Book: Золото скифов



Золото скифов

Нина Колчина

Золото скифов

Герои романа автором придуманы,

прототипов в реальной жизни не имеют.


Посвящается Илье

Часть первая

Вцепившись в гриву коня и припав к его шее, он не думал уже о том, когда кончится этот бесконечно долгий бег. Он потерял счет времени и не помнил, как давно был в пути — дни или годы. Зной сменялся стужей. Рождалось и умирало солнце.

То казалось, он несется прямо в его раскаленную сердцевину, то, напротив, что есть мочи убегает, понуждая коня обгонять собственную тень.

От стремительной скачки и от живого тепла, проникавшего в живот и грудь, вдруг яростно извергалось семя и, щедро орошая спину лошади, смешивалось с конским потом. Тогда он зарывался лицом в гриву, а из горла вырывался короткий резкий звук, который тут же срывал ненасытный ветер. Дрожащие капли влаги стекали с крупа коня. Ветер подхватывал их, бешено вертел в воздухе, но, не удержав, ронял на землю, где они тут же становились всадниками.

Оборачиваясь назад, Колаксай видел, как растет его войско, хотя многие конники не выдерживали гонки и падали замертво. Оставались самые выносливые, самые сильные, те, кого потом будут называть царскими скифами.

Первым скифским царем Колаксай стал по воле богов. Когда с неба упали золотые дары, сам Зевс велел Колаксаю и его старшим братьям испытать судьбу. Царский престол получит тот, кто сумеет завладеть золотом.

Копье, стрела, чаша и плуг, упав с неба, рассыпались по земле, но старшие братья не смогли приблизиться к небесным дарам. Золото окружала полоса огня, бушевавшего так сильно, что преодолеть его было невозможно. Опалив одежду и волосы, братья оставили попытки усмирить огонь. Завладеть золотыми дарами боги позволили лишь Колаксаю. Он чудесным образом потушил пламя, и братья, не споря, отдали ему царство.

Насколько широко раскинет оно свои владения — зависело только от молодого царя и его коня. Земли, по которым промчался Колаксай со своим войском, становились частью Скифского царства. Когда конь, сделав огромную петлю, помчал всадника в обратный путь к северному побережью Понта Эвксинского[1], Колаксай уже с гордостью оглядывал свои земли и реки.

В награду за все испытания и лишения боги послали ему красавицу жену — мудрую Ольвити. Своей царицей ее сразу признали даже царские скифы, верно служившие ей и после смерти Колаксая. Греки, много-много лет спустя построившие город рядом со скифскими поселениями, назовут его Ольвия[2] — в знак уважения к первой скифской царице и в суеверной надежде, что боги даруют ему такую же счастливую судьбу.

Стрела застряла в боку и причиняла невыносимую боль. Колаксай всегда думал, что готов к смерти, как и любой воин, но оказалось, что уходить в царство мертвых страшно.

Ольвити, любимая Ольвити! Он сжал ее руку и открыл глаза. Она стояла на коленях рядом с ним и не отрываясь смотрела на него. Поняв, что он пришел в себя, сделала знак детям, и трое его сыновей по очереди подошли к отцу попрощаться.

Он не обидел никого из них, разделив огромную Скифию на три части. Каждый сын уже получил свое царство. Кроме младшего, который получит Царскую Скифию после смерти отца. Теперь уже скоро.

Обретет ли его душа покой в царстве мертвых или будет метаться без горячо любимой жены… «Поцелуй меня в губы», — сказал он еле слышно и снова слегка сжал ее руку. Поцелуй Ольвити, соленый от слез, — последнее, что почувствовал Колаксай в земном мире. Легкий ветерок коснулся щеки Ольвити. Это бог ветра и смерти Вайю загасил пламя жизни Колаксая.

Ритуальные церемонии готовились с особой тщательностью. Тело царя в праздничном облачении лежало на обитой кожей повозке. Умащенное бальзамами и покрытое воском, оно должно иметь царский вид, пока его будут возить по всем трем Скифиям. Прощаясь с царем, каждый скиф в знак большой скорби обстрижет волосы и проткнет стрелами левую руку.

В нарушение всех правил Ольвити сама варила сому — священный напиток бессмертия — и для его приготовления израсходовала почти все запасы конопли. Ольвити не боялась нарушить принятый в Царской Скифии строгий ритуал. Знала, что никто не совершит заупокойные обряды лучше ее. Даже слова погребального напутствия произносила сама. Чтобы жизнь Колаксая после смерти сложилась правильно и грозный Вайю допустил его в загробный мир, она вложит в эти обряды часть своей души. Ольвити представляла, как страшно и одиноко уходить в царство мертвых Колаксаю, и от жалости к нему сжималось ее сердце.

«Не бойся, любимый. Я с тобой, жди меня, помни меня. Я сделаю все, чтобы тебе там было хорошо и покойно».

Приказав подать рисовальные дощечки и угольные палочки, Ольвити стала рисовать на них зверей. Летящий олень, быстроногий конь… «Летайте как сам стремительный Вайю», — шептала она. Фантастическое животное — грифон, в котором Ольвити соединила черты льва и хищной птицы… Потом пририсовала чудищу крылья. «Охраняй своего царя и его золото…»

Звери получались такие красивые. Ольвити сама залюбовалась… Верила, что они обретут жизнь в царстве мертвых и станут для Колаксая самыми надежными защитниками. Хотела было подарить супругу молодых, прекрасных и нежных девушек, но в последний момент взяла верх женская ревность, и лебедеподобные девы вышли пугающе некрасивыми и злобными.

Ольвити оторвалась от своего занятия, лишь когда закончились рисовальные дощечки, и велела позвать сыновей. Те не противились воле матери захоронить небесное скифское золото вместе с отцом, но страшились гнева богов.

«Боги знают, что любовь дороже золота», — успокоила их Ольвити. Прелестные фигурки, на которые ушло все золото волшебных даров, были захоронены вместе с Колаксаем — первым скифским царем. И боги не прогневались.

Над царской могилой возвели курган. Такой высокий, что увидеть его целиком можно, только подняв голову к солнцу. Или к звездам. Теперь дух Колаксая из загробного мира мог свободно восходить в мир верхний — обитель богов.

С тех пор скифы так и хоронили своих царей: в подземный мир закапывали золото, а в небесный устремляли вершины курганов. Никогда, правда, они не были такими высокими, и золото больше не падало с неба. Такое бывает лишь в легендах. Но магическую силу скифское золото имело всегда и хранит, говорят, по сей день…

1

— Баб Нат, ну хватит меня этим салом пичкать! Толстая буду! Ты что, хочешь, чтобы у меня сиськи вздулись, как у тебя?

Короткая шея бабы Наты начала с натугой сгибаться. Подбородок потянулся было к ключицам, но почти сразу же уперся в упругенькие жирные валики, от уха до уха щедро окаймлявшие лицо пышной гирляндой. Оглядев с этой позиции часть своего бюста, баба Ната удовлетворенно вздохнула:

— И не мечтай, худоба! Куды тоби, Олександра, до моих титек-то! Это у нас семейное, по женской линии. А вы, Зимины, — худосочные. Вам сало йисты надо! Оно фыгуру и сылу дае. Тым паче домашне! Глянь якэ! Розова, с мьясцем. Молодэць Мыколка! Уважив сестру. Гарнэ прыслал сало.

«Худоба», которую баба Ната звала Олександрой, а все остальные Сашкой, только что прибежала из школы и была ужасно голодной. «Сердце не камень», — подумала она и потянулась за тонким бело-розовым квадратиком с бордовыми прожилками.

— Конэчно, зйиш! Смачно-то как! Я його чесночком натэрла.

Сашка отдернула руку:

— Не, баб Нат, не хочу. Положи мне лучше котлету с пюре. Что родители-то говорят? Поедем сегодня к Ульянским?

— Говорят, пойидэтэ. Альбинка з школы прыйдэ, вызовэ автомашину и за вами зайидэ.

— А Альбинка одна или с матерью?

— Вроди з матир’ю.

— О! Нас много будет. В «Волгу» не поместимся. Значит, дядя Володя членовоз пришлет!

— Ой! — Баба Ната согнулась от смеха. — Та що ж такэ цэ будэ «члиновоз»? — тонко протянула она, утирая выступившие слезы.

— Баб Нат, — расхохоталась в свою очередь Сашка, — обожаю, как ты говоришь! Членовоз — это большая такая черная машина, которая возит членов правительства.

— Глянь, що придумала!

Баба Ната с нежностью смотрела на Сашку, и голос ее плавился от удовольствия и умиления. Зачерпнув большой глубокой ложкой картофельного пюре, она собралась было выплюхнуть его на Сашкину тарелку, но та сделала протестующий жест:

— Съем только котлету, чтоб червячка заморить. Ведь как приедем к Ульянским, они сразу за стол посадят. Давай, баб Нат, скорей! Мне еще башку помыть надо!

— Ну да! А потом с мокрой головой на улицу. Это в феврале-то, — подхватила высокая, строгого вида женщина, что вошла в кухню и села за стол напротив Сашки.

— Мам, не дави! Я в момент высохну. У меня ж свой фирменный метод. Сама знаешь!

«Фирменный метод» заключался в том, что на стол взгромождался включенный пылесос, а Сашка, стоя в позе бодающегося быка, совала свою коротко стриженную голову прямо в сопло.

— Ну ладно, ладно! — быстро согласилась мать. — Скорей давай! Неудобно, если Татьяна с Альбиной ждать будут. А потом посмотришь «молнию» на моей юбке? Сломалась, наверное.

— Буду сохнуть — посмотрю. Ты пока достань пылесос и плоскогубцы, маленькие такие. На «молнии» небось замочек поджать надо. Что бы вы все без меня делали? — прокричала она уже из ванной.

Сашка действительно была очень быстрой, сноровистой, ловкой и необыкновенно рукастой — она умела шить, стричь, готовить и чинить практически все. Утюги, часы, светильники, выключатели каким-то непостижимым образом доверяли ей свои недуги, с которыми она справлялась легко и весело. Никто и никогда не учил Сашку этому. Просто умела, и все! В отличие от остального семейства. Что мать с отцом, что старший брат только руками разводили, когда Сашкиными стараниями переставал петь кран или оживал вдруг замолкнувший телефон.

Игорь, который вообще ломал все, к чему бы ни прикасался, даже робел перед своей шестнадцатилетней сестрой. Когда же в университетской столовой к нему подошли две девушки и спросили, где он купил такой свитер, понял — Сашка гигант. Свитер связала она, и то, что модницы с филфака приняли самовяз за фирму, кое-что значило. Компетентность холеных студенток в вопросах филологии еще могла вызывать сомнение, но в вопросах моды — никогда.

Последним Сашкиным шедевром был выходной костюм для матери, полного профана в одежде. Хотя того, что можно назвать действительно одеждой, у нее сроду не было. Так уж сложилось. Несколько месяцев в году они с отцом проводили в археологических экспедициях, а вернувшись в Москву, обрабатывали добытый материал. Потом вновь уезжали в экспедицию… и так было всегда.

Когда Владимир Иванович Ульянский, давнишний друг отца, занимающий ныне фантастически высокий пост, пригласил родителей на банкет по поводу своего сорокапятилетия, выяснилось, что далеким от светской жизни археологам нечего надеть.

Отцу срочно купили костюм от «Большевички» в магазине «Руслан». При этом пришлось взять деньги в кассе взаимопомощи. С мамой было сложнее. На покупку платья у спекулянтов не было денег, а в магазинах не было платьев. Туалет сделала Сашка!

В «Тканях» у Никитских ворот она купила метр черного драпа фабрики Петра Алексеева и за два-три часа сшила матери юбку, которую смело можно было назвать одеждой третьего тысячелетия. Хотя до его начала оставалось еще двадцать с лишним лет.

Плотная материя не осыпалась на срезе. Выкроив четыре клина, она просто наложила один край на другой и прострочила на машинке, оставив швы и подол необработанными. В «Детском мире», где все подешевле, ей попались шкурки мерлушки по четыре рубля за штуку — страшные и тусклые, как сама жизнь молодой овечки. К ужасу родителей, она побрила шкурки отцовской бритвой, вырезала из них, как из бумаги, причудливые цветы и затейливой россыпью нашила на простенькую серую кофточку на пуговичках.

Мать была королевой. Роскошный туалет стоимостью двадцать три рубля потряс партийных жен. Татьяна Павловна Ульянская потом возила его в «партийное» ателье, чтоб ей сделали как у Сашки. Бритую мерлушку ей заменили каракульчой, драп от Петра Алексеева английским сукном. Аккуратненький, чинный, исполненный по всем правилам кройки и шитья, но лишенный рукотворного духа, костюм сник, идея умерла… Словом, «как у Сашки» у профессионалов не получилось.

— Мам! — прокричала Сашка, заглушая рев пылесоса. — А Игорь с нами поедет?

— Господи! Да не ори ты так! Поедет, поедет! Баба Ната его в кухне обедом кормит.

— А папа-то где? — Сашка выключила наконец свою сушилку. — Что-то его не видно и не слышно.

— Бумаги свои собирает. Надеется, что у Ульянских поработать сможет. Сережа, ты там готов? — громко позвала она мужа, застегивая починенную дочерью «молнию».

В прихожей раздался вдруг жуткий грохот. Как оказалось, рухнула привинченная к стене вешалка. Рядом с бесформенной грудой пальто, курток, сумок, зонтов и головных уборов стоял растерянный Игорь, теребя в руках вязаную шапку.

— Ну что вы на меня уставились? Я абсолютно ни при чем! — преувеличенно возмущенно сообщил он высыпавшим в прихожую домочадцам. — Просто шапку искал, — добавил он уже тише, бросив виноватый взгляд на сестру…


Во главе с отцом семейства все вышли на улицу. Машины еще не было.

— Господи! Ликер-то забыл! — Сергей Матвеевич хлопнул себя по лбу. — Игорек, сбегай наверх! Возьми бутылку! Она на моем письменном столе. Неудобно ехать с пустыми руками.

— Да ладно, отец! Перебьются! Мать вон, вижу, торт купила, — огрызнулся было Игорь.

Дело не в том, что ему трудно подняться на второй этаж. И бутылку не жалко. Неприятно, что отец мельтешит перед старым товарищем. Ведь знают друг друга сто лет! Вместе учились на истфаке, где дядя Володя и начал выстраивать свою карьеру. Отец всегда шутил, что тот был обречен стать комсоргом курса с таким именем. Володю Ульянского, конечно, заметили и в райкоме комсомола, куда пришел он сразу после МГУ, и в ЦК ВЛКСМ, где очень быстро прошагал путь от инструктора до заведующего отделом.

Тогда еще их дружба ничем не омрачалась. Все стремительно стало меняться, когда дядю Володю назначили министром. Появились барские интонации, безапелляционный тон. Игорь помнил это очень хорошо. Да и тетя Таня добавляла важности. «Это мы с Володей не едим, это не пьем, туда не ходим…» Подумаешь! Графиня Скамейкина!

Ну а последняя должность дяди Володи откровенно давила на отца. Самое противное, что Игорь его понимал. Бывая у них на Большой Бронной или на даче в совминовском «Архангельском», нельзя было ощущать себя полностью в своей тарелке. Найти правильный тон общения тоже было нельзя. Ни отцу, ни дяде Володе. Черт! Как ни поведешь себя — все фальшиво… Отец прав, ехать в гости с пустыми руками не принято. С другой стороны, отцу наверняка пришлось сделать кульбит, чтобы достать бутылку, которую в доме дяди Володи просто не заметят. Осознавать это было унизительно… Ладно.

— Конечно, пап. Сейчас сбегаю!

В «чайку» забирались весело. Татьяну Павловну разместили рядом с водителем. Сашка, облобызавшись с Альбинкой, предложила ей занять откидные сиденья, но та ничего не слышала, потому что вовсю кокетничала с Игорем.

— Игорек! Садись рядом со мной!

— Размечталась, Мальвина.

— Так не разговаривают с женщинами!

— О! Это ты, что ль, женщина?

— Нет. Я тебя обманывала все эти годы. Я мужчи-ина! — томно закатывая глаза, провыла Альбинка.

Игорь рассмеялся и полез вслед за ней в машину.

«Чайка» мчалась по Москве, не сильно соблюдая правила уличного движения. Выехали на Ленинский проспект, потом на Окружную, оттуда свернули на Старо-Калужское шоссе. На тридцать первой версте боковая дорожка ныряла под мост, ведя в незабвенное «Архангельское».

Огромная территория дачного поселка российского правительства надежно спрятана в лесу и защищена как крепость. Кроме высокого забора вход непрошеным гостям преграждают две прелестные подмосковные речки — Десна и Цыганка. Въехать в «Архангельское» на машине можно с двух сторон, обязательно миновав милицейские посты. Главным считался пост со стороны шоссе. Со стороны же совхоза «Воскресенское» сами обитатели поселка ездили редко, а вот многочисленный обслуживающий персонал через него ходил на работу и обратно.

Райскую жизнь «Архангельского» обеспечивало мощное хозяйство, в состав которого входили кухня, стол заказов, гараж, оранжерея, спортбаза, библиотека, теннисный корт, медпункт, фруктовый сад, лодочная станция, клуб с разными развлекухами, кинозалом, роскошным буфетом и даже бомбоубежище. С утра до вечера все это чистилось, мылось и драилось, как палуба корабля, на котором плавал только командный состав. Даже чиновникам среднего звена жизнь в поселке была заказана. Лишь занявшим министерское кресло дозволялось лакомиться пирогом под названием «Архангельское».

Ульянский с семьей лакомился уже три года, причем последние два в должности заместителя председателя Совета министров. Очень хорошая карьера! Он и мечтать не мог, что возьмет такую высоту. Самый молодой зампред! А в Советском Союзе настоящую карьеру делают поздно. Это не Америка какая-нибудь, где в сорок с хвостиком можно президентом стать! Да. Именно это и бодрит кровь. Вся жизнь впереди, а ты уже о-го-го! При этом здоров, в неплохой спортивной форме, недурен собой. И главное — не зажрался, не важничает, щеки не надувает. Татьяна немного грешит этим, но он ее одергивает — этак недолго и смешным показаться! Нет, он себя правильно ведет. С людьми разговаривать умеет. Посетителей в приемной не томит. Но к порядку, конечно, приучает. Сначала посмеивались в Совмине, когда помощник, записывая к нему на прием и вникнув в суть дела, предупреждал: «В вашем распоряжении будет восемь минут». Потом привыкли.



В прошлом году на вечер встречи ходил в МГУ. Народ сначала робел, присматривался. А он держался просто, демократично. Все оценили. Он это отметил. Нет, старые связи он не рвет. Сегодня вон Сережку Зимина с Надей и детьми на дачу пригласил. С ночевкой. Хорошая семья. Сын немного ершится. Но ничего, возраст такой вредный — восемнадцать лет, максималист!

А Сережка молодец! Ведет себя уважительно, вопросов дурацких не задает. Как на вечере в МГУ приставали, когда осмелели, — еле отвязался! Почему привилегии не отменят, почему в стране с плановой экономикой борются за перевыполнение плана… Он, конечно, сумел сохранить дружеский и шутливый тон, но ведь понимать тоже надо — человек отдыхать пришел. В самом-то деле!

Есть недостатки. И много. Ну так трудимся, стараемся. Никто из зампредов раньше девяти домой не приезжает. Редкую субботу на работу не ездишь! А отдыхать, уж извините, надо по-человечески! В хороших условиях.

«Архангельское» он полюбил. Московскую квартиру забросил, хоть и переехали в нее недавно. Совсем они с Татьяной сюда перебрались. Он в городе теперь и спать-то не может. Танька еще ночует иногда в Москве — нельзя оставлять дочь с домработницей на всю неделю. Девчонка она разумная, и он ей доверяет, но школьница все-таки! Для него же домом стало «Архангельское». Поэтому, когда предложили занять дачу попросторнее, — возражать не стал. Самим удобнее разместиться, людей принять, да и солиднее как-то. Большая, двухэтажная, со своей территорией. Он теперь очень заметный человек. Надо соответствовать…

О! Приехали! Дверца машины хлопнула. По Альбинке, по красавице своей, соскучился, и хорошо, что гости будут, — выпить сегодня хочется! Накинув на плечи дубленку и сунув ноги в валенки — особый форс у партийно-правительственной верхушки, — он вышел на улицу.

— Приветствую семью советских археологов! — бодро, как на первомайском параде, прокричал он с порога и широко раскинул руки.


Удобно расположившись в просторном салоне «чайки», Сергей Матвеевич с мальчишеским любопытством приник к окну. Несмотря на зимнюю стужу, он не удержался и несколько раз нажал на кнопку автоматической регулировки стекла, нагнав морозного воздуха. Шофер снисходительно усмехнулся, что не укрылось от Игоря, и тот метнул в отца осуждающий взгляд. Сергей Матвеевич улыбнулся сыну и спрятал руки в оттопыренные карманы древнего ратинового пальто. Он никогда не носил перчатки — привык греть руки в карманах, отчего за долгие годы носки карманы стали торчать по бокам, как две кошелки.

Сергей Матвеевич смотрел на стремительно проносившиеся мимо знакомые улицы и поймал себя на том, что из окна «чайки» Москва выглядит как-то непривычно. Машина летела по резервной полосе как на крыльях, не останавливаясь подчас даже на красный свет. Гаишники вместо того, чтоб остервенело дуть в свисток, уважительно брали под козырек.

Сергею Матвеевичу вдруг стало смешно. Ну зачем им нужны такие ложные признаки власти! Только людей злят. Вот Володька — умный мужик! Неужели сам не понимает? Сколько раз хотел поговорить с ним, узнать, так сказать, взгляд изнутри… Да ладно, ерунда все это! Не стоит раздражать друга. Как-то даже неблагородно. А Володька — друг. Сомнений нет. Их дружба началась с того дня, когда жизнь устроила Ульянскому испытание «на вшивость».

Университет они заканчивали в пятьдесят пятом, а учились-то еще при Иосифе Виссарионовиче. Да, году в пятьдесят втором это было. На третьем курсе. В группе Сергея училась тогда девчонка, уж и не помнит, как звали. У нее погиб в то время отец. Покончил жизнь самоубийством. Повесился. Человек трудовой биографии. Воевал. Потом попал в плен. Вернулся… и, кроме своей семьи, никому оказался не нужным. Инженер, работавший до войны на авиационном заводе, вынужден был устроиться механиком в таксопарк. Его даже водителем не взяли. Удивительно, что дочь в университет приняли! Запил человек, опустился да и в петлю полез. Дочь плакала, отца жалела, обидно за него было очень.

Сергей тогда и ляпнул во всеуслышание что-то о больной стране, которая толкает своих героев на самоубийство. Анонимный донос на него попал к Володьке, и тот на глазах Сергея его порвал, посоветовав впредь вести себя осторожнее, чтобы не испортить себе жизнь.

Это не было пустой фразой. Испортить жизнь тот случай мог запросто, причем не только Сергею, но и самому Ульянскому. Сергей отлично это понимал и с тех самых пор считал Володьку личностью, способной на поступки.

За головокружительным восхождением друга к вершинам власти он наблюдал с гордостью и искренней радостью. И никогда ни о чем не просил. Кроме книг. Раз в месяц секретарь Ульянского звонила Сергею Матвеевичу и зачитывала список книг, поступивших в некую таинственную книжную экспедицию. Он выбирал то, что ему было интересно, а уже потом Сашка или Игорь забегали за ними к Ульянским домой.

Сейчас он даже и не припомнит, когда из их дружбы стало уходить равенство. Пожалуй, с переездом Володьки в «Архангельское». Сергей стал как-то тушеваться перед ним. Вслух называть друга Володей, тем более Володькой больше не поворачивался язык. Против «Владимира Ивановича» тот сначала протестовал, а потом перестал замечать. Воспринимал как должное.

«Впрочем, ерунда все это! — снова отмахнулся от беспокойных мыслей Сергей Матвеевич. — Сам виноват! Ульянский хороший, порядочный человек, ценит старую дружбу, и нечего смотреть на него снизу вверх из-за этой мишуры — машины, дачи, красивых тряпок, в которые одета вся семья…»

Слава богу, Надюха независтлива! Он вынул руку из кармана и, просунув под локоть жены, слегка притянул ее к себе. Она еле заметно качнула головой в его сторону, отвечая на мимолетную ласку мужа.

Через пару месяцев начнут собираться в экспедицию. Вот отчего у его Нади глаза горят, а не от Танькиных шуб. Хотя Надюхе это все пошло бы, она красивая… Игорешке обещали, что возьмут с собой. Потомственный археолог. Пусть с родителями летнюю практику проходит! Сашка, красавица моя, опять с бабой Натой останется!

Миновав милицейский пост, машина свернула направо. Невдалеке показался лесок с заснеженными верхушками высоченных деревьев, где среди сосен и берез стояла дача Ульянского. Владимир Иванович вышел встречать гостей. В валенках, на плечи накинута ладная дубленка.

— Приветствую семью советских археологов! — бодро, как на первомайском параде, прокричал он с порога и широко раскинул руки.

— Служу Советскому Союзу! — улыбаясь, отчеканил Сергей Матвеевич.

Выпрямив спину, он правой рукой отдавал честь, а левой крепко держал за талию свою Надю.

2

Невысокие уличные фонари заливали лесную тропинку ярким оранжевым светом. Лес же был таким черным и густым, что казалось, в нем живут волки. Или большие остроклювые птицы с тяжелыми крыльями, или стаи грызунов с мелкими лапками и острыми зубками. Вот сейчас они выглянут из-за деревьев, выползут из-за сугробов и как…

— Ау! Игорек! Ты почему нас бросил? Нам страшно! Мы все дрожим! — капризно верещала Альбинка.

Игорь, оторвавшись от девчонок метров на двадцать, развернулся, набрал пригоршню снега и, приняв воинственный вид, начал лепить снежок.

— Давай покажем ему, где раки зимуют! — тихо, чтоб не услышал брат, подначивала подружку Сашка.

Взявшись за руки, они что есть мочи рванули вперед. Снежок пролетел над их головами, никого не задев. Игорь склонился над сугробом, чтобы слепить новый, но не успел. Четыре руки с силой пихнули его в снег. Не удержав равновесия, он упал навзничь, и Альбинка с хохотом навалилась сверху. Пушистый сугроб осел под их тяжестью и почти полностью укрыл Игоря. Он беспомощно барахтался в неудобной позе, пытаясь встать, но Альбинка изо всех сил давила на плечи, не позволяя ему нащупать точку опоры.

Сашка, взобравшись на сугроб и чуть не утонув в нем, черпала пригоршнями легкий сухой снег и обрушивала на них, приговаривая:

— Ой, мамочка! Какая пурга-то разыгралась! Это ж надо! Ой-ё-ё-ё-ёй!

Утомившись, она бессильно откинулась на спину, раскинула руки и затихла. Альбинка, тоже устав от борьбы, ослабила хватку и откатилась в сторону. Фыркая и отряхиваясь, Игорь выбрался на дорогу.

— Хватит на снегу валяться, дурочки! Отморозите себе все к чертям!

— Игорек, а если я себе все отморожу, ты меня не будешь любить? — Альбинка отдувалась, как после стометровки.

— Вставайте! Кому говорят! — Игорь решил во что бы то ни стало не забывать о том, что он старший. Выдернув их за руки из сугроба, стал отряхивать снег сначала с Альбинки, потом с сестры. — Нет. Так ничего не получится. Нужно снять куртки и встряхнуть. Пошли в клуб. Там обсохнем и в пинг-понг поиграем, — предложил он.

Вечером в клуб стекался народ. В клубном буфете, самом оживленном месте, продавались хорошие конфеты, импортные сигареты, чешское пиво, вобла, доброкачественный алкоголь, вкусные газированные напитки, все то, что определялось одним словом — дефицит.

Непосредственно к торговому зальчику примыкала небольшая комнатка, где можно было сесть за столик и выпить купленную в буфете бутылку «Тархуна» или «Байкала». Но традиция дуть там газировку как-то не прижилась. Комната пользовалась дурной репутацией — в ней кутили министерские сыновья.

Сами министры облюбовали просторную бильярдную. Переговариваясь друг с другом вполголоса, они сосредоточенно и важно гоняли костяные шары по зеленому сукну. Молодежь старалась не тревожить их, даже если в бильярдной освобождался стол. Основной контингент в «Архангельском» принято было уважать, во всем идти ему навстречу, что в общем-то вполне логично. Нарушившие правило подвергались всеобщему и полному осуждению.

Самым демократичным местом в клубе был просторный холл на втором этаже. Здесь за теннисным столом легко и с удовольствием общался народ от тринадцати до тридцати.

Отряхнув от снега куртки и положив на батарею шарфы, шапки и перчатки, Сашка с Игорем вслед за Альбинкой поднялись на второй этаж. Большая компания молодежи, шумно встретив Альбинку, довольно приветливо поздоровалась с ее друзьями. Брата с сестрой здесь знали многие.

Сашка быстро оглядела комнату. Теннисный стол освещала яркая лампа. Настенные светильники не горели, поэтому в дальнем конце холла, где и располагалась компания, было почти темно. С трудом различая лица, Сашка увидела Глеба и встретилась с ним взглядом.

Сразу вспыхнули щеки, застучало сердце, а в затылок словно вонзились сотни иголочек, вызывая волнение, тревогу и растерянность. Полностью овладеть собой ей удалось только за теннисным столом. Глеб, отодвинув очередного игрока, предложил Сашке сразиться.

Легкая, ловкая, быстрая, Сашка неплохо играла, но с детьми «Архангельского» соревноваться было непросто. Часами стучавшие шариком по столу, многие из них достигали блестящих результатов. Даже те, кто, подобно Глебу, недавно поселился в поселке, находились в прекрасной спортивной форме.

Состязание Сашки и Глеба оказалось таким захватывающим и страстным, что вся компания, прекратив посторонние разговоры, увлеченно следила за игрой. Когда второй счет составил 10:10, напряжение достигло предела.

— Больше! — стройным хором комментировали зрители.

— Ровно!

И снова в звенящей тишине слышался только стук шарика.

— Меньше!.. Ровно!.. Больше!.. Ровно!..

Четыре раза спортивная удача маятником качалась между Сашкой и Глебом. Покручивая шарик левой рукой, Сашка уже занесла ракетку, чтобы закрутить его в своей знаменитой подаче, но взглянула на Глеба и замерла… Губы плотно сжаты, темные волосы упали на лоб, щеки порозовели, а глаза… в них было такое неистовое желание победить, словно на кон поставлена жизнь.

Небрежно взмахнув ракеткой, Сашка нарочно запулила шарик так далеко, что он вообще пролетел мимо стола.

— Нервы не выдержали! — вздохнул кто-то…


— А ты молодец! Хорошо играешь! — похвалил Глеб, внимательно разглядывая Сашку, которая только сейчас сообразила, что в клубе очень жарко и можно снять свитер. Оставшись в простой белой кофточке, она все-таки накинула свитер на спину, спустив вперед рукава.

— Саш! Я еще в прошлый раз хотел тебя спросить, а чем это пахнут твои вещи? Знаешь, такой запах специфический! Как в комнате после ремонта. Ты, случайно, не на маляра учишься?

— Учусь не на маляра, а на кого выучусь, жизнь покажет, — серьезно ответила она. — Я в художественной школе учусь. И пахнет от меня красками. Неужели так чувствуется?

— Угу. Но у меня нюх как у собаки. За версту чую! Так ты художницей хочешь быть?

— Не знаю еще. Может быть, скульптором.

— Класс. А поступать куда будешь?

— В Строгановку. А ты?

— В МГИМО, наверное. Слушай, ты лыжи любишь?

Сашка поспешно закивала.

— Знаешь, — продолжал Глеб, — давай завтра на лыжах рванем! Но не греми ведром!

— Это как? — смутилась Сашка своей непонятливости.

— Не говори никому из этой компашки. Только Альбинка, Игорь, ты и я…


Пока дети были в клубе, родители прогуливались по дорожкам, с наслаждением вдыхая чистый морозный воздух. Редкие парочки, неспешно шедшие им навстречу, почтительно здоровались с Ульянскими. Владимир Иванович всех приветствовал по-разному — то сердечно, то вежливо-равнодушно, а то и вовсе начальственно-строго.

Татьяна, до смешного точно копируя интонации мужниных приветствий, гордо демонстрировала местному бомонду новую шубу из серой каракульчи. Когда же дорожки совсем обезлюдели, она, потеряв к прогулке всякий интерес, объявила, что замерзла, и предложила вернуться на дачу.

— Ну-ка, бабоньки, приготовьте нам какую-нибудь пищу! Легонькую, но побольше, — скомандовал Ульянский, как только открыл дверь, и весело подмигнул Сергею Матвеевичу.

Официантку давно отпустили домой, и «бабоньки» сами хлопотали по хозяйству. Хлопоты, впрочем, были не очень обременительные. Холодильник забит разными деликатесами — только достать, порезать да разложить по тарелкам.

Сидели в столовой за огромным столом, когда на огонек заглянул сосед по даче. Ульянский представил ему друга:

— Зимин Сергей Матвеевич. Мой университетский товарищ. Скифолог. Ведущий научный сотрудник Института археологии. Докторскую защитил в прошлом году. — В голосе Ульянского зазвучали горделивые нотки.

— Скифолог? — заинтересованно переспросил сосед и энергично встряхнул руку Зимина. — «Класс!», как сказал бы мой сын. А правда ли, что русские произошли от скифов? Помните?..

…Да, скифы — мы! Да, азиаты — мы,

С раскосыми и жадными очами!..

Сергей Матвеевич вздохнул. Сколько раз ему задавали этот вопрос и декламировали эти стихи! Ничего не поделаешь. Поэт в России больше…

— Это образ, — улыбнулся он. — Какие же мы скифы! Мы к ним никакого этнического отношения не имеем. А азиатами их можно считать разве что по происхождению. Они и пришли из Азии, оказавшись, кстати, первыми в веренице кочевых племен, которые на протяжении тысячелетий волнами накатывали на Европу по Великому степному коридору.

— А последним, значит, хан Батый? — неуверенно спросил гость.

— Совершенно верно! Татаро-монголы. Так что кровушка кочевников-то в нас, конечно, течет.

Сергей Матвеевич развел руками, зацепив рукавом пиджака рюмку с водкой. Надя тут же подняла рюмку и промокнула салфеткой расплывающееся на скатерти пятно. Он даже не заметил этой маленькой неприятности.

— Скифский мир был очень пестрым: скифы — общее название многих племен, обитавших на огромных территориях от Черного до Желтого моря. Но особую известность приобрели европейские скифы, заселявшие Северное Причерноморье с седьмого века до нашей эры. В них, знаете, сочеталось несочетаемое — грозная воинственность, дикие и жестокие, даже по меркам того времени, нравы и непостижимо глубинное осознание красоты как хрупкости… Никогда не перестану удивляться этому! Совершенно поразительная вещь! Недаром они оставили по себе такую живую и долгую память, что Восточную Европу называли Скифией вплоть до Средневековья, хотя с исторической арены скифы окончательно сошли еще в третьем веке нашей эры. Объявлять же их прямыми предками русских — безосновательно. Равно как и наделять раскосыми очами. Археологические находки дают нам реальное представление об облике скифов.

Зимина слушали с неподдельно уважительным вниманием, какое всегда выпадает долго и страстно увлеченному чем-то человеку.

— Расскажи-ка о куль-обских находках! — попросил Ульянский. — Министрам полезно иногда узнавать что-нибудь новое. От этого они меньше важничают, — поддразнил он гостя.

— Конечно, расскажу, Владимир Иванович! Ты же знаешь, говорить о курганах для меня удовольствие… В середине девятнадцатого века, совсем в общем-то недавно, под Керчью начались раскопки кургана Куль-Оба, которые дали сенсационные находки — тысячи золотых изделий, выполненных в так называемом скифском зверином стиле. Но самая выдающаяся находка Куль-Обы — круглый сосуд из сплава золота и серебра со сценами скифской жизни. Впервые удалось увидеть изображения скифов — ни раскосых очей, ни выдающихся скул… Типичные, так сказать, европеоиды!



— Минуточку! Чтобы один конкретный министр меньше важничал, — гость многозначительно посмотрел на Ульянского, — объясните, что такое «скифский звериный стиль»?

— Это созданный скифами художественный стиль, отличительная черта которого — бесподобные по красоте и пластике изображения зверей. Чаще всего оленя — почитаемого и священного животного. Происхождение скифского звериного стиля до сих пор неизвестно. Это, пожалуй, одна из самых влекущих загадок современного скифоведения. Впрочем, загадочности и таинственности в научной проблеме, именуемой «скифы», предостаточно. Начиная от происхождения европейских скифов и заканчивая внезапным исчезновением целого этноса. А что до курганных находок, в особенности украшений, — большинство из них выполнено в зверином стиле.

— Сергей, а мода в ювелирных украшениях у них существовала? — вмешалась Татьяна.

— Молодец, Таня! Хороший вопрос! Я, признаться, не задумывался, — засмеялся Сергей Матвеевич. — Появлялись, конечно, новые способы обработки металла, новые художественные приемы… Надюша, как ты считаешь?

Надя собралась было ответить, но Ульянский, прижав к себе жену и чмокнув в лоб, громогласно заявил:

— Танюха у меня умная. Не была б моей супругой, я бы ее в депутаты двинул! Так что там, Надюша, со скифской модой?

— Это на самом деле интересно. Трудно теперь сказать, что считалось у скифов модным, но как мужчины, так и женщины носили шейные украшения в виде жгутов — тяжелые, кстати, почти по полкило, их называли «гривны»; браслеты, серьги, кольца. Скифы щедро декорировали одежду золотом, особенно праздничную, а также посуду, оружие, конское снаряжение… Можно ли считать это модой? — Надя пожала плечами и вопросительно взглянула на мужа. — Скорее религиозной традицией. Как нельзя с точки зрения моды рассматривать всемирно известное изображение оленя — символ скифской культуры. А вот заказывать золотые украшения и богатую утварь у греческих мастеров, хотя были свои, скифские, среди царей и знати, вполне возможно, вошло в моду. Ведь скифы весьма мирно общались с Греками, заселявшими черноморское побережье. Но надо сказать, по-варварски жестоко наказывали за экстравагантность тех, кто отступал от традиций предков, — усмехнулась Надя.

— Известна печальная история скифского царя Скила, — подхватил тему Зимин. — Он слыл настоящим грекоманом и поплатился за свое пристрастие к эллинской моде — ему отрубили голову.

— Ну, Танюха, модница моя! Не зажилась бы ты в Скифии! — захохотал Ульянский.


Хлопнула входная дверь, которую в «Архангельском» запирали только на ночь. Вернулась молодежь. Весело отряхивая снег, снимая подмокшую обувь, они толпились в прихожей, нарочно мешая друг другу и толкаясь.

— Игорек, давай сюда свои перчатки! Их просушить надо! — командовала Альбинка, расправляя на вешалке его куртку. Заглянув в столовую и сказав всем «Привет!», она вежливо и уважительно поздоровалась с гостем. Наклонившись к Сашке, пояснила: — Это новый министр. Большаков Борис Петрович. Отец Глеба.

— Какой старый! — удивилась Сашка, мельком взглянув на грузного человека лет пятидесяти пяти.

— Мыть руки и за стол! Я ужас какая голодная. — Обхватив Сашку и Игоря за плечи, Альбинка направилась в ванную.

Ульянский подмигнул другу:

— Сергей, вижу, Альбинка моя неравнодушна к Игорю. Глядишь, старик, породнимся еще, лет эдак через несколько. Внуков общих иметь будем! А? Что скажешь?

— Владимир Иванович! Буду очень рад! Ты ж знаешь, мы с Надей любим Альбину. Она хорошая, умная девочка.

Молодежь села за стол. Ульянский, немного разомлевший от алкоголя, смотрел на них с умилением. Сам, как хлебосольный хозяин, наполнил рюмки гостей. Даже девчонкам налил вина.

— У меня есть тост, друзья. Выпьем за наших детей. Им посчастливилось родиться в прекрасной стране. Пусть они проживут в ней хорошую, счастливую жизнь и в полной мере смогут воспользоваться преимуществами нашего советского социалистического строя! А мы, родители, должны научить детей жить так, чтобы все помыслы и дела были направлены на благо великой страны, которая взрастила и напитала их своими соками. Вы — наше будущее! За вас!

Он чокнулся с Альбинкой, потом с Игорем и Сашкой. Потом к нему потянулись с рюмками все остальные.

— Игорек! Что тебе положить? — спросила Альбинка.

Игорь оглядел богатые закуски и остановил свой выбор на аппетитной запеченной свинине.

— Положи-ка мне «шейку Брежнева»! Когда еще доведется отведать!

— Это не смешно, Игорь, — сухо ответила она. — Ухаживай-ка за собой сам!

За столом возникло легкое замешательство. Ульянский бросил одобрительный взгляд в сторону дочери, затем глянул на Большакова. Вот так, мол! Знай наших!

* * *

Запах лыжной мази приятно щекотал ноздри. Крепенький мужичок небольшого роста — шеф здешнего спортивного хозяйства — старательно и с удовольствием подбирал лыжи для Сашки и Игоря. Образцовый порядок, царивший в помещении спортбазы, радовал глаз. На полках, как на витрине магазина, аккуратными рядочками стояли ботинки — простые, черные, но чистые, с новыми, незалохмаченными шнурками. Вдоль противоположной стены — стойка с лыжами. Сосновый столик у окна живописным натюрмортом занимали баночки с мазью для хорошего скольжения, кусок смолы цвета солдатского мыла, паяльная лампа, большой брусок пробки и скомканная красная тряпка. Сашке так захотелось это нарисовать, что даже руки зачесались.

— Ну, все! Пошли! — торопил Глеб. — Одиннадцатый час уже.

На улице он помог Сашке застегнуть крепления и лишь после этого занялся своими. Игорь с интересом поглядывал на его ботинки — узенький рант чуть расширялся у самых пальцев и длинным утиным носом уходил вперед. Именно этот нос и ухватывал блестящий зажим.

— Дай потрогать! — не удержался Игорь и помял пальцем смешной аппендикс, который упруго спружинил под рукой.

Альбинка была такой нарядной, что Сашка остолбенела, увидев ее в костюме. Она и не предполагала, что для ходьбы на лыжах выпускается какая-то специальная одежда. Красный, затянутый в талии комбинезон из новой диковинной ткани дополняли белая меховая шапка, скроенная детским капором, и белые варежки с меховым верхом.

— Тебе это очень идет, — заявил Игорь расплывшейся в довольной улыбке Альбинке.

— Что «это»? — кокетливо требуя уточнения, спросила она.

Неопределенно обрисовав в воздухе некую геометрическую фигуру с тонким перехватом, видимо обозначавшим тонкую талию, он пояснил:

— Все это…

Маршрут выбрал Глеб.

— К обрыву пойдем.

— Нет, лучше через Десну на горки! — заспорила было Альбинка.

На другой стороне Десны у деревни Лаптево начиналась холмистая местность, и для любителей горок это было сущим раздольем. Но в ветреную погоду идти туда по продуваемой со всех сторон реке не очень-то приятно.

— Во-первых, замерзнем! — настаивал на своем Глеб. — Во-вторых, у обрыва какой-то любитель острых ощущений такую штуку придумал, обалдеете!

— Какую? Какую?

— Не скажу! Сами увидите…

Лыжня пролегала через лес. Высоченные, подпиравшие небо ели росли так густо, что их мощные нижние ветви, тяжелые от большого снега, соприкасались друг с другом, образуя стену. Пройти там было бы невозможно, если бы не ручей, ради которого дикий лес расступался, впуская живую влагу в свою утробу. Зимой ручей замерзал, и нечастые лыжники, зачарованно озираясь по сторонам, потом всю жизнь хранили в памяти сказочные картинки русской природы. Лес вдруг поредел, и лыжня взмыла в горку, за которой ели сменились соснами, четкой полосой повторяя волнистый рельеф.

Расселина возникла неожиданно, и, если бы не лыжный след, который шел вдоль обрыва, можно было и вниз улететь. Откуда только взялось в Подмосковье такое ущелье!

— Господи, жуть-то какая! — всплеснула руками Сашка, которая сколько раз приезжала к Альбинке, но никогда не приходила сюда.

Стоять на краю было страшновато. Расселина была так глубока, что растущие на дне сосны сверху казались карликовыми. Поохав, полюбовавшись невиданным пейзажем, стали приставать к Глебу — что там придумал любитель острых ощущений?

Пройдя вперед еще метров сто, он махнул лыжной палкой в сторону высокой сосны, прилепившейся на самом краю обрыва. Ближе к верхушке через ветку был перекинут толстый канат, который заканчивался почти у самой земли.

— Тарзанка! — гордо пояснил Глеб и начал отстегивать лыжные крепления.

Обхватив канат обеими руками и вставив ногу в петлю тарзанки, Глеб оттолкнулся от края обрыва. Широким махом веревочный маятник вынес его на середину пропасти. Там он отпустил одну руку и, подняв ее в приветственном жесте, издал победный клич.

Наблюдать за этой забавой было страшно. Казалось, вот-вот канат лопнет, сосна подломится или произойдет еще что-нибудь, и Глеб рухнет вниз, исчезнет, погибнет, растворится в прозрачном морозном воздухе у них на глазах.

Альбинка, повизжав и поохав, сразу заявила, что ни за что… никогда… Сашка потянулась к брату и зашептала ему в ухо:

— Прошу тебя, не подходи даже к этой тарзанке! Пожалуйста!

Но Глеб уже приглашающим жестом протягивал ему канат. Игорь, белый как снег, снял лыжи, зачем-то отдал сестре перчатки, вцепился в тарзанку и полетел. Закусив губу и не дыша, Сашка следила за ним тревожным взглядом. Когда тарзанка вернула ей брата живым и невредимым, она сжала ладонями его лицо и, заглядывая в глаза, спросила:

— Очень страшно?

— Очень, — не стал врать Игорь. — Ты не вздумай!

Глеб посматривал на них чуть насмешливо.

— Ну что? Пошли обратно, если больше никто не хочет, — притворно равнодушным голосом произнес он.

— Я хочу. — Сашка облизала пересохшие губы. — Не беспокойся, Игорь! Посмотри, здесь вся площадка истоптана. Все катаются.

Этот довод, казалось, успокоил брата. Но он неодобрительно наблюдал и за ней, и за Глебом, который освобождал Сашку от лыж, давал какие-то рекомендации. Потом вообще стал уверять, что будет даже интереснее, если кто-нибудь подтолкнет. Придаст, так сказать, ускорение.

Сашку охватило оцепенение, и, как заколдованная, она согласно кивала на все предложения Глеба. Он сначала оттянул тарзанку далеко от края обрыва, а потом сильно толкнул вперед…

Сашка смотрела вниз. Там мелькали верхушки сосен. Она стала птицей. Или аэропланом. Страшно. Под ней проплывала пропасть. Ужас как страшно. Сердце замирает. Какой восторг этот полет. Никогда и ничего она не хотела так сильно, как лететь над этой пропастью и умирать от блаженства. Упоительного, сумасшедшего блаженства сладкого полета… сладкого, сладкого, сладкого… Боже, что это было?


Альбинка стянула с себя ботинки, влезла в коротенькие белые сапожки на толстой подошве и прошлась по дощатому полу.

— Ой, как хорошо после лыж ходить в нормальной обуви!

Она сняла шапку, и блестящие светло-русые волосы с перламутровым отливом рассыпались по плечам. Очень хорошенькая! Игорь, взглянув на нее, так и замер с шерстяным носком в руке, смешно приоткрыв рот. Когда это Альбинка успела превратиться в такую красавицу? Она кокетливо повела головой и устремила на него взгляд сияющих синих глаз.

— Как возвращаться на дачу не хочется! Давайте оставим здесь лыжные причиндалы и пойдем в клуб! — Она наклонилась к сидящей на лавке троице и шепотом, чтобы не слышал начальник спортбазы, стала излагать свой план.

План был нехитрый, но его единодушно одобрили. Альбинка предлагала купить в клубном буфете бутылку и распить ее в замке, если удастся проникнуть туда.

Замком называли в «Архангельском» просторный двухэтажный дом невнятной архитектуры, но с милыми излишествами. Башенки, колонны, веранды, решетки, лепнина в виде кистей винограда — все это выглядело симпатично, уютно и нескучно. Замок располагался на пригорке, в живописном парке со своими аллеями, цветниками, прудом и рощицей. В солнечную погоду он сиял и искрился, как сахарное украшение на праздничном торте. Обнесенный высоким, глухим забором, замок занимал довольно большой кусок территории дачного поселка.

По каким-то не очень понятным причинам этот маленький Ватикан много лет пустовал. В нем никто не жил, что никак не сказывалось на его внешнем виде и внутреннем убранстве. Замок содержался в идеальном порядке и в любую минуту мог принять нового хозяина. Там тщательно мыли окна, чистили ковры, вытирали пыль и проветривали комнаты. Иногда уборщица забывала запереть окно на шпингалет, и охочая до новых впечатлений молодежь забиралась внутрь.

Делать там в общем-то было нечего. Бродили по комнатам, залезали на чердак, оттуда на крышу, покрытую диковинными свинцовыми пластинами, которые мягко гнулись в руке, спускались вниз, гладили чучело медведя, стоявшее в холле во весь рост, выкуривали запретную сигарету и убегали тем же путем, что и пришли. Свой окурок каждый уносил с собой — осквернять замок запрещалось местным кодексом, принятым среди архангельских детей.

Туда-то и задумала Альбинка провести всю компанию. Тихо обсуждая, какой алкоголь лучше подойдет для их мероприятия, они толпились возле буфетной стойки. Выбор пал на вкусную, слабопьяную «Клюковку» по рубль шестнадцать за бутылку.

— Я сам куплю. Подождите меня в сторонке, Мне с Анныванной потолковать надо, — по-взрослому солидно сказал Глеб.

«Анныванна» — буфетчица, дородного вида женщина лет сорока, — знала в «Архангельском» всех и каждого. Пышнотелая, громогласная, улыбчивая — к ней все относились с большой симпатией. За долгие годы работы в буфете она привыкла запоминать вкусы своих покупателей. «Вам яблочки зеленые отложила! Какие любите», «Конфетки вчера привезла с клубничной начинкой! Вы в прошлую субботу интересовались»… Многие министры и их жены даже доверяли ей свои семейные проблемы и частенько просили «этому стервецу алкоголь не продавать!». Когда стервец приходил за бутылкой, она, немного жеманно опираясь локтями о буфетную стойку, тихонько, чтобы не срамить перед народом, говорила ему прямо в ухо: «Отец не велел». Стервец уходил ни с чем или просил какого-нибудь нестервеца купить для него выпивку.

С Глебом Анныванна делала маленький бизнес. Продавала ему американские сигареты в количестве, не предусмотренном буфетной торговлей, и Глеб с каждого блока «отстегивал» ей по полтора рубля. «Палочки здоровья», так называл он свой товар, Глеб отдавал одному барыге, набавляя трояк на цену Анныванны, и всегда был при деньгах.

Пока он шептался с буфетчицей и покупал «Клюковку», Сашка его рисовала. На оберточной бумаге, она лежала тут же на стойке, постепенно проявлялось лицо Глеба в полупрофиль. Смелые, четкие линии верно схватили упрямый взгляд, немного насмешливый рот, красивый подбородок. На портрете Глеб получился чуть старше своих семнадцати, но сходство было бесспорным. Это признали все. Портрет Глебу очень понравился. Он свернул его в трубочку, завернул в несколько слоев бумаги, чтоб не помялся, и положил в карман…

Прежде чем войти на территорию замка, Альбинка огляделась по сторонам — нет ли поблизости охранников. Поселок патрулировался милицией, и, зная интерес ребят к замку, за ним приглядывали особо.

— Быстро! Давайте! — Альбинка пропустила всех вперед, еще раз оглядела дорогу и вошла в калитку.

Поднявшись по ступенькам замка, стали пробовать все окна подряд — не окажется ли хоть одно из них незапертым.

Повезло Глебу. Он легонько надавил на раму, и она подалась внутрь.

— Есть, залезаем! — коротко скомандовал он…

В большой гостиной было светло и тепло. Зачехленная мебель создавала атмосферу легкой таинственности и грусти, вообще свойственной домам в отсутствие хозяев.

«Клюковка» и удобные диваны немного разморили, всем захотелось спать. Альбинка, как бы невзначай, положила голову на плечо Игоря, он не отстранился.

— Ой, какой сегодня день замечательный. Не идти бы завтра в школу — вообще счастливой была бы. Но мне и так хорошо! — Она закрыла глаза, взяла Игоря за руку и потерлась щекой о его свитер.

— Альбин! Домой пора. Родители волнуются. Они, наверное, ждут нас к обеду.

— Мальчик проголодался, — засюсюкала она. — Мальчик хочет супчику.

— Хочу, — не стал возражать Игорь.

Всем стало смешно. Альбинка из кожи вон лезет, ластится к нему, как кошка, а он о супчике думает.

— Ладно, давай я тебе крышу свинцовую покажу — и обедать.

Сашка тоже встала с дивана. Ей хотелось пройтись по дому.

— Пойдем в холл, я медведя поглажу, — обратилась она к Глебу. Чучело огромного, высоченного медведя, как всегда, привело Сашку в восторг. Он стоял в углу на задних лапах, прижавшись попкой к стене. Пасть разинута, передние лапы вытянуты. — Бедненький! Попка-то, наверное, замерзла? — Она похлопала ладошкой мохнатое бедро.

— А знаешь, зачем в домах такие чучела держали, если жилплощадь позволяла? — спросил Глеб.

— Зачем?

— Ему в лапы вставляли поднос, и гости оставляли на нем свои визитки!

— Медведей жалко. Могли бы горничным отдавать.

— Может, не у всех горничные были?

— У кого медведи были, то уж и горничные точно.

— А если б тебе предложили выбрать — кого, дескать, Сашка, хочешь в дом? Горничную или медведя? Кого бы выбрала?

— Медведя все же. А ты?

— А я бы горничную.

— Чтоб визитки принимала?

— В том числе, — усмехнулся Глеб. — Положи-ка руку в его пасть, а я тебя спрошу кое-что. Соврешь — медведь сразу руку оттяпает.

Глеб стоял рядом с Сашкой, касаясь ее плечом, и у нее бешено колотилось сердце. Медленно, почти дрожа от охватившего озноба, она просунула руку в медвежью пасть и закрыла глаза.

— Ты когда-нибудь целовалась? — шепотом спросил он.

— Нет, — еле слышно ответила она и почувствовала его горячее дыхание, а потом сухой неловкий поцелуй.

— Убирай скорей руку, а то откусит. Ты ведь теперь целовалась.

Сашка открыла глаза и пошатнулась. У нее кружилась голова.

На лестнице послышались шаги. К ним спускались Альбинка с Игорем.

— Где твоя художественная школа находится? — быстро спросил Глеб, почти касаясь губами Сашкиного уха.

— В Лаврушинском, — счастливо улыбнулась она.

3

Был конец апреля. Снег еще лежал на крышах, но с каждым днем заледеневшие островки становились все меньше и меньше, исходя обильной незимней влагой.

Проснувшись на рассвете, Сергей Матвеевич вслушивался в звуки раннего весеннего утра. По подоконнику дробно барабанила капель. Глухо и ломко сосулька оторвалась от ледяного корневища у водосточной трубы и тяжело шмякнулась об асфальт.

Надя спала на боку, повернувшись к нему лицом. Господи! До чего родная! Он протянул руку и легко, чтоб не разбудить, дотронулся до ее щеки.

Женаты почти четверть века, а у него, как в молодости, замирает сердце от счастья, что она рядом. Облокотившись локтем на подушку, он любовался женой. Тонкое лицо, высокие скулы, разметавшиеся светлые волосы. Мягкий полумрак скрывает сеточку морщин в уголках глаз — многолетнее и напрасное противоборство слепящему солнцу полевых сезонов.

Сложив вместе ладошки, она уютно подсунула их под голову. От нежности к ней в груди словно распустился цветок. Он ласково поцеловал маленькое ушко и золотой завиток на шее.

— Спи, Сереж, — сонно пробормотала Надя и погладила его плечо.

Они встретились в экспедиции на раскопках античного города Ольвии, когда были еще студентами. Первая серьезная экспедиция, интереснейший материал, замечательная атмосфера, сложившаяся в то лето в лагере, влюбленность в Надю. Перед глазами возникли картинки — такие яркие, словно приплыли из вчера, а не из далекой юности…

Через неделю жизни в лагере у него закончился запас сладостей, без которых он жить не мог. До сих пор он считается в семье самым большим сластеной. Последнюю конфетку, последний кусок торта в доме оставляют не Сашке, а ему, отцу. Но тогда в сельском магазинчике, кроме «подушечек», ничего не было, и за чем-нибудь повкуснее он решил поехать в областной центр. От лагеря до Николаева — порта на Бугском лимане Черного моря — добираться долго, сложно, а одному и скучно.

Тоненькая длинноногая девушка с красивыми развернутыми плечами приехала накануне и ужасно ему понравилась. Чтобы привлечь ее внимание, нужно сделать что-то необычное, сказать нечто оригинальное…

Так пошло он никогда себя не вел — ни до встречи с ней, ни после.

— С вашими плечиками, мадемуазель, не в земле копаться, а в «Метрополе» севрюгу есть! — явно подражая кому-то, развязно произнес он.

Нахмурив брови, она стояла у своей палатки, не находя слов для нахального студентика. Понимая, что скомпрометировал себя, не успев даже познакомиться, он уже не мог остановиться.

— Поехали со мной в областной центр! — призывно продолжал он таким противным голосом, словно приглашал девушку в номера. — Там, говорят, кисель в брикетах продают. Вкуснотища! Я угощаю!

— Ну и наглец! Тоже мне! Археолог! Сюда люди работать приезжают, а не кисели хлебать!

— А я и не предлагаю хлебать. — Смелости в голосе как не бывало. — Его так, сухим грызть вкуснее. — Он вконец растерялся и ощутил себя мучительно и глупо.

Надя смерила его насмешливым взглядом:

— Отправляйтесь за своим киселем, мальчик. Да не облопайтесь! У детей от сладкого живот болит!..

Как в воду глядела! В Николаеве, куда он, словно в лихорадке, добрался часа через два с половиной, ему достался не только сухой кисель — любимое с детства лакомство, но и какао с сахаром. Какао тоже выпускалось в брикетах, и его тоже вкусно было грызть. Перекинув сетку с полуфабрикатами через плечо, он отправился в обратный путь. Пересаживаясь с автобуса на автобус, находил укромное местечко где-нибудь в хвосте, клал сетку на колени, доставал брикетик, надрывал бумажную обертку и вгрызался в сахарную твердь.

За окном мелькали дома, хатки, водная гладь лимана, белые пароходики, деревья, огороды, фруктовые сады, но сознание не зафиксировало ни одной картинки. Отчаянная злость на себя, обида на нее не только не оставляли его, но с каждой минутой становились сильнее.

Чем яростнее терзали охватившие чувства, тем неистовее он молол свои брикеты. В дороге съел четыре какао и три киселя — два вишневых и один клюквенный. Уже в палатке перед сном, тревожно вздыхая и ворочаясь с боку на бок, он загрузил измученный желудок еще одним киселем. Из черной смородины.

Посреди ночи ему стало очень плохо. Пищеварительный тракт, желая освободиться от разбухающего концентрата, изо всех сил выталкивал его из организма. Рвота и понос измучили настолько, что к утру он не в силах был сказать «мама».

Его не бросили в беде одного. Кто-то отпаивал чаем, кто-то принес активированный уголь и валидол. Ледяные руки и ноги обогревали бутылками с горячей водой. Чтобы унять озноб и согреть, сверху на него накидали одеял.

До ужина он спал, а потом в палатку пришла Надя. Она гладила его руки, ставшие прозрачными за одну ночь. Держала свою теплую ладошку на побелевшем холодном лбу. Называла «дурачком».

Сергей сразу понял, что полюбил. Сильно, отчаянно, на всю жизнь. Днем он почти не видел ее. Непосредственно в раскопках она не участвовала, а занималась составлением полевых чертежей, зарисовкой открытых слоев. Надя была студенткой архитектурного и в экспедицию приехала как помощник архитектора-археолога.

Всю территорию раскопок, как обычно, разбили на квадраты, и Сергею достался самый дальний. Этот небольшой участок пять на пять метров стал его рабочим местом до конца полевых работ. Только с каждым днем дно ямки опускалось все ниже. Оттуда, со своей делянки, он высматривал Надю, но бывали дни, когда встретиться с ней удавалось лишь вечером.

Нехитрый ужин обычно плавно перетекал в уютные говорливые посиделки. Весь лагерь собирался у костра. Бренчала гитара. Нежно переливался доверчивый девичий смех. Кисленькое домашнее винцо — грошовая продукция местных виноделов — горячило кровь, слегка ударяло в голову и томило очарованием черной южной ночи.

Сколько романов закрутилось в то лето! Страстных, легких, неожиданных, грешных. Но неизменно искренних!

А он робел перед Надей. Боялся оскорбить откровенным прикосновением, неуместным признанием. Только дарил пестрые букетики полевых цветов, которые собирал ранним-ранним утром, пока весь лагерь еще спал. Незадолго до отъезда в Москву отважился ее поцеловать. И сразу же спросил, согласна ли она стать его женой. Надя ответила «да». Домой они вернулись уже женихом и невестой.

Объявлять в лагере о своем решении тогда не стали, но у него появилось моральное право ограждать Надю от настойчивых ухаживаний Плинтуса — архитектора, под началом которого она работала на раскопках. Всего на два-три года старше Сергея, он был уже женат, имел сына и что-то преподавал на факультете истории архитектуры, где училась Надя.

«Платон Иннокентьевич Тусуев», — где надо и где не надо важно представлялся он. За это и был прозван Плинтусом. Для краткости и не без иронии. Сергей позже понял, что тот включил в экспедицию Надю, потому что имел на нее виды.

Вспомнив Плинтуса, Сергей Матвеевич шумно вздохнул. Интересно, что поделывает тот сейчас. Подлец! С некоторых пор они сознательно избегали друг друга и в экспедициях больше не встречались. Да пошел он… этот Плинтус!

Надо сказать, в то лето у них сложился замечательный коллектив! Такой плотности значительных личностей на одну партию он, пожалуй, потом и не встречал. Археологи вообще люди особенные. Издержки профессии оборачиваются лишениями, неудобствами и вынужденной непритязательностью в быту. Свыкнуться с этим могут далеко не все. Только самые увлеченные, самые преданные цеху не сходят с дистанции. Но уж у тех, кто выстоял, не отсеялся в результате естественного отбора, выковывается характер цельный, крепкий, немелочной.

Многие, правда, считают археологов, из года в год сознательно лишающих себя плодов цивилизации, немного чокнутыми, слегка помешанными. Есть такое мнение, есть! Но что ж плохого в том, чтобы быть помешанным на своей профессии? — улыбнулся Сергей Матвеевич. Если б врачи были помешаны на здоровье людей, учителя — на воспитании и образовании детей, политики — не на карьере, а на благе народа, кто б возражал против такого помешательства?

Наверное, археологов можно признать помешанными. Но тем они и интересны! Недаром в каждой археологической экспедиции есть свои «примкнувшие» — физики-лирики и просто созерцатели… Они приезжают в лагерь подпитаться особой жизненной энергией, глотнуть свободы, пообщаться с людьми, которых не встретишь в другой среде. За свою верную любовь к археологии примкнувшие расплачивались безработицей и тяжкой нищетой. Ни одна советская контора не хотела держать их в своих рядах. Ведь как ни держи, а с мая по октябрь все равно умотают в свои экспедиции! Нередко случалось, что копейки, которые платили на раскопках, были их единственным регулярным заработком. Ну что делать? Не хотят люди жить скучно!

Он представил, с какой радостью встречаешь первое утро в лагере, и даже поежился от удовольствия. Проснуться в палатке, вдохнуть пьянящего воздуха шальной вольницы — не счастье ли это!

Городская суета, тоскливые стены институтского кабинета, политзанятия, парт-, проф- и прочие собрания — все это осталось далеко-далеко позади. А ведь на некоторых еще давят безнадежные отношения в семье! Вот и получается, что экспедиция и постигшая свобода — прыжок в рай из преисподней.

Как среди такого раздолья не появиться крамольным мыслям! Да лагерное житье-бытье пронизано вольнодумием, как суп водой!

Печалит лишь непреложный вывод, к которому приходишь в результате раскопок, — конечность жизни во всех ее проявлениях. Но конечность существования такого монстра человеческой мысли, как Университет марксизма-ленинизма, куда его запихнули в этом году, не опечалила бы совсем! — сам себя рассмешил Сергей Матвеевич. С другой стороны, не будь этого идеологического болота — заметно поутих бы энтузиазм, с каким рвутся в экспедиции. Главное-то не куда бежишь, а от чего! Одного такого примкнувшего, по прозвищу Румын, Сергей Матвеевич встретил недавно около института. Беглого взгляда было достаточно, чтобы понять — парень переживает крайнюю нужду. Старая, потрепанная одежда не по-зимнему легка, заношенный до прозрачности мохеровый шарф и залепленные пластилином дырки на кроссовках. Румын демонстрировал их как вершину своей изобретательности. Зимин отдал ему все деньги, что были в карманах. «Когда-нибудь вернешь!» — успокаивал он Румына, который гордо отказывался от помощи.

Уже не один сезон он ездил в экспедиции, начальником которых был Зимин. Там и получил свое прозвище — лагерные шутники если уж приклеят какое словечко, оно цепляется к человеку на всю жизнь. Года три тому назад Павел Гирин вступил в конфликт с советской системой тотального контроля над личностью. Оформляясь на какую-то научную конференцию в Румынию, Гирин пришел к профоргу подписывать характеристику. Тот велел заменить слово «холост» на «разведен». Исправленный текст не устроил парторга — он требовал указать, что причина развода с женой парткому известна, и приготовился слушать подробности личной жизни. Как же! Не на того напали! Пашка психанул. Сказал, что даже Америка не стоит того, чтобы откровенничать с парткомом, а уж «сраная Румыния» тем более, и в тот же день написал заявление об уходе.

Зимин оформил Румына в штат экспедиции и радовался, что на очень ответственных раскопках, какие ожидают его в этом году, еще одним верным человеком будет больше…

Оп поправил подушку и понял — уже не уснуть.

Темнота за окном немного смягчилась, словно разбавленная молоком. Приглушенно-сонно светились редкие окна в доме напротив. Но почему так тревожно на сердце? Вроде все обдумали, спланировали… Сегодня они с Надей уезжают в экспедицию, в июне она вернется в Москву — Сашка поступает в Строгановку. Мать должна была рядом. Игорек сдаст сессию досрочно и приедет к отцу на раскопки. «Досрочно!» — усмехнулся Сергей Матвеевич. Если так гулять будет, он вообще ее не сдаст!

Всегда так естественно думалось о том, что дети вырастут, повзрослеют, влюбятся. И вот, пожалуйста. Выросли, ни черта не повзрослели, но влюбились. И сын, и дочь! Даже за Сашеньку не так страшно почему-то. Необъяснимое чувство. Но она такая решительная, уверенная. Кажется, во всех ситуациях всегда будет хозяйкой! Больше в мать. Хотя не одобряет он эту дружбу с Глебом.

Парень непонятный; безусловно, избалованный и авантюрный какой-то. Находит ей заказчиков на акварельные портреты. Они у нее, правда, здорово получаются. Но деньги берет незаконно. На частную деятельность надо иметь патент и платить налог. Джинсы недавно купила у спекулянтов. Глеб-то голову девчонке задурил. Скорей бы кончалась эта их любовь! Не тот парень!

А вот Игорек в отца пошел. Вдруг окажется таким же однолюбом! Ох! Натерпится тогда из-за Альбинки… Пошел на днях к Ульянским на Большую Бронную за книгами из Володькиного списка и домой вернулся под утро. «Ты понимаешь, что Альбина не та девушка, с которой можно бездумно развлекаться по ночам? На ней жениться надо! Ты отдаешь себе в этом отчет?» — красный от волнения, допытывался у сына Сергей Матвеевич. «Я люблю Альбинку и через пару лет буду просить ее стать моей женой. Пусть пока подрастет немного», — спокойно отозвался Игорь.

Понимая, что у отца с сыном серьезный разговор, Надя оставила их наедине. «Ну и что ты так расстроился? — спросила она потом, растерявшись не меньше мужа, но прячась за бодрым тоном. — Альбина, конечно, совершенно неподходящая жена для Игоря! Я думаю, ее влюбленности хватит месяца на два-три. Все закончится само собой. Увидишь! — горячилась Надя. — Главное, чтоб не забеременела. Ведь они, наверное, уже спят. Вот и поговори с сыном об этом! А я зайду к Татьяне, пусть присмотрит за дочкой!»

Когда Надя волнуется, ее речь совершенно меняется. Из плавной, неторопливой становится вдруг резкой и рубленой. Как тогда, когда объявила, что уходит… Нет, не надо сегодня это вспоминать! Сегодня хороший день. Праздник. Игорьку девятнадцать. Женщины затеяли торжественный обед. И Альбина и Глеб придут наверняка.

Сергей Матвеевич невольно бросил взгляд на книжную полку, где стоял подарок для сына — сочинения отца истории Геродота. Пусть читает, делает свои пометки, не боясь испортить отцовский экземпляр! И кепка с козырьком. На раскопках незаменимая вещь для защиты от солнца. Недавно венгры подарили — приезжали в институт на семинар. Но Игорьку-то нужнее, а сам он по старинке и шляпой обойдется.

Да! Николай сегодня приезжает. Брат бабы Наты. У сестры погостит, магазины все обойдет. Любит Николай покупать. Он симпатичный мужик, простой, веселый… Дети его любят. Дядей Миколой зовут.

С бабой Натой Сергей Матвеевич познакомился в той же экспедиции, где судьба свела их с Надей. Правда, «бабой» она себя еще не называла. Вместе с братом Миколкой они жили в чистой белой хате недалеко от лагеря, вели небольшое хозяйство, корову держали, свинью, домашнюю птицу. Богатство по тем временам. Неплохо жили. Специально для археологов, копавших в тех местах каждый сезон, вино делали. Местная «муляка» пользовалась популярностью во всех экспедициях.

Сергей, сначала один, потом вместе с Надей, покупал у них парное молоко. А когда подружились, Ната стала угощать просто так. «Та ладно! — махала она пухлой ручкой. — Даром пыйтэ!» Признаться, Ната с Миколкой основательно подкармливали их в то лето.

Натке было уже лет тридцать, но мужа Бог не дал. Она не скрывала своего огорчения по этому поводу и сокрушалась, что брат, на восемь лет моложе ее, собрался жениться и привести в дом молодую хозяйку.

К свадьбе Миколка готовился загодя и очень тщательно. Хату прихорашивал, даже в Херсон ездил за краской. Были задумки и приодеться всей семьей. Очень хотелось Миколке купить для жены боты с кнопочкой на боку, капроновую комбинацию и пояс для чулок вместо круглых резинок. А чулки чтоб со швом и высокой пяточкой… Он подолгу и подробно рассказывал об этом Сергею с Надей, смешно мешая русскую и украинскую речь. Сергей улыбался, ел умопомрачительные Наткины котлеты и поглядывал на Надю. Ему было хорошо. Мысленно он примерял на нее и комбинацию, и пояс, и чулочки с пяточкой…

В окрестных магазинах ничто из этого набора не продавалось. Говорили, и в Киеве торговля плохая. В благодарность за гостеприимство и просто по доброте душевной Сергей пригласил брата с сестрой в Москву, предложив остановиться в их большущей, еще от деда доставшейся квартире, где он жил с мамой. Никто, конечно, не предполагал тогда, что Натка останется с ними на всю жизнь.

4

С самого утра дом Зиминых уютно звенел праздничным оживлением и бестолковой суматохой.

В кухне гремело радио. Под дрожащий голос Демиса Руссоса баба Ната резала картошку толстенькими кругляшками и обжаривала их с обеих сторон в растопленном сале. Сало нет-нет да выстреливало в сторону бабы Наты раскаленным жалом, и тогда она повизгивала, как молодая свинка.

Сашка стояла в дверях, поводя бедрами в такт популярному мотивчику. Она ждала, когда баба Ната покончит с варварским блюдом и можно будет взяться за шоколадный торт. Уж совсем не вязался запах топленого сала с ароматом ванили.

Думая, чем занять себя в ближайшие четверть часа, она прошлась по квартире и ужаснулась беспорядку, учиненному отцом. Сборы в экспедицию, о которой говорили уже полгода, начались в день отъезда. Одежду, нужные бумаги, кое-какие продукты, свои и Надины мелочи он разложил повсюду и, как всегда, ничего не мог найти. Игорь по просьбе отца тоже искал что-то на антресолях, покачиваясь на шаткой стремянке.

Так! Сашка нашла применение своей решительной энергии! Все, что требовалось упаковать, было перенесено в комнату родителей и рассортировано. Игорю, который вытащил наконец спальные мешки из-под вороха лыж с коньками, вручила вышитую скатерть, велев накрывать на стол. Из буфета достала парадную посуду, частично сохранившуюся еще от деда с бабкой, и разноперый стеклохрусталь. За столовыми приборами пошла на кухню.

— Баб Нат, ты не знаешь, где мама?

— В овощной пишла. Чому так довго, нэ знаю. Мабуть, за бананамы стойить, — рассеянно предположила та, разглядывая ощипанные куриные тушки.

— Слушай, баб Нат, а давай кур новым способом пожарим! Их надо посадить на бутылки с водой, как на кол. И в духовку! — Сашка решительно схватила бледного цыплака и изобразила посажение на кол.

— Чому дурышь мэнэ! Цэ нэможлыво. — Баба Ната недоверчиво покачала головой.

— Можлыво, можлыво! — Сашка чмокнула ее в щеку, но пристыдила. — Ты что! Сейчас вся передовая Москва так жарит. И быстрей давай! Не чухайся! Скоро дядя Микола приедет, а ты еще в халате. И вообще… — Сашка бросила на нее притворно сердитый взгляд. — Я тебе сегодня макияж сделаю. — Она с удовольствием произнесла новое словцо и прыснула со смеху.

— Чого-чого?

— Да не бойся! Морду тебе напудрю, глазищи накрашу. Побачишь, як гарнэнько будэ! — хохотала Сашка.

Такого хорошего и непринужденного застолья у Зиминых не было давно. Тон задавал Сергей Матвеевич. Смутное волнение, которое он ощущал минувшей ночью, разрешилось отчаянно-лихим, жизнерадостным настроением. Он даже взял гитару, пылившуюся уже несколько лет, и спел развеселую песню про удалого черноморского скифа, «двинувшего грека по античной роже»…

Молодежь легко загорелась живым и простодушным весельем хозяина. Она тоже требовала разрядки, изрядно утомившись безотчетной тревогой перед наступающей взрослой жизнью. Соблазн заглянуть в эту взрослую жизнь столь велик, и противостоять ему было просто невозможно. О чем бы ни шептались Альбинка с Сашкой, легкое дыхание девичьих секретов неизменно уносило их в будущее. Оно виделось безоблачным, наполненным победами, подсвеченным счастьем небывалой любви и дружбы.

Любовь!.. Свалилась на них как снег на голову и, конечно, не вовремя. Игорю, чтобы уехать к родителям в экспедицию в начале июня, надо сдать кучу работ, зачетов, экзаменов. Причем досрочно! Не говоря уж про Сашку, Глеба и Альбинку — им предстояло пережить выпускные экзамены в школе и вступительные — в институт.

Но на фоне любви даже усиленная учеба не омрачала радость жизни. Ну, почти не омрачала. В сердцах бушевали весна и огонь предвкушения…

После деликатного разговора с Надей Татьяна Ульянская пришла к Зиминым вместе с дочерью, чтобы самой разведать, насколько сильно там бушует. Скоро однако она забыла о конкретной цели своего прихода и совершенно растворилась в атмосфере праздника.

Это застолье совсем не походило на те, в которых доводилось участвовать им с мужем. Так сложилось в последние годы, что приятельствовал Володя только с коллегами по работе. Каждый из них неожиданно мог попасть в опалу или, напротив, высоко взлететь. Принимать во внимание меняющуюся конъюнктуру и следить за создающимися группировками стало делом привычным, даже занимало, но никогда не позволяло расслабиться.

Сегодня Татьяне было так хорошо, что она впервые позавидовала Зиминым. Настроение не омрачила даже неловкость Игоря, уронившего ей на платье ложку с салатом.

— Нормально, старик, — шепнул Глеб растерявшемуся парню. — Значит, Татьяну Павловну ты уже воспринимаешь как тещу.

Татьяна услышала шутку Глеба, рассмеялась и погрозила Игорю пальцем. Понимай, дескать, как знаешь — то ли салат не роняй, то ли не мечтай о положении зятя.

«Да чем, собственно, Игорь плох? — легко подумала она. — Совсем не хуже, чем какой-нибудь хлыщ, что окрутит Альбинку в МГИМО. То, что летом дочь станет студенткой этого престижного института, не вызывает никаких сомнений. Пусть Игорь заканчивает университет, а карьеру-то ему Володя построит. Парень неглуп, к спиртному не тянется, из него толк может выйти. О дурацких археологических экспедициях, конечно, придется забыть! Закончит, к примеру, дипакадемию, уедут с Альбинкой в какую-нибудь хорошую страну… Альбинке блеск нужен. Вон какая красавица!» — залюбовалась она дочерью…

— Давай, давай посмотрим! — настойчиво уговаривал Глеб Игоря, узнав, что Альбинка подарила ему кроссовки.

Белоснежные, отделанные замшей, с невиданной застежкой на липучках! Даже у Глеба при виде такого совершенства глаза загорелись.

— Примерил бы, — кротко попросила Альбинка.

— Тогда уж и джинсы! — вмешалась Сашка.

Они с Глебом тоже сделали совместный подарок — белые импортные джинсы, которые Глеб с дружеской скидкой купил у своего сигаретного барыги.

— И рубашку, — значительно произнесла Татьяна, намекая на то, что и от себя лично принесла подарок.

Игорь, собравшийся было встать из-за стола, чтобы пойти переодеться, вдруг передумал:

— Потом, потом! Давайте в фанты играть!..

Игорь был бы не прочь облачиться в сногсшибательные обновки. Но если снять свитер и надеть тонкую летнюю рубашку, все заметят серебряный крестик на цепочке, который утром надела на него мама. Снимать крестик ради этой примерки он не хотел, чтобы не обидеть маму, как не хотел и показывать его кому-нибудь. Не решил еще, как к этому относиться!

Надя смотрела на дорогие подарки, лежащие аккуратной стопочкой на подлокотнике кресла, и лишний раз убеждалась в том, что Альбина Игорю не пара. Неплохая в общем-то девочка. Неглупая. Но даже странно, почему она обратила внимание на ее сына! Неужели не понимает — он никогда не сможет обеспечить ей тот уровень достатка, к которому она привыкла. Сергей считает это обстоятельство не заслуживающим внимания. Быт его не волнует вовсе. Но таких, как Сергей, единицы. Даже Игорь — во всем «папин» сын, — как отец, пренебрегать комфортом не будет! Не хватает еще, чтобы Альбинка, даже бессознательно, развивала в нем комплекс неполноценности! Одна надежда — избалованная девчонка очень скоро в нем разочаруется. Да и Глеб Сашке не пара. Она сама скоро в этом убедится! Неприятно, когда молодой парень откровенно любит деньги и тряпки. Неинтеллигентно как-то… Что ж так тревожно на сердце? Не ездить бы в экспедицию в этом году. Ну пропустили бы один сезон. Ничего не случится!..

— Что сделать этому фанту? — кокетливо спрашивала Альбинка у сидящего к ней спиной Глеба.

— Объясниться в любви имениннику!

— Ой! — прикрыв ладонями лицо, захохотал Игорь.

Фант-браслет, который Альбинка держала в руке, принадлежал Татьяне Павловне.

Надя улыбнулась. Ей стало интересно, как поведет себя «теща». Татьяна веселилась, как девочка. Она смеялась громче всех, утирая слезы, и произносила слова любви, обращенные к Игорю, легко и вполне искренне.

— Давайте пить чай и есть Сашенькин торт! — предложил Сергей Матвеевич, который посягал на него уже несколько раз. Надя даже спрятала торт на балкон — подальше от мужа.

— Сереж, ну ты как маленький! — укорила она. — Не торопись! Все еще поиграть хотят!

Но идею чая с тортом единодушно поддержали, и началось дружное перетаскивание тарелок и остатков еды из столовой в кухню.

— Чем недовольна моя любимая женушка? — шепнул Сергей ей на ухо и нежно обнял. — А ночью сегодня ты была довольна?

— Ну ладно! Отпусти! Неловко! — засмущалась Надя.

— Нет, скажи! — пьяненько настаивал он.

— Да, очень довольна, — тихо, чтоб никто не услышал, ответила она.

Сергей недвусмысленно притянул к себе жену.

— Ты с ума сошел! Отпусти! — Потом добавила: — Потерпи до ночи, у нас купе двухместное. Я ведь сама за билетами ездила…

— Ах, чертовка! Все продумала!

Но Надя уже убежала в кухню.

От ее признания его обдало жаром. Значит, заранее запланировала ночь! Никто и никогда не подумал бы, глядя на строгую Надю, что она такая охотница до любовных утех. И надо сказать, умелица! Ох, что-то разбередила она его с этим отдельным купе. Задаст он ей сегодня перцу! А потом в лагере. Вот где раздолье для любви! Можно сказать, сливаешься с природой…


Сашка неслась в кухню, держа в руках поднос с ворохом тарелок, когда дверь одной из комнат приоткрылась и в коридор высунулась по-мальчишески вихрастая голова дяди Миколы.

Улыбаясь загадочно, как сказочный волшебник, он поманил ее в комнату и притворил дверь.

— Что, дядь Микол? Говори скорей! Торт резать надо!

Но дядя Микола сам понимал, что не вовремя отвлекает ее, и сразу приступил к делу. Открыв картонную коробку из-под печенья «Крымская смесь», протянул Сашке.

В коробке лежали вперемешку небольшого размера, разные по форме предметы. Одного взгляда на них было достаточно, чтобы понять — это очень, очень старые вещи. Как выяснилось потом, дядя Микола нашел их в земле, когда устраивал погреб. Сашка брала в руки «штучки» из коробочки, и от восторга перед их совершенной пластикой и непостижимой фантастической древностью у нее замирала душа.

Горсти круглых и овальных бусин, истинный цвет которых скрыт под белым или красновато-бурым налетом. Многие бусины тронуты мелким напильником — свежие старания дяди Миколы проникнуть в тайну материала. Две подвески из какого-то камня — одна в форме четырехгранного цилиндра, другая круглая, с желобками наподобие арбузных полосок. Три крохотные, не больше сантиметра, амфорки с пробочками.

— Оловянные, — подсказал дядя Микола.

Судя по всему, он уже показывал кому-то найденный клад и неплохо ориентировался в том, что из чего и для чего. «Пробочки, если приглядеться, имели капельные отверстия, а в самих амфорках хранили особо ценные благовония», — разъяснил дядя Микола. Совершенно непонятно назначение коротких палочек в форме стрелок. Таких стрелок она насчитала шестнадцать. Но безусловно, жемчужиной находки были золотые серьги. То, что они из золота, не вызывало сомнений. Дядя Микола отполировал одну серьгу, и она засияла солнышком.

Самое удивительное — их форма! Серьги цепляются прямо на ушную раковину, как большой крючок. Оттого и называются — серьги-наушницы. Один конец крючка заканчивается золотым шариком, другой — крупным круглым щитком с головой льва в центре. Голова сильно выдается вперед, и если надеть серьги, то львы на щитках будут смотреть вперед, а не в стороны. Глаза и уши львов украшает ярко-голубая эмаль, частично утраченная. Одна серьга — совсем целенькая, почти без повреждений, а вот вторая — довольно сильно помята.

Сашка взяла в руки «здоровую» и прижала к губам. Нет. Она никому не отдаст это чудо, эту прелесть! Ни за что! Она оставит клад себе! Во что бы то ни стало оставит… Но почему у дяди Миколы такой хитрющий вид? Ах да! Ему же деньги нужны! Свою находку он хочет продать. Для того и в Москву привез. Но к отцу обращаться не хочет. Или хочет? Что-то Сашка не поняла.

Дядя Микола стал не очень внятно объяснять: дескать, Сергею Матвеевичу говорить боится, он ведь строгий — скажет, чтоб все было по закону, а если по закону, значит, малость какую получишь. С другой стороны, где их искать-то — покупателей кладов, может, все-таки отцу показать, пока не уехал?

Сашка прервала думку дяди Миколы на тему «не продешевить бы».

— А сколько ты хочешь за свой клад? — спросила она с трепетом. Вдруг охочий до денег дядя Микола объявит такую сумму, что придется отдать коробочку с крымской смесью.

— Шестьсот пятьдесят як край будэ.

— Ты, дядь Микол, загнул! — возмутилась Сашка. — Может, твой клад и дороже стоит, но это хищнические раскопки, а вся его история только с твоих слов. — Она припоминала все доводы, приводимые когда-то отцом в отношении подобных находок. — Нет доказательств, что он из раскопок Ольвии. Цена сразу падает. Резко! — уверенно напирала Сашка. — Отец увидит — сразу в Институт археологии сдать заставит. Тебе деньги-то дадут. Но знаешь сколько? Рублей восемьдесят. Не больше.

В нетерпеливом и сумасбродном желании завладеть коробочкой Сашка нарочно лукавила.

История клада действительно имеет огромное значение, когда возникают сомнения в подлинности находки. К тому, что она держала в руках, это не относилось. Подозрений в фальсификации вещей, привезенных дядей Миколой в Москву, быть не могло. Да и сумма в шестьсот пятьдесят рублей вряд ли покрыла бы расходы на их изготовление. Но Сашка сама не помнила, что говорила. Важно одно — оставить коробочку у себя. Она еще не знала, зачем ей это нужно… Но оставить, оставить себе! Это ее, и больше ничье! Она найдет деньги! Попросит у Глеба!

Она предложила триста, потом триста пятьдесят рублей, и заветная коробочка была продана. Сашка с облегчением спрятала за диванную подушку «Крымскую смесь», предварительно достав оттуда два предмета — белую бусину и стрелу.

— Дядь Микол, положи вот это в карман и за чаем покажи отцу. Я хочу знать, что это такое. Расскажи ему, где нашел, но про остальное молчи!

Сергей Матвеевич с интересом рассматривал древние вещицы. Игорь и Надя с обеих сторон заглядывали через плечо.

— Хорошие находки, Николай! Ведь твой дом на ольвийской земле стоит. Датировочной, безусловно, является вот эта бронзовая штучка. — Он поднял вверх стрелу, чтобы все видели. — Игорек, ну-ка, сообрази, что это!

Игорь взял стрелку и повертел в руках.

— Думаю, наконечник стрелы. Правда, затупленный очень.

— Ты присмотрись повнимательнее. Этот наконечник нельзя использовать в практических целях — в нем нет гнезда для древка.

— Вспомнил! — обрадовался Игорь. — Монета-стрелка!

— Молодец, сынок! Это древнейшее платежное средство. Денежные знаки появляются в Ольвии в середине шестого века до новой эры. Сначала — монеты-стрелки, а чуть позже чеканятся свои деньги — ольвийские дельфинчики, и хождение монет-стрелок сходит на нет. Так что находка твоя, Николай, датируется примерно этим временем. И монета-стрелка, и бусина пролежали в земле две с половиной тысячи лет.

Татьяна всплеснула руками:

— Это же двадцать пять веков!

— Кстати, есть основание, — увлеченно продолжал Сергей Матвеевич, — связывать происхождение монет-стрелок со скифами, которые были заинтересованы в торговле с соседями — причерноморскими греками — и способствовали проникновению монет-стрелок в Ольвию.

— Пап! А почему на бусине белый налет? — обратилась Сашка к отцу с таким виноватым тоном, что он посмотрел на дочь с недоумением:

— Это окислительная корка, дочка! От долгого лежания в земле бывает. Вон Николай, я вижу, ковырнул корочку напильником, и понятно сразу, что сделана бусина из стеклянной массы. Ей и название есть — египетский фаянс. А если бусина из янтаря, корка имеет буро-красный цвет.

Сашка перехватила оробелый взгляд дяди Миколы. Отныне их связывала тайна. Они даже не подозревали, насколько крепко!..

Бусины буро-красного цвета? Имеются в «Крымской смеси» и такие. Скорее бы уж наступила ночь и она осталась одна. Ей не терпится рассмотреть содержимое коробочки и насладиться теперь уже своим кладом. Ужасно стыдно перед отцом. Он никогда бы ее не понял! А может быть, и не простил!

— Николай, эти находки надо к нам в институт отнести. Во-первых, такой порядок. Во-вторых, нельзя держать дома вещи, взятые из земли, — примета плохая! Я оставлю телефон…


— Ну, ребята, расскажите! Я уж сто лет не слышала, а Глеб вообще ни разу! — приставала Альбинка. Она прижимала к груди ладошки, сложенные лодочкой, и умоляюще смотрела то на Игоря, то на Сашку.

Благодаря бабе Нате брат с сестрой знали неимоверное количество «казок» и могли подолгу рассказывать их одну за другой. «На языке оригинала», — смеялся Игорь.

Маленькими они с нетерпением ждали, когда баба Ната закончит домашние дела и придет в детскую со сказкой на сон грядущий. Ее репертуар делился на «душэвный» и «страшэнный» Из душевного особо любили «Сплячу красуню» и «Попелюшку» — «Золушку», значит. Страшилки баба Ната никогда не досказывала до конца. Ее интересовала «тилькы» та часть, где героя наказывают за непослушание или глупость. Счастливых финалов она не признавала, и дети долгое время были уверены, что Красная Шапочка и ее бабушка погибли безвозвратно.

Сашку не пришлось уговаривать. Она сделала какое-то неуловимое движение и стала вдруг похожа на бабу Нату. Говорила неторопливо, очень охотно, находя особый голос для каждого персонажа.

«…— Сходи-ко, доню, до бабуси, дознайся, як вона живэ-поживаэ, виднэсы йий пырижкив та горщик масла. И швыдко вэртайся! Якщо запизнышься — тэмно будэ.

— Нэ запизнюся!

Був чудовый литний дэнь, вэсэло спивалы пташкы, пурхалы мэтэлыки. Ничого нэ пидозрюючи, Чэрвона Шапочка нэкваплыво йшла скризь лис. А в тому лиси жив злый та голодный Вовк. Вин тыхэнько пидкрався до дивчинкы, та зразу зйисти нэ наважився. Лишэ усмихаючись якомога щиришэ, сказав:

— Здрастуй, билява дивчинко! А куды цэ ты йдэшь?

Чэрвона Шапочка щэ нэ знала, як цэ нэбэзпэчно зустритыся в лиси з Вовком…»

Сашка так искренне сопереживала Красной Шапочке, так горько-лукаво покачивала стриженой головкой, будто не в Строгановское готовилась поступать, а в Щукинское.

Глеб был в полном восторге от неожиданного представления и не сводил с Сашки влюбленных глаз.

«— Бабусю, чому у вас таки вэлыки очи? — дурашливо допытывалась она и уморительно таращила глаза.

— Щоб крашэ бачыты тэбэ, внучэнько!

— Бабусю, чому у вас таки вэлыки зубы?

— А цэ для того, щоб швыдшэ зйисты тэбэ, дурнэнька Чэрвона Шапочко!..»

Акт съедения Сашка разыграла с хохочущей Альбинкой.

Игорь переглянулся с Глебом, и они поняли друг друга без слов — здорово смотреть на любимых девчонок, когда им так весело! Ну пусть посмеются! Взросший на том же сказочном материале, что и сестра, он с удовольствием подхватил эстафету. Про волка так про волка!

«…— Посыдившы трохи за кущами, Вовк знов до козэнят! Пидишов до двэрэй и затяг наитоншим голосом:

— Козэнятка, дытинятка…

Козэнята нэ впизналы Вовчого голосу и видимкнулы двэри. Вовк вбиг у хатину и кынувся на бидолашних… Усих пойив! Уцылило тилькы однэ козэня, и тэ в пичь сховалося. Прыходыть Коза до хатынки — а там пустка…»

Игорь развел руками и простодушно улыбнулся, глядя на бабу Нату.

Она сидела за столом великолепной Солохой. Сашка сделала обещанный макияж и прическу. Сразу стало ясно, что на «бабу» она совсем не похожа. Коричневый газовый шарф мягко вплетен в темную косу, короной уложенную на голове. Пестрый платок на плечах. Соболиные брови, матовое лицо…

Счастливый день! Баба Ната радовалась, что брат приехал именно сегодня, видит, какая сестра красивая, все к ней с уважением и любовью. Она переводила взгляд с Игорька на Сашку, с Сергея на Надю, понимая, что им хорошо, и благостно ощущала свою сопричастность…

«Щоб всигда так було!» — мечталось ей.

5

В конце мая — начале июня на Москву обрушилась жара, да такая рьяная и упорная, что скоро успела надоесть.

Баба Ната, не очень-то доверяя взбесившемуся климату, — вдруг закроется солнце облаками и тучами на все оставшееся лето?! — вытащила на балкон матрацы и подушки. Пусть проветрятся да прожарятся и потомятся. Долго потом солнцем пахнуть будут! Московские хозяйки то ли отвыкли от этой обязательной, на взгляд бабы Наты, процедуры, то ли никогда и не привыкали. А напрасно! Сон здоровый будет. Но что городские понимают в том, как надо дом вести?

Ох, бывало, школила ее мать! Еще маленькую, девчонку совсем, а учила и хату отмывать — блестеть должна, на постельное белье сил не жалеть — хрустело чтоб белизной и крахмалом, кастрюльки песком надраивать. Перевернет вверх дном и, если увидит следы копоти или недочищенной пригари, может и за косу дернуть.

К десяти годам она умела готовить почти то же, что и мать, а в двенадцать даже с тестом управлялась не хуже. Родители умерли давно, и выйди она замуж раньше Миколки, так и осталась бы главной хозяйкой в отчем доме. Но к чему гадать, как было бы, если?..

Жены Миколкиной она не полюбила — молодая, нахальная, горластая. Чтоб не рассориться из-за нее с братом, осталась тогда баба Ната в Москве с Сергеем и Надей. А вскоре у матери Сергея случился инсульт. Кому ухаживать? Сергей с Надей студентами были, да и не женаты еще, жили порознь. Она Миколку отправила домой, а сама, можно сказать, переселилась в больницу. Даже на свадьбу к брату не поехала. На Украину вернулась через год. Не удалось выходить матушку. Почти никаких улучшений после больницы не произошло — ни с постели не встала, ни речь не наладилась. Царствие ей небесное!

В отчем доме всем заправляла невестка, и Нате там было неуютно. Вот тогда она самую большую в своей жизни глупость сделала. Замуж вышла.

Появился в их краях парень непонятный. То ли гостил у соседей, то ли угол снимал. И повадки какие-то незнакомые. Не деревенские и не городские… Взял он, наверное, своей загадочностью. Кто непонятный — к тому всегда бабы тянутся. Вот и к соседу ее многие тянулись, но повезло дурам — Натка отбила. Расписались. В дом его привела. Думала свое положение упрочить: и сестра старшая, и муж при ней — все как у людей.

Но куда там! Вместо солидности и уважения — позор да насмешки.

…Пьяницей он оказался горьким. И блатным. В прошлом три года тюрьмы. Делать в доме ничегошеньки не умел, поскольку дома-то настоящего никогда не имел. Был бы еще ночью горячим, может, Натка и подержала бы около себя. Но и здесь неудача! Пропил, видно, свою силу мужскую. Миколкина жена услышала раз, как Натка мужа упрекает, что проку от него никакого ни днем, ни ночью. И поддела. Что ж, дескать, мужика себе такого нашла — ни кола ни двора? Змея! Но что скажешь? Права!

Натка выгнала его прочь. На другой день села писать Сергею с Надей — они были женаты уже два года. На Наткино письмо отозвались сразу, к себе пригласили. Она тогда думала — поживет у них немного, уймутся деревенские сплетники, потом вернется. Но вот как вышло!

А вскоре после ее приезда в Москву от Сергея ушла Надя, и оставить его одного Ната не могла — в таком он был горе. Попивать даже стал. Ох и намучилась она с ним! Ночи почти не спала. Боялась — он либо с собой что сотворит, либо дом сожжет со своим ночным курением. Подойдет она, бывало, к его комнате и прислушивается — жив ли. Один раз услышала — плачет. Извел себя. Худой стал, страшный.

Надюха вернулась через три месяца. Тоже не красавицей! А Натка так и осталась с ними. Потом Игорек родился, Сашка… Полюбила их, как родных детей, и заботилась, как о своих. На лето, когда маленькими были, к себе на Украину увозила, чтоб воздухом подышали, в море покупались.

Сейчас загуляли оба, а ни отца, ни матери нет рядом. Надя вчера звонила. Сказала, что в Москву собирается. Ната ей жаловаться на детей не стала, но, когда та спросила, много ли гуляют, честно ответила, что много.

…Они тоже понимали, что много, но отказать себе в удовольствии не могли. Сегодня Альбинка собрала всех на даче; Игорек вот-вот к отцу уезжает, сама Альбинка и Сашка с Глебом сдали утром экзамен по английскому. Можно и отдохнуть. После двух лет усиленных занятий с мгимовским преподавателем для нее и Глеба этот экзамен — просто ерунда! А вот Сашок, бедный, потел.

Сейчас, потея уже от жары, причем всей компанией, они лежали прямо на дощатом полу небольшой купальни, или «купалки», как говорили в «Архангельском», и обсуждали прошедший экзамен. Сашка получила трояк, что немудрено — не готовилась, во-первых, и, во-вторых, тема досталась… караул! «Ордена комсомола»!

— Троешница моя! — Глеб протянул руку и дотронулся до Сашкиной коленки. — Ты английский учи! Советская девушка должна владеть иноземными языками.

Ритм его речи, такой неспешный и осторожный, а также чуть небрежное прикосновение к ее телу сводили Сашку с ума. Она повернулась к нему лицом. Глеб загорал на спине, прикрыв глаза. Ей так хотелось поцеловать густые темные ресницы. Красивый какой! Кожа чистая, здоровая; отливает на солнце перламутром, как шкура молодого тюленя.

Глеб совсем недавно начал бриться, но волосы пробивались на груди не по-юношески густо, чем он втайне гордился. Если представлялась возможность расстегнуть верхние пуговицы рубашки — всегда расстегивал.

Опустить взгляд ниже плоского живота к выступающему бугорку плавок Сашка не смела. В общем, это было нелепо, так как то, что скрывалось под ними, она видела уже много раз. Правда, мельком. Смотреть ТУДА специально не мог заставить ее даже Глеб. Сашка так сильно смущалась, что однажды, когда он слишком настаивал, даже расплакалась.

— Все! Зажарился! — бессильно выдохнул Игорь и нырнул в речку.

Альбинка села на дощатые ступеньки и опустила ноги в воду. Элегантный темно-синий купальник плотно обхватывал фигурку двумя маленькими полосками. Бретельки, отделанные какими-то гранеными стекляшками, игриво сверкали на солнце.

— Тебе тоже такой купальник пойдет! — тихо сказал Глеб Сашке.

Да, пойдет. Но про покупки можно забыть… Сто пятьдесят рублей — все, что скопила, — отдала дяде Миколе. Остальные дал Глеб. Она честно просила в долг, но он даже обсуждать это не стал, заявив, что возвращать деньги не надо. Не без интереса перебирал содержимое «Крымской смеси», предложив сразу перепродать. Когда Сашка отказалась, он вручил ей двести рублей и сказал, что клад теперь будет общий. «Бусики себе сделаешь?» — посмеялась она тогда.

Вещи из клада совершенно околдовали ее. Дома, накинув на коробку какую-нибудь тряпку, чтобы не увидели ни Игорь, ни баба Ната, она шла в ванную. Там, закрывшись на замок, садилась на ящик для грязного белья и по очереди клала на ладошку то бусинку, то серьгу, то амфорку… Нет, так не пойдет. Это надо рассматривать под лампой, в лупу.

Придумав довольно глупый предлог, Сашка поставила задвижку на дверь своей комнаты. Склонившись над письменным столом и не боясь, что кто-то войдет, она засиживалась далеко за полночь, пытаясь очистить бусины от окислительной корки. Как это делается, она не знала и придумывала разные приспособления, фиксирующие волшебный шарик то в одном положении, то в другом. Подолгу рассматривала помятую серьгу, гладила пальчиком золотой щиток со следами голубой эмали и мечтала, что когда-нибудь сама сможет ее реставрировать.

…Глеб так и не убрал своей руки с ее коленки. Господи, какое же счастье, что он ее полюбил! — думала Сашка. Очень хочется ему нравиться! Почему она так мало обращала внимания на свою внешность, одежду? Вон даже купальника модного у нее нет — пришлось одолжить у Альбинки. Если б не дядя Микола со своим кладом, попросила бы ее купить в одежном спецраспределителе в ГУМе босоножки, сумку, а главное — пару комплектов белья. Остальное худо-бедно сама сошьет. Сейчас она не носит бюстгальтеров — делает вид, что стиль у нее такой. На самом деле просто надеть нечего! Не покупать же то убожество, что в магазинах продается.

Купить, купить… Сколько всего надо. Ужас! Хорошо хоть, что Глеб помогает ей зарабатывать. Находит заказчиков на акварельные портреты. Все признают, что получается здорово, а берет она всего по сорок рублей. Это немного. Профессиональный художник средней руки дерет по двести. Правда, за масло.

Игорь, отряхиваясь, вышел из воды, держа в руках кувшинку. Он приобнял свою Альбику — Такое имя ей придумал — и присел рядом на ступеньки:

— Не люблю я ваше пижонское «Архангельское», но надо признать — здесь красотища! Не знаю даже, когда лучше — зимой или летом…

Речка Цыганка неправдоподобно живописна. Небольшая, но полноводная и глубокая, она завораживает чистейшей прелестью. Маленькая купальня поставлена в самом широком месте, но и то кроны деревьев с противоположных берегов почти соприкасаются. Вверх и вниз по течению русло сужается, и извилистая речушка нет-нет да и спрячется под кружевным сводом, сплетенным из ивовых ветвей и ольшаника.

Месяц с небольшим — и тихая Цыганка зацветет, покроется зеленоватой ряской. Но пока чистая, с еле уловимой болотистой отдушкой вода манит своей свежестью, а редкие пятнышки кувшинок радуют глаз.

Альбинка очень любила Цыганку, хотя бомонд собирался на Десне. Там шумно, весело. Народ привлекает купание в большой реке, лодки, катера, водные лыжи, кафе…

— А знаете, нам сегодня есть нечего! — оторвавшись от созерцания реки, сообщила вдруг Альбинка. — Когда папа в командировке, у мамы каникулы. Нас она не ждала и на целый день в Москву укатила. А у официантки в среду выходной. Как приехали, я холодильник открыла, а там пустка! — Она засмеялась и нежно прильнула к плечу Игоря.

— Если есть из чего приготовить, буду у вас сегодня поваром, — сказал он. — Или пошли в совхоз «Воскресенское»! Купим яиц, сделаю омлет.

Альбинка смотрела на него с восторгом:

— Ты готовить умеешь? Ну это же класс! В морозилке полно продуктов. Ты чудо, Игорек! И — прелесть какой надежный!

Она, не стесняясь, обвила руками его шею и прижалась губами к щеке. Когда она так ласкалась, на Игоря словно столбняк нападал, и он замирал с дурацкой улыбкой на лице.

— Ну, собираемся тогда домой? — пришел он наконец в себя. — Все голодные, а продукты еще разморозить надо.

Игорь мягко отстранил Альбинку, поднялся со ступенек и пошел в кабинку, где оставил одежду.

— Эй! А тут кто-то дырочку провертел.

Из дощатой перегородки высунулся мизинец и несколько раз призывно согнулся. Альбинка поняла сигнал и зашла за Игорем в кабинку.

— Ну что, жить без меня не можешь? — кокетливо спросила она.

— Не могу! — ответил Игорь серьезно.

В кабинке замолчали, и Сашка с Глебом поняли, что там целуются…

— Саш, ты сегодня ночью не оставайся в доме. Скажи Татьяне Павловне, когда она приедет, что хочешь поспать на свежем воздухе, в беседке. А я буду тебя там ждать. Да?

Он сорвал пробившуюся из-под дощатого настила травинку и, зажав ее зубами, медленно повел вниз по Сашкиной шее к тоненькой перемычке купальника.

Ночь вместе! Сашка чуть не задохнулась от сладкого предвкушения.

— Да, — прошептала она. Губы приоткрылись и потянулись навстречу его губам…

Перед тем как всем подняться с нагретых досок купальни, случилось происшествие, в центре которого оказался Глеб. Он лежал на спине рядом с Сашкой, блаженно расслабившись и не ожидая от природы никаких подвохов. Вдруг огромная пузырчатокожая жаба, взявшаяся неизвестно откуда, тяжело прыгнула ему на грудь и замерла. Мерзкое ощущение от соприкосновения с живой, но холодной плотью лишило Глеба дара речи. Вытаращив глаза, боясь шелохнуться, он уставился на гадкое существо. Сашка в это время, закрыв косынкой лицо, дожаривалась в солнечных лучах.

Завизжала Альбинка. Увидев на Глебе гигантскую жабу, она едва не лишилась чувств. Жаба спрыгнула на дощатый пол и, оставляя на нем влажные отпечатки, поскакала в прибрежную осоку. Игорь решил, что это знак и не случайно из всей четверки жаба выбрала именно Глеба.

— Наверное, твоя жизнь будет ярче, чем у всех нас, — без зависти в голосе сказал он.

Жара совсем разморила, и на дачу брели медленно и молча.

— Приветствую вас! — Молодой человек в милицейской форме, который шел навстречу, приложил руку к козырьку фуражки и кивнул.

— Здравствуйте, — нестройно и устало ответила компания. Лишь Глеб, помахав рукой, сказал: «Привет!» А пройдя несколько шагов, пояснил: «Это Ромка, охранник».


В милицию Ромка Подшибякин попал случайно. Когда служба в армии уже подходила к концу, встал вопрос — что делать, чтобы не возвращаться в родной Валдай. Очень хотелось в Москву! Ну хоть как-то зацепиться!

Пораскинув мозгами, покумекав, что дает ему хорошая армейская характеристика и пусть не очень славное, но все же спортивное прошлое, он подал заявление в Управление охраны правительственных зданий и учреждений. Его взяли. А по окончании срока стажировки направили на курсы под Москвой. Повезло! И все же это ничто по сравнению с большим, настоящим везением, постигшим его по завершении учебы. С погонами старшего сержанта милиции Ромка попал в охрану «Архангельского».

За все это время ему ни разу не пришла в голову мысль съездить домой. Ничего хорошего он там не оставил. Без отвращения не мог вспоминать убогую квартирку в поселке городского типа. Грязную, заваленную каким-то тряпьем, с въевшимся запахом убогой жизни. Обрывки воспоминаний о материнской заботе и ласке относили его в самое раннее детство. А так, сколько помнил себя, она либо спала пьяным сном, либо развлекалась с каким-нибудь мужиком.

Ромка всегда хотел есть. Иной день, кроме тощего школьного завтрака, которым его кормили бесплатно, как малоимущего, ничего не жрал. Еду мать вообще не готовила. Да если б и готовила, хранить ее все равно было негде. Холодильник давно испортился, и Ромка приспособил его под свой шкафчик. Каким-то непостижимым образом в этом бардаке сохранился ключ от него, и только так можно было спрятать что-то от пьяной дуры и ее жуликоватых приятелей. Отца он не помнил и толковых объяснений от матери на сей счет не получал.

О том, что он некрасивый, Ромка Подшибякин узнал рано — по насмешкам ребят и девчонок. Он интуитивно чувствовал, что есть способы уравновесить эту несправедливость природы. О деньгах между тем думалось меньше всего. Мечталось о силе — настоящей, грубой, властной. Занялся боксом. Кое-что стало меняться: и держаться стал поувереннее, и ребята больше не задирались, по крайней мере поодиночке.

А с девками все никак! Хотелось хорошенькую, чистенькую и сама чтоб… Но нет! Как трахнул первый раз одну шалаву в спортзале на мате, так более приличного случая и не представлялось. Зимой пыхтел в подъездах, летом в лесу. Домой никого не водил — там самому противно было.

Перед армией очень понравилась ему одна девчонка. Влюбился, наверное. Красивая, опрятненькая такая, в музыкальную школу ходила… все — как хотел! Познакомился, ухаживать стал. Пиджак вельветовый за шестьдесят рублей достал. Три ночи вагоны разгружал, чтобы их заработать. Ромка провожал ее из музыкальной школы домой. Она особой радости не проявляла, но и не возражала. Говорили о жизни. Она рассказывала про учебу, про семью. Мать у нее была певицей. Даже на местном радио иногда выступала. Отец на стройке работал, прорабом.

Ромку весь этот мармелад про благополучных родителей абсолютно не интересовал, но надо же о чем-то говорить. Она и его расспрашивала: кто, да что, да сколько комнат… Он тогда сдуру и ляпал ей все как есть. В общем, однажды их встретил ее папаша; дочери велел домой идти, а ему по-мужски и честно сказал, чтобы отваливал, поскольку он, Ромка, дочке его не пара.

Он отвалил, но сильно переживал. Наверное, тогда и решил — после армии назад не вернется. Решил также — во что бы то ни стало заполучит он девку из благополучненьких. Все сделает, в лепешку разобьется, а заполучит. И вылезет из этого говна! Вылезет! Вылезет! Вылезет!

Постепенно идея «вылезания из говна» при помощи благополучной бабы, желательно жены, заняла в Ромкиной голове очень большое место, а с тех пор, как он появился в «Архангельском», вообще вытеснила остальные мысли.

Вот это сучки! — дивился Подшибякин, знакомясь с подлежащим охране объектом и наблюдая за его обитательницами. Шикарно одеты, держатся свободно, даже смех у них особенный. Холеные такие. Иногда теряешься — кто лучше, матери или дочки? Если бы не категорический приказ начальства «не таращить гляделки», служба нравилась бы ему еще больше.

Сутки на дежурстве, двое дома. Красота! И дом появился. Получил Ромка Подшибякин служебную площадь — комнату в общей квартире на проспекте Вернадского. Подарок судьбы, а не служба! Кто он теперь? Москвич, ёптать! Лимитный, но москвич. Знал, знал, что вылезет, и первый шаг уже сделан. Теперь бы благополучненькую заполучить, войти в ее круг. Не всю жизнь с лимитой общаться и обслуживающий персонал трахать! Сегодня пристроился к одной в оранжерее. Ничего, ему понравилось. Цветы кругом, ароматы… Только жарко очень.

Год в «Архангельском» прошел для Ромки с большой пользой. Нет, нет! Заводить знакомства с контингентом он там не мог. Пока, во всяком случае… Мало ли что! Терять такой объект, как «Архангельское», он не намерен. А вот места, где можно познакомиться с девушками из круга партийной элиты, сохраняя при этом свое инкогнито, разузнал.

Самые сливочные сливки могли появиться в двух поликлиниках: на Мичуринском проспекте и улице Грановского. Там лечится самый высший эшелон — члены Политбюро и ЦК, генсеки компартий союзных республик… и у многих есть дочки, внучки.

Ромка был уверен, что задурить башку молоденькой девке мог запросто. Главное — зацепить! Чтоб клюнула и на разговор «за жизнь» пошла. Он теперь стреляный воробей! О мамке-пьянчужке, конечно, молчит. Зачем девок пугать? Напротив, о матери говорит ласково, матушкой называет. Это создает хороший, добротный фон. Есть и беспроигрышная тема — социальная несправедливость. Эти дуры вместо того, чтобы наслаждаться благополучием, сразу виноватыми себя чувствуют, и управляться с ними уже легче.

Есть кое-какой опыт! Хотя до настоящего продолжительного знакомства с золотой рыбкой дело пока не дошло. Самые золотые из золотых оказались недосягаемы. Как ни исхитрялся Ромка, но просочиться сквозь ловушки многослойной охраны ему не удалось… «Да насрать на вас три кучи!» — рассудил Подшибякин, жалея, что потратил много времени на окучивание объектов. Впереди маячил новый.

С охранником, который стоял при входе в «Ударник» — спецкормушку в знаменитом Доме на набережной, — Подшибякин подружился легко. Блок «Явы», купленный в буфете «Архангельского», открыл желанную дверь. Ромка приезжал в «Ударник» в день дежурства знакомого деда и проводил там несколько часов. Завтра, в свой выходной, опять туда отправится. Как раз дедова смена. Посмотрим, посмотрим, как карта ляжет!

Он ездил в Дом на набережной уже два месяца. Ромкина физиономия так примелькалась, что некоторые жены ответработников стали принимать его за сотрудника спецзаведения. Приветливо здоровались, просили поднести до машины коробки, в которые упаковывались продукты, некоторые даже деньги давали — благодарили.

Он отточил свой глаз до невероятной остроты. Одного беглого взгляда было достаточно, чтобы определить статус обладателя коробки — шофер, жена, горничная, сын… О! Внимание… Дочь!

Как опытный коллекционер приглядывается к понравившейся вещице, оценивая возраст, внешний вид и прикидывая цену, так Подшибякин присматривался к своей жертве. Он клевал только на хорошеньких и молоденьких. Трюк знакомства был отработан до мелочей: когда девушка шла по залу по направлению к выходу, ее руки были обычно заняты коробкой и дамской сумочкой. Ромка подходил сзади, смело обхватывая талию девушки, прижимался к ней всем телом, нежно касался губами шеи и довольно громко и очень радостно произносил: «Привет! Ты почему здесь без мужа?»

Все это он проделывал мгновенно, но действия, казавшиеся со стороны такими спонтанными, были хорошо продуманы. Девушка не знала, как реагировать на молниеносное объятие, поскольку не представляла, кто стоит за спиной. С другой стороны, нежная агрессия мужчины могла настроить на весьма эротический лад, знал Ромка.

Он был в восторге от собственной придумки. Сколько раз, шагая по дорожкам «Архангельского», прокручивал в уме этот ловкий сценарий. Особое значение придавал первой фразе. Он заготовил их множество и на дежурстве, чтобы не скучать, примерял по очереди то одну, то другую: «Ты почему здесь одна? Привет!», «Привет! Ты куда пропала?», «Как всегда, элегантна. Привет!»… Иногда представлялась честная версия знакомства: «Здравствуйте! Можно вам впендюрить?» Мелко сотрясаясь от смеха, Ромка закрывал рот рукой и оглядывался по сторонам — не видит ли кто из контингента.

Нет! Все-таки упоминание о муже обязательно! Есть в этом и намек на его солидные дружеские связи, круг общения и одновременно на чистоту помыслов в отношении жен приятелей, некую мужскую солидарность. «Привет! Ты почему здесь без мужа?» Хорошо! Именно так!

Продуманная, казалось, до мелочей схема все же давала сбои. После произнесенной фразы недоразумение выяснялось. Ромка извинялся, смущенно улыбался и предлагал свою помощь. Но, как правило, во дворе «Ударника» девушку ждала «Волга», которая благополучно увозила ее в мир благополучненьких. Знакомства таяли, не успев набрать силу. Случались и неприятности. Один раз он получил сумкой по морде, другой — мамзель разоралась, как на базаре. Встречались и очень высокомерные. Бывало, что ему вручали коробку, он ловил такси, за которое, кстати, сам расплачивался, а потом на пороге квартиры ему говорили «спасибо» и закрывали дверь перед носом.

Последняя охота принесла результат. Непонятно, правда, кто на кого охотился. Она сама попросила его помочь. Сама заплатила за такси. Молча впустила в дом, разлила вино в два бокала. Они выпили, выкурили по сигарете, она спросила, есть ли у него презерватив… Когда он уходил, было такое чувство, что это она его трахнула. На продолжение знакомства не пошла, телефон не дала, даже как зовут не сказала. «Ненормальная какая-то!» — усмехнулся Ромка, вспомнив темпераментную красотку.

А вообще, красивей Альбинки Ульянской он никого не встречал! Вон идет со своей любимой Цыганки вместе с Глебом Большаковым и гостями. Что за девка! Так и съел бы…


Альбинка вытащила все содержимое морозилки и разложила на столе перед Игорем. Сбегала в маленькую тепличку, устроенную прямо на участке, принесла большой пучок зелени — лука, петрушки, салата, укропа.

— Имей в виду, мне помощник нужен! — предупредил он Альбинку, оглядывая набор продуктов. — Ты сможешь приготовить какой-нибудь соус?

Она тяжело вздохнула, наморщила лоб и отрицательно покачала головой.

— Но я научусь. Честное слово, научусь! — поспешно заверила она Игоря, завязывая на нем материн фартук…

Еду готовили долго. Мясо из морозилки неохотно оттаивало на солнце. Игорь с Альбиной тем временем обваливали в муке кусочки рыбы, на которых еще поблескивал лед, и обжаривали их в масле. Вдруг, будто по команде, бросали кухарить и принимались целоваться — горячо, ненасытно, начисто забыв о рыбе и обсыпая друг друга мукой.

Игорь, придавший обеду некую археологическую направленность, называя все блюда именами знаменитых скифских курганов, представил подгоревшее кушанье как «рыбу по-чертомлыкски с угольками»! Крабовый салат с переваренным Альбинкой рисом обозвал «куль-обской кашей с дарами моря». А вообще, идея скифского обеда пришла ему в голову, когда стал жарить свиные отбивные. Их оказалось пять штук. Скорей всего, именно «пятерка» да мысли о скорой экспедиции породили ассоциацию с группой скифских курганов в дельте Дона — «Пять братьев». Они стали известны на весь мир благодаря одному из них, в котором в пятидесятых годах было обнаружено богатейшее царское захоронение.

Под одобрительные возгласы Сашки и Глеба «пятибратные котлеты с кетчупом и зеленью» были внесены в столовую.

…Татьяна Павловна вернулась вечером и была очень довольна, что застала молодежь дома. Она терпеть не могла, когда Володя уезжал в командировки. Чувствовала себя тоскливо, одиноко и начинала придумывать разные дела, чтобы хоть как-то отвлекали.

Вот и сегодня сразу после завтрака отправилась в Москву. Сделала массаж лица в поликлинике на Мичуринском, заехала в парикмахерскую, в химчистку, в меховое ателье, потом в трикотажное. Интересно, что привезет Володька из Швеции? Она составила список нужных вещей. Муж не будет, конечно, по магазинам бегать, кому-нибудь поручит. Но что обязательно выберет сам — так это подарок дочери. Надо купить ей на окончание школы хорошую вещь. Ювелирку можно интересную. Ох, как пошли бы девочке серьги с яркими сапфирами! Ожерелье с крупными жемчужинами и золотым замочком тоже очень элегантно. Володька разберется. Вкус у него отличный, дочь наряжать любит.

Ну а жене? Танюхе своей? Неужели ничего не привезет? В списке, который она составила для мужа, нарочито умолчала о себе. Интересно, заметит ли это Володька. Если заметит, пусть ему будет стыдно! Перед отъездом так на нее накричал. Ужас!.. И транжирка она, и тряпичница, и мать никудышная… Запретил новые шубы заказывать, сказал, что у нее мозги мехом заросли! Накричал и ушел спать в другую комнату. Да! Еще сказал, что на работу идти надо. Никогда, никогда не был таким грубым!

Пускай, с шубами у нее действительно перебор. В этом он прав. Но в конце концов, меха — ее единственная слабость! Что на него нашло? Ладно, все образуется! Настроение, видать, плохое было. А может, неприятности. Ведь должность-то какая! Недавно первым зампредом Совмина стал. Завистников полно.

Остаток вечера Татьяна провела с молодежью. Они молодцы. Таким вкусным ужином накормили. Или с голодухи ей так показалось. Татьяна расчувствовалась и выставила им бутылку дорогущего французского шампанского. Пусть сегодня погуляют! Повод есть — экзамен сдали. Перед сном все вместе отправились на Цыганку. Дочь обожает ночные купания. Действительно, хорошо! Вроде освежает, а сон потом лучше. Жара-то стоит несусветная! Вон Сашка даже в беседку спать пошла. Игорю постелили в гостевой на первом этаже. Ну все, самой тоже пора спать! Скорей бы Володька возвращался.

Татьяна сладко зевнула и взглянула на часы. Полпервого! Ну, понятно, почему глаза закрываются. Они с мужем привыкли ложиться на полтора часа раньше. Зато встают в шесть утра. Не спеша завтракают, разговаривают за столом, а без четверти восемь машина за ним приезжает. Володя почти каждое утро перед работой в поликлинику заезжает на процедуры — то массаж, то бассейн. Заботится о здоровье! Его самодисциплина удивляет даже Татьяну. А она как-никак генеральская дочь, в суровой муштре воспитывалась, а слово «надо» вообще было главным в родительском доме. Она же по сравнению с мужем — чистая разгильдяйка. Располневшая фигура давно требует ограничения в еде. Не получается! А Володька ее не понимает. «Как это нельзя похудеть? Прекрати потреблять жиры и углеводы! Займись гимнастикой!» Она каждый день собирается, но столько соблазнов с их-то возможностями! Ладно. С завтрашнего дня начнет. Муж приедет, а она худенькая, почти как в девичестве, мечтала Татьяна, погружаясь в сон.

Вспомнилось, как познакомились… За ней ухаживал тогда его приятель. С ним-то она и пришла на вечеринку к Володе домой. Там гуляла шумная компания. Володя обхаживал какую-то девушку. С Татьяной же станцевал один танец, сказал, что она очень хорошо двигается, спросил, сама ли придумала фасон платья, и забыл о ней на весь вечер. Даже не смотрел в ее сторону.

Татьяну это задело. Тем более что хозяин дома ей очень понравился — красивый, веселый, вел себя просто, но уже тогда было понятно, что будет начальником. Татьяна потом часто спрашивала его, почему он не проявил к ней никакого интереса. Она уже привыкла к тому, что всегда, в любой компании была объектом мужского внимания. Красивая, стройная, очень модно одета. А он не смотрит даже… Тогда и решила — во что бы то ни стало будет этот парень с ней! Даже на хитрость пошла. Оставила под вешалкой в прихожей туфли, что принесла с собой. Белые такие, остроносые, на высокой шпильке.

Интересно устроена женская память! — думала Татьяна, засыпая. Сколько лет прошло, а помнит, какие на ней в тот вечер туфли были. Белая обувь, даже зимой, вообще входила в моду, и Татьяне по большому блату достали белые ботиночки — невысокие, с красивой шнуровкой, хорошенькие — прелесть! В них она и ушла домой, а на другой день за туфлями вернулась. Уже без приятеля, конечно… Чай пили с вареньем, в кухне… родители пришли… Володя пошел провожать… туфли снова забыла, по правде…

Альбинка вышла из своей комнаты. На цыпочках подошла к дверям родительской спальни. Услышала ровное материнское дыхание и тихо, чтобы не возмутилась ненароком какая-нибудь вредная половица, стала спускаться на первый этаж. На полпути вдруг остановилась, осторожно ступая, вернулась к себе, взяла со столика флакон «Клима» и, растерев в руках благовонную каплю, как гребнем расчесала пальцами золотистую гриву…

— Альбика, я так ждал, что ты придешь. — Отодвинувшись на самый край кровати, Игорь бережно укладывал ее рядом с собой. — Ты меня любишь?

Альбинка обхватила руками его голову и сладко поцеловала в самое ухо.

— Очень! А ты меня?

— Я?! На всю жизнь. Я хочу подвиг какой-нибудь для тебя совершить. Спасти тебя, защитить. Ты меня не разлюбишь?

— Никогда. Я тоже на всю жизнь.

— Скучать буду зверски. Я теперь до конца лета не увижу тебя. Дай тобой полюбуюсь. — Он откинул одеяло, и Альбинка сразу смущенно поджала коленки. — Ну что ты, глупая, меня стесняешься! Я тебя запомнить хочу… буду засыпать в палатке, сегодняшнюю ночь вспоминать и Альбику свою представлять — всю-всю. До чего же ты красивая… — Он нежно касался ее рукой, зарывался лицом в золотистые волосы, целовал шелковую кожу, с наслаждением вдыхал запах тела. — Ты земляничной полянкой пахнешь, солнышком и еще чем-то фантастическим. Какое счастье, что ты меня любишь…

— Я тебя обожаю. — Альбинка зажмурилась и счастливо улыбнулась.

* * *

Именно эту ночь у Альбинки на даче уже в лагере вспоминал Игорь. Как и обещал ей. Румын, с которым они делили палатку, даже обижался на Игоря за его неразговорчивость, пока до него не дошло.

— Ты, Игоряшка, наверное, девушку любимую в Москве оставил. Как это я сразу не сообразил? Что значит — годы не те!

Румын шутил. Годы у него были самые те. Только-только исполнилось тридцать. День рождения в лагере справляли. Ели ароматнейший, вкуснейший шашлык. Игорь как раз в тот день приехал, но к шашлыку опоздал — долго ждал местный автобус от Николаева до хутора со смешным названием Драный, потом попутку ловил и в лагере появился лишь поздно вечером.

С Румыном, несмотря на разницу в возрасте, они подружились. Игорь много рассказывал ему про Альбинку, наверное, поднадоел даже. Румын в свою очередь тоже делился переживаниями, связанными с женским полом. Рассказал и историю любви со своей бывшей женой — до сих пор любимой им женщиной. Но семейная жизнь не сложилась!

Румын никогда не жил в достатке. Видно, судьба такая. Она же наоборот! Поздняя дочка известного скульптора, который понаделал памятников «самому человечному человеку» почти для всех союзных республик, вообще не знала финансовых проблем. Материальное неравенство очень скоро рвануло непримиримым противоречием абсолютно во всем и превратило жизнь в войну. Именно войной с изнуряющими ежедневными битвами Румын и стращал Игоря, поскольку счел обстоятельства их личной жизни если не одинаковыми, то очень похожими.

Но то ли стращал нестрашно, то ли Игорь не боялся, только не захотел он съезжать от Румына, даже когда уехала мама и отец позвал к себе.

Надя собралась в Москву через пару недель после приезда Игоря. Сергей Матвеевич по ее совету перебрался в частный сектор. Она сама присмотрела для мужа чистенькую глинобитную мазанку километрах в полутора от лагеря. Съемное жилье, если поблизости вообще кто-то живет, начальнику экспедиции полагается, а расходы официально включаются в смету.

Но одно дело начальнику, другое — его сыну. Игорь не хотел пользоваться отцовскими привилегиями, да и приятельские отношения с Румыном сыграли не последнюю роль в его нежелании оставить палатку. Он смотрел на Румына с большой симпатией и доверием, которые только усиливались на фоне сердечного расположения к нему Сергея Матвеевича.

Была у Румына одна странность, можно сказать, бзик — неимоверная, патологическая брезгливость, которая заставляла его в ужасе отворачиваться от чихнувшего или не садиться на скамейки и стулья в общественных местах. Толпа, скученность, не позволяющие окружить себя некой санитарной зоной, были для него настоящей пыткой. По этой причине Румын ненавидел метро, а наземным транспортом пользовался в исключительных случаях, и то не в часы пик. В основном ходил пешком, превращаясь постепенно в марафонца и покрывая в течение дня какие-то нереальные для современного человека расстояния.

Особым ритуалом было мытье рук. Румын обрабатывал их только со щеткой, безжалостно втирая в кожу пену дешевого полухозяйственного мыла. При возможности еще и водкой дезинфицировал, распространяя такой ядреный спиртовой аромат, что хоть закусывай! Пересушенная раздраженная кожа мстила незаживающими трещинками, болезненной краснотой и непрекращающимся зудом…

Игорь, наблюдая антисептические причуды Румына, даже удивлялся, что тот полюбил археологию. Действительно полюбил и, копаясь в земле, начисто забывал о микробах.

Румын жалел, что Игорю не довелось увидеть курган в полный рост — он застал только невысокую насыпь гигантского основания. Раскопки великолепного четырнадцатиметрового красавца велись уже второй год, и в этом сезоне их предстояло закончить. Работали с утра до вечера, без выходных, и Игорь сильно уставал с непривычки. Болели руки, шея; ломило спину, но в награду ему очень скоро довелось испытать пьянящую радость первой археологической удачи. Снимая слой грунта, он наткнулся на остатки строительных носилок, забытых здесь при возведении насыпи. Дерево почти истлело, а железные детали сохранились неплохо. Находка зарядила его необычайным энтузиазмом и надеждой, которые росли с каждым днем по мере приближения к погребальным камерам.

Каждый курган уникален! Каждый хранит тайну чьей-то жизни. И смерти. Какая это была жизнь, кто оплакивал эту смерть — не узнать никогда. До поры до времени не знаешь даже, сколько в кургане погребений, к какой эпохе они относятся и что разрушила лопата кладоискателей. Почти до окончания экспедиции археолог томится неизвестностью. Что принесут раскопки самой могилы — яркие находки или досадное разочарование? С покаянным чувством перед теми, чей прах тревожит, и ответственностью культурного человека перед потомками, он осознает печальный факт — раскопки кургана есть в конечном счете его полное уничтожение…

Ведутся раскопки по давно отработанной системе: через центр кургана проходит нетронутая полоса земли — «бровка», по обе стороны от которой пласт за пластом срезается насыпь. Бровка убирается в последнюю очередь и требует постоянного и пристального внимания археолога.

Слой бежево-желтого цвета в бровке показался в прошлом году, когда основная часть насыпи была уже снесена. Это материковая почва, выброшенная в древности при рытье могилы. Появление светлого слоя означает, что захоронение совсем близко и наступает новый этап раскопок. Собственно, он наступил еще в прошлом сезоне, и бульдозер сразу сменила лопата. В нынешнем — работают преимущественно мелкими, почти ювелирными инструментами — ножами, мастерками, щеточками, скальпелями…

Когда насыпь полностью сняли, стала ясна общая картина погребений. На зачищенной поверхности четко проступили границы могильных шахт — одной центральной и двух боковых. Завтра начнется разборка перекрытий боковой восточной. Наступал самый ответственный и интригующий момент раскопок, и это определяло настроение всех участников экспедиции. Даже конец рабочего дня не принес обычной для этого часа веселой суеты и разноголосого гама. Лагерь притих. Лишь транзистор хрипло вещал из чьей-то палатки о предстоящей московской Олимпиаде.

В воздухе словно растворилось напряженное ожидание… Завтра… Завтра…

Часть вторая

В проем юрты, не затянутый войлоком, была видна зеленая степь — далеко-далеко, до самого горизонта, где она сливается с небом, чистым и голубым. Около юрты, не выпуская из виду темный проем входа, пасся конь — высокий, огненно-рыжий царский любимец.

— Борисфен, — тихо, почти одними губами позвал из юрты царь.

Чуткий конь поднял голову, посмотрел в сторону хозяина и ласково повел ушами. Иданфирс, так звали царя, вдруг с грустью подумал, что если его убьют в этом походе, то вместе с ним под курганом похоронят и Борисфена — любимого солнечного красавца.

С толстой конопляной полстины царь взял чашу с вином и отпил глоток. Не выпуская ее из рук, стал рассматривать со всех сторон: позолоченная снаружи и изнутри, с толстым золотым ободом по краю и слегка отогнутыми ручками-кольцами. Он привык к этой чаше и всегда возил с собой — гордое воспоминание о первой победе! Иданфирсу было четырнадцать лет, когда его стрела впервые поразила неприятеля. Согласно скифскому обычаю он сам обезглавил врага, выпил его теплой крови, а из черепа царские мастера сработали эту чашу. Чем дольше смотрел на нее скифский царь, тем сильнее хотелось сделать такую же из черепа персидского царя Дария!

Он так крепко сжал ручку-кольцо, что побелели пальцы…

Вести о том, что Дарий с огромным войском переправился через многорыбный Боспор[3], покорил племена Фракии и остановился станом на берегу Истра[4], дошли до Скифии. Захватнической цели своего похода Дарий не скрывал. Даже установил по пути мраморные столбы с наглыми надписями: прибыл, мол, походом на скифов самый доблестный из всех людей — Дарий, царь персов и всего азиатского материка… Фракийские племена подчинились Дарию без боя. Только геты, самые храбрые и честные среди них, оказали сопротивление, но были смяты персами.

Вспомнив отважных и наивных гетов, Иданфирс не мог сдержать улыбки. Это племя считает себя бессмертным. Они, мол, не умирают, а переходят жить в блаженную обитель к богу Салмоксису. Если жизнь в обители им не понравится, геты могут без всяких препятствий вернуться назад. Они так почитают своего Салмоксиса, что защищают его даже во время грозы, пуская стрелы в сверкающую молнию. А между тем в Скифии доподлинно знают — никакой он не бог, а обычный человек! Незнатного происхождения, был рабом у известного эллинского мудреца Пифагора, возомнил себя таким же великим мыслителем и захотел славы. Став свободным, разбогател и вернулся на родину к глуповатым гетам. Общался с горожанами, устраивал для них изысканные угощения и рассказывал о блаженной обители. А тайком от всех строил себе подземные покои, куда вскоре и уединился на три года. Его оплакивали, как умершего, и всей душой по нему тосковали. На четвертый год, однако, Салмоксис вновь явился гетам, и те уверовали в его учение.

…Как только Иданфирс узнал, что Дарий построил мост через Истр и вот-вот начнет переправу, он приказал отправить кибитки с женщинами и детьми в глубь степей и созвал совет царей окрестных племен. Иданфирс не предполагал даже, что большинство царей проявят такое скудоумие! Как ни убеждал их в коварстве Дария — покорит Скифию и соседей не оставит в покое, только объединившись можно противостоять персам, — лишь немногие пошли на союз со скифами.

Среди них племя будинов; но Иданфирс сомневался, будет ли от них толк в бою. Живут по эллинскому образцу. Почитают бога Диониса, время от времени впадают в вакхическое исступление… А союзу с савроматами рад! Смелые, воинственные. Женаты на амазонках, не уступающих в искусстве конных лучников своим мужьям. Вместе промышляют охотой и грабежом. Многие амазонки даже лишают себя правой груди, чтобы ловчее было держать лук!

Царь племени невров отказался от союза со скифами. Иданфирс усмехнулся. Считает себя колдуном и прорицателем, а неприятностей, связанных со своим отказом, не видит. Молва утверждает, будто каждый невр на несколько дней в году превращается в волка. Может, они и надеются на то, что все невры на время похода Дария в волков превратятся и разбегутся по степи?

Не удалось договориться с дикими андрофагами, единственным племенем людоедов в скифском окружении! Дикари есть дикари.

От изнеженных агафирсов он и не ждал согласия. Эти — вообще не воины! Заняты поиском блаженной жизни, где нет ни войны, ни зависти. Даже с женщинами сходятся сообща, чтобы не враждовать между собой.

Пусть их красавицы станут добычей жадных персидских псов! Пусть! Только тогда, наверное, и поймут: мужчины не только ласкают своих жен, но и защищают.

Иданфирс в который раз перебирал в памяти все этапы военного похода.

Сражаться с огромной армией Дария в открытом бою было совершенно невозможно. Как ни велико воинство Иданфирса — силы все же неравны. Сколько скифов воюют против персов, Иданфирс не знал. Помнил только — когда-то царь Ариант пожелал узнать численность скифских воинов и приказал каждому принести по одному наконечнику стрелы. Тому, кто ослушается, пригрозил смертью. Скифы принесли столько медных наконечников, что из них был сооружен громадный котел толщиной в ладонь — памятник царской любознательности. Медный гигант поместили в приток Гипаниса[5], и вода, попадая в котел, изливалась уже непригодной для питья от примесей меди. Котел поделил течение Гипаниса на верхнее — сладкое и нижнее — горькое…

Иданфирс вышел из юрты и оглядел широкий простор степи. Он все-таки заставил Дария подчиниться своему замыслу! В погоне за скифами персы все глубже врезались в степи, но находили засыпанные источники и сожженные конские пастбища. Похоже, Дарий еще не осознал, что его армия может и не выбраться из этих степей…

Война затягивалась. Срок, отпущенный самим Дарием для скифского похода, перевалил за половину. Ионянам, стерегущим по его приказу переправу через Истр, он оставил свой ремень, завязав на нем шестьдесят узлов. Велел развязывать по одному в день, и, если время, указанное ремнем-календарем, истечет, а Дарий не вернется, мост следовало разрушить. Ему тогда даже в голову не приходило, что скифский поход может закончиться поражением, а переправа — пригодиться для спешного отступления.

Дарий ощущал тревогу и очень жалел, что ограничил скифскую кампанию двумя месяцами. Время шло. Открытого боя скифы избегали, а его армии, уставшей от лишений и безумной гонки по степи, еще предстоял обратный путь.

Иданфирс чувствовал, что Дарий дрогнул, но, чтобы превратить его тревогу в панику, послал к персидскому царю всадника с «дарами» и посланием: «Желаешь с нами сражаться — найди могилы наших отцов и попробуй разрушить их! Я так сказал!»

Задумавшись, он не заметил, как подошел конь и стал тереться мордой о его плечо. Иданфирс ласково похлопал ладонью по крепкой шее. У Колаксая, первого скифского царя, согласно преданию, был такой же солнечный конь огненно-рыжей масти. И звали его также — Борисфен. В честь великой скифской реки[6].

Иданфирс мысленно обратился к предкам. Как никогда ему нужны их мудрость, опыт и помощь. Сейчас ОН в ответе за Скифию и не имеет права на ошибку. Трудно принимать решения, определяющие участь целого народа! Уверенность и твердость, с которой он отдавал приказы, передавалась всей армии, настраивала скифов на боевой лад, и они не догадывались, какие сомнения терзают царя. Верную ли он выбрал тактику в этой «блуждающей» войне? Не напрасно ли избегает сражения? Что, если неправильно найден момент для символического подношения персидскому царю? Тяжелое бремя — ответственность!..

Прибыл вестник и доложил Иданфирсу обстановку в стане противника. Персы быстро разгадали тайный смысл полученных «даров»: птица, мышь, лягушка и стрелы означали, что они погибнут от этих стрел, если не улетят в небо, как птицы, не зароются в землю, как мыши, и не ускачут в болото, как лягушки…

Лагерь персов переживал большие трудности. Вода ценилась как золото, и постоянно мучившая жажда делала воинов безумцами. В небогатой лесами степи приготовление пищи для огромной армии становилось невозможным. Скифы-то давно приноровились и могли обходиться без дров и котлов. Вместо дерева в кострах горели кости убитых животных, а мясо варилось в их же желудках, подвешенных над огнем. Персы о такой ловкости и мечтать не могли!

Дарий принял решение прекратить скифский поход! Но если о начале кампании он заявлял очень громко, то отступление к истринской переправе начал глубокой ночью, очень тихо и даже тайно. Чтобы сбить скифов с толку и оторваться от них хотя бы на несколько часов пути, создал видимость дышащей жизнью ночной стоянки: мычали оставленные на привязи мулы, горели огни, слабо переговаривались между собой больные и немощные, которых Дарий обманул и оставил на растерзание скифам. Он спешил и двигался быстро. Очень быстро. Дарий бежал. Скифский поход был окончен!

Узнав, что лагерь неприятеля пуст, Иданфирс начал преследование отступающей армии. Страх погибнуть от скифских стрел придал персам столько свежих сил, что они летели, сметая все на своем пути. Иданфирс позаботился о том, чтобы путь этот пролегал через земли «отказников» — тех, кто не захотел заключить со скифами союз против персов два месяца назад. Вытоптанные пастбища, пепелища и тучи персидских стрел обрушились на них скифской местью.

…Иданфирс лежал на траве, разглядывая звезды на черном ночном небе. Он так любил эту траву, и это небо, и эту жизнь! Сейчас ему казалось, что даже войну любил. Благодаря ей понял, как дорого ему все то, что так отчаянно он защищал.

С неба улыбался небесный олень. Иданфирс любил его тоже и с детства помнил рассказ матери о небесном покровителе Скифии. Согласно преданию, днем олень жил среди северных гор в стране неистового холода и летающего пуха, а ночью взбирался на самую высокую вершину и созвездием Большого Оленя появлялся на небосклоне.

— Скажи, Олень, я хорошо защищал свою Скифию? — спросил царь, всматриваясь в ночь.

Сначала вспыхнула одна звезда, потом замигала другая, и вскоре все семь звезд Большого Оленя засверкали таким ослепительным небесным сиянием, что Иданфирс зажмурился и радостно засмеялся.

1

Огромная могильная яма центрального захоронения уходила в глубь материка метра на четыре и была полностью заполнена землей, нанесенной за долгие века грунтовыми водами. Как и предполагал Зимин, могила оказалась разграбленной.

К ней вели три подземных хода, или, как говорят археологи, «подземные мины». Все три начинались у основания кургана — два с северной стороны, один с южной — и постепенно углублялись до уровня погребения. Только материковый нетронутый грунт, в отличие от насыпи, мог обеспечить относительную безопасность копателя. Если два лаза рылись явно наугад, то третий — южный, самый древний, был кратчайшим путем к захоронению. Грабители хорошо представляли расположение могильной ямы. Настолько хорошо, что возникала догадка об их непосредственном участии как в похоронах, так и в сооружении кургана. Эти люди собственными глазами видели блестящую добычу и знали, за чем охотились.

Примерно до девятнадцатого века, может, чуть ранее охота шла только за золотом. Погребальные предметы из керамики, меди, бронзы стали похищать уже потом, когда появился спрос на антиквариат.

То, что центральная могила ограблена подчистую и даже в боковых нишах не нашли ни одного предмета погребальной утвари, свидетельствовало о неоднократных набегах на усыпальницу в разные эпохи. Зимин, конечно, огорчился, что его предположение оправдалось, но не удивился. Ленинградские коллеги из Эрмитажа, которые должны были заниматься разысканиями, видимо, тоже не очень-то рассчитывали на сенсационные находки — иначе не отдали бы курган в чужие руки. Но своих в тот год не хватало.

Огромные территории курганных памятников, попавшие в зоны строительства плотин, дорог, искусственных морей, требовали срочного расследования в связи с предстоящим уничтожением.

К так называемым «новостроечным» относились раскопки и близ хутора Драный — курган перекрывал русло Ингулецкого оросительного канала, сооружение которого подходило к концу. Заканчивались в этом году и раскопки.

Второй сезон Зимин работал как приглашенный археолог. «Открытый лист», дающий право на археологические исследования, был выдан не ему, а сотруднику Эрмитажа. Зимина это не смущало. Для него, как для ученого, преданного археологии, эти организационные штучки значения не имели. Хотя обидно, конечно, что написать статью по добытым материалам он не сможет. Да какая разница, в конце концов, чья фамилия будет значиться в научной публикации! Он безмерно благодарен своему товарищу из Эрмитажа за возможность копать такого исполина…

В центральной могиле не нашли ничего, кроме беспорядочно разбросанных костей скелета. Привлек внимание позвонок, в котором застрял наконечник стрелы. Он, видимо, и принес смерть какому-то скифскому царю. Зимин не сомневался, что захоронение царское. Много тому подтверждений, но прежде всего — высота кургана. Это огромный труд многих людей и признак истинно царской почести. Есть, правда, отступление от скифского погребального обряда: в боковой нише нашли скелет лишь одного коня, что совсем нехарактерно для царского захоронения. Никогда прежде Зимин не встречал такого нарушения скифских традиций. Может быть, это последнее распоряжение умирающего царя — похоронить рядом с ним только самого любимого… Все может быть! Теперь никогда не узнаешь. Зимин проникся вдруг сердечным, искренним расположением к хозяину кургана, решив, что симпатичный, видно, был мужик этот царь…

Вскоре Зимин испытал чувство истинного удовлетворения, увидев, как судьба наказала древних похитителей царского золота. Раскапывая грабительский лаз, обнаружили скелет человека. По расположению костей в грунте понятно, что жуткую свою смерть он встретил внезапно — скорее всего, его засыпало землей, когда грабители возвращались назад по прорытому ими коридору. «Так тебе и надо! Пес!» — в сердцах сказал Игорь.

Отец с интересом наблюдал за сыном. Сергею Матвеевичу даже показалось, что тот забыл свою Альбику — настолько увлекли раскопки кургана.

Однако, рассуждал Зимин, если «пес», как назвал грабителя Игорь, шел по направлению от могилы, то должен был нести в руках какую-то добычу! Стали аккуратно расчищать грунт вокруг кучки костей и наткнулись на первую находку — костяную чашу с остатками позолоты как снаружи, так и изнутри; необычной пологой формы, с толстым золотым ободом по краю и слегка отогнутыми ручками-кольцами.

Затаив дыхание, не обращая внимания на палящее солнце, все столпились вокруг Зимина, который держал на ладони варварскую миску. То, что она сработана из человеческого черепа, Зимин понял сразу. Так естественно потерявшая позолоту в местах, где ее касались губы, чаша наводила на мысль о тщетности усилий ученого перед лицом древности. Сколько ее ни изучай, никогда не постичь мироощущение человека другой эпохи! О чем, интересно, думал скифский царь, когда брал в руки эту чашу? Поил ли из нее своего ребенка?..

Зимин представил, как малыш пьет молоко из человеческого черепа и играет со скальпом врага, наматывая его волосы на ручонку… Картинка вполне реальная и, возможно, даже умиляла древнего скифа, если такое чувство было ему знакомо. Если… если… если…

Убрав находку в ящик, продолжили раскопку грабительского лаза и вскоре нашли россыпь небольших золотых пластиночек, так называемых «бляшек», которыми скифы расшивали праздничную одежду. Ткань давно истлела, нитки, которыми они пришивались, тоже, и десятки бляшек, с оттиснутыми на них изображениями зверей, в замечательной сохранности лежали в земле. Лоси, пантеры, олени, львы… динамичные, выразительные, рельефные. Встречались фигурки зверей с повернутой назад головой — излюбленный мотив в искусстве скифов Северного Причерноморья.

Уже перед заходом солнца в той же грабительской мине был найден сосуд, поставивший Зимина, археолога со стажем, в тупик. Золотая четырехручная ваза на подставке весила больше килограмма, но поражала маленькими для своего веса размерами — поместилась бы на мужской ладони. Аналогов ей нет ни в одном раскопанном кургане. Кверху сосуд сужался, а крутой бок украшала тонкая гравировка фриза со сценами охоты.

Ваза была необыкновенно хороша! Даже на глаз она казалась тяжелой, а визуальное сопоставление веса, размеров и довольно странных цельных ручек в количестве явно чрезмерном делало ее неуклюжесть абсолютно совершенной. Но откуда взялись эти четыре ручки? Что это за традиция такая? Скифская? Заимствованная? У кого? Нужно подумать… Сосуд имел серьезные повреждения: одна из ручек сильно помята; в верхней части от самого края до начала фриза — глубокая трещина.

Зимин понимал, что находка станет сенсацией, но далеко не всех волнует ее историческая и культурная ценность. Золото есть золото! Самых стойких вводило оно в искушение…

Собрав за ужином всех членов экспедиции, Зимин строго-настрого запретил болтать о золотых изделиях, найденных в кургане. Если слух о находках выйдет за пределы лагеря, среди местного населения и рабочих-мелиораторов начнется настоящая золотая лихорадка! Только полное соблюдение тайны о результате раскопок может гарантировать безопасность. Иначе… иначе за одну золотую вазу весом в кило с лишним могут и убить. «Да, да. Придут и убьют! — спокойно предупредил Зимин. — Бывало такое в истории археологии!»

Кроме того, он распорядился охранять ночью еще не вскрытые могилы. Знал, что ответственность за ценности, которая лежит полностью на нем, теперь лишит его сна. Скорее, скорее закончить раскопки и увезти в Москву драгоценные находки. Пусть полюбуются московские коллеги, прежде чем отправят ящики в Эрмитаж!..

Вскрытие боковой западной могилы никаких находок не дало. Ограблена она была полностью. Захоронение это, более позднее, чем центральное, не уходило на большую глубину, а плиты, сдвинутые грабителями, открыли доступ кислороду. В могиле истлело все, даже кости.

Воры не стали делать подкоп. Они просто нашли вход в дромос — коридор, ведущий внутрь кургана, разобрали каменный заклад из известняковых плит и прошли тем же путем, каким продвигалась похоронная процессия. На обратном пути и было потеряно зеркало. Лишь по этому единственному сохранившемуся из всей погребальной утвари предмету можно судить о том, что здесь была похоронена женщина — царица.

В древности зеркала делали из металла, лицевая сторона которого тщательно шлифовалась и полировалась до зеркального блеска. Находка в дромосе представляла собой массивный серебряный диск с толстой золотой обкладкой в виде жгута по самому краю окружности. Золотой жгут щедро украшали вставки красного янтаря, почти не тронутые окислительной коркой. Сильно поврежденной окислением оказалась длинная серебряная ручка с золотым шариком на конце. Позолота на обратной стороне диска достаточно сохранилась, чтобы разобрать рисунок, выполненный тонкой точечной гравировкой: Одиссей узнает переодетого в женское платье Ахилла — главного героя Троянской войны.

Зимин даже затаил дыхание, чтобы не спугнуть невозможную, нестерпимую красоту, сотворенную древним мастером…

К тому, что курган полон сюрпризов, Зимин приготовился после первой же находки, но никак не ожидал, что сюрпризы посыпятся как из рога изобилия!

Боковое восточное захоронение оказалось могилой ребенка лет шести-восьми, похороненного со всей пышностью царского погребального обряда — правда, не в отдельной усыпальнице, а рядом с отцом и матерью. С первого взгляда было понятно, что могила не ограблена. «Все на месте. Порядочек полный», — как в лихорадке шептал сам себе Зимин. Но самое поразительное то, что плотно пригнанные друг к другу известняковые плиты, с промазанными глиной швами, не пропускали грунтовые воды и в могильной яме вообще не оказалось земли!

Такого Зимину видеть еще не доводилось. На желтоватом известняковом полу когда-то стоял деревянный саркофаг, ныне истлевший совершенно и слоем пыли покрывавший косточки детского скелета. В изголовье саркофага стояли три миниатюрных сосуда для питья, инкрустированные полосками золота.

Игральные кости в детских захоронениях Зимин встречал. Были они и здесь — лежали в полуистлевшем кожаном футлярчике. Но что он видел впервые — золотые игрушки! Фигурки оленя, пантеры и лошадки на колесиках так беспредельно хороши и так трогательно стерегли покой маленького хозяина, что на глаза навертывались слезы.

Когда очистили скелет малолетнего царевича от пыли истлевшего саркофага, он оказался усыпан золотыми бляшками — все, что осталось от парадной одежды. Шейные позвонки обвивало золотое украшение — гривна, — сделанное из множества тонких переплетенных проволочек. На безымянном пальчике золотой перстенек…

В боковой нише захоронены убитые слуги, все умершие неестественной смертью. Об этом говорила ужасная картина расположения скелетов в боковой нише: вывернутые руки, раскинутые ноги, судорожно сжатые пальцы. Очевидно, их бросили в могилу еще живыми, и агония продолжалась в уже замурованном склепе.

Из могильной ямы можно было спуститься еще в одно помещение, где находилась разная хозяйственная' утварь: кувшины, котлы для напутственной пищи, в которых лежали кости животных, крюк, ажурная жаровня.

Лагерь находился под впечатлением от находок. Такой археологической удачи больше не будет никогда! Это понимали все. Экспедиция в общем-то завершилась, хотя курган еще предстоит дообследовать и раскопать на снос. Сергей Матвеевич ужасно устал. Отпустив Надю домой, что сделал в нарушение правил, он взвалил на себя ее работу. Он неплохо с этой работой справлялся, но отнимала она много сил и уйму времени. Все материалы придется передавать в Эрмитаж. Он очень старался не подвести товарища и в лучшем виде сделать зарисовки и планы.

Как он жалел, что такие сенсационные находки случились без Нади! Он знал, она ужасно расстроится, и очень хорошо ее понимал. С другой стороны, Надю в последние годы стали одолевать сомнения в правильности того, что они делают. Археологи изучают жизнь скифов по погребальным памятникам, и разрушать курганы, или, как говорит Надя, «тревожить могилы», их удел. Но поскольку она стала воспринимать это как грех, может, и хорошо, что не видела «пальчика» с перстенечком и игрушечек в изголовье… Ему тоже на какой-то миг стало не по себе.

Но жизнь есть жизнь! Сегодня решили отпраздновать успех экспедиции — купить вина, горилки, ужин заменить шашлыком. Хотят люди веселья. Пусть погуляют! Главное — не болтали бы о находках.

Солнце последними косыми лучами освещало лагерь. Так непривычно было видеть горящий костер в это время суток, когда еще не стемнело. Это мужчины нажигали угли для шашлыка. Кастрюли с мясом, в связи с неожиданностью праздника, поставили куда потеплее, ближе к огню, чтобы мариновалось быстрее, ускоренным способом. Женщины колдовали над чем-то сообща, сидя за длинным обеденным столом и оживленно переговариваясь. В сторонке, готовясь к неожиданному празднику, две девушки мыли голову, поливая друг друга из высокого кувшина и весело повизгивая.

Румын ворошил короткие сухие поленья отобранной у Игоря палкой, многозначительно молчал, то и дело поглядывая на заходящее солнце. Игорь, чуть ошалевший от пережитых за день волнений, пытался расшевелить и разговорить его. Румын только вздыхал. Наконец, еще раз вскинув голову к небу, спросил:

— Игоряшка, ты очень жракать-то хочешь?

— Шашлычка бы поел с удовольствием. Ты как?

Потянув Игоря в сторону, Румын заговорил горячо и быстро:

— Ты помнишь, что Сергей Матвеевич хотел центральное захоронение дообследовать? Представляешь, сколько там народу будет? Мы и не увидим толком ничего! Давай сейчас вдвоем туда спустимся! Ты, Игоряшка, и я! Только ты и я! — словно в горячке бормотал Румын. — Мы ж ничего плохого не делаем, Игоряшка! Возьмем фонарики, мастерки, обстучим там все стеночки. Вдруг нишу найдем, пока они шашлык кушать будут…

Игорь растерянно смотрел на Румына. С одной стороны, ужасно интересно и соблазнительно спуститься в камеру, когда рядом никого нет. С другой… как отец к этому отнесется? Может, не надо этого делать? Есть какие-то но, просто ни Румын, ни он сам этого сейчас не видят…

— Игоряшка! Мы с тобой когда-нибудь внукам рассказывать будем, как это… как с фонариком и мастерком… А вдруг тайник найдем? Ты же книжки читаешь! Сам знаешь, бывает такое в древних захоронениях. Ну как? Давай?

— Давай! — решился Игорь. — Ну что, в самом деле, плохого… а вдруг правда найдем…

Могильную яму прикрыли по распоряжению Зимина рубероидом, и, чтобы спуститься туда, пришлось завернуть его с одного края. Минут тридцать-сорок солнечный свет позволял кое-как ориентироваться в той части камеры, куда он проникал. Было нестерпимо жарко и душно. Обливаясь потом, Румын и Игорь простукивали рукояткой мастерка стены камеры, надеясь по звуку определить полость, если она там была, но стены молчали. За известковыми плитами был однородный грунт.

Первым не выдержал Румын:

— Слушай, Игоряшка! У меня уже в ушах стучит. Жарища какая! Это я не учел. Ну его к черту, этот тайник! Вылезаем?

Но Игорь вошел во вкус. К тому же отказываться от задуманного не в его характере. Он упрямый.

— Нет, Пашка. Так не пойдет! Жарко? Давай вылезем наверх, передохнем немного — и назад. Было из-за чего от шашлыка-то отказываться!

В боковой нише, куда они проникли после десятиминутного перерыва, жара лютовала еще сильнее и дышалось действительно тяжело. Держа фонарик в одной руке, мастерок в другой, они обходили камеру, простукивая каждую плиточку от пола до высоты вытянутой руки.

В какой-то момент Игорь увидел себя и Румына со стороны: в полной темноте два чудика в предобморочном состоянии… с мастерками в руках… Стоп! Или послышалось? Нет. Звук явно другой. Румын, которого Игорь сразу же позвал, подтвердил — другой! Направив фонарики на звучащую другой нотой часть стены, они стали изучать швы между плитами. Углом мастерка Румын хотел провести вдоль жгутика шва, но мастерок, как в масло, вошел в рыхлую, превратившуюся в труху глину. Румын отдернул руку и осветил фонариком лицо Игоря.

— Там что-то есть, — сказал он шепотом.

— Слушай, давай пометим плитку и оставим до завтра! — несмело предложил Игорь.

— Ага! Теперь ты в кусты! Ну хотя бы пару плиток вынем! Понятно будет — есть там тайник или нет.

— А если есть?

— Если есть — сразу Сергею Матвеевичу скажем…

Вынуть известковую плитку оказалось несложно. В то время как Румын вычищал сухую глину, Игорь поддерживал готовый выпасть кусок известняка, который легко подался наружу, и Игорь с трепетом принял его на руки, словно новорожденного. Вслед за отвалившейся плиткой выпала рукоять меча с остатком изъеденного коррозией лезвия.

Тайник!! Это все-таки тайник! Направленные в таинственную нишу лучи двух фонариков не оставляли никаких сомнений. В нише горизонтальными рядами лежали какие-то предметы, густо пересыпанные землей. Судя по плотности слоев, в нише рухнул свод, придавив все, что там находилось.

Не сговариваясь, Румын и Игорь осветили циферблаты наручных часов и переглянулись. Без четверти десять. Только сейчас Игорь понял — не нужно им было раскрывать этот тайник. Как теперь быть? Оставить его в таком виде нельзя. Значит, немедленно нужно приступать к расчистке ниши! И это на ночь глядя! В полной темноте!

— Да. Похоже, Паш, мы с тобой не правы.

В лагерь возвращались молча, с жадностью наполняя легкие прохладным воздухом. Игорь прижимал к груди обломок меча и думал о том, как сказать отцу…

Веселье у костра было в полном разгаре. Видимо, рассказывали что-то очень смешное, так как хохотали дружно и в полный голос. Народ постарше, среди них отец, собрался чуть поодаль. По громким голосам и усиленной жестикуляции было ясно, что выпили изрядно. Увидев сына, Зимин радостно просиял и протянул к нему руки:

— Сынок, ну куда ж ты запропастился? Я тревожиться стал. Увел, думаю, моего Игорька этот черт!

Последние слова относились к Румыну, который виноватой тенью маячил позади Игоря, бросая на Сергея Матвеевича боязливые взгляды.

— Пап, мне поговорить с тобой надо…


Тайник расчищали впятером до трех часов ночи. Свод потайной ниши давно рухнул, придавив ценности тяжелой массой земли и известняка. Две большие серебряные чаши с широким фризом и серебряный сосуд для вина оказались на самом дне и поэтому были сильно помяты. Не повезло и золотой амфоре — сплющенные бока, от края до горлышка рваный разлом. А вот ее содержимое — перстни, браслеты, тяжелые гривны — не пострадало вообще.

«Ах!» — не удержался Зимин, взяв в руки массивную бляху, которая служила когда-то украшением кожаного щита. Золотой олень с трудом умещался на ладони. Узкая морда с трепетными ноздрями вскинута вверх, длинная шея напряжена, роскошные ветвистые рога стелются вдоль спины. Поджатые стройные ноги сложены естественно и грациозно, что придает всей фигуре животного трогательную живую хрупкость.

Забыв про удушающую жару, отзывавшуюся сумасшедшей тахикардией, Сергей Матвеевич долго держал оленя в руках, не в силах отвести от него глаз. Но рассмотреть содержимое тайника как следует в ту ночь не пришлось. Уставшие, измученные духотой, все думали только о том, как бы выбраться из склепа наружу.

Очистить нишу до конца не удалось. Землю выгребали, а она все равно сыпалась откуда-то сверху. В том, что крупные предметы из тайника взяты, Зимин не сомневался, а мелкие могли остаться, но искать их ночью тяжело, да и вряд ли имело смысл. Завтра утром, со свежими силами…

Игоря и Румына оставили сторожить тайник. Находки тем временем, чтобы не будоражить спящий лагерь, перенесли в их палатку, где Зимин вместе с помощниками решил дождаться утра. Несмотря на одолевавшую дремоту, спать Зимин запретил. Ценности-то немыслимые! Самые знаменитые музеи мира поспорили бы за право их приобрести. Господи! Нервотрепка какая! Игорек, Игорек… На кой черт он туда полез! И Румына сбил с толку. Глупое какое мальчишество!

Зимину вдруг стало жаль сына. Кто знает, что было у него на уме, когда решил тайник искать? Может, помочь отцу хотел, а последствий-то не предвидел. Теперь переживает парень. Зимин вздохнул и решил, что завтра обязательно все уладит.

Как только рассвело, скифские ценности убрали в ящик экспедиционной машины, и, пока лагерь просыпался, Зимин отправился к кургану. Сторожей он нашел мирно спящими на траве и даже слегка похрапывающими, несмотря на набирающее силу солнце.

Одного взгляда на курган было достаточно, чтобы понять — там побывали чужие. Рубероид, которым прикрыли могилу, был небрежно сдвинут в сторону, а доски, положенные сверху для надежности, отброшены метра на три. Со смутной надеждой на то, что ошибся, Зимин спустился в камеру. Пол засыпан землей, а боковая ниша, в которой нашли тайник, вообще выглядела неузнаваемо: тайник полностью очищен от земли — сегодня ночью он от этого отказался — и множество разных по высоте холмиков возвышалось на полу, словно кто-то пытался делать куличики из пересушенного грунта. Видимо, догадался Зимин, землю просеивали в поисках мелких предметов. А уж нашли что-нибудь или нет — теперь не узнать.

На раскопках побывали грабители! То ли ночное движение у могилы привлекло чье-то внимание, то ли проболтался кто… Но оставаться в лагере после случившегося нельзя.

Все. Началась золотая лихорадка! Именно этого Зимин боялся больше всего. Надо срочно уезжать. Сегодня же.

Прикинув все возможные варианты, Зимин выбрал железную дорогу. Пойдет прямо к начальнику вокзала. Если нормальный мужик — должен помочь. Археологи в этих краях частые гости, и относятся к ним всегда с уважением. А если не поможет, выход один — звонить Ульянскому. До Москвы бы добраться, а находки и потом в Эрмитаж переправить можно. В попутчики Зимин взял Игоря и Румына. Как ни сердился на них, все равно — свои…

Надежду уехать ближайшим поездом пришлось оставить, как только добрались до вокзала. Судя по равнодушным лицам людей, полулежащих на облезлых лавках в зале ожидания, они давно смирились с туманно-неопределенной перспективой возвращения домой. Лишь нахальные москвичи осаждали окошко кассы, совали туда орущих детей, причем не всегда своих, громко ругались и потрясали удостоверениями.

Начальник вокзала, к которому прорвался Зимин, разводил руками, уверял, что все билеты проданы и не может он ни с того ни с сего отбирать их у граждан, даже если этого потребуют в ЦК КПСС.

То ли лукавил, то ли просто врал путеец, но после вмешательства Ульянского, с которым Зимину, к счастью, удалось связаться, места на ближайший поезд все же нашлись.

Сергей Матвеевич позвонил домой. Трубку взяла Надя и ужасно разволновалась, узнав, что муж и сын возвращаются раньше срока. Но когда он сказал, чтобы к поезду подъехала институтская машина, поскольку они едут с грузом, Надя поняла, в чем дело, и спросила: «Сенсационным?»

«Сразу сообразила! Умница моя!» — умилился Зимин.

Сейчас, когда все постепенно устраивалось, он мог позволить себе немного расслабиться и помечтать о жене. Очень не хватало ее все это время! Они ведь всегда вместе, и как же ему хорошо и спокойно рядом с Надей! Оказавшись без жены, Сергей Матвеевич особенно остро осознал нерушимую сердечную привязанность к ней как великое счастье.

Очень соскучился! Поэтому, когда за окном поплыл перрон Курского вокзала и он увидел Надю, от радости застучало в висках… Память удержала убежавшую картинку перрона: в толпе встречающих — Сашка, Альбинка, Глеб и Надя рядом с каким-то долговязым хмырем…

Его словно кипятком ошпарило. Да это Плинтус! Точно! Плинтус. Сколько лет не виделись, но он его узнал. И Надя какая-то чужая, растерянная. Именно растерянная. Господи!. Неужели этот подлец до сих пор что-то для нее значит? Сразу вспомнил ее воспаленное, осунувшееся лицо, сухие глаза, когда собирала свои вещи, чтобы уйти к нему. Словно не в себе была. Как в тумане. Руки дрожали. Но глаза… С болью и отчаянием в душе он признавался сам себе: никогда, никогда раньше не видел у нее таких глаз. В них застыла темная звериная жажда спаривания, и ради того, чтобы ее утолить, она готова была на все. Ему казалось тогда, что от нее даже запах исходит какой-то животный. И это тоже знак ТОМУ, сопернику его, что хочет, хочет…

Ее не было три месяца. Зимин думал — умрет, не выживет. Никак не мог отделаться от преследующего видения их совокупления: ТОТ брал ее грубо, нагло, по-хозяйски… а ей нравилось, нравилось…

Может быть, его видение было не так далеко от истины. ТОТ посмел ее ударить! Скотина, сволочь пакостная! Зимин не знал, что там произошло; они никогда потом не говорили об этом, но вернулась тогда Надя с синяками на лице и руках…

Что ему надо? Зачем он здесь?

Поезд остановился. Водитель институтской машины вместе с Глебом сразу вошел в вагон помочь нести ящики. Зимин нарочно затягивал выход на перрон. Все надеялся, уйдет куда-нибудь Плинтус.

— Не знаешь, что там Тусуев делает? — равнодушно спросил он Глеба.

— Этот блондин облезлый? Не знаю. Мы его на вокзале встретили. Кстати, Игорь, гляди в оба! Он с сыном приехал. Довольно наглый тип и с Альбинки глаз не сводит.

«Блондин облезлый», — с удовольствием повторил Сергей Матвеевич и хорошо, с отеческой теплотой посмотрел на Глеба. Чутье подсказало Глебу, что уничижительное замечание в адрес незнакомца будет приятно Сергею Матвеевичу. Отчего ж не уважить старика! И ведь попал в точку. Не подвело чутье.

…А Плинтус даже не думал уходить и вообще держал себя достаточно свободно. Зная, что Зимин не подаст руки, не подал и свою, но сына ему представил:

— Познакомься. Это мой Митька.

— Дмитрий, — протянул тот руку Зимину, и Сергей Матвеевич ощутил крепкое, энергичное пожатие.

Высокий, широкоплечий, светловолосый — он был очень похож на отца. И Глеб прав — Дмитрий буквально впился глазами в Альбинку. «Как и папаша — норовит взять чужое!» — негодовал Сергей Матвеевич. Невооруженным глазом видно, что это девушка Игоря…

Это действительно было ясно с первого взгляда. Альбинка сияла и готова была броситься Игорю на шею, а он лишь скромно поцеловал ее в щеку, давая понять, что не место…

— Любишь? — прошептала она.

— Люблю. Очень соскучился.

— Игорек? Ты почему тихий какой-то? Что-нибудь случилось?

— Я потом тебе все расскажу. А «тихий», как ты говоришь, потому, что отца подвел. Думаю, очень сильно, — взволнованно на ухо Альбинке сказал Игорь.

Гневно сверкнув глазами в сторону Тусуева-младшего, он взял ее за плечи и демонстративно развернул спиной к наглому парню.

2

Ульянский сидел за огромным письменным столом из карельской березы и думал, зачем он так рано приехал на работу. Ни помощник, ни секретарь еще не пришли. Наверное, впервые за то время, что занимал этот кабинет, его открывал для него дежурный. Но он даже рад неожиданному одиночеству. Только сейчас понял — именно к этому и стремился, когда уже в машине по дороге из «Архангельского» поменял вдруг свои планы и вместо поликлиники на Мичуринском велел шоферу ехать на Делегатскую.

В будущем году российское правительство переезжает отсюда. Новое здание на Краснопресненской набережной почти готово. Не нравился ему этот белый мастодонт с флагом! Ни в макете не нравился, ни в постройке! А с Делегатской уезжать жалко. Хорошо здесь, уютно, тихо и даже в самую ужасную жару прохладно.

Ульянский снял пиджак, ослабил узел галстука и потянулся к телефону. Взял трубку, подержал в руке, но набирать номер не стал и опустил на рычаг. Потом снова поднял и зачем-то положил на зеленое сукно стола.

Звонить или не звонить? «Ну реши уж что-нибудь, жертва адюльтера!» — с усмешкой сам себе вслух произнес Владимир Иванович.

Усмешка, впрочем, получилась невеселой. Растерянность, в которую, как в вату, полтора месяца тому назад погрузился Ульянский и до сих пор в ней пребывает, раздражала, даже пугала и очень мешала работать.

Работа, работа, работа!.. Перекос какой-то произошел. Отними у него эту работу — и что останется? Пшик! Дырка от бублика! А ведь могут, могут отнять! И что тогда? Это только в некрологах пишут, что Родина никогда не забудет… Еще как забудет! Но сначала даст пинком под зад, и улетишь послом в какой-нибудь Сенегал! А чувства, страсти, дружба, любовь — все, что положил на алтарь своей работы?.. Он даже не влюблялся по-настоящему! Привязанность и нежность к Татьяне пришли уже потом, после свадьбы. Она оказалась хорошей женой — верной, преданной, несварливой. В доме всегда был порядок и покой, а он очень ценил это.

Татьяна прошла суровую школу воспитания в отчем доме. Кто думает, что генеральские дочки обязательно должны быть избалованными куклами, сильно заблуждается! Строгая дисциплина, постоянная оглядка на отца, беспрекословный авторитет главы семьи делают из них прекрасных жен.

Танька к тому же была хорошенькой. Он сразу глаз положил на нее и довольно умело вызвал ее интерес к себе. За ней ухаживал тогда его знакомый из ЦК комсомола. Это тоже сыграло роль в том, что он решил приударить за Татьяной, — захотелось по носу щелкнуть комсомольца, чтоб не выпендривался.

Ульянский вообразил Татьяну и ту вечеринку у него дома, где они познакомились. Красивая, одета нарядно и дорого — все ребята хвосты перед ней распушили. Многие знали вдобавок, что генеральская дочка. Ульянский тогда всех перехитрил и толпу поклонников своей персоной пополнять не стал. Станцевал с ней «прижимной» танец, сделал пару запоминающихся комплиментов и словно забыл на весь оставшийся вечер. Он видел, как это задело Татьяну, и в то, что в прихожей пакет с туфлями оставила якобы случайно, до сих пор не верит. Ему трудно лапшу на уши навесить! Просто придумала предлог для следующей встречи…

Всякая влюбленность, даже самая безумная, говорят, проходит, но пусть бы хоть в памяти осталась! С Татьяной ему не довелось пережить ни бурной страсти, ни любовной лихорадки. Он уже было смирился с тем, что обделила его жизнь. Если бы не Антонина! Антоша…

А он отказывался от командировки в Швецию! Работы было невпроворот, и на две недели отключаться от дел не хотелось. И главное — никакого предчувствия! Сердце ничего не подсказало. Не екнуло оно, даже когда в его кабинет вошла высокая миловидная брюнетка лет тридцати пяти — с прической «хвостиком», в немодных узеньких очках на худом лице, лишенном косметики. Как потом оказалось, пудрой и тушью для ресниц она все же пользовалась. «Эта переводчица могла бы на официальную встречу не брюки, а юбчонку какую надеть!» — недовольно отметил тогда Ульянский.

…Все остальное он отмечал уже с удовольствием: красивые руки, умна, приятный голос, очень хороша в постели. Он уж и не думал, что способен на такие подвиги. Никогда не хотел женщину так сильно, как Антошу! Ночи напролет занимался с ней любовью, но ему все было мало. Словно с ума сошел. Чем меньше оставалось дней до возвращения в Москву, тем сильнее мучил вопрос — как включить Антошу в свою московскую жизнь и надо ли это делать вообще. В глубине души Ульянский допускал, что дела, привычный образ жизни подействуют на него отрезвляюще. И ждал этого, и страшился. С Антошей он ощущал себя стопроцентным мужиком. Жалко, если это уйдет!

В Москве устраивать с ней любовные свидания оказалось очень непросто. Пару раз приезжал к ней в Строгино. Она занимала крохотную однокомнатную квартирку в гигантском, похожем на айсберг, недостроенном доме с неработающими лифтами. Больше чем на пару часов он вырваться не мог, и все это время служебная «чайка» ждала у подъезда, вызывая нездоровый ажиотаж местного населения. На прошлой неделе он приехал к ней в субботу с ночевкой. Татьяне сказал, что уезжает на рыбалку с мужским коллективом. Дабы пресечь лишние расспросы, говорил резко, недовольным тоном, жаловался на чертову работу, требующую дружеских контактов с нужными людьми, и даже матом выругался для пущей убедительности.

Идею провести с Антошей week end Ульянский рассматривал как некий эксперимент из серии «клин клином». Вспомнил, как в совсем молодом возрасте выпил с приятелем целую бутылку вермута, который очень любил, но с тех пор даже запаха его не переносит… Наивный расчет на то, что концентрация Антошиных ласк на единицу времени превысит допустимый предел и сведет его вожделение на нет, не оправдался… Он не звонил ей четыре дня, но чувствовал, что долго не продержится.

— Доброе утро, Владимир Иванович! Зимин просит соединить с вами. Можно? Или вы по городскому говорите?

«Селекторный» голос секретарши так неожиданно и гулко ворвался в утреннюю тишину кабинета, что Ульянский вздрогнул. Трубка все это время лежала на столе, и он, спохватившись, опустил ее на рычаг.

— Доброе утро. Соедините… Привет, Сережа! Знаю от Татьяны, что ты вернулся в Москву. Какие новости? Рассказывай!.. Повидаться, говоришь? Можно. Давай-ка, старик, вместе пообедаем. Здесь, у меня. Жду тебя… — Ульянский заглянул в свой ежедневник, — в четырнадцать ноль-ноль. Не опаздывай! Без четверти три у меня совещание, — сразу ограничил время встречи Ульянский, — да и борщ твой остынет. Рад буду увидеть тебя. Жду. Добро.


От метро «Маяковская» Зимин шел пешком. Давно у него не было такого хорошего, да не просто хорошего, а замечательного, даже торжественного настроения. Широкой и размашистой походкой он шагал по Садовому кольцу в сторону Делегатской. Легкий ветерок потрепывал полы старомодного коричневого пиджака, ладно подогнанного по фигуре самим временем, и откидывал назад синий в желтую полоску галстук. Верхняя пуговица серой рубашки была впервые использована по назначению, отчего воротник непривычно сильно сжал шею, заставляя Зимина время от времени задирать к небу подбородок в надежде освободиться. Пуговица оказалась единственной помехой в решительном безразличии Сергея Матвеевича к одежде, и он в конце концов расстегнул ее.

Ульянский не мог сдержать улыбки, когда увидел Зимина на пороге своего кабинета. Нелепое сочетание цветов, почти пляжные открытые сандалии, из которых выглядывали дешевые хлопчатобумажные носки, и галстук, явно позаимствованный у кого-то из институтских по случаю «государственного» визита в Совмин, показались вдруг щемяще трогательными. Ульянский сердечно обнял друга и от нахлынувшей мгновенно искренней радости почувствовал, как к глазам подступают слезы.

— Очень рад тебя видеть, Сергей! Ты ведь, по сути, мой единственный друг!

Он слегка надавил рукой на книжный стеллаж, и первоисточники плавно поплыли вперед, открывая вход в довольно большую комнату, обставленную с домашним уютом. На столе стояли простые, но аппетитного вида закуски: салат из помидоров-огурцов, селедка, присыпанная тертым желтком, пара фаршированных перцев, тарелочка с несколькими сортами хлеба и бутылка боржоми.

— Давай сразу за стол. Ты ведь, судя по галстуку, с работы, — добродушно поддел Зимина Ульянский.

— Как ты догадался, Владимир Иванович? — В голосе Сергея Матвеевича послышалось восхищение, смешанное с мистическим ужасом. — Я действительно одолжил… — Он помусолил пальцами кончик галстука.

— Слушай! — перебил его Ульянский, разливая по бокалам минералку. — Брось ты эти церемонии! Ну какой я тебе Иванович! Говори, с каким делом пожаловал и как видишь мое участие.

Мысль обратиться к Ульянскому возникла у Зимина вчера, когда в институте немного поутихли шумные поздравления коллег и ажиотаж, связанный с курганными находками. Зимин впервые рассмотрел их по-настоящему и с грустью подумал, что пылиться скифским сокровищам в запасниках Эрмитажа лет десять, пятнадцать, а то и двадцать, прежде чем они станут частью экспозиции музея. Находки требуют реставрации — бережной, тончайшей, — дорогостоящей. Такие проекты надо бы финансировать не скупясь! Это культурное событие мирового масштаба, головокружительная перекличка времени и красоты!

С Ульянским посоветоваться? Все-таки он историк и понимает значение таких находок. Вдруг поможет деньги найти для Эрмитажа? Специально на реставрацию скифских шедевров!

Возможность воспользоваться для этой цели личными связями Зимина воодушевила и директора Института археологии. Из его кабинета Сергей Матвеевич звонил Ульянскому сегодня утром и пообещал, что сразу после разговора с ним вернется на работу и расскажет о встрече.

Зимин очень надеялся на участие Ульянского. Был в этой надежде и личный мотив. Если получится раздобыть деньги на реставрацию — это хоть как-то компенсирует его промах в организации раскопок. В том, что там побывали грабители, виноват не сын. Виноват он — Сергей Матвеевич Зимин. ЕМУ доверили! На ЕГО многолетний опыт в проведении раскопок рассчитывал эрмитажный коллега! Вероятность того, что в тайнике оставались какие-то ценности, очень мала, но все-таки есть.

…Ульянский слушал Зимина внимательно, задавал толковые вопросы. Взглянул на часы:

— Нам пора закругляться, Сергей. У меня скоро совещание. Я все понял и скажу сразу — в успехе не уверен. Не мой, понимаешь, вопрос, и пробивать его мне несподручно. Но завтра утром я еду на заседание Большого Совмина. Союзного, — пояснил он. — Попробую их убедить. Люди соберутся умные, культурные… в основном, — хмыкнул Ульянский. Видимо, представил тех, кто остался за гранью его характеристики. — Но имей в виду, все, что связано с финансированием, решается очень туго!

Ульянский тяжело вздохнул и задумался.

— Хотя… тут можно сыграть на романтическом флере проблемы — скифы, археология, золото… Золотишко-то им показать надо! Чтоб глаза загорелись! Знаешь, возвращайся давай в институт, отбери со своим директором несколько самых интересных вещиц, не очень объемных — так чтоб в портфель мой поместились, а я сейчас договорюсь с фельдъегерской службой. Приедут, заберут, доставят мне под расписку, а завтра после заседания отвезут обратно. И пусть не сомневается твой директор в наших фельдах! Все будет в полном порядке! Ух, потрясем Совмин! — хохотнул он.

Ульянский представил, как эффектно будет выглядеть на завтрашнем заседании — с бесценным золотом скифов, спрятанным в обычном кожаном портфеле, и довольно улыбнулся. Он почти уже не сомневался, что толк из их с Зиминым затеи выйдет…

3

Золотая четырехручная ваза, зеркало на длинной ручке с шариком на конце, золотые игрушки: олень, пантера, лошадка на колесиках и массивная золотая бляха в форме оленя — лежали на письменном столе в кабинете Ульянского. «Красота какая!» — шептал он, бережно складывая ценности в сейф. Потом вдруг вспомнил, что на заседание в Большой Совмин поедет из «Архангельского», не заезжая на работу, и начал перекладывать их в портфель. «Антоше бы показать! — подумал он, любуясь роскошным оленем. — Да и Татьяне было бы интересно. И вечером будет о чем поговорить». Последнее время их беседа нельзя сказать, чтоб журчала.

…Татьяне действительно было интересно, и, пока Владимир Иванович ужинал, она восторженно разглядывала скифские сокровища, сидя за большим столом напротив мужа. Ульянский с аппетитом ел капустные котлеты со сметаной, рассказывая о встрече с Зиминым. Потом приврал немного. Сказал, что надо бы оставить ценности в сейфе, но привез вот на дачу ради нее. Татьяна благодарно взглянула на мужа — так тронута была его вниманием.

Он давно ее этим не баловал. Вообще замкнулся как-то. Говорили неохотно, и все больше о ерунде: что на ужин подать, какой костюм приготовить. Перед сном садился к телевизору, смотрел новости. Как началась Олимпиада — не отрываясь подряд смотрел все спортивные репортажи и ложился спать. Мужского интереса к ней не проявлял, а она боялась настаивать.

«Может, неприятности какие на работе?» — в который раз думала она, но с расспросами не приставала. Терпеливо ждала, когда все само собой уладится. Мысль о том, что у мужа появилась другая женщина, конечно, приходила ей в голову, но она гнала ее, как маловероятную и неприятную.

Был момент — ужасно рассердилась на мужа, но сдержалась и промолчала. «Терпение — броня семьи!» — любила повторять мать Татьяны. Из Швеции Володя понавез сущей ерунды! В список, видимо, вообще не заглядывал! Схватил первое, что попало под руку, только бы отделаться от ее поручений. Рубашку купил себе дурацкую какую-то, как будто он не член правительства, а хиппи блаженный. Единственная достойная вещь конечно же для дочери — длинная замшевая юбка медового цвета. Все остальное она сложила в комод на подарки знакомым.

Сейчас, видя оживленное лицо мужа, слушая его комментарии по поводу каждой вещицы, что брала в руки, Татьяна переживала большую радость. Она немного даже преувеличивала свой интерес, что-то переспрашивала, покачивала головой, задавала вопросы.

— Володь, а про сюжет рисунка на зеркале тебе Зимин рассказал или ты сам так думаешь?

— Про сюжет, действительно, он рассказал. Я вряд ли бы догадался, но греческую легенду-то помню. Все же истфак закончил. Не думай, что я серый валенок!

Татьяна звонко засмеялась и всплеснула руками:

— Неужели помнишь? Какая же у тебя память фантастическая! Расскажи!

— Если что и подзабыл — то самую малость, — не без гордости заявил Ульянский. — Ахилл был обречен пасть на Троянской войне. Желая спасти сына, мать Ахилла, забыл, как зовут, спрятала его на острове, где правил царь Ликомед. Ахилл, переодетый в женское платье, рос там вместе с дочерьми царя. Но Одиссею было известно пророчество о том, что Троя не может быть взята без юного Ахилла, и он отправился разыскивать его. Появился Одиссей при дворе царя Ликомеда под видом купца. Разложив перед царскими дочерьми женские украшения, он положил рядом оружие. Затем Одиссей протрубил в боевой рог, и рука Ахилла непроизвольно метнулась к мечу. Все! Парень рассекречен! Затем попал на войну, где и погиб от стрелы Париса. Стрела поразила беднягу в единственное уязвимое место — пятку, — уже шутливо закончил рассказ Ульянский.

Татьяна очень внимательно слушала. От ее оживленности не осталось и следа.

— Володь, какой жуткий смысл у этой легенды! — взволнованно сказала она. — От судьбы не уйти.

В голосе жены Ульянский услышал мучительно-тоскливую тревогу и вдруг пожалел, что привез скифское золото домой.


Утром зарядил дождь — мелкий и нудный. Такой обычно льет целый день без остановки. Ульянский любил такую погоду и всегда ощущал необычайный прилив сил. Свежий, подтянутый, чисто выбритый, он стоял у окна в ожидании машины, смотрел на мокрый лес и не знал, что ангел-хранитель уже расправил над ним свои крылышки.

Ульянский немного нервничал перед предстоящим совещанием, и это тоже бодрило. Он взглянул на часы и нахмурился.

— Татьяна! — крикнул куда-то в глубину дачи. — Позвони Михаилу в машину! Я из-за него в Совмин опоздаю. Где его черти носят!

Михаил — молодой смышленый малый — уже два года работал шофером у Ульянского, но в любимчиках ходил у Татьяны. Она ценила его за услужливость, корректность, доброе, природой данное остроумие и проявляла о нем сердечную заботу.

Раздраженный окрик мужа настиг Татьяну в кухне, куда она побежала за трехлитровой банкой свежего абрикосового варенья, сваренного собственноручно. Угощать Михаила домашней стряпней вошло у нее в привычку.

Хлопнула входная дверь, и она услышала испуганный Мишкин голос:

— Извините, Владимир Иванович, опоздал на четыре минуты. Колесо пришлось менять на дороге, а там дождь.

Войдя в прихожую, Татьяна улыбнулась при виде сконфуженной фигуры Михаила. Он смущенно-виновато утаптывал пол, не зная, куда девать перепачканные грязью руки.

— А если там будет снег, вообще на работу не придешь? Выезжать надо раньше! — строго сказал Ульянский, добавив уже мягче: — Пойди умойся! Чумазый, как поросенок. Меня с тобой в Кремль не пустят.

— Миша, и банку потом возьми! — ласково вмешалась Татьяна, ставя угощение на столик. — Варенье мое попробуешь.

Ульянский рассмеялся:

— Куда ему столько варенья! Он что — Карлсон?

Уже подходя к машине, скомандовал:

— Ставь давай свою банку вперед — в багажнике-то колесо грязное.

Удобно расположившись сзади, Ульянский разложил откидное сиденье, положил на него ноги и, достав из портфеля какие-то бумаги, погрузился в чтение. Но сосредоточиться так и не смог.

Дождь разошелся и валил с неба тяжелыми частыми каплями, которые разбивались о лобовое стекло, оставляя на нем дрожащие нервные дорожки.

— Включи-ка приемник, Михаил. Музыку найди какую-нибудь.

— Легкую или тяжелую, Владимир Иванович?

— Среднюю.

Михаил засмеялся, потянулся к приемнику и начал шарить по эфиру. Бодрящая мелодия марша, которую певец вытягивал в лирическую песню, ворвалась в машину. «Я люблю-ю-ю тебя, жи-и-и-знь…»

— Миш! А откуда у тебя эта рубашка?

Владимир Иванович только сейчас заметил, что свой промокший пиджак шофер повесил на крючок и сидел за рулем в голубой рубашке, смутно знакомой Ульянскому.

— Так это ж ваша, Владимир Иванович! — откликнулся Михаил. — Мне ее Татьяна Павловна отдала. Сказала, что села после стирки и маловата вам стала. Я ушил немного в боках — и порядок. Ведь модная, марлевка!

Ульянский внутренне напрягся. Да что она себе позволяет! Почему отдала без его разрешения? Он только недавно подумал, где рубашка, которую Антоша купила ему в Швеции на свои гроши! А она, нате-пожалуйста, на его шофере. Ну устроит он ей сегодня нескучный вечерок. Что за самоуправство такое! А от Мишки надо избавляться. Подумает, под каким соусом это сделать, и потребует другого водителя.

Так получилось, что на все свидания с Антошей он ездил в Мишкину смену. Парень сообразительный. Слишком даже. Наверняка понял, что к чему. Как бы не сболтнул лишнего Татьяне в знак признательности. Благодетельница, понимаешь ли, нашлась!

— Извините, если что не так, Владимир Иванович, — почувствовал Михаил недовольство Ульянского…

Эти слова оказались последними в его жизни.

На полном ходу машина врезалась в груженный картофелем огромный прицеп тринадцатитонного трактора, неожиданно рванувшего наперерез со стороны совхоза «Коммунарка». Высокая платформа прицепа, под которую наполовину вмялась «чайка», как ножом срезала часть крыши. Михаил умер мгновенно. Скорее всего, он даже не понял, что произошло, и ему не было страшно.

Момент удара Ульянский не помнил. Очнулся от резкой боли в ноге и попытался выбраться из машины, но не смог. Одну дверь заклинило, другую сорвало, и выход наружу загородило колесо прицепа. Он огляделся по сторонам — ни души. Стиснув зубы и закрыв глаза, стал ждать помощи.

Первым на месте аварии оказался газик, приписанный к расположенной неподалеку воинской части. С его помощью солдаты с трудом вытянули из-под прицепа то, что осталось от «чайки». Постепенно на Старо-Калужском шоссе выстроилась вереница машин как в одну, так и в другую сторону — объехать место происшествия было невозможно. «Скорую помощь» вызвал Большаков, направлявшийся из «Архангельского» на работу. Пока ждали врачей, об Ульянском как могли заботились: закрыли от дождя какой-то клеенкой, под сломанную ногу подложили доску; кто-то пытался собрать намокшие листы бумаги, которые он вынул из портфеля незадолго до аварии.

— Это, наверное, ваш портфель? Возьмите! — Какой-то пожилой человек протягивал ему заляпанный грязью портфель, вылетевший от удара на асфальт.

Ульянский положил портфель на колени и погрузился в забытье. Очнулся, когда приехала реанимация. Первое, что он почувствовал, придя в себя, — бархатный аромат абрикосового варенья, витавший еще некоторое время в воздухе, пока все не смыл дождь.


В больнице на улице Грановского, куда доставили Ульянского, им овладело суетливое злобное беспокойство. Он яростно отпихивал медсестер, снимавших с него грязный костюм, чтобы переодеть в больничную пижаму, категорически отказался от укола, все время смотрел на часы, порывался встать и кричал на врачей. Те, понимая, что он в шоке, тем не менее тушевались перед мощным натиском «высокого» пациента.

Немного успокоить его удалось простой санитарке, пожилой грузной женщине, которая, нисколечко не робея, погладила Владимира Ивановича по голове и, называя то голубчиком, то соколиком, ловко облачила в больничное.

Со своим ободранным и очень грязным портфелем Ульянский не расставался, никому не разрешал его трогать и лишь на время переодевания поставил на пол. Потом велел дать ему наволочку, как чехол сам надел ее на портфель да так и катался по больничным коридорам с белой торбой на животе. Так и в палату его вкатили, чуть не до обморока напугав Татьяну.

Бледная, заплаканная, с трясущимися губами, она сиротливо сидела на стуле в ожидании мужа и, как тигрица, кинулась ему навстречу, рыдая и причитая.

— Ну, все, все… — успокаивал жену Владимир Иванович, поглаживая по плечу. — Живой я! В отличие от Михаила.

Как только они остались одни, голос Ульянского стал жестче.

— Все! Хватит, я сказал! Соберись и слушай меня внимательно! Я все обдумал. — Опершись на локоть, подавшись вперед, с лихорадочным блеском в глазах он начал бессвязно вышептывать Татьяне разбушевавшегося в нем беса: — Пусть в семье останутся! Поняла? Кто угодно мог взять… Никогда не найдут… Раз так случилось… Все в портфеле… Частный коллекционер… Альбинке и внукам… Огромные деньги…

Татьяна даже не сразу поняла, что муж говорит о скифском золоте, а поняв, замахала на него руками:

— Бог с тобой, Володя! Ты просто в шоке. Давай я позвоню Зимину — пусть приедет и заберет…

— Ты не слышишь меня, что ли? Я не спрашиваю твоего совета, — зашептал он зловеще. — Унеси это домой!

— Володенька! На что ты меня обрекаешь? Как я Зимину скажу? — взмолилась Татьяна.

Ульянский сделал резкое движение рукой, отметая прочь ее аргумент:

— То, что золото осталось в портфеле, а не вылетело на асфальт, — совершенно невероятно! Каждый поймет — при такой аварии оно было обречено. Любой мог украсть! И Зимин это поймет. Никто не виноват — так случилось!

— Зачем это нам? У нас и так все есть!

— Да что у нас есть-то? — почти одними губами, чтоб не услышали за стенкой, гневно произнес Ульянский. — Ничего у нас нет, кроме привилегий да казенной недвижимости! Ты решила своими куриными мозгами, что это на всю жизнь?

Татьяна заплакала. Опять он обижает ее. Разлюбил! Значит, разлюбил! Иначе не говорил бы так грубо.

Мысль о том, что муж накажет за непослушание недовольством, холодным отношением, а то и вовсе оставит, привела ее в ужас, слезы потекли еще сильнее. Вспомнился вчерашний вечер. Володя был таким хорошим — оживленным, общительным. Впервые за последние недели они ласкались в постели. Да не пойдет она против его воли! Володя умный! Она привыкла доверять ему и подчиняться… Хочет, чтобы отвезла золото домой? Хорошо! Отвезет! Все сделает, как он скажет.

Она утерла слезы и приготовилась слушать мужа…

Скифское золото Татьяна вынесла из больницы в большом пакете, среди вещей, которые Ульянский оставил в приемном покое. На прощание он ласково поцеловал жену и пообещал, что шумиха вокруг пропажи сокровищ уляжется быстрее, чем она думает.

4

Все произошло, как и предполагал Ульянский. Шум, связанный с пропажей скифского золота, утих довольно быстро.

По ходатайству Института археологии и Эрмитажа было начато расследование, которое сразу же зашло в тупик. На месте происшествия побывало человек триста, а то и больше, и все разъехались кто куда, как только расчистили шоссе. Следователь посетил воинскую часть, опросил солдат, но никаких результатов это не дало.

Ульянскому пришлось тоже давать объяснения, но что может помнить об аварии человек, который сам в ней пострадал! От шока он оправился только к вечеру — это подтвердили врачи стационара на улице Грановского. Он не помнил даже, кто поднял с асфальта портфель. Во всяком случае, так говорил Ульянский. А о том, что портфель пустой, он узнал только в палате. До этого был уверен, что ценности по-прежнему там. Он глаз с портфеля не спускал, даже дотронуться до него никому не позволил. В больнице это запомнили — действительно не позволял. Поэтому, когда следователь поинтересовался, как бы невзначай, тяжелым ли был портфель, — ответить никто не смог.

С Ульянским беседовали корректно и уважительно, скорее всего, чтоб соблюсти формальности. Татьяну тоже пытались расспросить о событиях того дня, но говорила она нервно, сбивчиво, невразумительно, и скоро ее оставили в покое. Она все время утирала слезы, доставала из сумочки валидол, а вспомнив погибшего Михаила, унять рыданий уже не могла.

Виновник аварии — совхозный тракторист — был мертвецки пьян в то злополучное утро. Мало того, когда понял, что натворил, — сразу сбежал домой, поэтому ничего не видел, и беседовать с ним о портфеле оказалось таким же пустым делом, как спрашивать, зачем нализался.

…Когда Ульянский вышел из больницы, на улице Грановского его ждала новенькая «чайка» — начищенная и сияющая, как и та, что разбилась. Водитель пахнущего свежей краской лимузина чем-то отдаленно напоминал погибшего шофера и, самое удивительное, носил имя Михаил. У Ульянского возникло ощущение, будто ему предлагают переписать испорченную страницу своей судьбы. Но оказалось, что, несмотря на реконструированные декорации, за стенами больницы его ждала совсем другая жизнь, нежели та, которой он жил прежде.

Он не знал, что будет так. Не знал! Он вообще, как выясняется, не знал себя. Сказал бы кто, что он сможет воспользоваться ситуацией и украсть, — никогда б не поверил! В своих мыслях Ульянский, правда, не употреблял слово «украсть». Границу между жизнью той и настоящей называл «Сережкино золото».

Да… Все, связанное с Зиминым, угнетало больше всего. Даже больше, чем страх разоблачения. Он звонил ему из больницы. Сказать, что Сергей был расстроен, — не сказать ничего. Ульянскому показалось даже, что тот немного не в себе, — говорил односложно, бесстрастно, совершенно потухшим голосом. И вот вчера дочь сказала, что у Зимина инфаркт.

Черт! Этого предусмотреть он никак не мог. Ну что за дурак Зимин, в самом деле! Ответственность, граничащая с идиотизмом!

Ульянский хотел перевезти его из районной больницы в какой-нибудь стационар Четвертого управления, но Зимин пока был нетранспортабелен. Сегодня к нему поехал кардиолог с Мичуринского; Ульянский оплатит все лекарства, помогло бы только — состояние тяжелое.

С Татьяной что-то творится. Все время плачет… Придет к нему в больницу, сядет на стул, уставится в одну точку, слезы утирает и молчит. Зачем, спрашивается, навещать больного в таком настроении?

Но самая большая тревога — дочь! Пришла вчера его проведать. Заговорила о Зимине. Потом вдруг всхлипнула как-то и запричитала по-бабьи: «Если Сергей Матвеевич умрет, Игорь навсегда свяжет смерть отца с нашей семьей! Он тогда не захочет на мне жениться, папа!» Владимир Иванович вспомнил, какое безысходное, тягучее отчаяние затаилось в глазах дочери, и горестно закрыл лицо рукой.

«Все устроится! — уговаривал он сам себя. — Сергей бы поправился!..»

«Архангельское», куда приехал Ульянский прямо из больницы, выглядело по-прежнему — выметенные дорожки, идеально ухоженные клумбы, почтительный персонал. Это давало Владимиру Ивановичу ощущение стабильности, такое нужное, что страх и усталость, терзавшие его в больнице, стали понемногу отпускать.

Уходящее лето расщедрилось последними жаркими днями, но в воздухе уже разлилась прозрачная чистота неизбежной осени. Лес еще манил сочной зеленью, но налетавший вдруг порыв ветра срывал прячущееся в листве осеннее сухозолотье.

Допоздна в доме не утихала суета. Все время звонил телефон — коллеги поздравляли с выздоровлением; приезжал помощник с папкой документов на подпись; приходил с визитом местный доктор. Ульянский долго сидел за обеденным столом с женой и дочерью. Наконец-то ему представилась возможность подробно расспросить Альбину о том, как прошли вступительные экзамены в институт. Дочь рассказывала охотно, живо, но глаза оставались грустными. А может, ему так только казалось! Неожиданно для самого себя он вдруг заявил, что в Совмине открываются курсы автовождения и, если дочь захочет — пусть поступает; он планирует купить ей машину. Подарок в честь окончания школы и поступления в институт.

Альбинка ошалела от сногсшибательной новости, но быстро пришла в себя и бросилась обнимать отца. Потом поцеловала мать и погрозила ей пальчиком:

— А ты, мамуля, настоящая партизанка! Даже не намекнула!

Татьяна только сейчас услышала о предстоящей покупке и не знала, как себя вести. Она неопределенно улыбнулась, пристально посмотрела на мужа и потянулась за миской с салатом.

Вечером проведать Ульянского зашли министры, и он усадил их за стол. Постепенно разговор на общие темы перетек в заседание Совмина, но с обильной домашней едой и ледяной водкой.

Когда гости разошлись, а Альбинка отправилась искупаться перед сном на Цыганку, Ульянский вопросительно взглянул на жену. Она поняла без слов и, порывшись в платяном шкафу, достала черный целлофановый пакет. Куда спрятать золото, он решил еще в больнице. Самым подходящим местом, как ни прикидывай, была дача. Живет здесь круглый год, и его очень устраивает, что «закопуха» будет под присмотром. Впрочем, в нишу, которую наметил, точно никто не полезет. Нужды такой нет!

Через отверстия в полу, обязательные в старых строениях, вентилировался и дышал весь дом. Поднять толстую медную решетку в спальне на втором этаже оказалось делом пустяковым. Вынул четыре винтика — и открывшаяся густая темень дыхнула Ульянскому в лицо сыроватым холодком. Переборов внезапное чувство брезгливости и даже страха — все чудилось, что там крыса, — он обследовал нишу рукой. С одной стороны рука сразу наткнулась на неструганую доску, с другой — уходила далеко в подполье. Обмотав клейкой лентой пакет с золотом, Ульянский задвинул его подальше, насколько хватило руки, и вернул решетку на место. На все ушло минут десять, не больше.

Придирчиво осмотрев спальню, он принялся вдруг за перестановку. Тумбочка переехала на место кровати, а его кровать широко и основательно заслонила собой решетку.

— Вот так-то лучше, — расправляя ковер, подытожил дело Ульянский. — Официантке завтра скажешь, что, пока я с костылями, мне так сподручней… А там видно будет.

Татьяна с грустью наблюдала за действиями мужа. Растащив брачное ложе по разным сторонам спальни, он будто обозначил новый смысл их супружества — формальный.


Уже минут сорок, как Ромка Подшибякин притаился на Цыганке, а она все не шла. Но он упрямый. Если она вообще придет сегодня, он дождется!.. Отдежурит эту ночь, днем отоспится, а вечером на свидание. Подцепил-таки партийную цыпочку! Молоденькая, только школу закончила. Нельзя сказать, что очень красивая, — фигура корявая малость — но ничего! Сиськи торчат, как у козы, когтищи длинные, и томная, томная такая. Тю-тю-тю!

Ромка увидел ее в поликлинике на Сивцевом Вражке еще в июле. Он как раз начал там охотиться!.. Сидела в глубоком кожаном кресле перед кабинетом врача и что-то шептала себе под нос. Присмотревшись внимательнее, он понял, что цыпочка слушает магнитофон. Малюсенький — он висел на ремешке у нее на груди. В ушах — крохотные наушники. Ромка сел рядом и бросал на девицу призывные взгляды. Она сразу заметила его появление, но сделала вид, что очень увлечена своим занятием. Глазами-то стреляла. Подшибякина не проведешь! Общаться с ним стала охотно. Оказывается, не музыку она слушала, а английский учила. Хотя показалось Ромке, что выпендривается больше. Спросил, зачем в поликлинику пришла, — оказалось, курортную карту оформляла. На отдых в Сочи уезжала с папенькой, с маменькой. Он проводил ее до дому — ничего домишко, в центре, плиточка розовая. Годится!

Позвонила вчера цыпочка! Сама! Из Сочей вернулась…

Тихо! Пришла! Затаив дыхание, Ромка прильнул к им же проделанному отверстию в дощатой стенке купальни.

Альбинка Ульянская сбросила шлепанцы и стала стягивать с себя одежду. На деревянный лежак полетели белые льняные брючки и синяя маечка, под которой ничего не было. Снимая трусы, она слегка наклонилась вперед, и нежные маленькие сиськи, чуть дрогнув, предстали перед Ромкой во всей красе. Прижав их ладонями, она закинула ногу на парапет и сделала несколько наклонов. У Ромки закружилась голова. Пока Альбинка делала гимнастику, Подшибякин, стиснув зубы, задыхался в кабинке от желания. И лишь когда она плюхнулась в воду, дал волю рукам.

5

Игорь не звонил два дня, и утром Альбинка поехала в больницу, где лежал Сергей Матвеевич. Она собрала целый пакет «знаков благодарности» младшему медицинскому персоналу. Лакомые коробочки вафель, печенья, мармелада — всего, что стоит копейки в буфете «Архангельского», но никогда не появляется в свободной продаже. Игорьку с Сашулей — Альбинка не сомневалась, что застанет их там, — приготовила гору вкуснейших бутербродов и красиво переложила их листьями салата.

Брата с сестрой она нашла в больничном коридоре. Они сидели на длинной обшарпанной скамейке, тесно прижавшись друг к другу. Игорь обнял Сашку, и она крепко спала у него на груди, по-детски приоткрыв рот. Он выглядел смертельно усталым. Те двое суток, что его не слышала, он жил на этой скамейке. Увидев ее, приложил палец к губам и осторожно коснулся щекой Сашкиной головки. Альбинку словно обожгло темной мучительной ревностью.

«Я совсем с ума сошла. Это же Сашуля!» — укорила она себя. Подошла к Игорю, молча обняла, присела рядом на корточки и долгим взглядом посмотрела ему в глаза.

— Плохо, — сказал он очень тихо.

Альбинка продолжала смотреть вопросительно и тревожно.

Игорь как-то изменился. Кроме волнения за отца, такого естественного в этой ситуации, в нем появилось что-то еще. Сердечная радость, которой всегда светился его взгляд при встрече с ней, уступила место недоброй угрюмости. Она мгновенно отнесла перемену на свой счет и ощутила себя лишней и ненужной.

Оглядевшись по сторонам, она только сейчас заметила ужасающую скудость и неряшливость больничного интерьера. Контраст с лечебным заведением, которое вчера покинул ЕЕ отец, был разительным. Альбинка закусила губу. Еще час назад, когда укладывала в пакет бутерброды, она представляла, с каким удовольствием Игорек с Сашкой будут их уплетать, и гордилась своей находчивостью. Сейчас, вдыхая запахи убогой кухни и необихоженных больных, поняла — она абсолютно не вписывается не только в настроение Игоря, но и вообще неуместна здесь с сумкой деликатесов с барского стола. А вот, дескать, какие мы! Сытые и добрые!

Господи! Глупости разные лезут в голову! Никто не воспринимает ее подобным образом… Или воспринимает? Почему Игорек такой чужой и безразличный? Ну разве она виновата, что все так случилось? Отец ведь хотел помочь Сергею Матвеевичу. Тот сам к нему обратился. И подумать никто не мог, что скифское золото пропадет. Да еще при таких трагических обстоятельствах. Отец переживает. Пусть не говорит об этом, но она-то видит. И холодок между старыми друзьями пошел — она чувствует. Каково отцу? А ей? Неужели это мертвое золото может убить и дружбу, и их с Игорем любовь — настоящую, сильную, живую!

Дверь реанимации открылась, и в коридор вышла Надя. Увидела около сына сидящую на корточках Альбинку, по щекам которой катились слезы, и потрепала по голове.

— Вроде немного лучше, — с облегчением сказала она, устраиваясь на скамейке рядом с детьми.

С появлением Нади Сашка проснулась — отдохнувшая и разрумянившаяся. Она услышала слова матери и радостно обняла ее.

— Ну все! Теперь, Бог даст, пойдет на поправку! — И добавила, обращаясь к Альбинке: — Молодец, что приехала. Слушай, мы такие голодные! Ты пожракать ничего не привезла?


Из болезни Зимин выбирался медленно и очень тяжело. Любое движение давалось с трудом, вызывая мучительную, доводящую до полного изнеможения одышку. Все то время, что Сергей Матвеевич лежал в реанимации, Игорь был рядом. Он отпустил домой мать и сестру и ухаживал за ним сам.

В том, что случилось с отцом, он винил только себя. Беспрестанно прокручивая в голове длинную цепочку всяких «если бы…», приходил к началу всех зол — своему участию в поисках тайника на раскопках кургана. Он даже не говорил отцу, что на это дурацкое дело подбил его Румын. Тот ни при чем! Сам должен был соображать, чем грозит такая самодеятельность!

Конечно, после легкомысленного поступка, какой совершил он, можно ли упрекать в несерьезности других. И все же! Почему Владимир Иванович не оставил ценности в рабочем сейфе, а потащил их на дачу? Раз решил помочь — мог бы вызвать свой лимузин на полчаса раньше. Забрал бы золото с Делегатской и поехал на заседание в Кремль. Но как же! Сильным мира сего все можно!

Хотя, кто знает, спасло бы это скифское золото? Отец теперь уверяет, будто вся последовательность событий абсолютно закономерна. Уж если тревожишь, мол, прах скифских царей в силу избранной тобой профессии, не допускай никакой вольности и панибратства! Напротив, выказывай уважение — высокое и почтительное! А он решил заработать на скифском золоте авторитет. И скифские боги наказали его. В смерти шофера, который вез золото, отец с мистической уверенностью тоже видел их кару.

Он говорил об этом запальчиво и настойчиво, даже пугая Игоря. Чувствуя однажды, что волнение отца вот-вот отзовется приступом стенокардии, он снял с себя крестик, который подарила мама, и неловким движением смущенного атеиста надел его на отца.

Это было в первые дни болезни Зимина, когда его жизнь висела на волоске. В дальнейшем в беседах отца с сыном, по их молчаливому уговору, на эту тему было наложено табу.

Случившееся не могло не отразиться на взаимоотношениях с семьей Ульянских. Владимир Иванович по-прежнему звонил другу, интересовался здоровьем. Даже настоял на том, чтобы после больницы Зимин подлечился в хорошем' совминовском санатории… Но прежний тон общения не удалось сохранить. Вежливые разговоры, в которых старательно не поминалось скифское золото, были тягостны обоим и быстро иссякали.

После санатория Зимину дважды звонила секретарь Ульянского. Предлагала ознакомиться с новыми каталогами книжной экспедиции, но тот благодарил, отвечая, что сейчас ему не до книг.

Игорь, как ни уверял себя в полной непричастности Альбинки ко всем неприятным событиям, потрясшим его семью, ничего с собой поделать не мог. Он не разлюбил ее! Нет. Но головокружительная, волшебная легкость ушла из их любви. К тому же, если раньше Игорь не очень-то сильно размышлял о том, как войдет в семью Ульянских, — не на семье же жениться собирался! — то теперь эта перспектива озадачивала его.

Альбинка переживала, иногда даже плакала при нем, и сознание того, что он отдаляется, привносило в ее влюбленность какое-то фанатичное исступление. Страх потерять любовь сделал Альбинку непомерно чувствительной ко всякому проявлению с его стороны небрежения к ней.

Их первая ссора разгорелась из-за тех белых кроссовок, что подарила она Игорю на день рождения.

Когда Зимин-отец был еще в санатории, домой к ним зашел Румын. Он раздобыл у какой-то знахарки цветочный сбор, настоем которого лечат сердечников. Подробно рассказывал о засушенных цветочках, и даже ученая в этих вопросах баба Ната одобрительно кивала. Пока она готовила чай, Игорь с Румыном перешли из кухни в столовую — «покалякать», как предложил гость. Оказывается, он так и не получил окончательный расчет в бухгалтерии института, поскольку уехал с места раскопок до завершения работ, да и главный работодатель загремел в больницу.

«Опять без денег! — смеялся Пашка. — Опять придется мокнуть в рваных кедах!» Игорь, не раздумывая, отдал Альбинкин подарок, надеясь, что добрая девочка поймет его. Довольный Румын тут же надел нарядные, как белые пароходики, кроссовки, сам спустил в мусоропровод старую обувку и, достав из кармана брюк фляжку с водкой, тщательно обтер руки. Игорь улыбнулся знакомому ритуалу, а баба Ната, когда зашла в столовую за гостевыми чашками и повела носом, недоуменно посмотрела на ребят — видно, решила, что тайком выпивают.

…Вопреки ожиданиям «добрая девочка» не поняла Игоря. Придав его поступку некий символический окрас, она очень расстроилась, расплакалась, впервые вырвалась из его объятий и попросила оставить ее одну… На Большой Бронной, куда он забегал почти каждый вечер, его не ждали потом несколько дней. После занятий в институте Альбинка вместе с отцом сразу же уезжала в «Архангельское».

6

Никто из Зиминых на дачу к Ульянским больше не ездил. Кроме Сашки. Вообще на подругах никак не сказался «синдром Монтекки-Капулетти», как назвала новые отношения между семьями Альбинка, хотя и она стала бывать реже у Зиминых на Большой Садовой. Свободного времени совсем не оставалось. Утром в институт, оттуда на курсы вождения. Потом быстрей бежала домой заниматься, чтобы освободить часик-другой для встречи с Игорем. Иногда гуляли с ним на Патриарших прудах. Им нравилось встречаться там поздно вечером, особенно в плохую погоду, когда никому даже не приходило в голову выбираться на улицу. Никому, кроме… «Ку-ку-у!» — раздавалось за их спинами дурашливо и задорно. Скользящим шагом танго, прижавшись щекой к щеке, изображая то слившихся в трудовом порыве «рабочего и колхозницу», то пациентов доктора Паркинсона, на них двигались Сашка с Глебом. Девчонки бросались друг другу на шею и радостно визжали, даже если виделись вчера. Глеб просто млел от удовольствия, наблюдая сцены девичьего приветствия.

С Альбинкой он сталкивался теперь сто раз на дню. В институте учились в параллельных группах, а на лекциях часто занимали соседние места. На автокурсы он записался тоже, и хоть ему, в отличие от Альбинки, родители не обещали машину в ближайшее время, получить водительские права хотелось.

Сашка поступила в Строгановку. Она все-таки решила заняться скульптурой, но, когда позволяло учебное расписание, работала в художественных мастерских вместе с ювелирами. Чтобы отреставрировать золотую серьгу, сделанную греческим мастером, нужно хорошо овладеть ремеслом!

Коробочка «Крымской смеси» по-прежнему была ее тайной и огромной отрадой. Иногда она чувствовала, что соскучилась по штучкам из клада. Тогда, закрывшись в своей комнате, доставала из недр шкафа Миколкины сокровища и, ликуя от восторга, водила по ним тонким, но крепеньким пальчиком будущего скульптора.

О том, что купила найденные дядей Миколой древности, Альбинке она так и не сказала. Подобная скрытность в общении с подругой, не свойственная вообще-то их отношениям, тяготила Сашку. Не хотелось обижать ее недоверием, но если бы Альбинка проговорилась Игорю — даже представить страшно, какой разразился бы скандал!

Между девчонками секретов не было. Они подробно и с удовольствием обсуждали друг с другом свои переживания и события жизни. Лишь одной темы по обоюдному согласию не касались — участия родителей в истории со скифским золотом. Словно те не были главными действующими лицами этой истории и всего, что сопутствовало ей.

Кто всегда проявлял готовность говорить о перипетиях случившегося — так это Игорь. Сашка никогда не останавливала его. Понимала, что брату надо выговориться — иначе сам себя загонит в угол из-за мучительного чувства вины перед отцом.

Кроме Игоря, обстоятельства, связанные с исчезновением скифских сокровищ, Сашка обсуждала и с Глебом. Но если вначале его интересовал все-таки психологический срез событий, по прошествии времени стал занимать только один вопрос — сколько денег выручит за скифское золото тот, кто его нашел, и кому вообще можно толкнуть такие находки.


Осень оказалась сезоном дней рождения. В октябре-ноябре с интервалом в две недели Альбинке и Сашке исполнилось семнадцать, Глебу — восемнадцать. Но вереницы праздников, как планировали девчонки, не получилось! Настроение сбил Глеб. Заявил, что начал копить деньги на машину и не намерен тратиться на гулянку.

— Понимаешь, — говорил он Сашке, — когда хочешь приобрести что-то серьезное — избегай лишних расходов. Это золотое правило крупных покупок.

Но праздничный семейный ужин, хоть и нельзя сказать, что удался, все-таки состоялся. Сашка впервые появилась в доме Большаковых и предстала перед родителями Глеба. Она весь вечер ощущала на себе пристальное, строгое внимание и от смущения не могла вымолвить ни слова, тем более умного. Большаков, правда, пытался ее разговорить. Интересовался, например, почему решила стать скульптором, но она не знала, как ответить, и быстро замолчала. «Саша, а вы читали роман Вейса о Родене?» — вежливо продолжал расспросы Борис Петрович. Она отрицательно покачала головой и тут же с ужасом поняла, что это очень, очень плохо.

…Глеб не накопил даже мало-мальски значительной суммы на машину, а Альбинка уже вовсю разъезжала на красненьком жигуленке. Иногда после занятий в институте они вместе заезжали за Сашкой в Строгановку на Волоколамское шоссе. Девчонки садились на заднее сиденье, чтобы поболтать, а машину вел Глеб. От вождения он получал огромное удовольствие и не скрывал, что отчаянно завидует Альбинке. Скоро, однако, он получил от отца такой подарок, что чувство ревнивой досады, связанное с Альбинкиным благосостоянием, сменилось совершенно противоположным.

Глеб стал обладателем добротной однокомнатной квартиры в самом начале Комсомольского проспекта. Он сам попросил отца вместо мебели пополнить его автомобильную копилочку. Долгое время в квартире не было ничего, кроме холодильника «ЗИЛ», огромного синтетического ковра и пружинного матраца, на который все-таки расщедрился сам Глеб.

Сидя на этом матраце, как на диване, а скатерть постелив прямо на ковер, Сашка, Альбинка, Игорь и Глеб встретили новый, 1981 год.


Свою первую взятку Ульянский получил во время командировки в Приморье. Его «бросили» на ликвидацию последствий тайфуна, налетавшего почти ежегодно, но в этот раз натворившего особенно много бед. Край, замученный жестокой стихией, переживал серьезные трудности. Сделать какие-то результативные ходы, чтобы восстановить нормальное течение жизни в условиях порушенной транспортной системы, отсутствия энергоснабжения, проблем с продовольствием и питьевой водой, мог только правительственный чиновник очень высокого уровня.

Вернувшись во Владивосток после долгой и, надо сказать, утомительной поездки по регионам, пострадавшим от тайфуна, Ульянский позволил себе немного расслабиться. Он с удовольствием принял приглашение первого секретаря крайкома партии, сопровождавшего его со дня приезда, отдохнуть вечером за домашним ужином.

Гостеприимная атмосфера уютного дома располагала к тому, чтоб разговор плавно от проблем края перешел к делам семейным.

— Понимаешь, — пожаловался приморец, обращаясь к Ульянскому, согласно советской партийно-правительственной традиции, на «ты», — отправил дочку с мужем в Москву. Они там в аспирантуру поступать хотят, а жить негде! Устроил их временно в общежитие Академии наук, но вопрос решать надо. Не поможешь?

Ульянский обещал подумать.

В тот же вечер приморский хозяин предложил ему воспользоваться заманчивыми возможностями прибрежной торговли.

Еще в конце шестидесятых Никита Хрущев чуть приподнял железный занавес на восточных рубежах страны. Прибрежные районы немедленно и благодарно ощутили на себе неожиданную милость власти — десять процентов валютной стоимости морепродуктов, которые тоннами уходили в соседнюю Японию, стали оседать на местах. Оседать не в виде иен или долларов, а оснащения рыболовецких совхозов и судов настоящим японским оборудованием и товарами — тралами, малой техникой, теплыми комбинезонами, даже удобными резиновыми перчатками, действительно пригодными для работы.

Небольшую часть «бартерной» валюты Хрущев дальновидно разрешил пускать на ширпотреб. Справедливо полагая, видимо, что жульничать все равно будут.

Вот из этой хитрой лазейки Ульянскому уже на следующий день привезли два больших телевизора, три маленьких, два магнитофона и четыре приемника — как заказывал. Всего на сумму сто пятьдесят рублей. Даже по загадочному курсу прибрежной валюты это был полный японокоммунизм! Конечно, Ульянский понял — приморец задабривает его, но промолчал и отказываться от заморской техники не стал. Отметив только, что с квартирой для дочки надо помочь обязательно.

Свой огромный багаж в Москву Ульянский не повез, оставил во Владивостоке до оказии. Маленький телевизор, правда, взял с собой. Решил сделать подарок Антоше. Представил, как радостно она засмеется, положит руки ему на плечи и прижмется всем телом. И будет в этой ласке любовь, благодарность, обещание и дразнящий намек на то, что его ожидает, когда он с бешено бьющимся сердцем… Господи! Седина в голову… Да черт с ней, с сединой-то! Давно не чувствовал себя таким бодрым и сильным.

Теперь для встречи с Антошей ему не нужно было ехать в Строгино. Он поселил ее на Новом Арбате. От нового места работы на Краснопресненской набережной, куда переехало российское правительство, до ее дома пятнадцать минут ходу, и он частенько наведывался к ней, даже, бывало, в течение рабочего дня.

Денег у Антоши не было совсем, поэтому все расходы, связанные с ее переездом и обзаведением немудрящим хозяйством, легли на него. Недавно потратился на машину для Альбинки, теперь вот мебель для Антоши. А хорошо бы и ей машину купить. Тем более уже пообещал! Вообще, осмелел настолько, что позволил ей посещать курсы вождения в Совмине. Антоша училась там вместе с дочерью. Пикантность ситуации возбуждала неимоверно. Он сам начал ощущать себя суперменом, а Антоша, застигнутая врасплох то в кухне, то в ванной, только приговаривала: «Ты с ума сошел!»

Когда в Москву приехал приморский хозяин, прихватив оставленное Ульянским японское добро, вопрос с жильем для его дочери был уже практически решен, причем неплохо. Во время встречи приморский гость осторожно так поинтересовался, можно ли при содействии Владимира Ивановича разместить в Финляндии заказ на строительство для края морозильных траулеров в количестве пяти штук.

Это была очень серьезная просьба, но Ульянский не выразил удивления и не торопился нарушить повисшую тишину…

— Если придется кого-то отблагодарить — располагай некоторой суммой, — сказал наконец гость, протягивая пакет с двадцатью тысячами рублей. — Это, конечно, аванс, — добавил он, глядя Ульянскому прямо в глаза.

«Как же обогатится на плавучих морозильниках сам приморец? — думал Владимир Иванович. — Ведь не только о процветании края радеет!» В общих чертах схемку-то он представлял. Самый большой куш срывает тот, кто эксплуатирует оборудование. Заполучить его настолько выгодно, что можно не скупясь оплатить любое содействие. Но интересно, сколько положил в свой карман приморец только на этом авансе? Подельникам-то своим небось назвал сумму раза в три больше. Поди проверь! Ничего. Если окончательный расчет за траулеры окажется, мягко говоря, неуважительным — можно будет и потянуть канитель со следующей просьбой. Дать, так сказать, понять…

Следующие просьбы не заставили себя ждать, но в Москву приезжал уже не хозяин Приморья, а его помощник — средних лет суетливо-оживленный человек со странноватым пристрастием к неимоверно ярким галстукам. Он звонил Ульянскому по прямому телефону и, словно пароль, произносил всегда одно и то же: «Привез вот, Владимир Иванович, гостинец из Владивостока…» Вкуснейшей копченой калугой, таявшей во рту, Ульянский угощал потом министров, секретариат, даже совминовскую охрану, демонстрируя таким образом свою щедрость и культурное, неалчное отношение к разного рода подношениям с мест. Но настоящим «гостинцем», ради которого он принимал у себя в кабинете приморского посланца, были деньги. Владимир Иванович сразу прятал их в ящик письменного стола, а как только оставался один, перекладывал в сейф.

Проталкивать в Совмине заявки секретаря Приморского крайкома Ульянскому было нетрудно. В какой-то мере это даже обязанность первого зампреда. Тревожило лишь одно — его особое внимание к Приморью будет замечено и вызовет кривотолки. В лучшем случае! Но отказаться от весьма солидных денег, которыми это внимание оплачивалось, уже не мог.

7

Колечко из мельхиора, сделанное абсолютно самостоятельно от эскиза до последнего штриха — полировки, Сашка сотворила на втором курсе. Хорошенькое, яркое, гладенькое — она сама не могла на него наглядеться. Два стилизованных треугольничка, обращенные друг к другу вершинами и изящно размещенные вдоль пальца, покрывала эмаль; один красно-оранжевого цвета, другой сине-голубого.

— Господи, Сашуля, какая же ты талантливая! — восхитилась Альбинка, когда узнала, что красивое колечко та сделала сама. — Дай померить!

Она надела его на свой палец и игриво помахала рукой. Настала Сашкина очередь удивиться.

— Ты подумай! Синий цвет прямо к твоим глазам. Глеб, посмотри!

Глеб сидел за рулем Альбинкиной машины и внимательно следил за дорогой. В ответ на Сашкин призыв он чуть откинулся на сиденье и притворно зарыдал:

— Альбин, ну за что я люблю твою дурнэньку подружку? Я машину веду, а она: «Посмотри!»

Остановившись на красный свет, он наконец обернулся к девчонкам:

— Ну, кому тут подходит к цвету лица синее колечко?

Девчонки расхохотались. Альбинка протянула ему руку.

— Правда сама сделала? — недоверчиво спросил он Сашку. Она кивнула, а Глеб велел Альбинке снять колечко, чтобы как следует рассмотреть со всех сторон.

— Класс! Очень здорово! К нему какую-нибудь бирюльку в пару — браслет или удавку на горло — и можно продавать. Дорого!

Сашка засмеялась, обхватила Глеба за шею и прижалась к нему щекой.

— Обожаю, когда ты меня хвалишь! Коммерсант мой любимый, — нежно проворковала она. Потом взяла Альбинку за пальчик и еще раз полюбовалась своей работой. — Знаешь, я с удовольствием подарю его тебе. Носить-то будешь?

Альбинка просияла, широко распахнула синие глазищи и ласково обняла подругу.

— Конечно буду! Спасибо тебе, Сашок! Ты хороший.


— Ты, Сашка, честное слово, лопух какой-то, — выговаривал Глеб. — Ну что за страсть всех одаривать! Такое кольцо красивое сделала — сама бы носила, а я б смотрел и гордился.

— Пусть Альбинка носит — ей оно идет. Себе еще одно сделаю.

Она повернулась на бок и поцеловала Глеба в шею. Потом взяла пачку «Салема», который Глеб держал специально для нее, закурила и уставилась на люстру.

Год, как появилась эта квартира на Комсомольском, но мебели в ней почти не прибавилось. На новую не было денег — Глеб по-прежнему копил на машину, а с миру по нитке собирать не хотел. Правда, взял от родителей старую кухню. Комната по-прежнему звенела пустотой. Из обстановки — ковер с набросанными на него яркими подушками, магнитофон да матрац, на котором они лежали сейчас. Не густо, конечно, и не очень удобно для жизни, но Глеб здесь и не жил. Встречался с Сашкой, изредка устраивал вечеринки и готовился к экзаменам.

Сашка ужасно радовалась доведенному до совершенства минимализму и украсила гнездышко по-своему. Глеб не возражал. Полностью доверял ее вкусу. Пестренькие обои Сашка повсюду закрасила белой краской, а потом расписала акварелью: по стенам сверху вниз, захватывая часть потолка, живописно сползали экзотические растения. Разные оттенки зеленого создавали такую живую, естественную игру теней, что казались в самом деле садом. Окна она завесила холстом и в беспорядке раскидала на нем бабочек с золотыми крылышками, скупив для этого дешевенькие шляпные заколки в галантерее.

Принаряженную квартиру принимали родители Глеба. Сашка после не очень удачного семейного ужина даже волновалась. И как оказалось — не напрасно! Отец вначале одобрительно хмыкал, но благодушное настроение вскоре перебила мать. В авангардном потолочном светильнике из проволоки и пеньковой веревки, который соорудила Сашка, она узнала купленную специально для сына югославскую люстру, но без волнистого плафона и керамических набалдашников. Их удалось снять лишь при помощи молотка… Сашка поняла, что если когда-нибудь и будет прощена, то очень не скоро.

— Глеб, а знаешь, следующее колечко я сделаю для твоей мамы. Как думаешь?

— Сделай лучше для папы, — всерьез посоветовал он.

Сашка представила солидного грузноватого министра с ярким легкомысленным колечком на отекшем пальце и расхохоталась.

— Глеб, ну я серьезно, а ты смешишь меня! Мне же надо думать о реабилитации?

— Надо. По-моему, ты пукнула.

Сашка вспыхнула и сжала губы.

Теперь расхохотался Глеб. Ему нравилось, что ее так легко смутить. Сашка покраснела как рак, а волна жара продолжала заливать шею и спускалась к ключицам.

— Ладно, ладно! Шучу! Это от твоей башки пахнет скульптурной глиной. Волосы впитывают запахи. Знаешь? — Он погладил стриженую головку и нежно поцеловал маленькое ухо. — Ну, Сашк, правда тиной пахнешь… поэтому, если пукнешь…

— Глеб! Как тебе только не стыдно!

Запах глины, который Глеб сравнивал черт знает с чем, действительно мало кому нравился, но Сашка его обожала. Направляясь в мастерскую и учуяв специфический аромат еще в коридоре, даже ускоряла шаг. Она любила работать с глиной, ощущать под пальцами сырой и мягкий материал. Он сопротивлялся, в руки не давался, но в какой-то миг мог вдруг стать податливым, умным и чутким. Если этот миг наступал, душа тихо ликовала, а выбранная профессия казалась самой лучшей в мире.

Нравилось Сашке возиться и с белой фаянсовой глиной. Нежную массу можно покрасить, обжечь, проработать мелкие детали. Недавно подарила Игорю смешную вазочку для карандашей. С одной стороны изобразила мужскую голову, стараясь придать ей сходство с братом, с другой — женскую, очень похожую на Альбинкину. Вазочку раскрасила, перед обжигом прочертила в глине несколько царапин, которые от жара печи разошлись и превратились в живописные трещинки, а сам сосуд стал походить на археологическую находку. Краски при обжиге сильно поблекли, и Сашка чуть не расплакалась от досады. Но потом оказалось, что случайно проявившаяся бледность как нельзя лучше соответствует первоначальному замыслу.

Отец, конечно, сразу разобрался, что к чему, и только улыбнулся, а Игорь сначала восхитился именно седой древностью сосуда.

Сергей Матвеевич до сих пор не оправился от инфаркта. Обходиться без лекарств не мог, но иногда и они не спасали от жестокой, изнурительной одышки. Чтобы поехать на работу и вернуться на Большую Садовую, вызывали такси. Семейный бюджет трещал по швам, и если теперь Сашке перепадал заказ на портрет богатой дамочки, деньги она отдавала матери или бабе Нате.

Снова дядя Микола приезжал в Москву. Он оказался рабски послушным натурщиком. Сашка рисовала его без устали — сидит, лежит, пьет чай, улыбается… Крупно — голова, руки, глаза… Сашкин талант приводил его в такой восторг, что он стал выделять ее, как самую главную в семье. Говорил с ней уважительно и мало. Побаивался вроде. Когда узнал, что еще и лепкой занимается, обратился с неожиданной просьбой — слепить его голову. Очень хотел увезти домой.

И не поленился ведь несколько дней подряд ездить к Сашке в училище, подолгу сидеть на табурете, неподвижно глядя в одну точку, пока она мяла серую глину. Постепенно тяжелое, скользкое тесто обретало форму и душу, превращаясь в хитренького, лукавого и смешного дядю Миколу.

Голова понравилась, и Микола заказал пять гипсовых отливок.

— Зачем так много? — удивлялась Сашка.

Оказывается, у него все было продумано. Одну голову оставит в доме. Столик специальный закажет. Остальные — в саду по углам разместит. Отливщик, с которым он сторговался на пятидесяти пяти рублях, показал, как заливать в пустые гипсовые формы специальную массу, чтобы сделать головы прочными, устойчивыми и к жаре, и к морозу, почти вечными…

8

Сергей Матвеевич пропускал уже второй полевой сезон и теперь с завистью наблюдал за сборами сына. Игорь уезжал в экспедицию уже не как студент-практикант, а как младший научный сотрудник Института археологии, куда его взяли после окончания университета.

Сборы, как всегда, привносили в дом ужасную суматоху и беспорядок. На диван в столовой складывалось все, что нужно взять с собой. Складывалось не только самим Игорем, но и остальными членами семьи. Он не мог смотреть без смеха на растущую с каждым днем гору из одежды, книг, каких-то кульков, кружечек, блокнотиков…

— Остановитесь, безумцы! До отъезда еще неделя. Вы же утопите меня в этом барахле! Не утащу я такую тяжесть, а еще спальник и палатка.

Впрочем, палатку Игорь помянул так, что называется, «до кучи». Японская розовая с белым красавица, которую Альбинка подарила ему на день рождения, весила чуть больше пачки сахара. Зимин-старший просто обомлел, увидев это чудо. По просьбе отца Игорь несколько раз раскладывал ее посреди комнаты, и туда залезали по очереди все домочадцы, даже упитанная баба Ната. Рассчитанная на трех человек, уж для Игоря с Румыном, которого стараниями Сергея Матвеевича снова включили в состав экспедиции, палатка была роскошно просторной и очень уютной, а нежный розовый свет, наполнявший ее нутро, наводил на мысль о фантастически огромной морской раковине.

— Мне тоже охота тут пожить! — завистливо канючила Сашка, растянувшись на розовом полу. — Здесь так здорово!..

За незатейливой «палаточной» забавой Альбинка однажды вечером и застала все семейство, придя на Большую Садовую. Она очень нервничала, последнее время вообще места себе не находила. Изводилась отчаянной и лихорадочной тревогой: за три-четыре месяца, что Игорь будет в экспедиции, он разлюбит ее и забудет! Он, наверное, устал от ее любви, которую, кроме Сашки, в семье никто не принимает. Никто об этом и словом не обмолвился, но она же видит!

Уже совсем стемнело, и ее появление в столь поздний час немного удивило всех. Даже Игорь с Сашкой смотрели на нее озадаченно. Сели пить чай. Альбинка держала горячую чашку как пиалу — грела озябшие от волнения руки.

— Хорошо, что все в сборе, — выпалила она без предисловия. — Я хочу сказать, что очень сильно люблю Игоря и предлагаю ему жениться на мне.

За столом замолчали, стал слышен гул машин с Садового кольца.

— Класс, — первой пришла в себя Сашка и восторженно уставилась вначале на подругу, потом перевела взгляд на брата.

Игорь не вскочил с места, не обнял свою Альбику и не объявил, что завтра же они идут в ЗАГС. Родители вообще растерялись и не знали ни что сказать, ни как вести себя. Сашка видела, что подруге больших трудов стоит не расплакаться, но тоже не знала, что делать…

Лишь когда Игорь пошел провожать Альбинку на Большую Бронную, дом Зиминых загудел и раскололся на два лагеря. Надя и баба Ната встали на позицию сурового осуждения Альбинки, Сашка и Зимин-старший — защиты.

— Бедная отважная девочка! — переживал Сергей Матвеевич. — Да вы представляете, что творится в ее сердце, если при всех решилась сделать такое предложение! Я, признаться, ее недооценивал, а она — личность. Как, дочка, ты сказала? Класс? Согласен. Высший класс!

На следующее утро Зимин-отец спросил у сына, что они с Альбиной решили.

— Вернусь из экспедиции, и поженимся.

В голосе Игоря Сергей Матвеевич радости не услышал.

— Я понимаю твои сомнения, сынок, но, похоже, эта девочка действительно любит тебя очень сильно. Решил жениться — не обижай ее равнодушием! — Зимин помолчал. — Я тебе прямо скажу — ты мне вчера не понравился!..

Игорю же явно не понравилось то, что сказал отец. Он поморщился даже от досады, но выговаривать отцу за вмешательство в личную жизнь не стал. Ограничился предположением:

— Я думал, пап, ты не захочешь породниться с семьей Ульянских после того, что произошло…

Роль жениха поневоле, которую он разыграл при Альбинке, Игорю тоже была неприятна. Ни в коем случае не хотел он обидеть девочку, но представить, что входит в ее семью и как ни в чем не бывало общается с дядей Володей, не мог. Отец хоть и говорит сейчас, будто понимает все его сомнения, — вряд ли отдает себе отчет в том, что после пережитого шока снова придется вернуться к дружескому общению с Ульянским. Нет, уже не просто дружескому — родственному! Игорь вспомнил, как, обнимая вчера плачущую Альбинку, строил свадебные планы на осень и сам не знал, верит себе или нет.

Сашка, с которой всегда жили душа в душу, смотрела хмуро и неприветливо. Ее колючий взгляд в сердце Игоря отзывался тоской и сознанием неправильно проживаемой жизни.

К Альбинке она отнеслась с поистине сестринским участием, изобретательно предлагая подруге свежие и убедительные свидетельства любви Игоря. Альбинке больше всего на свете хотелось быть убежденной. Под сладким натиском Сашкиных доводов она успокоилась и все реже вспоминала тот вечер, когда пришла к Зиминым объясниться и отдать Игорю руку и сердце.

Сашка оказалась прекрасной утешительницей, но не предполагала, что вскоре им с Альбинкой придется поменяться местами.

В конце третьего курса в автомобильной копилочке Глеба набралась наконец сумма, достаточная для покупки «жигулей». Заветная мечта должна была вот-вот осуществиться, когда до Глеба дошел слух, что его однокурсник, сын азербайджанского партийного босса, продает свой «опель». Два года Глеб любовался его элегантной тачкой — и вот… ее можно купить!

Им овладело лихорадочное желание стать хозяином темно-вишневого сокровища. Не хватало полутора тысяч, и Глеб заметался по Москве. Отец отказался дать деньги по соображениям принципиальным — нечего, дескать, пижонить! Родственники, не получив добро от Большакова-старшего, не посмели субсидировать покупку, у друзей-приятелей можно набрать рублей триста, ну, от силы пятьсот. Не больше!

Единственный, кто согласился одолжить большую сумму, был сигаретный барыга. В долг он давал под проценты, всего на два месяца и требовал залог. Глеб бросился к Сашке. В качестве залога ему нужен был Миколкин клад.

— Через два месяца верну! — уверенно пообещал он.

У Сашки такой уверенности совсем не было. Где он возьмет деньги через два месяца? Да еще с процентами? Скорее всего, «Крымская смесь» останется у барыги. При одной только мысли об этом у нее заныло сердце. Ни за что! Не расстанется она с Миколкиным кладом! Глеб поворчит, поворчит и успокоится. Либо найдет деньги в другом месте, либо откажется от «опеля». Прав Большаков-старший — нечего пижонить!

Глеб, однако, не успокоился и, когда окончательно стало ясно, что, кроме как у барыги, денег достать негде, заявил о своих правах на Миколкин клад.

— Сашенька, подруга моя дорогая! Ты, надеюсь, не забыла, как эти бирюльки покупались? — нахально и отвратительно спросил Глеб. — Или, думаешь, мы в расчете? Отработала, так сказать?

— Ты с ума сошел, — пролепетала Саша.

Слезы, отчаянные и горькие, полились градом…

— Как он может так мерзко разговаривать со мной? — спрашивала она Альбинку, рыдая у нее дома на Большой Бронной и приканчивая пачку сигарет.

В историю покупки Миколкиного клада Альбинку пришлось посвятить. Она удивленно покачивала головой, словно не верила, что у Сашки были от нее секреты, но «сокровищную» тему развивать не стала.

— У него от этого «опеля» мозги набекрень съехали. Подожди. Скоро придет в себя и позвонит, — успокаивала она подругу.

Глеб позвонил Альбинке в тот же вечер и позвал Сашку к телефону.

— Ты не надумала? — проскрипело в трубке.

— Извиниться не хочешь? — В Сашкином голосе явственно прозвучали строгие Надины интонации.

— Я спрашиваю, ты не надумала отдать мне цацки?

Сашка помолчала и жадно затянулась сигаретой.

— Знаешь, Глеб, а ты мудак.

— От курвы слышу.

…Вот и вся любовь!

Сашка и Глеб не виделись неделю. За это время он успешно провернул финансовую операцию. Сказал отцу, что готов купить «жигули», и, воспользовавшись его связями, в обход длиннющей очереди стал автовладельцем. В тот же день он отдал машину своему барыге и получил сумму, достаточную для покупки «опеля».

Отец устроил небывалый скандал. Рвал и метал. Называл сына «грязным спекулянтом», потрясал кулаками и говорил, что теперь может лишиться партбилета. Он даже счел нужным объясниться с Ульянским по поводу безобразного поступка Глеба. Министру пришлось выслушать соображения шефа о нормах и традициях партийной морали применительно к советскому чиновнику высокого ранга, правда высказанные с дружеским участием. Но Большаков долго не мог простить сыну унижения и страха, пережитых в кабинете Ульянского.

На новой машине Глеб приехал к Сашке в Строгановку, но разговаривать с ним она не стала. Он сделал еще одну попытку примирения. Долго караулил ее в подъезде на Большой Садовой, но когда дождался и подошел, то получил пощечину.

Осенью он предложит Сашке пожениться, но к тому времени ее обиды нарастут как снежный ком, да и предложение пройдет на фоне таких ошеломляющих событий, что она его не примет.

9

Раннее июльское утро было таким ясным и тихим, что хотелось раскрыть навстречу ему руки и раствориться в прозрачной свежести. Редкие легкие облака нежными перышками касались высокого синего неба, предвещая сухой и жаркий день. В позе васнецовской Аленушки Альбинка сидела на влажноватых от росы досках купальни и смотрела на Цыганку. Темная гладь воды то здесь, то там пестрела пятнами зеленой ряски. Косые солнечные лучи с трудом пробивались сквозь густые заросли ольшаника, освещая реку и прибрежные кусты мягким золотым светом. Вся картинка представлялась скорее сказочной, чем реальной.

Альбинке стало вдруг нестерпимо грустно, будто в последний раз она видит и эту реку, и печальную красавицу иву, и желтые головки кувшинок.

С коротким всплеском взметнулась в воздух блестящая рыбка и тут же плюхнулась в воду. Альбинка улыбнулась, потому что сразу нашла человеческое толкование рыбьей резвости. Прыжок из родной стихии она объяснила буйной, неистовой радостью влюбленной рыбки, которая долго и безуспешно ждала взаимности; и вот только что, в этот ранний час, ее обожаемый мучитель дал понять, что до конца дней хотел бы плавать вместе…

Сюжет удивительным образом перекликался с событием из ее собственной жизни, счастливые мысли о котором и подняли ее ни свет ни заря! Альбинка сладко зажмурилась.

Вчера Игорь прислал такое восхитительное письмо! Она читала его сто раз, и смеялась, и плакала, и целовала… Игорь писал, что понял вдали от нее — любит сильно-пресильно… какой же был дурак лопоухий, что не торопился сделать ей предложение руки и сердца… соскучился, даже стихи ей стал посвящать…

— Игорек, любимый, приезжай скорей! Я тоже соскучилась! — произнесла она вслух.

— Доченька! — раздалось за ее спиной. — Знал, знал, где тебя искать! Смотрю, дверь входная не заперта — значит, упорхнула уже моя ранняя пташка, — говорил Ульянский, спускаясь к купальне по заросшим осокой ступенькам.

Спокойный голос, уверенные интонации — ничто не выдавало тревожного волнения. Ульянский умел держать себя в руках, но сердце ныло от дурного предчувствия. Вчера заезжал в Госплан и в приемной председателя случайно услышал конец разговора двух посетителей. Он их узнал. Видел на каком-то совещании во Владивостоке еще во время той приморской командировки.

— Представляешь, арестован прямо в кабинете у самого! — многозначительно понизив голос, сказал один.

— Да, не скоро теперь вернется к своим петушиным галстукам, — не без злорадства заметил другой.

Речь, должно быть, шла о помощнике первого секретаря Приморского крайкома партии, который возил ему деньги и коробки с копченой рыбой. «Петушиные галстуки» — уж очень характерная примета!

Ульянский занервничал. Как проверить достоверность информации, не навлекая на себя подозрений? Если дело приняло серьезный оборот — надежной связи с Приморьем, можно считать, нет! Все разговоры прослушиваются… В ближайшие дни ситуация не прояснится — надо что-то предпринимать!

Дочка, красавица синеглазая… Ведь все ради нее! Ульянский тяжело вздохнул. Не приведи господь, случись что с ним — как она будет жить!..

Он обнял дочь за плечи, поцеловал и, почувствовав, что она продрогла, укутал в свою куртку от спортивного костюма. Альбинка ласково и доверчиво склонила голову на плечо отца.

— Пап, посмотри, какое утро хорошее… Только грустно почему-то. Правда?

— Правда, дочка. Я давно заметил, вода навевает печаль… Ты со мной в Москву собралась?

Альбинка кивнула.

— Отдыхала бы здесь. Сашку пригласила б!

— Сегодня Игорь звонить будет. На Бронную. Он вчера письмо прислал… Пап! — Она закусила губу и взглянула на отца. Глаза сияли счастьем. — Он вернется из экспедиции, и мы поженимся, — нараспев произнесла она.

— Любишь его?

— Очень-очень люблю! Ты рад, пап? Ты тоже его полюбишь! Он умный, хороший, добрый. Надежный такой… Он прелесть, папка! Прелесть, прелесть! Я буду очень хорошей женой! Веришь?

Ульянский ласково прижал дочь к себе.

— Пап! — не умолкала Альбинка. — Мы через пару лет с Игорьком внуков тебе принесем!

— «Принесем»! — проворчал он. — Ты, между прочим, о моих внуках, а не о щенках говоришь.

— Ну родим! — смутилась Альбинка, спрятав голову на груди у отца.

Он поцеловал дочь в макушку и с наслаждением вдохнул запах ее волос. Ему всегда нравилось, как они пахнут — домашним, теплым и родным.

Господи! Неужели с ним может случиться что-то плохое, и не увидит он ни дочкиной свадьбы, ни своих внуков… А девочке его — позор, унижение…

— Доченька? А когда Игорь звонить тебе должен?

— Написал, от часу до двух.

— А ты успеешь! Давай погуляем вместе! Знаешь, я много лет мечтал, что когда-нибудь утром, не планируя ничего заранее, вместо работы я отправлюсь с тобой в кино.

Альбинка изумленно уставилась на отца.

— Помнишь? — продолжал он. — Вам с Сашкой лет по шести-семи было. Она повела тебя в кинотеатр на площади Восстания.

— В «Пламя»! — радостно кивнула Альбинка.

— Вот-вот! В самое что ни на есть, — усмехнулся Ульянский. — Потащила ведь, бандитка, каким-то подземным ходом!

— Так бесплатно хотели! Зайцами. Мимо билетерши. В этом был весь смак!

— Я тогда как подумал, что с вами там могло случиться, — похолодел даже! Отругал тебя…

— Ой, как нам с Сашком влетело! — с притворным ужасом в голосе произнесла Альбинка.

— Знаешь, я с тех пор, как проезжаю через эту площадь, посмотрю на высотку да и вспомню ваше путешествие. Ужасно хочется тем же путем пробраться в кино! — Он слегка отстранил от себя дочь и подмигнул заговорщицки. — Махнем сегодня?

Не может быть, чтобы отец решился на такое легкомысленное дело! Она растерянно улыбнулась и дотронулась до его щеки.

— Пап! У тебя ничего не случилось?

— Нет, доченька! Все хорошо! Но могу я позволить себе маленькое ребячество? А то живу, понимаешь ли, как чинный бегемот!

Альбинка весело рассмеялась…

Держась за руки, они стояли перед высоткой. Альбинка немного робела, словно возвратился детский страх. Тогда, тринадцать лет назад, больше всего страшила опасность потеряться и остаться в темных лабиринтах навсегда. Сашка никогда ничего не боялась — смело топала вперед. Альбинка представила свою отважную подружку в короткой цигейковой шубке, перетянутой кожаным пояском, в варежках на резинках и улыбнулась. За ее варежку она тогда и ухватилась, сжимая изо всех сил.

— Ну веди, Сусанин! — ласково шепнул отец и подтолкнул дочь вперед.

Увлекая его за собой, она шагнула в пасть подземелья. В нос ударил запах бензина и припудренной хлоркой кислятины. Ульянский поморщился.

— Ты потерпи, пап! Тут машины продуктовые разгружаются. Тухнет иногда что-нибудь. Дальше будет лучше! — торопилась подбодрить отца Альбина.

То, что будет дальше, виделось с трудом. Тусклый свет лениво освещал широкий туннель до поворота. Одна сторона была сплошь занята холодильными камерами и складами, принадлежащими известному в Москве гастроному на первом этаже высотки. Ровный мерный гул, от которого сразу заложило уши, по мере продвижения вперед усиливался. Когда прошли поворот, он превратился в тяжелый чугунный рокот — это гудели вентиляционные короба, жестяными венами вздувшиеся на потолке.

Продуктовые хранилища вдруг закончились, свет стал совсем чахлым, и Альбинка испугалась. Что, если они правда тут заплутают или пройдет она мимо зеленой двери с деревянной красной перекладиной вместо ручки! Именно так она запомнила выход из лабиринта. Удивительное дело, но, кроме нескольких грузчиков, у входа им никто больше не встретился. Туннель, и в начале пути имевший ответвления и закоулки, неожиданно разделился на два коридора — левый и правый.

— Папк, я не помню, какой наш! — почти прокричала она отцу. — Пойдем налево!

Ульянский согласно кивнул.

Дверь в торце коридора вела в огромное помещение с высоченными, как в манеже, воротами на противоположной стене, щедро освещенное лампами дневного света. Центр «манежа» застолбила почти антикварного вида никелированная кровать с тяжелыми толстыми ножками и сверкающими на свету набалдашниками затейливой спинки. Место у ворот занимал внушительных размеров трактор со скомканной тельняшкой на сиденье и кусками засохшей глины на гусеницах.

Альбинка с отцом переглянулись. Отдающая «сюром» картинка ужасно развеселила, но не имела ничего общего с той, что они искали. Зеленая дверь с красной ручкой оказалась в другом конце. Альбинка показала на нее пальчиком — дескать, то, что нам нужно! Поднявшись по ступенькам, Ульянский потянул на себя обшарпанную дверь с облупившейся краской, и они очутились в уютном фойе кинотеатра, сразу оглохнув от внезапно наступившей тишины. То, что по фойе народ прогуливался, переговаривался и даже смеялся, было не в счет. Главное, сюда не доходил гул вентиляции.

Зрителей на утреннем сеансе оказалось на удивление много. С удовольствием усевшись на самые неудобные места в первом ряду, отец с дочерью были счастливы и пережитым приключением, и сознанием того, что они есть друг у друга…

Черный липкий страх, всю ночь терзавший Ульянскому душу, почти отпустил рядом с Альбинкой. Он поглаживал родную ладошку, слышал легкое дочкино дыхание и понимал, что ближе ее никого нет на свете. Вернулось давнее и забытое чувство, которым много лет назад жил, когда она была еще ребенком. Он помнил, как открывал дверь детской — и прямо с порога его окутывал какой-то колдовской туман. Хрупкая нежность и ясная чистая прелесть, исходившие не только от самой дочки, но даже от ее кроватки, словно гипнотизировали. Хотелось замереть посреди комнаты и прислушиваться к биению своего сердца. Всегда был уверен — оно бьется в унисон с ее, чтобы защитить девочку от всяческих бед и невзгод. Эта уверенность давала ощущение невероятного счастья и покоя, которое со временем, по мере того как дочь взрослела, стало, к сожалению, уходить.

И вот сегодняшнее утро на Цыганке, странствия по подземному лабиринту, старый фильм на истертой, клееной-переклееной пленке, который они смотрели с первого ряда, высоко задрав голову, будто перенесли в прошлое…

После прохлады кинотеатра раскаленный воздух июльской Москвы словно опалил, а ведь дневной зной только набирал силу. Машина ждала на Баррикадной, до нее рукой подать, но хорошо бы побыть с дочерью еще немного. Так бы и шел рядом с ней, обняв за плечи, по дурацкой этой булыжной мостовой, под жарким полуденным солнцем. Потому что, пока они вместе, ничего плохого случиться не могло — ни с ней, ни с ним.

— Давай сначала отвезем тебя на Бронную, а потом я поеду на работу! Очень не хочется с тобой расставаться.

— А мне с тобой, — грустно ответила Альбинка.

Около дома она руками обвила шею отца.

— Ты самый лучший папка на свете! Я никогда не забуду сегодняшний день. Спасибо тебе…

Подъехав к Совмину, Ульянский почувствовал смертельную усталость, тяжело выбрался из машины и направился к своему подъезду.

— Владимир Иванович!

Ульянский обернулся.

Потом он часто будет вспоминать этот миг, и будет ему казаться, что он сразу все понял. А может, и не казаться — может, правда понял.

Навстречу шел его давнишний знакомый из административного отдела ЦК. Он всегда благоволил к Ульянскому, хотя тот и не знал, чему, так сказать, обязан. Высокий, седой, почти старец. Глаза — умные, живые, со смешинкой — на сей раз смотрели печально.

— Володя, — он впервые назвал его только по имени, опустив отчество, — у меня дурные вести… Над тобою сгустились тучи. Я приехал в Совмин специально, чтобы предупредить тебя. Хорошо, что дождался… Если есть какие-то незавершенные дела, имей в виду — в твоем распоряжении очень мало времени… два часа или два дня, но не больше. Телефоном не пользуйся! Твои номера на прослушке.

Он ушел, не попрощавшись, как-то неопределенно махнув рукой.

На ватных ногах Ульянский вошел в свой кабинет. Вот и все. Отчаянно звенело в ушах. Вот и все. Закончилась его жизнь. Впереди мрак, чернота, ужас… Все. Конец.

— Владимир Иванович? Тебе нехорошо? — На пороге кабинета стоял Большаков. — Может, вызвать врача?

— Нет, Борис. Сердце, знаешь ли, чуток прихватило. Бывает.

— Дать нитроглицерин?

— Это можно.

Пока Большаков хлопал по карманам в поисках стеклянной трубочки с лекарством, Ульянский стал приходить в себя.

— Слушай, будь другом, сделай одолжение! Мне надо срочно уезжать, а до Альбинки дозвониться не могу. Она на Бронной — там телефон, видимо, испортился. Вызови своего шофера, пусть он мою записочку ей отвезет.

— Конечно, Владимир Иванович! Не беспокойся! — Большаков нашел наконец нитроглицерин и протянул Ульянскому. — Я отвезу. Моя машина уже внизу. Проеду через Большую Бронную. Мне все равно в ту сторону. Пиши давай свою записку, я загляну к тебе минут через десять.

Ульянский остался за письменным столом. Взял лист бумаги, разорвал пополам и начал писать…


«Таня! Прости. Я очень виноват перед тобой. Ты была мне хорошей женой. Бог меня наказал. Береги дочь!»


У Альбинки задрожали руки, когда она прочитала адресованные матери слова. Предчувствие ужасной беды наполнило сердце. Второй листок она разворачивала совершенно непослушными от волнения пальцами.


«Альбина, дочка! Выполни все точно так, как я прошу, и поезжай в «Архангельское» немедленно. Поняла? Сразу, как получишь… Скоро и домой, и на дачу придут с обыском. Тяжело, отвратительно, но когда-нибудь ты забудешь. Я очень сильно виноват перед Зиминым, перед тобой и Игорем. Не надо говорить им об этой записке и о сути моей просьбы.

Скифское золото на самом деле не пропало. Его взял я. Бес попутал. Никто, кроме матери, а теперь и тебя, не знает об этом. Сделай так, чтобы оно и дальше считалось пропавшим. Когда-нибудь деньги, вырученные за него, решат какие-то твои проблемы. Спрячь где угодно, но не дома. Не трогай лет десять. Потом ищи частного коллекционера. Игорю не говори — это сильно осложнит ваши отношения.

Тем, кто скоро придет, будет известно о конверте, что привез Большаков. Не отказывайся от этого и ты, но покажи им только записку, адресованную матери. Эту уничтожь. Сразу, прямо сейчас! Не звони мне и матери не вели. О золоте скифов в квартире ни слова! На всякий случай!

Деньги постараюсь передать, а может, и сам успею. Прости меня, доченька! Я не хотел…»


Дальше шли конкретные указания, как достать золото, какую взять отвертку… не забыть вернуть ее на место…

Если записка Татьяне была написана почерком крупным, четким, каким-то даже ученическим, то эту Альбинка разбирала с трудом. Буквы мелкие, неровные складывались в косые и нервные строчки-ниточки.

Альбинка перечитала записку несколько раз и, не вникая еще в истинный смысл происходящего, стала с туповатым усердием выполнять то, что велел отец. Чтобы не разорвалось сердце или не подкосились ноги, нужно сосредоточиться на очень конкретных и простых действиях. Уничтожить записку. Смяв листок, она бросила его в унитаз и несколько раз спустила воду. Взять отвертку. Альбинка развернула кожаный рулетик с набором инструментов — отец любил хорошие «железки» и содержал их в отменном порядке, — достала отвертку с деревянной ручкой и положила в свою сумочку. Туда же опустила конверт с запиской для матери и вышла во двор. Прежде чем сесть за руль, она внимательно огляделась вокруг и, лишь убедившись, что никто за ней не наблюдает, села в машину и отправилась в «Архангельское»…

Мать Альбинка нашла в столовой. Она сидела одна за огромным столом и расправлялась с остатками обеда.

«Зачем мама стала так много есть!» — досадливо подумала Альбинка, заметив множество уже опустошенных тарелок и вазочку с мороженым, ожидающую своей очереди.

— Ой, ты меня испугала! — воскликнула Татьяна. — Что так рано? Садись, я как раз собиралась кофе попить. Возьми себе чашку в буфете. Знаешь, сегодня в столе заказов такие сливки вкусные! Просто чудо!

Альбинка смотрела на мать, и от чувства острой жалости к ней к глазам вдруг подступили слезы. Обреченная на одиночество и сытую жизнь на этой большущей даче, мать общалась в течение дня только с официанткой и придурковатой, не совсем здоровой соседкой, и круг ее интересов постепенно сузился до местных сплетен и ассортимента стола заказов. Что имел в виду отец, когда говорил о вине перед женой? Ее однообразную жизнь или шалости, которыми, как казалось Альбинке, он уже пару лет разнообразил свою?

— Мам, отпусти официантку домой. Прямо сейчас. Скажи, что посуду мы сами помоем… Выйдем на улицу! Поговорить надо…

Татьяна никак не могла взять в толк, что произошло. Невзирая на предупреждение дочери, рвалась к телефону, чтобы от мужа узнать, в чем все-таки дело. Дочери пришлось даже прикрикнуть на мать, чтобы она сосредоточилась и не делала глупых шагов.

— Вообще забудь про это золото, если хочешь облегчить участь отца! — нашла Альбинка самый весомый аргумент.

С медной решеткой она справилась быстро. Тяжелый черный пакет, замотанный скотчем, оттягивал руки. Для Альбинки именно он стал средоточием всех зол и несчастий, которые, как она уже представляла, неминуемо рухнут на ее голову. Ни на миг она не ощутила соблазна посмотреть, что скрывает целлофан. Велев матери собираться в Москву, она взяла пляжную сумку, положила туда черный пакет, бросила сверху купальник, полотенце и пошла на речку. Теперь, если кто спросит, куда ходила, — ответит: на Десну, купаться. Этот план созрел еще в машине. Дорога на речку шла мимо замка. Именно в нем Альбинка собиралась спрятать золото, а если не удастся — даже и не знала где.

Вокруг замка, как всегда, не было ни души. Проникнуть внутрь удалось без всяких препятствий. Благодаря забывчивой уборщице гостеприимно распахнулось окно. Секунда-другая — и Альбинка уже ступала по сверкающему, начищенному паркету. Обойдя оба этажа в напрасных поисках подходящего места, она очень пожалела, что не взяла отвертку, поэтому нельзя воспользоваться отцовской идеей. Возвращаться на дачу не хотелось — неизвестно, сможет ли проникнуть незаметно в замок еще раз.

Она переходила из комнаты в комнату. Взгляд скользил по стенам, нишам, мебели… Все не то, не то… На первом этаже в холле увидела чучело медведя и улыбнулась ему, как доброму знакомому. Сашка рассказывала, что около этого мишки ее первый раз поцеловал Глеб. Рука сама потянулась потрепать когда-то живую и теплую шкуру. Проведя рукой по шерсти сверху вниз, она заметила, как глубоко чучело мишки задвинуто в угол. Попка плотно-плотно прижалась к стене. Альбинка попробовала рукой, насколько плотно, и сразу поняла — именно здесь спрячет золото.

«Все утихнет — заберу как-нибудь! — подумала она. — А украдут — туда ему и дорога!»


Дальнейшие события она помнила плохо. Пережитое во время обыска на Большой Бронной унижение погрузило ее в какое-то замороженное состояние. Из дома забрали тысячу рублей и все ценное, включая женские украшения и Татьянины шубы.

— Вы не имеете права, — взбунтовалась было она. — Это мои личные вещи!

— На какие, позвольте узнать, средства вы приобрели свои «личные вещи»? — не отказал себе в удовольствии покуражиться небольшого роста брюнет с жадными глазками, которого Альбинка сразу окрестила Джеком-потрошителем.

После обыска Татьяне стало плохо. Ночью Альбинка вызывала «скорую», а потом до утра утешала мать. Утро тоже не принесло успокоения. Мать еще лежала в постели, когда снова явился Джек-потрошитель. В присутствии Альбинки он осмотрел ее машину и попросил «проехать» вместе с ним на дачу. Около проходной их ожидала вчерашняя бригада. На даче, видимо, искали деньги, так как снимали зеркала с деревянных оснований и поднимали паркет. Отвинтили все вентиляционные решетки, какие были в доме.

Альбинку замучили вопросами относительно прошедшего дня. Особенно интересовал конверт, который привез Большаков. «Другой записки не было… Нет, денег тоже не было», — монотонно твердила Альбинка.

Домой она приехала лишь поздно вечером. Опухшая от слез мать сидела в кухне перед телевизором и одну за другой поглощала шоколадные конфеты.

— Тебе Игорь звонил и Сашка.

— Что ты Игорю сказала?

— Что я могла сказать? — ответила мать, жуя конфету. — Если, говорю, не приедешь поддержать дочь, не выдержит она…

— А он?

— Сказал, выезжает.

— Мам, а почему ты не спрашиваешь про «Архангельское»?

— А я ничего знать не хочу! — Она потянулась за пачкой седуксена, достала таблетку и проглотила, запив остывшим чаем. По заторможенному состоянию матери Альбинка поняла, что это далеко не первая за день. — Что твой папаша с нами сделал? — встрепенулась она. — Как нам теперь жить? На что? Мне полтинник скоро! И снова родителям на шею? А тебе на Тверскую к «Интуристу»?

Татьяна разрыдалась.

Ответа на вопрос «На что теперь жить?» искала и Альбинка. Утром она отправилась в магазин за продуктами и поняла, что ее денег в кошельке хватит дня на три, не больше.

— Что за гадость ты принесла? — брезгливо рассматривая синюшного цыпленка, кусок рыхлого сыра и пачку маргарина, спросила Татьяна.

— Я купила все самое дешевое… — вздохнула Альбинка. — А вообще, мам, давай перетряхнем наши тряпки! Думаю, это самый реальный источник дохода на ближайшее время.

— Не отдам! — злобно выкрикнула Татьяна и растопырила руки, давая понять, что будет стоять намертво.

Для первого похода в комиссионный магазин Альбинка выбрала свою замшевую юбку, привезенную отцом из Швеции.

— Сколько вы за нее хотите? — спросила приемщица.

Альбинка пожала плечами.

— За сто рублей отдадите? Я себе возьму, — предложила девушка за прилавком.

Вслед за юбкой туда же ушел красный лыжный костюм, белая песцовая шапка, короткие сапожки… Жить им с матерью было не на что.

Переправить деньги семье Ульянскому так и не удалось, хотя в служебном сейфе хранилась совсем немалая сумма. Передавать их через Большакова не хотел, а уже через полчаса распоряжаться «накопленным» не смог.

Сразу после ухода Большакова его охватило суетливое нервное возбуждение и отчаянно захотелось позвонить Антоше. Он набрал ее номер из соседнего кабинета. Разговаривать не стал — если слушают его телефон, то, скорее всего, и Антошин.

«Алло! Алло!» — кокетливо пытала она тишину.

На ее милый грудной голос Ульянский отозвался мгновенно и бурно. Ему пришлось сесть за чужой письменный стол, что выглядело немного странно, но, по крайней мере, пристойно.

10

Игорь примчался в Москву через день после разговора с Татьяной. Встречи с Альбинкой он ждал с таким волнением, что у него пересыхало в горле и то и дело разбирал перхающий кашель. По телефону он не понял толком, что произошло у Ульянских. Ясно одно — Альбинке очень, очень плохо. И ей, и Татьяне Павловне нужна его помощь, его защита. Ответственность за судьбы обеих женщин, которую он ощутил, как только узнал, что они остались одни, нежность и жалость, наполнившие сердце, еще больше усиливались благодаря чувству родной, почти кровной близости с ними. То, что приходит в жизнь двоих любящих людей постепенно, с годами, делая близость такой сердечной и крепкой, словно навеки связывая их в одно целое, рухнуло на Игоря в одночасье и поразило какой-то первозданной правильностью.

Он никогда не думал, что можно ТАК относиться к любимой женщине — желать ее, сходить по ней с ума, но чувствовать такую же родственную привязанность, как к сестре или к матери. С удивлением он вдруг понял, что его новая любовь к Альбинке будет, пожалуй, помощнее самой пылкой влюбленности…

«Альбика, малышка моя!» — повторял про себя Игорь, шагая на Большую Бронную. Он прижал ее к себе, и, не выдержав напряжения последних дней, она разрыдалась у него на груди. Это была единственная живая реакция с ее стороны. Справившись с волнением, она с каменным лицом начала говорить Игорю такое, что у него потемнело в глазах: у их любви нет будущего… за любовь он принимает жалость к ней… зачем ломать жизнь… и его, и свою…

Что она говорит? Да не поверит он никогда, будто Альбинка действительно так думает. Может, она тактично дает ему возможность отойти от семьи, скомпрометированной арестом отца? Господи! Ну какое это имеет значение, если любовь…

— Ты все придумала, чтобы проверить мою преданность? Это глупо, черт возьми! — Он взял Альбинку за плечи и встряхнул вдруг с такой силой, что взметнулась ее золотистая грива. Отчаянным жгучим взглядом он впился в невесту. — Ты меня любишь?

Альбинка отвела глаза. Господи! Как мечтала она об этой встрече! Как хотела от первого до последнего слова запомнить весь их разговор. Знала, что именно об этом, самом важном свидании в жизни будет всегда помнить и рассказывать детям. Их детям! Ее и Игоря!

Она все продумала: какие купит цветы, где будет держать вазу для букета, который принесет Игорь, какие выберет бокалы для шампанского, куда поставит торшер, если Игорек придет вечером… В шкафу висело платье, давно приготовленное для того дня, когда он вернется в Москву, придет к ним домой и попросит стать его женой. Но сначала спросит — обязательно спросит! — любит ли она его. Нет, нет — она ответит не сразу! Помолчит немного, не очень долго, конечно, потом обнимет нежно-нежно и скажет: «Очень люблю! Я жить без тебя не могу, любимый мой, хороший, замечательный, дорогой…»

— Ты меня любишь? — повторил Игорь срывающимся голосом.

— Знаешь, наверное, не настолько, чтобы связывать с тобой свою жизнь. Уходи.

Она выпроводила Игоря за дверь и почувствовала ужасную, отвратительную дурноту. Перед глазами все расплывалось, превращаясь в черные пятна с мутными очертаниями. Их подхватывал и уносил далеко-далеко стремительный вихрь, там они сливались в одну маленькую светящуюся точку. Тело сделалось совсем легким, как пушинка, и плавно стало падать' в темную пропасть.

— Доченька! Что с тобой? Очнись! — в отчаянии суетилась вокруг нее Татьяна.

Альбинка открыла глаза, вспомнила, как смотрел на нее Игорь перед тем, как она захлопнула дверь и подумала: лучше бы ей умереть.

Разговор с ним забрал последние силы и стоил ей большого труда. Разыгрывать перед любимым роль Снежной королевы, когда в груди бьется горячее сердце, — жестокая задача для влюбленной девушки. Но лучше так, чем пускаться в долгие невнятные объяснения. Да и что могла она ему сказать? Что отец — вор? Что взял себе скифское золото, так как не захотел с ним расстаться, наплевав на тех, кто рассчитывал на его честность и порядочность? Что в то время, когда Зимин умирал в вонючей больнице из-за пропажи этого золота, оно покоилось в отцовском тайнике? Ну пусть она расскажет ему о золоте не сейчас! Пусть потом, когда-нибудь… Когда-то ведь все обнаружится! Если пакет еще в замке — его нужно забрать, и она всегда будет помнить, что в доме хранится склянка с чумными бактериями!

Бедный Игорек! Если он об этом узнает — вынужден будет либо стать сообщником, либо окончательно опозорить имя ее отца… Нельзя ставить любимого человека перед таким ужасным выбором!

Папка, зачем, зачем ты это сделал?

…Остаток лета Альбинка провела дома. На улицу старалась выходить как можно реже, никого не хотела видеть.

На звонки Игоря сначала не отвечала, потом он и сам перестал звонить. Даже Сашку видеть не хотела. Сказала ей честно, что надо побыть одной. Раз в три дня ходила за продуктами, наведывалась иногда в комиссионный. Через пару недель после обыска им с матерью велели забрать с дачи свои вещи.

Ехать в «Архангельское» Татьяна отказалась, отправив туда дочь. Пока официантка, утирая слезы, помогала укладывать в сумки содержимое шкафов и банки с вареньем, Альбинка решила забрать пакет с золотом. Как и в прошлый раз, взяла купальник и сказала, что пойдет на речку. Но, подходя к замку, увидела, что как раз рядом с калиткой рабочие стригут газон. Войти на территорию замка незамеченной было невозможно, и она вернулась на дачу, ругая себя за совершенную глупость. Но в тот день, когда прятала там пакет, она вообще ничего не соображала!

Попасть в «Архангельское» теперь можно будет только при помощи Глеба. Он звонил ей, подбадривал, пытался даже рассмешить. Спрашивал про Сашку. По голосу и нервным усмешкам Альбинка поняла, что он сильно переживает их разрыв. Он предложил встретиться, но Альбинка вежливо отказалась. «Ладно, дождемся твоего Игорька и втроем в «Архангельское» съездим, если ты, конечно, не против!»

О том, что никуда они втроем уже не съездят, Альбинка пока ему не сказала. Говорить об Игоре она просто не могла. Знала, что разревется…

С Сашкой стали видеться изредка. Об истинном положении вещей подруга не знала и недоумевала поэтому, зачем Альбинка «собственными руками задушила настоящую любовь»! По давнишней привычке они приходили на Патриаршие пруды, садились на лавочку, смотрели на воду, иногда Сашка рисовала. Однажды принесла Альбинке сложенный вчетверо листочек бумаги, на который аккуратным почерком тайком от брата переписала его стихотворение.

Я пишу твое имя на ветре

В этот час погребенья луны,

Я пишу твое имя на ветре

И на сне серебристой струны.

Тьма в зрачке сильнее, чем факел.

И слюной липнут к нёбу кроты.

И завернут семижды ангел

В вопль вырванной с мясом звезды.

Есть в весеннем дрожании ветви

Бред червя о созревших плодах.

Я пишу твое имя на ветре,

И на шелесте тени над тенью,

И на эхе и рыбьих следах…

11

Первый учебный день сентября выдался сухим и солнечным. Шумная толпа студентов заполнила институтский двор. Прожив полтора месяца затворницей, Альбинка чувствовала себя среди людей неуютно и скованно. Не придавали уверенности и любопытствующие, настороженные взгляды, которые время от времени она ловила на себе. Видать, весть об аресте отца вовсю обсуждалась в институте.

Что ж, и это надо пережить! «Все утихнет быстрей, чем ты думаешь!» — напутствовала ее Татьяна. Именно так говорил ей муж, когда велел вынести из больницы скифское золото. И ведь прав оказался!

Увидев Глеба, Альбинка кинулась к нему, как к спасательному кругу. Они расцеловались, он немного картинно положил ей руку на плечо и не убирал, пока вся толпа не перетекла в здание.

Глеб возмужал, осунулся. Темные глаза, подсвеченные белоснежным полотном рубашки, смотрели внимательно и жестко.

— Не робей! О тебе всегда будут сплетничать — ты же красавица!

Альбинка благодарно сжала его локоть. На предложение отметить начало учебного года с радостью согласилась.

— Возьмем Игоря и двинем куда-нибудь! Можно ко мне на Комсомольский, можно на дачу. Там никого нет. Родители в Москве.

…О том, что они с Игорем расстались, Альбинка сказала Глебу только в машине по дороге в «Архангельское». Новость совершенно его ошеломила, и некоторое время ехали молча.

— Жалко! — наконец сказал он. — Еще одна любовная лодка пошла ко дну.

Альбинке показалось, что ему о Сашке поговорить охота, но машина уже подъезжала к даче, и начинать новую тему она не стала…

— Ты тут располагайся, — предложил Глеб. — Закусочки какие-нибудь порежь, а я в буфет к Анныванне наведаюсь. Вернусь с шампанским!

— Я немного пройдусь с тобой.

Она проводила Глеба до поворота и направилась к замку. Сегодня она должна попасть туда во что бы то ни стало! На дорожках ни души. К началу учебы многие уехали в Москву, а для тех, кто приезжал в поселок после работы, еще не наступило время. Освещенный заходящим солнцем замок ослепительно сиял на фоне леса. Наступающая осень лишь чуть тронула знакомый пейзаж, добавив по капле желтого и бордового в кроны деревьев, но очищенные от сухих листьев газоны зеленели по-летнему ярко и сочно.

Альбинка прислонилась к калитке, наслаждаясь радостной гармонией живой природы и старательной рукотворной пригожести.

Поднявшись по ступенькам, она пробовала одно окно за другим, но все были заперты. Альбинка обошла замок дважды, прежде чем решилась взять камень и разбить стекло. Как ни старалась быть осторожной, порезала руку, вынимая осколки сначала из одной рамы, потом из другой. Зажав порез носовым платком, она влезла внутрь.

Медведь сиротливо подпирал стенку и доверчиво тянул к Альбинке набитые опилками лапы.

«Привет! — коснулась она когтистого пальца. — Уберег?»

Еще десять минут назад пропажа черного пакета представлялась даже желанной. Сейчас, стоя в неизвестности у своего тайничка, ей очень хотелось, чтобы золото скифов оказалось на месте. Должна же она, в конце концов, увидеть своими глазами то, из-за чего ее жизнь оказалась порушенной.

Вплотную подойдя к мишке, она присела на корточки и попробовала нащупать пакет… Есть! На месте! Никому не пришло в голову, что там может быть тайник. Развернув парусиновую сумку, купленную в галантерее на большой перемене, она опустила в нее перетянутый скотчем черный целлофан, и плотная ткань натянулась от тяжелой поклажи.

Когда вернулся Глеб, Альбинка была уже в доме и пыталась самостоятельно перевязать руку.

— Где это тебя угораздило? — удивился он.

— Да вот, ножом неловко как-то, — замямлила Альбинка.

— Сейчас я перекисью промою. Ты что такая бледная?

— Испугалась, когда порезалась.

— Выпей бокал шампанского.

— С удовольствием. А ты?

— Я за рулем. Забыла?

Альбинка кивнула.

— У тебя руки красивые. — Глеб погладил колечко, которое подарила Альбинке Сашка.

— Я его часто надеваю. Оно мне нравится.

— Правда, очень красивое. Наградил же Бог дурищу художественным чутьем!

Глеб неумело завязал бантиком концы бинта, замолчал и повернулся к столику, чтобы открыть бутылку шампанского.

— Не знаю, Глеб, что говорит она тебе, но ей без тебя плохо.

Он довольно хмыкнул и налил Альбинке шампанское.

— Она ничего не говорит. В том-то и дело. Она видеть меня не хочет.

— Да, она очень на тебя обижена. — Альбинка сделала глоток. — Жалко, что тебе нельзя выпить. Вкусное шампанское.

— Знаешь, у меня тоже самолюбие есть! И гордость!

— Есть, Глеб. Конечно, есть. Но ты ее обидел. — Альбинка протянула пустой бокал. — Налей еще! Я не помню даже, когда последний раз пила шампанское. — Она внимательно смотрела на наполнявшую бокал пену.

— Твоя подруга много себе позволяет! Ты знаешь, что она мне но морде заехала? — Глеб встал с кресла и наклонился к Альбинке. — Вот так! Со всей дури! — Он сделал широкий замах рукой и злобно бросил: — Идиотка!

— Она очень на тебя обижена, — повторила Альбинка.

— Ты на Игоря тоже, наверное, обижена, но по морде-то не дубасишь, черт возьми!

— Нет. Это Игорь обижен. Конечно, обижен… Сделай один глоток. Шампанское вкусное.

— Смотри-ка, бинт снова в крови. Ты сильно порезалась!

Глеб начал развязывать бинт.

— Ой, больно! — Альбинка вскрикнула, резко отдернула руку и вдруг расплакалась. — Игорек, милый, любимый… Прости меня! — начала всхлипывать она.

— Ну не плачь, девочка, все пройдет… Все эти байки про любовь — полная чушь!

Он прижал к себе Альбинку, закрыл глаза и стал целовать золотистые волосы, мокрые щеки и тихо приговаривать, что все пройдет. Она запрокинула голову и обняла его крепко-крепко.

Перевязать Альбинке руку свежим бинтом Глеб не успел, и кровь из открытой ранки капала прямо на его белоснежную рубашку, расплываясь длинными алыми пятнами.

Как открылась входная дверь, они не слышали и оторвались друг от друга, только когда родители Глеба появились на пороге комнаты.

— Мало тебе твоей квартиры, так еще на даче развлекаешься! — угрожающим шепотом начал Большаков-старший. — Дача государственная, предоставлена мне, и без моего разрешения приезжать сюда запрещаю! — Он сорвался на крик. — Запрещаю!.. Тем более с этой испорченной девкой! Из молодых да ранняя! Яблоко-то от яблони недалеко падает…

— Не смей оскорблять Альбинку! — взревел Глеб, поправляя окровавленную рубашку. — Вы с матерью становитесь злобными стариками. Вам никто не нравится. Никто! По поводу Сашки все время фыркали… Теперь Альбинку обижаешь. Хватит! Бедной девочке и так досталось! И вообще… Она моя невеста. Я только что сделал ей предложение.

Обняв растерянную Альбинку за плечи, он направился с ней в прихожую и уже оттуда крикнул:

— Можете не благословлять! Обойдемся!

…Через месяц они поженились, и Глеб переехал на Большую Бронную. Что он хотел доказать этой женитьбой — и сам не мог бы ясно объяснить. Скорее всего, сделал это назло Сашке, да и отцу с матерью заявил таким образом о своем праве принимать важные решения без их участия и учета их мнения. Ну и конечно, Альбинкина женская прелесть, которую не заметил бы только слепой, сыграла свою роль. Альбинка же приняла предложение Глеба слишком поспешно, словно своим замужеством хотела поставить точку во взаимоотношениях с Игорем.

Свадьба, устроенная Глебом для однокурсников, была какая-то ненастоящая. Ни Татьяна, ни Большаковы-старшие на ней не присутствовали. Татьяна сказала, что не хочет портить праздник безрадостным настроением, своих же родителей Глеб просто не пригласил.

От свадебного платья Альбинка отказалась. Длинный белый кушак, несколько раз опоясывающий тонкую талию, белая роза в волосах вместо фаты и короткие белые перчатки стали атрибутами туалета невесты.

За несколько дней до свадьбы Глеб пригласил учителя танцев, чтоб тот поставил для них настоящее аргентинское танго, что открывало бы свадебное торжество. В роскошном, полном драматизма танце каждый переживал свою драму. Даже когда Альбинка пленительно откидывалась на руку Глеба и он чувственно склонялся над ней в эффектном кордé, их объединяла лишь отчаянная тоска по утерянной любви. Это привносило в знойное зрелище ожидание такой пронзительной развязки, что казалось, на последних музыкальных аккордах оба партнера вонзят друг другу в сердце кинжал.

Накануне бракосочетания Глеб позвонил Сашке и предложил ей выйти за него замуж. Узнав от самой Альбинки о предстоящей свадьбе, она послала его к черту. На другой день, в то время как Альбинка с Глебом встречали гостей в «Праге», Сашка с братом входили в зал «Софии».

Идея провести этот вечер в ресторане принадлежала Игорю. Она не одобряла ее, но оставить брата одного не могла. В нем клокотала лихорадочная нервная активность, и Сашка боялась, как бы эта яростная энергия не нашла дурного выхода. Отчасти именно так и получилось. Сашка явно приглянулась молодому симпатичному официанту, который обслуживал их столик. В конце ужина он принес ей вазочку с красивым десертом, украшенным вишенками, и не включил десерт в счет. Можно сказать, подарил, о чем имел глупость сообщить Сашке.

Игорь словно ждал повода, чтобы затеять скандал. Назвав несчастного официанта, попавшего под горячую руку, вишневым хером — видимо, по аналогии с вишневым десертом, Игорь полез в драку. Когда к ним уже бежали со всех сторон, чтобы усмирить, он, не помня себя, запустил бутылку с остатками шампанского в огромное окно ресторана. Сашке стоило немалого труда загасить скандал и увести брата домой, дав честное слово, что шестьдесят рублей за разбитое стекло она принесет на следующее утро.


В конце зимы состоялся суд. Ульянского приговорили к девяти годам, но, не отбыв и половины срока, он умер от инфаркта в тюремной больнице.

Часть третья

Пройдет много лет, он будет стоять на засыпанной пеплом площади полуразрушенного города и вспоминать свой сегодняшний сон — страшный и подробный. Почерневшие от пожара и вывороченные камни домов, обвалившаяся местами зубчатая надстройка оборонительной стены, статуи богов, сброшенные с пьедесталов, смердящая мусорная куча у центральных ворот и наспех поставленные юрты — убогие и давно забытые в богатой скифской столице. Картина упадка будет ужасна, но знакома до мелочей. Сожженный и разграбленный Неаполь[7] еще не раз явится ему во сне, и скифский царь, желая задобрить как своих, так и эллинских богов, чтобы сон его не оказался вещим, взгромоздит за долгие годы на жертвенный холм целые стада коров, овец и быков.

Сон Скилура имел продолжение, и неизвестно, какая часть его — первая или вторая — напугала его больше. Скифы вообще проявляли чрезмерную серьезность относительно своих сновидений, считая их божьими посланиями, но всегда жаждали уточнения — от кого именно. А поскольку богов в скифском пантеоне насчитывалось множество, решить эту задачу было порой очень сложно. В Скифии даже появились толкователи снов — надо сказать, весьма уважаемое и прибыльное занятие. Важные, «государственные» сны обычно приписывали Зевсу. Все, что касалось благополучия семьи, — скифской богине Табити. Сон Скилура, с одной стороны, следовало считать посланием с греческого Олимпа, с другой — Табити также покровительствовала огню и вполне могла показать Скилуру неапольское пепелище.

Как бывает только во сне, картина разрушенного города внезапно исчезла, и на пороге своего дома Скилур увидел Колаксая — первого скифского царя. Не то чтобы он его узнал. Нет, конечно! Просто по неведомым законам сна сразу понял, что это Колаксай. Не говоря ни слова, тот с гневным лицом сорвал со скамьи белый плащ, который вместе с данью прислали вчера из греческого Херсонеса, и разорвал его в клочья. Последнее, что запомнил Скилур, — звон ударившейся об пол золотой фибулы, скреплявшей плащ на плече.

Чем недовольны боги? Пусть царство в Таврике[8] не сравнится с древней Скифией времен царя Атея, когда скифские земли простирались от Меотиды[9] до Истра! Сморщилась Скифия, как засохшая оливка. Теснили ненавистные сарматы, греки расширяли свои владения за их счет. Но никогда еще скифы не жили так богато! Скилур сделал все, чтобы Скифия развивалась. Недаром греческие государства Понта — Херсонес, Боспор, Ольвия — трепещут перед грозным соседом и даже платят немалую дань! Он сумел вовлечь их в сумасшедшую и ненасытную торговлю. В Неаполь Скифский потекли вино, оливковое масло, дорогие ткани, золотые украшения, лаковая посуда. Главное, есть кому покупать!

В Неаполе, что в переводе с греческого означает «новый город», появились и «новые скифы», живущие, правда, на эллинский манер, из всех богов наиболее почитающие Гермеса с толстым кошельком в руке. Даже мастеров для строительства своих домов они выписывают греческих, отчего в скифской столице мелькнут то колонны с капителями, то портики и лепные карнизы. Роскошь эта вызывает усмешку у заезжих эллинских купцов, так как мало сочетается с грубым скифским бытом. Однако снисходительные улыбочки быстро сменяются подобострастными — столь велики оказываются барыши от торговли зерном. Скифия — житница прибрежных городов Понта и Эгейского моря, включая острова.

Сколько проблем возникало у Скилура из-за этого хлеба! Почти ежедневно приходилось убеждаться в том, что не может быть один закон одинаково хорош для всех. Он сам повелел, чтобы жители речных долин свозили все зерно в Неаполь. Должна же столица обладать монопольным правом на торговлю главным скифским товаром! Скифы-пахари нехотя подчинились, но при каждом удобном случае демонстрировали свое недовольство царским приказом, а то и непослушание. Он сурово пресекал продажу зерна на сторону, навлекая на себя еще большее озлобление со стороны своих подданных. Те же, кто вел торговые сделки в Неаполе от его, царского, имени, совсем теряли гордость и опускались до откровенного воровства. Неужели навсегда уходит время, когда каждый скиф хотел служить царю всей своей жизнью, нутром понимая одну очень простую, но очень важную вещь — чем честнее служба, тем лучше жизнь?

Скилур вспомнил ночной сон, разгневанное лицо Колаксая, когда тот яростно рвал эллинский плащ, и ему показалось, что он начинает понимать предостережение первого скифского царя.

Скилур вышел из дому и направился к центральной площади, обрамленной каменными портиками. Красивая, посыпанная белой известковой крошкой. Он много сил положил на то, чтобы она выглядела так нарядно и внушительно. Хороша площадь! Хотя город, который начали возводить давно, застроен хаотично, без всякой идеи в голове. Но не время заниматься перестройкой Неаполя! Потом красоту наведет. Сейчас есть дело поважнее.

Война. Обычное вроде занятие для скифа — воевать. И кони отборные, и умения нападать внезапно не занимать… Но попробуй расслабься! Сразу забьют. В лучшем случае отнимут что-нибудь. Греческие воины тоже научились кое-чему. А Херсонес противник серьезный! К войне с ним надо готовиться. И столицу укреплять на случай отступления. Война. Всякое может быть. А царь на то и царь, чтобы беречь свою армию. Но Херсонес — добыча лакомая! Крупнейший торговый город — это во-первых. Порт — во-вторых. Все заходящие суда оставляют там дань. Ну а в-третьих, вести торговлю зерном с заморскими странами без греческих посредников — выгода немалая.

Он добьется победы, и будут помнить Скилура, как Иданфирса или Атея… Впрочем, потерпит поражение — тоже забудут не скоро.

Один из стражников у городских ворот заметил приближающегося царя и сказал что-то остальным. Стряхивая с себя сонное оцепенение и одновременно отлипая от стены, они старательно принимали бравый вид. Скилур остановился и вдохнул предутреннюю прохладу. Как только откроют ворота, сюда хлынет столько народу, что площадь не вместит всех. Нет, казнь надо проводить за стенами города. И быстрее, а то подохнут раньше времени, и даже голодные собаки, которых специально для этого зрелища выдерживают в загоне, не станут их жрать.

Четыре обнаженных тела в скрюченных позах лежали на земле. К ноге каждого привязан тяжелый камень, чтоб не смогли убежать. Но если три дня назад, когда их только привезли, эта мера предосторожности и имела смысл, то сейчас уже нет. Никто из них почти не подавал признаков жизни. Особенно женщина. Скилур брезгливо пнул ее носком в бок. Женщина застонала. Царь сделал знак страже, чтобы подошли ближе.

— Приведите их в чувство, чтоб могли идти.

Их приволок из Ольвии эллинский купец, который часто наведывался в скифскую столицу. Они сами пришли к греку в его богатый ольвийский дом и предложили купить у них золотые вещи, не подозревая, что судьба заманивает их в смертельно опасную ловушку. Тот с первого взгляда понял, что перед ним скифское золото, украденное из царской гробницы, и хитрый план в его торгашеской голове созрел мгновенно. Велев задержать охотников за древностями, он решил выдать их Скилуру, который жестоко и публично карал осквернителей могил предков. Как предателей. Смекнул грек, что потом извлечет немало выгоды из царской благодарности! Ольвийские власти тоже не прочь были послужить Неаполю Скифскому — слишком давил последнее время, требуя увеличения дани. Купца даже охраной обеспечили, и въезжал он в Скифию не простым закупщиком хлеба, а послом дружественного государства.

Преступников бросили на площади под палящим солнцем. Женщину Скилур сразу объявил доступной любому возжелавшему ее скифу и подивился на огромную толпу мужчин, жадно ждущих спаривания. Грязное голое существо со спутанными космами и камнем на ноге вызывало небывалое оживление. Они шумно обсуждали, оставить ли ее на земле или пристроить на повозку, чтобы манящее доступной близостью лоно гостеприимнее распахнуло свои недра перед их дрожащими от нетерпения фаллосами.

…Скифы надолго запомнят и похотливое зрелище, и саму казнь, и голодных собак, дорвавшихся до еды. Пусть знают, какое наказание ждет посмевших потревожить дух предков!

Скилур видел, как стараниями стражников стали оживать почти бездыханные тела. Неумолимое солнце превратило их кожу в багровый иссушенный лист, который лопался от малейшего движения, а кровянистая жидкость, вытекающая из трещин, поблескивала на свету, делая их похожими на гигантских червяков. От мерзкой картины Скилур поморщился, но взгляда не отвел. Да, он должен быть жестоким! Только так можно покончить с могилокопателями. Несмотря на публичные казни, презренное занятие в последние годы превратилось в настоящий промысел, а греческие торгаши, нимало не заботясь происхождением золота, с удовольствием его скупали.

Стражники пытались дать женщине воды, но рассудок у нее, видно, совсем помутился, и она остервенело мотала головой из стороны в сторону.

Город нехотя просыпался. Уютно запахло дымком и печеными лепешками. С тех пор как на площадь привели преступников, там каждое утро собирались дети. Прижавшись плечом к плечу, забыв про игры и еду, они вставали вокруг них плотным кружком и с жадным вниманием вглядывались в заживо гниющие тела. Зрелище было захватывающим, но не шло ни в какое сравнение с восторгом, пережитым во время публичного насилия над женщиной. Бесстыдство и похоть, витавшие тогда в воздухе, словно привели детей в вакхическое исступление. Громко выкрикивая что-то бессвязное, кривляясь и повторяя движения мужчин, совершающих половой акт, смутно ощущая властную силу темной страсти, в безудержном веселье носились они по площади.

Скилур перевел взгляд на топтавшихся поодаль ребятишек, боязливо притихших в его присутствии и с интересом смотревших то на царя, то на умирающих людей. Скилур улыбнулся, подошел ближе, темноволосого подростка погладил по голове.

— Всегда помни, что ты скиф!

Парень смутился оттого, что с ним заговорил царь, и, не зная, как себя вести, стал ковырять болячку на локте. Скилур ободряюще похлопал его по плечу. Пусть знает, что царь хороший и добрый, но беспощадный к предателям. Если все пойдет так, как он задумал, если помогут боги, то именно их, сегодняшних мальчишек, он поведет в поход на Херсонес. Он вернет скифам славу непобедимого народа!


…Скилур стоял на засыпанной пеплом площади полуразрушенного Неаполя и с тоской смотрел на почерневшие от пожара и вывороченные камни домов, на статуи богов, сброшенных с пьедесталов, и смердящую кучу мусора у центральных ворот. Картина упадка некогда богатой скифской столицы была ужасна, но знакома до мелочей. Он уже видел это во сне — страшном и подробном. Глаза вдруг словно обожгло, и Скилур прижал к ним ладони. Горячая влага, заливая лицо, попала в рот, и он почувствовал ее соленый вкус. Многое довелось испытать за долгую жизнь, но, сколько себя помнил, он никогда не плакал. О боги! Сделайте так, чтобы никто этого не видел!

Гром, ударивший вдруг с такой силой, что сотряс землю, словно вытряхнул дождь из облаков, безмятежно плывущих по небу. В одно мгновение Скилур промок до нитки, но капли дождя продолжали бить в лицо и, смешиваясь со слезами, проворными ручейками стекали по рукам и плечам. Земля, впитавшая кровь скифских воинов, приняла и слезы их царя.

1

Глеб отчаянно опаздывал, но длиннющая вереница машин на проспекте Мира не обещала скорого пути. С телевидения звонили уже два раза и умоляли воспользоваться привилегиями депутата Госдумы, чтобы выехать на встречную полосу и выбраться из пробки — срывался прямой эфир. Ошалевший от уличного недвижения гаишник, заметив наконец почетненькую машину с приметной индульгенцией у лобового стекла, начал услужливо расчищать дорогу.

К телецентру Глеб подъехал за несколько минут до эфира. Метавшаяся у входа телевизионщица сразу взяла его в оборот, заставив ракетой пролетать холлы и коридоры. В гримерную уже не успевали. Взмахнув пару раз кисточкой, гримерша на ходу припудрила ему нос и щеки, кокетливо бросив, что и так красивый. Глеб довольно усмехнулся, посмотрел на бойкую девицу одобрительно и бодрым шагом направился в студию.

Он и вправду был красив. Высокий, спортивный, элегантный. Держался спокойно и уверенно. Прямой, чуть насмешливый взгляд нет-нет да пахнёт холодком, но неприятное впечатление быстро уходит, особенно когда улыбнется широкой белозубой улыбкой. И этот жест… немного смущенный, очень изящный — голова слегка опущена, непокорная прядка темных волос падает на лоб, и он неторопливо отводит ее назад правой рукой…

Глеб не стал большим политиком, но уже года три, как мелькал не только на политической арене, по и на телеэкране. Коллеги недолюбливали Глеба, но телевизионщики и журналисты, как российские, так и иностранные, обожали. Он всегда был общителен, словоохотлив и очень обаятелен.

В Думе Глеб сколотил парламентскую группу либерально-патриотического толка, которую назвал «Свобода и Родина». Это позволяло ему обыгрывать разные политические ситуации, ставя во главу угла то свободу, то Родину, в зависимости от конъюнктуры…

— Глеб Борисович! — взволнованно начал ведущий. — Я бы хотел поговорить о приватизации новоорловского фармакологического комбината.

— Я тоже, — улыбнулся Глеб.

— На контрольный пакет акций, как известно, претендует американская фирма, которая, увы, не обладает солидной репутацией. В прошлом году она уже выкупила аналогичный комбинат только для того, чтобы устранить конкурента с внутрироссийского рынка. В результате мы остались без отечественных лекарств, а более десяти тысяч рабочих оказались за воротами. Как же после этого можно иметь с ними дело и отдавать в руки американцев новоорловское предприятие! Что вы об этом думаете?

— Думаю, что вы очень эмоциональны, а любую проблему лучше рассматривать спокойно. Что касается людей… О чем тут говорить? Жалко их, конечно!

Ведущий согласно закивал.

— Но давайте вернемся к новоорловскому комбинату! — продолжил Глеб. — Мы все время говорим об инвестициях, тем более об инвестициях пакетных, которые идут в промышленность. В данном случае приобретение американцами контрольного пакета акций означало бы привлечение по меньшей мере нескольких сот миллионов долларов. Это после нефтянки были бы крупнейшие инвестиции, дающие тысячи рабочих мест! Новоорловск в них очень нуждается, поверьте! Комбинат для него предприятие градообразующее!

— Да, но…

— Далее! — Глеб немного повысил голос и прижал к губам указательный палец. — Далее, — повторил он уже тише. — Между Россией и США установились наконец-то теплые политические отношения. Очевидно, что они нуждаются в реальном экономическом наполнении!

— Смотря каким путем! — вставил все-таки телеведущий, но Глеб его словно не расслышал.

— Кроме того, возможность инвестировать в российскую экономику благоприятно повлияла бы на общественное мнение в США.

— Нет, подождите, Глеб Борисович! При чем тут США? Разве вас не интересует российское общественное мнение?

— Конечно, интересует! — горячо согласился он. — Но оно очень разное, и меня волнует та часть общественности, которая поддерживает мою точку зрения и разделяет мои представления о благе Родины…

Глеб снова улыбнулся и убрал со лба непокорную прядь. Ну все! Он это сказал! Том Полонски, которому наверняка переводят сейчас беседу в телестудии, будет доволен.

Глеб в своей политической ориентации не то чтобы выполнял волю Тома, просто взгляды американца на расстановку сил в мире удивительным образом совпадали с его собственными. Во всяком случае, именно так хотелось думать Глебу. А бесплатный сыр, который в результате такого единомыслия доставался ему, Глеб относил на счет их с Томом хорошей дружбы, невероятных возможностей богатого американца и своего собственного таланта общения и умения привлекать к себе людей.

С Томом Полонски Глеб познакомился два года назад на приеме в американском посольстве по случаю национального праздника.

Был жаркий июльский день. Гости бродили по лужайке, непринужденно общались, выпивали, ели какую-то незамысловатую еду. Приглашение от американцев Глеб получил впервые. На прием он пришел вместе с женой и с удовольствием ловил восторженные взгляды, обращенные к ней. Альбина — ослепительная красавица в ярко-розовом платье с голыми плечами — на фоне зеленой травы казалась диковинной роскошной бабочкой. К ним подходили, чтобы полюбоваться ею вблизи, но даже те, кто хотел поприветствовать набиравшего популярность депутата Госдумы, прежде всего выражали свое восхищение его женой. Флюиды пленительной женственности, которые она излучала, завораживали и гипнотизировали.

Том Полонски появился ближе к вечеру и до конца приема не оставлял их ни на минуту. От комплиментов в адрес Альбины тоже не удержался. По-мальчишески приходил в восторг от ее красоты, элегантности и «beautiful English» — по-русски Том не говорил. С Глебом сразу взял отеческий тон, что в общем-то было естественно: Тому перевалило за шестьдесят, Глебу не исполнилось тогда и сорока. Молодому депутату внимание американца льстило. По тому, как почтительно приветствовали Тома соотечественники, было понятно, что Полонски — личность известная и влиятельная. В Москве его держал бизнес. Позже Глеб понял, что у Тома в работе всегда множество проектов — от реконструкции новоорловского фармакологического комбината до телефонизации всей страны. Кроме бизнеса он занимался благотворительностью, поддерживал молодых ученых, даже издавал учебники для российских студентов. Какой из проектов в данный момент главный, пожалуй, затруднился бы ответить и сам Том.

После приема у американцев Глеб часто стал бывать в московском доме Тома, в котором всегда кто-то гостил. Об истинных масштабах его бизнеса Глеб не знал: Том не очень любил говорить на эту тему, считая ее скучной. Скучная тема, однако, приносила ему неплохой доход. Перепадало и Глебу. Том приглашал его отдохнуть то в Америку, то в Грецию, где построил себе виллу, то во Францию; в отеле «Негреско» на Лазурном Берегу он оплачивал апартаменты, а горничная каждую ночь разбирала постель и раскладывала на кровати свежую пижаму.

Но гостеприимством Тома Полонски в полной мере Глеб не пользовался, и на это были свои причины. А вот связями доброго американца не пренебрегал. Именно благодаря им Глеб поездил по американским университетам с курсом лекций по истории русско-американской дипломатии, получив за это солидные деньги. Кроме того, Том нашел издателя, заинтересовавшегося книгой Глеба о партстроительстве в России, не совсем понятно, для кого и зачем написанной. Книгу, тем не менее, перевели на английский и издали в США неплохим тиражом.

…Из телецентра Глеб поехал домой. Конец недели. Пятница. Он вдруг почувствовал, что устал, и порадовался предстоящим выходным. На углу Пушкинской площади и Большой Бронной отпустил машину и пошел пешком. Ясный сентябрьский вечер, хорошо одетые люди, бойкая торговля цветами, смазливые женские мордашки, обтянутые джинсами попки… на душе было легко и беззаботно.

Две подружки, проходя мимо Глеба, туповато на него уставились, а узнав, стали с жадным неистовством ловить взгляд. Он улыбнулся и даже лихо подмигнул девчонкам.

Глебу нравилось иногда появиться в московской толпе, произвести легкий переполох и увидеть краем глаза, как кто-то, толкая соседа в бок, выговаривает его фамилию. Очень бодрили такие прогулки. И приятно кружили голову.

В «Макдоналдс», что ли, зайти? Нет-нет да захочется иногда вкусить американского общепита и, подсмеиваясь над собой, с удовольствием заглатывать бутерброды с котлеткой из папье-маше.

После уличных сумерек яркий свет закусочной показался ослепительным, томил радостью и уютом. Питалась в основном молодежь — нарядная, шумная, веселая. Как мало надо для счастья в двадцать лет, думал Глеб, оглядывая публику. Попадались среди молодняка и люди солидные, весьма благополучного вида, которых, как и его самого, привел сюда недостаток холестерина в крови.

По едва уловимому шепоту, сразу изменившему шумовой фон, Глеб понял, что его узнали. Он перестал озираться и скромно занял место в очереди. Непокорная прядка упала на лоб, и он неторопливо отвел ее назад. На Глеба откровенно глазели — мужчины с настороженным любопытством, женщины с живым интересом, и лишь один взгляд полыхнул вдруг такой ревнивой и злобной завистью, что если бы Глеб его заметил, то наверняка испугался бы. Но он не заметил.

— Вам коктейль большой или маленький? — кокетливо спросила его девушка на раздаче.

— Два больших. У меня теща сластена.

Девушка засмеялась.


Попытки похудеть Татьяна оставила давно и вполне притерпелась к своей полноте. Теперь без угрызений совести хрумкала все, что попадалось под руку. Она стала ужасно грузной и почти не чувствовала, что происходит с ее телом — худеет ли оно, толстеет, — словно тело ей больше не принадлежало. Хрум-хрум. Пять-десять килограммов как в одну, так и в другую сторону дела не меняли. Их не заметил бы ни посторонний глаз, ни даже она сама. Мучила одышка. Ходьба стала ненавистной. Удовольствие, покой, почти счастье она испытывала, лишь когда жевала. Особенно сладкое. Хрум-хрум. Хрум-хрум.

Дочь ругалась, даже выбрасывала сладости, добываемые матерью с изобретательностью наркомана, и никогда не приносила их в дом. А вот зять радовал.

Татьяна обеими руками обхватила пластиковый стакан и с наслаждением потягивала через соломинку клубничный нектар. Глеб смотрел на тещу и улыбался. Ему очень нравился ее аппетит.

— Татьяна Павловна! А что Альбиночка? Сегодня задержится?

Довольно путано Татьяна стала объяснять Глебу, что на фирме у дочери возникли какие-то проблемы, которые требуют ее присутствия. «Значит, видеть меня не хочет, — подумал Глеб. — Впрочем, ничего нового! Так всегда бывает после ночи в одной постели».

Случалось это крайне редко и сопровождалось обычно довольно сильным подпитием. Глеб вспомнил вчерашний вечер у Тома Полонски. Пожалуй, с тутовой водкой на посошок они погорячились! Но Том был таким гостеприимным, веселым. И супружеская пара средних лет, ради знакомства с которой он устроил этот маленький прием, оказалась очень симпатичной.

Том легко любезничал с дамами, угощал всех пирогом с капустой собственного приготовления, смешно называя его кульебьякой. Об участии Глеба в предстоящем телевизионном ток-шоу он знал уже несколько дней, и то, что разговор за столом перешел в политическое русло, казалось вполне логичным. Том не хуже политолога разбирался в политике, а пожив в Москве, стал настоящим экспертом по России. Он нередко удивлял Глеба поразительно точными характеристиками известных думцев. Возникало ощущение, будто Том почитывает их досье, составленные бригадой классных спецов.

Вчера он обращался только к Глебу, когда говорил, что мир должен быть поделен между Россией и США на зоны влияния, а интересы двух стран часто тесно переплетаются, и их трудно разделить! Глеб слышал это уже много раз, но всегда в новом контексте. Вчера, например, Том сетовал, что в России это понимают немногие. При этом поднимал за Глеба тосты, называл человеком нового мышления и умнейшей русской головой.

Американский друг Тома, оказавшийся университетским профессором в Северной Каролине, предложил Глебу выступить в качестве редактора готовящейся к изданию в США книги о внешней политике России постсоветского периода. Том подмигнул и тут же назвал Глебу сумму гонорара.

На прощание он вручил Альбине два флакона духов от известного американского дома моды. Один попросил передать Татьяне в знак особого уважения и симпатии. Так получилось, что недавно Глеб познакомил их — пригласил Тома на день рождения тещи…

— Татьяна Павловна, как вам понравились духи?

— Восхитительные! — Она прикрыла глаза.

Как многие полные женщины, Татьяна обожала легкие ароматы — возможность погрузиться в эфемерную мечту о собственной воздушности и изяществе.

— Угадал Том ваш вкус?

— Отчего ж не угадать, если его этому специально обучали!.. В ЦРУ! — Татьяна нет-нет да припоминала мужнину школу бдительности. — Он ведь американский шпион!

Коктейль в стакане подходил к концу, о чем трескуче сигнализировали последние капли, устремившиеся в соломинку вместе с воздухом. Она неторопливо вытащила ее из стакана, сладострастно облизала и решительно вставила во второй стакан.

Глеб расхохотался:

— Теща, я вас обожаю! Ну а мне пора! Скажите Альбиночке, когда придет, что я уезжаю сегодня на встречу с избирателями и вернусь в воскресенье вечером… — он сделал паузу, — или в понедельник утром.

Татьяна сразу припомнила свое смущение, когда начала объяснять зятю причину отсутствия дочери, и не преминула отыграться.

— Обнаглели твои избиратели. Совсем стыд-то потеряли, — невозмутимо констатировала она. — Как выходные дни — так им встречу подавай! Смотри… — она оторвалась от коктейля и погрозила зятю пухлым пальчиком, — посадят тебя за групповуху!

— За это сейчас не сажают, Татьяна Павловна, — хохотнул Глеб.

— Господи! Все-то у вас с Альбинкой есть! Молодые, красивые, здоровые… — уже серьезно, без ернических интонаций проговорила Татьяна. — И что вам не живется-то по-людски! — Она тяжело вздохнула. — Да, Глеб, оставь мне денег. У нас вода кончилась. Я заказала шесть бутылей на завтра… Тебя нет, и у Альбинки вдруг денег не будет…

На самом-то деле Татьяна беспокоилась, что дочь, не заезжая домой, тоже отправится «на встречу с избирателями». Тогда экологически чистую водичку придется оплачивать из своих сбережений. Больно надо! Татьяна твердо отмела такую перспективу. Ей предстояло множество покупок, в том числе собольего палантина. С годами меховой азарт не только не утих, но стал еще неистовее и жаднее.

Зять молчал, и Татьяна хотела уж было повторить свою просьбу, но, взглянув на Глеба, не посмела осквернить идиллическую картину разговором о деньгах. Она и не заметила, как в кухню вошла собака — любимица зятя — и ласково плюхнула лохматую башку ему на колено. Одной рукой он гладил псину, другой скармливал ей орешки из вазочки.

Еще полгода назад сказал бы ему кто-нибудь, что он будет умильно смотреть на беспородного пса, сроду б не поверил!

Собаку привела в дом Татьяна. Она пожалела щенка, с надеждой смотревшего на каждого, кто входил в подъезд. Уже несколько дней его кормил весь дом, но приютить не решался никто. Не советуясь с домочадцами, она взяла собаку себе. Дважды в день выгуливала ее в пустынном дворе, радуясь вынужденному, но бодрящему моциону.

Собака, к которой никакой иной клички, кроме «Собаки», так и не приклеилось, стала первым домашним питомцем. Буквально через пару недель в квартиру забежала морская свинка. Опрос соседей результатов не дал — никто не признался в пропаже животного. Но свинку сразу и беззаветно полюбила Собака, и рыжий крысенок по имени Ванюшка занял свое место на собачьем коврике. А летом в открытую балконную дверь влетел попугай. Его неожиданное появление пришлось на день рождения Татьяны, и, как ни уговаривали ее знакомые не брать птичку в дом, ссылаясь на плохую примету, клетка с Кешкой украсила кухонный подоконник.

— Мне пора идти! — Глеб взглянул на часы. — Десять почти.

— А деньги? — обиженно протянула Татьяна.

— Заплатили бы пока из своих! — Зять улыбнулся, откинул назад непокорную прядь и добавил многозначительно: — У вас ведь есть, а я потом вам верну!

Татьяна осеклась. Деньги у нее действительно есть, но вынуждать ее тратиться на хозяйство нечестно. Что ж это получается? Одной рукой дает, другой забирает. Нечестно! Нечестно!

В истории с Татьяниными деньгами главным действующим лицом был зять. Именно благодаря ему она заполучила в подарок весьма солидную сумму. Ее день рождения совпал с окончанием гигантского ремонта, затеянного Глебом. Ремонтировать пришлось две квартиры — четырехкомнатную, где жили Татьяна с дочерью и зятем, и соседнюю трехкомнатную, которую Глеб купил, как только узнал, что ее продают. Две квартиры объединились, чтобы получилась одна, но шикарная. Новое помещение втянуло Глеба в хлопотные, долгие, но весьма эффектные переделки. В большой квартире появились теперь женские покои — то есть матери с дочерью — и собственно Глеба.

Чтобы продемонстрировать новое жилье друзьям и знакомым, Глеб воспользовался днем рождения тещи. Как вскоре оказалось, не совсем бескорыстно.

Всем приглашенным он заранее объявил, что никаких подарков Татьяне Павловне дарить не надо, а вот благотворительный взнос на счет приюта для бездомных животных, которым она и сама помогает по мере сил, доставит теще огромное удовольствие. Для большей убедительности гостям раздали бланки с реквизитами известного банка, а заполненные прямо за праздничным столом платежки принимала Татьяна. Рядом стояла клетка с Кешей, на плече сидел Ванюшка, у ног Собака.

Самым щедрым спонсором оказался Том Полонски. Он вручил Татьяне десять тысяч долларов. Еще восемь выложили остальные. Глеб сосчитал деньги, как только ушли гости. Прежде чем разорвать липовые платежки, он рассортировал их но степени щедрости дарителей, приговаривая: «нормальный мужик; жаднющий кобель; марионетка в руках иезуита…»

От восемнадцати тысяч Татьяне досталось восемь. Остальное забрал Глеб.

С Большой Бронной он свернул на Козихинский. Когда подходил к Садовому кольцу, стал накрапывать мелкий дождь. Глеб прибавил шагу. Интересно, не забыла она посмотреть сегодня ток-шоу? Черт! Надо было зонт взять!

В подъезд он вбежал в ту секунду, когда моросящий дождь перешел в настоящий ливень. Дверь она открыла сразу и, отступив в уютный полумрак прихожей, молча закинула вверх руки, вытянула губы для поцелуя и прикрыла глаза. Он обнял ее и крепко прижал к себе.

— Сашенька, я так соскучился…

2

Без четверти два в субботу красивый грузовичок с картинками резвящихся капель воды на кузове остановился на Большой Бронной. Шофер и грузчик торопливо выскочили из машины, желая побыстрей покончить с заказом — и домой, домой. Татьянин адрес был последним в их путевке. Выставив на асфальт все шесть бутылей, они замешкались, прикидывая, как удобнее добраться с водой до лифта.

— Ну что? Водичка! Хорошо. Давайте-ка помогу! — бодро предложил неизвестно откуда взявшийся мужчина.

Не раздумывая, шофер протянул ему два ухватика для бутылей, и, сгибаясь под тяжестью ноши, они втроем затрусили к дому.

— К кому? — строго спросила лифтерша.

Еще в машине изучив накладную, грузчик четко отрапортовал:

— К Ульянской!

Да! Это называется — удача улыбнулась! Хотел с мужиками в дом попасть под видом грузчика, а его судьба прямо в нужную квартиру ведет.

Лифт остановился; вслед за ребятами он выставил «свои» бутыли на лестничную клетку, махнул рукой — привет, дескать, и нажал кнопку следующего этажа. Вниз он спускался пешком — очень тихо и осторожно, чтоб ненароком себя не обнаружить.

Холл перед лифтом и лестничную площадку разделяла дверь, которую он чуть было приоткрыл, чтобы наблюдать в щелочку, но сквозной ветер сразу потянул с такой неожиданной и неистовой силой, что он громко, в голос чихнул. В испуге зажав ладонью рот и нос, он даже голову втянул в плечи, словно это помогло бы ему стать невидимкой. Но никакой реакции на чих не последовало — никому до него не было дела. Открывать дверь он больше не решался и к тому, что происходит в холле, прислушивался из своего укрытия.

Не прошло и пяти минут, как водоносы двинулись в обратный путь. Женский голос: «Спасибо. До свидания»; первый мужской: «И вам спасибо. До свидания»; второй мужской: «Пейте на здоровье чистую водичку!» Лифт пошел вниз. Еще пару минут он прислушивался к звукам за дверью. Ну! Пора! По его расчетам, в квартире, кроме Татьяны, никого не должно быть. В конце концов, в чем риск-то? Он спросит, она ответит, если не ответит — может, припугнет ее чуть-чуть. Кто она такая-то? Обыкновенная баба. Да у нее просто нервы не выдержат! Ну все! Пошел!

…Звонок в дверь раздался в тот момент, когда, стоя в ванной перед зеркалом, Татьяна наносила на лицо кремовую маску. Дочь балует. Такую шикарную косметику ей приносит! Но кого там черт несет!

— Иду, иду! — крикнула Татьяна из коридора, тяжело наступая на ковровую дорожку. — Кто там?

— Откройте, пожалуйста, я у вас ручку забыл.

Приказав Собаке не брехать на своих, она беспечно открыла дверь, не заметив даже, что впускает в квартиру незнакомца. Он последовал за ней в кухню, где несколько минут тому назад она расписывалась в получении заказа. Татьяна окинула взглядом стол, посмотрела даже под оставленной на нем газетой и уже собралась было сказать, что нет там никакой ручки, но именно в этот момент ее что-то насторожило, и Татьяна испуганно повернулась к незнакомцу:

— А что вам, собственно, нужно? — Она еще не совсем понимала, что происходит; в ее голосе слышалось раздражение и агрессивные интонации.

— Татьяна Павловна! Не пугайтесь! Я не причиню вам вреда. Садитесь. Я только хочу спросить… Так, кое о чем… — Оп подходил к ней все ближе и ближе, делая успокаивающие пассы руками.

Татьяна плюхнулась на стул. Ее лицо выражало испуг, и, несмотря на толстый слой крема, было видно, как сильно и быстро оно краснеет.

— Что вам от меня нужно?

От волнения голос у нее сел. В смятении Татьяна впилась взглядом в непрошеного гостя, мучительно припоминая, где видела эти глаза. В памяти неуклюже ворочались смутные образы, ни за один из которых она никак не могла зацепиться.

— Вы мне только скажите, где золото, которое украл ваш муж!

Она отпрянула назад.

— Удивились? Думали, не знает о краже ни одна душа?

Он наклонился совсем близко к ее уху. Краем глаза она увидела небритую щеку с сухой воспаленной кожей, потрепанную куртку спортивного костюма и брезгливо отвела голову. Думала, что избавит себя таким образом от мерзкого, тошнотворного запаха, которым несло либо изо рта незнакомца, либо от его волос, противно щекочущих ей висок, но волна вонючего воздуха шибанула в нос с такой силой, что Татьяна начала задыхаться. Незнакомец не изменил положения.

— Ну а зять? Уж он-то наверняка в курсе дела?

Она отрицательно покачала головой.

— Так куда же золото спрятали? — продолжал он почти шепотом. — Отвечайте!

Не в силах переносить мерзкий запах и этот зловещий голос, Татьяна сделала попытку встать со стула, но его нервы тоже оказались не железными. Игрушечный пистолетик, который покоился в кармане куртки, был извлечен наружу.

— Говорите, или мне придется вас убить!

Он наблюдал за произведенным эффектом: Татьяна заплакала, а лицо, минуту назад пылавшее апоплексической краснотой, вдруг залила мертвенная бледность. Но отступать он не думал.

— Вы и так богаты! У вас все есть! Зачем вам абсолютно лишние хлопоты с каким-то золотишком? Видите, если об этом знаю я, может знать и еще кто-то… Это же опасность постоянная… как для вас, так и для дочери. Где оно? Скажите!

Левую руку Татьяна приложила к сердцу, а правую попыталась выставить вперед, словно эта жалкая защита могла прекратить навалившийся на нее кошмар. Она хотела что-то сказать страшному гостю, но губы вдруг перестали слушаться, из груди вырвался стон, и ее большое рыхлое тело стало тяжело и медленно заваливаться на бок.


Вытянувшись на огромной, заправленной дорогим шелковым бельем кровати, Альбина рассеянно слушала своего любовника. В одной руке Дмитрий держал сигарету, на другой покоилась голова Альбины. Уже в третий раз она брала из его руки сигарету и глубоко затягивалась.

— Ну и зачем баловство! — выговаривал он. — Бросила курить — нечего! Алечка!

Альбинка вернула сигарету и улыбнулась. Ее всегда смешила его манера экономить слова. В неумении пользоваться ими Дмитрия Тусуева заподозрить было нельзя — он получил хорошее образование, много читал, общался с очень разными людьми, к чему обязывал статус модного архитектора. Эта милая речевая особенность совсем его не портила. Даже напротив — придавала шарм. В этом были уверены и многие элегантные дамочки, которые обращались к Тусуеву как заказчицы, а потом прикладывали немало усилий, чтоб деловые отношения направить в интимные.

Но на этом пути, несмотря на то что Дмитрий Тусуев, известный московский архитектор сорока четырех лет от роду, был холост, их всех ждало разочарование. До встречи с Альбиной пять лет назад он слыл неутомимым гулякой, но с тех пор многое изменилось в его жизни, а сердце занимала только одна женщина — Альбина Ульянская.

Еще будучи студентом архитектурного, он случайно познакомился с ней. Дмитрий хорошо помнил тот день. В толчее Курского вокзала он увидел девушку своей мечты. Она влюбленными глазами смотрела на Игоря Зимина, который тогда вместе с отцом и каким-то чудиком привез в Москву скифское золото. Глеб тоже там был и откровенно млел перед дочкой Сергея Матвеевича. Вся компания производила впечатление такой самодостаточности, что места ему там не нашлось бы. К тому же его отца и Зимина-старшего держал в напряжении какой-то застарелый конфликт, так что даже не вырисовывалась перспектива дружить семьями.

Но девушка так запомнилась ему с тех пор, что, увидев много лет спустя Альбину на Цветном бульваре, он ее мгновенно узнал. Она мелькнула в толпе и скрылась за дверью небольшого продовольственного магазинчика. Дмитрий был за рулем и чуть не спровоцировал аварию, резко перестроившись из второго ряда.

Он вошел в магазин. Альбина покупала докторскую колбасу, которую просила почистить и порезать крупными кусками. Немного смутившись удивленного взгляда продавщицы, она пояснила, что хочет накормить собаку, сидящую у входа. Дмитрий видел мельком этого грязного, бездомного пса с голодными глазами. Когда Альбина отошла от прилавка, он обратился к продавщице с той же просьбой — докторскую… крупными…

Кормить ошалевшего от счастья пса они начали вместе, и Альбинка до сих пор уверена, что в его действиях, кроме сострадания к животному, не было иного умысла.

Позже Дмитрий напомнил ей ту давнишнюю встречу на Курском вокзале. О Зиминых Альбинка рассказывала мало и неохотно, но потом он все-таки узнал, что с Игорем они вскоре расстались и все это время ни разу не виделись; с Сашкой же до сих пор поддерживают дружбу, несмотря на некоторые сложности; какие именно — умолчала.

А Глеб… Дмитрий отчаянно ревновал Альбину к нему. Сколько раз заводил разговор о том, чтобы она ушла от него, но она неизменно отвечала, что не хочет менять сложившийся уклад жизни, а тот факт, что она замужем, нисколько не мешает им с Митей. Альбина называла свой брак абсолютно формальным, подчеркивая, что каждый супруг живет своей жизнью, а совместные выходы в свет нужны Глебу исключительно в представительских целях.

Альбинка все же лукавила! Свой союз с Глебом, практически лишенный эмоций, она могла бы даже назвать успешным. Недаром не распался за столько лет! В браке, заключенном сгоряча и в ранней молодости, ни одному из супругов не пришлось пережить ни заката любви, поскольку никогда ее не было, ни горчайших разочарований друг в друге, так как не очаровывались никогда. Со временем она почти привыкла к их странным отношениям, стала находить в них свои преимущества и всерьез начала думать об обреченности браков по любви. Сознание того, что личная жизнь не сложилась, приходило, лишь когда они с Глебом оказывались в ситуациях, все-таки требующих совместных переживаний. Как, например, позавчера после приема у Тома Полонски. Их неистовое совокупление, напоминавшее скорее тренинг в спортзале, чем любовные объятия, отозвалось наутро ощущением одиночества и душевной пустоты.

Видеть Глеба не хотелось. В пятницу она допоздна сидела на работе, лишь бы не встречаться с ним дома. Как чувствовала, что уйдет в конце вечера к Сашке! Его всегда тянуло к ней после ночей в одной кровати с законной женой.

Как ни странно, но она хорошо его понимала. Она ведь тоже не случайно оказалась сегодня в доме Мити. Нежного, заботливого, влюбленного Мити.

— Обними меня, — тихо попросила она.

Он крепко прижал ее к себе, поцеловал в уголок рта и уткнулся в шелковистую гриву золотых волос, разметавшихся по подушке.

— Алечка, ты пахнешь восхитительно. Люблю.

Много, много лет назад так говорил ей Игорь. Господи… Словно в другой жизни. Альбинке стало вдруг ужасно жалко себя. Удержаться от слез было невозможно, и она заплакала.

— Ну не плачь, Алечка! В чем дело? — Митя гладил ее по волосам и смотрел нежно, чуть улыбаясь.

— Не знаю. Одиноко как-то. — Она утерла слезы и тоже попыталась улыбнуться. — Устала, наверное. В восемь уже на работу пришла, а освободилась только в пять.

— Сегодня же суббота! Оставила бы все дела — и ко мне пораньше! — Он ласково касался губами влажного от слез лица.

— Машина с новой косметикой пришла, а это всегда тяжелый день. Я даже поесть нормально не смогла.

Уже несколько лет, как Альбина держала косметическую фирму. Дела шли хорошо, но раз-другой она все-таки обращалась к мужу за помощью. А вот сегодняшняя машина — вообще его инициатива. Его и Тома Полонски.

Недавно Том через Глеба прислал ей образцы профессиональной косметики какой-то немецкой фирмы. Кремы, маски, сыворотки, концентраты оказались на удивление хороши. Это признала не только Альбина, но и Татьяна, понимающая толк в таких вещах. Когда же Альбина увидела цены на немецкую красоту, не смогла поверить своим глазам — настолько они оказались низкими. Что ж! Хочет Том подлизываться к Глебу — пусть! Хочет Глеб принимать знаки внимания Тома — его дело…

Не желая, однако, подводить мужа, она сказала ему о неправдоподобных ценах, назначенных, видимо, самим Томом. Глеба это нисколько не насторожило. Он рассмеялся и назвал своего американского друга хитрецом.

Тем лучше! Теперь она ждала от нового сотрудничества немалой выгоды.

Альбинка никогда не была жадной до денег, но, как только открыла собственную фирму, зарабатывать их стало ее задачей. Появился азарт, даже честолюбие взыграло! Это как учиться на пятерки, чтобы испытывать чувство морального удовлетворения.

Был, конечно, еще один посыл! Арест отца нанес ей в свое время тяжелейшую психологическую травму. Незавидна участь детей опозоренных публично родителей! Быть в постоянной готовности услышать в адрес своей семьи гадость, уметь защитить фамилию, выстроить правильную оборону, а если нужно — и атаку, научиться делать вид, что живешь как все, — тяжелейшая задача! Годы жизни в таком режиме могут привести к серьезным нарушениям психики. Миновать эту беду Альбинке сначала помог Глеб, а потом бизнес. Чем успешней он развивался, тем психологически защищенней она себя ощущала.

Деньги давали прекрасное чувство полноценности — значит, их должно быть больше! В этой связи так называемый «государственный подход» в оценке способа их добывания если не отсутствовал вовсе, то давно отступил для Альбины на второй план. То, как Глеб обеспечивал благосостояние свое и семьи, она никогда не поощряла, но и не осуждала. Лишь мысль о том, что отец был осужден на девять лет за преступления, которые и провинностью-то сегодня не назовешь, казалась очень обидной!..

— Аль! А пойдем куда-нибудь поужинаем. Ты такая красивая. Мне нравится с тобой на публике.

— Ты смешной, Мить! Ну вот скажи, что тебе нравится со мной на публике?

— Все! — рассмеялся он.

— Дай-ка мне телефон! — попросила Альбинка. — Маме еще раз наберу. Уже два раза звонила — не отвечает. Если и сейчас не ответит, поеду домой. Тревожно как-то.


Входная дверь оказалась незапертой, и у Альбинки от дурного предчувствия заныло сердце. Собака бросилась к ногам, жалобно заскулив. Уже понимая, что произошло непоправимое, Альбинка стала обходить квартиру, включая свет в каждой комнате. Дом обшарили подробно и нагло: выдвинутые ящики, сброшенные с антресолей сумки и чемоданы, небрежно выставленная из шкафов посуда, разоренные книжные полки…

Собака заливалась теперь громким лаем и звала за собой. Мать Альбинка нашла в кухне. Неестественно вывернув руки, та ничком лежала на полу, повернув к дочери искаженное лицо. Смерть уже лишила взгляд какого-нибудь выражения, и было непонятно, какие чувства она испытывала в последний момент своей жизни — страха, боли… Или это сведенные судорогой мышцы сыграли такую некрасивую шутку с лицом, которое Татьяна заботливо намазала кремом, прежде чем отправиться на тот свет… Нельзя оставлять ее в таком виде. Она склонилась над матерью, погладила растрепавшиеся волосы, стерла крем и попыталась перетащить в другую комнату, но лишь чуть сдвинула ее с места.

Позвонить Глебу? Да, да, конечно. Но сначала надо что-то сделать… Что вообще в доме искали и что пропало? Деньги самой Татьяны, их с матерью украшения хранятся в сейфе. Грабитель до него не добрался. Видать, просто за оконной шторой не заметил массивную дверцу. Альбинка заглянула в гардеробную — сначала свою, потом Глеба. Шубы, кожа, костюмы, дубленки на первый взгляд на месте. Телевизоры, приемники и прочая техника вроде тоже. В квартире все перевернули вверх дном, но ничего не взяли. Хотя… Она рванулась в ванную. Заслонку, которая закрывает пространство под ванной, похоже, ковыряли ножом — он так и остался на полу, — но не открыли. Она слегка на нее надавила, и составленный из керамических плиток квадрат плавно выдвинулся вперед. Отставив заслонку в сторону, она запустила руку в образовавшуюся нишу. Пакет с золотом скифов, который за долгие годы покидал свое убежище лишь на время ремонта, был там. Не исключено, что охотились именно за ним! Что же делать? Да, Глеба найти. Хотя… нет! Сначала попытаться навести порядок. Не надо Глебу знать, что в доме был чужой и учинил этот жуткий разгром, в поисках какой-то определенной вещи. Поднимет шум, начнет строить догадки. Как бы не вспомнил историю с пропажей скифского золота! Столько лет ничего ему не говорила — не надо и теперь. Того, что случилось, ничто уже не изменит.

Только сейчас Альбинка почувствовала едва уловимый алкогольный запах в ванной. Точно! Алкогольный! В ванной пахло джином, да и сама бутылка, наполовину опустошенная и без крышки, стояла на столешнице рядом с раковиной.

…Разложив вещи по местам, поставив на полки книги, она набрала Сашкин номер.

— Ты извини, что так поздно. Глеб ведь у тебя?.. Ему надо домой прийти. Мама умерла.

3

…Она молча закинула вверх руки, вытянула губы для поцелуя и прикрыла глаза. Глеб обнял ее и крепко прижал к себе.

— Сашенька, я так соскучился…

Рука по-хозяйски скользнула вдоль ее спины, ловко преодолела пояс трикотажных брючек и стала пробираться дальше.

— Опять без трусов, хулиганка!

— Тебе же легче будет меня раздевать.

— А с чего ты взяла, что я тебя раздевать буду? У меня сил нет — вчера напился у Тома как свинья.

— Тогда я сауну включу, пропарю тебя как следует, а потом сама трахну! — повиснув на его шее, блаженно улыбалась Сашка.

— Угу, — промурлыкал Глеб. — Сегодня все делаешь сама. Дежурной будешь! А я — завтра.

Сашка засмеялась. Взяв его за руку, провела в комнату и легко подтолкнула к дивану.

— Отдыхай, пьяница! Пойду тебе баню готовить, потом поужинаем.

— Принеси сначала мой спортивный костюм. Я переоденусь. — Глеб сладко потянулся. — И думай, чем кормить-то будешь! Позавчера съел твои голубцы, вышел на Тверскую и уже у телеграфа встретил срачевского. Еле до Думки добежал.

— Не сочиняй, Глеб! — Она метнула в него диванную подушку. — Я всегда стараюсь, когда готовлю тебе.

— Не! На Бронной за мной лучше смотрят! — веселился он.

— Знаешь… — Сашка вспыхнула и замолчала, давая понять, что шутка его дурацкая.

Глеб потянул ее за рукав и усадил на диван.

— Обними меня.

Одной рукой обхватив его за плечо, другой за голову, она прижала Глеба к себе и, чуть раскачиваясь взад-вперед, стала баюкать. Он дышал ароматом канифоли, соляной кислоты, скипидара, глины — всего, чем давно пропитались не только ее одежда, волосы, но даже сама кожа. Иногда ему казалось, что он стал токсикоманом, а тоска по Сашке превращалась в предвкушение запаха ее мастерской, усиленного ласковым теплом ее тела.

— Телевизор смотрела? — спросил он, не отрывая голову от маленьких упругих сисек.

Сашка дотянулась до подлокотника, на котором лежал блокнот, и показала Глебу: скупыми карандашными линиями она изобразила интерьер телестудии и сидящего в кресле Глеба. На лице широкая белозубая улыбка, но глаза смотрят на зрителя внимательно и даже строго.

— Здорово! Я у тебя всегда как живой!

— Живее всех живых! — Сашка радостно чмокнула его в макушку.

— А что я говорил-то, слушала?

— Не-а! Ты же знаешь, мир для меня — картинка. Но говорил ты как-то фиолетово.

— Как это?

— Ну… как все эти козлы, — беспечно и даже нежно заявила Сашка.

Глеб высвободился из ее объятий.

— Ты дремучий, Сашхен, как истопник в эпоху царизма.

— Почему в эпоху царизма? — Она поймала его руку и потерлась о нее щекой.

— Иди баню топи, дурнэнька Червона Шапочко, а я отдохну полчасика.

…Квартира на Большой Садовой, в которой всю жизнь прожил Сашкин отец, где родились и Игорь, и сама Сашка, в середине девяностых перешла к ней. Связано это было с двумя обстоятельствами: ее непомерно возросшим благосостоянием и освобождающейся площадью этажом ниже, то есть квартирой на первом. Именно ее Сашка приглядела для своей второй мастерской, так как та, что была выделена ей Союзом художников, — обшарпанная, всегда холодная халупа в районе Сокола, — уж очень была неуютна.

Карьеру большого скульптора Сашка так и не сделала. Не хватило характера и пробивной силы. Конкуренция даже среди мужиков-то была смертельная — куда там бабе! Редкие заказы, которые сулили деньги и славу, рвали друг у друга зубами, и очень скоро Сашка поняла, что никогда не будет чувствовать себя хорошо на этом поле брани. Приняв участие в трех-четырех громких выставках, какое-то имя она себе, конечно, сделала, и к ней стали иногда обращаться с частными заказами на памятники. Безымянные Сашкины шедевры незабвенным, дорогим и любимым появились на всех крупных московских кладбищах, по ни удовлетворения, ни настоящих денег это не приносило. Все, можно сказать, в жизни изменил случай.

Она заканчивала работу над помпезным безвкусным памятником, в котором по воле заказчика присутствовали и крест, и золотые ветви, и барельеф усопшего, и ваза для цветов… Заказчик, молодой парень лет двадцати, замучил Сашку частыми визитами в мастерскую и безумными идеями, связанными с «улучшением» памятника. В одно из таких посещений парень, уже довольно свободно ощущавший себя в ее мастерской, обратил внимание на мраморную головку девушки, сделанную Сашкой в духе любимой ею греческой архаики. Ради эксперимента и для развлечения она довольно неумело попыталась состарить камень и придать скульптуре древний вид. Но именно это и произвело на парня неизгладимое впечатление. Когда Сашка, продолжая игру, сказала, что это археологическая находка, образец античной скульптуры седьмого века до новой эры, парень прибалдел и спросил, не продается ли скульптура. Сашка с серьезным видом ответила, что продается, но, к сожалению, слишком дорого — иначе она и сама бы купила…

В тот день она загнала «архаическую Грецию» за семьдесят тысяч в заморской валюте. Но — лиха беда начало!

Очень скоро она достигла значительных успехов в подражании античным мастерам, освоении рецептов старения камня и впаривании подделок незадачливым коллекционерам. Хотя такой высокой цены за голову девушки или юноши — она специализировалась на парных «архаических» головах — ей никогда больше не давали.

После успеха с мрамором Сашку начал точить вдохновенный и неистовый азарт фальсификатора. Ей хотелось попробовать себя во всем — в мозаике, керамике, металле, кости. Но желание отреставрировать золотую серьгу из Миколкиного клада не оставляло выбора. Сашка принялась осваивать особенности приемов античных ювелиров: литья, чеканки, ковки… технику работы с зернью и филигранью. На свет вновь появилась коробочка с «Крымской смесью», и Сашка попыталась сделать новую серьгу — пару к другой, неповрежденной.

Оборудования своего не было. Пришлось мыкаться по чужим мастерским, но результат был неплохим. Конечно, служить парой к старой сережке новодел не мог, но как отдельно взятое изделие — вполне вводил в заблуждение кажущейся древностью. Сашка сработала вторую и, выдав серьги за ольвийскую находку черных археологов, продала.

Дело пошло, но творить Сашке по-прежнему было негде — не дома же! Выгораживать «ювелирный уголок» в своей мастерской она не хотела. Слишком много там ошивалось народу. Как раз в это время и появилась квартира внизу, хотя Сашкиной проблемы она полностью все равно не решила.

Устроиться наконец удобно она смогла, когда купила новое жилье для своей семьи — большую двухкомнатную квартиру на улице Красина для родителей и бабы Наты и там же небольшую двухкомнатную для брата.

Став хозяйкой обоих этажей, Сашка соединила их маленьким лифтом. Внизу разместила мастерскую, где работала с ювелирной и греческими головками на стадии «последний штрих», сауну и маленький бассейн. Наверху осталась жилая половина. По-новому перегородив пространство, она сотворила там моднющий и очень функциональный интерьер.

Глеб полюбил Сашкин дом, замечательно там отдыхал, часто проводил у нее выходные, иногда просто приходил на ночь, бывало, даже заскакивал неожиданно днем — то ли действительно скучал, то ли проверял, не пасется ли там в его отсутствие какой-нибудь вольный трахальщик. Он сильно ревновал Сашку. Считал, что нет такого мужика, который не делал бы охотничью стойку в ее присутствии.

К самым эротическим часам, проводимым с ней наедине, он относил то время, когда наблюдал за Сашкой в мастерской. Ему нравилось смотреть на нее, даже когда она занималась таким скорбным делом, как выбивание цифр на памятнике в своей унылой холодной халупе на Соколе. Но настоящим храмом стала для него мастерская на Большой Садовой. В хитром Сашкином ремесле у Глеба появились любимые секреты. Иногда она позволяла ему приобщиться к ним. Доверяла, например, операцию состаривания золота. В стеклянную трехлитровую банку, наполовину заполненную песком вперемешку с мелкими монетками, опускались бусы-серьги. Глеб закрывал банку пластмассовой крышкой и встряхивал ее, как шейкер, до тех пор, пока мягкий металл не покрывался крошечными царапинками и потертостями. Глеб относился к этому занятию чрезвычайно серьезно и всегда беспокоился, не слишком ли попортил золотые штучки, которые Сашка так красиво сделала своими волшебными пальчиками. А от того, как смело и безжалостно она наносит повреждения на «античные» головки — пострадали якобы от бремени тысячелетий, — у него и вовсе учащался пульс. Однажды неудачный удар резца раскроил мраморную башку, как арбуз, и Глеб так разволновался, что Сашке пришлось бегать по соседям в поисках валидола.

Но именно в погоне за жаркими волнениями он и стремился в Сашкину мастерскую. На первом этаже у него была своя кушетка, на которую он ложился и не отрываясь, затаив дыхание, смотрел на Сашку. Она не возражала, но ставила одно условие — чтоб вел себя тихо, ничем не обнаруживая своего присутствия. Глеб замирал. От пристального глядения в одну точку картина перед глазами словно погружалась в туман. Сначала оплывал задний план. Огромная керамическая ваза цвета охры, на фоне которой он видел Сашку, постепенно превращалась в бесформенное пятно. Потом охра медленно растекалась по всему полю, заливая сначала мастерскую, а потом и саму Сашку. Четким оставалось лишь изображение ее стриженой головки или рук, в зависимости от того, к чему прикован взор. Он смотрел на нее, смотрел, и невероятное, безумное желание немедленно, прямо тут, на этой кушетке…

С Альбинкой такого не бывало никогда. Глеб прекрасно сознавал, что жена необыкновенно хороша собой, ему было чертовски приятно выходить с ней в свет, нравилось говорить о делах, сплетничать о коллегах — темы, которые Сашке вообще были чужды, но его сексуальные фантазии рядом с Альбинкой молчали, как рыбы. Хотя нужно отдать ему должное, он понимал, что и сам не герой ее романа.

Свои любовные связи они друг от друга никогда особенно не скрывали, но и не выставляли напоказ. Ведь между ними не было вражды, всегда готовой прорваться оскорбляющей истеричной откровенностью. С Дмитрием Тусуевым, с которым жена встречается уже несколько лет, они даже познакомились на каком-то приеме и обменялись рукопожатиями.

Предложить жене развод Глебу не приходило в голову. Иногда, правда, кололо чувство вины перед Сашкой. Но верный любящий Сашхен был таким деловым, активным и самостоятельным, что совесть Глеба почти не мучила.

Его особой гордостью была дружба обеих женщин. С годами он почему-то стал приписывать своей мудрости удивительную особенность их взаимоотношений. В любом случае это давало ему прекраснейшее ощущение превосходства надо всеми знакомыми мужиками.

За долгие годы Альбинка и Сашка не изменили привычке встречаться иногда на Патриарших, и, если Глеб случайно видел их вместе, его просто распирало от удовольствия и самоуважения. Иногда ему приходила в голову бредовая мысль, что было бы хорошо, если б они жили одним домом. Включая тещу! Он уже не представлял себе дома без нее. Толстая, смешная, жадная до еды, денег и мехов… Он не мог сдержать улыбки, когда видел утром заспанное, лоснящееся от ночного крема лицо тещи, облаченной в какой-нибудь умопомрачительный пеньюар с рюшечками.

Ее привычка вставать очень рано, чтоб приготовить завтрак, сварить хороший кофе, сервировать стол, сохранилась еще от далеких счастливых лет жизни с покойным мужем, а потом нежно обрушилась на зятя. Глеб с удовольствием погружался в ласковую, почти материнскую заботу о себе, которую по-настоящему никогда не ощущал, даже когда мама была жива. Альбинка еще спала, а они с тещей уже обсуждали бюджет страны в первом чтении, потягивая крепкий, ароматный кофеек. Где висит нужная вещь, какой костюм отдать в чистку, бордовый или синий галстук надеть к голубой рубашке — знала не жена, а теща…

Из уважения к Татьяне Павловне Сашка на Большой Бронной бывала редко, но Глеб знал, что теща не винила ее в том, что их жизнь с Альбинкой сложилась так, а не иначе.

Глеб недавно спросил Тома, какая из его женщин нравится ему больше — Альбинка или Сашка. Том — дипломат! Дождешься от него честного ответа! Только руками развел, но было у Глеба такое чувство, что Альбина ему как-то ближе. Хотя этим летом в Греции, куда Глеб ездил с Сашкой, Том был само гостеприимство. Красота, комфорт, бесплатно… Глеб и во Францию бы ее с удовольствием взял, но положение все же обязывает!

…Вчера Сашка устроила ему русскую баню. Побрызгала на камни водички с пивом, веничком постегала, потом в купель ледяную. Он заснул около нее младенческим сном, уткнувшись ей в грудь. Последней мыслью перед тем, как упасть в колодец сна, была мечта, чтобы эти крепенькие любимые сиськи распирало от прибывающего молока, и тогда он припал бы к набухшему соску и пил, пил, сливаясь с ней в одну любовь, одно тело, одну жизнь…

— Эй, почему меня не трахнула перед сном? — маслено проворковал он, едва открыв утром глаза и ощутив, как в теле раскачивается амурная волна молодецкой силы.

— Ты был такой сонный. Я поняла, что тебя уже не поднять, — сладко потягиваясь, хихикнула Сашка.

— Ну иди ко мне.

— И не подумаю. Иди сам. Сегодня ты дежурный…

«Древнегреческой» головой решили заняться после ужина. Сашка предлагала после обеда, но Глеб сознательно оттягивал удовольствие.

Мрамор уже давно лежал в черноземе — пора извлекать его на свет. Испытание землей было последним, что приходилось переносить каменным головкам перед тем, как выставляться в номинации «археологические находки». А первой Сашкиной заботой было раздобыть старый сколок — ведь новый камень для этой цели не годился. Требовался выветренный, поживший как на трескучем морозе, так под палящим солнцем. Замечательно подходили куски очень старых могильных надгробий, скульптуры… Был у Сашки такой человечек, который доставлял ей это по частям из родного своего Мурома, где «расчищал» полуразрушенное церковное кладбище. Зная высокие Сашкины требования, он отбирал только первосортный мрамор — именно с таким работали античные мастера.

На «греческие» головки Сашка сначала наносила повреждения. Как правило, отбивала кончик носа, уха или подбородка — то, что действительно страдает в первую очередь в древней скульптуре. Потом травила кислотами. Для большей достоверности покрывала часть головы толстой коркой, какая появляется иногда на камне, тысячелетия пролежавшем в известковой почве. Для имитации корки у Сашки тоже был свой собственный рецепт. В ход шли цемент, алебастр, воско-канифольная мастика, скипидар и даже простая уличная грязь. Затем она разогревала головки в муфельной печи и, не давая остыть, опускала в холодную воду, отчего поверхность камня покрывалась мельчайшими паутинными трещинками.

Уже и этого было достаточно для придания скульптуре вполне античного вида. Но Сашка была мастером детали и на обработку мрамора сил не жалела. Чтобы он приобрел чуть желтоватый оттенок, зарывала уже готовые шедевры во влажный чернозем…

Отмыв от грязи сильно подревневшую головушку, она промокнула ее полотенцем, втерла в камень немного сухой земляной пыли и посмотрела критически на свое творение. Рисунок трещинок, еще резче проявившийся на мраморе, словно опалил его временем веков. Очень эффектно! Особенно в сочетании со знаменитой «архаической улыбкой» — первой попыткой античных мастеров оживить лицо скульптуры.

— Ну как?

Глеб стоял чуть сбоку от Сашки, одной рукой опираясь на спинку ее кресла, другой — на край рабочего стола, и так внимательно следил за ее движениями, что перед глазами поплыли круги. Он с наслаждением втянул в себя аромат сдобренного какой-то гадостью чернозема и зажмурился.

— Хочу тебя.

— Подожди! Дай руки-то вымою. Грязные ведь!

— Нет, не могу ждать. Если прямо сейчас тебя не трахну, умру.

Быстро и нетерпеливо он стал расстегивать ее блузку. Дутая перламутровая пуговичка, не выдержав напряжения, оторвалась и томно застучала о каменный пол…


— Алло… — Сашка взяла трубку и взглянула на часы. Час ночи почти. Кому это там неймется? — Привет тебе!..

…Вставай, Глеб, и быстро иди к Альбинке! Татьяна Павловна умерла.

4

Кажется, никогда еще похороны пожилой домохозяйки, вдовы не собирали такого количества важных персон на черных лимузинах, как похороны Татьяны. Накануне каждому из них звонил Глеб и произносил один и тот же текст: «Умерла моя теща. Представь, любил. Завтра похороны. Приходи, старик, поддержать меня. Поминки в «Праге»…»

Если обращение звучало на «вы», слово «старик» опускалось — вот и вся разница.

Альбину VIP-обзвон обошел стороной — муж разговаривал со своей половины дома. Поэтому, когда на похоронах она увидела толпу мало или вовсе не знакомых ей людей, для которых смерть ее матери не значила абсолютно ничего, она пришла в отчаяние. Последней каплей стали два огромных роскошных венка, стоящих у гроба; один из белых роз, другой из красных, с надписями на лентах: «От депутатов Государственной думы» и «От Совета Федерации».

— Как ты мог устроить этот цирк! Ты просто не имел права! — еле сдерживала она рыдания.

— Что тебе не нравится? Конечно, мои коллеги были не самыми близкими друзьями Татьяны Павловны, но многих из них она принимала на своем дне рождения у нас дома. И между прочим, не отказывалась от их материальной помощи. — Глеб наклонился совсем близко к уху жены, чтобы их перепалку не заметили со стороны.

— Что мне не нравится? — переспросила Альбинка. — Мне ты не нравишься! Очень сильно. — Она закусила губу и приложила к глазам платок.

Глеб искренне недоумевал, и Альбинкин упрек его не только удивил, но и обидел.

— Ну, это понятно, дорогая. — Он обнял ее за плечи и прикоснулся губами к виску. Могло показаться, что он шепчет жене слова утешения. — Только зачем было всех своих кобелей сюда тащить?

Альбинка подняла голову и сразу встретилась глазами с Дмитрием. Господи! Зачем он пришел! Она тотчас вспомнила, что Митя часто просил познакомить с ее мамой, которая тоже давно хотела увидеть друга дочери живьем, а не на фотографиях.

Но чаще забиться ее сердце заставил вовсе не лихорадочный блеск во взгляде Дмитрия Тусуева. В нескольких шагах от себя она увидела наконец Зиминых. Сашка шла с матерью, а Сергей Матвеевич тяжело опирался на руку Игоря.

Игорь… Она ни разу не встретилась с ним с тех пор. Хотя очень этого желала. Но чем больше желала, тем страшилась сильнее. Память о нем была такой живой и яркой, что она помнила все подробности их свиданий, разговоров и особенно последней встречи: «…Ты все придумала, чтобы проверить мою преданность? Это глупо, черт возьми!» Он тогда так встряхнул ее плечи, что голова чуть не оторвалась. «Ты меня любишь?» — спросил перед тем, как она выпроводила его из своей судьбы. А смотрел как отчаянно… А она ему ответила так ужасно… «Наверное, не настолько, чтобы связывать с тобой свою жизнь…»

Ласково, по-родному, как умеют только старые люди, Сергей Матвеевич прижимал к груди ее мокрое лицо и гладил по голове.

— Девочка моя.

Господи! Как же не хватало ей все эти годы искреннего отеческого участия! С тех пор как не стало отца, пропало ощущение защищенности, хорошо знакомое «папенькиным» дочкам. Когда он был рядом — большой, умный, добрый, — казалось, ничего плохого с ней случиться не может. Он разгонит любые тучи, отведет любую беду, самую горькую печаль развеет. А не стало его, и пришлось со всем бороться самой — с тучами, бедами, печалями…

Не то чтобы Глеб не сопереживал. Просто ее ровесникам Бог не дает этот дар — только совсем маленьким или совсем старым. И то не всегда.

Было время, Альбинка, позабыв давнишние распри, потянулась к отцу Глеба. Борис Петрович после того, как похоронил жену, стал как-то мягче, терпимее. Словно понял, что жизнь так коротка, чтоб тратить ее на дурацкие обиды! Но этот «расслабленный» период длился у него недолго. Привычка ворчать в адрес сына с невесткой, дуясь на все подряд, вновь обернулась шипами, на которые Альбинка натыкалась всякий раз, если искала родственного участия.

И вот Сергей Матвеевич! Милый, дорогой Сергей Матвеевич! Худой подрагивающей рукой он гладил ее но голове, шептал что-то утешительное… Альбинку накрыла волна такой ласковой сердечной доброты и сострадания, что, как она ни крепилась, разрыдалась.

Сердце сжималось от жалости к маме, которая наверняка пережила перед смертью что-то страшное, а ей даже не с кем об этом поговорить, от нежности к безвременно ушедшему отцу, от тоски по утраченной любви… Может, правда мстят скифские боги, никого не щадя? Проходит ее жизнь — тусклая, сытая, унылая, лишенная смысла и любви…

Игорь взял ее руку в свою и прижался к ней губами. В этом жесте было столько искреннего почтения к ее горю, что Глеб и Дмитрий невольно переглянулись, но, мгновенно смутившись, отвели глаза.


Поджав под себя ноги, Альбинка сидела на диване в двухэтажной Сашкиной квартире. Подруга хлопотала вокруг нее заботливо и уютно: пара упругих подушечек, чашка крепкого горячего чая, рюмка коньяку на журнальном столике. Сашка очень старалась отвлечь ее от тяжелых мыслей.

— А ты помнишь, как мы здесь, на этой квартире, праздновали день рождения Игоря? Ты тогда пришла вместе с мамой.

Татьяна Павловна была такая молодая, красивая и очень смешливая…

Альбинка улыбнулась:

— Это когда мы в фанты играли…

— И Татьяне Павловне пришлось объясняться Игорю в любви, — подхватила Сашка.

— Мама совсем недавно и фанты вспоминала, и как Игорь салат уронил ей на платье. — Альбинка закурила. — Все были такие беззаботные! А я очень хорошо помню тетю Надю. Я всегда ею любовалась, а она просто светилась вся в тот день! На нее все время хотелось смотреть.

— Родители сдали. Особенно отец… Ну ты видела вчера. — Сашка тоже закурила.

— А баба Ната как? Ей ведь уже лет восемьдесят, наверное!

— Она не меняется! Такая же бодрая, как была, только стала еще пышнее. А вот дядя Микола, наоборот, сохнет с годами. Морщины, конечно, возраст выдают, но издали похож на пацана. На той неделе в Москву приедет…

Альбинка всплеснула руками:

— Опять клад откопал? Покажи!

Идея так называемого клада сложилась не сразу. Лишь продав три-четыре пары серег, Сашка поняла, что «древности» лучше продавать оптом. Денежный клиент-коллекционер — явление почти столь же редкое, как и сами древнегреческие сокровища, и, уж если таковой попадался, его страсть к собирательству следовало использовать с максимальной для себя пользой. Примерно полгода работала она над коллекцией «архаических» серег и бус, и столько же, а иногда и намного дольше шел поиск покупателя. Это было, пожалуй, самое трудное в Сашкиной афере. С москвичами она не связывалась — предпочитала иногородних или иностранцев. Вероятность того, что обладатели почти одинаковых коллекций «древнегреческих» ювелирных изделий, приобретенных в одном и том же месте, когда-нибудь встретятся, довольно мала, но чем черт не шутит!

Когда нужный человек находился, его охмуряли по высшему классу. Для достоверности ситуации в Москву вызывался дядя Микола, как непосредственный участник событий. Его задачей было удовлетворить интерес покупателя к происхождению «находок». Чтобы не путаться в подробностях, Сашка запрещала ему фантазировать, а велела просто рассказывать, как нашел тот кладик, который привез в Москву два с лишним десятка лет тому назад в коробочке «Крымской смеси».

Приезд дяди Миколы в Москву для посвященных означал, что готова не только «архаическая» коллекция, но и сам покупатель, уже истомившийся ожиданием. К посвященным относились Глеб, Альбинка, дядя Микола и, как потом выяснилось, Том Полонски.

Сашка достала из сейфа обычный пластмассовый контейнер и поставила на журнальный столик перед Альбинкой:

— Тут серьги и ожерелья. Все золотые… Да ты не бойся! Возьми в руки! Там еще бусики красивые есть.

Сашка с удовольствием наблюдала за оробевшей Альбинкой. Та хоть и знала, что перед ней новодел, но выглядел он так роскошно древне и археологически, что прикасаться к этому руками запросто было противоестественно. Подбадриваемая Сашкой, она медленно вытянула из золотой горки серьгу совершенно музейного вида. «Как же она это делает?» — подумала Альбинка, и впервые ей пришло в голову, что Глебу, должно быть, очень нравится смотреть на Сашку за работой.

Она держала в руках большое золотое кольцо, на которое, в свою очередь, были нанизаны три золотые подвески-птички — большеголовые, с крупными тяжелыми клювами. К спинкам птичек прикреплялись колечки с утолщением, будто неровные, для нанизывания на большое кольцо. Именно утолщения и придавали всему изделию такой очаровательно-неуклюжий вид, что от серег нельзя было отвести глаз.

— А давай-ка мы на тебя все это примерим! — предложила Сашка, застегивая на Альбининой шее золотое ожерелье, тоже с птичками-подвесками. — Ну все! Ты похожа на скифскую царицу! — довольно заключила она.

— Почему на скифскую? — удивилась Альбинка.

— Дорогие украшения могла позволить себе либо гречанка знатного происхождения, либо скифская царица, для которой эти штучки заказывались у грека-ювелира.

— Здорово! А что там еще в коробочке?

Альбинка потянула за проволоку и извлекла из контейнера нитку бус, истинный цвет которых скрывала красно-бурая корка. Для достоверности Сашка всегда вплетала в ожерелье несколько старых бусин из того еще Миколкиного клада. В некоторых местах бусины были тронуты шлифовальным кругом, и глазки темно-медового янтаря смотрели оттуда словно из глубины веков.

Но самым роскошным сокровищем во всем кладе оказались серьги-наушницы, оригинал которых все эти годы Сашка хранила у себя. Поврежденную серьгу она так и не стала реставрировать — жалко было трогать ее паяльником — и на все последующие подделки наносила точно такие же повреждения, какие были на пострадавшей серьге.

Альбинка разглядывала их с благоговением. Сашка улыбнулась:

— Ну, как думаешь, понравятся моему коллекционеру?

— Конечно. Очень впечатляет… Но неужели нет таких признаков, по которым тебя, бандитка, можно вывести на чистую воду? — Альбинка зацепила серьгу за ухо и посмотрела на себя в зеркальце. — Ведь если твой коллекционер интересуется древнегреческой ювелиркой, должен же он понимать в ней что-то!

Сашка пренебрежительно махнула рукой:

— Во-первых, это совсем не обязательно. Во-вторых, если человек чего-то ждет и хочет, он всегда рад обманываться!

Она вдруг запнулась, удивленная не только точно сформулированной мудрости, но и широте ее распространения. Вот она, к слову, отчаянно хочет, чтобы Глеб был только ее мужчиной, и поэтому находит миллион доказательств его любви, верности и преданности. А то, что перед ней сидит сейчас его законная жена, от которой он и не думает уходить, вообще в расчет не принимает. Значит, она тоже, как тот самый коллекционер, рада обманываться?

А может, спросить Альбинку напрямик — дескать, отдашь мне когда-нибудь Глеба или нет?

Господи, как же так получилось, что Альбинка — любимая подруга, родная душа, а сколько с ней запретных тем! О пропаже скифского золота, как ножом полоснувшей по дружбе двух семей, молчат с юности… Потом арест Владимира Ивановича! Альбинка никогда не обсуждала с ней подоплеку и суть предъявленного ему обвинения, и что она об этом думает — Сашка не знает до сих пор. Молчит Альбинка и о своем отношении к Игорю, хотя интересуется вовсю подробностями его жизни. Сашка знает, что для брата «Альбика» по-прежнему свет в окошке. Похоже, и для Альбинки Игорь значит больше, чем хочет она показать. Иногда Сашке даже кажется, что подруга избегает встреч с братом, так как знает, что не сможет в его присутствии притворяться равнодушной, и возможное саморазоблачение ее очень пугает.

Вот о Мите, трепетном Альбинкином любовнике, можно говорить сколько угодно! Она хоть и не захотела знакомить его с Сашкой — рассказывает о нем легко и охотно.

И последнее табу — Глеб! Не он сам, конечно, а сложности взаимоотношений в пресловутом любовном треугольнике. Сложности, понятное дело, есть, а вот ревности — Сашка готова поклясться — нет! Ни у нее к Альбинке, ни у Альбинки к ней! Может, они какие-то дуры ненормальные? Ну не знает Сашка, хоть умри, другого такого примера, когда так мирно делили бы мужика две бабы.

Делить можно, а обсуждать нельзя! Вот такой заведен между ними порядок. Сашка взглянула на подругу. После смерти Татьяны Павловны Альбинка словно потухла вся. Смотрит грустно. Сказала недавно, что разговаривать ни с кем не хочет. И как это согласилась в гости к ней прийти! Сашка, когда приглашала, и не ждала, что удастся растормошить ее. Но хорошо, что она здесь. Может, немного отвлечется! Сашкин экзотический бизнес был ей всегда интересен. Поэтому и выставила перед подругой коробочку с «археологией».

Альбинка сняла с себя серьгу-наушницу и рассматривала ее со всех сторон.

— Значит, если очень ждешь и очень хочешь, всегда рад обманываться? — вернула она подругу к разговору, давшему заминку.

Судя по интонации, Альбинка тоже наделила Сашкин афоризм каким-то особым смыслом, но она сделала вид, что не заметила. Все эти подтексты, чтение между строк никогда не были ее коньком. Почуяв, что ступила на зыбкую почву, она поспешно ухватилась за любителей раритетов:

— Каждый коллекционер хочет заполучить редкие вещи! Ведь собирательство сродни наркомании! И потом — я хорошо представляю критерии, которыми будет руководствоваться мой коллекционер, раздумывая над подлинностью клада. И коллекционер, и его консультант, если он приведет его.

— Но существует же такое понятие, как экспертиза! — настаивала Альбинка.

— Да что ты! — Сашка лениво потянулась и состроила презрительную гримаску. — Если десять экспертов будут рассматривать грамотно сработанный фальшак, пятеро скажут, что, скорее всего, это подлинник, пятеро — что, скорее всего, это подделка, а точно не скажет никто. Каждый оставит для себя лазейку, чтобы потом утверждать обратное. — Она замолчала и несколько раз щелкнула родонитовой зажигалкой. — Знаешь, ведь все крупнейшие музеи мира забиты подделками, которые тоже когда-то проходили экспертизу.

— Ну, если сегодня их считают подделками, значит, со временем фальсификации все-таки разоблачили, — логично заметила Альбинка.

— Верно говоришь. Именно «со временем»! Недавно сделанные фальшивки разоблачить труднее всего.

— Почему? — удивилась Альбинка.

— Потому что каждое произведение несет в себе черты своей эпохи. Подделки под так называемую старину — не исключение. Как бы мастер ни старался проникнуться духом эпохи, в которую залез, ему невозможно почти отказаться от влияния современного художественного вкуса. В чем-нибудь он проявится обязательно! Смотреть на свое творение глазами того времени, стилю которого подражаешь, — очень непростая задача. Уверяю.

Альбинка согласно кивнула.

— Но современники-разоблачители, — Сашка развела сокрушенно руками, — в плену тех же эстетических представлений, что и фальсификатор. Вместе с ним они дети своей эпохи. А вот «со временем», как ты говоришь, ошибки и зависимость от вкуса и моды их века будут очевидны.

— Обязательно?

— Нет, конечно. Чем свободнее ориентируется фальсификатор в «своей» эпохе, чем лучше знает достижения археологии — тем труднее фальшивки разоблачить.

— Судя по тому, что они получаются у тебя гениально, — все это ты знаешь.

— Как тебе сказать… Я ж не новичок в этом деле, — уверенно сказала Сашка. — Проколов пока не было. Но грамотная подделка только образованному фальсификатору под силу. Ты понимаешь, конечно, я говорю о высшем пилотаже! Техническими приемами в моем деле надо владеть хорошо. Само собой! Как говорит Глеб: «Это — must![10]» — При упоминании о Глебе она вдруг покраснела и, взяв со столика пластмассовую крышку от контейнера с драгоценностями, стала обмахиваться ею, как веером. — Нагляднее всего, кстати, ошибки фальсификатора проявляются в скульптуре. Либо понятия о пропорции, либо выражение лица, даже то, как заложены складки на одежде, выдают время создания подделки. И это все, дорогая моя, надо учитывать! — Она вернула крышку на место.

Альбинка улыбнулась:

— Ну хорошо! Предположим, в экспозиции музея какая-то вещь находилась как подлинник, а потом стало ясно, что это подделка. Что с ней делают?

— По-разному бывает. В конце девятнадцатого века, например, Лувр приобрел за бешеные деньги золотой куполообразный головной убор. Он вошел в историю подделок как «тиара скифского царя Сайтаферна». Потрясающая была афера. Один одесский еврей сделал тиару, другой толкнул ее в Лувр и легенду придумал складную. В тиару поверили почти все, а надпись на древнегреческом по краю вообще возвела ее в ранг сенсационных находок со своей историей — будто бы жители Ольвии преподнесли ее в дар скифскому царю. Можешь себе представить, какие авторитетные археологи и искусствоведы ее изучали?

— Не поняли, что фальшивка?

— Не-а! Скандал разразился лишь через несколько лет. А вот к твоему вопросу, что делают музеи с подделками: в Лувре тиару перенесли в отдел современного искусства, а потом и вовсе убрали в запасники.

— Наверное, чтоб музей не позорить, — решила Альбинка.

Слушая Сашкин рассказ, она поглаживала пальцем серьгу-наушницу и думала о СВОЕМ золоте. Мысль вернуть скифские сокровища Эрмитажу нередко приходила в голову, но как сделать это практически, не представляла. И мама возражала. Говорила, что неизбежно всплыли бы двадцатилетней давности обстоятельства его пропажи и имя отца…

— Что касается моей ювелирки, — продолжала Сашка, — есть у нее, конечно, слабое место — химический состав самого золота, который отличается от древнего. В начале своего творческого пути, — сказала она манерно и рассмеялась, — я пыталась подделать и его. Сама плавила, добавляла нужные примеси, но они иногда взаимодействовали так неожиданно, что сейчас я отказалась от этого. Есть, правда, одно место, где могут сделать для меня нужный сплав, но крайне редко обращаюсь туда. Только если работаю на очень серьезного клиента. Сейчас штуку одну делаю… Пектораль. Парадное нагрудное украшение… Вот с этим заказом комар носа не подточит!

Сашка постучала костяшками пальцев по деревянной столешнице.

— Покажешь? — спросила Альбинка.

— Не! Закончу скоро, тогда увидишь. Роскошная, скажу тебе, штука получается! Самой нравится.

— А не боишься, что кто-то из твоих клиентов проверит состав золотишка и нагрянет с претензиями?

— Где проверять-то? Сейчас, наверное, и лабораторий не осталось, в которых можно сделать спектральный анализ металла. Оборудование такое дорогое, — Сашка присвистнула, — а научные институты нищие. Да и вряд ли коллекционер выпустит из рук сокровища, отдав их в какую-то лабораторию, и позволит снимать с них стружку для исследования! А захочет выяснить чистоту — пожалуйста. Золото высочайшей пробы. — Она помолчала и добавила уверенно: — Нет, я не боюсь, что клиент нагрянет с претензиями по поводу древности сокровищ. Они действительно здорово сделаны. И потом… Ведь это раньше я изучала античную тему только по литературе. Теперь у меня консультант есть! — загадочно произнесла Сашка.

Альбинка удивленно взглянула на подругу:

— Кто же?

— Игорь!

Альбинке показалось, что внутри у нее что-то оборвалось. Сашка говорит неправду! Игорь в этом не может участвовать! Не может! Никогда в жизни она этому не поверит! Сашка шутит? Чтобы Игорь, честнейший, преданный археологии человек, помогал сестре фабриковать археологические находки? Она погубила свою жизнь ради того, чтобы не вовлечь его в историю с похищенным скифским золотом, не оскорбить ни его, ни Сергея Матвеевича недостойным поступком отца, а он, оказывается, способен на такие авантюры, какие ей и не снились!

— И почем нынче черные научные консультации? — едва справившись с собой, спросила Альбинка.

— Какие черные консультации? Ты с ума сошла! — возмутилась Сашка. — Да если Игорь узнает, что я продаю это как археологические находки, он убьет меня… Я не скрываю от него, что зарабатываю ювелиркой. Вот и говорю, что получила частный заказ на серьги или бусы в духе греческой архаики, а использовать сюжеты или приемы античных мастеров мне интересно, дескать, профессионально. Я никогда не показываю ему вещи после того, как состарю или нанесу повреждения! Некоторые он не видит вообще. Да что ты, ему и в голову не придет!

Альбинка облегченно вздохнула.

— А повреждения наносить обязательно? То хоть жена коллекционера могла бы надеть и шикарно, кстати, смотрелась бы, а так… только под стекло.

— Если на старой вещи нет повреждений — это в общем-то подозрительно. Но я же не весь клад порчу! Только самые эффектные штучки, — рассмеялась Сашка. — А захочет покупатель, чтобы все добро сияло, как у кота яйца, — говорю, что могу найти реставратора. Но работа будет стоить очень дорого!

— И что? Сама потом реставрируешь?

— Зачем? Новые делаю, а эти для следующего «клада» берегу.

— Ну ты даешь! — по-девчоночьи восхитилась Альбинка.

— Слушай! — Сашка сложила свою ювелирку снова в контейнер и встала, чтоб отнести его в сейф. — Я жракать хочу. Или поедем где-нибудь пообедаем, или жди меня здесь — я быстро съезжу за едой.

Альбинку вполне устраивал такой расклад, особенно возможность остаться одной в Сашкиной квартире, да и куда-то ехать не было сил. Но очень хотелось поговорить об Игоре.

— Саш, а как у твоего брата с этой немкой?

— Ты не представляешь! — решительно уселась в кресло Сашка. — Вцепилась в него мертвой хваткой! Охренела от скуки в своей Германии…

Немка Клара, с именем которой так складно сочеталось «Цеткин» и которая, по мнению Сашки, «вцепилась в него мертвой хваткой», встретилась Игорю на раскопках в Краснодарском крае в позапрошлом году. Пухленькая задорная Клара Цеткин — никто иначе и не называл ее — с первого взгляда влюбилась в Игоря. Да и он не остался равнодушен к несомненным прелестям студентки истфака из Германии, даже нашел ей такое занятие, чтобы побольше была у него на виду. Как начальник экспедиции, он жил не в лагере, а на базе — в отдельном домике. Игорь посадил туда Клару клеить керамику — черепки, которые поднимали из раскопа. Она приходила на базу сразу после завтрака и с каждым днем оставалась там все дольше и дольше, пока наконец не перебралась к нему совсем.

Когда экспедиция подходила к концу, Клара Цеткин объявила, что уезжать назад в Германию не входит в ее планы. Игорь даже не придал этому значения, поскольку планы у нее менялись довольно часто. Сначала она собиралась копать на Украине. Вроде как на местах боевой славы деда, который там воевал во время Второй мировой. Но с развалом Союза археологические экспедиции на Украине перестали финансировать, и если там кто и копал, то исключительно грабители. Дед Клары еще сыграет свою роль в научной карьере Игоря, и не только… А тогда, в то лето, Игорь и его полевая немецкая подруга вернулись в Москву вместе. Клара решила поступать в МГУ.

— Так теперь она постоянно живет у Игоря?

— Нет, наездами. С учебой в Москве ничего не получилось. Заканчивает университет в Германии… — Сашка помолчала. — Я так и не знаю, как отнестись к этому союзу. С одной стороны, надо все же, чтобы о брате кто-то заботился, и вообще… С другой — для настоящего душевного общения нужен жизненный опыт одного качества. Иначе… — Она покачала головой. — Но что-то в этой Кларе Цеткин, конечно, есть. Помнишь Пашку Гирина? Ну, Румына — приятеля Игоря? Ему она почти во внучки годится! Он так в нее влюбился, что сам не свой! Говорит, ради нее на все готов! Ну не дурак?

…Сашка уехала за едой, оставив Альбинку одну. Теперь у нее достаточно времени, чтобы осуществить задуманное. Ни за что не понесет назад скифское золото, и времени для поисков другого места нет!

Телефонный звонок сегодня утром не просто встревожил, а напугал до смерти. Альбинка подумала, что для нее это пока фигура речи, а вот бедное мамино сердце не выдержало страшной атаки… Глеб, как назло, был дома и все слышал, вернее, слышал-то он как раз не все, а только то, что говорила жена. Теперь будет строить догадки! Когда она поняла, что звонившего интересует скифское золото, скрыть от мужа испуг не могла.

Почему он позвонил не на мобильный?.. Специально, чтобы разговор слышал Глеб? А может, не знает номер? Нет, вряд ли. У Альбинки создалось впечатление, что он знает все.

Назвал ее по имени, выразил соболезнование в связи со смертью Татьяны Павловны… Наверняка это он и был в доме. Зачем мама впустила его в квартиру? Знакомый? Почему не попросил к телефону Глеба? Случайно или ему известно, что Глеб не имеет к золоту отношения? Никогда никому об этом Альбинка не говорила. А мама? Уверена, что нет! Мог отец рассказать кому-то в тюрьме? Она начисто отмела этот вариант. Отец был умен и не предвидеть возможного шантажа не мог. А именно этим и занимается теперь неизвестный ей человек. Когда он позвонил первый раз и упомянул скифское золото, она бросила трубку. К ее ужасу, он перезвонил и сказал, что дает ей время подумать обо всем. Да, так и сказал «подумать обо всем», а он, дескать, скоро ее найдет…

Альбинка взяла из прихожей свою «золотую» сумку, вошла в маленькую кабинку лифта и спустилась в мастерскую — кузницу древностей. Все было на месте: стол, кушетка, Сашкино рабочее кресло, муфельная печь, два газовых баллона, двухметровая керамическая ваза цвета охры… Альбинка достала целлофановый пакет, опоясанный со всех сторон скотчем, и веревку, свернутую клубком. Один конец она привязала к пакету и поболтала им в воздухе, словно хотела проверить прочность конструкции. Пододвинув кресло к высоченной вазе, она взобралась на него и стала осторожно, чтобы не разбить керамику, опускать туда сверток. Когда он коснулся дна, известив об этом глухим коротким звуком, она закинула туда же конец веревки, который держала в руках. Поставив кресло на место, поднялась наверх и стала ждать Сашку. Пусть полежат скифские сокровища у нее, пока не придумает, что с ними делать! Может быть, им, таким фантастически настоящим, даже уютнее будет здесь, в окружении поддельных…

5

Не стоило, конечно, разгуливать по Москве с такими деньжищами в борсетке, но беспокойство, которое Глеб ощущал с самого утра, побуждало его к физической активности. Хотелось пройтись пешком. Быстрая ходьба всегда действовала на него успокаивающе.

Реакция жены на чей-то телефонный звонок показалась настолько странной, что просто выбросить утреннюю сцену из головы он не мог. Весь день, несмотря на множество дел, возвращался мысленно к ней. Сомнений в конце концов не осталось — очень сильно она испугалась. В ее глазах царило не просто смятение. В них явно затаился страх. Кто мог звонить? Если ее Корбюзье, так чего ж бояться-то? Сколько раз отвечала на его звонки при Глебе, и никогда голос не выдавал волнения. Да и откуда ему взяться? Глеб не переоценивал роли Дмитрия Тусуева в жизни жены. Лекарство от одиночества. Ничего больше. Может, Игорь Зимин! Ожили, так сказать, былые чувства. Нет, не то! Ее действительно кто-то напугал, а присутствие мужа лишь обратило страх в панику.

Сжимая в руке ремешок распухшей от купюр борсетки, Глеб отвлекся от загадок беспокойного утра и с удовольствием подумал о том, что ему в общем-то всегда везло в делах. Всегда и при всех режимах. Еще в советское время, сразу после окончания МГИМО отец устроил его в «Судоимпорт». Тогда это было очень весомо и давало возможность неплохо крутиться. Кроме заграничных командировок, решавших проблемы одежды и элегантных штучек, — их Глеб всегда обожал, — работа в объединении дала ему в руки удочку, на которую до сих пор ловится неплохая рыбка.

За время работы в «Судоимпорте», где последние годы он был весьма заметной фигурой, а потом и в Госдуме, когда всякий его намек, пожелание, тем более просьба зазвучали с новой силой, Глеб старался не отступать от им же установленного правила: деньги надо делать легко и изящно! Так, чтобы не изнурять себя непосильным трудом, чтобы не ухало сердце от подвохов российского бизнеса и не печалило лицо выражение суровой крестьянской заботы о хлебе насущном… Идеально этим требованиям отвечали разовые коммерческие сделки, уходящие своей историей в давнюю «судоимпортную» пору. Уже много лет к Глебу через верных посредников обращались владельцы старых судов, календарный срок службы которых подходил к концу. Легальные документы, продлевающие, а иногда даже дающие судну новую жизнь, влетали судовладельцам в копеечку, но капитальный ремонт плавающей посудины и официальная перерегистрация стоили несравнимо дороже.

Раньше в слишком рискованные ситуации Глеб не лез, но ведь все меняется в жизни! Кто знал, что они так сблизятся с Томом Полонски! У Тома чутье на прибыльные проекты. Вряд ли он откажется от выгоднейшей сделки, которую предложил сегодня один жучила, передавший Глебу деньги за помощь в «реинкарнации» одного кораблика. Если Глеб возьмется за дело вместе с Томом, владелец танкера-нефтевоза, роющий землю носом в поисках нужных людей, заплатит такие деньги, что даже богатому Тому это пустячной суммой не покажется! Если же афера обернется неприятностями, расхлебывать придется уже вместе с Томом, а он аферист со стажем. «Прорвемся!» — подбадривал себя Глеб.

Повернув на Большую Бронную, он замедлил шаг. Очень не хотелось возвращаться в свой просторный красивый дом, который показался вдруг отчаянно холодным и чужим. «Хватит хандрить! — приказал он самому себе. — Соберись!» У Фортуны он ходит в любимчиках. А какие уж там секреты хранит его роскошная и коварная киса, со временем все равно узнает.


Дом на Большой Бронной он снова взял под наблюдение. Торчит тут с самого утра. Альбина выходила два раза: выгулять во дворе собаку и на рынок. Он шел за ней на расстоянии, обдумывал ситуацию и приходил к печальному выводу: что делать дальше — непонятно. Встреча с Татьяной Павловной закончилась ее смертью, чего он совсем не хотел и никак не ожидал. Скифское золото, скорей всего, у Альбины, и Глеб о нем не знает. Он перерыл тогда весь дом, но так ничего и не нашел. То ли просто не нашел, то ли там его нет.

Далеко от дома в ту ночь он не отходил и понял, что мужу Альбинка не сразу сказала, что мать умерла. Видимо, уборкой занималась. Не хотела, чтобы Глеб скумекал, почему все перевернуто вверх дном. Глеб появился лишь во втором часу ночи, хотя находился в двух шагах. Он знает! Он следил за ним с пятницы. С вечера пятницы. Прямо от «Макдоналдса» вел его до дома, а потом проводил до Большой Садовой. Но самое-то главное — милицию Альбина не вызвала! Он крутился здесь до утра, поэтому точно знает.

Да, Альбина Владимировна, нам есть что скрывать!

Вот, припугнул ее по телефону. Рассеял, так сказать, сомнения. Надеялась, видно, красавица, что все обойдется — забрел, дескать, воришка случайный. Но нет! Он прямо сказал про скифское золото. Еще сказал, что дает время подумать обо всем, а потом сам ее найдет.

Найдет, конечно! Куда она денется, если он ходит за ней по пятам почти каждый день! Ну и что? Какие дальнейшие действия? Ничего слежка эта не проясняет. Только мерзнет вон, как пес…

Глеба он увидел, когда тот был еще довольно далеко от дома — не спеша брел по Большой Бронной, зажав в руке ремешок борсетки. Надо действовать! Прямо сейчас. Удачный момент: машину отпустил, идет пешком, один. Ну, давай, давай! Соображать надо очень быстро. Если не придумать сейчас какой-нибудь повод для знакомства, жди потом удобного случая.

Мысль познакомиться с Глебом пришла ему в голову только что. Он ни обдумать ее как следует, ни даже прикинуть в уме, что это знакомство ему дает, не успел. В том, что Глеб не узнает его, он не сомневался, но ведь не подойдешь же просто так! Здрасте. А Глеба-то хорошо бы взять в союзники! В одиночку ему все равно не справиться. Если Глеб действительно не знает о скифском золоте, а скорее всего, так и есть, лучше его с Альбинкой никто не разберется! Что-то там про мужа, жену и сатану…

Так! Подходит к ограде… Но повод, повод, повод-то для знакомства какой? Всё! Открывает калитку. Жди теперь следующего раза. Сегодня он опоздал. Хотя…

Глеб не спешил входить. Постоял у калитки, будто о чем-то размышляя, переложил борсетку под мышку и двинулся дальше по улице мимо своего дома, по Богословскому, Большому Палашевскому, Малой Бронной… Глеб шел к Патриаршим прудам.

Задача неимоверно упростилась. На прудах в этот холодный сумеречный час почти никого не было, кроме троих выпивох, нетерпеливо раздирающих на части небольшую копченую рыбину. Бутылка водки, ласково прислоненная к спинке скамейки, достойно ждала своей очереди. Однако как рыбку, так и водку им пришлось употреблять позже и в другом месте.

Широко раскинув руки, выразительно сопровождая энергичными жестами свою речь, над ними навис человек не очень опрятного вида. То кивая в сторону ушедшего вперед Глеба, то выгребая из карманов деньги, то делая резкие движения ногой, словно футболист, забивающий гол… он заставил их сняться с места.

По мере приближения к Глебу их настроение и повадки менялись на глазах. Из безобидных, мирно настроенных алкашей они превращались в агрессивных куражистых поганцев. Глеб и пикнуть не успел, как оказался зажатым между двумя крепкими мужиками, в то время как третий, оставшись сзади, что было мочи ударил его ботинком в подколенную впадину. Мужики, подпиравшие с боков, отскочили в стороны, и Глеб упал. Борсетка отлетела в лужу, и кто-то из них мгновенно сцапал ее. Не сговариваясь, они бросились врассыпную, но перед тем, как убежать, тот, кто бил сзади, повинуясь внезапно охватившей его сладкой злобе, со всей силой пнул Глеба в бок.

Все произошло так быстро, что заказчик действа еле успел проследить, куда побежал тот, с борсеткой. Он догнал его вовремя, поскольку мужичок, нарушая предварительный уговор, пытался справиться с хитрым замочком, но, смущенный угрожающей пластикой устремившегося к нему преследователя, сделал христовенькое лицо и сам протянул ему трофей. Метнув в подельника свирепый взгляд, он выхватил из его рук грязную, побывавшую в луже сумочку и бегом помчался к Глебу.

Открой он борсетку, может, и изменил бы задуманный сценарий, но он так вошел в образ героя-освободителя, что такой вариант даже не пришел в голову.

…Глеб еле добрался до скамейки, потирая то ногу, то бок. Пруды по-прежнему были безлюдны, и он сразу увидел бежавшего к нему человека, который держал в руках, сомнений быть не могло, его борсетку — грязную и мокрую, но точно его. На лице появилась глуповато-приветливая улыбка, но в счастливое избавление с благополучным исходом он смог поверить только тогда, когда открыл свой кожаный сейфик и понял, что все на месте — пропуска, удостоверения, разные мелочи, но главное — деньги.

Отгораживаясь кожаным верхом борсетки, как щитом, Глеб разорвал бумажную ленточку на одной из пачек, отсчитал три стодолларовые купюры, чтобы отблагодарить своего спасителя, но в последний момент передумал и отдал только две. Тот взял.

Возникла неловкая пауза.

— Ты мой спаситель. Как зовут-то? — нарушил молчание Глеб.

Вот черт! Он не подготовился к простому, но неизбежному вопросу. Не хватает из-за такой ерунды все испортить!

— Спаситель. Так и зови. Мне нравится. А звать меня… Глебом, — нашелся он.

— Мы тезки! — обрадовался Глеб простодушно. Вся ситуация казалась немного нереальной, и он еще не понял, как к ней относиться, но на душе стало вдруг хорошо и спокойно. Не хотелось терять это ощущение. Наоборот, хотелось как-то усилить его. — Давай выпьем, — неожиданно для самого себя предложил Глеб.

— Давай. Но у меня нет денег. — Он сунул руку в карман и нащупал хрустящие бумажки. — Забыл! Теперь есть. Но вообще-то с тебя причитается. Гони! Я сбегаю.

— Я ж не отказываюсь! Ты что! — Глеб снова открыл борсетку и достал пятьсот рублей. — Ты думаешь, прямо здесь?

— Что здесь?

— Выпивать будем.

— А чем тут плохо! Место знаменитое. Мы и ему нальем! — Спаситель неопределенно махнул рукой.

— Кому? Булгакову, что ли? — растерялся Глеб.

— Можно и Булгакову. Но я-то думал, деду этому с баснями. — Он мотнул головой в сторону памятника Крылову.

Глеб усмехнулся:

— Спаситель, я могу для тебя что-нибудь сделать?

— Можешь. Но не знаю пока твоих возможностей.

— Скажи, какие у тебя проблемы!

— Мне жить негде, — без обиняков ответил он, разглаживая на коленке полученную купюру. — Ты много дал. Сотни вполне хватило бы.

— А ты купи две бутылки, банку огурцов, можно маринованные помидорчики и колбасу. Одну бутылку тут выпьем, а другую в моей холостяцкой берлоге. Если не возражаешь, конечно. Там и поговорим.

— Я хлеба еще куплю. Ты какой любишь?

— Не знаю, — растерялся Глеб.

— Ну ты даешь! Белый или черный?

— А! В этом смысле. Белый давай…

Спаситель ушел, оставив Глеба в размышлениях о загадках человеческой натуры. Почему, думал он, этот явно небогатый человек вернул ему деньги? Может, узнал в нем известного политика и рассчитывал на солидную благодарность? Это предположение он сразу, впрочем, отмел — на благодарность более солидную, чем содержимое борсетки, рассчитывать глупо! Просто честный человек. Таких всегда было мало, но были же! И в наше время, оказывается, не перевелись!

Глеб поставил себя на его место и подумал, что не может ответить однозначно на вопрос, как бы в данной ситуации поступил. «По крайней мере, себе не вру!» — заключил он, но мысленно сразу вернулся к началу своего приключения. Да при чем тут деньги! Человек жизнью рисковал ради него. Не испугался, побежал за грабителями — здоровыми бугаями, между прочим. Глеб просунул руку под пиджак и потер бочину. Вот на что он никогда не решился бы, так это в погоню пуститься за обидчиками. Хотя… кто знает? Почему-то представилось, что обижают Сашку. Насилуют. Она отбивается, кричит, а ее всю трогают грязные похотливые лапы.

— За Сашхена порвал бы сук! — произнес он вслух и удивился вдруг вспыхнувшему гневу.

Такие люди, как Спаситель, — большая редкость! Нельзя выпускать его из поля зрения. Сначала помочь мужику надо. Потом присмотреться повнимательней и подумать, как может пригодиться этот человек.


Первую бутылку распили прямо на Патриарших. На свежем воздухе, с нехитрой закуской водка пошла замечательно. Глеб давно не пил с таким удовольствием. Когда встали со скамейки, уже стемнело. Вышли на Садовое, поймали машину и приехали на Комсомольский. Там, в «девичьей» квартирке Глеба, почти прикончили вторую с остатками колбасы и маринадов.

Когда Спаситель стал уже казаться самым задушевным другом на свете, Глеб признался, что в его жизни есть две женщины. Одна из них — законная жена, и именно она в последнее время стала вызывать подозрения своим поведением. Спаситель насторожился. Даже хмель прошел.

— А что? Красивая баба? — спросил участливо он.

— Очень!

— Значит, блядовитая.

— Думаешь? — Глеб разлил водку но стопочкам. — Ей, можно сказать, не очень-то повезло в жизни. Да это долгая история! Но я на твое понимание надеюсь. Ты меня понимаешь?

— Не очень, — признался Спаситель.

— Последить за ней надо… Куда ходит, с кем встречается, все такое… — Глеб достал тысячу долларов. — Это тебе на первое время. Фотоаппарат купишь, машину наймешь, чтобы ездить за ней, обязательно телефон мобильный… Жить будешь здесь! Ну, что скажешь?

— Надо — сделаем! — надежно ответил Спаситель. — А как я ее узнаю-то? — добавил для достоверности.

— Позвони мне завтра. Обо всем договоримся.

Уже в двенадцатом часу Глеб поехал домой, оставив в своей квартире на Комсомольском пьяненького и ликующего Спасителя…


Утро следующего дня Глеб встретил головной болью. Все, что произошло с ним прошлым вечером, показалось приключениями безмятежного идиота. Зачем он поперся на Патриаршие пруды, зачем отдал тысячу долларов почти незнакомому мужику, зачем поселил его в своей квартире?! Может, аферист какой… Нет, с пьянкой кончать надо!

— Глеб, варить на тебя кофе? — из глубины квартиры прокричала Альбинка.

— Вари-и-и!

Глеб улыбнулся. Это, пожалуй, единственное, что он не учел, перекраивая жилое пространство, — не слышно друг друга ни хрена! Приходится аукаться, как в лесу. Звук, в какой бы части квартиры ни зарождался, с трудом прокладывал себе путь, упираясь то в стену, то в стеклянную перегородку, то закатывался в нишу, то блуждал в просторах огромной гостиной и достигал уха домочадцев таким уставшим и обессиленным, словно в пути заболевал дистрофией. Это ужасно раздражало в свое время Татьяну Павловну, и специально для тещи Глеб установил в холле гонг. Она часто дубасила в него только затем, чтобы спросить что-то у Глеба или Альбинки. «Тебе не надоела овсяная каша? Может, завтра рисовую сварить?» — тихо и задушевно обращалась она к мчавшемуся на звук гонга Глебу.

Очень жалко тещу!

— Да, Собака?

Пес нежно уткнулся носом в подставленную ладонь.

Завтракали все вместе. Собака жевала сухой корм. Глеб с Альбинкой пили кофе. Он рассказал жене о происшествии на Патриарших, о том, как надрался вчера вместе со своим спасителем. Альбинка так расстроилась, что даже обняла его и поцеловала, что делала нечасто. Он прижался к ее щеке, попросил прощения за то, что не предупредил о позднем возвращении домой, и даже потянул за полу легкого халатика, чтобы открылась красивая голая ножка или еще что-нибудь голое — у жены все красивое. Вот уж не обидела природа!

Альбинка удивленно посмотрела на него, но не отпрянула, и кто знает, чем закончился бы этот совместный завтрак, если бы не зазвучала музыкальная фраза из «Время вперед». Звонил Спаситель уже с нового мобильного телефона, и Глеб отдал должное его оперативности. Разговаривать при жене, само собой, не стал, велел ждать звонка. Нежное настроение ушло, да и перед Альбиночкой стало стыдно — она так сочувственно на него смотрит, а он нанимает чмура, чтоб шпионить за ней. Бедная девочка. Ну а зачем она от него что-то скрывает? Зачем?

Спасителю он перезвонил через несколько минут. Сказал, чтоб срочно ловил машину, приезжал на Большую Бронную, ждал, когда он выйдет с женой из дома, и ехал за ней…

У Глеба совсем не было уверенности в правильности своих действий. Весь день червячок сомнений относительно решения организовать за женой слежку грыз его. Оно было принято в пьяном угаре, но угар рассеялся, время шло, казалось, вот-вот все встанет на свои места, а Глеб не изменил решения. Спаситель звонил уже два раза, сообщал о местонахождении Альбины. Ничего подозрительного в его информации не было, разве что смешное. Под видом слежки он потопал за ней в ресторан обедать и радостно сообщил Глебу, что наел на семьдесят три доллара. Глеб притушил его рвение и стоимость обеда на будущее ограничил семью.

— Ну, Глеб! Мне энергия нужна. Буду голодный — околею от холода. Я ж на улице. Машину отпустил из экономии. Как велел! Подними до пятнадцати!

Глеб рассмеялся занятному торгу и поднял до пятнадцати, но на весь день, включая завтрак, обед и ужин. На душе стало веселее, и он чуть было не дал Спасителю отбой, но в последний момент передумал. Решил подождать.

Что-то во всем этом не состыковывалось! Он уже не понимал, какая тема больше всего тревожила: жена, слежка, Спаситель — совершенно чужой человек, допущенный так близко. И денег было очень жаль. Теперь, если Спасителя турнуть, как производить с ним окончательный расчет? Как быть с телефоном и фотоаппаратом? И вообще, болтнул вчера, что тот жить будет на Комсомольском! Но глупо, черт возьми, оставлять в своем доме незнакомого мужика. Мало ли что!

Этой квартирой Глеб почти не пользовался, но расставаться с ней не хотел. Иногда, очень, правда, редко, приводил туда какую-нибудь задорную думскую барышню, поэтому там всегда была хорошая «дамская» выпивка и дорогое постельное белье. Глеб представил, что нежной шелковой простыни касается грязная жопа его отважного спасителя, и так вдруг стало противно! Скорее всего, именно это обстоятельство побудило его поехать туда через пару дней, чтобы прекратить самодеятельный сыск и предложить своему квартиранту содействие в трудоустройстве с предоставлением общежития. Глеб приободрился. Хорошее, разумное решение! И образ благодарного, помнящего добро человека не порушится. Но главное — съедет с его хаты этот Глеб-Спаситель! Тревожно с ним как-то.

Открыв дверь запасным ключом, — не забыл утром повесить на брелок, — Глеб остановился на пороге и прислушался. Тишина. Спаситель еще не вернулся. Глеб прошел в комнату. Кровать аккуратно застелена. Чисто. Мирно тикают на стене часы. Открыл шкаф — пусто. Перешел в кухню — идеальный порядок, даже мусорное ведро заправлено беленьким целлофановым пакетом. Открыл холодильник — там хранился алкоголь, требующий «холодной подачи», и пара коробок конфет. Все бутылки были на месте, но хозяйский глаз сразу определил, что их разглядывали и потом поставили иначе. Глеб перевел взгляд на стол. Там осталась большая чайная кружка — видимо, от утренней трапезы Спасителя. Ничего себе! Чай выпит, но заварки осталось больше половины кружки. У Глеба неприятно заныло в груди. Ну вот, подумал он, впустил в дом бывшего зэка. Где еще, как не в тюрьме, приобретают привычку чифирить?

Глеб вспомнил, что, когда спрашивал Спасителя о его проблемах, тот не задумываясь сказал про жилье. Разные, конечно, могут сложиться жизненные ситуации, но разве не странно, что взрослому мужику жить негде? А с другой стороны, вполне вероятно, если тот приезжий!

А как он откликнулся на предложение Глеба последить за Альбиночкой? Не раздумывая! Значит, человек ничем другим в данный момент не занят либо занят таким делом, что в любое время может его бросить, ни с кем даже это не согласовав?..

Черт! Почему он задает себе эти вопросы только сейчас? А потому, ответил самому себе, что все его подозрения разбиваются об один чрезвычайно весомый факт: Спаситель бросился ему на помощь и спас для Глеба пятьдесят тысяч долларов! Все! Какие еще могут быть доказательства порядочности? Человек проявил себя спонтанно, не раздумывая. Значит, он несет в себе такие моральные принципы с самого детства и в наше сложное время не растерял их…

У Глеба даже шея взмокла от напряженной работы мысли. Из кухни он перешел в ванную. На первый взгляд осмотр ничего интересного не дал. На трубе сохнет махровое полотенце. Спаситель взял его из шкафчика. В нишке под зеркалом рядом с набором флакончиков-баллончиков, которые держал тут Глеб, он увидел зубную щетку, пластмассовую бритву, а рядом, как факел, кисточкой вверх старый-престарый помазок с деревянной ручкой.

Ни щетка, ни бритва, ни помазок Глебу не принадлежали. Это вещи Спасителя, причем если бритву и щетку он мог купить в эти три дня, то уж помазок никак не тянул на свежую покупку, ему было явно лет сто! Ничего крамольного в том, что Спаситель привез свои вещи в новое жилище, конечно, нет. Но с другой стороны, не может же быть, чтобы личные вещи были представлены всего тремя пустяковыми предметами: зубной щеткой, помазком и бритвой! Это абсурд! Но Глеб обошел всю квартиру и ничего больше не видел. Он еще раз осмотрел шкаф. Заглянул под кровать. Выдвинул по очереди все ящики. Просмотрел все ниши и потайные уголки, благо их немного в однокомнатной квартире. Напрасно! Кроме того, что Глеб увидел в ванной, в квартире не было чужих вещей.

Он несколько раз переходил из комнаты в кухню и обратно, прежде чем вспомнил про антресоль. Встав на цыпочки, с трудом дотянулся до шпингалета и одним пальцем приподнял его. Дверца открылась, и внушительных размеров сумка чуть не свалилась ему на голову. Придерживая ее руками, Глеб осторожно опустил сумку на пол.

Раз в прятки играешь — к черту политесы! Глеб решительно расстегнул тугую «молнию» на сумке и начал осматривать ее содержимое. То, что он увидел, заставило сердце бешено заколотиться от приступа паники. Руки и ноги налились вдруг такой свинцовой тяжестью, что ему пришлось сесть на пол, бессильно привалившись к дверному косяку.

6

Сашка ждала покупателя и очень волновалась. Так волнуется артист перед выходом на сцену, или ученый в ожидании решения Нобелевского комитета, или… в общем, внутри что-то группируется-напрягается-концентрируется, жажда успеха горячит кровь и серебряными пузырьками шампанского легко и нежно шибает в голову…

Она металась по дому, придирчиво оценивая степень готовности к спектаклю: то кресло переставит, то дядю Миколу заставит надеть пиджак с рубашкой вместо свитера, то шевелюру ему взъерошит, то поправит блюдо с фруктами. Мелочей не было. Даже фрукты придумала, чтоб не отвлекаться на варку кофе или сервировку чая, — не хотела оставлять «кладокопателя» наедине с коллекционером. Хоть все и отрепетировано, но дядя Микола с лишними подробностями мог и не справиться. Ляпнет еще что-нибудь!

Выглядел Микола очень торжественно. Не так часто приходилось ему бывать в центре внимания, по поездки в Москву но приглашению Сашки сполна компенсировали эту несправедливость. И не только эту. Командировки она оплачивала так щедро, что Микола мог жить припеваючи на старости лет и плевать в потолок. Только давностная привычка держать скотину и птицу да по старинке вести хозяйство по принципу «все свое» удерживала его от ленивой жизни. К Сашке он относился с безграничным уважением. Еще девчонкой она поразила его своей самостоятельностью, талантом и волей. Чутьем подкаблучника по призванию он ощутил в ней такую властную силищу, что робел перед Сашкой больше, чем перед своей толстой жинкой.

К роли хозяина клада он относился серьезно и куражисто. Так же как и Сашку, кроме денег его вдохновляла игровая сторона предприятия, и, если бы не Сашкин строгий запрет на отсебятину… Ох, развернулся бы!

— …Дядя Микол! Ты расскажи, как клад в земле нашел. Покупателю это интересно, — начинала Сашка неторопливо.

И дальше все шло своим чередом. Микола косился на журнальный столик. Там на пожелтевших хохляцких газетах, купленных Сашкой оптом когда-то в украинском культурном центре на Старом Арбате, лежала кучка роскошных, благородно мерцающих «древностей».

— Став я, значыть, пидвал заглыблюваты. У нас з жинкою хозяйство вэлыкэ — и огороде, и садок. Корову, свинэй трымаемо. А цэ ж: картопля, яблука, сало, ризни домашни заготовки. Дэ всэ цэ трыматы? Ось я и…

— Про хозяйство, дядя Микол, не надо, — остановила Сашка и почти томно посмотрела на покупателя. — Ты расскажи, как землю копать стал.

— Ага! — Лицо Миколы из туповатого сделалось вдруг оживленным и понятливым. — Копнув я, значыть, в глыбыну прыблызно штыка на два з половыною-тры. Чую — нэ йдэ лопата! Впыраеться, сука, в якэсь зализо, и всэ! Я трошки покопався, бачу — а там усяка якась хэрня! Зэмли у нас дуже давни — там грэки жилы. — Он поднял вверх узловатый палец, и коллекционер завороженно проследил за ним взглядом. — Там мисто було, Ольвия звалося. Тоди я зрозумив, що хэрня ця тэж, мабуть, якусь циннисть маэ.

Гость внимательно слушал. Его интересовали все подробности, связанные с Миколкиной находкой.

— Подождите! Что ж, извините, «хэрня ця» прямо в земле лежала? — недоверчиво спросил он.

— Ни-и! Навищо взэмли? У ларци такому чорному-пречорному. Той ларэць якыйсь увэсь зламаный. — Микола смешно поморщился. — Я из нёго уси бирюлькы вытягнув, у кашкэт склав й з пидвалу понис до дому. А ларэць той на лавку коло хвирткы поклав.

— У калитки, — ласково пояснила Сашка.

— Ну и где он сейчас? — Гость горел нетерпением.

— Та зпыздылы ж, сукы! — Микола виновато глянул на Сашку, она укоризненно покачала головой. — Хто ж знав, що вин тэж циннисть якусь мав? Цэ вжэ потим мэни Олэксандра Сэргийивна сказала про ларэць цэй. Мабуть, срибный був! — горько вздохнул Миколка. — Спочатку хотив я всэ в Мыколайив на базар повэзты. Та жинка моя забороныла й вирно зробыла. По пэршэ — милиция! Як засиче, то в ных, антыхрыстив, хрэн що забэрэш. А по-другэ, хто там у нас справжни гроши дасть? Голытьба одна. Ось у Москву й прывиз. Думав ихнёму батькови виддаты або брату. — Он кивнул в сторону Сашки. — Археологы ж воны! А потим пэрэдумав, — решительно рубанул воздух Микола. — Строги дужэ. Дэржави наказалы б виддаты. Цэ вжэ точно…

— Вы правильно сделали, — перебил его покупатель, — что отдали свою находку Саше… Но сколько, дед, ты за все это хочешь? — решил он уточнить цену у самого хозяина и даже перешел на «ты» в надежде на дружескую скидку.

— Та я шо! Про гроши з Олэксандрою Сэргийивной вырищуйте! — сказал устало дядя Микола. — То ж, якщо пытань до мэнэ бильшэ нэмае, то я пиду соби спаты, у сон мэнэ хылыть. — Он сладко зевнул. — Цэ вы, москали, ночамы звыклы кофэи гоняты, а я вдома ранэнько пиднимаюся. Корову дойиты трэба!

— А жена? — Гостю явно не хотелось отпускать Миколу.

— Жинку бэрэгти трэба. — Миколка заерзал в кресле, выпрямил спину, и в глазах блеснул озорной огонек. — Вона ж мэни щэ для любовных втих згодыться…

Гость одобрительно хмыкнул и посмотрел на Сашку:

— Его точно боги любят! И кладом одарили, и либидо как у орангутанга!

Сашка улыбнулась. О либидо она поговорить не прочь, но уж точно не с ним! Дядя Микола все же понес отсебятину. «Любовни втихи» в ее сценарии не значились. Ни к чему, чтобы тема клада уходила на второй план.

… — Я, знаете, всегда был уверен, что либидо и успех в жизни, даже просто везение, переплетены теснейшим образом…

«Далось ему это либидо!» — чертыхнулась про себя Сашка, слушая гостя.

— Да, жалко, дядь Микол, что ларчик не уберег, — произнесла она условленную фразу, после которой он безоговорочно должен был уйти.

Микола только разговорился. Уходить очень не хотелось, но ослушаться «Олэксандры Сэргийивны» не посмел…

Сашка с гостем остались в комнате одни. Тишину нарушал лишь шум дождя за окном. Мягкий свет торшера освещал журнальный столик. Покупатель вертел в руках серьгу-наушницу и никак не мог с ней расстаться. Сашка докуривала третью сигарету, а он продолжал разглядывать ее шедевры. Никаких сомнений в подлинности клада у него не возникло. Гость наконец расплатился, аккуратно сложил все в кейс, но уходить не торопился. Взял ножичек для фруктов и не спеша стал чистить манго. Сашка сама налила себе рюмку коньяку и внимательно посмотрела на гостя. Симпатичный парень, моложе ее лет на пятнадцать. Когда ж успел коллекционером заделаться? — подумала она, но спрашивать не стала. Спросил он:

— Саша, можно пригласить вас куда-нибудь? Вы мне очень нравитесь. Даже не буду скрывать! — Он протянул ей нанизанный на ножичек кусок манго.

Она чуть помедлила, но, вытянув шею и приоткрыв рот, все же взяла зубами сочную мякоть.

А почему бы нет? Она так давно привыкла считать Глеба единственным мужчиной в своей жизни, что ей просто не приходило в голову обратить внимание на кого-то еще. Но для Глеба-то она не единственная, и, похоже, он ничего менять не собирается. Его все устраивает.

Сашка взглянула на смуглое мальчишеское лицо своего гостя и представила, как он будет ее трахать. Интересно, почувствует ли она то же, что с Глебом? Маловероятно. Если только закрыть глаза… Но Глеб не любит, когда она закрывает глаза.

«Любит, не любит… Да пошел он на фиг!» — злобно взорвалось в мозгу. Настолько уверен, что она никуда не денется, что не звонит уже третий день. Хотя именно сегодня вечером должен быть здесь. Милое дело оставить ее с незнакомым мужиком, а если бы пришел с консультантом, а то и с двумя, в то время как на столе лежат древнегреческие сокровища! Да за них убить могут!

Все предыдущие сделки совершались при его участии. Глеб слушал разговор Сашки и покупателя из мастерской по внутренней связи, установленной по его настоянию. Но сегодня он просто забыл про своего Сашхена. Самодовольный упырь! — снова полыхнула обида. Занят так государственными делами или сучку какую-нибудь обнюхивает? Ну и поделом ему! Если этот юный Парис поможет обрести утерянное душевное равновесие и покой, она готова трахаться с ним прямо сейчас… Ну, не сейчас. Вот отвезет завтра дядю Миколу к своим… Господи, что за пошлый и бабский способ решения проблем она выбрала? — устыдилась на мгновение Сашка. Впрочем, быстро успокоила себя тем, что нечего отказываться от чисто бабских решений, иначе недолго и в мужика превратиться.


На другой день юный Парис заехал за Сашкой на Большую Садовую и прямо на пороге вручил ей огромный букет красных гвоздик. Пока она оглядывала дом, прикидывая, куда бы задвинуть пугающие скорбной ритуальностью цветы, он смело взял ее за плечи и поцеловал легко и нежно. Собственно, не поцеловал даже, а едва коснулся губ, будто намекая, что все самое интересное у них впереди. Блицобъятие ей понравилось, но главное — исчезла неловкая напряженность, которая делала ее деревянной и очень мешала. Мешало и чувство вины перед Глебом. Интересно, а сам Глеб не испытывает чувства вины перед ней? Совсем с ума сошел. Так и не позвонил ни вчера, ни сегодня. Сашка загибала пальцы — четвертый день! Ее обида с каждой минутой становилась все более горькой, а вечернее соитие с юным Парисом все более вероятным…

Не будучи москвичом, он тем не менее хорошо ориентировался в городе, ловко управляясь с мощным широким джипом. Несколько раз убирал свою руку с руля, чтобы дотронуться до ее. Неприятных ощущений или раздражения его приемчики у Сашки не вызывали. Поэтому, когда вышли из машины у какого-то ресторанчика и он, пытаясь закрыть ее от дождя, неожиданно чмокнул в уголок губ, она даже пожалела, что поцелуй оказался таким коротким.

С Глебом последние пару лет такие шалости на публике были абсолютно исключены. Знаменитость! Хотя на людях они появлялись довольно часто. Сашка усмехнулась, вспомнив, как совсем недавно в театре она смотрела на Глеба как бы со стороны, и таким он казался красивым, пригожим и родным, что в избытке чувств она предложила ему поцеловаться. «Давай лучше сразу раком!» — мгновенно отозвался он, закрыв таким образом тему.

В полупустом зале ресторана царил полумрак. Парис, обняв Сашку за плечи, высматривал столик поуютнее. Сашка так расслабилась, что, если бы не ее спутник, не заметила бы взметнувшуюся вверх руку. Их кто-то звал, но после дневного света разглядеть что-нибудь в этой темнотище она не могла.

Парис, так и не убравший руки с Сашкиного плеча, в нерешительности остановился посреди зала. Альбинку она узнала, лишь когда та вышла из-за столика и направилась к ним. Вслед за ней поднялся с места и Дмитрий Тусуев. Альбинка насмешливо посматривала на юного Париса, и Сашка по ее глазам поняла, что вся ситуация видна ей как на ладони. Сашка разозлилась. Это черт знает что! Ну, Москва! Потрахаться нельзя втайне от общественности. Неприятно, однако, что ее увидела именно Альбинка! Расскажет ли она об этом Глебу? А если расскажет, то с какими комментариями?

Сидеть с Альбинкой за разными столиками было глупо, пришлось разместиться за одним. Самым оживленным оказался Тусуев. Он был искренне рад, что увидел наконец Алечкину подругу, и очень старался ей понравиться. Юный Парис, нужно отдать ему должное, каким-то чутьем понял, что для нежностей с Сашкой не время и не место. Он внимательно присматривался к Альбинке с Дмитрием, и, когда те ушли, сделал занятный вывод: мальчик очень хочет девочку, а девочка сама не знает, чего хочет. Сашка с интересом на него взглянула, но разговор не поддержала. Во-первых, говорить об Альбинке с чужим человеком не хотелось, а во-вторых, в отношении самого Париса у нее были совсем другие планы, ничего общего с разговорами не имеющие.

…В постели с новым любовником она ощущала себя на редкость раскованно. Ей было хорошо и томно, хотя Глеб, как ни старалась, не шел из головы.

Уже третий раз за два часа Парис доказывал Сашке свое пылкое к ней отношение. Закрывать глаза совсем не хотелось. Напротив, смотреть на смуглое мускулистое тело было приятно. Подумала, что, если бы Глеб сейчас видел, как она трахается с Парисом, ему тоже понравилось бы.

Только она подумала об этом, как Глеб начал яростно названивать ей. То на городской телефон, то на мобильный. Сашка не отвечала, но поразилась мистической силе его интуиции. Потом решила все же, что интуиция здесь ни при чем — наверное, сказала Альбинка. С другой стороны, вряд ли Альбинка встретилась с Тусуевым только затем, чтоб пообедать. Скорее всего, из ресторана они поехали к нему домой. Таким образом, Альбинка просто не успела бы поговорить с Глебом. Не по телефону же сообщила ему о случайной встрече с Сашкой!

Забыв о Парисе, она дождалась, когда Глеб перестанет трезвонить, и позвонила на Большую Бронную. Никто не ответил. Ни Альбинки, ни Глеба дома не было. Значит, Альбинка уехала к Дмитрию, Глеб — неизвестно где, но главное — вечером они не встречались и событий дня не обсуждали. Телефон зазвонил снова. Господи, ну что случилось! Почему он устроил эту телефонную истерику, на фоне которой заниматься любовью просто немыслимо. Неужели Альбинка проявила себя так стервозно?

Через десять минут после начала телефонной атаки выяснилось, что заниматься чем бы то ни было вообще немыслимо. Когда Парис понял, что выключать телефоны она не собирается, стал одеваться. Перед уходом спросил, не получит ли он за дверью пулю в лоб…

— Ты почему не отвечаешь на мои звонки? — раздалось в трубке, как только она сказала «Алло». Голос был таким глухим и незнакомым, что она не узнала Глеба, если бы не взглянула на определитель номера.

— Не хочу и не отвечаю! — отозвалась она сухо.

Сашка не собиралась мельтешить перед ним. Больше того, потерянные спокойствие и душевное равновесие как-то незаметно вернулись, и сейчас она ощущала себя полновластной хозяйкой положения. Все свои обиды она обрушит на него потом, а сейчас ей лучше помолчать. Пусть он осознает свою вину перед ней, не отвлекаясь на ее слова, интонации, просто даже на ее голос.

Но пауза явно затянулась. Что он там делает? Его кто-то отвлек? Не хочет с ней разговаривать, но забыл дать отбой?

— Ты там? — не выдержала она и услышала вдруг отчаянные сдавленные рыдания. — Глеб!

— Сашхен, любимый, зачем…

— Глебушка, родной, ненаглядный, — заголосила она, утирая мгновенно хлынувшие слезы.

7

Он опять замерз, как пес. И промок. Уже покашливает и шмыгает носом. Не разболеться бы. Осенняя слякоть в Москве — это ужас! Сегодня в такую лужу вляпался — чуть не по щиколотку провалился. Хорошо хоть есть где согреться. Он почти привык к тому, что, проводив Альбинку до работы, отпускал машину и шел в кафе напротив. Там садился у окна лицом к ее подъезду и заказывал еду. Альбинка выходила часа в три, в четыре, и до этого времени он что-то постоянно жевал. На нервной почве, наверное. В пятнадцать долларов, отпущенных Глебом на целый день, он, конечно, не укладывался. Заимствовал из «транспортных расходов», раздувая их для Глеба в несколько раз — во вкусной еде и ста граммах водки отказать себе не мог.

Так было в предыдущие дни, и он не без удовольствия, надо сказать, погрузился в филерское дело. А что! При деньгах, посиживает в кафе, ходит по пятам за роскошной женщиной… Сегодня к полудню, когда небо немного прояснилось и дождь перестал, Альбинка отправилась к парикмахеру. Машину не брала, решила, видно, пройтись. Он шел за ней и думал, как это можно в такую грязищу носить светло-бежевое пальто. На инопланетянку похожа. Перламутровые волосы, белый свитер и синий шарф — прямо под цвет глаз. Красавица, конечно! Идет по улице, и все на нее пялятся.

После парикмахера вернулась на работу, взяла свою «тойоту», и понеслось… Банк, ателье, химчистка… Гонялся за ней по всей Москве. Конец дня преподнес сюрприз. Это будет для Глеба любопытнейшей информацией! Здорово, что он так усовершенствовал искусство слежки, оставаясь при этом незамеченным. Теперь ему дождь только на руку. Впрочем, не только на руку, но и на ногу и на все остальное. Ну на что не пойдешь ради пользы дела! В нейлоновой ткани зонта он придумал прорезать окошечко, через которое можно сколько угодно фотографировать объект, не привлекая к себе внимания. В общем, под зонтом он чувствовал себя человеком-невидимкой.

В начале пятого на парковку у Альбинкиного офиса, которую он видел как на ладони из своего кафе, приехал «мерседес». Ну приехал, и ладно. Сидит в машине мужик, наружу не выходит. Тоже ладно. Но вот появляется синеглазая красавица и идет прямо к нему. Тот выходит из машины, обнимает Альбинку, нежнейшим образом целует, и она садится в его машину.

Замешкавшись поначалу с фотоаппаратом, он не заснял трогательную сцену, зато потом взял свое. Альбинка сидела в машине минут десять. Мужик то обнимал ее за плечи, то дотрагивался до щеки, один раз они поцеловались, а он ходил неподалеку со своим шпионским зонтом… Щелк! Щелк! Щелк!

К ресторану подъехали колонной: «мерседес», за ним Альбинкина «тойота» и замыкающим он на старых разбитых «жигулях». Покрутившись у «мерседеса», сфотографировал все-таки Альбинкиного любовника. В их отношениях он уже не сомневался.

Отпустив машину, приготовился к томительному ожиданию и уже стал высматривать какой-нибудь навес, будку, магазин или черт-знает-что-лишь-бы-сухо, как вдруг увидел еще одну парочку, подкатившую на джипе.

Вот это дела! Ну, Глеб! Сочувствую тебе, старик. Что ж получается? Обе твои бабы не только перед тобой ноги-то разводят! Зазноба твоя, видно, довольна. Целуются. Щелк!

Урожайный денек. Надо подумать, как все это Глебу преподнести. Черт! За кем теперь следить-то? Знать бы, какая парочка ему важнее! Звонить Глебу, чтобы получить указания на сей счет, он не стал. Хотел насладиться произведенным эффектом не по телефону, а глядя ему в глаза. Не все коту масленица.

…Первой вышла Альбинка со своим Мерседесом. Щелк! Он проводил их до высотки на Кудринской площади. Возвращаться в ресторан было бессмысленно. За то время, что его не было, вторая парочка могла не только пообедать, но и поспать чуток. Интересно, кстати, в ресторан они отправились перед тем, как потрахаться, или после? Без особой надежды на успех он поехал на Большую Садовую. Джипа во дворе не было. Но если день удачный, то удачный до конца! Не успел он пересечь двор, как увидел знакомый автомобиль. Уверенно подминая под себя асфальт, «чероки» неторопливо вползал в арку. Он даже засмеялся от радости, и рука привычно потянулась к фотоаппарату. Щелк! Щелк!

…Только отдав пленку в работу и получив заверения, что через полчаса фотографии будут готовы, позвонил Глебу.

— Жди сюрприза! Я с фотодокументами. — Его голос звенел от гордости за ловко проделанную работу. — Где встречаемся?

— На Комсомольском давай…

Сюрприз, однако, ждал не только Глеба. Едва переступив порог квартиры, он увидел на полу сумку, позаимствованную на Большой Бронной, и его первой реакцией было дать деру. Но Глеб, предвидя такой поворот событий, заслонил собой дверь:

— Я не выпушу тебя, ублюдка, пока не узнаю, кто ты и что тебе нужно.

У Глеба от волнения дрожал голос, а напряженные побелевшие губы вытянулись в ниточку. Он так и не пришел в себя после того, как открыл сумку и среди чужого грязного барахла увидел свои вещи. Они были такие запоминающиеся, что не узнать их невозможно. Коричневый свитер, отделанный черным каучуковым шнуром, голубая рубашка с красными пуговицами, новые замшевые перчатки темно-фиолетового цвета, с которых еще не срезана бирка, шерстяной шарф одного цвета с перчатками, кашемировая куртка на меху… — дорогие, практически штучные вещи, купленные в разное время, в разных магазинах и не в Москве. Совпадений быть не могло! Их вынесли из его дома, из его собственной гардеробной!

Как он туда попал? Взломал дверь? Альбинка открыла? Вдруг его обожгла страшная догадка — не Альбинка, а Татьяна Павловна! Но тогда… Что ж получается, если действительно она?

Вихрь страшных мыслей уносил Глеба все дальше, и сердце отчаянно замирало на краю бездонной пропасти, которая отталкивала и притягивала черным прожорливым нутром. Реальные события последних дней и смутные тревожные подозрения переплетались причудливо, порождая мрачные догадки и новые вопросы.

Значит, чудесное избавление на Патриарших прудах не было случайным? Но если так, то и само нападение тоже! Есть ли какая-то взаимосвязь между его женой и Спасителем? Зачем он пришел в его дом? Не за тряпками же!

Спаситель топтался перед Глебом и проклинал свою неосторожность. Знал ведь, что не надо брать эти шмотки, но не устоял тогда, бес попутал. Он хорошо помнил, как открыл дверь в какую-то комнату, и в ней сразу зажегся свет. Комната оказалась гардеробной. На полках были аккуратно сложены свитера и рубашки. В ящиках хранилось белье. Его поразило тогда, что два ящика отведено под носки: один для совсем новых, еще ни разу не надеванных, другой — для стираных. В таком количестве он видел их только в магазине. На стойках висела одежда. На одной — брюки, пиджаки и даже смокинг. Две другие занимали пальто, куртки и плащи. Отдельно хранилась спортивная одежда, в том числе пара костюмов не совсем понятного назначения: не то для водных лыж, не то для подводного плавания. Он не очень в этом разбирается. Несколько специальных обувных стоек занято всевозможными туфлями, ботинками, сапогами…

Он в жизни не носил такой красивой, дорогой одежды и зачарованно смотрел на вещественные доказательства чужого успеха. Руки сами потянулись к белым с красным кроссовкам, но верный глаз сразу же определил, что будут малы. Обувь он даже мерить не стал, остальные шмотки пришлись впору.

Чтобы не выходить из дома с большой кладью и не навлечь на себя подозрения лифтерши, он не стал брать много, всего несколько вещей, но отказаться от них было выше сил. Как чувствовал, подведут они его! Так и случилось. Не хотелось рассказывать Глебу всю историю от печки. Пришло бы время — что-нибудь придумал бы, теперь изобретать придется на ходу!

Криво усмехнувшись, он приподнял вверх руки, давая понять, что сдается или принимает новые правила игры, и приблатненной походочкой направился в кухню.

Наспех сколоченная версия, в которой вранье крепко-накрепко перемешалось с правдой, звучала, тем не менее, интригующе и очень интересно. Глеб слушал ее с не меньшим вниманием, чем историю таинственного графа Монте-Кристо, впервые рассказанную ему в раннем детстве бабушкой.

Глеб-Спаситель признался, что как нападение на Патриарших, так и спасение действительно инсценированы им, чтобы познакомиться с Глебом, войти к нему в доверие и взять в союзники. Это, в свою очередь, было вызвано невозможностью в одиночку вытрясти из Альбинки одну тайну.

— Какую, я тебе, конечно, скажу, — заверил он Глеба, — но мне нужны от тебя кое-какие гарантии.

— Я тебя слушаю! — ответил Глеб, демонстрируя всем своим видом готовность к компромиссу.

— Если все закончится как надо, так ты это… — он запнулся, — должен будешь со мной поделиться!

Глеб кивнул, а Спаситель уточнил:

— Мне нужна квартира плюс гонорар за проделанную работу… Ну и вообще за идею!

Глеб опять кивнул.

— Сто тысяч долларов, — выпалил Спаситель, уставившись на Глеба недоверчиво.

— Ну что ты на меня уставился? — вспылил наконец Глеб, очнувшись от оцепенения. — Я не знаю даже, о чем речь! Как могу обещать какие-то тыщи! Но если что — поделюсь. Ты меня знаешь!

— Вот именно! — подхватил Спаситель. — Держишь меня на голодном пайке, а мне еще курево надо и водки хотя бы граммов двести на день, чтоб не околеть на холоде…

Глеб раздраженно махнул рукой — дескать, пора говорить по существу. Ему не терпелось узнать, что за тайну хотел тот вытрясти из жены.

Дальше Спаситель сделал еще одно признание: совсем недавно он освобожден из заключения, и отсюда все его проблемы. Нет ни денег, ни жилья, ни работы…

Глеб, гордый своим знанием жизни, удовлетворенно покачивал головой — тюремное прошлое Спасителя он и сам вычислил.

…Именно в тюрьме Спаситель услышал от одного старика о скифском золоте, а тому рассказал, в свою очередь, Ульянский Владимир Иванович. Перед смертью. Ульянский взял с него слово, что, освободившись, тот поможет его дочери продать скифское золото, чтобы сама девочка, в случае чего, не засветилась. Золото-то краденое. Сам Ульянский и украл! Но никто об этом не знает. Только Татьяна Павловна покойная и Альбина Владимировна. Ульянского и осудили вроде бы за другое…

У Глеба в голове все перепуталось. Давняя история пропажи скифского золота реальная. И как бы невероятно это ни звучало, но то, что говорит Спаситель, похоже на правду. Отдельные фрагменты, конечно, вызывают сомнения! Старик заключенный, дающий слово чести умирающему Ульянскому… Сюжет, видимо, взят Спасителем из индийского кино! Мать, сын-вор и отец-прокурор…

Вспомнились подозрения в адрес жены, паника и страх в ее глазах! Спаситель говорит правду. Но вопросов больше, чем ответов.

— Татьяну Павловну ты убил?

— Глеб, я тебе клянусь! — Спаситель ударил себя кулаком в грудь. — Не убивал я. Она очень испугалась, когда я про золото спросил, ну вот, сердце и не выдержало.

— Ну да! А ты вместо того, чтоб «скорую помощь» вызывать, пошел по шкафам шарить! — возмутился Глеб, вспомнив про свою одежду. — Кстати, вещи мои оставь здесь на полке! Заберу потом.

— Ладно, — нехотя отозвался Спаситель. — Только насчет того, что я врача не вызвал твоей теще и она поэтому умерла, — ты не прав! Ей уже нельзя было помочь. — Он помолчал и сделал скорбное лицо. — Можно водки выпить?

— И мне налей.

— Тут еще такой момент!

Спаситель по-хозяйски ловко сервировал стол, принес из прихожей целлофановый пакет с купленной по дороге снедью и выложил все на тарелку.

— Какой момент? — спросил Глеб.

Не дождавшись ответа, он налил себе полную стопку и выпил не закусывая. Вслед за первой сразу налил вторую. От волнения он вообще перестал ощущать вкус водки. И после второй организм не стал протестовать против варварского питья. Спаситель покачал головой, намазал маслом ломоть хлеба, положил на него несколько кусков селедки из пластикового корытца и протянул Глебу.

— Поешь, а то будешь плохо чувствовать себя. У нас разговор-то длинный. — Он тоже выпил и закусил селедкой. — А момент вот какой! — Спаситель закурил. — Когда я понял, что Татьяне Павловне уже не поможешь, я решил в квартире золото это поискать. Ну и беспорядок, конечно, учинил. Так что интересно, Глеб! Альбина домой приехала около десяти вечера, а ты пришел во втором часу ночи, хотя был совсем рядом, у своей зазнобы на Большой Садовой. Почему, думаешь, жена тебе не сразу сказала про смерть матери?

Глеб пожал плечами. Он был очень растерян. Спаситель обнаруживал в перипетиях его личной жизни такую осведомленность, что он не знал, на что откликаться в первую очередь. Его охватило вдруг поганое ощущение какой-то ватной неуверенности в чем бы то ни было. Казалось, спроси его сейчас, правда ли, что он Глеб Борисович Большаков, — ответит: «Не знаю».

— А откуда ты про Сашку-то?.. Про то, что на Большой Садовой?..

— Да ты не злись на меня! — Спаситель по-приятельски ткнул его в плечо. — Мне ж за тобой последить надо было? Ну так, для порядка. Ну прежде, чем познакомиться-то. Вот на Сашку твою и вышел… Так что, по-твоему, Альбина Владимировна делала три часа, прежде чем домой тебя позвала? Не знаешь?

Глеб отрицательно покачал головой.

— А я скажу тебе! Она квартиру убирала, чтоб ты не видел, какой там бардак! Ты видел? — Голос Спасителя набрал силу.

— Нет.

— Вот про то и говорю. Бардака ты не видел. О том, что кто-то был в твоем доме, не знаешь. Милицию она не вызывала…

— Это ты звонил ей после похорон?

— Я, — не стал отпираться Спаситель.

— Что ты ей сказал? Она очень испугалась.

— Спросил, где золото скифов, которое папаша ее спер!

Глеб снова представил испуганное лицо жены и понял, что Спаситель не врет. Есть несостыковки какие-то в его рассказе, но сейчас он плохо соображает, чтобы ловить его на этом. Потом уточнит! На вопрос, за что сидел сам Спаситель, тот ответил: «Не бойся, не убивал!»

Но что ему теперь делать? Выходит, и жена, и теща, которую он искренне любил, — все эти годы, что они с Альбинкой женаты, — самым отвратительным образом его обманывали! Стервы!

Глеб приходил в себя. Его начинало трясти от злости и обиды. Альбинка-то хороша! Предательница! Раз ничего не говорила ему про золото, значит, продать хотела без его ведома. Кому, интересно? И где оно сейчас? Да, это действительно интересно! Он намазал хлеб толстым слоем масла, чего никогда не делал дома, и накрыл копченой колбасой, потом налил водки, с аппетитом выпил и закусил.

— Тебя в самом деле Глебом зовут?

— Угу.

— Мне «Спасителем» больше нравится.

— Да зови как хочешь!.. Тут еще такой момент… — Из пакета, в котором лежали продукты, он вытащил конверт с фотографиями. — Не все, конечно, хорошо получились — фотографировать-то надо незаметно, а э то не всегда, знаешь, возможно. Я и так такую хреновину придумал… — Он снова нырнул в прихожую и принес зонт. — Смотри!

Глеб ничего не понял.

— Ну и что?

— Фу-ё! В дырку смотри! Я фотографировать так придумал!

— Здорово. Молодец. Кончай зонтом крутить — и без того голова кругом!

— О-хо-хо! — закряхтел Спаситель. — Сейчас она у тебя вообще каруселью закружопит.

С сочувствием пыточника, растягивающего несчастного на дыбе, он заглядывал Глебу в глаза и рассказывал, как у Альбины сегодня состоялось свидание с Мерседесом. Фотографии, не всегда, правда, четкие, не оставляли места сомнениям — это была встреча любовников. Особенно красноречива была одна, где Дмитрий и Альбинка сидели в машине. Он повернулся к ней вполоборота и протянул руку, чтобы обнять за плечи, а она как-то очень ласково и женственно наклонила голову, слегка касаясь щекой его ладони…

— Ты не Спаситель, а Художник, — злобно процедил Глеб.

Нельзя сказать, чтобы очень его расстроили эти картинки. Ничего нового, в конце концов, он не узнал. Больше того, сегодня она позвонила ему в середине дня и сказала, что придет домой поздно, так что он уже предполагал нечто подобное. Но последней каплей в его раздражении, даже негодовании в ее адрес эти фотки, безусловно, стали. Впервые за годы супружества он подумал о ней как о «сучке неблагодарной». Мысленно именно так и назвал… Черта с два была бы такой ухоженной и разодетой в пух и прах, если бы не он! Двадцать лет жили со своей мамашей при нем как у Христа за пазухой! И вот благодарность! За его спиной аферы какие-то замышляет…

— Какие наши действия, Глеб? — вкрадчиво, даже ласково спросил Спаситель.

— Я подумаю. А пока продолжай все, как мы договорились…

— Тут еще один момент, Глеб… — Спаситель сделал вид, что немного смущен. — У меня есть информация по поводу еще одной твоей бабенки.

— Какой бабенки?

— Да Сашки твоей!

— Какая информация? — упавшим голосом спросил Глеб.

— Понимаешь, у нас с тобой договор по поводу Альбины Владимировны был, а по поводу зазнобы твоей — мы не договаривались! Вот… Так что извини, старик, но эта информация продается.

— Как это продается?

Спаситель засмеялся:

— Ты что-то сегодня так чудно разговариваешь. «Какая бабенка? Какая информация? Как продается?..» Обычно, старик! За деньги продается. Стоит тысячу долларов. — Он опять засмеялся. — Будешь платить-то?

— Ты о ней узнал что-то неприятное? В смысле, для меня неприятное?

— Ну, честно говоря, приятного мало… У нее, кроме тебя, мужик есть. Ну как? Будешь платить?

— Ты врешь! Этого не может быть! — завопил Глеб и, неловко схватив Спасителя за свитер, начал накручивать вязанье на кулак, но тут же получил по руке.

— Э! Остынь! — Спаситель слегка пихнул Глеба в грудь, и тот плюхнулся на стул. — Ну так как?

— У меня с собой только пятьсот.

— Давай свои пятьсот плюс шмотки твои… те, что в сумке лежат, — будут мои! Согласен? — довольно хихикнул, радуясь своей находчивости.

— Согласен, — чуть слышно ответил Глеб.

Предусмотрительно рассортированные фотографии были разложены в два конверта. В одном лежала Альбинка, в другом — Сашка. Тот, что с Сашкой, Спаситель запихнул подальше, во внутренний карман куртки, словно чуял, что этот конвертик требует особой подачи и имеет особую цену.

…Глеб впился взглядом в Сашку, которую целовал какой-то хмырь. Она откинула назад голову и закрыла от удовольствия глаза… А здесь хмыря можно разглядеть лучше. Глеб всматривался в него напряженно и оценивающе. Хотел понять, почему, почему именно с ним!

— Когда это было? — спросил выцветшим голосом.

— Сегодня, в пять тридцать. Они приехали минут через десять после Альбины Владимировны с этим…

— А сейчас они где? Не знаешь?

— Знаю. На Большой Садовой. — Он взглянул на часы. — Уже два часа, как…

Глеб ушел в комнату и закрыл за собой дверь. Спаситель тактично оставил его одного…

Очень долго она не отвечала на его звонки, потом ответила. Он спросил ее, почему не отвечает, она сказала, что не хочет, и он понял, что обидел ее. Но он не хотел ее обижать. Он любит ее очень сильно… сильно-сильно…

Глеб заплакал и даже сам, видимо, не заметил, как это произошло. Лишь когда зарыдала Сашка, он словно очнулся и постарался взять себя в руки. Вдруг почувствовал, что обязательно должен увидеть ее. Сейчас, непременно, сию минуту… Иначе он умрет, сойдет с ума или с ним случится что-то непоправимое…


— Глебушка, милый мой, я так люблю тебя.

Она без остановки что-то причитала и плакала, плакала. Прижималась к нему мокрым от слез лицом и все никак не могла успокоиться.

Глеб молчал. С тех пор как переступил порог ее дома, он не произнес ни слова. Не снимая плаща, повел ее в спальню, стал раздевать и смотрел, как, поеживаясь от холода, она лежала на кровати, всхлипывая и закрывая руками лицо. Опустившись на пол, он подтянул Сашку к краю кровати и, положив ее ноги себе на плечи, нежно облизал открывшееся лоно. Потом отпрянул, внимательно посмотрел, в какие складочки, бугорочки и стеночки только что тыкался чужой вонючий х…й, и смачно во все это плюнул.

8

В гости к Кларе Игорь поехал через год после встречи с ней в археологической экспедиции. Ей очень хотелось принять его в отчем доме, показать родной Гамбург и познакомить с дедом. Противостоять ее натиску не было возможности. Да и причин, собственно говоря, не было. В то время их отношения дышали бесхитростной непринужденностью и искренним интересом друг к другу.

Игорю даже не приходило в голову, что с ее родней надо быть начеку, поскольку его наверняка воспримут как жениха. Первым забил тревогу Зимин-старший. Ему Клара не то чтобы не нравилась — он просто не отнесся к ней всерьез.

— Ты, сынок, собираешься предложить ей руку и сердце?

Испуганный взгляд Игоря таких действий не предполагал.

— Тогда ты компрометируешь девушку своим визитом, а себя ставишь в дурацкое положение! — улыбнулся отец. — Только подумай! Что ты скажешь деду ее обожаемому?

— Гитлер капут! — пытался отшутиться он, но червячок сомнения уже начал точить.

Когда Клара поняла, что принять ее приглашение Игорь никак не решается, то пустила в ход последний довод — сказала, будто у деда есть документ, который наверняка заинтересует Игоря как археолога…

Довод оказался веским, и устоять Игорь не смог.

Семья Клары встретила его радушно. Сам Игорь держался дружески, но независимо. К тому времени уже понял, что любовные отношения с ней лучше не афишировать. В день приезда выдержал стычку со своей неугомонной подругой, которая настаивала, чтобы он разместился в ее комнате. Но ночевки в одной кровати уж больно походили бы на каникулы супружеской пары.

— Варум? — недоумевала Клара. — Я ест твоя либе фрау. А ты — мой либер ман.

Об их планах на будущее разговор никто из домочадцев не заводил, но, когда вечером вся семья собиралась за ужином, эта тема, казалось, витала в воздухе, даже если обсуждали погоду. «Либерману» во время семейных застолий кусок в горло не шел и вспоминался отец со своими старомодными, но не лишенными резона предостережениями.

«Что ты скажешь ее обожаемому деду?» — словно наяву слышал Игорь, когда смотрел в небесно-голубые глаза дедушки Хельмута.

За что Клара так его обожает, стало понятно очень скоро. Он оказался на редкость обаятельным стариканом. Опрятное, чисто выбритое лицо лучилось добротой. В тихом голосе чувствовалась внутренняя сила уверенного в себе человека. Говорливость, свойственная многим пожилым людям, начисто отсутствовала. Зато наблюдательность — в избытке. Все вместе придавало особую весомость его скупым высказываниям. Игоря он принял тепло и с удовольствием говорил на русском, который выучил еще в советском плену.

Даже в летнюю жару не расставался он с толстым свитером и теплой курткой. Вспоминал, как настрадался в молодости от лютого русского холода. Сначала в окружении под Сталинградом, а потом в Суздале, в лагере для военнопленных, где провел тринадцать лет.

Заложником той жестокой кровавой войны он оказался в сорок третьем. Летом сорок первого она была еще головокружительно победоносной. Вермахт совершал бросок через Украину. Пехотная дивизия 11-й армии, проделывая по тридцать миль в день, двигалась к берегам Ингула.

Короткий отдых давал вечерний привал. Хельмут, тогда молодой обер-лейтенант, служивший в саперной роте, несмотря на смертельную усталость, по ночам спал плохо. Прохладный влажный ветер, гуляющий над украинской степью, тревожил запахами сотен трав, доносил легкий шелест хлебов и потрескивание подсолнухов. Вглядываясь в звездное небо, Хельмут пытался представить, что нет никакой войны и он не лежит, скрючившись, в наспех отрытом окопчике, а парит над черными от ночной тьмы полями и не может надышаться густым медовым воздухом. Но чувство тревоги и страх перед прекрасной поруганной землей не проходили. Он закрывал глаза и просил Пресвятую Деву помочь скорее вернуться домой.

В один из августовских дней он получил приказ обезвредить неразорвавшуюся полутонную бомбу, попавшую в курган накануне, во время воздушной атаки люфтваффе. В кургане после бомбежки обнажилось древнее захоронение, с золотой россыпью поблескивающих на солнце предметов.

Хельмуту первому удалось рассмотреть их вблизи. Кому, как не ему, сыну потомственного антиквара, дано было понять, что перед ним очень древние вещи, скорее всего греческого происхождения, но принадлежащие, судя по типу захоронения, богатому скифскому царю. У него появилась возможность хоть ненадолго отключиться от ненавистной войны и изнурительной гонки по украинской степи. Хельмут, как имеющий навык обращения с деликатными вещицами, получил задание сделать к утру опись найденных сокровищ и надежно упаковать для отправки в Германию.

Составить каталог нескольких десятков находок за такой короткий срок, конечно, нельзя. Хельмут отобрал самые значительные и дал их подробное описание, включая полученные при бомбежке повреждения. Остальные просто внес в список. Но при этом потребовал в свое распоряжение кого-нибудь из внушительной толпы фотографов, прибывавших на поля сражений фиксировать для истории красноречивые картины победы тевтонского оружия.

Запутав фотографа, получившего необычное задание, сложной схемой регистрации груза перед отправкой в Германию, Хельмуту удалось оставить себе по экземпляру каждой фотографии и, конечно, составленную им самим опись. Словно чувствовал, что сгинут ценности либо в военной неразберихе, либо в коллекции какого-нибудь генерала.

Так и получилось! Все вещи и сопроводительные бумаги пропали. Как в воду канули. Если бы не копия каталога, привезенная Хельмутом домой летом сорок второго, могло б показаться, что никакого золота с серебром не было и в помине.

…Игорь перебирал пожелтевшие за шестьдесят с лишним лет фотографии, которые запечатлели невиданной красоты шедевры древних мастеров, и от волнения у него дрожали руки. Необычной формы серебряные сосуды, короткий меч-акинак, отделка рукояти которого выполнена в неизвестной технике, редкое нагрудное украшение — пектораль, прелестная золотая фигурка оленя, как якорь подвешенная на толстенную золотую цепь. Точно такого оленя, но в бронзе, он видел в так называемом «Казбекском кладе». Очень интересное совпадение!

Золото, золото, золото… Оно ценилось во все времена, но древнее сознание отводило ему совершенно необыкновенную роль в том, что касается смерти и возрождения. Цикличное мышление, как колесо, не имеющее ни начала, ни конца, вращалось, и вращалось вокруг этой идеи. Как восход и заход солнца. Что здесь сначала, что потом? Заход — смерть — поворот — восход — жизнь — поворот — заход — смерть — поворот — восход — жизнь… Как ни крути — солнце оживает в смерти. Солнце — это бессмертие, а золото — символ солнца. В потустороннем мире именно золото дает вечную жизнь. Сам потусторонний мир в архаическом представлении населен не людьми, а животными — мечта охотника об изобилии. Выполненные в зверином стиле золотые изделия поэтому так щедро окружали усопшего в заупокойных обрядах.

Игорь рассматривал фотографию рельефного фриза, украшавшего золотую чашу со сценами терзания одного зверя другим. Это один из самых популярных мотивов в искусстве скифского звериного стиля, который тоже связан с представлениями о смерти. Вернее, о жизни после смерти. В царстве мертвых охотник получает магическую власть над зверем, но при этом и сам становится животным. Путь в царство лежит через звериную пасть — ворота в мир вечного блаженства. Это другая линия. Третья — в противоборстве жизни и смерти. Если мифологический зверь погибнет — будет проглочен другим, — приобщение к царству мертвых станет условием своеобразного бессмертия жертвенного животного. Если выживет — в земной жизни получит новую силу и ловкость, а вот страх и немощь сгинут. Есть и четвертая линия, связанная с огненной природой золота, что могло соответствовать представлениям о загробном мире на небесах…

Как увлекательно слой за слоем расчищать миф! Что раскопаешь в конце концов? Обряд? Культ? И почему так манят золотые диковины скифских курганов? Кажется, что прикасаешься к бессмертию, отобрав их у вечности?

Игорю не терпелось показать фотографии отцу. Уж он-то поймет, какой это ценнейший научный материал. Все остальное стало вдруг скучным и пресным — ухоженные улицы Гамбурга, великолепное разноцветье крохотных садиков у каждого дома и даже сама Клара. В Москву так захотелось вернуться.

…Перед самым отъездом дед сказал Игорю своим тихим голосом, что если мужчина не может забыть пережитые им когда-то романтические разочарования, то не стоит ему связывать жизнь с очень молодой девушкой. Игорь был поражен и его проницательностью, и тактом, да и мудростью, наверное. Но главное — с тех пор, как встретил Клару, он пытался решить эту проблему сам для себя, хотя и рассматривал ее несколько иначе, чем дедушка Хельмут.

Он, безусловно, был увлечен, и мысль о женитьбе иногда лениво ворочалась в мозгу, но ни обдумывать, ни развивать ее не хотелось. С Кларой Игорь чувствовал себя просто и легко, но разве это основание для семейного союза!

Именно в Гамбурге он впервые почувствовал вину перед ней. Трудно сказать, что этому способствовало — сама ли атмосфера ее дома, когда все семейство пребывало в ожидании брачного предложения, деликатный совет дедушки Хельмута, ассоциация с пресловутым «гамбургским счетом», не терпящим обмана, или все, вместе взятое.

Конечно, она вряд ли простила бы его, узнай, что нужна Игорю лишь как лекарство от «романтических разочарований». Причем таких глубоких и горьких, что Игорю даже не удалось скрыть их от деда — в самом деле очень наблюдательного.

Он давно понял, что однолюб. Ни одна женщина, которая надолго или накоротко становилась его, не выдерживала сравнения с Альбиной. Ни в одной из них не было такой светлой и тихой прелести. И в Кларе этого не было. Она завораживала другим — бьющим через край жизнеутверждающим энтузиазмом и непоколебимой уверенностью, что мир создан для нее. Рядом с ней Игорь, казалось, забывал Альбинку, и это было спасением. Надежда, что благодаря Кларе его оставит, наконец, смертельная тоска, постепенно стала заменять ему любовь.

Неизвестно, как долго довольствовался бы он таким обманом, но Клара стала донимать его разговорами о женитьбе, семье, детях.

— Нет кондом, Игор! Нет! — умоляла она всякий раз, когда он протягивал руку к яркому пакетику, и почти превращала в драку любовную игру.

— Терзаешь меня, как жертвенного оленя! — упрекал Игорь, обращаясь больше к себе.

— Оленя! Оленя! — радовалась Клара узнанному слову и, сладко жмурясь, жалась к нему всем телом.

Он устал от нее и ждал, что Клара вот-вот поставит условие: или они начинают жить одним домом и она рожает ребенка, или от него уходит. Это позволило бы ему, не согласившись с первой частью ультиматума, молча дать добро на вторую. Но она никаких условий не ставила — то ли очень любила, то ли очень хитрила. А Игорь малодушничал. Не мог он сказать Кларе, что не хочет впускать ее в свою жизнь насовсем.

Иногда даже завидовал Румыну. Тот влюбился в нее, как мальчишка. Игорю и хотелось бы смотреть на Клару Пашкиными глазами, но, как ни старался, ничего, кроме жгучего недовольства собой, эти упражнения не вызывали.

Но Пашка просто расцвел! Игорь не узнал его, когда встретил последний раз… От былой бомжатости не осталось и следа — подтянутый, в новой красивой куртке, с мобильным телефоном… И ненавязчиво так интересуется, когда Кларик в Москве будет.

Игорь и сам теперь не знал когда. Работа над докторской вступила в заключительную стадию, которая требовала сосредоточенности и концентрации внимания. Если же рядом поселится Клара, внимание сконцентрируется только на ней. То поговори, то обними, то культурная программа… Она обожала народный хор и военные оркестры.

Запретом на приезд в Москву он, конечно, обидел ее. Клара считала себя не только ангелом-хранителем его научной удачи, но и вообще главным научным аргументом. Похоже, история шестидесятилетней давности, связанная с каталогом дедушки Хельмута, станет широкоизвестной не только в профессиональных кругах. По заказу серьезного немецкого журнала Игорь готовил статью об искусстве скифского звериного стиля. Использование «немецких» материалов и изложение обстоятельств передачи каталога в его руки стали если не условием, то настойчивым пожеланием с немецкой стороны.

Клара очень ждала выхода статьи. Надеялась, что публикация даст толчок к поиску пропавших сокровищ, а возможно, и информацию об их местонахождении.

Ожидания не были беспочвенны. Когда коллекция приобретает скандальный душок, утаить ее почти невозможно. Сразу выясняется, что кто-то видел либо отдельные вещи, либо коллекцию целиком; что-то слышал; о чем-то догадывался… Попробуй скрой!

Если ценности в запасниках музея — хоть несколько человек, но обязательно об этом знают. Так было с золотом Трои. Только после поднявшейся шумихи пришлось признаться, что находка Шлимана, хранившаяся в Германии, — трофей и находится в Пушкинском музее. Если же «детский клад Зимина», как остроумничали коллеги-археологи, в частной коллекции, то рано или поздно ее начнут распродавать. Сомнений нет! Меняются владельцы, их художественные пристрастия, финансовое положение, в конце концов.

Но продать произведения искусства с криминальным или засекреченным прошлым — дело непростое. Добросовестного приобретателя они не заинтересуют, а недобросовестный может просто побояться громкого скандала. Хотя… может, конечно, и не побояться… как показывает жизнь.

О том, что Сашка делает с золотом после того, как выслушает соображения брата о древнегреческой ювелирной технике шестого века до новой эры, Игорь никогда не думал. Знал, что сестра берет заказы на украшения в духе архаики. Говорила, будто сейчас это очень модный мотив, а детали интересуют ее так подробно лишь из профессионального любопытства. Игорь даже поощрял Сашкину дотошность в стремлении постичь особенности ювелирного ремесла другой эпохи. Считал признаком высокого мастерства, культуры и советовал ей попробовать силы в реставрации.

То, что Сашка придает своим изделиям древний вид и продает как археологические находки, ему и в голову не приходило. Впрочем, не только это. Профессия отца и брата давала Сашке неограниченный кредит доверия в глазах самых подозрительных коллекционеров-покупателей, которые снисходительно слушали рассказ Миколы об «Ольвийском кладе». Слишком уж затертая уловка! Для начинающих! Многие были уверены, что столкнулись с хорошо налаженным семейным делом: отец с сыном тырят золотишко из раскопа, ловко при этом друг друга прикрывая, а дочка сплавляет его на сторону, припудривая незатейливой легендой. Но изнанка Сашкиного бизнеса была незнакома Игорю. Он радовался, что у сестры есть работа, которая приносит хорошие деньги.

Вот по поводу денег — кое-какие сомнения, конечно, возникали. Не верилось как-то, что на шикарные и дорогущие прибамбасы, которыми окружает себя последнее время, Сашка зарабатывает сама. Ну в самом деле! Каменюги кладбищенские рубит редко, за ювелирку вряд ли ей платят очень дорого, а катается как сыр в масле. Держит две мастерские, одну из которых купила; модная машина, красивая одежда, дом обставлен элегантно. Игорь даже не представлял, сколько это все может стоить, но догадывался, что немало.

Сам до таких оценочных выводов, конечно, не додумался бы. Клара подсказала. Ей Сашка ужасно нравилась, а роскошные штучки, среди которых та живет, приводили в восторг. Когда она сказала Игорю, что Сашкина шуба стоит десять тысяч долларов, он не поверил и даже спросил сестру, правда ли. «Нет, неправда, — легко ответила она. — Двенадцать».

Игорь, никогда не считавший деньги в своих-то карманах, стал все же прикидывать в уме суммы Сашкиных заработков и решил, что материальное благополучие сестры идет от Глеба.

О том, что они любовники, давно знала вся семья. Об этом не говорили, но в душе каждый осуждал и Сашку, и Глеба. Глеба, конечно, больше. Из-за него Игорь стал реже бывать у сестры и ни разу не пришел к ней без звонка, с тех пор как однажды столкнулся там с ним. Простить ему отчаяние, тоску и яростную ревность, пережитые после его женитьбы на Альбине, Игорь не мог. Но главное — так и не понял, зачем им понадобился этот брак! Господи, сколько вечеров провели они с Сашкой, обсуждая, возмущаясь, задавая друг другу недоуменные вопросы и иссякая, не найдя ответов.

Когда в жизни сестры снова возник Глеб, Игорь замер в ожидании Альбины. Он забросил тогда все свои дела, старался как можно больше находиться дома, чтоб не пропустить ее звонок. Но время шло, она же ничем о себе не напоминала. Сердцем влюбленной женщины Сашка очень хорошо понимала, что происходит с братом, и втайне тоже надеялась на большие перемены в своей судьбе. Но похоже, ни Глебу, ни Альбинке перемены были не нужны, а когда та почувствовала, что готова к ним, в ее жизни появился Дмитрий Тусуев. Игорь сразу узнал его, увидев на похоронах Татьяны Павловны. Тот впился в Альбину таким сверлящим и ревнивым взглядом, что Игорь на мгновение проникся к нему сочувствием, признав родственную душу. Наверное, он и сам смотрел так же, как ни старался держать себя в руках.

Внешне Альбина мало изменилась, но казалась очень одинокой и беззащитной. Игорю стало ужасно ее жалко, и застарелая, настоянная на давней и жгучей обиде злость на Глеба яростно и тупо заметалась в нем.

Странно, но к Тусуеву он не испытывал ни ревности, ни неприязни. Даже наоборот. Представлял, как раздражает Глеба присутствие этого архитектора, о котором когда-то вскользь упомянула Сашка, и чувство мести начинало затмевать все остальные. Поделом ему! Нечего жениться на девушке, если у нее есть жених! Игорь усмехнулся, поймав себя на том, что в настоящем времени подумал об Альбинке как о своей невесте…

Потягивая однажды кофе в уютнейшей Сашкиной кухне, он взял пульт и зачем-то включил телевизор. Экран засветился знакомой картинкой зала заседаний Госдумы. Камера оператора медленно проплыла по рядам и залюбовалась вкрадчиво-самоуверенным лицом Глеба. Задумчиво подперев рукой красивую голову, он демонстрировал озабоченность судьбами России.

— Тьфу! — взорвался Игорь. — Как можно любить этого пиздобола!

— Не говори так! — вспыхнула Сашка. — Я не просто люблю, я обожаю Глеба!

Влюбленная и обласканная женщина всех хочет видеть счастливыми, а уж родного брата — подавно. «Давай устрою тебе встречу с Альбинкой! — горячо предлагала она Игорю. — Думаю, она тоже этого ждет». Но он отрицательно качал головой: «Я знаю, что не ждет… По крайней мере, сейчас…»

В тот вечер папку с каталогом дедушки Хельмута он оставил Сашке. «До завтра», — попросила она. Зная аккуратность сестры, Игорь не возражал. На другой день она все вернула в целости и сохранности.

9

Глеб не мог расстаться с Сашкиными фотографиями, которые выкупил у Спасителя. Носил их в кармане пиджака и начинал рассматривать с больной ненасытностью, как только оставался один. Даже в парламентском туалете.

Ее полуприкрытые глаза и чуть запрокинутая голова совершенно изменили пропорции лица, делая Сашку похожей на узбечку. Глеб водил пальцем по фотобумаге, и ему казалось, что дотрагивается до самой Сашки. «Девочка моя любименькая, — шептал он ей, — зачем тебе этот пидор понадобился, сука!» Слезы подступали к глазам, спазм сжимал горло, и компромат возвращался в карман.

Да… Таких результатов своего расследования Глеб, конечно, не ожидал. В отличие от многих мужчин, чей опыт общения с женщинами оформлялся к сорока годам в ужасно-безрадостную истину — все бабы стервы, — Глеб был уверен в обратном. И надо же так случиться, думал он, чтобы именно с ним жизнь сыграла такую шутку! Теща, жена, любовница — все оказались стервами! Но сильнее всех ударила Сашка. Никак от нее не ожидал! А ему-то казалось, что знает Сашхена как свои пять пальцев. Выходит, ошибался ты, Глеб Борисович, и психолог из тебя дерьмовый!

Ее измену он рассматривал как акт мести и мысленно вел с Сашкой нескончаемый диалог. Ну забыл он со своими проблемами, которые с появлением Спасителя дружно замолотили по темечку, что она назначила встречу покупателю клада. Подумаешь, дело какое! Могла бы сама позвонить и напомнить. Нет! Гордая очень! Такая, понимаешь ли, гордая, что с удовольствием расслабилась под неизвестно откуда свалившимся мужиком. Раньше рядом с ней не было этого хмыря. Глеб не сомневался, что это «наработки» последних дней. «А может, все проще и нет никакой мести? Надоел один мужик за столько лет, захотелось свежачка! Так трахайся с ним на здоровье! Кто б возражал! Но про меня забудь! Все. Кончено…»

Выпустив нар, Глеб начинал новый виток: нет, не может быть все так просто. Зачем ты сделала это, Сашхен? Чего тебе не хватало?..

Завернувшись в свою обиду, как в кокон, Глеб стал отшельником. С Альбинкой вообще прекратил общаться. Приходил вечером домой, гулял во дворе с Собакой, закрывался с ней на своей половине и не выходил ни к ужину, ни к завтраку. Лежал на диване перед телевизором, раскладывал веером шпионские фотографии Сашки и Альбинки, гладил счастливого его вниманием пса и ужасно себя жалел.

Альбинка, встревоженная подавленным состоянием мужа, несколько раз пыталась заговорить с ним, но на ее робкий стук в дверь отзывалась только Собака хрипловатым ленивым лаем. Через три-четыре дня Альбинка оставила его в покое. Иногда ее посещали неясные подозрения относительно какой-то таинственной связи между мужем и человеком, виновным в смерти матери. Она бы не могла толково объяснить, на чем эти подозрения строились. И все же… все же…

С появлением телефонного шантажиста многое в их жизни изменилось. Она вспоминала, как еще совсем недавно они легко болтали за завтраком. Сейчас это было бы совершенно невозможно. От Глеба исходила такая неистовая враждебность, которую им никогда уже не преодолеть. Как ни старалась Альбинка найти ей внятное толкование, просеивая различные версии через сито своей логики, в остатке оставались только две: либо у Глеба не все в порядке с психикой и он во власти глубочайшей депрессии, либо каким-то непостижимым образом узнал об ее участии в истории со скифским золотом и не может ей этого простить.

Но чем бы ни объяснялась враждебность мужа, за ней Альбинке виделся телефонный шантажист. Мысль о том, что он связался с Глебом, все чаще приходила в голову и ужасно пугала. Альбинка вообще всего стала бояться. Шантажист, однажды хитростью проникший в дом, стал мерещиться повсюду. Дошла до того, что боялась зайти в темную комнату, ответить на телефонный звонок, потушить на ночь свет… Боялась, как бы он не зашел к ней с половины Глеба, и даже вызвала мастера, чтобы вставить замок в разделяющие их апартаменты двери. Теперь муж мог потревожить своим приходом, только если она впустит его сама.

Глеб, увидев новшество, усмехнулся и, забрав кое-какие мелочи с ее половины дома, окончательно перебрался на свою. Неожиданно именно это событие положило конец его туповато-сонному существованию. По утрам он стал ездить в бассейн, вечером отправлялся в тренажерный зал, но чаще в холостяцкую берлогу на Комсомольский, прихватив с собой думскую барышню. За пару недель он «уважил» каждую, которая в парламентских коридорах хоть как-то проявила к нему особого рода интерес. Иногда даже забывал спросить, как зовут.

В квартире на Комсомольском все еще жил Спаситель, и это создавало определенные трудности. Глеб звонил ему днем и предупреждал, что важнейшим из искусств для Спасителя на предстоящий вечер является кино. Можно было бы попросту турнуть квартиранта, а не ломать голову над тем, куда послать, но его час еще не пришел.

Слежку за обеими женщинами Глеб решил прекратить, к огромному неудовольствию Спасителя. Про Сашку вообще ничего знать не хотел. Пусть трахается с кем угодно! На здоровье. Ему теперь до нее нет дела. Но она еще намыкается без него! Весь ум-то в ловкость рук ушел. «Мир для меня картинка…» — злобствовал Глеб, вспоминая так умилявшие когда-то Сашкины признания. Точно! Картинка… к Камасутре.

С Альбиной Владимировной так просто не расстанешься — жена. А ведь неплохо жили! Всегда были очень заметной парой. Во многом благодаря Альбинке, конечно. Скандальная известность отца, яркая внешность, красивая одежда, огромная квартира в цековском доме… Было время, ему даже стало казаться, будто Альбинка полюбила его. А сейчас что связывает их, кроме нажитого добра?

Скифское золото тоже можно считать нажитым добром — Глеб в этом не сомневался. Как не сомневался и в том, что имеет на него право наравне с женой. Нет, не наравне. Больше! Гораздо больше! Альбинка водила его за нос столько лет и должна за это ответить. Моральный ущерб… в особо крупных размерах, золотце мое.

«Альбинка должна ответить». В голове Глеба эта смутная мысль мелькнула в один из вечеров, когда часами валялся на диване, отгородившись от всего мира. Четко и конкретно он сформулировал ее при встрече со Спасителем:

— Хватит на нее любоваться! Врезать бы надо как следует!

— Кому врезать? Альбине Владимировне? — опешил тогда от такого поворота событий Спаситель…

Глеб сначала и сам не очень-то верил, что угроза в адрес Альбины когда-нибудь осуществится, и уж тем более не рассчитывал на собственные силы, хотя иногда, поймав во взгляде жены выражение невозмутимого упрямства, просто чувствовал, как руки чешутся. Раз ввязалась, голубушка, в совсем не дамскую игру, не жди пощады лишь на том основании, что баба, да когда-то не чужая. Не жди! Ответить придется. И очень скоро.

Пока обдумывал ее участие в истории со скифским золотом, все деликатные чувства по отношению к жене как-то незаметно для него самого ушли, словно и в помине их не было. Остались только обида и злоба — мрачная, яростная и мстительная.


Недавно задуманная афера с танкером-нефтевозом, вытеснив из головы мысли о неверности и коварстве его женщин, требовала незамедлительного участия. «Нефтедоллары», которые сами плыли в их с Томом руки, могли легко, что называется, поменять курс. Судовладелец уже проявлял нетерпение. Для него время — не просто деньги — деньжищи! Календарный срок службы его старенького «Визита», построенного на Николаевской судоверфи еще для советского флота, подходил к концу. Выпускать в плавание танкер с просроченными бумагами — значит потерять навсегда: объявят вне закона и арестуют в первом же порту.

Глеб прикидывал в уме сумму, которую хозяин танкера должен был бы выложить за ремонт, прибавлял стоимость услуг за обслуживание в разных портах мира, где эти самые услуги наверняка отпускались давнишнему знакомому в кредит, и получались такие бешеные деньги, что становилось понятно, почему судовладелец ищет нелегальный путь. Что и говорить, очень соблазнительно уйти-уплыть от всех обязательств, махнув на прощание нефтяным шлейфом.

Для этого старому танкеру надо дать — ни много ни мало — новое имя, новый флаг и новые документы, которые позволят ему плавать с нефтепродуктами в брюхе еще некоторое время… пока брюхо не прохудится.

Новой жизнью «Визита» занялся Том через верных людей в Панаме, где богатый американец может все и где по причине минимальных налогов зарегистрировано, наверное, каждое второе судно мирового флота. Морские аферы были ему в диковинку, поэтому Том немного суетился и буквально каждый свой шаг обсуждал с Глебом. В день «операции» вообще не находил себе места. Даже просил Глеба, оставив все дела, приехать к нему на Ленинградку.

Его небольшая квартира в обшарпанном сталинском доме всегда удивляла Глеба неимоверным, кричащим несоответствием финансовым возможностям хозяина. Тот при желании легко мог бы купить весь этот многоподъездный монумент с прилегающими окрестностями, но покупать в Москве какое-либо жилье Том не стал. Он его снимал. Сколько раз Глеб предлагал большие удобные квартиры где-нибудь в тихом центре! Даже в его доме на Большой Бронной время от времени сдавалось жилье! Но Том и не думал о переезде. Говорил, что ванильно-карамельный аромат, в котором живет благодаря соседству со сладким «Большевиком»[11], очень его устраивает. Дескать, он — отчаянный сластена, а конфет стал поедать меньше с тех пор, как поселился на Ленинградском проспекте. Стоит открыть форточку, потянуть носом воздух — и «полный петифюр»! Слова «петифюр» Глеб никогда раньше не слышал, но оценил образность звучания, представляя розовое облако взбитых сливок, зависшее напротив окон.

Кроме «полного петифюра» квартира обладала еще одним достоинством — большой кухней. Законный владелец, вернее, владелица — Том говорил, что это весьма привлекательная молодая особа, — просто присоединила к кухне примыкающую комнату, оснастив открывшийся простор всевозможными достижениями бытовой техники. Позже она призналась Тому, что хотела таким образом привлечь очень-очень солидного арендатора. Самое смешное — ей это удалось! Том пришел в восторг от грозного нашествия корейских агрегатов и с интересом включал иногда какую-нибудь штуковину только затем, чтобы послушать, как она жужжит-тарахтит-скрипит.

Глеб приехал на Ленинградку, вошел в знакомый подъезд и с опаской нажал на то, что осталось от кнопки лифта. За несколько дней, что не был у Тома, юные инквизиторы, проживающие по соседству, устроили маленькое аутодафе несчастному куску пластмассы, отчего он почернел и печально сморщился. Дотрагиваться до кнопки стало противно — казалось, палец так и провалится в черную жирную копоть.

«Все же Том балбес, — с легкой досадой подумал Глеб, поднимаясь к нему на этаж в тесном лифте. — На кой черт делать деньги, пускаясь во все тяжкие, если их не тратить! Нельзя так невкусно жить! И главное — логики нет. В отеле «Негреско» держит, видите ли, персональные апартаменты, а на приличную московскую хату денег жалеет».

Он представил свой элегантный, продуманный до деталей лабиринт на Большой Бронной, и эта картинка отозвалась в душе сладкой истомой. Вот ОН умеет красиво жить! Ничего не скажешь. А если выгорит сегодняшнее дельце… Ух! Глеб зажмурился. Сколько разных удовольствий купить можно! Деда только надо успокоить! Что-то он разволновался, как салажонок.

Горничная открыла дверь и испуганно сообщила, что Том в кухне. По доносившемуся оттуда пронзительному скрежету было понятно, что там надрывается одна из корейских штуковин. Глеб остановился на пороге кухни и на мгновение замер, чтобы набрать в легкие побольше воздуха, а затем выдохнуть в приступе нестерпимого, гомерического хохота.

Том сидел на высоком барном стуле и остервенело давил апельсины. Видимо, давил давно, так как два стеклянных кувшина, уже доверху наполненные соком, были сдвинуты к краю столешницы, а в третьем желтая «ватерлиния» подрагивала где-то на середине. Он двумя руками с усилием жал на рычаг соковыжималки, отчего высоко, до ушей поднялись плечи, подбородок словно врос в грудную клетку, а стиснутые зубы придали лицу выражение свирепой решимости. Том выключил давильный агрегат, только когда увидел хохочущего Глеба, и тут же рассмеялся сам. Румяный, бодрый, глаза горят… Морская авантюра, породив в нем сначала лихорадочную тревогу, затем отозвалась мощным и молодым приливом сил.

«А может, вовсе не жалеет он денег на новую хату! — засомневался Глеб. — Может, ему правда от своего бизнеса ничего не надо, кроме адреналина!»

Он подошел к холодильнику, достал бутылку водки и отправился в столовую за рюмками. Но, пока ходил, Том уже на четверть наполнил стаканы.

— Буд’ем! — заявил он Глебу, залпом выпил и запил апельсиновым соком прямо из кувшина.

Глеб покрутил стакан в руке, но живую водку пить не стал — смешал с соком. Том тоже сделал себе коктейль. Не сговариваясь, они сели друг против друга ждать вестей с места событий.


А развивались события в известных пиратской славой карибских водах, где дрейфовал доживающий последние часы нефтеналивной танкер «Визит». Он почти затерялся на фоне скалистых берегов живописной бухты, но спешащая к нему яхта уверенно шла на сближение. Застопорив ход, яхта легла в дрейф, от нее отделился катер и направился к нефтевозу. Капитану была доставлена на борт новая документация, нехитрая атрибутика в виде панамских флагов и набор трафаретов для нанесения нового названия — «AQUAMARINE». Российский «Визит» словно растворялся в бескрайних просторах Атлантики, на глазах превращаясь не то в призрак, не то в мираж, а его место уверенно занимал никому еще не известный панамский «Аквамарин». Память о добром, потрепанном солеными волнами «Визите», двадцать лет плававшем то под красным флагом Страны Советов, то под российским Андреевским, еще жила какое-то время в облупившихся литерах старого названия. Но усилиями проворной команды буквы навсегда исчезали под толстым слоем шаровой краски.

Когда новое имя танкера появилось на бортах и корме, влажновато бликуя на солнце, в офисе судовладельца открывали шампанское. А еще через десять минут Том Полонски и Глеб Большаков поднимали тост за надежность панамского флота и пережевывали все детали прошедшей операции.

В целом они остались довольны как ее ходом, так и результатом. Панамские документы на танкер безукоризненны. Единственное слабое место — липовая страховка, и, если, не дай бог, что случится с нефтевозом, это сразу же обнаружится. Потому и нервничали, и водку за надежность флота пили… Но вознаграждение, которое их ожидало, стоило того, чтоб поволноваться.

Расчетами с судовладельцем занимался Глеб. И он подошел к делу со всей ответственностью. Когда речь идет об очень больших деньгах, мелочей быть не может! Кроме того, в глазах Тома надо выглядеть солидно. Том все-таки замечательный деловой партнер! Глеб убеждался в этом много раз и рушить сложившийся дуэт не собирался.

Проверить состояние счета в банке Танжера, куда должны были поступить деньги, Глеб решил лично. Добраться туда из Испании — пара пустяков, а в Испании он хорошо проведет недельку. Подумал о Сашке. Дурочка! Все испортила. Как хорошо покутить там вдвоем! Он представил, как они сидят в каком-нибудь кафе, потом с беззаботностью праздношатающихся иностранцев скупают в магазинчиках всякую ерунду, Сашка смеется, он обнимает ее за плечи, ласково прижимает к себе, а в отеле они пьют вкусное вино, не вылезая из просторной и уютной, как лесная полянка, койки. И такая нежность к этой сучке переполняет, что сердце заходится…

Уехать из Москвы и не сказать жене, что неделю его не будет дома, Глеб не мог. Мало ли кто будет звонить, искать — она должна реагировать правильно. Давать повод для сплетен относительно своей частной жизни он не намерен.

Почти месяц Глеб не разговаривал с Альбинкой и сейчас был немало удивлен ее настроением. Впервые видел жену такой резкой и агрессивной. Еще совсем недавно она обращалась к нему то весело, то участливо, но неизменно дружески. Сейчас об этом не могло быть и речи. Ни в ее голосе, ни во взгляде не уловил он той вкрадчивой мягкости, какая появляется у женщины, если она хочет мира с мужчиной, а не войны.

Ну что ж! Это вполне совпадает с его собственными планами. У него-то точно нет причин быть с ней любезным.

Перед самым отъездом в аэропорт, стоя в прихожей с дорожной сумкой в руках, он все же сделал попытку призвать ее к откровенности:

— Ты почему такая нервозная стала? Скрываешь от меня что? Скажи!

Альбинка молчала, равнодушно разглядывая свой маникюр.

— Ты ничего не хочешь мне сказать? — напирал Глеб.

— Хочу. — Она опустила руку в карман халата. — Жить мужем и женой больше не будем. Вернешься в Москву — разведемся.

— Что ж, дорогая! Возражений нет. — Он перешел на зловещий шепот. — Только выясним сначала кое-что!

Не прощаясь, он шагнул за порог и громко хлопнул дверью.

Сашкин звонок настиг его около лифта.

Он все ждал, когда же она опомнится и начнет умолять о прощении, но она не позвонила ни разу за все это время. И вот, что называется, не прошло и года…

— Я слушаю тебя, — сказал он сухо.

— Нам надо поговорить.

Что-то не похоже по ее интонации, будто собирается умолять его о чем-то.

— С чего ты взяла!

— Ты не мог бы ко мне приехать?

Сашка сделала вид, что не заметила его грубость.

— Нет. — Глеб был краток. — Во-первых, это лишнее. Во-вторых, я еду в аэропорт, и меня не будет в Москве.

— Долго?

— Долго, — соврал Глеб, ругая себя за то, что не оборвал разговор сразу.

Сашка замолчала, и было слышно, как она дышит. Приходить ей на помощь он и не думал. Повисла пауза. Он успел спуститься на лифте вниз, подойти к машине, из которой сразу вышел шофер, как только его увидел. Глеб отдал ему сумку, и тот начал устраивать ее в багажнике. Глеб открыл дверцу машины, потом закрыл и с телефоном в руке отошел в сторону, дав понять шоферу, что ненадолго.

— Глеб, — решилась наконец Сашка. — Даже хорошо, что тебя не будет в Москве какое-то время. Сможешь спокойно все взвесить… Я беременна. — Она помолчала и добавила, предупреждая еще одну возможную грубость: — Шесть недель. Врач сказала. Все. Не задерживаю тебя. Счастливого пути.

Глеб услышал короткие гудки.

Поговорив с Глебом, Сашка бессильно опустилась на диван. Две недели, как она узнала о своей беременности, и все это время ощущала себя чеховской Каштанкой, которой вредный мальчишка давал кусок мяса, привязанный на ниточку, а когда бедняга его проглатывала, вытаскивал из желудка обратно. Сашка всегда жалела несчастную Каштанку и с детства ненавидела жестокий эпизод, представляя, сколько любознательных юннатов пытались его воспроизвести.

Это была первая Сашкина беременность, и как может чувствовать себя женщина в «интересном» положении — она представляла смутно. Не обратив внимания на первичные признаки — бывает, дескать, — с жалобами на вторичные она обратилась сначала к гастроэнтерологу…

Беременности Сашка обрадовалась. Поздновато, конечно, рожать в сорок с лишним лет, но она сильная, ловкая, здоровая… Справится! Даже если Глеб не простит ей юного Париса, она все равно оставит ребенка. Но хорошо бы простил! Так хочется, чтобы жили вместе!

Целый месяц ждала звонка. Потом поняла, что ждет напрасно, и позвонила сама. Ее собственная обида на Глеба давно прошла. Вспоминать теперь его плевок в лоно, который сначала оскорбил не меньше, чем плевок в душу, она без улыбки не могла, а вся ситуация стала казаться просто комичной. Чтобы насладиться ощущением шальной веселости от пережитой метаморфозы, ей не терпелось этим куражом с кем-нибудь поделиться. Хорошо бы с Альбинкой! Но это, пожалуй, уж слишком даже для их необычного дружеского союза. А жалко. С Альбинкой хорошо смеяться, хотя последнее время она грустная какая-то. Еще с Глебом! Конечно, так замечательно, как с ним, она не веселилась ни с кем.

Интересно, входит ли смехотерапия в арсенал средств, усиливающих половое влечение? Если нет, она бы запатентовала метод. Тьфу ты, черт! Снова юный Парис вспомнился. Это его тема… Эксперт по античным сокровищам из него хреновый, а трахальщик, надо признать, отменный.

Неужели Глеб не простит? Сашка бодрилась, не разрешала себе впадать в панику, но будущее без Глеба страшило ее. Особенно при новых обстоятельствах. А что теперь делать с пекторалью — вообще не представляла. На ее изготовление ушел год. Ни с одной вещью не возилась так долго, как с этой. Денег сколько потратила на золото! Штучка-то на кило с лишним тянула.

Из нескольких десятков вещей, фотографии которых Игорь привез из Германии, именно эту выбрал Том Полонски, хотя сама идея принадлежала Сашке. Когда брат рассказал ей о скифских сокровищах, пропавших во время войны, использовать эту историю как роскошную легенду для своих фальшивок показалось просто гениальным. Если Сашкина идея была алмазом, то бриллиантом ее сделал Глеб. Согласно его плану первая фальшивка из этой серии и докторская диссертация Игоря должны быть готовы одновременно. Содержание его научной работы, изложенное в популярной форме, получило бы резонанс в прессе стараниями Глеба, а самые эффектные фотографии из каталога, в том числе пектораль, были бы опубликованы. Статья Игоря в немецком журнале и ажиотажная подача материала в российской печати, действительно, заманчивая приманка для коллекционеров. За Сашкину пектораль после такой рекламы будет драка среди желающих ее приобрести. Причем драться будут достойнейшие из достойных. Но попробуй найди таких сама!

Заняться ее продажей должен был бы Том. Идея фальшивки, вплетенной в настоящую, крепко сбитую историю, ему очень понравилась, а с уровнем Сашкиного мастерства он познакомился на примере очередного «клада». На Большую Садовую Том пришел тогда со своим консультантом, который внимательно изучал «древнегреческие» сокровища и остался доволен. Только после этого Сашка получила добро на пектораль, или, как сказал Том, «ОК».

То, что выбор Тома пал именно на эту находку, у Сашки удивления не вызвало. Прекрасное украшение! Игорь сказал, что очень редкое. На сегодняшний день известно всего две скифские пекторали. Интересно, сколько же собирался выручить Том за третью!

От слова «украшение», впрочем, Игорь всегда ее остерегал. Говорил, что украшений, как таковых, в древности не было. Были украшенные мастерами предметы, которые либо служили амулетами, либо задействовались в каком-нибудь священном обряде, становясь его неотъемлемой частью. Это утверждение особенно верно применительно к сокровищам скифских царей. Вожди, кроме «властной», играли еще и духовную роль в жизни племени — были шаманами и хранителями религиозных традиций. Многие предметы культа, выполненные древними мастерами, рассматривают сегодня как произведения искусства. Это так, конечно, но слишком уж однобоко! У древних народов не существовало искусства как отдельного целенаправленного вида человеческой деятельности. Предмет и изображение, украшавшее его, не воспринимались друг без друга. Смысл изображения не просто подчеркивал смысл вещи, но и усиливал его, углублял, выявлял ярче, а главное — сам декор случайным никогда не оказывался, идея и образ находились в полном соответствии. Чтобы в какой-то мере приблизить к нынешнему пониманию эту взаимосвязь, можно допустить сравнение с прикладным искусством, не существующим вне вещей. Нет вещи — нет и искусства!

Сашка с гордостью рассматривала свою пектораль — точную копию той, что в каталоге. Хороша. Очень хороша! Три месяцеобразных яруса, расположенных один под другим и разделенных жгутообразной плетенкой, фартуком закрывают грудь и, сужаясь к концам, застегиваются сзади на замок. Каждый ярус заполнен скульптурными картинками, выполненными весьма недурно. Работа над пекторалью натолкнула ее на мысль о несомненно существующей взаимосвязи между изображенными сюжетами и самим украшением. Но нащупать эту взаимосвязь никак не удавалось, она все время куда-то ускользала. Помог Игорь, предположив, что в пекторали отражены представления скифов о строении мироздания.

Вселенную они видели разделенной на три мира. Верхний — небесный, где царили боги, птицы и крылатые существа; средний населен людьми и копытными животными; нижний — подземный, где обитали души умерших и хищные звери. Совместив эту схему с пекторалью, действительно приходишь к выводу, что это своего рода лаконичная космограмма. Особенно красноречивы сцены терзания жертвенных зверей в нижнем ярусе — понимай, в нижнем мире, в царстве мертвых. Средний ярус с растительным орнаментом являлся земным, принадлежал человеку и травоядным животным. Верхний — с изображениями птиц, крылатых зверей и занятых мирными делами людей — небесному миру, где царят покой, блаженство, изобилие и куда человек попадает только после смерти, то есть после пребывания в нижнем мире.

Символическое обозначение трех миров у скифов связано с зоологическим кодом. Образ зверя — это знак, обладающий определенным значением. Приняв такой подход, древнее искусство можно рассматривать как язык, а произведения скифского звериного стиля читать как тексты.

Сашка так привыкла размышлять о языке скифских звериных образов, пока колдовала над пекторалью, что постепенно стала наделять ее магической силой и ужасно бояться. То, что золотое украшение осталось у нее, очень угнетало. Решила, что, если Глеб так и не появится на ее горизонте, сама начнет искать покупателя.

10

Маленькие элегантные ужины, которые Дмитрий Тусуев иногда устраивал для Альбинки, он готовил сам от начала до конца. С утра отправлялся на рынок, с удовольствием настоящего гурмана обходил сначала мясные ряды, потом рыбные, потом фруктовые. Особо привередничал около творога. Надо, чтобы нежирный был и рассыпчатый и не кислил. Она сказала однажды, что любит творог, — с тех пор он каждый раз старался включить его в меню.

Готовил Дмитрий с большой охотой. Если б не был архитектором — точно поваром стал бы. К тому же маленькие праздники, в которые он превращал свои ужины, казалось, нравились Алечке, а ради этого он готов жарить и печь хоть каждый день. Плохо, что она богатая и сама себе все может купить. Это лишало его возможности радовать ее разными подарками. Хотя все равно дарил. Радовалась она или нет — неизвестно, но так замечательно распахивала глаза, делала такой женственный жест рукой, даже если его подарок ей совсем ни к чему, что Дмитрий просто шалел от ее прелести.

Он вообще шалел от нее, а убедить Алечку уйти от Глеба давно стало заветной мечтой. Он никогда не верил в то, что их брак формальный, что живут они как друзья и уже много лет не интересуют друг друга как мужчина и женщина. Дмитрий не представлял, будто Алечка может быть неинтересна какому-то мужику в этом смысле. Да это просто невероятно… Как не представлял и того, что Глеб смирился с существованием его — Дмитрия Тусуева.

— Аль, любишь меня? — Дмитрии потянулся через стол и дотронулся до ее щеки.

— Люблю. — Альбинка зацепила ложкой кусок творожного пирога со сметанным кремом, отправила в рот и сладко зажмурилась. — Вон как вкусно кормишь!

Альбинка смотрела на Дмитрия, улыбалась и хотела вообще казаться беззаботной, хотя на душе кошки скребли. Но нельзя же своим поганым настроением обижать Митю. Он в этот ужин при свечах душу вложил! Она обвела взглядом стол и в который раз поразилась Митиному вкусу. Скатерть, посуда, удачно подобранная к каждому блюду, даже то, как раскинули зеленые листики салат и петрушка, — все было безупречно и радовало глаз.

Она вдруг вспомнила, как много лет назад, еще в «Архангельском», они вместе с Игорем готовили обед. Какая она была счастливая… А Игорек тогда каждому кулинарному шедевру давал название какого-нибудь знаменитого скифского кургана. Если б знала тогда, что более счастливой поры в ее жизни не будет, она не позволила бы так беспечно утекать этому счастью сквозь пальцы. Она бы хранила, наслаждалась, любовалась… Она бы… Все! Все! Забудь!

— Мить, потрясающий пирог! Давай назовем его «Ветер воспоминаний»!

— Нам есть что вспомнить! Лет-то сколько! — Он попытался дотронуться до ее руки, но Альбинка сделала вид, будто поправляет прическу. — Да, Алечка? Да?

— Что «да»? — немного растерянно переспросила она.

Дмитрий чувствовал, что в глазах Альбины выглядит несколько странно со своими настойчивыми интонациями и пристальными взглядами, но поделать с собой ничего не мог. Он должен обязательно поговорить с ней! Серьезно и окончательно. После того, что узнал сегодня утром, — тем более!

— Ты правда любишь меня?

— Господи, Мить! — начала раздражаться Альбинка. — Ты прям как мальчишка. Скажи еще «докажи»! — Она усмехнулась.

— А я и скажу!

Альбинка удивленно вскинула брови. Дмитрий все-таки поймал ее руку и сильно сжал. В Альбинку вдруг вселился бес, и назло Мите она употребила словцо из презираемого им словаря:

— Ты почему сегодня такой вздроченный?

— Аль! — возмутился он. — Просил же не пользоваться этой мерзкой лексикой. Не идет тебе! Или теперь так в Думе говорят?

— Угу. И в Белом доме.

Как надоела ей Митина ревность! Умный и уже не очень молодой мужик, но его подковырки в адрес Глеба просто сводят с ума. Она резко отдернула руку:

— Мить, ты понимаешь, что ведешь себя глупо и очень меня злишь?

— Прости, прости! Я дурак, я ревную очень. Ненавижу твоего мужа и не скрываю. Он не понимает, какой алмаз подарила ему судьба!

Альбинка с недоумением смотрела на Дмитрия. Такого красноречия он не демонстрировал никогда.

— Случилось что? — мягко спросила она.

— Случилось. Люблю тебя.

— Ой, Мить! Выбрал бы кого помоложе. Столько красоток вокруг! У меня уже сил нет на такие страсти.

— А ты знаешь, что легендарные женщины, которые внушали сильные чувства сильным людям, были по преимуществу зрелого возраста? — Дмитрий заговорил вдруг тихо и вкрадчиво. Видимо, стало неловко и за нервозность, и за несдержанность, и за мучившую его жгучую ревность.

— Легендарные женщины? — оживилась Альбинка. — Например?

— Клеопатра. Когда в нее влюбился Антоний, ей было под сорок! По тем временам старушка уже.

— Антоний! Не мучь меня! — театрально произнесла Альбинка.

Ее вдруг ужасно потянуло домой. Не хотелось смотреть ни на Митю, ни на красиво сервированный стол. Почему-то особенно раздражал творожный шедевр. В том, что мужик печет сладкие пироги… есть что-то неправильное. А может, так кажется только тогда, когда этот мужик начинает раздражать?

— Аль! Нравятся тебе цветы? — спросил он, не сводя с нее глаз.

В прозрачной коричневой вазе стояли роскошные хризантемы, от бледно-желтых до темно-терракотовых. Альбинка обратила на них внимание, как только вошла в комнату. Она кивнула и потрогала острые стрелы темно-зеленой осоки, эффектно пронзившие нарядный букет.

Он хитро улыбнулся:

— Там есть коробочка. Для тебя.

Кольцо с черными и белыми бриллиантами он купил ей вчера. Итальянской работы, гладенькое такое. Дмитрию сразу понравилось.

Альбинка надела его на палец, подошла к Дмитрию и ласково обняла.

— Спасибо тебе. Очень, очень красивое! Ты всегда выбираешь то, что я бы сама выбрала.

Дмитрий набрал в грудь воздуха. Сейчас он ей скажет. Она должна решить. Должна уйти от этого типа, наконец. Жить с ним просто опасно!

…Такого натиска с его стороны Альбинка не испытывала никогда. Он говорил о своей любви, о том, как хорошо им будет вместе. Просил оставить Глеба. Альбинка устала его слушать и признавалась себе, что пылкие его чувства, увы, совершенно не трогают ее. Говорить ему о том, что решила развестись с мужем, она не стала — к Дмитрию это не имело никакого отношения. Она грустно смотрела на Митю, но почти не вникала в смысл слов. Вдруг последний его призыв заставил стряхнуть с себя оцепенение.

— Позвони ему прямо сейчас! — запальчиво говорил он. — Позвони ему в эту чертову Испанию и скажи, что уходишь!

— Откуда ты знаешь, что он в Испании? Я тебе об этом не говорила.


После московской хляби в Испании было тепло и сухо. Глеб много ходил пешком. Можно сказать, до изнеможения. Утром спускался в ресторан, выпивал чашку крепкого кофе и, уже не заходя в номер, отправлялся в поход. Через несколько дней пришлось купить новые туфли. Старые протер до дыр и прямо в магазине велел их выбросить.

Так долго он никогда в жизни не молчал. Несколько слов с официантами да продавцами — вот и все общение. Покупать он любил всегда и скорее по привычке изучал местный рынок. Но в этот раз покупки не делал. Приехал налегке и не хотел обременять себя пакетами с коробками на обратном пути. Да и не понравилось ничего особенно.

Небольшие сложности возникли на границе с Марокко, но он легко их преодолел и в день приезда попал в нужный банк в Танжере. Судовладелец не подвел. Их с Томом ожидали три миллиона долларов, о чем Глеб сразу же сообщил ему, но таким тусклым и безрадостным голосом, словно не приобрел, а потерял.

О своих женщинах Глеб почти не вспоминал, и, когда бесцельно бродил по улицам, ему даже казалось, что голова его абсолютно пуста. На самом деле маленькая передышка, которую дала память, подходила к концу.

Сцена прощания с женой снова замаячила перед глазами. Теперь к старой обиде и злости прибавилось недоумение. Как так получилось, что не он, пылающий праведным гневом, диктует условия, а она? Непоправимо виновата перед ним, а ведет себя так уверенно. Могла бы быть и поскромнее!

Мысли о Сашке тоже гнал от себя, хотя информацию о ШЕСТИ неделях беременности к сведению принял и с календариком в руках пальцы-то загибал. Получалось, ребенок его. Но мало ли, что у него получалось! Если баба захочет — всегда проведет мужика в этом деле. Да что там мужика! Она и врача проведет. Впрочем, ему-то какое дело? Никакого! Никакого? Никакого! — отвечал он сам себе, с каждым разом все менее уверенно…

Звонок Тома Полонски разбудил его ночью, за день до вылета в Москву, и удивительным образом вписался в ночной кошмар. Снилась погоня. Задыхаясь, он бежал под дождем по узкой темной улочке незнакомого города. Улочка петляла, раздваивалась, взбиралась в гору. У него больше не было сил, но он не только не мог остановиться, но даже замедлить бег. По пятам бежал Спаситель. Глеб его не видел, но знал, что это он и что тот должен убить его. Глеб тяжело поднимался по лестнице, пока не оказался перед нужной дверью, за которой его ждали Сашка с Альбинкой. Он стал звонить в дверь, но они не открывали. Он уже слышал, как Спаситель, сипло дыша, поднимается наверх. Глеб так яростно нажимал на звонок, что звенело в ушах, но женщины не хотели впускать его… Им овладел жуткий страх, и он проснулся в жарком поту.

Звонил телефон. Глеб не успел сказать «Алло», как Том заговорил взволнованно и сбивчиво. Глеб проснулся окончательно, и до него стало наконец доходить, что речь идет о танкере «Визит»-«Аквамарин». Самое ужасное, чего они с Томом опасались больше всего, все-таки произошло! Танкер затонул. Это случилось сегодня у берегов Англии. Из его танков вытекает нефть, и ничего нельзя сделать. Ничего!

Страх, который он только что пережил во сне, вернулся к нему наяву. От мгновенной слабости закружилась голова, в желудке стало так холодно и противно, словно проглотил лягушку. Похоже, он вляпался в очень серьезные неприятности, и в ближайшее время они не закончатся.

Если «Аквамарин» затонул на большой глубине, старенький танкер может не выдержать давления воды и выплеснуть на поверхность такое количество нефти, что экологическая катастрофа глобального масштаба будет неизбежна. Господи! Расследование, видать, уже началось, и страховая компания причастность Глеба с Томом к криминальной перерегистрации танкера установит очень быстро.

«Что же делать? Что делать?» — стучало в мозгу. Надо как-то затаиться, где-то переждать скандал.

— Don’t return to Moscow! Stay in Spain![12] — кричал в трубку Том.

Через пару часов он позвонил еще раз. Сказал, что тоже решил уехать из Москвы и скоро будет у Глеба.

— Том! — Глеб помедлил. — Take Sasha with you… and help her with the viza…[13]


Собрав чемодан, Сашка забралась с ногами на свой любимый диван и прижала ладони к лицу. Щеки пылали, сердце стучало, жизнь била ключом. Недомогание, отчаянно мучившее последнее время, куда-то ушло, лишний раз доказав, что хорошее-плохое самочувствие варится в голове.

Сашка была счастлива. Глеб — любимый, родной, обожаемый — позвал ее к себе. Сказал, что он в Испании и обстоятельства не позволят ему вылететь в Москву в ближайшее время. Когда спросил, готова ли она бросить все ради него, она так громко завопила «да-а!», что он засмеялся.

Вскоре после звонка Глеба приехал Том. Она отдала ему паспорт и пектораль — все, как велел Глеб. Пектораль Том рассматривал долго и даже лупу попросил. Они очень смешно разговаривали. Сашка со своим корявым английским толком ничего не могла объяснить Тому. Да и Том, кроме отдельных фраз, выбранных и заученных по не совсем понятному принципу, тоже изъясняться на русском не мог. Он несколько раз звонил Глебу, чтобы тот помог в переводе. Когда Сашка показывала Тому на три яруса пекторали, пыталась объяснить, что это три мира… он, конечно, ничего не понял. Она сама позвонила Глебу и начала что-то про царство мертвых. Глеб быстро ее остановил и сказал, что, если она не хочет отправить в это царство всю компанию, лучше по телефону об этом ей не рассуждать.

Ну все! Вроде к отъезду готова. Даже за квартиру и мастерскую на Соколе заплатила за полгода вперед. К родителям заехала попрощаться. Понавезла им всякой вкусной всячины и оставила деньги. Велела купить к зиме новую одежду. Опять отец ходит черт знает в чем! Говорит, что не любит новые вещи и в них чувствует себя неуютно. Его гардероб, действительно, состоял из того, что уже относил Игорь. Чудак-человек ее отец!

Ровно в двадцать один ноль-ноль она подхватила свой чемодан на колесиках и, не дожидаясь прихода Тома, спустилась вниз. Уже из аэропорта, как и задумала, позвонила Альбинке.

… — Я тебе потом все объясню. А пока просьба к тебе огромная, но придется тебя потревожить. Просто знаю, что ответственнее тебя это не сделает никто. Можно?

— Валяй!

Сашке показалось, что застала Альбинку не в самое подходящее для разговоров время. У нее был такой грустный и расстроенный голос, будто только что плакала. Ох! Пошлет сейчас Сашку к чертовой матери и будет права!

— Альбиш! Не сердись! Ты можешь прямо сейчас ко мне прийти? Понимаешь, пришлось уехать из Москвы на какое-то время… потом тебе расскажу… а мастерскую на Садовой обесточить забыла. У меня там баллон с кислородом — мало ли что… Словом, пока рубильник не выключишь — не будет мне покоя!

— А как же я к тебе зайду? — растерялась Альбинка. — Или у тебя выключатель на лестничной клетке?

— Альбин, только ты не сердись! — проворковала Сашка, умильно при этом улыбаясь.

— Слушай! Что ты заладила, как блаженная! — разозлилась Альбинка.

Ее душевное состояние совсем не соответствовало безмятежному настроению подруги. И в то, что из-за чего-то той «не будет покоя», верилось с трудом.

— Ну ладно, ладно, Альбиш… Зайти ко мне, конечно, надо — проверить чтоб. Хотя выключатель действительно на лестничной клетке. Знаешь, в гардеробной Глеба, где-то на крючке, должны висеть два ключа, если не выбросил… Они от моей мастерской на Садовой. Пойди посмотри, а?

Альбинка замолчала, понимая, что Сашкины словесные реверансы связаны именно с этой частью просьбы. Соблазн послать к черту любовницу мужа длился несколько секунд, но победила дружба.

— Как выглядят твои ключи?

— Спасибо, Альбин! — выдохнула Сашка. — Они на брелочке таком, на шарике…

— Каком шарике-то?

— Земном. Брелочек такой… как земной шарик.

— Так… Ну нашла. — Альбинка звякнула ключами.

— Хорошо. Придешь на Садовую — позвони. Скажу тебе, какой ключ от какого замка. Только, Альбин, прям сейчас! Ладно?

— Ладно.

Снова помолчали.

— Альбин! — От переполнявших чувств Сашка вдруг тихонько заплакала. — Я тебя очень люблю.

Альбинкины слезы были еще ближе, чем Сашкины. Она разрыдалась и не сразу смогла взять себя в руки.

— Я тоже тебя люблю. Ты мой самый родной человек… — Слезы лились ручьем, она размазывала их по лицу, но они все равно капали на довольно обшарпанного вида полосатый халатик.

— Альбин! — Сашка услышала объявление о посадке и прикрыла телефон рукой. — Я не могу больше разговаривать. Звони мне с Садовой, а не дозвонишься — сама там разберешься и с ключами, и с выключателями… Целую.

Она дала отбой и утерла слезы. Том смотрел на нее со смешанным чувством недоумения и зависти. Он так и не понял, почему она плачет, ясно только, что не от горя. Он достал из кармана белоснежный носовой платок с вышитыми серым шелком буквами «Т. Р.» и промокнул Сашкины слезы. Она по-детски утерла нос пальцем и звонко засмеялась.

Брату Сашка звонила уже на ходу — одной рукой тащила чемодан, другой — справлялась с кнопками. Совсем недавно у него тоже появился сотовый телефон, и Сашка не сомневалась, что найдет Игоря, где бы он ни был. Дома нет… так… на мобильный… не соединяется… вот черт… еще раз… опять… еще раз… «Направление перегружено. Попробуйте позвонить позднее», — равнодушно сообщила ей трубка.


Вынужденное безделье ужасно надоело Спасителю. Как только Глеб велел прекратить слежку за женой, делать стало абсолютно нечего, и он затосковал по бодрым, наполненным разными событиями дням. Теперь только и знал, что с утра до ночи ел, валялся на диване, а если ходил вечером в кино, еще и бутылку покупал на сон грядущий. После Глеба с его дамочками всегда оставалась какая-нибудь вкуснятина — то севрюга, то икра, то угорь. Не лимонадом же все это запивать!

С отъездом Глеба в Испанию дармовая подкормка кончилась, и деликатесы пришлось покупать самому. Икру, конечно, не брал, довольствовался тем, что попроще, но когда подсчитал свои капиталы — оказалось, что за несколько дней потратил кучу денег.

Воспоминания о том, как легко удалось заработать, продав Глебу фотографии его Сашки, щекотали нервы и давали надежду на будущее. Главное — иметь башку на плечах и не терять времени даром!

Он и не терял. Через несколько дней после отъезда Глеба ни свет ни заря поджидал Дмитрия Тусуева у подъезда его дома — высотки на Кудринской площади. На встречу с Мерседесом приоделся. Напялил «депутатские шмотки» — так он называл доставшиеся от Глеба вещи — и, посмотрев на себя в зеркало, засмеялся от удовольствия. Хорош. Честное слово, хорош! Жених прям!

С Мерседесом был деловым и конкретным. Очень помогла красивая одежда — дала такое ощущение уверенности и свободы, что разыграл все как по нотам. Здравствуйте, есть разговор, дело касается Альбины Владимировны, владею любопытной информацией об отношении ее законного мужа к вашему с ней роману, информация продается, стоит полторы тысячи долларов, будете ли, дескать, платить?!

Тему скифского золота Спаситель вообще не трогал. Сказал только, что следит за Альбиной Владимировной по поручению Большакова, который, видимо, очень ревнует, потому и сыщика нанял. Посоветовал Мерседесу быть осторожнее — как бы чего не вышло. Исключительно из этих соображений он и предупреждает об опасности. Да, деньги берет, но предупреждения такого рода дорогого стоят! Отдал ему несколько фотографий — в машине обнимаются, в ресторан заходят, из ресторана выходят…

Мерседес, видно, очень разволновался, но сообразил спросить, почему же, мол, сейчас ее без слежки оставил. Спаситель и сказал, что Глеб Борисович в Испании и на время командировки велел снять наружное наблюдение. Так и сказал — «наружное наблюдение». Солидно получилось. Он вообще держал себя солидно. Самому понравилось. На прощание выразил надежду, что разговор их не дойдет до Альбины Владимировны и ее мужа — иначе Большаков откажется от его сыскных услуг, а о том, как развиваются события в лагере противника, Мерседес без него сроду не узнает.

Вот так, договорившись о сотрудничестве, они расстались, и единственное, о чем жалел Спаситель, — продешевил! Тот бы и больше дал. Видно, очень сладкая баба Альбина Владимировна, и Мерседесу интересно о ней все.

К ловко добытым деньгам Спаситель отнесся трепетно. Сложив их в красивую плоскую коробочку из-под маленьких шоколадок, он спрятал свою заначку под раковину в кухне и несколько раз на дню проверял. Ничего, что лежат рядом с мусорным ведром. Деньги, как говорится, не пахнут, но там, среди всякого барахла из тряпок и веников, целее будут! А Глеб вернется — и заработки пойдут, и до скифского золота, глядишь, доберется.

Правда, с возвращением Глеба никакой ясности нет. Он позвонил Спасителю, и между ними состоялся какой-то странный разговор. Получалось, Глеб задерживается в Испании. Почему? — темнит. Говорит, так надо. На вопрос, когда же вернется, отвечает, что не знает. Заболел, что ль? Да, говорит, вроде того…

«Черт! Что ж теперь делать-то?» — растерялся Спаситель и для стимуляции мыслительного процесса решил сам себе устроить сабантуй. Грибочков домашней засолки на рынке купил, селедку жирненькую почистил, колбасу ливерную с лучком поджарил да с макаронами смешал. На стол поставил бутылку ледяной водки и впервые потратился на пачку дорогих сигарет. Так, соблазнился что-то. Или задумал примерить на себя достаток. Как это, дескать, ходить по магазинам и покупать не то, что может позволить тощий кошелек, а то, что хочется! Знал бы, как эти цигарки его подведут, — за версту б обошел!

Захмелев, Спаситель наскоро прибрал стол. Наполовину выкуренную сигарету небрежно ткнул в пепельницу и вытряхнул припорошенные пеплом чинарики в мусорное ведро. Засыпая на ходу, побрел к кровати, замысловато выпадая то вправо, то влево, словно путь, которым шел, простреливался.

11

Альбинка держала на ладони забавный брелок с двумя ключами — длинным и коротким. Вспомнила, что давно видела их среди вещей мужа, но какую дверцу они открывали, узнала только сейчас. Значит, это ключи от Сашкиной квартиры! Почему она сказала «если не выбросил»? У Глеба для этого были основания? Похоже, между ней и Глебом действительно что-то произошло. У Альбинки даже кое-какие догадки имелись на сей счет.

Случайно столкнувшись в ресторане с Сашкой, она немало удивилась смущенно-виноватому виду подруги, и только потом до нее дошло: Сашка очень не хочет, чтобы о ее юном спутнике с блудливыми глазками стало известно Глебу. Оробела перед Альбинкой, прямо как младшая жена. На воре шапка горит! Если б не ее внезапное замешательство, Альбинке бы и в голову не пришло задаваться вопросом — спит Сашка с ним или только ест. Теперь-то понятно, что и то и другое. Если это дошло до Глеба или даже не дошло, а он только заподозрил бы Сашку в измене — точно б не простил!

А может, и не простил? Нет, не похоже, судя по довольному Сашкиному голосу… Альбинка подумала, что, видимо, недооценивала все эти годы степень их привязанности друг к другу. Какое там «не простил»! Скорее уж к себе вызвал, и звонила она уже из Испании.

Глеб тоже звонил. У него какие-то неприятности. Возможно, даже скрывается от кого-то. Просил всем, кто будет его разыскивать, говорить про неожиданные проблемы со здоровьем. Уехал, мол, подлечиться в Германию… Конспиратор!

Учитывая их сверххолодные отношения последнее время, разговаривали сухо. Альбинке хотелось выяснить, не обманул ли ее Дмитрий с детективной историей о слежке, якобы организованной Глебом, но всяческие дознания сочла для себя унизительными.

Опустив в карман земной шарик с ключами, Альбинка усмехнулась. Только что разыгранная метафора под названием «мир в кармане» относилась к ней с точностью до наоборот. Такой душевной опустошенности она не ощущала никогда и равнодушно отмечала про себя, что к этой пустоте стала привыкать. Ее не только перестало что-либо волновать, но даже сам этот факт перестал волновать.

Себе самой она казалась набитой опилками куклой. По привычке за ней ухаживала, содержала в чистоте, смазывала кремом кожу, даже делала косметические маски, но при этом сознавала полную бессмысленность своих действий. Новое состояние ее совсем не пугало и даже не трогало. Отмечала, конечно, про себя события особого бесчувствия, но, по правде говоря, они мало ее задевали тоже. Хотя ужин с Митей оставил неприятный осадок.

Сквозь вязкое безразличие, в котором она пребывала, пока он объяснялся в любви и призывал уйти от мужа, Митя все же прорвался, когда упомянул об Испании. Она очень хорошо помнила, что об отъезде Глеба не говорила ему вообще. Историю о каком-то сыщике, которого нанял муж, чтобы следить за ней, а потом на время отъезда в Испанию «отозвал», ей пришлось буквально вытянуть из Мити. Где в этой истории выдумка, а где правда, точно не знала, но ощущение, что кто-то за ней наблюдает, очень тревожило с недавних пор. Неожиданно для себя она перестала вдруг бояться этого человека, стало почти все равно, что с ней случится. Главное, чтобы не произошло ничего унижающего ее достоинство… Хватит!

О том, что Мите пришлось ему заплатить, Альбинка догадалась очень быстро. Ее упрек в его адрес звучал хоть и бесстрастно, но для Мити стал приговором — ему нельзя было идти на контакт с вымогателем, двигало им лишь вульгарное любопытство ревнивца.

В неистовом стремлении объясниться и вымолить прощение Митя был жалок и ужасен. В другое время она бы ни за что не оставила его в таком раздрызганном состоянии — пощадила бы! Теперь ей все равно. Равнодушно объявила Мите, что встречаться они больше не будут.

Она видела себя со стороны, понимала, что выглядит бездушной сытой тварью… но как она выглядит, ее тоже не волновало.

Она даже перестала думать об Игоре. Он словно растворился в ее мечтах о нем. Остались лишь смутные картинки из прошлого да какая-то далекая-далекая вспышка — то ли любви, то ли боли, то ли чего-то еще столь же неясного, неопределенного и в общем лишнего для простой и нормальной жизни. Да и жизнь, пожалуй, тоже лишняя… Альбинка совсем не знала, что с ней делать.

Она вышла из дому и, прикрываясь шалью от холодного резкого ветра, направилась на Большую Садовую.


Спаситель проснулся от кашля — судорожного и надрывистого. Открыл глаза и ничего не увидел — вообще ничего. Испугался и что было сил начал тереть кулаками веки. Тошнота подкатила стремительно. Он не успел даже сделать попытку сдержать рвоту, как объятая пищеварительным процессом масса хлынула наружу. Его рвало долго и гадливо. В дыму было не разобрать куда: на ковер, на пододеяльник, на подушку. Когда отпустило, Спаситель понял, что горит. Это было первой мыслью. Второй — деньги! Весь его капитал! Целы? Нет ли?

Комната и коридор были в дыму, но огонь еще не проник туда — дверь в кухню немного задержала его. Распахнув ее, Спаситель кинулся было к раковине, но огненная стена даже не позволила ему приблизиться. Задыхаясь в дыму, он кинулся в ванную, открыл кран, бросил в раковину полотенце и вдруг завыл. Пропа-а-а-ли! Господи! Деньги-то сгорели! Схватил мокрое полотенце, набросил на голову, прикрыл нос и снова устремился в кухню… Нет. Не достать уже. Пробиться сквозь чертово пламя у него не получится — и пожар набрал силу, и дым невыносимый. Убираться надо, пока не угорел.

В прихожей почти на ощупь нашел туфли, сорвал с вешалки куртку и выбежал из квартиры. Едкий дым разъел глаза. Вспомнив, что голова обмотана мокрым полотенцем, он приложил его к лицу. Стало немного легче. Зрение постепенно возвращалось. Дверь соседней квартиры открылась, на пороге показалась девушка с мусорным пакетом и шагнула на лестничную площадку.

— Ой! А почему так дымом пахнет?

— Селедку коптил! — буркнул Спаситель, метнувшись мимо девушки. — Что стоишь-то? Пожарных вызывай! Горим!

Не выпуская полотенца из рук, он буквально скатился вниз, выскочил на улицу и наконец-то вдохнул полной грудью. Отдышавшись, снял куртку, чтобы встряхнуть и посмотреть, во что же он одет… Так нажрался за ужином, что не соображал ни черта и бухнулся в кровать, не раздеваясь. Но нет худа без добра — зато при штанах. Это уже хорошо! Куртка есть. Иначе загнулся бы от холода. Жалко только, что перепачкал и дымом весь воняет.

Спаситель озирался по сторонам, пытаясь определить, который час. Темно, но вроде не ночь еще. Ой, башка-то какая тяжелая, хотя хмель прошел совсем. Угорел, наверное. Но скажи спасибо, что жив остался! Спаситель снова сделал глубокий вдох и почувствовал, как вместе со свежим холодным воздухом в него вливается жизнь. «А мог ведь помереть, пьянь сизая!» — нежно пожурил он себя.

Уличные часы показывали четверть одиннадцатого. Куда он теперь? На ночь-то глядя. Кто приютит, накормит, поможет? Глеб вернется неизвестно когда. Да и что ждать от него после того, как хату спалил! Ни о каких совместных операциях по скифскому золоту помышлять нечего. Как бы еще под суд не отдал! Хотя вряд ли. У самого-то рыло в пуху.

Одна дорога ему теперь. Прямо в ножки… бух. Простите меня, распрекрасная Альбина Владимировна! Так, мол, и так. Виноват… Может, что склеится, может, денег даст, если про мужнины похождения рассказать? Он вытащил из кармана куртки несколько мятых купюр и, не считая, запихнул обратно. Негусто.

Спаситель сам не заметил, как дошел до Большой Бронной и остановился перед ее домом. Металлические ворота закрыты, калитка тоже на замке. Почти во всех окнах свет, но около дома ни души. Он понял, как повезло ему, когда приходил к Татьяне Павловне. Дневная суета: кто-то все время выходит, кто-то входит, машины ездят… а сейчас кто его пустит! Да еще чумазый, наверное, после того, как горел. Он перешел на противоположную сторону улицы и, чтоб не окоченеть, стал прогуливаться туда-сюда, поглядывая на ярко освещенный подъезд. Застекленная дверь вдруг открылась, из дома вышла женщина и, кутаясь в шаль от холодного резкого ветра, пошла вдоль Бронной…

«Да это же Альбина Владимировна!» — опомнился Спаситель, когда она ушла уже довольно далеко. Вдруг остановилась — ее очень хорошо было видно на пустынной улице — будто вспомнив о чем-то, обернулась и стала напряженно вглядываться в темноту. Спаситель буквально вжался в стену, чтоб остаться незамеченным, даже живот втянул. Улица по-прежнему была безлюдной и тихой. Лишь изредка где-то петарды с пугающим шипением взлетали и громко лопались в ночном небе, рассыпаясь на мелкие огоньки.

Спаситель пошел за Альбиной, удивляясь ее позднему выходу из дому и тому, что не села в свою «тойоту». После пережитого шока, вызванного пожаром и потерей всех сбережений, он с радостью вернулся к шпионским обязанностям. Даже песню мурлыкать стал для веселого шага. Сдержаться не мог — уж очень празднично стало на сердце! Ходишь себе за человеком, изучаешь его походку, фигуру, одежду, узнаёшь повадки, контакты и постепенно забираешь власть над ним. Если же узнаешь что-нибудь тайное про него или его близких… то власть немалую. Но главное — он знать не знает о твоей осведомленности, и, когда надо, ты ему бах-бабах! Так, мол, и так! Он вспомнил растерянное лицо Глеба, когда шарахнул его по мозгам фотками — вот тебе жена с любовником, а вот — шарах еще раз — любовница. Но тоже, старик, с любовником!

От чинных мыслей оторвал визг тормозов и ужасная ругань водителя грузовика, который чуть не сбил Альбину с ног.

— Помереть захотела? — вопил мужик благим матом. — Иди домой и травись! Нечего под колеса лезть! Пьяная, что ли?

Альбина, отряхивая забрызганную юбку, что-то сказала, но очень тихо, он не разобрал. Кстати, куда она направляется? Уж не на Большую Садовую, случайно?

Через пять минут он понял, что именно туда, а еще через пять — она открывала дверь знакомого подъезда.


Альбинка снова держала в руках Сашкин брелок и прикидывала комбинации ключа-замка. Разобравшись, она так легко справилась с первым замком, что решила обойтись без Сашкиных наставлений и позвонить ей, когда все закончит. Со вторым пришлось повозиться — долго не могла вставить ключ в скважину из-за плохого освещения. Лампы дневного света на первом этаже медленно чахли, нестройным миганием предвещая скорую кончину.

Войдя в темную мастерскую, прежде всего зажгла свет, немного постояла в прихожей и прошла дальше. Из мастерской веяло хорошо знакомым запахом, так прочно связанным с Сашкой и ее ремеслом, что Альбинка давно считала его Сашкиным. Она помнила его с юности. Иногда, разбирая вещи мужа, улавливала этот запах в каком-нибудь шерстяном свитере или шарфе. Интересно, что бы Глеб делал, если бы отношения всех троих сложились иначе и ему пришлось скрывать от жены связь с Сашкой! Альбинка принюхалась. Из прихожей так сильно потянуло дымом с гарью, что она снова туда вернулась — посмотреть, все ли в порядке. Конечно! Она не закрыла входную дверь, и противный запах проник с лестницы.

Нужные рычажки на электрощитке Альбинка нашла быстро, но выключать повременила — захотелось побыть в Сашкиной мастерской одной. Там все было по-прежнему, как и в тот раз, когда прятала скифские сокровища. Она села в кресло напротив огромной вазы цвета охры, на дне которой лежал бесценный пакет. Господи! Что ей делать с этим золотом? До конца дней оставаться при нем сторожем и оберегать его тайну от всех на свете?

Мысль о том, что она никчемная баба, если не смогла справиться с единственной возложенной на нее задачей, не давала покоя. Что-то не так она сделала, и из-за ее ошибки умерла мама. Альбинка закрыла лицо руками. Зачем его взял отец! «Скифское золото поможет решить какие-то твои проблемы», — написал он ей тогда в записке… Знал бы, что никаких проблем оно не решило, а, напротив, проблемой сделало саму ее жизнь! Теперь она точно знала, что скифские боги мстят за похищенное золото своих царей. Всей семье мстят. И ее никогда в покое не оставят. В ее умной образованной голове перепутались вдруг все религии и обряды. «Пощадите вы меня, все!» — взмолилась она чужим богам и осенила себя крестным знамением.

Взгляд уперся в высокую вазу, где лежало золото. «Да будь проклято это золото!» — произнесла она в полный голос и, схватив со стола тяжелую родонитовую пепельницу, запустила ее в ненавистный сосуд. Он разбился звонко и весело, словно ждал этого события весь свой суровый глиняный век. Горло с плечами ваза потеряла сразу, а рваные края стенок корпуса хоть потрескались, но еще держались благодаря крепкому днищу и напоминали каменную лилию. Наступая на острые крошки, она подошла к ней совсем близко и что было сил стала пинать ногами. Крупные куски керамики сыто отваливались и гулко стукались о плиточный пол, обнажая перетянутый скотчем пакет. Альбинка подняла охристый черепок. «Будь оно проклято! Проклято…» — повторяла она и исступленно заколотила по пакету осколком вазы. За отца, за мать, за участь свою безрадостную, за Игоря, для которого, она была уверена, любовь тоже стала болью…

Целлофан, перепоясанный полосками скотча, прорвался, и Альбинка увидела устремленный на нее круглый олений глаз. Узкая, вскинутая вверх морда золотого оленя, трепетные ноздри, грациозно поджатые ноги вдруг показались ей такими шемяще трогательными, что она бережно взяла его в руки, стерла ладонью пыль и прижала к щеке. Стало отчаянно жалко этого золотого зверя, судьба которого не удалась так же, как и ее собственная. Вместо того чтоб служить своему царю, он бесполезно лежал то под полом, то под ванной, то в Сашкиной вазе… бедный, бедный олень. Альбинка отняла его от мокрой из-за слез щеки и погладила.

— Альбина Владимировна! — раздалось за ее спиной. — Помните, я сказал, что найду вас?

От неожиданности она вскрикнула и резко обернулась. Перед ней стоял взлохмаченный, неопрятного вида человек. От него так разило дымом, словно он только что вышел из коптильни. Ах вот откуда в мастерской этот странный запах! Значит, он вошел вслед за ней и спрятался где-то в прихожей. Она не могла сказать точно, видела его когда-нибудь или нет, но что-то знакомое в его облике все же было. Да, конечно! Куртка! На нем куртка Глеба, только такая грязная, что ее с трудом можно узнать.

Вопросы, которые готовы были сорваться с языка: «Кто ты?», «Что тебе здесь надо?» — Альбинка не задала. И без ответов все ясно. Но в разговор вступила:

— Что ж ты за мной шпионишь, если получил команду прекратить слежку? Не боишься, что пожалуюсь хозяину?

— Нет, не боюсь. Он мне больше не нужен. Золотишко-то я нашел! С вашей помощью, Альбина Владимировна. Вы мне его сейчас отдадите и убиваться так не будете. Красивая женщина, а плачете и заладили: «проклято, проклято…» Кому проклято, а кому в самый раз! Ну, давайте его сюда…

Противного вида и запаха человек был ей крайне неприятен, но от его мерзкого наглого тона внутри будто что-то вдруг взорвалось. И такому скользкому червяку, посмевшему не только признаться, что видел и слышал ее истерику, но и передразнивать ее, поигрывая перед ней пошлейшим куражом… этому упырю добровольно отдать скифские сокровища?..

Не выпуская из рук золотого оленя, она с отвращением смотрела на незнакомца, который не спеша, кривовато улыбаясь, двигался прямо на нее. Когда он подошел совсем близко, Альбинка крепко сжала край золотой бляхи и замахнулась. Несмотря на внешнюю неказистость, ее противник проявил лихую сноровку и силу. От надвигающегося удара увернулся и словно тисками сжал Альбинке запястье, отчего ее пальцы разжались, золотой олень полетел вниз, а он ловко перехватил его на лету свободной рукой. Она изо всех сил начала отбиваться, но он грубо толкнул ее в плечо, и, не удержавшись на ногах, Альбинка стала падать. Последнее, что она видела перед тем, как удариться затылком о подставку для кислородного баллона и потерять сознание, — был разглядывающий золотого оленя упырь, лицо которого светилось безудержной радостью…

Отметив для себя, что Альбинка ему больше не помеха, он забыл про нее. Нагнулся над разбитой вазой и наконец начал рассматривать сокровища, о существовании которых знал столько лет. Тяжелая чаша с четырьмя ручками, фигурки зверей — игрушки, наверное, древние. Лошадка-то — точно игрушечная! На колесиках. Сейчас тоже так делают. Олень, судя но изнанке, прикреплялся куда-нибудь. Зеркало старинное… не видно в него ни хрена… Все из золота! С ума сойти! Это же кучу денег стоит! Он обошел мастерскую, нашел сумку, как и тогда в Альбинкином доме. Сложил туда золото, но, прежде чем уйти, остановился перед лежащей на полу женщиной. На мгновение ему стало не по себе из-за того, что пришлось обойтись с ней так грубо. Вдруг вспомнились слова Глеба: «Хватит на нее любоваться! Врезать бы надо как следует!» Вот и врезал, Глеб Борисович! Согласно твоим пожеланиям, так сказать. Хотя лично он и полюбоваться не прочь.

До чего ж красивая! Золотистые волосы разметались, губы приоткрылись, распахнувшаяся на боку юбка открыла такие стройные ноги… Ни одна баба не волновала его сильнее, чем Альбинка. Возбуждение, какое испытывал на купалке в «Архангельском», он не забудет никогда в жизни.

Эх, жаль, конечно, что вопрос с бабами закрыт для него навсегда!


В ту ночь он тоже ее ждал, но она все не шла и не шла. Ночь была тихая, теплая. И темная очень. Он затаился у реки в кабинке для переодевания и от нечего делать слушал звуки ночи. То рыба плесканет, то птаха какая чирикнет, то ухнет что-нибудь в лесу… А еще на Цыганке сыростью пахло так природисто. Ночью особенно. Хорошо!

Это было за год до того лета, когда Ульянского арестовали… Да. Так, наверное… Он уж думал, что не удастся подсмотреть ее ночное купание, и собрался было уходить из своего укрытия, как вдруг услышал шаги и порадовался, что дождался наконец — час ночи почти. Но на купалку пришел Владимир Иванович. Сел на деревянный лежак у самой воды и долго сидел так, уставившись в темноту. Ромка замер в тесной кабинке, боясь обнаружить себя. У него затекли ноги, а размяться-то нельзя — услышит. Через какое-то время подошла Татьяна Павловна, села рядом с мужем. Он, похоже, был недоволен ее приходом, а она с вопросами приставать стала. Что было делать Ромке? Почти не дыша, он прослушал весь их разговор, о чем не пожалел потом.

— Володь! Что тебе не спится? Пойдем давай домой!

— Зачем ты ходишь за мной? Если я не позвал тебя, значит, хочу побыть один.

— У тебя какие-то неприятности?

— У человека активного и с положением какие-то неприятности есть всегда. Это часть его жизни.

— Ты беспокойный стал…

— А ты все время говоришь глупости!

— Володь, я знаю, ты сейчас сердиться будешь, но послушай… с тех пор, как ты скифское золото взял, вся наша жизнь словно порушилась. Давай снимем грех с души! Вернем золото Зимину или в Эрмитаж!

— Я запретил тебе говорить о скифском золоте вообще. Тем более здесь, на реке. Совсем, что ль, умом тронулась? — злобным шепотом процедил Ульянский.

Ромка услышал, как она заплакала, и голос Ульянского сразу смягчился:

— Не реви. Все будет хорошо. У нас дочь — не забывай! Ей пусть останется…

Он долго помнил этот разговор, потом забывал, снова вспоминал, но как извлечь из него пользу — даже в голову не приходило. Не шантажировать же простому охраннику дачного поселка второго по значимости чиновника российского правительства! Ненароком и на тот свет можно отправиться или на дармовые государственные харчи в дурдом.

А когда громом грянул арест Ульянского — в «Архангельском» говорили, за взятки — и его семья уехала с дачи, Ромка потерял их след. Знал, что Альбина вышла замуж за Глеба Большакова, но в поселок они не ездили. А если б даже и ездили, то что?

Шло время. Ромка по-прежнему стерег «Архангельское», но из рядовых охранников поднялся до сменного начальника. Как и мечтал — получил московскую прописку, а вместо служебной площади — комнату в коммуналке. В восемьдесят пятом дачный поселок сильно изменился. В течение года оттуда съехал весь старый контингент. Пришла горбачевская команда — молодая и наглая. Но когда заступила ельцинская — те показались салагами.

19 августа девяносто первого Ромка был на дежурстве, чем впоследствии очень гордился. Но это впоследствии, а в ту ночь струхнул ужасно и, конечно, промашку допустил. В «Архангельском» он единственный заметил тогда что-то неладное. Доложил, как положено, по инстанции, но никто ему не поверил. Подшибякин уже и сам сомневался в реальности того, что на рассвете увидел на противоположном берегу Цыганки: еле заметное движение небольшой группы вооруженных людей в камуфляжной форме. Через несколько часов заявление ГКЧП передавали все информационные агентства, а о том, что поселок «Архангельское», где находился президент, блокирован силами «Альфы», узнал весь мир.

Ромка очень сокрушался задним числом. Не использовал такой шанс! Надо было докладывать не сонному дежурному, а бежать прямо на дачу к самому Ельцину и требовать, чтобы того разбудили. Вряд ли Ромка изменил бы ход истории России, но ход своей собственной жизни — наверняка! Запросто мог бы стать заместителем Коржакова! Подшибякин любил поразмышлять на эту тему. Особенно когда выпьет.

Мечта найти себе жену — золотую рыбку не оставляла его. Даже наоборот. Уж очень сладко жила новая власть — хотелось приобщиться. Но время текло, а в его сети не попадалась ни золотая, ни даже серебряная добыча, и Ромка решился на отчаянный шаг. Охмурил очень молоденькую девицу из дачного контингента — чего не делал никогда прежде. Уговорил ее на дружеский ужин в своем коммунальном гнездышке. Напоил шампанским. Не встретив никакого сопротивления, трахнул и три дня не отпускал домой… Думал, родители девицы заявят, что выход у него один — жениться. Но вместо этого начальственный папа заявил в милицию и устроил все так, что Ромке влепили на полную катушку.

Он отсидел семь лет, а когда вышел — оказалось, коммуналку расселила какая-то коммерческая фирма без учета его интересов. Жить ему в Москве стало негде.

Жить негде, жрать нечего… До крайности дошел. Когда Глеба в «Макдоналдсе» встретил — подбирать объедки ведь туда пришел. Глеб его не узнал — скользнул по нему взглядом, не задержался. Элегантный, красивый, благополучный… почти не изменился за эти годы. Ух, какую злобу вызвал он у Ромки, но, когда пошел за ним, уже точно знал, что взял верный след.

Последнее время нюх не подводит его и вообще как-то ловко все получается! Даже пожар в квартире Глеба оказался на руку. Золото благодаря ему нашел. Интересно только, всегда оно в этой вазе лежало или Альбина Владимировна его принесла после того, как напугал ее телефонным звонком. Тоже, кстати, складно вышло: позвонил в справочную и безо всяких хлопот по адресу узнал ее телефон.

А в доме он тогда все обшарил. Антресоль даже перерыл. Единственное место, куда не добрался, — под ванной на женской половине дома. Полез было туда, но так шкуру на ладони порезал, ковыряя ножом новомодное крепление заслонки, что кровь остановить не мог. Забыв, в каком шкафчике видел йод, и не зная, чем дезинфицировать рану, щедро полил ее джином — схватил в баре первую попавшуюся бутылку, перевязал кое-как рану полотенцем, но под ванной уже не шарил…

Он смотрел на лежащую без чувств Альбинку и ощутил вдруг забытое волнение в том месте, на которое давно уже не возлагал никаких надежд. Не может быть! Фу-ё! Даже пот прошиб. Сильно как забрало. Ай да Альбина Владимировна-а! Да, да-а… с упоением трогал себя Ромка, уставившись на ее раскинутые ноги…


Альбинка приходила в себя. В ушах звенело так сильно, словно жизнь и память возвращались к ней на реактивном самолетике. Он кружил, закладывал виражи, входил в штопор, взмывал вверх, пока не сбросил наконец в гудящее беспамятство обрывки воспоминаний о том, что произошло в Сашкиной мастерской. Еще некоторое время потребовалось Альбинке, чтобы выстроить их в нужной последовательности, после чего она с трудом подняла налившиеся тяжестью веки.

Он склонился над ней и поддерживал ее голову так бережно и ласково, что Альбинка готова была снова потерять сознание — лишь бы не уходил.

— Игорь… — произнесла она еле слышно и улыбнулась, — ты почему здесь?

— Сашка позвонила, — выдохнул он.

— Хитрющая бестия твоя сестра…

— Знает, что я без тебя просто помираю. — Он нежно поцеловал ее в уголок губ. — Ты меня еще любишь?

Альбинка приподнялась на локте и огляделась в поисках скифского золота и упыря, который за ним охотился. Не увидев ни того ни другого, с облегчением вздохнула и обхватила Игоря за шею.

— Очень, очень люблю! Даже больше, чем в той жизни…


Подшибякин так и не успел свыкнуться с мыслью, что скифское золото теперь принадлежит ему. Он часа два был его хозяином. Ну, может, три. Не больше. Гонимый неблагоразумной похотью, он в ту же ночь отправился на поиски приключений и нашел их в грязном дешевом притоне, куда привела его уличная проститутка. Пока услаждался на замызганной койке, сумку со скифскими сокровищами у него украли. В жестокой драке возмущенному несправедливостью жизни Ромке крепко досталось. Избитый, в рваной одежде, чуть живой от холода, он очнулся на улице лишь под утро.

Золото, которое соединила с духами скифских царей сама смерть, а потом разлучила жизнь, отправилось на поиски нового пристанища. Надолго ли оно там задержится — неизвестно. Но какое это имеет значение, если впереди вечность…


До Рипейских гор было еще далеко, а ледяное дыхание Борея — лютого северного ветра — уже чувствовалось. Завывая, он метался высоко в горах, набирая в могучие легкие трескучего мороза, чтобы потом бессмысленно и злобно выдохнуть его в долину. Бедная, обделенная природой земля ничего не получала в том краю, кроме холода, льда и снега. Солнце с трудом пробивалось сквозь пелену беспрестанно кружащих белых хлопьев, но, несмотря на снежную завесу, днем было видно, как сияют огнем горные вершины. А ночью Рипы так высоко тянулись к небу, что бодали пиками брюхо Большого Оленя.

К горам приближались скифы, покинувшие обжитые места и последнюю свою обитель — Неаполь. Свирепый Борей заставлял скифских всадников приникать к шеям коней, чтобы хоть немного согреться их теплом. Старики и женщины безнадежно мерзли в повозках, прижимая к себе продрогших детей.

Теснимые племенами алчных, не ведающих жалости готов, потеряв все — могилы предков, земли и пастбища, навсегда скифы оставляли родные дома, которые перестали защищать от вражеских стрел. Их жизнь в этом мире подходила к концу. Пора уходить.

Тучи птиц, в которых превращались скифы, как только достигали подножия гор, взмывали ввысь к залитым солнцем вершинам. Скоро золотые горные пики стали совсем черными от птицеподобных скифов, а они все летели и летели. Многие не выдерживали ледяного полета и камнем падали замертво.

Тех же, кому боги помогли добраться до вершин Рипов, спас звездный Олень. Он поглотил их всех и навсегда оставил в небесном мире. 

Золото скифов


Золото скифов

Золото скифов

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Примечания

1

П о н т  Э в к с и н с к и й  — Черное море. (Здесь и далее, кроме особо оговоренных, примеч. авт.)

2

О л ь в и я  — счастливая (др.-греч.).

3

Б о с п о р  — пролив Босфор.

4

И с т р  — река Дунай.

5

Г и п а н и с  — река Южный Буг.

6

Б о р и с ф е н  — река Днепр.

7

Н е а п о л ь  — столица Скифии с III в. до н. э. до III в. и. э., Неаполь Скифский. Находилась на окраине современного Симферополя, раскопки которого впечатляют остатками древней архитектуры. (Примеч. ред.)

8

Т а в р и к а  — название Крымского полуострова с эпохи Античности до Золотой Орды.

9

М е о т и д а  — Азовское море.

10

Категорическое долженствование в английском языке.

11

Речь идет о кондитерской фабрике.

12

Не возвращайся в Москву! Оставайся в Испании! (англ.)

13

Возьми с собой Сашу… и помоги ей с визой… (англ.)


home | my bookshelf | | Золото скифов |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу