этот приказ Евгения Ивановича. Так-то…

Ну-с, приступим, — Руднев неспеша вскрыл ножницами конверт, извлек оттуда лист бумаги, прочел написанное и быстро окинув собравшихся по будничнму спокойным взглядом проговорил:

— Значит так… Все, друзья мои, будем заканчивать эту войну. Государь император предоставил адмиралу Алексееву полный карт-бланш. В связи с чем, в соответствии с полученным мною приказом главнокомандующего вооруженными силами на Дальнем Востоке "Лит. С Љ 05–14", Тихоокеанскому флоту поручено проведение операции "Дворцовый мост", вариант Буки. Иными словами для тех, кто не в курсе, сегодня в 19–00 мы снимаемся и выходим к проливу Лаперуза. А вот оттуда… Оттуда не абы куда, а в гости к самому Микадо.

Прошу потише, господа! Как там наш "Надежный"?

— Все в порядке, Всеволод Федорович. Погода третьи сутки, слава Богу без сильного ветра, так что работал без помех. Канал практически не схватился даже. Подштармливать будет только на подходе к Сахалину…

— На счет ветра, это замечательно, но морозит-то хорошо. Никого обкалывать не нужно? Миноносцы не пораним?

— Нет, все в порядке будет.

— Ох, смотрите у меня… Не ровен час. И хорошо, все-таки, что большие корабли мы загодя вывели. Как же нужна здесь пара больших ледоколов! Ведь как не крути Владивостоку по-любому быть главной базой, лед то колоть нужно. Никак без этого. Ведь одно дело, если в море два-три корабля вывести. А если целую эскадру? А случись что с "Надежным"! Вот что нам точно пострашнее транссибовского туннеля бы было. Но хватит лирических отступлений… Значит идем через Лаперуза, мимо Корсакова. Там, если вдруг потребуется, подгружаем кардиф миноносцам. Или еще кому. В бухте — не в океане… Помните мне еще кто-то вопросы задавал, зачем нам там первосортный уголь? Вот и пригодиться может. Кроме того, если встретим вдруг тяжелый шторм или туман непролазный, там и отстоятся можно, и график скорректировать — телеграф опять же… А дальше держим курс прямиком на острова Хатидзе-сима, расположенные примерно в ста семидесяти милях к юго-востоку от входа в Токийский залив.

Это два потухших вулкана. Один большой и второй значительно меньше. Между ними расположена относительно неплохая якорная стоянка. Там есть где отстояться в случае непогоды. Ни телеграфа, ни обсервационного поста там скорее всего нет. Но, на всякий случай Телефункен на флагмане будем держать на готове, если забивать придется…

Туда же, к Хатидзе-симе, показав предварительно намерения войти в Корейский пролив пойдет и Иессен, а от Сайгона Серебрянников. Оба они, если окажутся у острова раньше нас, на тему телеграфа, а если понадобится, то и десантной партии, предупреждены. Там и должны собраться все наши силы. Сразу отбункеруемся с германцев, главное, догрузим БЭТСы, отпустим союзников, а по завершении этого грязного дела, помоемся, почистимся и атакуем порты Токийского залива. Йокосуку и Йокогаму. Высадим армейцев, чтобы там порядок навели. А при благоприятном течении дела — по полной программе! Но это по обстоятельствам. Тьфу-тьфу, чтоб не сглазить. С учетом нашего более чем тридцатитысячного десантного корпуса, хотя какого корпуса, армии фактически… Однако не буду забегать вперед.

Как вы знаете, штабом флота легендировалась операция с занятием 3-х корейских портов: Чемульпо, Пусана и Гензана — "Дворцовый мост", вариант Аз. Но с учетом всех проведенных мероприятий и наряженных сил, вам конечно же ясно теперь, что не этот вариант являлся основным.

Через четверо суток из Порт-Артура выйдет эскадра Иессена в составе отряда броненосцев: "Александр III", "Цесаревич", "Князь Суворов" и "Ретвизан". Его флаг на "Александре", Матусевича на "Ретвизане". Рейценштейн ведет артурский крейсерский отряд в который вошли "Паллада", "Светлана", "Жемчуг", "Изумруд" и "Амур". У Дальнего они присоединят отряд Великого князя в составе "Руси" (флаг), 12 крейсеров-лайнеров с десантом гвардейцев и, кстати, с 5-м Восточносибирским полком. Хоть Указ о его зачислении в гвардейские части еще не пришел, но это считается делом уже решенным. С ними идут так же 6 БЭТСов и 19 истребителей. По пути "Амур" под прикрытием "камушков" вывалит свою "икру" на подходах к Нагасаки, чтоб японцам жизнь малиной не казалась…

К сожалению остальные большие корабли отремонтировать в Артуре не успели. Во всяком случае настолько, чтобы сегодня рисковать выводить их в океан. Да вы и сами знаете прекрасно в каком состоянии были после Шантунга "Пересвет", "Россия", "Громобой", "Петропавловск", "Полтава" и "Святители". Чудес не бывает. Однако и они нам помогут. Хоть с вооружением у них далеко не все в порядке, проще говоря в среднем нет каждой четвертой пушки, и по корпусам проблемы есть, но броненосные крейсера, а так же "Петропавловск" с "Полтавой" и несколькими миноносцами и минными крейсерами к Пусану заявятся и обстреляют его хорошенько, после чего уйдут во Владивосток, к доку поближе. Одним словом объединят приятное с полезным — с одной стороны обстрел большими кораблями заставит японцев ждать десант там, с другой им во Владик так и так переходить для окончательного ремонта. Учтите, что ЮМЖД еще восстанавливать — есть сведения, что японцы покалечили ее перед отступлением. Так что орудия на замену выбитых к нам отправляют.

По разведданным японцы в Пусане лихорадочно готовятся к обороне. Мины ставят, заграждения на пляжах, пулеметы. Страсть как им этот порт жалко отдавать. Там, кстати, команду наших пластунов-охотников скрутили. В штабе наместника только и разговоров… Двоим уйти удалось на шлюпке. Миноносцы подобрали. Видимо сильно ждут нас японцы туда в гости. И это хорошо…

Про отряд Серебрянникова я уже говорил, но повторюсь: "Слава" и "Бородино" с БЭТСом "Свеаборг" 23 числа прошли Сайгон. Серебрянников приказ получил и сейчас так же идет к Хатидзе-симе. Кстати у Сайпана уже находятся 8 больших германских угольщиков и 4 рефрижератора с продовольствием, зафрахтованных Гинсбургом. Через десять дней они придут туда же в наше распоряжение. Хотя нам и своего угля вполне хватит, решили подстраховаться, чем черт не шутит.

Теперь: что мы берем из Владивостока… Да все, практически, забираем, кроме малых миноносцев. Во-первых, это отряд броненосцев: "Орел", "Князь Потемкин", "Наварин" и "Николай". С этим же отрядом идут 6 истребителей, что с Грамматчиковым пришли. Мой флаг на "Орле". В качестве репетичного корабля при мне "Алмаз". Петр Алексеевич ведет 1-й отряд крейсеров: "Память Азова", "Нахимов", "Аврора", "Корнилов", "Донской". Контр-адмирал Грамматчиков 2-й отряд крейсеров: "Аскольд", "Варяг", "Богатырь", "Очаков", "Олег". В подчинении контр-адмирала Беклемишева 3 ББО и 16 миноносцев, из которых 12 — "сокола". Транспортный отряд — 14 пароходов с войсками и снаряжением, 6 БЭТС, 6 пароходов-брандеров — хозяйство контр-адмирала Матусевича.

После нашего ухода, через десять дней в море выйдут все семь "рысаков" Егорьева с катерами фон Плотто на борту. Их цель: обстреляв по пути Пусан или Гензан — Егорьев примет решение исходя из обстановки, — еще раз, одновременно с нами в день Х атаковать "каэлками" не абы что, а главную базу японского флота в Сасебо.

Всего же в операции нами задействовано: эскадренных броненосцев 10, броненосных крейсеров 3, броненосцев береговой обороны 3, бронепалубных крейсеров 12, вспомогательных крейсеров — носителей торпедных катеров 7, крейсер-минзаг 1, миноносцев и истребителей 32. Даже если предположить, что противник выставит против нас боеготовыми все свои силы, а это 3 броненосца (включая "Чин-Иен"), 7 броненосных и 6 бронепалубных крейсеров, итог этого противостояния один. Но по факту из действительно серьезных и боеготовых судов сегодня только "Ивате", "Кассаги" и несколько малых крейсеров. Корабли, пришедшие из-за океана нуждаются в неизбежном ремонте, экипажи в боевой подготовке. Раньше чем за два-три месяца со всем этим не управиться. Вот почему мы и наносим упреждающий удар несмотря на все эти шторма и туманы.

Чтобы более не отвлекать вас от предпоходных забот, сейчас прошу каждого из начальников отрядов и командиров кораблей получить под роспись у капитана 2 ранга Свенторжецкого секретные пакеты, где вы найдете подробности операции и стоящей конкретно перед вами задачи. Понимаю, что многие хотят дать весточку в город, родным… Не сочтите меня злодеем, господа. Запрещаю. Слишком высокой может быть цена одного случайно оброненного слова. Да вы и сами на приказе контрразведки расписывались.

На этом все. До выхода 4 часа, прошу всех вернуться к своим обязанностям. По готовности доложить. Транспорта сразу ставьте в две колонны, чтоб были готовы к буксировке миноносцев, как и крейсера первого отряда. Пойдем в походном ордере Љ3 с Грамматчиковым впереди.

Кстати, квитанцию с Корсакова получили? Ждут если что? Замечательно. Как у них с погодой? Два-три балла в проливе? Готовьтесь: поболтает. Бедняги армейские… Но, ничего. Злее будут! Все. Как наш Степан Осипович говорит: с Богом, в добрый час!

Командиры кораблей и отрядов деловито переговариваясь покидали кают-компанию "Орла". Когда двинувшиеся было вместе со всеми капитан 2 ранга фон Плотто и на днях произведенный в контр-адмиралы Егорьев, уже подходили к дверям, их неожиданно настигла обращенная к ним персонально реплика командующего:

— Евгений Романович, Александр Владимирович! А вас я попрошу остаться… — усмехнувшись чему-то своему, с ехидцей протянул Руднев.


Из книги вице-адмирала РИФ А.В. фон Плотто "Торпедой — Пли!", Изд-во "Нутикс", СПб/Берлин, 1917 г…


…Сразу по завершении испытаний "Тарантула", головного торпедного катера типа "Крылов-Луцкий" или кратко "КЛ", встал вопрос о легендировании доставки серийных катеров на театр военных действий. Поскольку местом назначения был избран Владивосток, а способом доставки — железнодорожный, наши контрразведчики не считали возможным утаить самый факт их перевозки. Поэтому оставалось только одно — постараться представить для вражеских соглядатаев дело таким образом, чтобы японцы были уверены в ином преднозначении и возможностях этих катеров, нежели было на самом деле.

После довольно жарких споров, приняли в итоге идею подполковника контрразведки Батюшина. Сам он — уроженец Астрахани, и не по наслышке знал о недостатке у нас на Каспии быстроходных больших катеров для борьбы с контрабандой и незаконным рыбным ловом в период путины.

В итоге, для соблюдения полной конспирации, я и все мои подчиненные были переведены в морской штат пограничной стражи. Перед нами была поставлена задача прибыть на Дальний восток с вместе с тремя десятками катеров КЛ для организации береговой, таможенной охраны и контроля над нашими прибрежными рыбными угодьями. Теперь "КЛ" официально расшифровывалось как "Катер ледоходный". Это давало хоть и несколько притянутое за уши, но внешне вполне правдоподобное объяснение новой формы корпуса катера, тем более, что носовые скулы его обшивались стальным листом. Сие нововведение, мол, должно позволить ему ломать тонкую наледь и входить в нерестовые реки даже со стороны прихваченных ледком устий, искать и уничтожать браканьерские фактории и т. д и т. п.

Начиная с июня месяца в прессе уже неоднократно появлялись статьи и заметки с нападками на наше пограничное начальство. Не могут, мол, никак обеспечить безопасность наших рыбных и прочих приморских промыслов на Дальнем Востоке. И ведь, действительно, несмотря на войну японские рыбаки, зверобои и прочие добытчики появлялись у наших берегов регулярно. Имели место и перестрелки. Так что мы, зная конечно, что большинство этих статей являются частью нашей операции прикрытия, удивлялись, тем не менее, как верно Батюшин попал в цель! Закончилось это все короткой оправдательной статьей Плеве в "Русском инвалиде", перепечатанной так же в "Ниве", где он прямо заявил, что артиллерийские катера для пограничной стражи уже заказаны и при первой возможности будут отправлены на Сахалин и Камчатку.

Наши "каэлки" официально были расписаны по 12 единиц по трем отрядам — Владивостокскому, Корсаковскому и Камчатскому. После всесторонних испытаний и опробования в районе Владивостока, уже с весны 1905 года нам было предписано грозным циркуляром приступить к патрульной службе. Официально сообщалось, что катера будут вооружены пушкой Гочкиса со щитом в рубке и трехлинейным пулеметом Максима на корме. По бортам были установлены две складных шлюпки для досмотровой партии из трех человек.

Завод Крейтона в Або и двигателисты Ноблесснера со своими сроками справились вполне, хотя часть деталей, в частности поршневые кольца, и пришлось вначале заказывать за границей, у Даймлера. Но директор завода Луцкий так ловко и быстро все обставил, что начиная с 25-го двигателя в них было уже все "родное". Поэтому первые двенадцать катеров с экипажами отбыли во Владивосток строго по графику: 1-го октября 1904 года. Катера уходили на железнодорожных транспортерах, изготовленных специально для них путиловцами. По шесть в эшелоне. В те же поезда включались вагоны для личного состава, предметов вооружения и ЗИПа, а так же две цистерны с газолином. На этом огнеопасном соседстве настоял вице-адмирал Дубасов, поскольку считал, что риск оказаться на месте без топлива в следствии каких-либо проволочек на дороге, выше риска пожара. И как в воду смотрел, ибо после взрыва польскими радикалами туннеля у Байкала, топливо вовремя мы могли и не получить…

Здесь, с вашего позволения, чтобы потом к этому не возвращаться, я должен сделать небольшое отступление, и рассказать как я оказался вовлечен в организацию первой флотилии торпедных катеров, а потом и удостоин чести вести ее в бой.

В феврале 1904 года я, будучи инструктором минно-торпедного дела на балтийском учебно-артиллерийском отряде, ожидал нового назначения. Как мне по-средством "палубного телеграфа" стало известно, моя кандидатура всерьез рассматривалась для назначения командиром строящегося на Балтийском заводе подводного миноносца (подводной лодки). Я был полон энтузиазма по этому поводу, поскольку связывал с этим новым оружием самые наилучшие ожидания, и воззрений своих не скрывал как от подчиненных, так и от начальства.

Однако, в конце февраля, как гром среди ясного неба последовало распоряжение срочно сдать дела и явиться в МТК, для получения предписания о заграничной командировке во Францию. Мне сразу подумалось, что наше флотское начальство решилось таки детально ознакомиться с тем, как идет строительство подводных лодок у наших союзников. Французы тогда некоторыми персонами в нашем флотском руководстве считались законодателями мод в подводном кораблестроении, видящими единственных конкурентов только за океаном, в лице господ Холланда и Лэка… Но я ошибся в своих предположениях.

7 марта, по прибытии в Петербург я и приехавший из Владивостока лейтенант Дьячков так же ожидавший в приемной, были одновременно приглашены в кабинет начальника МТК вице-адмирала Дубасова. Одно это поразило до глубины души. Но дальше удивляться уже не пришлось. Было просто некогда. Федор Васильевич принял нас по-деловому. Кратко упомянув о секретности нашей миссии, он четко и лаконично объяснил нам то, что предстояло сделать, и почему выбор пал именно на нас, в отношении меня в том числе и по-тому, что я вполне свободно владел французским и немецким языками. Нам предстояло участвовать в модернизации на французских верфях "Океана" и "Саратова". Причем на первом было необходимо организовать небольшую мастерскую, подготовить и оснастить помещения для приема воздухоплавательного парка, в частности, разместить в объемном первом трюме станцию для выработки водорода, — это были главные заботы Дьячкова.

Но оба эти корабля предстояло оснастить еще и новыми шлюпбалками, рассчитанными на подъем на борт 20-ти тонных миноносок, причем размерения последних были пока не известны, более того: прямо ставилось требование предусмотреть возможность использования шлюпбалок для спуска-подъема катеров или миноносок различных типов. И, естественно, оборудовать помещения и наладить все необходимое для работы с минным оружием и таким летучим, огнеопасным горючим, каковым являлся газолин. Здесь главная роль отводилась мне.

Там же, во Франции, планировалось и получение миноносок. Они должны были быть перевезены из Германии по железной дороге. Со своей частью задачи и мы, и французские корабелы справились. Однако миноносок своих корабли так и не дождались. Это случилось как по причинам внешнеполитического свойства, так и просто в связи с неготовностью катеров к сроку ухода вспомагательных крейсеров из Франции. Что до большой политики, то именно тогда стало известно, что Франция заключила союз с англичанами и скорее всего катера по своей железной дороге к нам не пропустит. Кроме того в Петербурге опасались проблем в связи с нашей длительной стоянкой в портах Третьей республики: как бы не потребовал Париж по наущению своего нового союзника интернирования "Океана". Поэтому оба вспомогательных крейсера получили свои "газолинки" уже во Владивостоке.

Перед самым их уходом, мы из Тулона телеграфировали в Адмиралтейство наши просьбы о зачислении в состав экипажей уходящих на Дальний Восток крейсеров, тем более, что вакансии имелись, однако же тогда отправиться на войну не удалось. Нас отозвали в Петербург, где лейтенанту Дьячкову была поручена работа по подготовке корабельных воздухоплавательных парков, мне же предстояло пока окончательно оставить надежду на командирство подводной лодкой. Секретным предписанием начальника МТК я был назначен наблюдающим от флота за постройкой новых серийных миноносок так называемого типа "КЛ", строительство которых должно развернуться у Крейтона в Або. Для более детального ознакомления с новым кораблем, я должен был явиться в Новую Голландию, где меня уже ждал заведующий опытовым бассейном Алексей Николаевич Крылов.

Там я впервые увидел опыты по протаскиванию модели будущей "каэлки". Причем Алексей Николаевич пояснил, что для ее испытаний пришлось делать на буксировочной тележке и самой модели особый плавающий шарнир, который не препятствует поднятию корпуса из воды по мере увеличения скорости. По сторонам дорожки были установлены десять фотокамер для того, чтобы можно было визуально оценить, а потом проверить расчетом процесс выхода из воды носового образования и характер образующейся волны. Когда мне сообщили, что скорость готовых катеров ожидается существенно выще тридцати узлов, я был поражен и буквально заболел этим кургузым (отношение длины к ширине в пределах 4 к 1, в отличие от существовавших в то время миноносок и гоночных катеров, где эта величина была в пределах от 7 до 10 к 1), угловатым корабликом, который будучи конгламератом технических навинок, обещал в результате дать совершенно революционный скачек в боевых качествах для малой миноноски.

При полном водоизмещении чуть больше 18 тонн, он должен был быть оснащен двумя 500-сильными газолиновыми моторами. Их суммарная мощность позволяла "запрячь" на тонну веса катера в несколько раз больше "лошадей", чем на истребителях или миноносцах. Кроме корпуса и винтов особой формы, на нем было установлено и чрезвычайно мощное вооружение. По бортам в двух бугельных приспособлениях типа пантографа размещались две мины Уайтхеда. Сам этот так называемый бугельный торпедный аппарат был разработан Стефаном Карлрвичем Джевецким. Впереди рубки управления за фальшбортом метровой высоты размещалась полуторадюймовая автоматическая пушка Максима, приобретенная у американцев через третьи руки, а на корме особый вертлюг для максима трехлинейного.

Когда я поинтересовался, а как скоро по окончании испытаний модели будет начат постройкой первый катер, Крылов с улыбкой посоветовал мне завтра же посетить управляющего директора Ноблесснера Луцкого, посмотреть двигательное производство, изучить сам мотор, а затем проехать с ним в Або, где как он выразился, "вас ждет много интересного". Там я попал как говорится с корабля на бал, поскольку первый катер был уже практически готов! По указанию самого императора, строить опытный экземпляр начали даже не ожидая окончания всех испытаний модели у Крылова, а двумя днями позже, воспользовавшись ненастной погодой, скрывавшей нас от любопытных глаз, "Тарантул" был спущен на воду и своим ходом перешел в Бьерке, где и было запланировано проведение всего комплекса испытаний.

У самого дальнего из островов Бьеркского архипелага — поросшего березовой рощицей островка Рондо — была поставлена на якорях наша плавбаза — пароход "Гагара", к которой и швартовались катера, лагерь экипажей размещался на берегу. Готовили мы только машинистов, торпедистов-минеров и офицеров катеров, поскольку комендоров предполагалось получить уже во Владивостоке. Здесь же находилась пара миноносок, баржи с газолином и прочими предметами снабжения, а мористее, практически вне видимости берега на якорях ставились цели для наших торпедных атак — старые баржи. Три таких мы в итоге умудрились утопить учебными торпедами.

При отправке на восток, с наших катеров демонтировались и грузились в пломбированный вагон торпедные аппараты, рули и винты, зашивалась щитами установка автоматической пушки, а на транспортере катер закрывался брезентовым чехлом. Организацией конвоя и прохождения эшелонов по маршруту занималась контрразведка. Первый отряд под командованием лейтенанта Вырубова, откомандированного к нам с должности старшего минного офицера броненосца "Князь Суворов" еще в начале июля, уже занимался под Владивостоком боевой подготовкой, когда я получил наконец дозволение вместе со вторым отрядом выехать на театр военных действий. Сам я отбыл с четвертым эшелоном и принял командование флотилией когда во Владивостоке были уже 24 катера типа КЛ. Затем, через месяц с небольшим, прибыли и катера третьего отряда, командование которым было поручено лейтенанту Гаршину, отличившемуся со своими "газолинками" во время Осакского дела. В Иркутске меня догнало известие о присвоении мне чина капитана 2-го ранга и секретный приказ о назначении. Теперь, как говорится, уже и положение обязывало с головой окунуться в боевую подготовку.

Глава 10. Дворцовый мост до Токио

Тихий океан, о-ва Хатидзе-сима, Токийский залив, февраль 1905 года.


Тихий океан угрюмо подштармливал. Конечно, не так страшно и смертоносно, как во время прохождения тайфуна или муссонного шторма, но все-же… Сочетание порывистого, пронизывающего до костей ветра, тянущейся с мрачного неба мутной пелены косого холодного дождя и тяжелой, хлесткой, пятибалльной волны, брызги от ударов которой иногда долетали даже до нижнего мостика броненосца, не располагали к разговорам. Да еще эта нудная, вытягивающая душу килевая качка, способная подпортить настроение даже видавшим виды мореходам…

Стальные снасти заунывно гудели, натянутые фалы выгибались в дугу при подъеме флажных сигналов, а сами флаги хлопая и бормоча, казалось вот-вот оторвутся и вспорхнут в серое, беспросветное небо. Густой дым, валивший из труб уносился ветром и дождем куда-то в сторону правой раковины, скрывая идущие за кормой флагмана корабли. Даже "Князь Потемкин", следующий непосредственно за ним, иногда полностью растворялся в этой мрачной завесе, а правящий "Светлейшему" в кильватер "Наварин" был уже практически не виден. Слева призрачно-дымчатыми силуэтами над барашками волн и сорванными с них ветром параллельными прочерками пенных дорожек, были видны корабли второй колонны: флагман Безобразова "Память Азова", и идущий за ним "Адмирал Нахимов". Иногда за его кормой бесформенным темным пятном угадывалась "Аврора".

На верхнем мостике, справа от ходовой рубки "Орла", поеживаясь от стылой сырости, несколько офицеров в наглухо застегнутых дождевиках с затянутыми капюшонами, время от времени протирая линзы биноклей напряженно всматривались вдаль. Шедший кабельтовых в пяти впереди флагманского броненосца форзейлем и периодически окутывающийся брызгами "Алмаз", был еще различим в этой дождливой круговерти, но вот дальше…

— Да, Всеволод Федорович, как не гляди, а видимость уже чуть больше мили. Полторы от силы. Сердится на нас наверное Великий океан. Так, не ровен час, либо проскочим мы этот островок, если уже не проскочили, либо еще хуже…

— Что хуже? Договаривайте, Евгений Евгеньевич, думаете на камни вылезем? — Руднев повернулся к нарушившему сосредоточенное молчание старшему офицеру "Орла" капитану 2-го ранга Шведе.

— Видимость то ухудшается, с каждым часом… Мы уж как часа полтора должны были быть на месте…

— Так к вечеру уже дело. Часа через три стемнеет, вот и ухудшается. Хорошо хоть, что ветер порывами пошел, значит волна, по идее, спадать должна начать. И кстати, по-моему начинает уже от Ost-а заходить, волна то нам в левую скулу катит. Дай бы Бог потише… А то за "сокола" наши я уже извелся. Третьи сутки болтает.

Что до навигационных опасностей: острова здесь вулканические, поднимаются прямо со дна океана, обширных мелей прибрежных с рифами вокруг них нет. Так что пока я особой опасности не вижу. "Алмаз" впереди, опять же…

А на кого океан-батюшка дуется сегодня, это мы еще поглядим. Если бы у Сахалина такую погоду встретили — обледенели бы. Хотя, конечно, и без того конфуза с пушками, что у Рейценштейна в первом выходе случился. Вы тогда не видели, сколько мне пришлось убеждать и доказывать, что парусиновые насадки это полумера и нужны брезентовые, да еще и с тавосовой смазкой у среза ствола?[22] Конечно, за год этот мы многому научились. До чего сами дошли, чему океан научил да Того с покойным Камимурой. А то, что видимость не до горизонта, так оно и к лучшему. Меньше шансов, что наш караван чужие глаза увидят. Мы мили на четыре растянулись, не меньше. Кстати, попросите горяченького чего-нибудь принести. Ноги мерзнут…

Что скажете, Сан Саныч? Где наш пропащий островок-то?

Флагштурман Коробицын опустил бинокль и громко, то ли для того, чтобы его было слышно всем на мостике, то ли просто стараясь перекричать очередной завывающий порыв ветра, изложил свое видение ситуации:

По счислению должны были бы уже прийти, согласен, Всеволод Федорович. Но, во-первых, снос, встречную волну и ветер учтите, не постоянные причем. А во-вторых, при переходе в четыреста с лишком миль без обсерваций, ненастью этому благодаря, вполне возможно, что мы и прошли мимо уже. Хоть и не так он мал, остров этот, но все же могли. Ночью же идти в неизвестность нельзя. Поэтому часа через два нужно ложиться на обратный курс. Развернемся и пойдем назад на семи узлах. След в след, чтобы не вылезти никуда, не дай Бог. Искать будем уж завтра.

— Плохо это. Время теряем. Да и миноносцы измучались. Конечно под подветренными бортами больших мальчиков им полегче, но ворочать начнем, придется лагом к волне вставать.

— Всеволод Федорович, да не волнуйтесь вы так уж. Не восемь же баллов, в самом деле. Выдержат.

— Ага… Да еще не известно, смогут ли ночь нормально по углю продержаться. Двое суток уже не за ноздрю идут. Без буксира. Запросите-ка остатки на миноносцах…

— Внимание, господа! Посмотрите: "Алмаз" семафорит! Ратьером…

— Нам?

— В том то и дело, что не нам. Кому-то впереди.

— Так… Посмотрим, кто бы это…

— Да! Видно уже — вон там, впереди и правее от него морзянка. Пока не читается…

— Вижу. И правда моргают…

— "Алмаз" стучит нам… "Встретил "Изумруда"!

— Ну, что-ж, друзья мои. Банк мы сорвали! Это артурцы нас встречают. Стало быть, Иессен все сделал правильно и расставил на день свои крейсера в дозор. Счастье наше, что они уже пришли.

— Ну, этого и следовало ожидать, ветер то им в спину больше полдороги был. Да и мы в Лаперузе из за тумана замешкались малость. Что-то опять пишут с "Алмаза"…

— Встает в кильватер "Изумруда", поднял "следовать за мной"!

— За ним, так за ним. Предварительный по эскадре: следовать за флагманом. А мы за "Алмазом". Прикажите им подождать нас — дистанция между мателотами три кабельтова. И еще: пусть наши начинают готовиться к постановке на якорь… Я же, с вашего позволения, господа, покину вас не надолго. Продрог форменно до костей, нужно душ горячий принять, а то пойдете в бой под командованием сопливого адмирала, не гоже как то.

Михаил Павлович, Кирилл Владимирович! Попрошу: распорядитесь пока тут за меня, — обратился Петрович к Моласу и Великому князю, — пойду себя в порядок приводить, а то сегодня у нас еще много дел будет. Всяких разных…

— Не извольте беспокоиться, Всеволод Федорович. Так в колоннах и вставать?

— Да. На ночь глядя лишних маневров нам не надо. Но если вдруг японцев усмотрите, то без меня не приходуйте, уважте уж — позовите полюбопытствовать!

Спускающегося с мостика Руднева провожал стук шторок ратера, деловитая суета приказаний, сдержанный смех и шутки. Обстановка разрядилась и общество стравливало пары беззлобно подтрунивая друг над другом.

****

— Спасибо, Тихон. Будь добр, организуй всему этому постирушку. Но не сейчас, сменка есть. И, мало ли что, возможно гости у нас будут часа через два. Так что самовары в кают-компании пусть ставят… Ну, ступай, голубчик, я в ванну полез.

Когда дерь адмиральской каюты закрылась за спиной вестового, Петрович, он же вице-адмирал Всеволод Федорович Руднев, прошел в ванную комнату, защелкнул шпингалет и не торопясь повесив махровый халат на один их крючков в углу добрался, наконец, до ванны.

Конечно, в сравнении с шикарным кафелем и хромом "Варяга" "орловское" великолепие выглядело несколько более гротескно и аляповато, особенно изразцы, но… Это ведь не ходовая часть, как говорится. Ванна большая, удобная. Воды, хоть и мутноватой после опреснителя, но в достатке. А что до изысканности и лоска интерьеров… Дайте срок, многоуважаемые сэры, мусью и фоны: научимся и этому… Как там о нас в 21 веке отзывались: "креативная нация"? И это после стольких-то потерь в 20-м? Так что догоним и перегоним. Дайте срок.

Горячий душ понемногу начал отогревать тело, довершая работу ста грамм шустовского с горячим чаем, принятых внутрь минут пять назад. И хотя по-человечески налить ванну было нельзя — качка, закоченевшие от долгого стояния на продуваемом ледяным ветром мостике ноги понемногу стали отходить… Все-таки, как не крути, разница в двадцать лет вещь суровая, и на кондициях тела сказывается конкретно. Противно заныли напомнив о достающей по временам хронике подстуженные бронхи. "Надо бы еще рюмашку, для разгону крови. Блин, и почему люди не живут хотя бы до двухсот?" Пронеслось в голове Петровича.

Однако если физическое состояние постепенно, но очевидно стало приходить в норму, то вот почему не отпускал этот исподволь вползший внутренний дискомфорт, это чувство неизбывной, смутной тревоги, становившейся, странное дело, даже больше по мере того, как отогревалась и нежилась телесная оболочка души?

— Что это Вы, Всеволод Федорович? — под нос себе пробубнил Петрович, — Что это? Уж не боитесь ли, двуединый Вы мой? То, что за сына нашего, пардон моего, волнуемся, понятно. Да-с… И жену вдовой оставить не хотим. Потому как несмотря на все такое, типа мадам Жужу, мы ее любим, однако… А! Кажется понятно, блин. Это у нас синдром последнего боя… Как там было: "Но каждый все-таки надеется дожить…" Надо Васе подкинуть шлягер… Только вот как "фрицев" перерифмовать? Как, как… Пусть сам думает, в конце концов.

Хотя только ли? Нет… Вот оно еще что… Да, любезный мой вице-адмирал. Вы теперь уж ТОЧНО поведете Российский Флот в Токийский залив. Не крейсер, не отряд, не эскадру. ФЛОТ. Артурцы пришли — все, Рубикон перейден. Орлы, стало быть на плечи давят? Так Вы плечики то мочалочкой потрите получше… Вот так. Чтоб завтра не обос…ся перед всем миром, как это Вы у Шантунга чуть не проделали.

Петровичу вспомнился весь тот ужас минутного бессильного отчаяния, когда адмирал Того воспользовавшись потерей управления на нашей эскадре после гибели Чухнина, одним удачным маневром чуть было не решил исход дела в свою пользу. Вспомнилось и отупляющее ощущение исподволь подкрадывающейся безысходности, которое он испытал наблюдая в бинокль с кормового мостика "Громобоя" за тем, как медленно и неотвротимо настигали его побитый отряд японские броненосцы. Как ждали все того снаряда, который заставит концевого "Ослябю" сбавить ход, и тогда… Но тогда была надежда. Что успеет Макаров и все исправит. Теперь же никто не придет и никто не исправит если что…

— Нда… Взялся за гуж, не говори, что не дюж. Флотоводец фигов, блин…

Приступ самокопания дал свои плоды. До Петровича, наконец, дошло: это настигла его, и разом вдруг безжалостно опустилась на плечи тяжким крестом ОТВЕТСТВЕННОСТЬ. Только сейчас он понял со всей холодной очевидностью, что форумные игрища и мозговые штурмы ТОЙ, беззаботной и безответственной, в сущности, жизни бесповоротно и навсегда остались позади. Незаметной и тихой жизни, где "не был, не замечен, не привлекался", где всегда был кто-то, кто решал за тебя… И вот: все. Чуда не будет. Забившаяся после боя у Чемульпо куда то в дальний закуток подсознания надежда на возвращение в 21 век умерла окончательно… И осталась война. Его война…

— Но мы же их уже раскатали… Факт. По полной раскатали!

Раскатали? Но почему тогда такими далекими и незначительными стали вдруг все эскадренные и прочие баталии ушедшего года? Даже величайшая морская битва новейшей истории — Шантунг…

Не потому ли, что именно сейчас российскому флоту под ЕГО командованием предстоит исполнить то, ради чего он собственно и создавался. Впереди не просто очередной бой. Впереди решительный акт международной политики. Большой политики. Когда от одного твоего верного или не верного движения может зависеть добьется ТВОЯ страна необходимых ей итогов ВОЙНЫ, а не выигрыша одного или нескольких сражений. Вот что сейчас так давит на плечи. Это та ответственность ФЛОТА, которую очень хорошо прочувствовал гениальный лорд Горацио Нельсон. И которой, увы, не хватало величайшему из наших флотоводцев Федору Федоровичу Ушакову… Чего стоило одно учреждение республики на Ионических островах? Ушакову — карьеры. А России?

Увы, со времен Петра Великого мало кто из русских адмиралов задумывался о том, что флот — это важнейший инструмент внешней политики государства. Его самая длинная вооруженная рука. Не осознавали этого и многие представители правящей верхушки, уповая на нашу мнимую континентальность. И предстоящее сражение с ними будет куда как страшнее Шантунга…

Но все это будет позже. Если доживем. Проблемы нужно решать по мере поступления, поэтому сейчас на повестке дня один вопрос — окончательный расчет с Микадо. Или мы ставим точку в войне на наших условиях… Или все усилия, все жертвы, все страдания, вся кровь как песок сквозь пальцы утекут в никуда…

Да и то сказать… Тяжко ему! Цаца какая… Петровичу неожиданно вспомнилась фраза и выражение лица незабвенной Алисы Бруновны из "Служебного романа" и он тихо рассмеялся… Однако, он ведь не один плечи и голову подставляет! Наместник, когда благословлял отдавая приказ на операцию, ответственность на себя не меньшую, чай, взвалил. Чего бы проще: дело сделано. Флот неприятельский у Шантунга утоплен. Пусть ведомство Остен-Сакена все до конца доводит. Но нет. По другому решил адмирал Алексеев. Оглушенную гадину нужно добить. Покуда заступники со всех сторон не набежали…

А все вокруг? Моряки, армейцы? Разве они, каждый на своем месте не ощущают своей меры ответственности? Петровичу вдруг припомнился пожилой боцман флагманского броненосца Саем с его громогласным "Веди! Не выдадим!", подхваченным всем строем команды и офицерами "Орла". А им ведь многим впервые в бой… Нет. Такие не выдадут… И вдруг спокойно и тепло стало на сердце… Значит все правильно. Все как должно… Только бы молодой по дурному голову не подставлял. Выдрать бы его за то художество у Осаки нужно, а не Георгия перед строем вручать, как Беклемишев…

От дальнейших размышлений о судьбах мира, России, флота и себя любимого, Руднева оторвал негромкий стук в дверь и настороженный голос вестового:

— Ваше высокоблагородие, Всеволод Федорович? Все ли хорошо у Вас? Хоть голос подайте, час ведь уже… С мостика передать велели: подходим, скоро на якорь вставать будут…

— Все в порядке, Тихон! Прости, пригрелся… Пропарил старые косточки. Выхожу уже! На верх передай: буду через десять минут. Давай, скоренько!


****

Снаружи до ушей собравшихся доносился приглушенный шум, топот, скрип талей и блоков, выкрики. Угольный аврал. Ничего не поделаешь. Приходится мириться. Времени в обрез…

В адмиральском салоне "Орла" было тесно. Если учесть, что кроме командующего флотом и его штабных офицеров здесь находились командиры всех отрядов и кораблей флота, а так же командующий десантного корпуса генерал-лейтенант Щербачев с начальником его штаба Великим князем Михаилом Александровичем и командирами почти всех высаживающихся подразделений, удивляться этому не приходилось.

Поблагодарив всех собравшихся за почти безукоризненное выполнение первой части операции, Руднев без паузы перешел к тому, что предстояло впереди собравшимся у маленького вулканического островка в ста семидесяти милях от Ураги российским морским и армейским офицерам и их многочисленным подчиненным в ближайшем будущем:

— …Поэтому, господа, расклад получается следующий. Японцы ждали нас у корейских портов неделю назад. Дня два-три продолжали ждать по инерции. Егорьев с Витгефтом их еще поворошить должны у Пусана, но что и как у них вышло — информации у нас нет. Поэтому исхожу из худшего. Сейчас, и я в этом уверен почти наверняка, японцы уже сопоставили два очевидных факта: все наличные силы ТОФа и ГЭКа в море, а атаки и высадки в Корее все нет. Следовательно цель у русских иная. Что же это? Цусима? Нет, она рядом, уже началось бы. Нагасаки? Тот же почти расклад, ну сутки еще максимум…

То, что Вы, Карл Петрович, этот американский пароход потопили, — Руднев с улыбкой кивнул Иессену, — правильно сделали. Контробанда какая ни какая во-первых, да и соглядатаи нам случайные были не нужны, во-вторых. Вы на угольном транспорте их разместили? Хорошо. Потерпят янки, не кисейные барышни. Перед нашим уходом на немецкий рефрижератор передайте, я взглянул мельком — тот, что покрупнее, там кают хватает. Пусть до первого нейтрального порта на своем маршруте их доставят.

А вот то, что пакетбот этот неопознанный от балтийцев удрал, это, господа, плохо. Где, говорите, он на вас вышел, Петр Иосифович?

— Сто миль к Ostу от пролива Токара, Всеволод Федорович, отозвался встав со своего места каперанг Серебрянников, — Были уже сумерки, поэтому гнаться смысла не было, да и по скорости он нам, похоже, не уступал. Уходить стал сразу, как разглялел нас, а мы его, соответственно. Хотя шел сначала практически контркурсом. Но не телеграфировал.

— Рейсовый пакетбот в этом районе? Вряд ли… Странное поведение… Вспомогательный крейсер супостата? Тогда он стучал бы как дятел. Но, в любом случае, нам нужно считать, что в штабе Соединенного флота, хм… вернее того, что от него осталось… — Руднев внешне не подав виду насладился сдерженными смешками собравшихся, — дня три уже знают, что два наших "бородинца" и их транспорт-снабженец не пошли в Артур, а обходят Японию с востока. В лучшем случае это значит, что они просто побоялись миноносцев и мимо Цусимы во Владивосток не пошли. А в худшем, с учетом отсутствия в базах всего остального русского флота, идут на рандеву к своим. Куда? Зачем?

Следовательно, вывод: нас у Токио ждут. Но, к счастью, ждут не только там. Как никак, а информацию о планах десанта кроме Кореи еще и на Хоккайдо они получили из разных источников, причем вполне заслуживающих доверия. Да и с точки зрения аннексий и контрибуций кусок довольно жирный. Поэтому они сейчас лихорадочно мечутся, ищут нас.

В таких обстоятельствах каждый час промедления с атакой будет стоить нам лишних жертв. Шторм, кстати, стихает, и это дополнительный плюс к форсированию ситуации, значит можно будет высаживаться не внутри залива, а как и предусмотрено первым вариантом — на пляжи у рыбацкого городка Зуши, где, по нашим сведениям, продиводесантной или артиллерийской обороны нет. Именно с прицелом на такое быстрое, без раскачки развитие событий, по выходу в море каждый командир корабля получил с флагмана секретный пакет с планом операции, а командиры "Славы" и "Бородина" сразу по рандеву с эскадрой Иессена.

Надеюсь, господа, вы уже успели изучить план и порядок участия в его реализации ваших двух броненосцев? Спасибо. Техническое состояние кораблей после перехода и усталость экипажей не помешает вам участвовать в деле? Замчательно. Честно говоря, за вас я опасался больше всего. Все-таки не каждому такое испытание выпадает: прямо с верфи в почти что кругосветный поход, а в завершении его вместо базы и дока — в сражение. У нас такое только "бородинцам" Вашим да "невкам" Беклемишева выпадало.

Предложение у меня такое: поскольку все собравшиеся знают что и как мы намерены делать, давайте не будем сейчас обсуждать план действий у Токийского залива как таковой. Он принят и до исполнителей, до нас то есть, доведен. Я хотел бы, чтобы вы высказали свои замечания и опасения в части выполнимости тех или иных задач, возложенных конкретно на ваши корабли и подразделения. В первую очередь это касается тех моментов, которые могут повлиять на общий ход операции.

Слово предоставим вам в следующем порядке: первыми флаг-штурману полковнику Коробицыну и начальнику отряда навигационного обеспечения кавторангу Капитонову. Затем — командиру штурмовой группы спецазначения, атакующей форт, кавторангу Балку. За ними доложит начальник отряда обеспечения прорыва, брандеры-прорыватели. Потом начальники броненосных эскадр, на чьи плечи ляжет главная тяжесть боя с береговыми батареями. После них — Вам слово, Ваше императорское высочество, и в завершении я попрошу высказаться гвардейцев и армейцев. Не сочтите это, господа, флотской дискриминацией, просто если вдруг моряки не смогут по каким либо причинам обеспечить должного порядка и успеха вашей высадки, то для вас поход к Токио может стать просто морским круизом. Сухопутный план действий, насколько я понимаю, у вас так же готов, в детали его нам, морякам забираться совсем не обязательно. Но вот в части порядка организации взаимодействия, артиллерийской поддержки высадки и продвижения, снабжения, эвакуации раненых, а по завершении операции и всего десанта, мы обязаны все окончательно отработать совместно. Здесь и сейчас.

Однако перед этим, я хочу, чтобы капитан 1-го ранга Русин напомнил нам, так сказать систему координат наших действий, а именно — состав и особенности береговой обороны Токийского залива, вероятное наличие военно-морских сил противника и последние данные разведки, полученные перед нашим выходом из Владивостока. Так же вопрос — возможно ли задействовать береговую артиллерию против нашего десанта. После контр-адмирал Молас напомнит нам наш наряд сил… Прошу Вас, Александр Иванович.

— Господа, в основу плана атаки Токийского залива "Дворцовый мост", вариант Буки, которую нам предстоит провести, положена часть предварительных расчетов и допущений не осуществленной операции "Осень хризантем". Она планировалась в октябре прошлого года, но с того момента прошло уже немало времени, появилась новая информация, и главное, изучены и проанализированы итоги нашей атаки на Осаку. Позвольте вначале один вопрос: все ли присутствующие морские офицеры и адмиралы изучили рапорт контр-адмирала Беклемишева и аналитическую записку штаба флота по результатам боя в Осакской бухте?

Благодарю. Следовательно, все вы знаете, что предворительные выводы штаба флота о неэффективности существующей береговой артиллерии Японии в борьбе с маневрирующими на скоростях выше 14-ти узлов морскими целями, подтвердились на практике. Попадания в броненосцы береговой обороны за более чем три часа огневого противостояния всего лишь пяти снарядов, причем крупнокалиберный, повредивший носовую башню "Апраксина", был всего лишь один, дали в итоге менее двух снарядов на корабль. "Храбрый" был поражен только с брандвахты тремя 90-миллиметровыми снарядами, на его боеспособность не повлиявшими. Причем с нашей стороны было зафиксировано резкое снижение интенсивности ответного огня уже к концу первого получаса активной перестрелки, что и должно было ожидать в связи с использованием нами шрапнельных и фугасных снарядов для скорострельной артиллерии и фугасных для главного калибра.

Общая неэффективность японской береговой артиллерии обусловлена, в первую очередь, отсутствием в ее составе современных скорострельных артсистем. Следующий фактор — отсутствие объемной защиты орудий, например бронеколпаков или башен. Скальные или бетонные брустверы не способны в полной мере защищенность их прислугу от шрапнелей, осколков фугасов и вызванного их попаданиями форса кусков бетона и камня. Большое значение имело и то, что дым в результате взрывов наших толовых снарядов достаточно долго удерживался в местах попаданий, дополнительно затрудняя противнику ведение ответного огня.

В результате обстрела с кораблей, как мы знаем по сведениям агентурного характера, только безвозвратные потери прислуги батарей во время Осакского дела составили более пятидесяти человек. С учетом стандартной цифры превышения количества раненых над погибшими в три раза, получаем, что около пятой части японских артиллеристов были выведены из строя.

Вполне оправдал себя беспокоящий огонь, когда между утренней и вечерней перестрелками, наши корабли периодически производили огневые налеты по подавленным ранее целям, не давая этим противнику приходить в себя, приводить в порядок поврежденную технику.

Все вышеизложенное не должно, тем не мение, настраивать нас на уверенность в легком успехе. Во-первых, потому, что береговая оборона Токийского залива сама по себе много мощнее той, что противостояла нам у Осаки. Во-вторых, потому, что за прошедшие три месяца японцы получив понятный опыт могли усилить ее скорострельными орудиями, хотя пока никакой информации на эту тему у нас нет. В третьих, кроме артиллерии вход в залив перекрыт и крепостным минным полем, о чем будет сказано далее, и, наконец, в четвертых: достоверно установлено что в доках Ураги и Йокосуки ремонтируются новые японские боевые корабли, которые при определенных обстоятельствах могут принять участие в бою.

Что касается расположения береговых батарей, обороняющих Токийскую бухту, то бросается в глаза чрезмерная их концентрация, если не сказать, скученность в самом узком месте акватории — на входе в собственно Токийский залив из Урагского пролива, в треугольнике, образованном мысом Каннон[23], мысом Футцу и северной границей порта Йокосука. Наивысшая плотность расположения артиллерии на мысе Каннон, где на территории размером не более 2х1 км расположились 13 батарей при 74 орудиях. При этом на другом, восточном, берегу пролива и вблизи него, батарей было всего две — на мысе Футцу и на насыпном форту, расположенном на окончании полуподводной отмели-косы, которая продолжает собою мыс Футсу. Ни одной "позиции встречи", южнее этого главного и единственного оборонительного рубежа Токийского залива, нет. Хотя, как мы видим на карте, места для этого имеются вполне удобные: узкости мыс Кен — мыс Миогане и мыс Сенда — мыс Миогане.

Справедливо полагая, что обеспечить надёжную защиту входа в Токийский залив по причине его значительной ширины имеющимися средствами вряд ли удастся, японцы решили построить там форты на искусственных островах. Насыпной форт Дайити или Љ1 начали строить в августе 1881 г. в числе первых укреплений Токийского залива наряду с тремя батареями на мысе Каннон, батареей на мысе Футцу и батареей на острове Сару (нам более известен как остров Перри) близ Йокосуки. Но если "сухопутные" береговые батареи строились по большей части 1–2 года, то на такое трудоёмкое сооружение как искусственный остров ушло целых 9 лет, и форт был закончен постройкой только в 1890 г. На нём установили самую многочисленную (14-орудийную) батарею из 28-см береговых гаубиц, произведенных на Осакском арсенале.

Не останавливаясь на достигнутом, японцы приступили к возведению ещё двух рукотворных островов, предназначенных под форты Дайни (№ 2) и Дайсан (№ 3). Но если первый форт строился на мелководье с естественным скальным основанием, то его собратья — посреди акватории залива, глубины которой в этом месте достигают 50 м и более. Начатые в конце 80-х годов работы сегодня еще очень далеки от завершения и ни один отсыпной конус грунта не доведен пока даже до поверхности воды…

Теперь пройдемся по батареям, представляющим наибольшую опасность для наших кораблей и судов, после Форта Љ1. Во-первых, это батарея на мысе Футсу. Она укомплектована шестью 280-мм гаубицами и 12-ю пятидюймовками. Подавление этой батареи в сочетании с успешно проведенной специальной операцией по нейтрализации Форта Љ1 позволит нам иметь практически безопасный правый фланг и целиком сосредоточится на борьбе с группами батарей мыса Канон и порта Йокосука, включая остров Перри. Дополнительным плюсом в борьбе с батареей на Футтсу должно стать ее положение: она расположена открыто, на небольшой высоте от водной поверхности — порядка 20-ти метров до линии осей стволов. Иными словами представляет собой быстро пристреливаемую цель.

Наш главный противник — группа батарей мыса Каннон. Из ее 13-ти батарей действительно грозных — шесть. В состав их артиллерии входят по 8 французских 270-ти и 240-миллиметровок, аналогичных пушкам, установленным на французских броненосцах типа "Мажента". Несмотря на их относительно невысокую скорострельность, вдвое худшую против достигнутой самими французами на кораблях этого типа — как стало ясно после Осакского дела, она у японцев не свыше выстрела в 2 — 2,5 минуты — они обладают неплохой баллистикой и способны нанести серьезные повреждения даже новейшим броненосцам. Кроме того на том же мысу расположены и по 8 осакских 280-ти миллиметровых гаубиц и 240-миллиметровых пушек. Боевая скорострельность этих двух систем оценивается нашими офицерами, принимавшими участие в Осакском деле, в один выстрел в четыре минуты, то есть почти вдвое ниже систем Шнейдера. Поэтому о прицельном огне из них по быстро и несистемно маневрирующим целям говорить нельзя. Их расчеты будут вести огонь по квадратам. Орудий меньших калибров (6 дюймов и ниже) насчитывается около 40-ка стволов, из них более половины — гаубицы и мортиры, о реальной боевой ценности которых в бою с современным флотом говорить так же затруднительно.

Понятно, что эффективно, а главное быстро, подавить артиллерию группы Каннон можно лишь сочетанием огня тяжелых орудий, призванных к непосредственному разрушений вражеских огневых позиций, с огнем скорострельных орудий шрапнелями для выбивания прислуги и создания ей невыносимых условий нахождения у пушек. На первом этапе борьбы эта задача ляжет на плечи наших крейсеров с 6-ти дюймовой артиллерией.

Принципмально важно, что расположение батарей на мысе Каннон и у Йокосуки позволяет нам последовательно обрушиваться всей артиллерийской мощью флота сначала на первую группу батарей, потом на вторую, ибо мыс Каннон перекрывает директрису группы батарей Йокосука своим массивом, в случае маневрирования наших отрядов на линии мыс Каннон — мыс Миогане.

Из батарей группы Йокосука самой сильной и опасной является та, что расположена на острове Перри. Там в трех группах стоят две шнейдеровских 270-ти миллиметровки и 4-ре французских же пушки в 240 мм. Еще 12 осакских того же калибра поставлены на батареях, расположенных практически в границах военного порта. Кроме названных там расположены и орудия меньших калибров, числом около 35-ти. Но в отношении указанных батарей мы рассчитываем, что наши гвардейцы окажут нам посильную помощь. Кстати, все их тяжелые орудия технически не могут быть развернуты в сторону суши, как в прочем, и большинство легких…

Детали маневрирования и порядок отрядной пристрелки досконально изложены в имеющимся у вас приказе на бой, господа, поэтому сейчас я на этом моменте останавливаться не буду. Кроме того, если необходимо Андрей Константинович, — Русин кивнул в сторону флагманского артиллериста Мякишева, — лично разрешит ваши сомнения. Но если у кого возникли вопросы, будьте добры, пожалуйста, чуть позже, я уже заканчиваю…

И, наконец, пассивная оборона — мины и боны. Что касается последних, то имеется лишь три боновых заграждения. Первое — в районе таможенного отстойника для торговых пароходов в бухте Курихама, расположенной несколько южнее урагской. Второе — бон между Фортом Љ1 и мысом Футтсу. И третье — непосредственно на входе в порт Йокосуки. Первыми двумя при боевом планировании мы решили принебречь, для ликвидации же третьего подготовлена группа минных катеров-газолинок.

Минные заграждения. По имеющимся сведениям крепостное минное заграждение основного фарватера выставлено в две нитки. Первая протянулась от Форта Љ1 к мысу Каннон и доходит до половины ширины водного пространства между этими двумя точками. Вторая идет на встречу ему от мыса Каннон на аналогичное расстояние. Если бы они шли точно навстречу, то сомкнулись бы, и даже незначительно перекрыли друг друга. Однако минные нитки располагаются параллельно, с расстоянием между линиями их постановки в четыре кабельтова. Японские лоцманы знают место их расположения и проводят торговые суда по образованному минами Z-образному фарватеру. Береговые ориентиры, с помощью которых можно проходить этим фарватером нам так же известны. Однако только для светлого времени суток и условий хорошей видимости. В обычном режиме минное поле отключается на день. Мины выставлены с заглублением от поверхности на 1,5 метра в максимум отлива. Пункты управления расположены на форту Љ1 для восточной нитки и мысе Каннон для западной. Выставление обычных, контактных минных заграждений в районе предполагаемого маневрирования нашего флота в артиллерийском бою с батареями исключено в связи с большими глубинами.

Кроме того, имеется информация о наличии крепостных минных заграждений непосретственно перед охранным боном у входа в порт Йокосуки и между южной оконечностью острова Пери и южной же границей йокосукской портовой зоны. К сожалению, более точной информации об этих заграждениях нам получить не удалось.

Учитывая серьезность минной опасности нами подготовлены шесть брандеров-прорывателей из числа крупных пароходов, захваченных нашими крейсерами. Применение деревянных понтонов, спускаемых по бортам и заполнение главных трюмов пустыми бочками, должно обеспечить им некоторую боевую устойчивость, во всяком случае не допустить выхода из строя при первом же подрыве. Кроме всего прочего, они отвлекут на себя часть артогня вражеских батарей от наших боевых судов, что критически важно в завязке боя. Экипажи покинут их, запалив предварительно подрывные патроны, только после потери судами управляемости. По вступлении прорывателей на боевой курс с кормы их, через каждые 200 сажен с кормы их, прямо в струю, будут сбрасываться буйки с якорным устройством, аналогичным минному. Закрепление на самом буйке легкого двухметрового флагштока с красным вымпелом позволит идущим за ними боевым кораблям придерживаться пройденного прорывателями фарватера.

Теперь о составе сил Соединенного флота, с которыми нам предстаит встретиться.

Пятидесятимильная зона перед входом в Урагский пролив по периметру патрулируется реквизированными флотом бывшими каботажными пароходами. Базируются они на бухту острова Осима. Вооружение их чисто символическое, но каждый оснащен станцией беспроволочного телеграфирования.

На Йокосуку постоянно базируется одна флотилия миноносцев в составе 12-ти кораблей. Они же привлекаются к таможенной и дозорной службе. Почти там же, у мыса Санеда стоит и брандвахтенный пароход. По опыту Осаки мы знаем, что он скорее всего вооружен пушкой противоминного калибра и минным аппаратом.

К Йокосуке был приписан и отряд канонерских лодок, назначенных в охрану минного поля и входного бона Йокосуки. В него изначально входило три канонерских лодки устаревших конструкций и аналогичное авизо. Как известно нашему штабу, две из этих канонерок японцами потерены в боях у Цзиньчжоу и Элиотов. По имеющейся информации, в октябре 1904 года единственным местоположением подобного корабля была дежурная бочка у прохода в боне, преграждающем прямой доступ в Йокосукский военный порт. Авизо "Яеяма" служит посыльным судном между Йокосукой и Токио и местоположение его не известно.

И теперь — главная новость. В Токийский залив некоторе время назад прибыли три корабля из закупленных за границей японским правительством. По агентурным сведениям, это броненосные крейсера "О" Хиггинс" и "Эсмеральда", а так же бронепалубный "Бланко Энкалада". Все они введены в доки. Бронепалубник в Урагский, а броненосные в доки Љ1 и Љ2 Йокосуки. Пришли они в сопровождении крейсера "Кассаги". На данный момент неизвестно, находится ли он в Токийском заливе или покинул его…

Если у вас, господа, есть вопросы, я готов в рамках моей компетенции ответить на них. В части же, касающейся сухопутной операции, я уступаю право голоса моим уважаемым армейским коллегам…

— Спасибо! Вопросы к Александру Ивановичу, пожалуйста, господа.

— Способны ли чилийские крейсера оказать нам огневое противодействие?

— Оба дока Йокосуки расположены так, что не просматриваются со стороны акватории залива. Можно видеть лишь верхушки мачт стоящих в них судов. Соответственно, с них нет возможности вести огонь по нашим кораблям. Из дока Ураги возможна стрельба лишь по ограниченной акватории Урагского залива — так же мешает рельеф местности. Кроме того, в случае нахождения судов в осушенных доках на клетках, стрельба с них вряд ли возможна в принципе. Причина понятна. Не только огонь главного калибра, но даже и пальба из шестидюймовок, способны привести к перекосу корабля на клетках, разрушению или выпадению бортовых подпор, с последующим заваливанием в док-камере корабля на борт. С одной стороны это приведет к тяжелейшим повреждениям его корпусных конструкций, с другой, скорее всего, к невозможности продолжения стрельбы.

Не исключено, что японцы примут решение на заполнение доков. В Йокосукском доке Љ1 наши корабли не доковались ни разу, и время заполнения водой его мы не знаем. В меньшем доке — Љ2 — чинился как-то наш "Нахимов". Если судить по его вахтенному журналу, то от момента начала заполнения дока до отрыва корабля от клеток прошло пять часов. А выведен за ворота он был еще через четыре часа. Но это был единичный опыт.

Другое дело — Урага. Там наши суда бывали не раз. Чаще только в Нагасаки. Заполнение урагского дока требует семи часов. Если добавить необходимость закрытия всех забортных отверстий в корпусе корабля, нужно добавить еще минимум 3 — 4 часа. А в случае вскрытия сальников гребных валов — сутки, не менее. Но, в любом случае, уже с момента всплытия корабля в доке, его артиллерия может вести огонь.

Вывод: ограниченно боеспособными эти корабли нужно считать через 10 — 12 часов с момента начала нашей атаки. Через сутки — вполне боеспособными. Это обстоятельство необходимо учитывать нашим гвардейцам. При штурме Йокосуки, если он затянется, японские моряки вполне смогут поддержать свою пехоту огнем. Как вы понимаете, артиллерия двух броненосных крейсеров — это очень и очень серьезно. Отсюда вывод — доки необходимо захватить в первую очередь.

— Еще вопросы? Ясно… Слово — штабу флота. Михаил Павлович, будьте добры.

— С вашего позволения, господа, — приступил к изложению контр-адмирал Молас, деловито разложивший на столе поверх карты бумаги из своего бездонного портфеля, — Я перечислю наши соединения и их командиров в соответствии с расписанием тактических групп, перед каждой из которых ставятся одинаковые задачи:

Отряд навигационного обеспечения. В состав его входят вспомогательные крейсера "Обь" и "Сунгари", а так же 6 огневых брандеров-целеуказателей с тактическими номерами с Љ07 по Љ12. Их задача на рассвете дня Х, время Ч-2, выброситься на побережье в двух пунктах. Во-первых, под маяками на створных мысах Урагского прохода, обеспечив таким образом предельную ясность для вхождения в залив наших ударных эскадр, а во-вторых, обозначить границы выбранной штабом зоны высадки десанта. Вспомогательные крейсера обеспечивают выполнение брандерами их задачи и принимают их экипажи.

Отряд захвата Форта Љ1. В его составе четыре миноносца типа "Циклон" — ЉЉ 209, 210, 211, 212 и истребитель "Восходящий". Командует отрядом капитан 2-го ранга Колчак. Группа поддержки — крейсера "Жемчуг" и "Изумруд". На вооружении миноносцев с десантом автоматические полуторадюймовые орудия Максима и пулеметы аналогичной системы. Минное оружие снято. На борту этих кораблей две роты морского спецназа по 100 человек каждая под общим командованием капитана 2-го ранга Балка. Задача — захват форта, приведение в небоевое состояние восточной нитки крепостного минного поля, подрыв орудий и боеприпасов форта, отход к главным силам, либо действия по обстановке по указанию флагмана. Начало непосредственного штурма форта — время Ч-1, проход узкости у Ураги Ч-2, фактически через час после наивысшей точки прилива. Крейсера по получении телеграфного сигнала о начале штурма атакуют отстойник транспортов за мысом Санеда, уничтожают брандвахту и находящиеся при ней миноносцы, затем проходят к Ураге и обстреливают неходящийся в доке корабль. В случае необходимости оказывают поддержку эвакуации спецназа с форта. Затем действуют в соответствии с распоряжениями комфлота.

Отряд обеспечения прорыва состоит из 6-ти брандеров-прорывателей. Имен собственных, как и брандеры-целеуказатели, эти корабли не имеют. Только тактические номера с Љ01 по Љ06. Их задача — своими корпусами проложить фарватеры в минных полях. Первый — через минное поле в проливе. Затем, если кто-либо из них еще останется на плаву — через минное поле перед Йокосукой. В составе отряда 8 миноносцев типа "Сокол". Их задача — принять экипажи брандеров, после выполнения ими задачи, и отразить возможную атаку миноносцев противника. Отряду приданы 6 катеров-газолинок 4-го броненосного отряда с минами для подрыва бона у Йокосуки. Учитывая крайнюю опасность операции, экипажи брандеров, а это крупные пароходы, водоизмещением от 4200 до 7000 т, укомплектованы исключительно добровольцами. Мостики и трубы штуртросов заблиндированы от осколочных повреждений, в трюмы принят балласт для обеспечения должной осадки. Время прохода группой узкости у Ураги — Ч-1.

Первая броненосная эскадра. В ее состав входят: 2-й отряд крейсеров контр-адмирала Бэра — "Память Азова", "Паллада" и "Аврора"; 4-й броненосный отряд из 3-х ББО — "Адмирал Ущаков", "Адмирал Сенявин" и "Генерал-адмирал Апраксин" и 3-й броненосный отряд в составе броненосцев "Ретвизан", "Князь Потемкин-Таврический" и "Наварин". Командует эскадрой и 3-м броненосным отрядом, одновременно являясь младшим флагманом флота, вице-адмирал Безобразов (флаг на "Потемкине"), 4-м броненосным отрядом — контр-адмирал Беклемишев (флаг на "Ушакове"). Эскадре приданы 8 истребителей — "невок" Коломейцова и Матусевича. Задача эскадры — артиллерийская поддержка десанта спецназа на форт Љ1, подавление батареи на мысе Футтсу, затем действия по обстановке либо против группы батарей Каннон, либо против батарей острова Пери и Йокосуки. Эскадра выдвигается в Урагский пролив непосредственно за отрядом обеспечения прорыва. Время Ч-0,5.

Вторая броненосная эскадра. В ее состав входят: первый отряд крейсеров контр-адмирала Грамматчикова — "Аскольд", "Богатырь", "Очаков" и "Олег"; первый броненосный отряд контр-адмирала Иессена, в составе броненосцев "Император Александр III" (флаг), "Орел" и "Слава"; второй броненосный отряд контр-адмирала Матусевича в составе броненосцев "Цесаревич" (флаг), "Князь Суворов" и "Бородино". Эскадре приданы 8 истребителей — 4 германского и 4 французского типов под командованием Римского-Корсакова и Шельтинги. Контр-адмирал Иессен осуществляет так же общее командование эскадрой. Главной задачей ее является подавление батарей на мысе Каннон. Отряды следуют ко входу в Токийский залив за первой броненосной эскадрой с отставанием в милю, маневрируют отдельно. Порядок и способ пристрелки, господа, имеются в боевом приказе. Время открытия огня — час Ч.

Отряд обеспечения высадки. В его состав входят броненосец "Император Николай I", крейсера "Адмирал Нахимов", "Адмирал Корнилов", "Дмитрий Донской" и крейсер-минзаг "Амур". После установки на нем 4-х пятидюймовок снятых с "Боярина" он из транспортов несколько… вырос. Груп