Book: Майор и волшебница



Майор и волшебница

Александр Бушков

Майор и волшебница

А факт – самая упрямая в мире вещь.

М. Булгаков. «Мастер и Маргарита»

Что-то осталось недосказанным Знать бы нам что?

В. Пикуль. «Богатство».
Майор и волшебница

© Бушков А.А., 2021

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2021


Получилось так, что мой отдельный разведбат оказался отрезан от дивизии. Ненадолго, правда, и что радовало, отнюдь не немцами. На войне чего только не случается… По железнодорожному мосту, который быстро откатывавшиеся немцы не успели подорвать, прошли наши мотострелковые полки, два из четырех, штабы, связисты, артиллерийский полк. А потом по радио пришел приказ: всем остальным остановиться на обочине и пропустить вперед танковый корпус. Вот мы и оказались в условиях, воинскими уставами, в общем, не предусмотренных, – отрезаны от главных сил своими. Так что пришлось куковать на обочине: еще два полка, саперы, тыловые части и еще кое-какие подразделения, в том числе и мой разведбат. Зенитчикам, правда, нашлось дело: обе батареи поставили с нашей стороны у моста. Я со своего места не видел, что у них творится, но вряд ли они застыли в напряженной бдительности: весна сорок пятого, до Берлина не так уж далеко, и небо было прочно наше. Иногда только заявлялись мелкие пакостники: новейшие немецкие реактивные истребители, на которых из-за их скорости наши зенитные прицелы были не рассчитаны. Но особого вреда от них не было: налетали редко, бомбы сбрасывали мелкие – реактивный «мессершмитт» их мог взять не больше, чем обычный. Хорошо, что в сорок первом их не было, вот тогда бы показали кузькину мать…

Никакого раздражения из-за того, что застряли здесь надолго, не было: времени хватало, и мы успевали до темноты разместиться в том городишке, что нам отвели для расквартирования: там этих городишек было насыпано густо, прямо-таки как опят на пне, вот нашей дивизии и отвели такую россыпь – тем подразделениям, что оставались во втором эшелоне. Кто-то из высшего руководства рейха, то ли Гиммлер, то ли сам фюрер, дал отступавшим войскам приказ уничтожать все на своем пути, оставляя «красным» выжженную землю. Где-то это им удавалось: мы насмотрелись на разрушенное, сожженное и взорванное явно самими же немцами, на расстрелянную из пулеметов фермерскую скотину. И на висельников на ветвях деревьев и телеграфных столбах – кто-то в форме, кто-то в штатском (ухитрился где-то раздобыть, что его не спасло), и у каждого на груди аккуратная такая карточка с надписями типа: «Я дезертир», «Я предал фюрера и Великий рейх». Такая вот наглядная агитация, уж не знаю, как она действовала на тех, кто втихомолку думал, как бы единолично выйти из войны. Но из того района, где шла наша дивизия, немцы откатились так быстро, что практически ничего изничтожить не успели. Так что мы и не знали толком, где противник: авиаразведка, правда, доложила, что километрах примерно в двадцати – и, похоже, пытается там закрепиться.

В общем, приятно было посмотреть, как прет лавиной броневая силища – это вам не сорок первый год… Где-то там, впереди, километрах в десяти отсюда, и должны были встать эти танки и САУ и зарыться в землю два полка «царицы полей» нашей дивизии с артполком.

(Интересно, что у немцев пехота именовалась точно так же. Вася Тычко пару месяцев назад притащил мне вместительную фарфоровую кружку с военной символикой, там серо-черной краской были нарисованы солдаты, наградной пехотный знак за штурмовые атаки и написано то же самое: «Царица полей». Все правильно: любая техника, самая грозная, только развивает успех, а закреплять его, занимать территории всегда приходится «царице полей».)

Единственное, что притомляло, – скука. Из машины я прекрасно видел дорогу, делавшую в этом месте огромную петлю, – и, судя по тому, сколько там еще пылило брони, куковать нам здесь не меньше часа. Есть никому не хотелось (а выпить в таких условиях не больно-то и выпьешь), как Вася ни старался, не удавалось поймать по радио какую-нибудь веселую музыку. Вот и курили лениво, опустив все стекла машины до упора.

Вот и бездельничали на довольно широкой околице, между железной дорогой, лесом и зарослями какого-то кустарника, местами довольно близко подходившими к дороге. Не так уж далеко – по европейским меркам, располагались предгорья Гарца, и леса здесь были, на мой взгляд сибиряка, настоящие: густые, диковатые, с зарослями кустарника между деревьями. Ничего похожего на ухоженные, чистенькие леса, которых мы насмотрелись по пути: прилизанные, подлесок убран, хоть пляши, каждое дерево пронумеровано раскаленным клеймом, своей цифиркой.

Оттого, что здешние леса ничуть не походили на те, я и выставил на опушке, во всю длину нашего случайного расположения, цепочку часовых. На всякий случай. Кое-где и наши и противник изрядно перемешались, в таком вот лесу вполне мог оказаться отряд немцев – пусть без танков, они там не прошли бы, но все же достаточно крупный, чтобы хватило дури на нас напасть.

Ну а я с шофером Кузьмичом и ординарцем Васей Тычко просиживал в моем «Опель-Адмирале». Ага, мне волей случая досталась эта роскошная машинка, совсем не по чину простому майору, у которого ее запросто мог отобрать проезжий генерал, а то и проезжий полковник. Ну, так уж мне свезло. Месяц назад взяли мы без серьезных боев городок покрупнее, чем та «россыпь», что ждала нас за рекой, мои ребята наткнулись там на гараж, где стояла целехонькая дюжина таких вот красавцев: там помещался, по нашим меркам, обком их собачьей партии (сам город, снова по нашим меркам, был областным центром). Машины они, как оказалось, бросили оттого, что не было бензина. И ничего не наломали, надо полагать, оттого, что драпали в величайшей спешке – что с них взять, партийцы; солдаты, несмотря на спешку, гараж бы непременно из вредности подожгли – так не доставайся же ты никому…

Ну, у нас-то бензин был, и свой, и с немецких складов ГСМ, которые они тоже поджечь не успели, – очень уж быстро мы их оттуда вышибли, и укрепиться как следует они не успели… Нежданные трофеи делили не самодеятельно, а по указанию начальства: одна пошла командиру дивизии, одна – начштаба дивизии, и еще пять – штабу же, одна главному смершевцу дивизии, три командирам полков, а последнюю комдив распорядился отдать мне. Учел специфику службы: мне гораздо чаще, чем другим командирам, приходилось мотаться по самым разным подразделениям, иногда далеко разбросанным. А «Виллис» мой неделю назад попал под бомбежку (хорошо еще, стоял пустой и Кузьмича там не было), а свободного не нашлось, всем нужны. Иногда на войне очень замысловато делили самые разнообразные трофеи…

Место было скучное. Поезд остался на рельсах, но весь иссечен осколками и пробоинами – ну конечно, сталинские соколы перехватили. Двери всех вагонов распахнуты настежь, и никакого барахла возле них не валяется: эшелон, похоже, вез что-то нужное в хозяйстве, и тут аккуратно поработала трофейная команда.

Справа, не так уж и далеко, метрах в двадцати от нас, картина столь же неинтересная – человек с полсотни беженцев, этакий цыганский табор. Эка невидаль, насмотрелись… Судя по тому, что держались они, в общем, спокойно, значит, мы были не первыми советскими солдатами, с которыми они сталкивались, и особых обид от «красных» они пока что не видели.

Хотя… Коли уж ваш отец прошел всю войну и должен был рассказать то и это (я уверен, скупо), должны знать, что на войне случалось всякое. На то она и война, тем более такая… И насчет трофеев (часов особенно), и касаемо женщин. И бывали – эксцессы… Оправдать не все можно, а понять нужно. Хватало самого разболтанного народа, в том числе и уголовного – а уж эти своего не упустят. И потом: очень уж многие видели, что немцы у нас натворили, да вдобавок у многих родные-близкие от немцев погибли. Вот и срывались иногда.

– А вот интересно… – лениво протянул Вася Тычко, глядя в сторону беженского табора.

– Что там такого может быть интересного? – отозвался я столь же лениво.

Насмотрелись мы вдоволь на эту публику в первые дни, а потом надоело, слились в сплошную серую массу, неведомо куда бредущую по околицам, как будто где-то там, впереди, их ждала счастливая мирная жизнь.

– А вон, слева. Девушка сидит, и, что интересно, как бы наособицу. Они там все друг к другу жмутся, а она словно бы сама по себе…

Я присмотрелся. Действительно, беженцы сбились этаким овечьим табунком. Все как всегда: ни мужчин, даже пожилых, ни подростков – в последний месяц немцы гребли в фольксштурм всех способных держать оружие. Вовсе уж дряхлые старики, старухи, маленькие дети, женщины средних лет… Обычная картина.

А вот девушка, на которую показывал Вася, в эту картину решительно не вписывалась. Сидела метрах в пяти от остальных, в сером пальто (из-за подсохших пятен грязи и всякого прилипшего мусора ясно, что последнее время она спала где придется) и темно-синей косынке. Рядом стоял небольшой чемоданчик, судя по виду, не из дешевых. Да и пальто не особенно пролетарское, хотя в женской одежде я не спец, тем более в немецкой. И в самом деле, как-то наособицу держалась.

– Может, из угнанных? – немного оживился Кузьмич (я его понимал – подвернулась какая-никакая тема для разговора, скуку скоротать можно). – То-то и держится от фрицев подальше.

– Наша?

– А может.

– Не вытанцовывается, – уверенно сказал Вася. – Наши угнанные идут на восток, а эта явно держит путь на запад, как все эти.

– Ну и что? Мало мы с тобой угнанных с запада навидались – из всяких там Франций-Голландий? Они как раз на запад и шли. А куда ж им еще, не на юг же? Хотя те греки шли как раз на юг. Помнишь, веселых? Песни пели…

– Вот то-то, – сказал Вася. – Веселые. Все угнанные, каких мы видели, были веселые по самое не могу. Как же иначе, если они домой шли? Тут запляшешь, как та гречанка белозубая… Я б на их месте не так плясал… а эта сидит скукожившись, как воробей под дождем, и настроение у нее, отсюда видно, самое грустное. Точно, немка. Убедил я тебя?

– Убедил… – проворчал Кузьмич. – Ты и мертвого убедишь…

– А то ж! А знаешь что? Хоть она сто лет не умывалась и не расчесывалась, сразу видно, что – красоточка. Как только братья-славяне такую пропустили? Ведь явно не первый день идет-бредет…

– Вася! – сказал я, подпустив в голос суровости (правда, признаюсь, деланой). – Есть строгий приказ Верховного…

– А я что, товарищ майор? – сделал невинно-простецкое лицо ординарец (он, стервец, отлично умел при нужде этаким Швейком прикидываться). – Я ничего, чисто теоретически рассуждаю, без всяких таких поползновений, запрещенных приказом Верховного главнокомандующего. Интересно просто, как она мимо наших ухарей прошла. А ухарей у нас хватает, и в каждый закоулок замполита с особистом не поставишь.

– Ох, Васька… – вздохнул я. – И как это я тебя полтора года терплю, ни одного взыскания не влепил за балабонистый язык…

– Так я ж солдат оченно даже справный, – чувствуя мое хорошее настроение, блеснул Васька великолепными зубами. – Язык у меня балабонистый, это вы верно подметили своим соколиным взором, но балабонит одно идеологически выдержанное, так что и не за что, если рассудить, на меня взыскания накладывать…

– А за то, что ты сейчас тут разводил? – вклинился Кузьмич.

– А что я разводил?

– Как это что? Пущал пропаганду и агитацию, да еще в присутствии старшего по званию и твоего командира: мол, есть еще у нас такие солдаты, что цинично пренебрегают приказом самого Верховного главнокомандующего. Хоть сейчас садись да особисту пиши…

Это они так дурачились, чуя мое хорошее настроение. На самом деле эта парочка давно уж была друзьями неразлейвода. И вот уж в чем я был совершенно уверен: в жизни ни один не станет стучать особисту ни друг на друга, ни, что уж там скрывать иные сложности тогдашней жизни, на меня самого. Ну, предположим, стучать на меня совершенно не за что, но, что греха таить, иные шоферы с ординарцами своих командиров освещали. Это, если подумать, не стукачество, а все равно неприятно, но уж в этой парочке я был уверен…

– Ага! – сказал вдруг Кузьмичч. – Ты, Васька, про ухарей говорил? Ну вот тебе и целых трое, всем прекрасно известные. И ведь прямиком к девке курс держат.

Я посмотрел в ту сторону. И точно, не просто прекрасно всем известные ухари – мои ухари, разведчики. Колька Ярчук по кличке Жиган и двое его, как он любил выражаться, «мушкетеров», разве что калибром поменьше, этакие верные оруженосцы. И курс они в самом деле держали прямиком на девушку.

Сложное у меня к нему было отношение. Потому что парнишка был не простой – из тех, кого одной краской ни за что не нарисуешь, тут сразу несколько понадобится, и неизвестно, которой больше, которой меньше…

Как бы вам его обрисовать… Во всем, что касается службы, – солдат безукоризненный, разведчик на своем месте. Парень смелый, лихой, отчаянный, в деле на него можно положиться, как на самого себя. Не подведет, не напортачит, горячки не напорет, на все руки мастер – и «языка» возьмет ювелирно, и с минно-подрывным делом знаком, и нож метает – залюбуешься. Орден и две медали, лычки старшего сержанта.

А вот дома, по нашу сторону линии фронта, когда разведке выпадает безделье, – другой человек. Тут и «разведпоиск» по личной инициативе в немецком винном погребе, и «реквизированные» гуся-порося – но ведь всегда так обставит, паршивец, что не уличишь на горячем и за руку не схватишь! Специально мародерствовать по брошенным сбежавшими немцами домам ни за что не полезет, но если попадется на глаза что-то ценное – мимо кармана не пронесет. И портсигар у него роскошный, серебряный с кучей золотых накладок, веса такого, что волка убить можно, и часы настоящие швейцарские, причем как они к нему попали, покрыто неизвестным мраком. Есть сильнейшие подозрения, что от языков – он однажды притащил полковника, настоящего барона с фамилией в две строки, еще парочка не простых за ним числилась. Но ни разу ни один «язык» не пожаловался, что у него что-то отобрали. Полковник, я так подозреваю, чисто из дворянской спеси – не зря ж он первым делом спросил, в каком звании тот русский солдат, что его взял. И когда узнал, что по немецким меркам Колька не более чем унтер, как-то сразу эту тему свернул. Негоже, должно быть, показалось барону с пригоршней «фон» «унд» и «цу» на простого унтера жаловаться, да еще младшему по званию (первый допрос с него снимал капитан Анжеров). А ведь курящий был полковник, анжеровские сигареты смолил, не чинясь…

Ну и бабник был фантастический. Сколько медсестричек и связисточек из-за него в подушку плакало… Но и тут, не пойман – не вор. И в Польше отметился, и с немками, хотя я свечку не держал, точно знаю, покуролесил. Причем, в противоположность иным, силу применять брезговал, выезжал за счет личного обаяния (обаятелен был, собака – хорош собой, усики фасонные, чубчик неуставной) да всяких гостинцев (мы на трофейных складах «на нужды действующей армии» немало интересного набирали, натащенного немцами со всей оккупированной Европы). Да и вообще, между нами… В Германии к концу войны мужиков была лютая нехватка, так что не стоит с ходу каждого солдата, кто с ними дело имел, в насильники зачислять – там самые разные коллизии случались.

– Окошко завесь, – приказал я Васе.

Сам задернул шторки своего окна – ага, там и шторки имелись, барские для себя машинки партайгеноссе оборудовали, тут тебе и раскладные столики, и ящик с отделениями для бутылок…

Вася оставил щелочку. Я тоже. И прекрасно видел, как эти клятые «мушкетеры» девушку обступили, как солирует, конечно же, Жиган, ей что-то говорит (слов с полсотни по-немецки он знал, но со своей спецификой – только те, что касались его профессии и амурных дел). Девица, как видно, была с гонором – притворялась, что смотрит сквозь них, а их тут нет вообще.

Тогда Федя Шалдыбин, один из «мушкетеров», достал из кармана галифе круг датской копченой колбасы (явно со склада в Лойбурге, который нам неделю назад достался целехоньким) и принялся плавными движениями водить им перед лицом девушки, а Жиган вкручивал ей что-то, помогая себе выразительными жестами, ничуть не похабными. Она все так же сидела, уже прямая, как натянутая струна, смотрела перед собой. С характером девушка – хоть я и видел со своего места, как она невольно слюну сглотнула: голод не тетка…

– Вася, – негромко сказал я. – Бери автомат и пошли. Только дверцу открывай тихонько, идем на цыпочках, чтоб не спугнуть…

Он обернулся ко мне чуточку удивленно, но, как справный солдат, получивший четкий приказ, взял «шмайсер» из держалок (были там такие) и тихонечко открыл дверцу, как и я. Мы направились к ним, стараясь ступать как можно тише, что было нетрудно на усыпанной толстым слоем побуревших еловых иголок земле.

Побуждения мои были несложными. Я вовсе не собирался становиться благородным рыцарем, спасающим принцессу от дракона. Если откровенно, мне плевать было, пойдет она с ними за колбасу или нет. Даже если и не пойдет, насиловать ее не будут, не в Жигановых это привычках, плюнут и уйдут.



Тут другое. Меня не на шутку разозлило, что Жиган впервые взялся откалывать свои номера при куче свидетелей и зрителей – раньше за ним такого не водилось, умел конспирироваться. Немцы-беженцы не в счет – кого бы их мнение интересовало? Но вокруг полно наших солдат и офицеров – и цепь часовых у леса, и расположившаяся возле своих отогнанных на обочину «студеров» пехота, и три автобуса медсанбата (несколько человек в белых халатах как раз смотрели в нашу сторону). И наконец – не далее чем в двадцати метрах отсюда – моя многим знакомая машина. Наконец Жигана знали в лицо очень многие. Так что это в первую очередь была неслабая плюха по моей репутации командира – а она у меня в дивизии была хорошая, и я ею дорожил, как любой на моем месте. Что это за командир, если в двух шагах от него, практически на его глазах – и глазах кучи другого военного народа – его подчиненные занимаются черт-те чем? Я хорошо представлял, какие разговоры могут пойти по дивизии – и уж конечно, не пролетят мимо комдива. Многие и так считают, что я слишком благодушно отношусь к Жигану, которого давно следовало бы примерно взгреть… Он, конечно, отличный разведчик, но в конце концов на нем не сошелся клином белый свет. Кому много дано, с того много и спросится… Дурной пример для молодежи, некоторые начинают ему подражать, считая, что таким и должен быть настоящий разведчик, а это в корне неправильно… Давно уже подобные разговорчики ползут. Иногда это от души, от стремления к порядку, а иногда… Скажем, страшно любит разносить эти разговорчики майор Тимошин – но мало кто знает: злобится он из-за того, что некая красавица-военфельдшер предпочла ему Жигана. Словом, своих сложностей тут масса…

Мои мотивы… Признаться, жалко ее не было. Не думайте, что мы были такие уж звери или напрочь очерствевшие душой. Тут другое. Мы ко многому относились, как бы удачнее подобрать слово, равнодушно. Вот представьте: я прошел Смоленщину, Белоруссию, Польшу и везде видел, что натворили немцы. Зверем после этого не станешь и мстить направо и налево женщинам, старикам и детям не начнешь – но некоторое равнодушие ко всему, что вокруг происходит, испытывать станешь. Вмешивались, когда видели, что готовится нечто уж запредельно гнусное. Ну, или идущее вразрез с моральными принципами отдельно взятого человека. Об этих аморальных принципах можно отдельную книгу записать – у многих они такие разные, самых разных вещей касаются… Ну, не будем отвлекаться…

Говоря по совести, лично моим моральным принципам это нисколечко и не противоречило – что эта смазливенькая фрейлейн сейчас прогуляется в лесок с тремя ухарями из разведки за круг хорошей датской копченой колбасы. А может, и не прогуляется – если все же окажется строптивой. Плюнут и уйдут – какой бы ни был Жиган прохвост и выжига, насиловать не в его вкусе, все знают. Плюнет и уйдет со своими.

Тут другое. Первый раз мне подвернулся случай приловить Жигана на горячем – и рассчитаться за все сразу, чтобы понял: неуловимых у нас нет. Заигрался Жиган, чувство меры потерял: на глазах такого множества народа, на глазах командира, средь бела дня… Не за то вора бьют, что украл, а за то, что попался. Вот так, если вкратце. Немцы – люди хозяйственные, и в городке у них наверняка найдется не один подвальчик, где можно оборудовать хорошую такую, качественную гауптвахту с замком снаружи. Где Жиган и прокукует печально неделю, а то и поболее, а с ним заодно его сопливые сподвижнички – чтобы раз и навсегда научились брать от жизни только хорошие примеры, а не сворачивать на кривую скользкую дорожку, которая свободно может и в штрафную роту привести. Ведь здесь главное зло – даже не Жигановы выходки, а то, что на него глядя, молодняк помаленьку проникался мыслью, что настоящий разведчик таким и должен быть.

Основания залить этой троице сала за шкуру у меня имелись железные. Был еще один приказ: и о запрете на отношения с теми немками, что соглашались добровольно. А было таких не так уж мало: из-за тотальной мобилизации, особенно в последние годы, мужчины в Германии стали, говоря по-современному, большим дефицитом. А женщина есть женщина. Вот представьте молодую вдовушку, у которой мужа убили на фронте даже не в последние годы войны, а в первые. И темперамент при ней, и всякие женские желания – ну, жизнь есть жизнь, что тут скажешь?

Вот только выявлять нарушения этого приказа было гораздо труднее того, расстрельного, сами понимаете. В каждую постель и в каждый угол не заглянешь, и патрулей посылать не станешь регулярно. Вот, скажем, стоит наш офицер на постое у молодой симпатичной немочки – и как ты тут узнаешь, что у них ночью происходит и происходит ли? А потому, скажу по совести, на нарушение этого приказа сплошь и рядом смотрели сквозь пальцы, и я в том числе.

Это ничего, что я так рассказываю, с постоянными отступлениями? А, так даже интереснее? Вот и ладушки. Когда еще подвернется случай обстоятельно поболтать с человеком молодого поколения, да еще не с журналистом – это с ними приходится… сугубо идеологически выдержанно.

Мы были уже совсем близко, но они нас не замечали – увлеклись, стервецы, конечно. Жиган уже развязывал на ней платок, но не грубо, не нагло – неторопливо, словно бы играючи, с шуточками-прибауточками – девушка их, конечно, не понимала, но не могла не чуять хваленым женским чутьем интонацию, весьма даже игривую. Так и сидела неподвижно, положив руки на колени, только большие серые глаза чуть потемнели – надо полагать, от бессильной злости.

Мы были уже шагах в пяти, когда что-то произошло.

Я так и не понял что. Только всю троицу буквально отбросило на пару шагов, словно сильным ударом тока или воздушной волной. Вот только неоткуда здесь было взяться току и уж тем более разрыву. Вокруг стояла прежняя тишина, если не считать мерного лязганья танковых гусениц, к которому уже настолько притерпелись, что перестали замечать. Девушка сидела неподвижно, в прежней позе, разве что платок ей наш ухарь успел развязать и накинуть на плечи. А эта блудливая троица так и стояла в чуточку нелепых позах, словно в детской игре «замри». Положительно, что-то должно было произойти, я не понимал что, но нутром чуял…

И вдруг Жиган сказал каким-то странным, словно бы даже не своим голосом, словно бы дрожащим:

– Все видели? В бога, душу, мать… Пошли-ка отсюда, ну ее, не люблю непоняток…

Все трое шустро развернулись… и узрели в непосредственной близости меня, то есть отца-командира. С оторопелым видом вытянулись в классической стойке «смирно», хотя, строго говоря, были не обязаны.

Я присмотрелся. Ошибиться я не мог: в глазах у Жигана плескался страх, еще более сильный у двух других. И уж никак он не мог быть вызван лицезрением моей скромной персоны – совершенно не с чего, не собирался же я их на ближайших деревьях вешать, такие штучки в армии с незапамятных времен не в ходу. Я даже и не представлял, что в данных конкретных условиях могло всерьез испугать Жигана, не боявшегося ни глубоких рейдов в немецкий тыл, ни той жутковатой, прямо скажем, рукопашной с пьяными нибелунгами из ваффен СС, которых было чуть ли не вдвое больше… да не боялся он ни бога, ни черта, ни лихого человека, как говаривали в старые времена в нашей деревне. И тем не менее только что произошло что-то, всерьез нашего ухаря и уж тем более его «оруженосцев» напугавшее. Полное впечатление: разреши я им, они бы отсюда бегом припустили, особенно молодые…

Я посмотрел на девушку. Она сидела в прежней позе, с тем же безучастным лицом, и не было в ней ничего, способного так напугать не то что бравых разведчиков, но и юного пионера. Но как тогда объяснить то, что я только что наблюдал своими глазами?

Ладно. Пора было что-то сказать, а не продолжать немую сцену из «Ревизора».

– Ну что, Жиган? – сказал я с недоброй ухмылочкой. – Красоток деликатесами потчуешь?

Судя по лицу, понемногу принимавшему прежнее выражение, он совсем оклемался (а вот на девушку все же раз оглянулся украдкой). И сказал со своей почти обычной развальцой, которую всегда, стервец, держал в неких границах:

– Да мы что, товарищ майор? Мы ничего… Видим, девушка голодная, подкормить хотели немножко…

– И платок снять успели, – добавил я ему в тон. – Благодетели… Что ж вы вон его не покормили?

И я кивнул на немца в потертом военном мундире без погон, вместе с тремя пожилыми женщинами сидевшего возле костерка, на котором в немецком солдатском котелке кипело какое-то скудное варево. Немцу лет сорок, но сразу видно, что отвоевался: левая штанина пустая до колена, а рядом лежат два костыля. Отвоевался прочно, ни одного фельджандарма уже не заинтересует…

– Да пошел он к бабке в пазуху! – сказал Жиган уже своим обычным голосом. – Он с нами воевал, а мы его колбаской потчевать? Уж девчонка-то точно с нами не воевала…

– А почему ты решил, что с нами? – усмехнулся я. – А может, с союзниками?

– А чего ж он тогда с востока на запад драпает? – фыркнул Жиган. – И морду прячет характерно так. Посмотрите, товарищ майор – у него на кителе дырки явно от наград, и с полдюжины. А на правом рукаве – видите? – два прямоугольных шеврона сорваны. И как раз такого размера у немцев дают за подбитый танк. Тот еще экземпляр, попался бы он мне на двух ногах…

Вот теперь это был совершенно прежний Жиган – зоркий, наблюдательный, хваткий. Что бы там ни случилось, мне пока непонятное, оклемался совершенно – но двое его молодых «воспитанников» все еще поеживались, хотя было совсем не зябко. Девушка сидела безучастно, но у меня почему-то осталось впечатление, что она прислушивается к нашей беседе.

Пора было с ними что-то делать, вот только что?

– Так что же, Жиган? – сказал я. – Приказ забыл? О недопущении связей с немками, пусть даже по доброму согласию и с собственноручно написанными ими расписками?

– Да какая там связь? – запротестовал он, невинно выкатив глаза с видом облыжно обвиненного в людоедстве учителя ботаники. – Колбасой хотели угостить и все, наверняка ж голодная, вон, даже щеки подвело, хоть и фасон держит. А платок… Ну, то чистое баловство, как на гражданке с девчонками на вечеринках. Не юбку ж снимали в конце-то концов, это уж точно было бы вопиющее нарушение приказа, и к бабке не ходи…

И смотрел на меня совершенно как прежде – с хорошо скрытым нахальным: «Ну что ты мне сделаешь, орлу разведки бравому?», о котором оба мы прекрасно знали.

А ведь я мог, ох как мог…

В штрафную роту мне его не дал бы закатать штаб дивизии – кадр ценный, а прегрешения все же не настолько велики. А вот обеспечить ему пару недель роскошной гауптвахты в добротном, сложенном на века немецком подвале мне вполне по силам. Вот такое решение в штабе только одобрят, кто-то там говорил, что он, если подумать, на «губу» странствует гораздо реже, чем следовало бы.

Так что процедура предстояла несложная, знакомая и рутинная. Объявить этой троице две недели гауптвахты, приказать снять ремни, коих арестованным не полагается, потом Тычко отведет их в расположение батальона, выделит парочку конвойных, запихнут в кузов любой ближайшей машины – а уж в городке тот же Тычко разместит их со всеми удобствами. Уж он-то постарается – между ним и Колькой давно уже черная кошка пробежала, жаль, причины мне неизвестны…

И тут моя светлая идея погасла, как курок под сапогом…

Диспозиция на ближайшее время известна точно. Наступать в ближайшие дней десять мы не будем – и потому, что третий полк не закончил прием и обучение, пусть наскоро, пополнения, и потому (что важнее), немец сумел от нас оторваться. Где он теперь, какие у него силы, укрепляется ли он или намерен отступать дальше, точно неизвестно. Самолет авиаразведки успел передать, что он вроде бы задержался километрах в полутора от той линии, где укреплялись два наши полка и должны были встать те танки, что продолжали катить по мосту. Успел еще передать, что атакован четверкой «вертучих» (этих чертовых реактивных «мессеров»), потом замолчал и не вернулся. Другого нам пока не выделили. Господство в воздухе? Имело место, конечно, но оно никогда не размазано равномерно, как масло по бутерброду – где-то густо, а где-то пусто. Вот и на нашем участке было пустовато, почему «вертучие» иногда и шкодили, удирая безнаказанно.

Вывод ясен: в ближайшее же время мне прикажут отправить разведгруппу, чтобы узнать о немцах все, что только возможно. А разведчиков у меня всего пять. В таких условиях никто не позволит мариновать на «губе» столь ценного кадра, как Колька Жиган, да и те двое уже не зеленые. Позвонит кто-нибудь из штаба дивизии, матернется и скажет:

– Да выпусти ты их к чертовой матери, раз такая надобность… Выпадет время поспокойнее – досидят…

Случалось уже подобное. И будет Жиган, хотя ничем этого не покажет, иметь надо мной некое моральное превосходство – все же оказался незаменимым, ага, утер нос майору, прицепившемуся из-за сущего пустяка. Неприятно, особенно если учесть, что командовать я над ними поставлен без году неделя…

Что вы говорите? Почему разведчиков только пять, когда у меня под командой целый разведбат? Это вас, как многих, сходство названий сбивает. На самом деле все обстоит чуточку иначе. Я чуть погодя разницу объясню, как раз будет подходящее время, а пока не хочу сбиваться с темпа, мы еще на этом берегу реки…

Поэтому посмотрел я на них недобро и рявкнул:

– Шагом марш в расположение части!

И знаете что? Полное впечатление, что приказ они выполнили с превеликой охотой, скорым шагом припустили – только Жиган оглянулся на девушку с совершенно непонятным выражением лица, но уже без страха, это точно.

А я остался. Не люблю оставлять за спиной нерешенных загадок, когда они касаются лично меня, – а так сейчас и обстояло, разведчики-то были мои. Отчего их от девчонки вдруг отшвырнуло, словно взрывом? Откуда этот страх в глазах бесстрашного Кольки-Жигана, да и остальных двух, тоже, безусловно, не трусохвостиков?

– Ты походи тут… осмотрись, – сказал я Васе и направился к девушке.

Совершенно не представлял, с чего начать. И ничем тут мое знание немецкого не поможет. Ну, предположим, спрошу я в лоб: «Не скажете ли, фрейлейн, что могло так напугать только что лихих парней, которые на моей памяти ни бога, ни черта не боялись?» А она пожмет плечиками и ответит что-нибудь вроде: «Откуда я знаю, герр офицер?» И всё. Тупик, в Смерш с таким идти – в лицо на смех не поднимут, но за спиной точно посмеются, пожмут плечами: «Всегда вроде умел закусывать грамотно… Что это на него вдруг накатило?»

Одно оставалось: двигаться, куда кривая вывезет. Благо времени хватало: танки шли и шли, и конца им не видно было. Так что я сидел и откровенно разглядывал ее (чего она словно бы и не замечала.) Ясно, что несколько дней не умывалась, да и освобожденные из-под платка трудами Жигана белокурые волосы до плеч не только не мыла, но и давненько не расчесывала. Но все равно видно, что красивая, по-настоящему красивая. Лицо тонкое, нет в нем той тяжеловесности, что свойственна иным, даже красивым, немецким девушкам, а вот щеки чуточку впавшие, явно от недоедания, тут Жиган был кругом прав. Ну да, откуда беженцам, где бы дело ни происходило, упитанными выглядеть… Больше всего она походила на умненькую студентку – хватает таких и среди красивых.

Так ничего толком и не придумав, я достал сигареты. Табачок был хороший, «дважды трофейный», французский – там, в Лойбурге, первые, кто оказался на складе, набили вещмешки не только продуктами, но и этими черно-синими пачками с белым силуэтом танцующей женщины и непонятным названием «Гитанес». Война. Позаимствовать еду и табачок на отбитом у противника складе мародерством не считается.

Вот тут она повернулась ко мне и попросила вежливо-робко:

– Вы не дадите и мне сигарету? – и добавила, словно извиняясь: – На войне многие женщины привыкают курить…

Я это и сам знал, поэтому ничуточки такой просьбе не удивился. Удивило как раз другое: это было произнесено по-русски. Конечно, не вполне правильно – русский ей определенно не родной, но и не так уж коряво, вполне даже грамотно.

(Очень уж много времени прошло, и я, конечно, не помню уже, как она произносила те или иные слова, а потому простоты ради буду передавать ее русскую речь правильным языком).

Вот это тоже было интересно. Очень интересно. Потому что наталкивало на определенные версии…

Я подал ей сигарету, поднес зажигалку. Она поблагодарила опять-таки по-русски:

– Спасибо, господин офицер, – и умело затянулась. – Вы ведь офицер, верно? Я слышала, как солдаты вас назвали майором…

– Майор, – кивнул я. – Не беспокойтесь, они больше не вернутся.

– Придут другие, – отрешенно сказала она, глядя куда-то вдаль. – Я уже столько всякого насмотрелась… Три дня назад я шла с другой группой, остановились отдохнуть в каком-то маленьком городке… Средь бела дня подъехали ваши солдаты на грузовике, забрали четырех женщин помоложе и покрасивее – одна сидела рядом со мной, мы успели познакомиться, – втолкнули в кузов, увезли, и больше мы их не видели…



«Интересно, почему же они тебя не прихватили, красоточку, несмотря на немытую мордашку? – подумал я рефлекторно. – Ту женщину, что сидела с тобой рядом, сгребли, а тебя вот не тронули». Странностей за девушкой прибавляется…

Она продолжала все так же отрешенно-печально:

– Женщина на войне – всегда военный трофей. Так было во все времена и, наверное, еще долго будет. Мой отец – военный, капитан, у него была большая библиотека, и я прочитала много книг про войны, самые разные…

– И где сейчас ваш отец?

– Не знаю, – сказала она. – Он служил во Франции, писем давно не было… но я знаю, что он жив! – воскликнула она, на миг став другим человеком – щеки раскраснелись, глаза блестят. И тут же стала прежней, понурой, вялой. – Я не знаю, где он, а он не знает, где я… Это тоже война…

Видимо, ей вдруг захотелось выговориться – накатывает порой на человека такое состояние. Я терпеливо молчал, но и она замолчала. Тогда я осторожно сказал:

– Вообще-то у нас есть строгий приказ, запрещающий такие вещи…

– Господи! – бледно улыбнулась она. – Вы же офицер, судя по наградам, давно воюете… Вам ли не знать, на что способны иные солдаты вдали от глаз начальства… Отец мне кое-что рассказывал – там, правда, шла речь о гораздо более безобидных вещах, и все случаи были смешные… – Она пытливо глянула на меня большими серыми глазами (между прочим, умными). – Что вы еще можете сказать? Что их можно понять, этих солдат? Что наши солдаты у вас порой вели себя не лучше? Я знаю, слышала немножко. Да что там далеко ходить? Вон, видите одноногого у костерка? Он часто орет: «Идиоты, нужно поскорее уходить к американцам! Если русские устроят здесь хотя бы половину того, что мы у них натворили, здесь сто лет трава расти не будет!» И на сумасшедшего вроде не похож… Я вас ни в чем не обвиняю и не обличаю, господин майор. И ничему не ужасаюсь. Сначала верх берут одни и творят, что хотят, потом другие, поднакопив силы, одолевают и начинают мстить. Война всегда была такой… Я просто не думала, что когда-нибудь это коснется и меня…

Я понял ее взгляд и подал ей вторую сигарету, поднес огоньку. Она глубоко затянулась, не кашлянув – а французский табачок был крепкий, – выпустила дым, пытливо глянула мне в лицо и как-то безучастно спросила:

– Вы меня теперь расстреляете, да?

– Это за что вдруг? – удивился я.

– Я много слышала, что вы расстреливаете семьи офицеров, – сказала она без малейшего страха в голосе. – Тех, кому очень уж повезет, отправляете в Си– бирь…

– Нужны вы нам в Сибири, нам там и без вас хорошо… – проворчал я. – Сама-то видела хоть раз?

– Нет, но много говорят…

Я мог бы сказать ей, что это немцы летом сорок первого расстреливали семьи наших офицеров и в Прибалтике, и в Бресте, и в других местах. Сдержался. Последнее дело, каким мне хотелось бы заниматься, – вести пропаганду среди немецких беженцев с разъяснением нашей политики. Я просто спросил:

– Интересно, ты честному слову вражеского офицера поверишь?

– Если честно, не знаю, – призналась она. – Дело совершенно не в том, что вы красный русский, просто вы вражеский офицер. Отец, правда, говорил, что настоящий офицер не лжет, иногда дает честное слово противнику…

– Правильно говорил, – сказал я. – Да и какой ты мне противник… Вот тебе честное слово: не собираемся мы мстить, вырезать кого-то подряд и все такое прочее. Знаешь, что сказал товарищ Сталин? «Гитлеры приходят и уходят, а немецкий народ остается». Из этого и будем исходить.

Она долго смотрела мне в лицо – и в конце концов ледок в серых глазищах явственно подрастаял. Сказала наконец:

– Мне кажется, я вам верю…

– Поскучнела что-то ваша пропаганда. Вот в Семилетнюю войну обстояло гораздо красочнее. Волной шли сказки, что русские казаки детей живьем едят, да и взрослыми при случае не пренебрегают, если они упитанные. И это были не обывательские сплетни, а официальная государственная пропаганда: красочные листовки печатали со звероподобными клыкастыми казаками. Я видел в музее. А казаки, представь себе, никого не съели и даже не надкусили. Вот водку пили очень даже старательно, скрывать не буду… – И я спросил с неподдельным любопытством: – Знаешь, что мне по-настоящему интересно? Ты была уверена, что мы расстреливаем семьи офицеров, и сама сказала, что отец у тебя офицер. Я тебя за язык не тянул, не допрашивал. Это как понимать?

– Не могу толком объяснить, – сказала она тоскливо. – Может, мне показалось: если вы узнаете, что я дочь офицера, все кончится, весь этот ужас. Отец рассказывал, что скорость пули быстрее скорости звука, и своего выстрела человек не слышит…

– Что, так не хочется жить? – спросил я серьезно.

– Сама не знаю, – ответила она так же серьезно и поежилась. – Германия превратилась в какой-то ужас. Немцы вешают немцев без всякого суда… Я столько повешенных видела… Если бы их вешали ваши, зачем им вешать на грудь таблички на немецком вроде: «Я изменил Великому рейху»?

– Молодец, – сказал я. – Умеешь рассуждать логично.

– У меня по логике всегда были хорошие отметки… Знаете, в Драйземюлле меня хотели изнасиловать четверо солдат… немецких. В мятых, запачканных мундирах, пьяные… У них у всех были награды, и не одна! Они знали, что я немка, и все равно пытались утащить в подворотню…

– Я так полагаю, обошлось?

Она вновь зябко поежилась:

– Обошлось… Очередным ужасом. Мимо как раз ехали фельджандармы на двух мотоциклах. Видимо, все поняли и остановились. Они тех четверых ни о чем не спрашивали. Велели мне отойти в сторону, пулеметчик в коляске проворчал: «На всех веревок не хватит…» – и уложил всех четверых одной очередью. Перед тем как уехать, один мне крикнул: «Сиди дома, дуреха! Нашла время по улицам болтаться!» А какой у меня мог быть дом в Драйземюлле? И в Кольберге-то от нашего дома остались одни руины, я еще и поэтому ушла. Да и самого Кольберга не осталось. Город…

– Я знаю, – прервал я. – Понимаешь, вышло так, что наша дивизия без боев проходила и через ваш Кольберг, так что я видел, что от него осталось – один дом из сотни…

– Да, именно так, – сказала она. – Можете не отводить глаза, господин майор. Это были не ваши самолеты. Мне потом рассказали, что иногда самолеты носились совсем низко, и многие видели на крыльях белые звезды, американские. За последнее время многие научились безошибочно определять опознавательные знаки вражеских самолетов…

Я и не думал отводить глаза – сам знал, что Кольберг бомбили американцы.

– «Рассказали»… – повторил я одно из ее слов. – Значит, во время бомбежки тебя в городе не было?

Она улыбнулась бледно-бледно:

– Если бы я там тогда была, скорее всего, меня сейчас здесь не было бы, вообще не было… Я была еще в институте. Только ваши войска были уже близко, ректор собрал студентов и сообщил, что институт закрывается и все могут отправляться по домам. Многим, правда, ехать было уже некуда – их города остались за обеими линиями фронта. Но Кольберг был свободен. В самом деле, институт просто закрыли, даже не стали эвакуировать. А ведь там была богатейшая библиотека, в том числе и русский отдел… Мне только через двое суток удалось попасть на поезд. Он остановился примерно в километре от вокзала – дальше рельсы были искорежены, и не было ни вокзала, ни Кольберга. Мама, я точно узнала, во время налета оставалась дома, так что… Признаться по совести, мы с ней много лет были… не в самых лучших отношениях, но мать есть мать… Вам, господин майор, случайно не приходилось переживать чего-то подобного?

– Бог миловал, – сказал я. – Я из Сибири, все родственники там, а до Сибири война не дошла. Если прикинуть, тысячи на четыре километров.

– Счастливые люди у вас в Сибири… – И у нее вырвалось с неостывшим удивлением: – Нет, ну зачем они так?

– Кто?

– Американцы. Зачем нужно было превращать Кольберг в щебенку? У нас не было ни военных заводов, ни военных объектов, вообще не было заводов, только мелкие мастерские, опять-таки к армии не имевшие никакого отношения. Ведь ни о какой мести и речи быть не может. Я согласна: у вас, у русских, есть основания для мести, и у англичан с французами, но американцы… На них ни одна наша бомба не упала. Ну, правда, наши подлодки топили и их корабли, но не такое уж несметное множество, чтобы прийти в дикую ярость и сносить до основания совершенно мирные городки… Зачем?

– Война… – ответил я.

Вот об этом – о мнимой «дикой ярости» – я мог бы ей кое-что порассказать, но тема была из тех, какую далеко не со всяким своим обсуждают, а уж тем более говорить о таком с немкой…

Давненько уж среди офицеров – причем большей частью не простых строевиков – ходили с оглядочкой разговоры, что наши доблестные союзнички, если называть вещи своими именами, ведут себя довольно непорядочно (а кое-кто употреблял и более крепкие выражения). Тенденции подметили давно: очень уж они увлекались бомбежкой тех городов, что должны были отойти в нашу зону оккупации. В том числе и совершенно мирных, вроде ее Кольберга. Ну а уж тем, где были какие-то серьезные заводы, причем необязательно военные, тоже доставалось качественно. И не только заводы… Вы ведь знаете, как это было с Дрезденом? Настоящий город-музей, масса старинных зданий, если там и были военные объекты, то сущий мизер. Американцы с англичанами разнесли его именно что в щебенку, угробили тысяч тридцать мирного населения, а кое-кто считает, что и побольше. Дрезден как раз должен был отойти в нашу зону. Не верили мы уже тогда (из допущенных к кое-каким секретам) в такие случайности…

И наоборот. Много об этом стали писать только через несколько лет после войны, когда союзники стали заклятыми, но до нас и тогда доходила кое-какая информация о том, что союзная авиация очень даже бережно относится к тем заводам, в которые еще до войны союзнички вкладывали свои капиталы (правда, только к тем, что должны были отойти в их зоны оккупации). А делали там самые разные штуки… Еще в Польше Сережа Чугунцов из дивизионного Смерша (конечно, не в полный голос и не на публике) доходчиво объяснил насчет некоторых трофейных грузовиков, что это классические американские «Форды», разве что надписи повсюду немецкие. Между прочим, немцы их до самого капута клепали по американским технологиям и рабочим чертежам на заводах, построенных с участием американских капиталов.

Вот и подумайте сами: стоило ли говорить с немкой о том, о чем из своих-то знал, может, один из тысячи? То-то и оно…

– Ну вот… – продолжала девушка. – Что мне было делать в Кольберге? Ваши войска были уже совсем близко, никакой помощи пострадавшим от бомбардировки власти уже не оказывали, прошел слух, что вы с ходу расстреливаете семьи офицеров… а кое-кто говорил, и членов партии, и чиновников. Да чего только не говорили… Вот я и ушла, – она показала взглядом на чемодан, – с тем чемоданчиком, с которым приехала из института, – пара платьев, пара туфель, пара книг, кое-какое белье… Ничего ведь больше не было.

– И что, десять дней пешком?

– А кто бы меня вез и на чем? Хорошо еще, были колечки-серьги-брошки, так что удавалось выменивать еду. А четыре дня назад нас обогнали ваши танки и солдаты на грузовиках…

– И куда же направляешься? – поинтересовался я с живым интересом. – Должна же быть какая-то конкретная цель? Ты выглядишь слишком умной девушкой, чтобы брести в никуда…

– Я хотела дойти до Каллерведера. У меня там единственная родственница в Германии, тетя Минна. У нас с ней всегда были прекрасные отношения, гораздо лучше, чем с матерью…

– Каллерведер – это где?

– Километрах в пятидесяти от французской границы.

Я присвистнул:

– Дела… А тебе не приходило в голову, что это насквозь безнадежное предприятие? Загвоздка не в том, что там давно союзники – они уже продвинулись по Германии гораздо дальше, чем на пятьдесят километров. Как ты перейдешь две линии фронта? Это нереально. Погибнешь. Даже одного шанса из тысячи нет. Неужели не понимаешь?

– Теперь понимаю, – сказала она, глядя в сторону. – Хватило времени все обдумать. Но тогда… Что мне оставалось делать – сидеть на развалинах дома посреди Кольберга? Не видя никакой возможности как-то устроиться и прокормиться?

Она говорила охотно – конечно, хотелось выговориться. Среди беженцев как-то не принято вести долгие задушевные беседы, каждый погружен в собственное горе и к болтовне не склонен…

– Знаете что, господин майор? Я себя прямо-таки презираю, но… Был момент, когда я всерьез раздумывала, не согласиться ли на… предложение ваших солдат. По крайней мере, они ничуть не походили на тех насильников, с грузовиком. И вряд ли обращались бы со мной грубо. Они обсуждали, как со мной поступят, и не подозревали, что я каждое слово понимаю… Собирались взять меня в свой автобус. Вот именно, у них был не грузовик, а свой автобус. Это какое-то привилегированное подразделение, не простая пехота, да?

– Что-то вроде того.

– Мне пришлось бы иметь дело только с ними тремя, а это все же легче, чем солдатская очередь… Кормили бы, заботились… Позорно, конечно, для благовоспитанной немецкой девушки из хорошего дома, но на войне оборачивается по-всякому… В конце концов я отказалась, гордость взыграла, но какое-то время раздумывала всерьез… – Она легонько передерну– лась.

Все правильно, подумал я. То есть все сходится. Пятерка разведчиков вольготно ехала в «дважды трофейном» французском автобусе. Их командир, лейтенант Мазуров, сам ни за что не стал бы участвовать в таких забавах, не тот парень, но и препятствовать не стал бы, видя, что все происходит по согласию. Позволял он Кольке маленькие вольности, что уж там, вот и теперь мог отстраниться. И сержант Бейситов участвовать не стал бы, но и не полез бы мешать – у них там в группе свои отношения. Ну а как ее «залегендировать», хитрец Колька придумал бы, особенно если узнал бы, что она знает русский – мол, и не немка это вовсе, а наша, советская, угнанная в Германию. Русский ей не родной? Так она и не русская, а скажем, гуцулочка, или молдаванка, или из Прибалтики, одним словом, из каких-нибудь националов, которые русским владеют далеко не в совершенстве. Зная Жигана, я не сомневался: что-нибудь такое он и придумал бы, как нельзя лучше подходящее к окружающей обстановке…

Потом я подумал о другом: «отказалась», сказала она. Чертовски интересно как? И что я, собственно говоря, видел? Что это за отказ такой хитрый – без всяких световых и звуковых эффектов, без единого ее словечка, но всех троих как порывом ветра отбросило? Ох, что-то тут крепенько не так, не по-обыденному, можно так выразиться…

– Я крепко упала в ваших глазах, господин майор? – спросила она с вымученной улыбкой. – После того, как вы узнали, что я всерьез раздумывала, не стать ли солдатской шлюхой в обозе?

Она смотрела напряженно, как будто и в самом деле ее всерьез заботило мое мнение о ней.

– Ни в малейшей степени, – сказал я. – Голод – паршивая штука, иногда на что только человека не толкает… Может, читала «Голод» Гамсуна?

– Читала. Значит, и вы… русские офицеры читают такие книги? Я имею в виду, серьезную беллетристику?

– Да вот представь себе. Интересно, ты, как многие у вас, полагала, что русская культура сводится к гармошке и водке из самовара? Выдам тебе страшную тайну: русские никогда не пьют из самовара водку, только чай. Не буду врать, что все у нас поголовно завзятые книгочеи, но русский офицер с серьезной книгой в руках – не столь уж и уникальное зрелище.

– Я совсем не это имела в виду, – сказала она. – Дело не в том, что вы русский, а в том, что вы – офицер. Я давно убедилась, в том числе на примере собственного отца: немецкие офицеры серьезную беллетристику как-то не читают. Ну, разве только те, кто получил гуманитарное образование или происходит из штатских семей, где с детства привыкли любить и уважать серьезную книгу. Другое дело – книги по военному делу и военной истории, мемуары военных. Правда, и их далеко не все наши офицеры читают…

Она помолчала и продолжала:

– Только не подумайте, господин майор, что я пытаюсь к вам подольститься, я говорю чистую правду. Мой отец – вовсе не нацист, он обычный пехотинец. Вообще, партия в армии всегда была непопулярна, как и политика вообще. Я скажу больше: отец крепко недолюбливает Гитлера и наци, он очень уважает Бисмарка, предостерегавшего немцев от войны с Россией. Вы не верите?

– Отчего же? – сказал я. – Вполне верю. Потому что три раза приходилось беседовать с вашими пленными офицерами, державшимися тех же взглядов, что твой отец. Гитлера и нацистов они не любили, а то и всерьез презирали, очень уважали Бисмарка, завещавшего немцам никогда не воевать с Россией. И тем не менее исправно воевали, судя по наградам, неплохо, в воздух не стреляли и в плен не сдавались. Говорили как один, что для немца есть два священных слова: «присяга» и «приказ». Один сказал мне: он с самого начала верил, что война с нами кончится для Германии страшной катастрофой, но все равно воевал – есть два священных слова… Другой рассуждал еще интереснее. Временами, говорил он, меня просто тошнит от этого австрийского фигляра и его банды, но, с другой стороны, они подняли Германию с колен, вытащили из величайшего унижения, и это тоже надо принимать в расчет. Так что верю тебе насчет твоего отца, верю…

Я решил перевести разговор в другое русло. Времени на безделье хватало, а на войне не так уж часто выпадает случай поболтать об отвлеченных вещах с красивой девушкой. Но у меня с некоторых пор зародились определенные подозрения, и их следовало проверить. Поэтому я тоном чуточку посуше спросил:

– У тебя есть документы?

– Конечно. – Она глянула чуть удивленно. – Все необходимые. Они были со мной в институте и все уцелели. Только школьные погибли вместе с домом…

– Могу я их посмотреть?

Она улыбнулась той самой своей бледной улыбкой, к которой я уже стал привыкать:

– Вы деликатный человек, господин майор. Не требуете властно предъявить документы, а вежливо интересуетесь, не можете ли вы их посмотреть… Но если я откажу, вы ведь все равно потребуете?

– Боюсь, что да.

– Значит, вы – русский фельджандарм? Отец говорил, в любой армии они есть, только называются по-разному. Наверняка и у вас…

– Конечно, есть и у нас что-то наподобие фельджандармов, – сказал я. – Только я к ним никакого отношения не имею. Просто… Видишь ли, мой батальон – не обычная пехотная часть, а, скажем так, гораздо более интересная. Все подробности – военная тайна, ты, как дочь офицера, такие вещи должна понимать. Так вот… На военном языке ты сейчас именуешься «неизвестное гражданское лицо, оказавшееся в расположении воинской части». Никакие репрессии таким лицам не грозят, но документы у них проверяют обязательно. У тебя их рано или поздно проверил бы какой-нибудь офицер или патрульный. И у них у всех тоже, – я показал большим пальцем за спину на табор беженцев. – И добавил магические для всякого немца слова: – Таков строгий порядок, все по уставам…

Похоже, и на нее эта военная магия подействовала должным образом: ничего больше не сказала, расстегнула пальто, достала из левого внутреннего кармана коричневый дерматиновый бумажник и спокойно протянула мне.

Соврал я ей, конечно, безбожно. Кого эти беженцы интересовали настолько, чтобы проверять у них документы? Сидят себе кучкой перепуганных зайчишек, подозрительных среди них не видно, и пусть сидят, жалко, что ли? Благо немецкие фельджандармы за наших проделали большую работу, выхватывая всех мужчин определенного возраста, резко уменьшив число подозрительных для нас лиц.

Здесь другое… Во всевозможных разноплеменных военных формированиях, созданных немцами из изменников Родины – а также не состарившихся еще белогвардейцев, – не так уж и мало служило женщин. Никто из них оружия в руках не держал, но все равно с точки зрения закона они считались изменниками Родины и, так сказать, безусловно подлежали. Власовцы, РОНА – знаете, кто это? Ну вот, не надо объяснять – украинские, эстонские и латышские эсэсовцы, кавказцы, калмыки и прочие, всякой твари по паре.

Специально за ними не охотились, но ориентировки на них начали поступать сразу, едва мы вошли в Германию. Так вот, весной сорок пятого, когда от «тысячелетнего рейха» осталась неширокая полоса, уже не во всю длину Германии, к тому же вся эта сволочь всерьез озаботилась, как бы сбежать на запад, к союзникам, потому что на востоке им ничего хорошего не светило.

(Забегая вперед, скажу: рано губья раскатали. Когда война кончилась, оказалось, что союзники не выдают только прибалтов и украинцев, а прочих отправляют к нам толпами – ну, за исключением тех, в ком их разведки видели ценные для себя кадры.)

Мужчинам «сорваться в побег» было не в пример тяжелее: «полумесяцы»[1] гребли всех подряд. А иногда с ними стояли и патрули власовцев и прочей сволочи. Женщинам было гораздо легче, ими же практически не интересовались. Раздобыть цивильную одежонку было нетрудно, как и замешаться в толпу беженцев. Сыпались они по случайности, всегда по двум причинам: во-первых, у них не имелось документов гражданок рейха, а те, что имелись, следовало перед бегством как раз изничтожить. Во-вторых, большинство из них (разве что иные немецкие овчарки из Прибалтики) немецкого не знали совершенно. И случалось не раз, что беженцы, обнаружив такую, что в ихней ридной мове ни в зуб ногой, от себя ее прогоняли от греха подальше. Уже смекнули, что к чему, и боялись, что русские, заловив среди них «свою», и их всех безжалостно перестреляют. Так-то люди наши с особыми обязанностями уже знали: если беженцы от себя гонят какую-нибудь бабу, надо ее немедленно брать за шкирку – и осечек практически не было.

Вот и эта красоточка мне показалась подозрительной в первую очередь из-за хорошего знания русского. Что до ее немецкого – на нем она говорила безусловно лучше меня, но я не настолько хорошо знал язык, чтобы определить вот так, здесь, родной ей немецкий или все же нет. Следовало допускать, что это прибалтийская эсэсовка, а значит, «безусловно подлежащая», и уж красота тут не выручит. Да и не только прибалтийские могли хорошо знать немецкий. На войне иногда лучше перебдеть, чем недобдеть. Прекрасно я помнил, как два месяца назад один сержант из моего батальона потрепал по голове щенка лет четырнадцати, дал ему печенье и беспечно прошел мимо, а щенок выхватил пистолет и в затылок ему пальнул…

Так, что мы имеем? Гражданский паспорт рейха – навидались уже. Опа! Фотокарточка безусловно ее. И зовут ее Линда Белов. Написано по всем правилам немецкой грамматики – Beloff. Отец – Губерт Белов, мать – Лизелотта Белов, но немецкие имена еще ни о чем не говорят. Девятнадцать лет и три месяца, место рождения – Таллин. Тоже интересно, весьма.

– Ты что, из русских эмигрантов? – спросил я.

– Нет, – сказала она без малейшего волнения или тревоги. – Я немка, и родители немцы. Просто наши далекие предки были славянами.

Убедительное объяснение, если нет противоречащих тому данных, а их пока что нет. Действительно, в стародавние времена изрядная часть нынешней Германии была славянскими землями. Это уж потом пришли немцы. Славян они не вырезали поголовно, как поступили, скажем, с пруссами, – но поголовно онемечили, так что она с полным на то основанием могла называть себя немкой. Причем у некоторых славянские фамилии так и сохранились. У немцев был даже генерал фон Белов, одно время служивший не где-нибудь – адъютантом Гитлера. И уж хрен он себя чувствовал славянином. А захватом Норвегии командовал генерал Фалькенхорст, «в девичестве» Ястржембский – из давным-давно онемеченных поляков, правда, фамилию на немецкий уже при Гитлере перевел.

– А как вышло, что ты родилась в Таллине? – спросил я.

– Отец служил там при какой-то военной миссии. Три года, еще унтер-офицером. Вот и родилась. Только отца оттуда перевели в Германию, когда мне было полтора года, так что Таллина я совершенно не помню…

Это тоже было произнесено без малейшего волнения или тревоги – и тоже было достаточно убедительным объяснением. Что у нас еще? Членский билет Союза немецких девушек – женский гитлерюгенд, ага. Ни при какой погоде не компрматериал – и в мужской, и в женский гитлерюгенд «истинных арийцев и ариек» зачисляли в обязательном порядке, поголовно. Разница только в том, что парней по достижении призывного возраста гребли в армию, а девушки в своем Союзе состояли с десяти лет и до двадцати одного года.

Матрикул, как у немцев назывался студенческий билет. Та-ак… Тоже довольно интересно. Случилось так, что я многое знал про «Институт иностранных языков Шпайтена». Проходили мы через Шпайтен перед Кольбергом. Он-то от бомбардировок почти не пострадал, и я по приказу комдива выделял два взвода для содействия ребятам из Смерша, которых и этот институт интересовал.

Любопытное учебное заведение было, знаете ли. Примерно две тысячи студентов, причем четверть – парни, за способности к языкам не попавшие под тотальную мобилизацию вплоть до самого последнего времени, когда (здесь Линда говорила чистую правду) институт не стали эвакуировать, а студентов, называя вещи своими именами, просто-напросто бросили вместе с институтом, предоставив им устраиваться как знают.

Языков там изучали с дюжину: русский, белорусский, украинский, сербский, еще несколько тех стран, что были рейхом оккупированы, а еще английский и испанский. Это – с прицелом на дальнюю перспективу (сам институт создали в сорок втором, когда немцы прорвали наш Донской фронт и покатили к Сталинграду, когда им казалось, что впереди – сплошные успехи). У Гитлера был план удара по США через Центральную Америку, и, знаете ли, отнюдь не такой уж бредовый: в Южной Америке жило немало немцев, да и кое-какие «коренные» к нему питали откровенные симпатии – то-то после войны там укрылось множество гитлеровцев. Да и мексиканцы симпатии к северным соседям не питали – те их немало обижали, в свое время более половину Мексики оттяпали…

Так вот, в Шпайтене как раз и готовили своих переводчиков для оккупационной администрации – так и в самом деле надежнее, чем повсюду привлекать предателей из местных. Не везде местного и допустишь. Поэтому патронировала институт пара-тройка контор, не имевших никакого отношения к министерству образования, в том числе министерство по делам восточных территорий, то есть оккупированных советских земель. Розенберг там заправлял. Знаете? Ага, вот именно.

У немцев многое делалось по некоей тупой инерции, абсолютно не учитывавшей реальную обстановку. Однажды заведенный механизм исправно крутился, что бы вокруг ни происходило, вне зависимости, нужен он или уже нет. Так и с институтом в Шпайтене: немцев мы давно вышибли из Советского Союза, освободили Польшу, вошли в Германию и продвинулись там довольно далеко, а механизм все крутился. Только когда советские войска оказались от Шпайтена километрах в двадцати, до кого-то высокопоставленного наконец дошло, что пора тушить свет и сливать воду. Вот и бросили все, в том числе и «богатейшую библиотеку», о которой упоминала Линда, – и в самом деле богатейшую, она нам в целости досталась; из Шпайтена, как и из кое-каких других городов, немцы драпали так, что не успели ровным счетом ничего уничтожить, наплевав на все приказы о «выжженной земле».

К слову, министерство по делам восточных территорий, абсолютно никому уже не нужное, сдохло только вместе с Гитлером. Не знаю уж, что его чиновнички делали – а делать им было совершенно нечего, – но на службу ходили и жалованье исправно получали…

Самое интересное – что Линда как студентка этого милого учебного заведения абсолютно ничему такому не подлежала. Немецкие спецслужбы конспирировать умели. Те, кому такие вещи знать надлежит, точно знали: не только студенты, но и преподаватели понятия не имели, для чего здесь учат языкам. Конечно, несколько человек – не из преподавательского состава, а из администрации, – были полностью в курсе дела, но они, волки битые, сбежали первыми, и нашим удалось прихватить только двоих – силами спецгрупп, туда выброшенных еще до того, как в Шпайтен вошли наши войска. Они-то и показали на допросах: только на пятом году обучения студентов планировалось еще и провести через спецкурс о тех странах, чьи языки они учили, но жизни институту выпало три неполных года…

Так что Линду можно было со спокойной совестью отпускать на все четыре стороны…

Ну, и еще несколько документов, уже третьеразрядных – всякие справки, абсолютно ей теперь ненужные продовольственные карточки… Что ж, теперь я знал точно: первоначальные подозрения не подтвердились, она та, за кого себя и выдает, нет никакой нужды хватать ее за шиворот и представлять, куда надлежит. Может преспокойно уходить на все четыре стороны…

Я сложил документы обратно в бумажник, поднял глаза. Линда сидела, поставив чемодан на колени и держа обеими руками его поднятую крышку.

– Это что означает? – полюбопытствовал я.

Линда ответила с той же бледной улыбкой и слабенькой ноткой вызова:

– Чтобы вы довели дело до логического конца, господин майор. Где проверка документов, там и обыск…

Только этого не хватало – копаться в вещах девчонки, которая ни в чем не подозревается и задержанию не подлежит… Чисто для порядка поворошил двумя пальцами то, что лежало сверху, – в самом деле, платья, бельишко и туфли, все, надо полагать, что при ней было в Шпайтене. Только большую фотографию-паспарту взял в руки и рассмотрел внимательно. Молодой, близкий к моим годам (мне тогда было двадцать шесть) лейтенант в мундире тех времен, когда немецкая армия до Гитлера звалась еще не вермахтом, а рейхсвером – нацистского орелика на груди нет. Ага, и надпись на обороте: «Милой Линде от папы. Теперь папа лейтенант. 07.09.1930». И без надписи, и без вопросов ясно, что это отец – невооруженным глазом видно несомненное сходство.

Вообще-то в его годы, с его выслугой и безупречным (Линда упоминала с плохо скрываемой гордостью) послужным списком полагалось бы уже если не полковником быть, то самое малое подполковником. А он застрял в капитанах, на батальоне. Ну, Линда же говорила: не скрывал он особенно ни своего отношения к наци, ни уважения к Бисмарку и его заветам. Видимо, все же взгляды свои высказывал достаточно осторожно, меру знал – так что (я специально спрашивал) никаким репрессиям никогда не подвергался, даже в сорок четвертом, когда генералы устроили заговор против Гитлера, неудачно подложили бомбу, и гестапо гребло не только замешанных и причастных, но и в чем-то сомнительных. Линда рассказала еще – в сорок первом, когда немцы готовились напасть на Советский Союз, какой-то недоброжелатель отца с золотыми генеральскими дубовыми листьями на красных петлицах изрек: «Ну, раз он такой почитатель Бисмарка и наверняка тайный русофил, нечего ему делать на Восточном фронте, пусть остается на прежнем месте». Видимо, ничем другим не мог напакостить. То есть, как теперь ясно, это он думал, что напакостил, не пустил на передовую; где капитана обязательно ждали бы повышения в чинах и награды. А получилось – весьма даже не исключено – жизнь спас. В Европе с сорокового года войны не было, и капитан четыре года, до высадки союзников, проторчал в тылу не где-нибудь, во Франции, прямо-таки на курорте. Ну что же, не самый скверный экземпляр немецкого офицера. Встреться он мне, я бы, разумеется, с ним обниматься по-дружески и не подумал (всё же исправно служил, несмотря на взгляды), но отнесся бы к нему гораздо лучше, чем к тем, кто воевал против нас…

Я защелкнул застежки и поставил чемодан на землю рядом с ее невысоким сапожком.

– Ну как, господин майор? – спросила Линда. – Я прошла испытание? Больше не считаюсь подозрительной личностью в расположении войск?

– Не считаешься, – суховато ответил я.

Закурил и в который раз протянул ей пачку «Гитанес» (я тогда не знал, что у французов, в отличие русских и немцев, слова, пишутся совсем не так, как произносятся, и сигареты звались «Житан». И Колька не знал, иначе непременно пустили бы шуточку вроде «Жиган курит «Житан».

Молчание воцарилось определенно неловкое – я понятия не имел, о чем с ней дальше говорить, да и она наверняка тоже. А торчать тут еще предстояло какое-то время: хвост танковой колонны уже виднелся вдали, но один ИС встал у самого въезда на мост, загородив дорогу остальным, и, судя по суете «копченых»[2], что-то у него случилось с двигателем. Даже сюда доносились маты их подбежавшего офицера.

Самым простым выходом было бы встать и уйти, оставив ей сигареты. Но что-то мне сделать это не давало. Сложные у меня были чувства, мне самому не вполне и понятные… Мешанина чувств и мыслей.

С немками я общался не впервые. Если уж откровенно, с двумя даже случились скоротечные военно-полевые романчики – в нарушение известного приказа, но при тех самых обстоятельствах, когда никто не уличил бы. Оба раза на одну колодку: офицер на квартире и хозяйка – молодая симпатичная вдовушка, отнюдь не избегавшая маленьких житейских радостей. Обе не успели завести детей, у одной муж погиб в Африке в сорок втором, у другой вообще в тридцать девятом в Польше…

Здесь было что-то совсем другое. До сих пор немецкие беженцы для меня, как практически и для всех остальных, оставались этакой безликой серой массой, на которую и внимания не обращаешь. И вот я впервые долго поговорил с одной, к тому же молодой и красивой. Но дело не в том даже, что она красивая, – человека в ней увидел. С удивлением, с неудовольствием поймал себя на том, что начинаю ее жалеть.

И еще… Было в ней что-то, чему я и сегодня не в состоянии подобрать точного определения. Какая-то непонятная притягательность, что ли. Не имевшая ничего общего с обычным мужским интересом. Не хотелось думать, что я сейчас уйду и вскоре уеду, а она останется на этой чертовой обочине. Что с ней будет? К бабке не ходи, одно из двух: либо свалится и загнется на дороге от слабости и голодухи (видели мы не раз таких покойников), либо попадет в руки беззастенчивым ухарям, напрочь лишенным обходительности Кольки-Жигана. И в этом случае неизвестно, выживет ли. И корни у нее славянские, и отец против нас не воевал, и притягательность эта странноватая – я не мальчик, но такой раньше ни в одной женщине не видел.

По складу характера я никак не тугодум, да и война давно приучила быстро принимать решения. Вот и сейчас я твердо принял решение, сам себе в глубине души удивляясь. Принял, однако, словно с головой в холодную воду бросился. Авантюра, конечно, и уж безусловно нарушение известного приказа, но на войне, что уж там, многое сходило с рук. Бог не выдаст – свинья не съест. На семь бед один ответ. Можно подобрать еще кучу пословиц и поговорок. А если еще учесть, что я, как жизнь показала, везучий…

– Линда, – сказал я. – Ты когда в последний раз ела?

– Вчера днем, – ничуть не удивившись, просто ответила она. – У меня оставалось последнее колечко, тоненькое, но золотое, с маленьким, но бриллиантиком. Отец подарил на совершеннолетие. Мне попался фермер… – Она горько улыбнулась. – Благородный немецкий фермер… За колечко он мне дал вот такой кусок колбасы (она показала пальцами сантиметров пятнадцать), два вареных яйца и краюшку хлеба. Вообще-то он мне предлагал остаться у него… ну, вы понимаете. Говорил, что я непременно пропаду, если пойду дальше, а он вдовец, обещал хорошо кормить и не утруждать работой… Я отказалась, очень уж противный был тип: лысый брюхан с сальной физиономией. Видимо, я еще не дошла до предела, за которым все безразлично, и в том аду, в который превратилась Германия, многое из прежней жизни приходится отбросить: мораль, гордость…

– Есть предложение, – сказал я. – Поедешь со мной. Иначе ведь пропадешь, как пить дать.

– Пожалуй… – сказала она без всяких эмоций. – Мне и самой это все чаще приходит в голову… – Пытливо, открыто посмотрела мне в лицо, и в ее больших серых глазах была та самая непонятная притягательность, что раньше мне у женщин никогда не встречалась. – Вы хотите сказать, что теперь я – ваш военный трофей? Знаете, я согласна… Я же только что говорила: слишком многое из прежней жизни приходится отбросить. Лучше уж так, чем и дальше брести в неизвестность – без единой ценной вещички, которую можно променять на еду, без всякой надежды добраться до тети, с нешуточным риском попасть в руки гораздо более худших людей, чем ваши солдаты… Мне почему-то верится, что вы не будете обращаться со мной скверно и грубо… Всё. Я дошла до предела. Могло быть гораздо хуже…

Я запустил про себя длиннющую тираду в тридцать три загиба и сказал:

– Крепко ошибаешься, Линда. У меня и в мыслях не было делать тебя «военным трофеем», никогда в жизни безвыходным положением женщины не пользовался и не собираюсь. Такой уж характер дурной, и поздно меня переделывать… Я просто-напросто собираюсь тебя устроить в безопасное место. Вот и все.

– Вы хотите сказать, что в этом аду еще остались безопасные места? – спросила она не то чтобы недоверчиво, но безусловно с той же горькой иронией.

– Представь себе, – сказал я. – Веришь ты или нет, но остались, хоть и мало. Честное слово.

Она смотрела мне в глаза очень долго, пытливо. Сказала наконец:

– Почему-то я вам верю, господин майор, хоть сама себе удивляюсь…

– Вот и отлично, – сказал я, подхватывая ее нетяжелый чемоданчик. – Пошли в машину.

Она молча пошла рядом. Поравнявшись с ординарцем, я сказал:

– Вася, это Линда. Едет с нами.

– Как прикажете, товарищ майор, – как ни в чем не бывало ответил Вася и пошел следом.

Некоторое удивление он скрыть не смог, но в общем и целом оставался бесстрастным, словно куперовский индеец – непростым парнем был Вася Тычко, прекрасно знал, что жизнь – штука сложная и в ней может приключиться что угодно. И эмоциям выход давал крайне редко. Я давно уже понял: мне с ним очень повезло…

Линде я нисколечко не соврал: как ни удивительно, безопасные места здесь все же имелись, пусть и не так уж много. Женские монастыри. Мы шли по католическим областям, и они нам попадались. Нацисты были форменным образом повернуты на культе древних германских языческих богов, но христианство не искореняли под корень, у них и капелланы в армии имелись, и женские монастыри в католических областях на юге Германии (мужских, правда, не было, вернее, были, но их по пальцам можно пересчитать, и оставались там совсем уж пожилые – годных по возрасту для службы они в монахи не допускали).

Благо имелся, что называется, живой пример. Две недели назад ребята из разведвзвода моего батальона катили по Германии и узрели на обочине култыхавшую неведомо куда в совершеннейшем одиночестве немецкую девчоночку лет шести, зареванную, обсиканную. Душа и не повернулась оставить ребенка – остановились, взяли в машину, накормили, дали конфет, кое-как в конце концов разговорили. Оказалось, она шла с мамой и другими людьми, с неба налетело что-то грохочущее и громко стрекочущее, все разбежались, а мама и еще двое уснули и никак не просыпались. Сидела она, сидела возле них, проголодалась и пошла, сама не зная куда.

(Я так подозреваю, это снова повеселились наши доблестные союзнички – плохо верится, чтобы наш истребитель стал стрелять по беженцам, не слыхивал о таких случаях.)

Ну вот, а потом они задумались: что же с ней делать и куда прикажете девать? А вскоре им попался женский монастырь, их и осенило. Монахини (сразу видно, перепугавшиеся не на шутку) ребенка приняли.

Вот и с Линдой я рассчитывал проделать то же самое, когда в пределах досягаемости окажется другой монастырь. Задача, конечно, посложнее: взрослая девушка – это как-никак не дите малое, кто их знает, монахинь, они, конечно, служительницы Божьи, но и не святые, в конце концов. Ну, придется извертеться, обаяние включить, поискать у себя дипломатические способности, наконец, сыграть на образе «этих страшных русских». Туманно намекнуть: советское командование заинтересовано в том, чтобы девушка нашла на какое-то время приют в монастыре, и упускать ее из виду не будет. Продуктов им оставить, керосину – они тоже живые люди, а со снабжением у них сейчас не ахти. Ребята, когда пристраивали ребенка, как раз монахиням кое-каких трофейных продуктов оставили. Так что ничего нереального или утопического в моей задумке нет – при грамотной постановке дела вполне может выгореть, посложнее задачи решали на пятерку с плюсом…

Когда мы подошли к машине, я сказал Линде:

– Мне тут пришло в голову… Я пока положу твой чемодан в багажник, а тебе лучше бы умыться. Честно говоря, ты сейчас похожа не на дочь офицера, а на побродяжку.

– Я знаю, – слабо улыбнулась Линда.

– Ну вот… Вася, организуй.

– Есть, товарищ майор! – браво рявкнул Вася, даже каблуками прищелкнул и полез в машину.

Ох, Шельменко-денщик… В обиходе у нас такие просьбы никогда не сопровождались ни бравым рявканьем, ни тем более щелканьем каблуков. Это он, ухарь, перед Линдой рисовался, как уж имел возможность – разбитной был малый.

Из машины он вылез уже без автомата, зато с трофейным французским мылом в немецкой бакелитовой мыльнице, флягой воды и чистым полотенцем – мы люди запасливые, и при переездах брали в машину всякие необходимые в дороге вещи.

Укладывая в багажник ее чемоданчик, я краем глаза наблюдал за пятеркой орлов-разведчиков – их пижонский автобус стоял совсем недалеко, и орлы в полном составе покуривали возле него французские сигаретки. Двое в нашу сторону не смотрели, а вот троица, участвовавшая в ухаживании (если это можно так назвать) за Линдой, поглядывала на меня как-то странно. Колька-Жиган даже сделал движение, словно хотел подойти, но остался на месте. Что ж, я и сам с превеликой охотой с ним бы поговорил кое о чем и кое о ком, но это подождет до городка, не горит. Все равно остаток дня уйдет на обустройство, свободного времени найдется в избытке, вот я с ним и побеседую задушевно…

– Ну вот, совсем другое дело, – сказал я, увидев ее чисто умытой, и оттого сразу посвежевшей. – Теперь осталось причесаться – и опять будешь красавицей. Тебе дать гребешок?

– Нет, спасибо, у меня есть свой…

Она достала гребешок из правого кармана пальто и принялась старательно причесываться, помогая себе пальцами и временами невольно морщась от боли, – волосы не сбились в колтуны, но запутались изрядно. Я ощутил нешуточное злорадство – впрочем, не относившееся все же персонально к ней. Пышно выражаясь, колесо истории сделало полный оборот: теперь не наши, а немецкие женщины не умывались, не причесывались, пачкали лица, чтобы не привлечь внимание наших солдат. Линде, правда, не хватало совершенства в этакой вот маскировке, никак не удалось скрыть, что она красивая. И я вновь подумал: как так получилось, что ее пропустили те скоты на грузовике? Женщин рядом с ней сцапали, а ее не тронули: светлым днем, когда могли ее хорошо рассмотреть. Жиган со товарищи издали высмотрели…

– Как я теперь выгляжу, господин майор? – спросила она, закончив, определенно с ноткой кокетства – ну да, едва стало ясно, что мытарства пока что кончились, включились извечные женские механизмы.

– Прекрасно, – сказал я, ничуть не покривив душой. – Садись в машину, будем тебя кормить.

И распахнул перед ней дверцу, мимоходом глянув в сторону застопорившего колонну красавца ИС, – до сих пор возятся, не похоже, что дело идет к концу…

Кузьмич принял явление Линды в машине невозмутимо, только глазом чуть повел в ее сторону, когда она влезала. То ли Вася успел ему шепнуть пару слов, то ли, скорее всего, снова дала о себе знать натура. Кузьмич у нас, до войны насквозь деревенский из псковской глухомани, отродясь не слышавший о буддизме, тем не менее ко всему происходящему вокруг относился с каменным спокойствием буддийского монаха-отшельника (я о них в свое время немножко чи– тал).

– Сделай пару добрых бутербродов, Вася, – распорядился я. – С колбасой или ветчиной, что там ближе, с сыром… Обоснуемся в городе – пообедаем по-настоящему.

Пока он мастерил бутерброды, я отвинтил крышку-стакан вместительного немецкого термоса и налил Линде кофе. Спросил:

– Коньяку немного плеснуть?

– Немножко…

Вася передал мне бутылку, и я плеснул. Линда, держа стакан обеими руками, вдохнула аромат и выдохнула чуть ли не завороженно:

– Настоящий… Сто лет не пила настоящего, только эрзац. Хорошо все же живется русским офицерам: ветчина, настоящий кофе, французский коньяк…

– Немецким, Линда, немецким, – поправил я с ухмылкой. – Мы все это на немецком военном складе прихватили. Явно не рядовым предназначалось…

Она чуточку смутилась и замолчала. Я опустил перед ней откидной столик – они на спинках обоих передних сидений имелись. Сегодня у нас такие на каждом пассажирском самолете, а тогда для нас это была экзотическая новинка, думаю, для большинства простых немцев тоже. Да уж, любили их партийные функционеры барские замашки…

Ела она, что мне понравилось, аккуратно, без жадной спешки, хотя голодна была не на шутку. Ну, подумаешь, сутки поголодала… Я летом сорок первого выходил из окружения, четверо суток крошки во рту не имея, потом только удалось разжиться кое-какой едой в деревне…

Пока она ела, «копченые» починились, а там колонна миновала мост, и замыкающий танк исчез с глаз. Еще с четверть часа проносились их грузовики, потом мост очистился. Появилась регулировщица, ладненькая, бравенькая, с карабином за спиной – зрелище, в первые годы войны немыслимое. Лихо, сноровисто засемафорила флажками.

– А ведь это нам, Кузьмич, – сказал я. – Зря мы, что ли, первые в очереди? Аллюр три креста!

Сначала, когда миновали мост, машину непрерывно и ощутимо потряхивало – колонна изрядно подпортила гусеницами бетонку. Однако потом, примерно через полкилометра, колонна свернула и пошла чистым полем – видимо, им так было ближе к пункту назначения, – и дальше мы форменным образом летели. Великолепные у немцев были автобаны, нужно признать.

Линда сидела раскрасневшаяся после коньяка, повеселевшая, а вот мне достались нелегкие думы. Какое-то время, пока не попадется монастырь, ей придется ездить со мной – и какая-нибудь добрая душа может, гм, просигнализировать, то ли по обязанности, то ли по велению сердца. Возможны неприятности.

Вся дивизия знает, что с командиром артиллерийского полка третью неделю ездит молодая красивая француженка. Самая настоящая. Немцы ее отправили сюда на работу, потом пришли мы, и вышло так, что она пересеклась с подполковником Козиным, а он мужик видный. Девушка прекрасно понимала, что на родину ей через линию фронта ни за что не попасть, и намеревалась остаться с подполковником до конца войны. И с командиром одного из стрелковых полков ездит черноокая белорусская дивчина, которой просто некуда возвращаться – деревеньку ее немцы сожгли, половину односельчан, в том числе и ее родителей, перестреляли, а молодежь угнали в Германию.

Все это знают, и начальство со смершевцами тоже, но притворяются, будто ничего не знают. Подобные мелкие поблажки молчаливо дозволяются тем, кто на хорошем счету. Предположим, я тоже, но тут случай особый: насчет француженок, девушек других национальностей и наших угнанных никаких приказов нет, а вот касаемо немок как раз есть, по-военному недвусмысленный. Так что может чувствительно нагореть…

Ну, не оставлять же ее теперь на обочине. Остается вспомнить ворох тех самых пословиц и поговорок и добавить к ним пару других. Взялся за гуж – не говори, что не дюж. Бог не выдаст – свинья не съест. Вообще, у меня стал помаленьку формироваться некий план, основанный на славянской фамилии Линды, месте рождения и неплохом знании ею русского. Легонькая авантюра, конечно, но именно такие сплошь и рядом проскакивают. А чтобы не тянуть, нужный слух нынче же вечером распустит тот же Вася, притворяясь, будто втихаря сплетничает об отце-командире – у него тоже в характере легкая авантюрная жилка, хоть и не выливавшаяся никогда в нечто предосудительное на манер Жигана…

Вот и городок. Картина насквозь знакомая и уже приевшаяся: из многих окон свисают импровизированные белые флаги, чаще всего из простыней и наволочек, хотя попадаются и скатерти с бахромой и вышитыми надписями (немцы такое любят). Ни единой немецкой живой души на улицах: все сидят по домам тихонечко, как мышки, и гадают: будут их страшные большевики есть живьем без соли и горчицы или пронесет? Потом-то самые смелые выползут. А если где-то белого полотнища не видно, хозяева, к бабке не ходи, подались в беженцы.

Городок, не особенно большой, но и не крохотный, был, переводя на наши мерки, райцентром. Как у немцев именовалась область, я помню («гау» – коротко и звучно, на «гав» похоже), а вот как у них звался райцентр, я запамятовал напрочь. Райцентр, в общем. Даже электростанция имелась, снабжавшая током несколько окрестных городков. Наши собирались прочесать городок в поисках персонала и к вечеру, если повезет, станцию запустить (немцы, по данным разведки, ничего там не напортили, и кое-какой запас топлива имелся). Понятно, заботились мы не о немцах, а о себе – повсюду размещались наши части, к тому же за свет платить не надо…

– Школа, – показал Вася вправо. – Учеба, понятно, пока что встала, хотя у них сейчас вроде и не каникулы. Вот зуб даю – детишки рады-радешеньки, несмотря на войну. Когда занятия отменяют, да еще неизвестно, когда они опять начнутся, – это ж для детей праздник души…

Внушительная была школа, трехэтажная громадина явно начала века постройки. Тут и думать нечего: сюда свозили детишек из окрестных городков, для него одного такая махина совершенно ни к чему, в нем детей школьного возраста хорошо, если на один этаж наберется. Школа мне понравилась с чисто практической точки зрения: в школе, особенно в такой, чертову уйму бойцов разместить можно…

Вскоре я увидел слева католическую церковь, устремленную в небо высокими острыми башнями. Очень может быть, веков нескольких от роду – такой уж у нее был вид.

Когда мы проезжали мимо, Линда перекрестилась.

– Верующая? – спросил я.

Она улыбнулась уже не так бледно:

– Честно признаться, довольно нерадивая, но все равно… А что? У вас до сих пор запрещено верить в Бога?

– Да нет, – сказал я. – И церкви открыты, и не запрещено туда ходить, военным тоже разрешено. Из интереса спросил.

Хорошо, что здесь есть церковь. Где церковь – там и священник. Ни разу мы не сталкивались со случаем, когда священники подавались бы в беженцы, всегда оставались на месте. Очень похоже, им это их уставы предписывают – не бросать прихожан в бедственные времена. Вот и отлично: уж священник-то должен знать, где в этих местах ближайший женский монастырь. Выберу время, схожу к нему…

– А вы верите в Бога, господин майор? – спросила Линда.

– Не знаю, – честно сказал я. – Иногда кажется, что да, а иногда… Многие на войне начинают верить всерьез, но я как-то не определился пока…

Линда промолвила с нескрываемой грустью:

– Многим кажется, что Бог от Германии и немцев отвернулся, и мне иногда тоже…

Резонно, подумал я. Не знаю, есть ли Бог (точных разведданных на сей счет не имеется), но если он все же есть, от немцев он, очень похоже, и в самом деле отвернулся. Сами виноваты, было за что. Так что поторопились чеканить на пряжках солдатских ремней «Готт мит унс» – «С нами Бог», ох, крепенько поторопились…

– Налево, Кузьмич, – сказал Вася. – А вон у того зеленого с белыми рамами дома – направо – и жми по прямой, я покажу, который. – Обернулся ко мне: – Я там уже был, товарищ майор. Маленький, но аккуратный, все разместимся. И гараж есть, на одну машину, но нашему красавцу места хватит. Жил там какой-то врач. Мы с Кузьменком вдвоем дом осматривали. У него в кабинете по стенкам развешаны всякие красивые бумаги под стеклом и в рамочках, вроде похвальных грамот. Я в немецком не силен, но уж «артц» разберу. «Доктор». У него на половине грамот немецкий орел со свастикой. Будут насчет них какие-нибудь распоряжения? Там портрет Гитлера висел – ну, его-то, не дожидаясь распоряжений, мы с Кузьменком из рамки выдрали, скомкали и в мусорное ведро выкинули…

Чуть подумав, я сказал:

– Те, что с ореликом, – выкинуть. Те, что без, – оставить. Мне в этом кабинете сидеть еще неизвестно сколько, ни к чему мне орелики. А хозяин с семейством где?

– Как пить дать, сбежал. Семейства у него определенно не было, жил холостяком, явно с экономкой. И у нее в комнате, и у него в гардеробной у всех шкафов дверцы нараспашку, вещи поразбросаны, как будто собирали чемоданы в жуткой спешке. – Вася хмыкнул. – Врач, интеллигентный человек, а туда же… В бега пустился, видать, тоже думал, что большевики его с ходу живьем зажарят… А знаете что, товарищ майор? Можно нынче же вечером банный день устроить. У него там ванна громадная, воду греет колонка, какими-то брикетами топится, из опилок, что ли. Брикетов этих в подвале целая куча, и в ванной лежат. Я посмотрел – ничего хитрого, печка и печка. В два счета справлюсь. Как думаете, товарищ майор? Все последний раз неделю назад мылись, когда военно-полевой помывочный пункт приезжал.

– Положительно смотрю, – сказал я и усмехнулся: – Разбаловала нас Германия, однако. Неделю не мылся – и уже загрустил. Месяцами не мылись, а то и гимнастерки не снимали…

Но сам я не имел ничего против, наоборот, на войне привыкаешь быстро пользоваться любыми маленькими радостями мирной жизни, как только они появляются.

Линда, не сдержавшись, мечтательно протянула:

– Боже мой, горячая ванна…

– Хорошее дело, – кивнул я. – Ладно, сегодня вечером объявляю по вверенному мне гарнизону из вас троих банный день… точнее, купальный вечер, но какая в нашем положении разница? Вася, далеко еще?

– Да уже, считайте, приехали, товарищ майор. Кузьмич, давай направо… и во-он к тому домику, где братья-славяне с секретной гробиной… – он оглянулся на Линду и вовремя подыскал другое словечко: – Мучаются…

Впрочем, вряд ли их в Шпайтене учили таким словечкам, что чуть не сорвалось у него с языка. Действительно, у распахнутых ворот ровным счетом восемь братьев-славян сгружали со стоявшего к нам задом «Студебеккера» навязанную мне обузу – посеченный осколками сейф чуть ли не в человеческий рост (тоже германский трофей). Я не сдержался и досадливо поморщился (почему так – объясню чуть позже, это к нашей истории имеет прямое отношение).

У калитки прохаживался с автоматом на плече Лёва Кузьменок из разведвзвода – надежный парень, белорус, в шестнадцать лет ушел в партизаны и партизанил три года (упоминал он об этом скупо, но немцев за ним должно было числиться немало, да и скурвившихся землячков-полицаев тоже), а после освобождения Белоруссии пришел в военкомат, когда тот только обустраивался и еще не объявлял призыва. Культурненько так пришел – со «шмайсером» на плече, эсэсовским кинжалом и гранатами на поясе – и очень огорчился, узнав, что всю эту благодать ему в армию взять не позволят – казенное выдадут. Предложили мне его в разведвзвод (у меня там были потери), и я, выслушав его краткую, но впечатляющую биографию, взял – о чем не пожалел.

Прежде чем выслушать его рапорт, я посмотрел через его плечо – пройдет ли сейф в дверь? Ведь если нет, придется косяки сворачивать, а если и это не поможет, другой дом искать, – за сейф я отвечаю, куда бы я ни попал на постой, должен при мне находиться…

Лёва, как положено, откозырял и отрапортовал, что за время его дежурства никаких происшествий не произошло. Невозмутимостью Кузьмича и выдержкой Васи Тычко он все же не обладал, а потому уставился на Линду с безмерным, нескрываемым изумлением. Девчат он, конечно, навидался – просто-напросто никак не ожидал, кроме нас троих, увидеть в нашем небольшом, но дружном коллективе девушку совершенно штатского вида с цивильным чемоданчиком.

– Нижнюю челюсть па-адабрать! – ухмыляясь, подал ему Вася абсолютно неуставную команду, и мы вошли в небольшой вестибюль.

Солдаты волокли сейф на второй этаж, пыхтя и сыпля теми словечками, которым Линду в институте не учили, а судя по ее безмятежному лицу, она их в жизни не слышала – где бы ей выпал случай?

Домик был двухэтажный, небольшой, но уютный. Слово «комфорт» тогда было совершенно не в ходу и в книгах не попадалось, но теперь-то я смело могу сказать, что он был чертовски комфортабелен – сумел обустроиться беглый герр доктор. После осмотра выяснилось, что мне идеально подходят как кабинет доктора, так и его спальня. Кабинет оказался не особенно большой, но у меня никогда и не бывало многолюдных совещаний – должность такая. А комната экономки идеально подходила для Линды. Разве что нужно послать Васю раздобыть в кабинет штуки четыре стульев. Сам Вася с Кузьмичом, как обычно в похожих случаях, разместились в одной комнате, в библиотеке. Оставались свободными гостиная и еще две комнаты непонятного назначения, но так уж они привыкли.

Одним словом, через четверть часа все было в порядке – немногочисленный гарнизон расквартирован, а служебные обязанности начнутся завтра утром – всем, не только нам, сегодняшний день отведен на обустройство. Учитывая, что между нами и немцами не только неизвестное расстояние, но и укреплявшиеся в десяти километрах отсюда два стрелковых полка и изрядное количество танков к тому же, внезапной атаки опасаться не следовало. Была, конечно, возможность, что с противоположной стороны объявятся наобум отступающие немцы. В тех местах не установилась ярко выраженная линия фронта, и кое-где обстановка напоминала слоеное пирожное: наши – немцы – наши – немцы. Но все равно, наобум отступавшим пришлось бы миновать несколько других городков, так что меня успели бы вовремя предупредить.

Поэтому я со спокойной совестью надел фуражку и отправился по сугубо личным делам – потолковать по душам с Жиганом о некоторых странностях жизни, имевших место всего-то с час назад. На первом этаже разминулся со связистами, тянувшими ко мне в кабинет провод полевого телефона.

Городок уже кипел жизнью, но исключительно советской военной – катили грузовики и санитарные автобусы, проехал один из моих броневиков, трофейный немецкий «Лухс», связисты тянули провода, там-сям у намеченных заранее квартирьерами домов вылезали из кузовов бойцы, разгружали имущество и боеприпасы. Всезнающий Вася нарисовал мне на листке из блокнота, как пройти к отведенному разведчикам дому, и я практически не плутал, поглядывая на перекрестках на исполненные готическим шрифтом таблички с названиями улиц.

Вот она, Герингштрассе – кстати, надо бы табличку сбить, как и другие ей подобные, но это успеется, пусть пока повисят. Так, вот и двадцать шестой дом, чем-то похожий на «мой», – возможно, один архитектор в одно время и строил, очень уж много общего. Тоже двухэтажный, только побольше, да по сторонам крыльца высятся две раскидистые липы.

Поднявшись на крыльцо, я не стал дергать шнурок звонка – к чему эти китайские церемонии? – просто взялся за вычурную, жарко начищенную дверную ручку, потянул на себя и вошел в небольшой вестибюль, где на одной из стен красовался неплохой подбор старинного – самый молодой экземпляр помнит прошлое столетие – холодного оружия, дюжины две, расположены красиво, можно сказать, с душой.

Видимо, я слишком сильно хлопнул дверью – из одной из дверей появилась немка – и какая! Примечательная была немка: еще не старуха, но безусловно разменявшая седьмой десяток, осанистая, можно даже сказать, величавая, с пышными седыми волосами и невозмутимым лицом этакой советской директрисы школы. Старомодное платье из синего бархата, а прозрачные камушки в золотых серьгах и большой броши, конечно же, бриллианты – этакие дамочки стекляшек не носят. Чем-то она мне напомнила портреты Екатерины Второй в пожилые годы.

– Чем могу служить, господин офицер? Простите, я не разбираюсь в ваших чинах, но уже знаю, что полосы и звезды на погонах означают офицерские чины, в точности как во времена российской императорской армии. Правда, в те времена не было таких знаков различия – одна звезда при двух полосах, – но всякая военная форма со временем меняется… – Она церемонно склонила голову. – Фрау фон Хальсдорф.

Ну, и мы не ударим в грязь лицом… Я откозырял по всем правилам – рука не отсохнет, а тетушка пусть убедится, что и мы политесу учены.

– Гвардии майор Седых. У вас расквартированы наши солдаты…

– Да, обер-лейтенант и четверо нижних чинов. – Она добавила таким тоном, словно я должен был радоваться похвале: – Должна отметить – ваши солдаты ведут себя безукоризненно. В частности, они долго рассматривали коллекцию оружия, но не то что ничего не взяли, а не сделали даже попыток взять что-то в руки. Любопытно, такое поведение вызвано исключительно присутствием офицера или есть другие причины?

– Есть, – сказал я. – Отдан приказ обращаться с мирным населением вежливо. Тем более мы не воюем с женщинами.

И мысленно добавил: конечно, если они не носят мундиров и не тычут в нас стволами. Был случай в одном немецком городке на Одере: я, так уж вышло, оказался с пистолетом в кобуре и автоматом за плечом. Метров с пяти в меня пальнула из пистолета выскочившая из-за угла девица в форме женских вспомогательных частей СС. Промазала, зараза; а второй раз нажать на спуск не успела – Вася Тычко срезал ее очередью…

– Коллекцию собирал мой покойный супруг. – И добавила чуть спесиво: – Он был полковником, вышел в отставку еще до того, как рейхсканцлером стал этот австрийский художник-недоучка, кривляка и горлопан. Супруг оказался пророком, когда говорил, что этот фигляр в конце концов обрушит Германию в пропасть…

Везет мне на это старое офицерство, втихомолку презирающее Гитлера. Если не сами попадаются на пути, то их дочки или вдовы. Наверняка у нее висит где-то парадный портрет Бисмарка. Вот только ручаться можно: и эта осанистая дама по ночам антифашистские листовки не расклеивала, не говоря уж о чем-то более серьезном. Те, в сорок четвертом, хоть бомбу подложили. Переворот у них, правда, получился довольно опереточным, но, по крайней мере, пытались что-то сделать, не ограничились воркотней по углам…

– Вот, кстати, господин майор. Пользуясь случаем, я хотела бы узнать… Мы, немцы, превыше всего ценим порядок. То, что у меня висит на стене оружие, – она спокойным, плавным мановением руки показала на стену, – не противоречит ли тем порядкам, которые вы у нас намерены ввести? Господин обер-лейтенант ничего об этом не говорил, но вы, несомненно, будете их у нас вводить. Люди говорят разное, но это пока только слухи, слухов особенно много во время войны…

– Ничуть не противоречит, – сказал я. – Это не оружие, а сплошной антиквариат. Другое дело, окажись у вас что-то огнестрельное…

– После мужа остался пистолет, – спокойно сказала она. – Все эти годы я его регулярно смазывала и чистила – муж говорил, что оружие должно содержаться в порядке. Есть и патроны, я их тоже смазывала и следила, чтобы не появилось ржавчины.

– Вот это вам лучше сдать, – сказал я. – Можно сейчас же, мне. Так получилось, что я по совместительству еще и военный комендант города. Приказов еще не успели издать, но одним из первых, как в таких случаях полагается, будет приказ о сдаче огнестрельного оружия. Порядок…

– О, я понимаю…

– Я здесь по служебным делам, – сказал я. – Я еще и командир тем солдатам, что у вас на постое, и у меня к ним служебные дела…

– О, я понимаю, – повторила она, показала на лестницу на второй этаж. – Прошу, господин майор. Там и кабинет мужа, и гостиная, где разместились ваши солдаты. Я предложила господину обер-лейтенанту отдельную комнату, но он сказал, что останется со своими солдатами. Что ж, у вас свои порядки…

Всевозможные этикеты я знал плохо, но помнил, что воспитанный человек должен подниматься по лестнице впереди дамы. Ну, я и поднялся – особым воспитанием не мог похвастать, откуда оно у меня, разве что в военном училище нас кое-каким азам хорошего тона учили, но пусть видит, что и мы не лыком шиты.

Как и следовало ожидать, кабинет был выдержан в надлежащем старому служаке стиле – ничего лишнего, старомодная мебель строгих очертаний, книги на невысокой полке исключительно на военную тематику – я к тому времени неплохо разбирался в готическом шрифте и с маху прочитал несколько надписей на корешках. Батальное полотно, судя по мундирам, на сюжет из Франко-прусской войны – ожесточенная кавалерийская стычка, естественно, пруссаки ломят, а французы гнутся – ну, и в жизни пруссаки французам тогда изрядно навешали… Опять-таки, как и следовало ожидать, – парадный портрет Бисмарка. Интересно, на каком фронте полковник в Первую мировую служил? Но хозяйку выспрашивать я не стал – даже если на Восточном, та война была совсем другой…

Хозяйка выдвинула один из ящиков монументального письменного стола и подала мне не особенно большую деревянную шкатулку. В крышку врезан серебром герб, весьма даже незамысловатый – три дерева на трех остроконечных вершинах. Я еще в курсантские годы интересовался геральдикой, так что знал: чем незатейливее герб, тем он древнее. Корона «простого» дворянина, не титулованного – пять шариков на зубцах, следовательно, фон был вовсе не фон-барон.

Поднял крышку. Вспоминая реплику из гораздо более поздней кинокомедии, это я удачно зашел. В гнезде на темно-синем бархате лежал австрийский «шрейер» образца 1911 года, и в самом деле выглядевший ухоженным, – надежная машинка с постоянным магазином. В других – обойма, с помощью которой сверху заряжается магазин, и патроны. Я их машинально пересчитал: двадцать четыре – ну да, на четыре полные зарядки.

Я уже решил, что оставлю пистолет себе. Очень многие, включая рядовых, обзаводились трофейными пистолетами, некоторые даже маленькие коллекции собирали, что начальством совершенно не преследовалось. Особенно ценились те, что в дорогом исполнении, и всякие редкие образцы. У меня были три таких ствола, с удовольствием присовокуплю к ним и этот – доводилось держать в руках, и только.

– Господин майор, – невозмутимо сказала фрау фон, когда я по-хозяйски взял коробку под мышку. – Мне полагается какой-нибудь документ, что оружие я сдала?

– Пожалуй, нет, – сказал я. – Мы стараемся обходиться без лишней бюрократии.

В ее взоре явственно читалось, что никакая бюрократия лишней не бывает, но промолчала, очевидно, понимая, что в чужой монастырь со своим уставом не ходят. Сказала все так же невозмутимо:

– В таком случае пойдемте, господин майор, я покажу, где разместились ваши подчиненные. Я понимаю: дела службы превыше всего…

Мы вышли в коридор, и она указала на одну из массивных дверей темного дерева. Поблагодарив, я распахнул дверь без стука – в армии не стучатся – и вошел. Пятерка орлов-разведчиков проворно встала и вытянулась.

– Вольно, – сказал я и не спеша огляделся.

Разведка обустраиваться умеет: гостиная была немаленькая, и здесь свободно разместились пять раскладных железных офицерских походных кроватей – трофейных, естественно, у нас такие делали только до революции, а немцы продолжали до сих пор. Пару недель назад наткнулись мы в одном городишке на очередной склад. Кровати, конечно, достались только офицерам, причем далеко не всем, и персонам с некоторыми привилегиями, разведчикам в том числе. Я себе тоже такую взял – удобная вещь, если придется обосноваться там, где обычных кроватей не имеется.

Справа красовался парадный портрет Бисмарка – гораздо больше того, что я видел в кабинете, в массивной золоченой раме, но точная копия кабинетного. «Железный канцлер» смотрел орлом – парадный мундир, каска-«пиккельхаубе», густые эполеты, орденская лента через плечо, куча регалий высших степеней. Слева – две одинаковые по размеру большие фотографии в застекленных рамках. Пожилой полковник в форме рейхсвера, с моноклем в глазу, прямой, словно аршин проглотил, тоже смотрит орлом, хотя и, в отличие от Бисмарка, чисто выбрит. Судя по количеству наград, не за печкой отсиживался, строевик. Даже несомненный турецкий орден имеется – ага, и в Турцию заносило…

Подполковник в мундире вермахта, наверняка сын – особенного сходства, правда, не усматривается. Молодой, не старше тридцати, тоже пытается смотреть орлом, но получается хуже, чем у Бисмарка с папашей. Наград гораздо меньше, чем у бати, но и ленточка Железного креста второй степени на кителе, и крест первой степени на шее – тоже не из запечных.

– Молодцы, – ухмыльнулся я. – Бисмарку и папироски в рот не сунули, и глаза не выкололи…

– Обижаете, товарищ майор, – четко уловив интонацию текущего момента, с развальцой бывалого солдата сказал Жиган. – Мы ж не сиволапая пехота…

– Ага, сиволапая, – усмехнулся я без всякого раздражения. – А ты у нас из потомственных графьев будешь? Или все же крестьянский сын с-пид Полтавы?

– Насчет графьев – чтобы да, так нет (любил он вворачивать одесские словечки, хотя, как там же говорят, его с Одессой и рядом не стояло). – И даже не с-пид Полтавы, а из деревеньки поглуше. И все же не стоит нас с обычной пехотой равнять, бежать с винтовкой и кричать «Уря!» – дело нехитрое. А пусть они попробуют из немецкого тыла штабного полковника целехоньким приволочь…

Я хмыкнул:

– Полковник, конечно, в хозяйстве вещь всегда нужная, но вот если бы ты генерала приволок… Я бы тебя не просто зауважал – к ордену бы представил немедленно… Серьезно.

– А вдруг да приволоку? – сказал он не так уж шутливо. – Я везучий. А время сейчас для немцев самое несчастливое, у них, случается, и генералы всполошенными зайчиками бегают. Говорят, в соседней армии было такое, напоролась разведка на генерала, куда-то драпавшего на одной-единственной машине, без охраны… Ихние знаки различия мы отлично знаем, не допустим такой оплошки, как наша доблестная пехота, в том городке с часами, что остались в исправности и время исправно отбивали. Сцапали братья-славяне представительного такого немца. Шапка вроде ведерочка, султан на ней и орел здоровущий. Мундир не то чтобы роскошный, но повсюду пуговицы рядочками нашиты, разве что на заднице не было. Блескучие… Ну, они и решили по невежеству свежему, что генерала сграбастали, размечтались, как будут вскорости дырки для орденов вертеть. А это оказался мелкий чин с местной шахты, вроде нашего прораба, неведомо с какого перепугу парадный мундир напяливший. Вот и лопухнулась Рязань косопузая или кто они там… Не слышали, товарищ майор?

– Как не слышать, – сказал я. – Вся дивизия ржала, и даже, говорят, по армии прошло… Ладно, насчет генерала имей в виду. Я тут с вашей хозяйкой мимоходом познакомился. Вот где представительная дама; причем неподдельная, вдова фона и полковника. – Я кивнул на портрет того, пожилого, с моноклем. – Прямо-таки императрица по осанке…

– Да уж, – усмехнулся старший лейтенант Мазуров. – Старорежимная школа, империю помнит, в восемьсот девяносто девятом замуж выходила. – Мы потом разговорились немножечко. Ко мне она относится со всем расположением, потому что я «герр обер-лейтенант», а вот «нижних чинов» в упор не видит, они для нее пустое место. Когда мы заселялись, сначала перепугалась, думала, мы ее к стенке поставим. Но виду не показывала, явно собиралась помирать с достоинством. Ну, потом поняла, что мы не людоеды, успокоилась. Поговорили немного. Мы ей дали шоколаду, кофе, еще того-сего. Взяла, глаза разгорелись – надо полагать, несмотря на то что вдова полковника и сама фон, на карточках сидела, на эрзацах. И все равно, сама в благородные ручки не взяла, кликнула экономку. Та тоже нос дерет, хоть до хозяйки ей и далеко… – Он посерьезнел. – Намечается для нас работа, товарищ майор? Хотя… Если бы намечалась, вы бы сразу перешли к делу и болтовню Ярчука не слушали бы…

– Правильно рассуждаете, – кивнул я. – Приказ прежний: весь сегодняшний день на обустройство. Но скоро… Мне не сердце вещует, опыт подсказывает: вскорости будет работа. – Я кивнул на фотографию бравого подполковника: – Явно сынок… Интересно, где воюет – если еще воюет, а не в плену, в госпитале или вообще в Валгалле…

– Я так полагаю, в Валгалле, – кивнул Мазуров. – Сама сказала, даже с некоторым вызовом: убили в сорок первом под Москвой, когда наши пошли в наступление.

Он под Москвой не был, в армию взяли только осенью сорок второго, а я вот под Москвой был. Посмотрел я еще раз на бравого подполковника, одного из превеликого множества тех, кому суждено оставаться молодыми навсегда, и подумал без всяких эмоций: предупреждал же ваш Бисмарк – никогда и ни за что не лезть в Россию. Не послушались умного человека, дураки, вот и огребли дважды, сначала империю прогадили, теперь Третий рейх. И далеко не всем достался березовый крест с каской: насмотрелся я на вас, как вы вдоль дорог валялись, закоченевшие, а то и прямо на дороге. Ну и нечего было лезть, мы таких гостей не ждали и пирогов не напекли, чем могли, тем и встретили…

– Одним словом, служебных дел у меня к вам нет, – сказал я. – Просто хотел бы поговорить с сержантом Ярчуком… пожалуй что, по чисто личном вопросу.

– Конечно, товарищ майор, – сказал старший лейтенант.

Ни он, ни Байситов явно не усмотрели ничего необычного в таком желании отца-командира. Быть может, решили, что я намерен дать Кольке втык за не известные самому Мазурову художества, – чему Мазуров был бы только рад. А вот Жигановы «мушкетеры» переглянулись определенно с тревогой, я бы даже сказал, заполошно. Да и у Жигана лицо стало странноватое, я так и не мог определить, что за чувства мешаются на его физиономии. Что интересно, там вроде бы и облегчение присутствовало.

– Пойдем, Коля, на крылечке побеседуем, – сказал я.

И направился к двери, не оборачиваясь, но слышал, что он послушно идет следом. Спустился по лестнице впереди него, хотя он безусловно не был дамой. В вестибюле мы не встретили ни хозяйки, ни экономки. Вышли на крылечко, под липы, на которых уже появились почки – рано в Германии наступает весна, не то что у нас в Сибири.

Жиган достал свой фасонный портсигар, массивный, серебряный, который, к бабке не ходи, попятил у того полковника с пригоршней «фон», «унд» и «цу». Машинально постучал сигаретой о его крышку, как все мы привыкли поступать с папиросами.

Я тоже закурил и спросил без всякого напора:

– Не догадываешься, Коля, о чем пойдет задушевный разговор?

Мало что в нем сейчас оставалось от прежнего ухаря, это невооруженным глазом видно.

– Кто его знает, товарищ майор, – сказал он наконец. – Лучше б вы сами сказали. Грехов за мной вроде не числится, так что не знаю…

Вот только выражение его лица полностью противоречило словам, чтобы это определить, не нужно обладать сверхчеловеческой проницательностью. Мялся, нервничал, явно догадывался.

Вот тут я прибавил напора в голос:

– Ну что ж, начну первым, я не гордый, да и ради такого случая любую гордость в карман подальше запрячешь… Официальных оснований тебя прижать у меня нет, но ты ж не первый год служишь, сам прекрасно знаешь: у любого командира есть масса возможностей совершенно неофициальным образом подчиненному жизнь осложнить. Особенно в данном конкретном случае, когда я майор, а ты – сержант. Трудненько будет подчиненному с командиром служиться. Ты меня уже немного знаешь. Если мне понадобится что-то узнать – как сяду, так уж не слезу. Согласен?

– Да чего уж там, согласен…

– Вот и отлично, – сказал я. – Разговор у нас пойдет о совсем недавнем случае, у моста. Там, в отдалении от прочих беженцев, сидела девушка, сразу видно, что красивая, хоть и неумытая, растрепанная. Ваша троица на нее быстренько глаз положила. А я наблюдал из машины, частью от скуки, частью оттого, что усмотрел шанс тебя под взыскание подвести, не стану скрывать. Ну, надо отдать вам должное, за рукав не хватали, силком в автобус не тянули…

– Вот именно, товарищ майор. Никогда я за рукав не хватал и не тянул. Не в моих это привычках, я привык, чтобы по доброму согласию. Культурно уговаривали…

– Сущие джентльмены и рыцари, – усмехнулся я. – Ну да, видел, как уговаривали, колбасой заманивали, явно галантерейное обхождение обещали… А потом что-то произошло. Ни грома, ни молнии, ничего такого – но вас от нее словно током отшвырнуло, всех троих, и сказал ты своим: уходим от греха подальше. Тут и я подошел, любопытно стало, особенно когда увидел физиономии ваши, не на шутку перепуганные. А ведь вы не из трусов, да и ситуация была не та, чтобы так пугаться… Что там случилось, Ярчук?

Он молчал и мялся. Отбросил с крыльца докуренную едва до половины сигарету и тут же достал новую. Я подпустил в голос ласковой угрозы:

– Коля, честное офицерское: что я задумал, то и будет. Не слезу я с тебя, пока не расскажешь, что там у вас произошло. Сам понимаешь: в этом случае со служебной точки зрения тебе ничего не грозит. Было, конечно, нарушение известного приказа, но придется посмотреть сквозь пальцы: я ж сам приказ нарушил, в машину ее взял. Вы это прекрасно видели, ваш автобус совсем близко стоял. И таращились вы на меня и на нее как-то странно, полное впечатление, знали что-то такое… Ну? Что там случилось?

– Не поверите, товарищ майор, – сказал он убежденно. – В лицо смеяться будете, а то и к врачам отправите. Вы ж городской, в городах этого нету, мне, по крайней мере, такие в городах никогда не встречались. А я из глухомани полтавской, до ближайшего райцентра черт-те сколько езды. У нас как раз встречались такие вот, умевшие то, что обычные люди не умеют. Прямо скажу, колдовки…

– Жиган ты, Жиган, и пишешься Жиган, – усмехнулся я. – Плохо ты мою биографию знаешь – да и откуда тебе? Горожанином я стал в четырнадцать лет, когда отец меня в город доучиваться отправил, на хлеба к дядьке с теткой. У нас в районе только семилетка была, а он хотел, чтобы я полную среднюю кончил, стал помаленьку в люди выходить, первым из всей семьи в институт поступил. Так-то вот… А четырнадцать лет я прожил в такой глухомани, какой ты у себя на Полтавщине и не видал. Дремучие чащобы, по-сибирски – тайга. Слышал такое слово?

– В книжках попадалось, – сказал он с некоторым облегчением. – Я же не темный, восьмилетку закончил, в библиотеку был записан, книжки читал, приключения больше…

– Ну вот… – сказал я. – И были у нас разные… старики и старушки, а то и совсем не старые. Многое умели, чему я с детства был иногда и свидетелем. Так что всему поверю, что расскажешь, и уж безусловно в лицо смеяться не буду. Всякое бывает вдали от городов… Ну, облегчи душу, а то ведь лежит у тебя тяжесть на душе, и поделиться не с кем… со мной, разве что.

– Ну коли так, коли разбираетесь и всерьез берете… Дело было так, товарищ майор… Уговаривали мы ее, уговаривали, вполне по-хорошему, и вдруг – трах-бах! Как гром с ясного неба. Смотрю я, вместо нее я сам на тех шпалах сижу, вот только в каком виде! Мертвый сижу, зарезанный, глотка от уха до уха перехвачена, и не только что – кровища вся на гимнастерку и галифе стекла, рожа белая, глаза остекленевшие, давно бы упасть полагалось, а я сижу, свесив руки… Вот тут меня и отшвырнуло, точно как током. И ребят тоже, как будто и они что-то такое видели. Стало мне крепенько не по себе, я и говорю: уходим подальше от греха. Тут и вы со старшиной подошли… Я видел потом: вы с ней долго и спокойно говорили, явно на вас-то она никакого морока не пускала. Ну а потом вы ее в машину увели… Так оно все и было, чем хотите клянусь…

– А ребята твои что видели?

– А то же самое, только не меня, а каждый сам себя, в точности в таком же виде. Я потом подумал, надо же, и у немцев колдовки есть. А с другой стороны, тут, по ихним меркам, изрядная глухомань, там и сям леса густые, диковатые, не те прилизанные, нумерованные и обихоженные, что мы раньше видели, не похожие. Диковатее будут. В таких вот местах и могли сохраниться… Рассказать, может, кратенько, товарищ майор, как у нас в деревне было?

– Если кратенько, – подумав, сказал я.

– Колдовок у нас в деревне было аж три, хотя деревня и небольшая, половина хуторами раскидана. Одна совсем молодая, вроде вот этой немки. От нее-то как раз меньше вреда было: гадала да травами лечила, младенцам килу вправляла, кровь останавливала. Хотя если что не по ней, могла и стегнуть, не так уж душевредно, но чувствительно. Она, Яринка эта, и на вечорницы к нам ходила. Никто ее не гнал – себе дороже, непременно боком выйдет. Да и держалась она как самая обычная дивчина: пела, плясала, с парнями покручивала, иногда до сеновала дело доходило. А вот те две старухи были гораздо злобственнее. Все знали: если какой-то из них поклонится сальцем там, сметаны глечиком, а то и денежкой, просьбу твою выполнит – только всегда плохую какую просьбу. Вторая, опять-таки все знали, вечерами пегой свиньей оборачивалась, какой в деревне ни у кого нету. Идем мы с девчатами с вечорниц, а она выскочит, пихаться начнет, за ноги хватать. Приходилось шугать словесно, и только. Давно было известно: если кто вздумает вырвать кол из плетня и по хребту ее перетянуть, у того вскоре невзгоды будут: урожай градом побьет при полном отсутствии такового у соседей, свеклу или что другое червяк съест, скотина домашняя падет, тот, с колом, ногу сломает… Да всякое бывало. Знаете, что интересно? К тем компаниям, с которыми шла Яринка, она никогда не вязалась – то ли у них меж собой такая солидарность, то ли она Яринку боялась – шептались, что Яринка посильнее будет, хотя и живет не в пример тише. – Он улыбнулся прямо-таки мечтательно. – Старики говорили, в старые времена таких вот старух, бывало, в их же избах жгли всем миром – ну а в советские времена не прокатило бы. Заикнись только о колдовстве… Не в лагерь за убийство, так в дурдом загонят… Значит, верите, товарищ майор?

– Верю, – сказал я. – Только язык держи за зубами.

– Будьте спокойны, привык за столько лет… Только вот что, товарищ майор… Простите уж на дерзком слове, но должен я вам кое-что сказать про ту немку. Разрешите?

– Ну, валяй, – сказал я, – самому стало любопытно.

– Вот взяли вы ее к себе в машину… Я тут с ребятами поговорил, которые дольше и лучше меня вас знают. Никогда прежде такого не случалось. Может, она вас обморочила? Обмороченный – он ни сном ни духом, ведать не ведает, что его обморочили, считает, что ему самому такие мысли в голову пришли…

– А зачем ей это?

– То есть как? – удивился он. – Чтобы закрепиться при вас в уюте и достатке. А не голодной беженкой по большим дорогам бродить с весьма нешуточным для себя риском. Сыта при вас будет, в тепле и полной безопасности. Обморачивать они умеют. Что там далеко ходить, с Яринкой был случай. Врезалась она по уши в одного парня с нашей улицы, только была ему ни до чего – у него своя зазноба имелась, к свадьбе дело шло. Так что вы думаете? За какую-то неделю все меж той парочкой напрочь расстроилось, какая там свадьба, Петро ее больше в упор не видел, прилепился к Яринке так, что трактором не отодрать, а она с ним под ручку открыто ходила, голову гонористо держала… Вот и с вами эта немочка могла такое проделать.

– Не во всем у тебя концы с концами сходятся, – подумав, заключил я. – Бродяжничает она не первый день – ее Кольберг союзнички разнесли в щебенку две недели назад, ты сам там проходил, видел. Что ей мешало обморочить какого-нибудь небедного горожанина или, того лучше, зажиточного фермера? Жила бы у него как у Христа за пазухой. Резонно?

– Резонно, – согласился он. – Только, с другой стороны… На своих, на немцев, ей сейчас полагаться опасно. Кто знает, что с этим горожанином или фермером при проходе наших войск будет? Да и с ней самой? Надежнее к советскому офицеру в кое-каких чинах прилепиться. И такое допускать можно?

– Допускать все можно, – сказал я. – Да точно знать ничего нельзя. Может, она только и умеет, что те картинки обормотам вроде вас показывать. И уж не брела бы голодной, умей она обморачивать. Этот твой зажиточный фермер запросто бы ей на дорогу мешок колбасы дал, а то и целую тачку продуктами нагрузил… Резонно?

– И тут – свой резон, – проворчал Жиган. – Только при любом раскладе она ведь вас может крепенько под монастырь подвести, товарищ майор. Самим своим наличием возле вас. Поскольку – немка. Приказ насчет них лучше меня знаете. Ну да, насчет француженки комполка и белоруски у другого вся дивизия знает. Только тут совершенно другой расклад: французы – наши союзники, а белоруска – вообще советская гражданка. А тут – немка. Могут сквозь пальцы и не посмотреть. Какая-нибудь особо бдительная душа просигнализирует, то ли по службе, то ли по движению души и политической бдительности – и будут у вас серьезные неприятности, товарищ майор. Мы-то трое молчать будем как у попа в гостях, да и ваши Кузьмич с Васей люди в этом плане надежные, да не сможете ж вы ее долго прятать от всего бела света? Дать ей, черт с ней, «сидор» с продуктами и отправить на все четыре стороны. Или здесь в городишке пристроить. Брошенных домов тут хватает, вы ж комендант, возьмете бургомистра за шкирку, преподнесете ему что-нибудь убедительное – и с плеч долой. Хотите, мы с ребятами бургомистра поищем? Не иголка в конце-то концов. Если не сбежал, у себя хоронится, выжидает, чего от нас ждать… Документик ей какой выпишете, вроде ордера на дом брошенный.

Однако в глазах его стоял вопрос: а что, если отец-командир все же обмороченный и разумных доводов слушать не будет?

– Я об этом раньше тебя подумал, Ярчук, – усмехнулся я. – Чтобы не возить ее с собой долго – тут, ты прав, может и нагореть, – а при первой оказии пристроить в тихом безопасном месте. Только думал я о другом – о женском монастыре. Ты ж с ребятами сам в такой ту немецкую кроху пристраивал, тебе ли не знать, как такие дела делаются? – И я улыбнулся вовсе уж широко: – Как по-твоему, такое желание свидетельствует, что я обмороченный? Или скорее уж наоборот?

– Скорее уж наоборот, – вынужден был он признать. – И все равно, насчет монастыря – вилами по воде писано. Ту девчоночку они еще взяли, кроха совсем, а как-то еще насчет взрослой девки решат…

– Ну, это уже моя забота, – сказал я. – Лишь бы монастырь попался, не один же он был в этих краях, в католических-то местах… Уж местный поп знать должен, где у них тут еще монастыри…

– Будем надеяться, – пробурчал Жиган. – Вы командир, вам виднее…

Мне пришло в голову еще кое-что. Уперев ему указательный палец в грудь повыше пуговицы, я сказал самым внушительным тоном, на какой был способен:

– Ценю я, Ярчук, твою заботу обо мне, правда, только предупреждаю: будь ласков, не зайди в этой заботе слишком далеко. Лады? Если с ней случится неприятность вроде пули в спину, я тебе первому дырку во лбу сделаю. И спишу на неподчинение командиру в боевой обстановке. Усек?

– Да что вы такое говорите, товарищ майор! – возопил Жиган с чувством оскорбленной гордости. – И в мыслях не было! – и добавил потише: – Да и потом, даже если б думал… знаю ведь с малолетства: колдовку так просто, обычной пулей не убьешь. Тут нужна пуля серебряная, да лучше еще пыж в лампадное масло окунуть, и надо еще слова знать, а я их не знаю… Провалиться мне на этом месте, товарищ майор, пальцем не трону! И не в вас дело: колдовку убивать при полном моем невежестве в этом деле – себе дороже выйдет и без вашей пули в лоб… А знаете что? Может, на самом деле она – старая карга, только притворяется девушкой? Как у Николая Васильича Гоголя в «Вие»? Читал, как же, и многие у нас читали, даже не особенные любители книг – Гоголь все же наш земляк, полтавчанин, и не так уж далеко его Сорочинцы от наших мест, и на Сорочинскую ярмарку многие у нас ездили, я так три раза, с отцом…

– Плохо ты классику помнишь, Ярчук, – сказал я. – У Гоголя она как раз в истинном своем облике была молодой красивой девушкой, а старухой лишь время от времени оборачивалась. Да и вообще, слышал ты когда-нибудь о колдовке, у которой была бы пачка документов на имя молодой девушки, с соответствующими фотографиями? Или о том, что они и на документы умеют морок наводить?

– Нет, – сказал он.

– Вот видишь, – сказал я. – И потом, ты сам говорил, что ваша Яринка была, в общем, безобидная, может, и эта такая.

– Ну, не всегда уж такая безобидная. Я ж говорил, если кто ее рассердит, могла и стегнуть. И копны у одного хуторянина сущим ураганом разметало, хотя только его поле задело. И конь со двора убегал, два дня искали, и свинья сдохла. А один парень, что к ней приставал очень уж нахально, с собственного низенького крыльца навернулся и ногу сломал…

– Так ведь, если рассудить, сами виноваты были? Ну а я ее обижать не собираюсь, ни в каких смыслах. И потом… Готов об заклад биться: жизненная задача сейчас у нее одна: тихонько отсидеться в безопасном месте, согласен? Даже если она и умеет еще что-то такое, в ход безусловно пускать не будет. Станет сидеть тихой мышкой. Как, резонно?

– Оно конечно… Вот только… Мы-то втроем будем молчать, как рыбка карась…

– И Кузьмич с Васей у меня люди надежные.

– Вот только не мы одни видели, как вы ее в машину сажали. Ваша первая рота как раз за нашим автобусом расположилась, да и часовые должны были видеть…

– Бог не выдаст, свинья не съест, – сказал я. – Будем надеяться, среди них нет ни «сигнальщиков», ни особо бдительных. По городку она расхаживать не будет, скажу: если ко мне придет кто, пусть у себя в комнате сидит. И потом… Мне только что пришло в голову. Если что, скажу, что это родственница хозяина. Хозяин сбежал, а она осталась, побоялась в неизвестность пускаться. Кто проверять будет? Благо документы у нее есть, вполне безобидные. Словом, все пока отлично складывается… Свободен.

Похлопал его по крутому плечу, сошел с крылечка и неторопливо направился к себе, держа шкатулку с австрийским пистолетом под мышкой. По дороге мне пришло в голову, что знаю теперь, как ей удалось спастись от тех, на грузовике, что сцапали сидевшую рядом с ней женщину, а Линду словно бы и не заметили. Ручаться можно: увидели они тогда не ее, а какую-нибудь дряхлую старуху самого отвратительного облика, на которую ни у одного ухаря рука не поднимется. Наверняка как-то так и было.

Вообще, никаких таких особых чувств я не испытывал, когда узнал, что она умеет. Ну да, колдунья, может, и не особенно сильная, с парой-тройкой несерьезных умений – как Галька Чепурнова из нашей деревни, что побоялась у бабки взять все, пустячками ограничилась. Вот бабка у нее была сильная… Что поделать, есть колдовство и прочее ведьмовство в глухомани до сих пор, с детства узнал. А здешние места по немецким меркам – натуральная глухомань, леса густые, народец здешний, наверняка как у нас в деревне, кое к чему привык, сказками не считает, однако лишний раз язык не распускает. Везде так было…

Военная жизнь продолжалась – деловая, несуетливая. Бойцов расквартировать было проще и быстрее всего, а боеприпасы и прочее батальонное имущество, как всегда, разгружать пришлось долго и обстоятельно. Так что я назначил доклады на завтрашнее утро, когда придут командиры рот и начальники служб. По-прежнему ни одной немецкой души на улицах.

Возле крылечка докторского дома расхаживал Лёва Кузьменок, нервно как-то расхаживал, такое впечатление, что маялся. Я его не вызывал ни по какой надобности, так что у него служебных дел быть не могло. Когда он меня увидел, лицо у него стало интересное: вроде бы и встревоженное и задумчивое, чем-то мне напомнившее физиономию Жигана перед нашим с ним разгово– ром…

– Я, товарищ майор, пришел поговорить по личному делу. Вы, скорее всего, не поверите, на смех поднимете, но коли уж вы мой командир, не могу я от вас такого скрывать – кто знает, чем все обернется… дело больно уж… необычное.

– Вот и рассказывай, – сказал я самым что ни на есть приказным тоном. – Вот чего я не стану делать, так это смеяться, точно тебе говорю. Рассказывай!

Подействовало. Он вскинул на меня глаза и начал с некоторой запинкой:

– Я о колдовстве, товарищ майор. Вы человек городской, партийный, наверняка в такие вещи не верите…

Я не стал ему рассказывать о своем деревенском детстве, заставившем навсегда поверить в колдовство, – не хотел повторяться, только что подробно обрисовал все Жигану. Сказал другое, о чем Жигану не говорил, – с него и того, что слышал от меня, хватило.

– Видишь ли, Лёва… – сказал я. – Так сложилось, что с некоторых пор я в колдовство верю безоговорочно. И не только я. Ты еще партизанил в сорок четвертом, когда мы проходили краешком Полесья, дикими вашими местами. И была там одна история… В детали я вдаваться не буду, скажу одно: после этой истории все шестеро, в нее замешанные, с тех пор в колдовство поверили железно. Поверили, что оно есть… по глухим углам.

(Действительно была в Полесье одна история… Отдельного рассказа требует, подробного, выпадет время, расскажу.)

На лице у него появилась неподдельная радость:

– Правда, товарищ майор?

– Честное слово, – сказал я. – Ну с какой стати мне тебе врать, на розыгрыши время тратить? Была там парочка упертых материалистов, но и они поверили – как говорится, под давлением неопровержимых обстоятельств. Шестеро нас тогда было…

(Я не стал ему рассказывать, что в конце концов из шестерых осталось только четверо…)

– И дальше нас эта история не пошла, – сказал я. – Сам должен понимать почему… И на смех подняли бы, а то и в психи записали… Так что излагай, Лёва, смело, на понимающего человека ты попал…

Он облегченно вздохнул:

– Ну конечно, где-то да есть понимающие люди, не мы ж одни такие на свете… Я полещук, товарищ майор, коренной, причем не с краешку, а из самой, можно сказать, середины. С детства слышал… всякое, а там и самому довелось кое-что видеть. Вот вы «Олесю» Куприна читали?

– И перечитывал даже, – сказал я.

– Это ж о наших местах написано… ну, предположим, не о самой середке, а именно что об окраинах. Все равно, на одной фантазии такого не напишешь, должен был Куприн бывать в тех местах или рассказал кто-то, кому он безусловно верил. Только вот что… У Куприна Олеся совершенно безобидная и знает, если прикинуть, сущие мелочи, совершенно для людей не опасные. Такие тоже есть, ага. Только и других хватает, посильнее… и гораздо пострашнее. Даже теперь. Я бы вам столько мог рассказать, да не буду, к чему у вас время отнимать? Главное сказал – и вы, сразу видно, отнеслись серьезно…

– Ну, и зачем ты мне это главное сказал? – спросил я, уже кое-что сопоставляя. – Ведь не просто так, надо полагать?

– Конечно, – сказал Лёва. – Так уж обернулось, товарищ майор, что дед по матери умел колдуний видеть. Ничего больше не умел, только это. И мне в четырнадцать передал, когда умирал. У нас такой человек зовется «духовидзец». Вот я им и стал. Знаете, в партизанах один раз пригодилось. Была там одна бабка, из раскулаченных, и из черных. И советскую власть, и нас ненавидела люто, вот с немцами и спуталась быстро, едва они пришли. И пошло у нас невезение чередой: то полицаи устроят засаду там, где нас ожидать никак не могли, то возьмут в деревне наших связных, что никаких подозрений не вызывали… Да хватало бед, и было их слишком много для простых случайностей или полосы невезения. Командир с комиссаром и начальник разведки сперва думали, что в отряде немецкий агент, но потом были два случая, которые никакой немецкой агентурой не объяснишь. Был я на разведке в той деревне и точно видел, что колдунья она – черная. Рассказал начальству, всем троим, двое сначала не поверили, особенно начальник разведки, он у нас был кадровый капитан, из окруженцев. Только командир, поразмыслив, на мою сторону встал – он сам был полещук, хоть лет пятнадцать там и не жил. Обсудили уже спокойно, я примеры приводил из прошлой жизни, и командир тоже. И убедили мы в конце концов неверящих, что обычные люди ничего этого наворотить не способны, тут натуральное колдовство…

– И что?

– А что? – спокойно пожал он плечами. – Пристукнули каргу старую. По всем правилам, хоть комиссар носом и крутил: масла лампадного раздобыли, пыжи смазали, из двух стволов ударили. Да еще кол осиновый вбили. И ведь прекратилось все! Остались самые обычные невзгоды, какие у любых партизан случаются…

– Ну и к чему ты мне все это рассказал? – спросил я, хотя в глубине души знал ответ.

Он посмотрел мне в глаза с видом уверенного в себе человека:

– Потому что девушка, которая с вами приехала, – колдунья. Не особенно сильная, но все-таки…

Я ничуть не удивился – чему тут удивляться после разговора с Жиганом и того, что с ней случилось в том городе? Ну, колдунья. Они есть – выходит, и в Германии тоже. Подумал только: теперь понятно, почему у него стало такое ошарашенное лицо, когда следом за нами из машины показалась Линда: увидел, ага, духовидзец…

– И как ты это видишь? – спросил я с интересом.

– А вокруг них всегда… такой ореол. Не вокруг головы, как на иконах – это, я думаю, было бы святотатство, – а вокруг всего тела, от макушки и до земли. Не тревожьтесь, товарищ майор, верно вам говорю, нечего тревожиться. У черных – и ореол черный, у тех, кто больше склонен к добру, – белый, а у нее этакий бледно-розовый. Это значит, она никакая. Просто-напросто живет с этим и пускает в ход по крайней необходимости. Таких тоже хватает. Вообще-то и они могут шатнуться к черному или белому, но редко такое с ними случается, разве что по сильному собственному желанию, поищут тогда кого-то сильного, чтобы укрепил в белом или черном, но желание такое у них редко бывает, им и так хорошо; я слышал еще, что иногда, редко очень, их из своего состояния в другое, одно из двух, жизнь бросает, но сам никогда с таким не сталкивался. Так что беспокоиться вам не о чем, товарищ майор, безопасная девушка, безобидная, вреда от нее не будет… хотя и добра не дождетесь. Все, что знает, внутрь направлено.

Ну, предположим, и не все, подумал я, вспомнив те два случая, но в конце концов от них не было никому никакого вреда: Жиган с дружками не на шутку перепугались, и только, а те солдаты вообще ничего не заметили…

– Вот и все у меня, пожалуй, товарищ майор, – сказал Лёва. – Предупредил вас и рад, что вы серьезно отнеслись, как человек понимающий. Разрешите идти?

– Иди, – сказал я.

И, глядя ему вслед, подумал: ну и кадры у меня! За каких-то четверть часа объявились сразу два специалиста по колдовству. И на шее у меня теперь натуральная колдунья – правда, никакая, безобидная, и нет никаких оснований для тревоги – вспоминая, что Колька рассказывал про эту самую Яринку. Интересно, что Линда еще умеет, если вообще умеет? Но как-то неудобно, что ли, расспрашивать – а вот обмороченным я себя не чувствую, я же ее твердо собрался в монастырь пристроить…

…Говаривал же славный генералиссимус Суворов: после бани укради, но выпей. Горячая ванна беглого доктора с успехом заменила иную баню и по сравнению с некоторыми нашими привалами была царской роскошью, ну а красть ничего и не пришлось, у нас у самих все было. Так что с темнотой устроили надлежащее чаепитие, достали наш самовар, дореволюционной работы, с медалями, раздобытый еще в Белоруссии и с тех пор с нами не расстававшийся. Можно сказать, получивший легкое ранение ветеран – под Сандомиром, при налете «штукасов», пробило ему бок осколком, но мастера у меня в батальоне боевое ранение залечили в лучшем виде, так ни разу и не протек.

Расположились все вчетвером в аккуратной немецкой кухне, как все они, что мы видели допрежь, смахивавшей на операционную – в чистом белье, распаренные, благодушные и от ванны, и от предстоящего застолья, и от мирной тишины, которую в ближайшее время, это уж точно, ничто и никто не нарушили бы.

Смело можно сказать, что Линда освоилась. Правда, первое время видно было, что она чуточку удивлена: майор, командир батальона, запросто и явно не в первый раз чаевничает с нижними чинами. Только, в отличие от фрау фон, свои впечатления держала при себе. А я – к чему лишнее суесловие? – не стал ей объяснять, что и у нас в больших частях командиры не гоняют чаи с рядовыми и сержантами. Другое дело – небольшие воинские коллективы: расчеты артиллерийских батарей, разведчики, мы трое. Дистанция изрядно стирается – хотя субординация, конечно же, остается, панибратства не бывает.

Разговор поначалу откровенно не клеился. Именно что из-за присутствия Линды – как ни крути, два совершенно разных мира соприкоснулись. Мы уж безусловно не могли при ней рассказывать фронтовые байки, даже смешные и безобидные, вообще упоминать о войне, а она наверняка понимала, что нам неинтересны рассказы о ее студенческом житье-бытье и что ей безусловно не стоит рассказывать, как она видела войну со своей стороны.

Потом наладилось – стараниями Линды. Она просто-напросто стала рассказывать местные легенды, которых знала множество. В таких вот местах, где хватает чащоб и гор, легенд гуляет особенно много, где бы ни происходило дело. Соблазненная и брошенная повесой девушка, которая бросилась в реку и с тех пор которую сотню лет сидит лунными ночами на камне, плачет и баюкает ребенка. Никому она не причиняет вреда, вот только иные повесы, любящие играть девичьими сердцами и разбивать их без зазрения совести, говорят, бесследно пропадали на берегу, как не бывало. Местный барон-разбойник с кучей грехов на душе, однажды убивший даже благочестивого монаха и проклятый за это святым Рохом, с тех пор и бродит лунными ночами по лесным дорогам, и лучше бы ему не попадаться кому бы то ни было – домой не вернется, даже шапки не найдут…

Попадались и добрые легенды, но больше было жутковатых: волки-оборотни, некрещеные дети, визжащие ночами в кронах деревьев, заклятые клады, которые в лучшем случае ни за что в руки не дадутся, а в худшем голову потеряешь… Старый ворон, с хохотом являвшийся перед большими несчастьями, колдовское дерево, появлявшееся в разных концах леса и превращавшее в кустарник всех, кто споткнулся о его корни или задел ветки, призрачные птицы, никому ничего плохого не делавшие, но одним своим видом пугавшие припозднившихся путников так, что иные дар речи теряли, иные и насовсем… Огненные ежи, перебегавшие дорогу опять-таки припозднившемуся путнику, и тут уж, хоть десять свечек в церкви поставь, будет у тебя дома пожар, и тогда считай, что тебе крупно повезло, если подворье не слизнуло пламенем начисто, если никто из чад-домочадцев, а то и ты сам не сгорели…

За редкими исключениями для столкнувшихся с Таинственным дело кончалось плохо – как и в наших сибирских былинах о нечистой силе. Это в сказках почти всегда счастливые концы, а в рассказах о Неведомом, претендующих на достоверность (порой с полным на то основанием, по себе знаю), обстоит как раз наоборот. Что интересно, порой ее рассказы как две капли воды походили на те, что я слышал в детстве в деревне. И не только в детстве. Линда рассказала о жутких ночных птицах с мешочками с ядом под клювом – то же самое я слышал в Белоруссии, где птицы эти звались Садяржицы. Разница только в том, что Садяржицы сидели на цепи в подземельях у колдунов, откуда колдуны их выпускали для убийства врагов. По Линде, эти милые пташки жили самостоятельно, гнездились в чащобах и охотились на припозднившихся путников по собственной природной злобности. По мне, так и нет особой разницы…

На Линду я смотрел почти неотрывно (как, впрочем, и Вася). Обстановка благоприятствовала. Это в обычном застолье-чаепитии так таращиться было бы и неприлично, а не сводить глаз с рассказчицы увлекательных историй – совсем другое дело…

Ох, какая она стала красивая, преобразившись в девушку мирного времени! Серое платье явно подобрано под цвет глаз (и наверняка лучшее из тех, что у нее были), вымытые, высушенные и тщательно причесанные волосы оказались волнистыми и пушистыми, косметикой воспользовалась умело, без тени вульгарности, чуть разрумянилась (мы к тому времени откупорили бутылку коньяку), держалась совершенно свободно, словно мы с ней давно были знакомы, и с ее знанием русского как-то забывалось временами, что с нами немка.

Нужно сказать, что я все же смотрел на нее без тех самых извечных мужских желаний – скорее с грустью о том, чего никогда не будет. Будущего у нас не было, вот ведь какая штука. Вздумай что-то предпринять, смотрелось бы как осуществление прав победителя в отношении военной добычи. А чтобы убедить ее, что все обстоит совсем иначе, понадобилось бы ухаживать долго, по всем правилам – а времени на это не было. Несколько дней – и отыщется подходящий монастырь, может быть, он совсем рядом, возле соседнего городка…

Слушал я ее, слушал, тем более что по-настоящему интересно было, и вдруг сработало что-то. Сообразил, о чем, точнее, о ком она все это время ни словечком не обмолвилась. И, когда она закончила очередную историю, спросил напрямик:

– Линда, а о колдунах и колдуньях у вас разве ничего не рассказывают?

Она то ли растерялась, то ли смутилась, но только на миг, тут же ответила вроде бы непринужденно:

– Можно сказать, и не рассказывают, – и улыбнулась. – У нас еще в старые времена инквизиция изрядно потрудилась, чтобы и рассказывать было не о ком. Послушайте лучше о Водяном Коне, это интересно…

У меня не осталось ни малейших сомнений, что она мне соврала. Фольклор многих стран полон рассказов о ведьмах и ведьмаках, колдунах и колдуньях, и Германия вовсе не исключение. Как бы рьяно ни боролась с ними инквизиция, знающие люди говорят, что извести всех под корень так и не смогла. Значит, не хочет Линда об этом рассказывать. Ничего удивительного после того, что о ней мне не далее как сегодня рассказывали два человека – и обоим я безоговорочно верил. Ну, не допрашивать же ее насчет колдовства вообще и ее персонального так, как допрашивают провалившихся шпионов о кодах, явках и поставленных задачах? В конце концов ее загадочные умения никому пока не навредили и не должны: говорил же Кузьменок, что она не черная. Правда, и не белая, можно сказать, нейтральная, как Швейцария, но и в этом ничего страшного…

После одиннадцати я объявил гарнизону отбой – завтра с утра начинался день, под завязку набитый служебными обязанностями, в первую очередь для меня. Линда согласно железному рефлексу немецкой девушки порывалась помыть посуду, но мы ее отговорили – подождет и до завтра. Она быстро сдалась, но по лицу было видно, какое это для нее потрясение – оставленная до утра в раковине немытая посуда…

Не прошло и десяти минут, как она ко мне пришла.

Уже по стуку в дверь было ясно, кто там – кому еще стучаться, кроме нее? Притворяться спящим показалось глупо, и я крикнул:

– Войдите!

Она вошла, в том же сером платье, аккуратно прикрыла за собой дверь, прошла полпути до постели и остановилась, заложив руки за спину, чуть склонив голову к левому плечу, глядя с непонятной, но очень похоже, лукавой улыбкой.

– Ну, и что это все значит? – спросил я.

– Неужели вы не догадываетесь, господин майор? Я думаю, в любой стране, когда девушка приходит ночью к мужчине, это может означать только одно. Я как-то чувствую, что у вас нет в вашем тылу ни жены с тремя детьми, ни возлюбленной всей жизни, которой вы поклялись хранить верность на манер средневековых рыцарей…

«Чувствуешь или знаешь?» – так и подмывало меня спросить, но я сдержался. Сказал сухо:

– Линда, я ведь уже говорил, что никакой ты не военный трофей. И благодарности мне не нужны.

Линда подошла и непринужденно уселась на край постели, так что мне поневоле пришлось отодвинуться к стене. Досадливо вздохнула:

– Ну почему мужчины сплошь и рядом такие толстокожие? Кто говорит о военном трофее или благодарности? Ничего подобного, честное слово офицерской дочки. Вы мне нравитесь, вот и все. Вы мне понравились еще там, у моста. У вас в глазах не было ни похоти, ни даже обычных мужских желаний. Теперь я не сомневаюсь, что вы увидели во мне человека. Знаете, когда мы разговорились, я начала молиться, чтобы свершилось чудо и вы забрали меня с собой. Что-то подсказывало: вы можете обращаться со мной как угодно, но унижать не станете. Чудо произошло… Я вас хочу просто потому, что хочу. Поймите это наконец…

Она гибко встала, сняла через голову платье, под которым ничего больше не оказалось, аккуратно повесила его на спинку кресла и скользнула под перину. Прижалась, обняла, шепнула на ухо:

– Я уже не девушка, так что нет нужды обращаться со мной, как с хрупкой стеклянной вазой. Вы ведь этого тоже хотите…

Удержала меня, когда я потянулся выключить ночник, и отбросила перину. Что тут смаковать? Линда была жаркой и изобретательной, вот и все. Так что и время куда-то улетучилось, и война отодвинулась в невероятную даль, и я в конце концов поверил, что никакого притворства здесь нет, что она делает только то, что сама хочет. Представления не имею, сколько времени прошло, прежде чем мы замерли в счастливой опустошенности и долго лежали не шевелясь, молча. Наконец она пошевелилась, спросила:

– Я возьму сигарету?

– Конечно, – сказал я. – И мне прихвати.

А ведь ты влип, майор, и крепенько, подумал я, прикуривая. Вот уж не мальчик, но такой у тебя еще не было. Но ведь нет у нас будущего, чудес не бывает, еще несколько дней – и все кончится, так что тоска пробирает…

И я постарался тоску отогнать посторонними мыслями, в первую очередь веселыми. Кажется, получалось.

– Что ты улыбаешься как-то непонятно? – спросила Линда, уютно устроившись у меня на плече.

– Да вот подумал… Интересно, как отреагировал бы твой отец, застань он нас сейчас?

– Безусловно, он не пришел бы в восторг, – серьезно сказала Линда. – И вовсе не из-за того, что ты русский офицер, пришедший завоевать Германию. Просто он – отец. Я так полагаю, любому отцу было бы неприятно застать совсем молодую дочку в постели с мужчиной. Вот тебе было бы приятно?

– Не знаю, что и сказать, – честно признался я. – До отца взрослой дочери мне как до Луны пешком. И даже крохотной нет. И жены нет. И вообще, чтобы завести детей, надо еще живым с войны вернуться. А на войне, знаешь ли, по-всякому оборачивается…

– Не смей так говорить! – Линда прямо-таки вскинулась, нависла надо мной, опираясь на локоть. – Ты вернешься с войны! Вы все трое вернетесь с войны! Я так вижу!

И осеклась, словно боялась сказать что-то. А мне пришло в голову: что, если это не просто болтовня? И она, такая, в самом деле видит? Знавал я людей, которым предсказывали судьбу, и все сбывалось в точности – и слышал о таких серьезных предсказаниях немало. Черт, даже жить веселее чуточку после таких вот мыслей…

– Вернусь, – сказал я. – Уж это точно. Успокойся и сигаретку держи аккуратнее – перину прожжешь, а она чужая…

Линда, полное впечатление, отошла от мимолетной вспышки. Лежала рядом, не озаботившись прикрыться периной, медленно пускала дым и смотрела в потолок.

– Да, то, что ты противник, особой роли не играло бы, – сказала она задумчиво. – В конце концов, всякое на войне случается. Знаешь, мой дедушка, отец отца, воевал с французами в прошлом столетии. И у него случился в одном городке очень пылкий роман с француженкой, настоящей баронессой. Ей бы полагалось его ненавидеть, как завоевателя, а она в него влюбилась, и он в нее тоже. Их полк стоял в том городке полтора месяца, а потом ушел на родину. Они так никогда больше не виделись, ни разу друг другу не написали, но дед лет через тридцать, когда писал военные воспоминания, и эту историю изложил очень подробно – все помнил… Он их не собирался отдавать в печать, толстый гроссбух так и стоял у отца в библиотеке, лет в шестнадцать я на него наткнулась и прочитала.

– Ну, это была совсем другая война… – сказал я.

– Я понимаю, – сказала Линда. – Тогда воевали только люди, а теперь еще и идеологии. Только вот… Я же говорила как-то: наша семья была не в восторге от наци и старалась держаться от идеологии подальше, насколько это было возможно. Не борцы, конечно… – Она вновь приподнялась на локте и пытливо заглянула мне в глаза: – А разве у вас таких не было, когда пришли наши войска? Таких людей, что не сотрудничали ни с немцами, ни с партизанами – просто старались выжить, как могли? Я все равно не поверю, если ты скажешь, что таких людей не было…

– Да были, – вздохнул я. – И немало… Линда, давай не будем об этом, что-то мы очень уж серьезную тему выбрали…

– Как скажешь, – покладисто согласилась Линда. – Можно я буду называть тебя Теодор?

– Конечно, – сказал я. – Ну какой я тебе теперь «господин майор»? Теодор – и всё тут…

Линда потерлась щекой о мое плечо и вдруг спросила с хорошо скрытым волнением:

– Теодор… Я смогу остаться с тобой?

Я медлил, сколько мог, но все же вынужден был сказать:

– Нет.

Она пытливо глянула мне в глаза:

– Ты не хочешь?

Линда лежала, тесно прижавшись ко мне, и я чувствовал, как она напряглась, как колотится ее сердце.

– Не во мне дело, – сказал я. – Будь моя воля, я бы с тобой не расставался, сколько возможно. Только от моих желаний ничего не зависит. Абсолютно ничего. Я тебе кратенько изложу ситуацию. Жизнь свое берет и на войне. У многих старших офицеров есть… постоянные подруги. Только это всегда девушки, которые тоже служат в армии. Правда, здесь, в Германии, появились и другие. Девушки, которых угнали сюда на работу из Советского Союза… а то и других стран, в свое время оккупированных вермахтом. На них тоже, в общем, смотрят сквозь пальцы, хоть и не везде. Но вот немки… Понимаешь, есть строгий приказ с самого верха: не поддерживать известных отношений с немками, пусть сами они сто раз согласны…

– А разве можно это полностью проконтролировать? По-моему, просто нереально…

– Умница, – сказал я. – Все сходит с рук, если начинается роман между офицером на постое и хозяйкой. Никакие комиссары с кинжалами в зубах не устраивают облавы и никого не ловят с поличным. Действительно, нереальная задача… Но я-то не у тебя на постое, ты ездишь со мной. Не так уж мало людей видели, как ты садилась ко мне в машину там, у моста. Ну, предположим, мои шофер и ординарец – люди надежные, болтать не станут. А вот за остальных ручаться никак нельзя. Рано или поздно по дивизии пойдут разговоры, что я вожу с собой немку. Как только это дойдет до начальства и военной контрразведки, да и до комиссаров…

– И что тогда с нами будет? – спросила Линда с нескрываемой тревогой, все такая же напряженная.

– С тобой как раз ничего, – усмехнулся я. – Всего лишь отправят на все четыре стороны.

– Хорошенькое «всего лишь», – грустно сказала Линда. – Опять идти в неизвестность…

– Но ведь не избежать этого, если за нас возьмутся…

– А что будет с тобой? Мне так не хочется, чтобы с тобой случилось что-то плохое…

– Со мной… Уж безусловно не расстреляют, даже под военный трибунал не отдадут и уж точно в Сибирь не сошлют. Но неприятности у меня, тут и думать нечего, будут очень серьезные…

И машинально прикинул: вполне вероятно, в другой части за столь вопиющее нарушение приказа Верховного можно было бы и загреметь в штрафбат. Здесь, в нашей дивизии, до такого наверняка не дойдет: я на хорошем счету, и нет у меня откровенных недоброжелателей, которые с удовольствием воспользовались бы удобным случаем украсить моей персоной ряды штрафбата. Но все равно, неприятностей будет выше крыши и еще полстолька…

– И что же, ничего нельзя сделать? Совсем ничего? – спросила Линда прямо-таки жалобно.

– Ты же дочь офицера, потомственного военного, – сказал я. – Должна понимать, что такое приказ, особенно исходящий из самых верхов. Похоже, придется пустить в ход идею, которая у меня еще у моста родилась. Помнишь, я тебе говорил про безопасное место, где можно тебя устроить?

– Помню, конечно. Но разве такие сейчас есть?

– Ты знаешь, немного, но есть. На твое везение, здесь католические районы, да и ты католичка. – Я коснулся указательным пальцем висевшего у нее на шее золотого католического крестика. – Ответ простой: женский монастырь. Согласись, это гораздо лучше, чем брести в полную неизвестность. Мои ребята пристроили в один такой девчушку лет шести. Беженцев обстреляли самолеты, явно не наши, другие, мать убили, она осталась на дороге одна-одинешенька…

– Действительно, лучше монастырь, чем дорога в никуда, – подумав, заключила Линда. – Вот только… Семилетнюю монахини взяли; а вот возьмут ли девицу девятнадцати с небольшим? В такие-то жестокие времена…

– Пущу в ход все свое дипломатическое искусство, – сказал я бодро. – Никогда не выступал в роли дипломата, но думаю, у меня получится. В конце концов, продуктов им можем подбросить, керосину, того-сего. Тебе в приданое, чтобы не смотрелась нищей побирушкой.

– А где такой монастырь? Я раньше монастырями как-то не интересовалась, я же говорила, Теодор, что католичка я довольно нерадивая. Как и отец. Вот мама…

– Завтра обязательно узнаю. Церковь здесь есть, значит, и священник наверняка на месте. Сколько идем по Германии, не знаю случая, чтобы священники подавались в беженцы. Уж он-то должен знать.

– Мне так не хочется с тобой расставаться…

– Думаешь, мне хочется? Но так уж жизнь складывается. Жаль, что ты немка… – в некоем приступе озарения я повторил медленно, раздумчиво. – Жаль, что ты немка… Однако есть кое-какие обстоятельства.

– Теодор! – воскликнула Линда с явной радостью. – Ты что-то придумал, да? У тебя стало такое лицо, в любом случае безнадежности в нем нет…

– Точного плана у меня нет, – сказал я чистую правду. – А вот наметки кое-какие появились. Знаешь, что самое занятное? Идея достаточно авантюрная, чтобы закончиться успешно…

– Теодор…

Линда прильнула к моим губам долгим поцелуем, я обнял ее, и разговорам пришел конец.

…С утра я и занялся совершенно личными делами – благо не было пока неотложных служебных. Дежурный по батальону доложил, что все спокойно, происшествий нет. В свой кабинет за телефон я посадил капитана Анжерова, сказал ему, что обязанности коменданта города заставляют ненадолго отлучиться, и объяснил, куда посылать за мной Васю, если я вдруг срочно понадоблюсь штабу дивизии. И поехал с Кузьмичом в церковь.

Как я и рассчитывал, священника, отца Губерта, я застал в его домике рядом с церковью – маленький был домик, одноэтажный, жилище беглого врача, где мы разместились, по сравнению с ним выглядело сущими хоромами.

Мне понравилось, как он держался – ни страха, ни подобострастия, а у большинства немцев, когда они с нами сталкивались, именно эти чувства и преобладали. Ну, такова уж была, надо полагать, его жизненная установка. Нецерковный народ давно уже породил поговорку «От судьбы не уйдешь», а он, надо полагать, жил по принципу «На все воля Божья». Мне пришло в голову, что он наверняка знаком с баронессой фон Хальсдорф, оба ведь принадлежат к здешнему «высшему обществу». Но спрашивать я, разумеется, не стал.

Он немного удивился делу, по которому я пришел, по глазам видно, но лишних вопросов не задавал, а на мои отвечал обстоятельно и охотно. Извинился даже, что вынужден меня разочаровать: ближайший женский монастырь (сестер-урсулинок, уточнил он) располагался не так уж и далеко, километрах в девяноста, но на территории, занятой пока что немцами. И поторопился объяснить (очевидно, предполагал, что я об этом попрошу, хотя я и не собирался): сам он, к превеликому сожалению, принять у себя девушку не может: он уже принял два семейства беженцев – старуху, двух женщин и четверых детей, места нет совершенно, да и с продуктами… (он помолчал, многозначительно разведя руками.)

Он вообще-то обещал поговорить с иными из своих прихожанок, пожилыми и одинокими – не приютит ли Линду кто из них. Но на такой вариант не стоило особенно рассчитывать. Какой бы доброй души ни были его прихожанки, но очень уж многие живут сейчас по принципу «Самим жрать нечего», горожане особенно – в деревне все же в этом смысле гораздо легче. И не стоит людей за это осуждать. Продуктов я смог бы оставить Линде не так уж много, неизвестно, что будет, когда они кончатся. Это с монастырем я мог бы быть гораздо щедрее за казенный счет. Разведчики Артемьева так и поступили, когда пристраивали девочку – казенные продукты и керосин монахиням оставили. Помогли религиозному учреждению, ага. И не придерешься – есть же приказ относиться к монастырям со всем уважением и помогать при необходимости чем получится…

Вот такая сложилась интересная ситуация. С одной стороны, я как бы и проиграл. Ближайший монастырь – в немецком тылу. Другой, в который разведчики пристроили девочку, остался более чем в ста километрах позади, уже вне зоны действий нашей дивизии. Отвезти туда Линду я бы ни за что не смог – никакой служебной поездки не выдумать, а за самовольную отлучку меня бы так взгрели…

И тем не менее я, представьте себе, испытывал не горечь поражения, а облегчение и даже радость. Потому что теперь можно было как следует обмозговать и проработать во всех деталях тот план, наметки которого уже имелись. Ту самую авантюру, которая вполне может увенчаться успехом – как не с одной авантюрой бывало, в том числе и на моей памяти, а один раз и с моим участием.

Садясь в машину, я припомнил одну из любимых поговорок Васи Тычко: «Вы не думайте, что у меня руки опустились, я просто за кирпичом нагнулся». Вот и у меня руки не опустились нисколечко, а вместо кирпича в ход пойдут бумажки. Которые, между прочим, иногда бывают не в пример эффективнее кирпича…

«Жаль, что ты немка», – сказал я Линде вчера ночью.

А КТО СКАЗАЛ, ЧТО ОНА НЕПРЕМЕННО ДОЛЖНА БЫТЬ НЕМКОЙ?

Вот только дела личные приходилось отложить на потом: едва я появился в кабинете, Анжеров доложил, что звонили из штаба дивизии и велели немедленно с ними связаться, как только я появлюсь.

Отослав капитана, я позвонил. И завертелись события, не стало времени прохлаждаться и уж тем более отвлекаться на личные дела. А впрочем, ничего аврального не предвиделось. Комдив всего-навсего приказал мне через три дня отправить разведгруппы в ближний и дальний поиск, так что следовало организовать все заранее. Дело было для меня знакомое, а учитывая здешнюю географию, все должно было пройти гораздо проще и легче, чем в других местах. Я с ходу, минут за десять продумал практически все – такая уж география была, к моему глубокому удовлетворению.

Просто безделье вчерашнего дня кончилось, и началась служба. А она, так уж сложилось, заставила меня, кроме командования батальоном, взвалить на себя еще две должности. Потому что приказы не обсуждаются…

Меньше всего забот мне доставлял как раз мой разведбат. Точнее говоря, не доставлял ни малейших. Боевых задач мне пока что не ставили, заместитель у меня был мужик толковый, так что все было налажено, как швейцарский хронометр. Саперы привычно – не в первый раз и даже не в десятый – быстренько возвели несколько точных копий немецких полос препятствий, и командиры рот тренировали бойцов в их преодолении. Были и другие тренировки – с ножами, саперными лопатками, всевозможными подручными предметами, которые могут оказаться на немецких позициях. Ну а поскольку присмотр командира необходим и личный состав должен помнить, что отец-командир бдит недреманно, я раз в день объезжал подразделения, всякий раз в другое время – немецкая пунктуальность в таком деле ни к чему…

Ну а сейчас я, как обещал, расскажу немножко, что такое разведбат. Давно уже убедился, что представление о нем у большинства людей самое превратное и глубого ошибочное. Очень многие считают, что разведбат – это такой батальон, который целиком состоит из разведчиков, уходящих в глубокий поиск в немецкие тылы. Вы, наверное, тоже? Вот видите.

Так вот, ничего подобного. В тылы ходят другие, вроде ребят Мазурова. А наша задача была – в первую очередь разведка боем, обычно за сутки, а то и за несколько часов до начала крупного наступления. Уточняли так называемое начертание переднего края противника, систему его огня (посредством того, что он по нам лупил), брали пленных, образцы вооружения и снаряжения. Разведка боем перед большим наступлением – вещь серьезная. Иногда велась даже по фронту в несколько сотен километров. И разведбаты вовсе не были этакими одинокими ковбоями – нам придавались в немалом количестве так называемые передовые батальоны, а иногда и танки, нас поддерживала артиллерия, а порой и авиация. Серьезное предприятие, одним словом.

Иногда ставилась задача и опаснее – чтобы скрыть от противника направление главного удара, усиленно создавали у немца впечатление, что как раз мы его и наносим, мы и есть главные силы. При грамотной постановке дела немец верил – и, естественно, стягивал против нас крупные силы с других участков, гвоздил вовсю, из кожи вон лез, чтобы сорвать «наступление». Как нам при этом доставалось, наверное, чуть-чуть представляете? Вот то-то и оно… Мы, конечно, были не смертники (хотя иногда, перед девушками фасоня, смертниками себя и выставляли – молодые были, черти…), но все равно получали мы «гостинцев» гораздо больше, чем обычная пехота, – а ведь и она, матушка, царица полей, лиха хлебала полной поварешкой…

Уж не знаю, почему так получилось, но о разведбатах, за редкими исключениями, почти не было книг, фильмов – хотя никаких цензурных запретов не существовало. Это о тех разведгруппах, что ходили в немецкие тылы, стали писать романы и снимать кино сразу же после войны, по-моему, уже в сорок шестом вышла «Звезда» Казакевича, а там по ней и фильм сняли. Читали? Ах, и кино видели. Роман просто отличный… хоть это, собственно, и не роман, а небольшая повесть. Главное, Казакевич сам служил в дивизионной разведке, так что знал все не понаслышке, не с чужих слов. Был еще неплохой роман, не помню автора, «Баллада об ушедших на задание». Акимов? Интересно, он тоже в разведке воевал, как Казакевич? Вообще не воевал, пацаном тогда был? Ну надо же, а книгу написал отличную.

Коли уж речь зашла об искусстве, отвлекусь на кратенькое замечание: вот фильм «Звезда», теперь можно сказать смело, мне в свое время категорически не понравился. Очень уж он… плакатный, что ли, красивости там всякие…

(Примечание автора: наши беседы случились в самом начале нынешнего столетия, когда была только одна экранизация «Звезды», та самая, послевоенная. Второй, более поздней и, по моему глубокому убеждению, великолепной, мой собеседник (на самом деле вовсе не Федор Седых, это я по его просьбе имя изменил) уже, к сожалению, не увидел…)

Ну вот, теперь имеете некоторое представление, что такое разведбад. У меня, я уже говорил, был и разведвзвод, но он в глубокие тылы не ходил, разведку вел только в полосе близ немецкого переднего края – специфика службы. Как выразился однажды Жиган, перед моими разведчиками пыжившийся, «мелкие тылы». Кузьменок ему тогда разок заехал – ну, спустили на тормозах…

Теперь о второй моей должности, свалившейся на меня совершенно неожиданно, особых забот не доставлявшей, но и не радовавшей, – моя б воля, я бы эти должности не коллекционировал вовсе, но с начальством в армии не спорят, а браво рявкают «Есть!»…

Двенадцать дней назад, когда дивизия была на марше, вынырнул десяток «вертучих», отбомбился и смылся. Обычно от бомбежки «мессеров» вреда было гораздо меньше, чем от «чисто» бомбардировщиков. Как в присказке про свинью: визгу много, а шерсти мало. «Мессер» в модификации истребителя-бомбардировщика нес четыре пятидесятикилограммовых осколочных или одну в двести пятьдесят, а иногда и в триста. С таким бомбовым грузом особенного вреда не наделаешь. Но это как когда…

Вот такую бомбу, то ли в двести пятьдесят, то ли в триста, «мусоршмитт», сука гладкая, и уронил прямехонько на крышу большого трофейного автобуса, в котором почти в полном составе ехал разведотдел дивизии. Двоим только и свезло – остались живыми, но тяжелоранеными. Да еще сейф осколками посекло, но что этой неподъемной немецкой бандуре? И капитаны Анжеров и Митихин уцелели – ехали в других машинах. Ну и пятерка разведчиков. Крепко сомневаюсь, что за штурвалом того «вертучего» сидел какой-то ас-бомбардир, скорее всего случайность, каких на войне хватало, – и трагических, и смешных.

Вот только от того, что это была случайность, нисколечко не легче… Комдив рассудил просто и, нужно признать, толково, как и я бы на его месте: кто из командиров нашей дивизии завязан с делами разведки? Майор Седых, ясен пень. Вот так я нежданно-негаданно и стал в довесок временно исполняющим обязанности начальника разведотдела дивизии. Все равно, сказал комдив, ваш разведбат по прямому назначению последнее время не используется, так что потянете.

Конечно, вопросом этим озаботились не только в штабе армии, но и в штабе фронта, обещали и укомплектовать разведотдел, и прислать мне в замену постоянного начальника.

(Между прочим, я бы с ним местами не поменялся, разве что последовал бы прямой приказ. Тут свои тонкости… Не хочу сказать, что другие дивизионные разведки так уж сработали по принципу «На тебе, боже, что нам негоже», – но все равно, постарались бы к нам откомандировать не первый сорт. Такова уж психология любого толкового командира начиная с отделенного: в подобных случаях самых лучших непременно придержит и в другую часть изо всех сил постарается не отдать…)

Вот так и досталось мне небогатое наследство: Анжеров и Митихин, Мазуров с четверкой разведчиков (тоже изрядный недокомплект) и этот сейф-гробина, из-за которого (секретные же сплошь бумаги) у дома беглого доктора круглосуточно дежурили сменявшиеся каждые шесть часов часовые. К тому же у Анжерова была узкая специализация: он занимался исключительно тем, что принимал и допрашивал «языков» и пленных. Что до Житихина, там вообще полный амбец: раздолбай и бездельник был фантастический, уже стало ясно, что толку от него как от козла молока, начальник разведотдела собирался его в первом же городе, где остановятся, вышибить к чертовой матери, да вот не успел… Комдив об этом знал и в первом же городе отправил Житихина в строй, в один из полков, поставил на роту.

Все эти двенадцать дней работы для дивизионной разведки (точней, ее огрызка) не было – так что все прямо-таки воспрянули духом, когда узнали, что через три дня состоится глубокий поиск. Планировалось взять «языка», предпочтительно икряного – так что и Анжеров ходил повеселевший.

А чтобы не лезть на стенку от безделья, добровольно вызвался мне помогать в муторном и тягомотном деле комендантства. Я ведь был, если вспомнить древнюю мифологию, даже не двуликий Янус, а трехликий, ха! Еще и комендант города, как уже говорилось. Вот в этом качестве мне и пришлось эти три дня работать всерьез. Правда, удовольствия это не доставляло ни малейшего – сплошная мелочовка, бытовуха, которая мне была поперек души, – но куда денешься?

Хорошо еще, что добрых три четверти циркуляра для комендантов меня не касались вовсе. (Между прочим, его стали вручать сразу же, как только мы вступили в Германию и появились первые наши коменданты немецких городов. Значит, разработали заранее, как и детальный план борьбы с возможным немецким широким партизанским движением – был такой, но не понадобился.) Один пример. Ну, скажите на милость, как бы мне «обеспечить сохранность оборудования промышленных предприятий города», если таковых в городишке не имелось совершенно? С одной стороны, гораздо меньше хлопот, а с другой – черт знает какими мелочами приходилось заниматься нам с Анжеровым…

Нескрываемое удовольствие мне доставила только операция «Табличка», которую я первым делом провернул. Четыре «студера» раскатывали по городку, бойцы сшибали и швыряли в кузова таблички с названиями улиц, поименованных в честь Гитлера и его ближайших подельников. Улицы, названные в честь Фридриха Великого и Бисмарка, мы с Анжеровым после короткого совещания решили не трогать. Фридрих, в конце концов – уже седая история, а Бисмарк – вполне приличный человек, перед войной трехтомник его мемуаров у нас издали, а всю войну вещавшее на немецком на Германию московское радио регулярно цитировало те места из Бисмарка, где он призывал земляков никогда не задираться с Россией. Если рассудить, где-то даже и союзник…

На окраине городка четверо проштрафившихся наших солдатиков рыли здоровенную глубокую яму (с большим рвением вырыли после того, как я им сказал, что это будет замена гауптвахты). Туда мы свалили таблички с погаными именами, а заодно портреты нацистских главарей (я издал приказ, чтобы немцы их сдали, и они дисциплинированно натащили кучу к ратуше). С этой сдачей временами случались юморные моменты. Три портрета Гинденбурга мы с Анжеровым, недолго думая, отправили в яму – тоже изрядной сволочью был дед, он Гитлера рейхсканцлером и назначил. А вот старикана, приволокшего парадный портрет последнего кайзера (таких габаритов, что из-под него только дедовы ножки в потертых ботиночках виднелись), поразмыслив, отправили восвояси вместе с портретом – в конце концов, насчет кайзера никаких указаний не было, да и был он для нас с Анжеровым, если подумать, не более чем строчкой из учебника истории, так что пусть себе и дальше висит у старого мухомора, щеголявшего в роскошных кайзеровских (один в один как на портрете) усах, разве что совершенно седых…

Одно отрадно: после битком набитого мелкими (и оттого еще более досадными) хлопотами дня наступала ночь. А ночи, между нами, мужиками, были жаркими. Даже теперь, когда черт-те сколько лет пронеслось, вспомнить приятно. Ох, Линда… Я к тому времени с вескими на то основаниями считал себя опытным мужиком, была у меня и парочка немок, про которых я мимоходом упоминал. Показали кое-что, у нас еще неизвестное, проказницы. Но с этой девчонкой девятнадцати лет я себя не раз чувствовал неуклюжим мальчишкой. Порой даже возникало что-то вроде ревности – кто-то же ее всему этому научил? Я, правда, тут же спохватывался: ревновать было бы смешно и глупо – какие такие у нас отношения, чтобы ревновать? И никогда с ней на эту тему не разговаривал: только болван расспрашивает женщину о своих предшественниках…

И еще кое-что радовало: Линду так до сих пор и не… расшифровали, можно и так сказать. Не дознались, при каких обстоятельствах она со мной оказалась. За эти три дня у меня по разным делам побывало человек двадцать наших офицеров: и батальонных моих, и дивизионных, и из штаба дивизии, и смершевцев. Добрых три четверти из них Линду видели: не мог же я ее держать взаперти в комнате. То она в кухне возилась (двери там не было, только арочный проем), то в резиновых перчатках и фартуке экономки немецкую чистоту наводила, то кофе нам подавала (ничего этого я ей не поручал делать, сама вызвалась. Ну конечно, скучно ей было сидеть без дела, а пойти в этом городишке некуда, разве что к мессе сходила).

Так вот, все (в том числе и Серега Чугунцов, любивший чуток прихвастнуть волчьим чутьем и соколиным взором), как прямо следовало из реплик некоторых (порой откровенно завистливых), принимали ее кто за хозяйку дома, кто за хозяйскую дочку, по каким-то своим причинам не пустившуюся в неизвестность следом за родителями. Хватало, конечно, ухарских подмигиваний и фразочек вроде: «Ну и хозяйка у тебя, Федя, мне б такую…» – но этим дело и ограничивалось. Я рассказывал уже: на такое смотрели сквозь пальцы, если у кого-то и возникали стойкие подозрения касаемо отношений между постояльцем и хозяйкой, никто не собирался учинять проверку среди ночи и выяснять доподлинно, в разных комнатах они проводят ночи или в одной. Проходило по разряду «Война все спишет».

Пятерка разведчиков, прекрасно видевших, как оно было на самом деле, помалкивала (даже Жиган при всех своих недостатках в сплетниках никогда не числился, а уж Кузьменка партизанская жизнь отучила напрочь балабонить языком). Кроме них, непременно еще не один человек видел, как я усаживал ее в машину, но тоже явно оказались не из трепачей. А судя по тому, что никто из смершевцев мне ни разу не задал скользких вопросов, среди свидетелей не оказалось их, культурно говоря, доверенных лиц (а таковые в любой части имелись, любой, кто не новичок в армии, это прекрасно знал). Так что я помаленьку успокоился и уже не тревожился, что неприглядная для меня правдочка выплывет на свет божий. Особенно меня порадовал Вася Тычко, рассказавший с ухмылочкой: когда Линда шла с мессы, к ней, он самолично видел, стали липнуть два персонажа из разведвзвода (из категории записных военно-полевых ловеласов). Вели они себя вроде Жигана – за рукав не хватали и словесно не наглели. Вася все равно хотел их шугануть – уж они-то с Кузьмичом быстренько догадались, какие отношения нас связывают: в маленьком домике такое не скроешь, тем более от людей сообразительных, жизнь понимавших четко. Однако его опередил сержант Колымаев из первой роты, подошел и цыкнул: «Отвяжитесь, первые парни на деревне! Это ж майорова хозяюшка…» Ну, они и отвязались. Вот Колымаев как раз был большим любителем перемывать косточки ближним и дальним, в том числе с оглядочкой и начальству. Что он знал, то вскоре узнавал весь батальон.

Вот и ладненько, в данном случае мне его сплетни были только на руку: хозяюшка, и все тут. Однако Линду все равно следовало… легализовать, что ли. План у меня был уже проработан во всех деталях. И эти три дня как раз на него работали, чуть погодя поймете почему…

Наступил День Четвертый – оба эти слова я по достаточно веским соображениям написал бы с большой буквы, потом вы, быть может, со мной согласитесь. Отнюдь не потому, что это был день, когда мне согласно приказу комдива следовало отправить к немцам две разведгруппы…

Само по себе дело было давно знакомое, привычное. Тем более что в этот раз все обстояло легче обычного: группы предстояло отправить не через боевые порядки немцев, а, так сказать, в обход.

Но давайте по порядку. География места действия выглядела следующим образом. Если встать спиной к городку, слева простиралась обширная равнина, на которой и окопались два наших стрелковых полка с артполком. Справа – не такие уж высокие, но крутые скальные отроги, куда мог забраться только альпинист с соответствующим снаряжением. К отрогам примыкала узкая, но длинная полоса леса, натуральной чащобы, начинавшаяся почти от самого городка и тянувшаяся километров на пятнадцать при ширине от полутора километров до двух. Карты этого леса у меня были подробные, крупномасштабные – пять сантиметров на километр. Я их реквизировал в местном лесничестве, когда получил приказ отправить разведку. У лесников, где бы ни происходило дело, всегда найдутся такие подробные карты.

Диспозиция была такова. Километрах в десяти от городка пролегала и упиралась в лес наша линия обороны – и примерно в полукилометре немецкая. Так что где-то четыре с половиной километра чащобы находились уже в немецком тылу. Идти разведчикам такой дорогой гораздо легче, чем, как обычно и бывало, пробираться через немецкий передний край.

Окопов в таком лесу, конечно, не выкопаешь, но заслон там разместили, стрелковую роту с двумя станкачами. Немцы представали законченными идиотами только в «Боевых киносборниках» и кинокомедии «Антоша Рыбкин» (которую солдаты частенько смотреть отказывались, требуя «Волгу-Волгу», «Веселых ребят» или другую комедию мирного времени). В жизни это были умные и хитрые сволочи, которые к тому же воевали шестой год и приобрели изрядный опыт в этом невеселом ремесле. Наверняка они и у себя разместили заслон наподобие нашего и наверняка прекрасно понимали, что через этот лес крайне удобно посылать разведгруппы и нам и им.

Однако нельзя сказать, что мысль о немецком заслоне меня особенно беспокоила: в конце концов немецкий передний край – гораздо более сложная и опасная полоса препятствий, а ребята и у Мазурова, и у Сабитова дело знают, и новичков среди них нет (Мазуров со своей четверкой уходил в глубокий поиск, а тройка сабитовских – как обычно, в ближний).

Процедура давно была отработана, хотя на этот раз идти разведчикам предстояло не через немецкий передний край, ее следовало соблюсти. Поэтому я с утра первым делом поехал на передок посовещаться с пехотными и артиллерийскими командирами, чтобы при необходимости обеспечили огневое прикрытие. Совещание прошло как нельзя лучше – и для пехотинцев, и для артиллеристов дело тоже было давно знакомое, не одну собаку на нем съели. Оставалось вызвать Мазурова с Сабитовым, поставить задачу, посидеть над картой. Что я, вернувшись «домой», и сделал. Да еще попросил Линду сделать нам кофейку. Она исправно принесла – на докторском подносе, в докторском кофейнике, с тремя докторскими чашками (докторской посудой и прочим она пользовалась без малейшего внутреннего сопротивления – ну, офицерская дочка, должна была понимать разницу между мародерством и брошенными жильцами домами, ставшими временным пристанищем для таких, как мы).

Старшие лейтенанты на нее чуточку отреагировали – но оказались деликатными и во все глаза не пялились. Судя по их лицам, в разговоры о «хозяюшке» они поверили полностью.

Над картой сидели недолго – все были люди понимающие, а конкретной цели не было поставлено: оглядеться как следует, одним – у самой передовой, другим – в тылу поглубже, по возможности взять языка, и уж постараться не повара. Выход я им назначил через час пятнадцать – в светлое время осмотрятся в лесу, а с темнотой выйдут – мои, конечно, раньше, а мазуровские пройдут лес до конца и окажутся в немецком тылу.

Я пошел их провожать. Немцев-ходатаев, слава богу, в приемной доктора пока что не имелось, но ведь явятся, куда ж без них…

В маленьком вестибюле навстречу попалась Линда – шла куда-то с метелкой из перьев наводить чистоту.

И вот тут случилось нечто предельно странное. Она попятилась, да что там, шарахнулась к стене, прижалась к ней, выронив метелку, белая, как полотно, губы дрожали, и в глазах стоял самый натуральный страх. Меня, шагавшего сбоку, это вроде бы не касалось, все ее внимание было обращено на Мазурова с Сабитовым, это на них она таращилась с неподдельным ужасом.

Мазуров нашелся первым, поднял брови, усмехнулся:

– Девушка, неужели мы такие страшные? Вы же только что нам кофе приносили и нисколько нас не испугались. Вот, вы уронили…

Нагнулся и галантно подал ей аккуратную метелочку из перьев неведомой птицы. Линда конвульсивно стиснула ручку, глядя на них обоих с нешуточным страхом. Я ничего не понимал, но эту непонятную сцену следовало загасить побыстрее, и я распорядился:

– Ступайте, ребята, собирайтесь. Мы тут сами разберемся…

Они ушли (Мазуров явственно пожал плечами). Линду, такое впечатление, бил легонький озноб.

– Что случилось? – спросил я, подходя вплотную. – Ты им в самом деле только что кофе приносила, и нисколечко они тебя не напугали, офицеры как офицеры…

– Теодор… – прошептала Линда побледневшими губами. – Они же все мертвые, Теодор, все девять…

Я ничуть не удивился – просто сделал стойку, как хорошая охотничья собака. Прекрасно помнил, что девочка эта непростая. И откуда она могла знать, что через час с четвертью в поиск уходят именно девять? И почему видела их мертвыми?

Ясность следовало внести немедленно.

– Пойдем-ка, – сказал я, крепко взял Линду за локоть и повел в свой кабинет. Она шагала, как сомнамбула, лицо оставалось бледным. На стул уселась, как деревянная кукла. Я потянулся было к графину с водой, но передумал, достал из шкафчика початую бутылку коньяка и плеснул пальца на полтора. Подал ей, распорядился:

– Ну-ка, одним глотком! Живо!

Она таким же машинальным движением лунатички взяла у меня стакан и осушила со сноровкой бывалого солдата. Закашлялась, правда, я добросовестно похлопал ее по спине. Всмотрелся. Народное средство себя показывало: щеки медленно приобретали нормальный цвет, глаза становились осмысленными.

– Что ты видела? – спросил я, не теряя времени.

– Я? Ничего…

– Врешь, – сказал я. – Что-то ты видела… думается, не глазами, и это тебя страшно перепугало. Я не знаю, как это зовется… Какие-то способности, которые далеко не у всякого человека есть. А один парень прямо назвал тебя колдуньей.

– Ну какая я колдунья, Теодор? – сказала Линда беспомощно, стараясь не встречаться со мной взглядом. – Совершенно не умею колдовать.

– Поверю пока что, – сказал я. – Но эти вот способности у тебя явно есть. Иначе почему та троица нахалов у моста вдруг вместо тебя увидела собственные трупы? В самом неприглядном виде? И решила не испытывать судьбу и убраться восвояси…

– Они рассказали? – вырвалось у Линды.

– Не все, – сказал я. – Один. Но мне и одного хватило, чтобы понять: ох, девочка ты непростая… Не знаю, колдунья ты или кто там еще, но что-то такое ты умеешь, никаких сомнений. Вот и сейчас… Что-то ты такое увидела? Все они мертвые… С чего ты взяла? Линда, дело серьезное. Это разведчики, через час они уходят к немцам в тыл, так что я должен знать, в чем тут дело. Ясно?

Она наконец подняла на меня глаза, сказала тихо, почти шепотом, так что я едва разбирал слова:

– Ты не поверишь… Мало кто верит…

– Представь себе, я из тех, которые верят. Доводилось в жизни видеть кое-что… необычное. И относиться к нему очень серьезно. Линда! У нас мало времени. Если что… Они все будут на твоей совести – ты что-то знала, но промолчала… Ну?

Она вскинула глаза:

– Теодор… А ты меня не прогонишь… такую? Я привыкла, что люди боятся… таких вещей.

– Лично я – ни капельки, – сказал я чистую правду. – Навидался в жизни кой-чего и пострашнее, чем девчонка с непонятными уменьями. – Я взял ее за плечи и легонько встряхнул. – Прогоню я тебя в одном-единственном случае: если промолчишь, а они и в самом деле погибнут… Понятно тебе? Нет времени, Линда! Если уж ты с нами, кончай молчать!

– Теодор, ведь ты наверняка коммунист, – сказала она уже другим голосом, означавшим, пожалуй, что от сопротивления и отнекиваний отказалась. – Вам вроде бы не положено верить в такие вещи…

– Знаешь, я не всегда был коммунистом, – сказал я нетерпеливо. – Был когда-то просто мальчишкой из глубокого лесного села. По сравнению с ним ваши места – сущий Париж. И навидался всякого, что в глуши еще встречается… как оказалось, и у вас. И на войне видел… всякое, во что коммунисту верить не полагается. Понятно? Так что не будем терять время. Что ты увидела? Линда, времени мало!

Она вскинула на меня большие серые глаза, в которых все еще таился страх:

– Они все были мертвые, лица восковые, глаза незрячие, в одну точку смотрят… У кого горло перерезано, и у всех раны в груди, такое впечатление, прямо в сердце… За тем лейтенантом, с усиками, шли еще четверо, среди них были те трое, что приставали ко мне тогда на мосту… За вторым, с азиатскими скулами – трое… И все они были не в форме, а в комбинезонах с зелеными пятнами, с капюшонами… Я видела такие у отца в какой-то книге, знаю, это называется «маскировочные халаты», их носят разведчики… Только в книге пятна были другие, не такие… И я видела, что они, все девять – мертвые…

Верить ей следовало безоговорочно. Чересчур уж фантастическое стечение обстоятельств потребовалось бы, чтобы она узнала обычным путем, сколько разведчиков пойдут в обеих группах… да и как бы узнала, что они разведчики, что выходят в поиск? Как ей все это удается, я не собирался ломать голову, тем более сейчас, когда я верил, что группы на маршруте подстерегает неизвестная опасность, грозящая смертью всем без исключения. Об одном надо было думать – как этой опасности избежать…

И все дальнейшие действия производить с учетом только этого, отсекая и откладывая на потом все побочное. Окажись тогда в Полесье на конкретной должности человек, не склонный высмеивать Неведомое и отрицать его с порога, все обернулось бы иначе. Потому-то и он поверил – вынужден был поверить, – но двое отличных ребят уже погибли…

– Там, в лесу, что-то есть, – тихо сказала Линда.

– Что? – напористо спросил я. – Что-то из того, о чем ты тогда, за чаем, рассказывала жуткие легенды?

Настроение у меня сейчас было такое, что я готов был поверить во что угодно. Потому что оно сулило смерть моим солдатам. Тут уж не до материализма…

– Нет, – мотнула головой Линда. – Это люди. Но они все равно – смерть для твоих солдат.

Долго раздумывать не приходилось. Окруженцы, конечно. И необязательно немцы – сейчас по лесам хоронилась уйма всякого народа с нечистой совестью, озабоченная одним – как бы не попасть к нам в руки. Надо полагать, в немалом количестве, и достаточно хваткие, чтобы разделаться с девяткой разведчиков. Никто не озаботился прочесать лес – и надобности такой не было, несерьезным он показался, маленьким…

– А ты можешь увидеть, кто там? Сколько их? – спросил я.

– Нет, – не раздумывая, кажется, с сожалением ответила Линда. – Будь это ночью… А сейчас, днем, и Марс не в том знаке… Долго объяснять, почему так обстоит…

– И не надо, – решительно сказал я. – Не время. Ничем долгие объяснения не помогут… Что же, выходит, ничего нельзя сделать?

– Почему же, – неуверенно сказала Линда. – Я могла бы попробовать посмотреть, где они. Иногда это удается. Только обязательно нужна карта, лучше бы подробная…

– Это как раз не проблема, – сказал я и, охваченный яростной надеждой, расстелил перед ней карту, над которой недавно сидел с разведчиками. – Вот он, лес, во всей красе и во всю длину…

Никаких предписаний я не нарушал, карта была не наша, не секретная, та самая, взятая из немецкого лесничества, и никаких пометок мы на ней не оставили – водили по ней тупыми концами карандашей.

Линда сняла с шеи свой золотой крестик на филигранной цепочке, намотала ее (явно по какой-то системе) на пальцы, кроме большого, медленно, едва не касаясь крестиком карты, повела его над ней, начиная от того места, где лес вплотную подступал к городку. Лицо у нее стало напряженное, сосредоточенное, в нем появилось даже что-то незнакомое.

Меня, как ожог, вдруг прошило давнее детское воспоминание: именно так знаткой дед Парамон по слезной просьбе хозяина искал потерявшуюся корову. Только у него вместо крестика была самая обыкновенная дореволюционная гирька из лавки весом в восьмушку фунта, на крученом шнурке, и он его не наматывал на пальцы, а зажимал в щепоти. И ведь всегда находил: и заблукавшую скотину, и дорогую хозяину вещь. И, между прочим, не на шутку обижался, когда его называли колдуном. «Колдун – это совсем другая человеческая разновидность, – говаривал он в таких случаях. – А я просто знаю то да се…» Разве что, в отличие от Линды, он обходился без карты – откуда в глухой деревне карты окрестностей? – просто водил гирькой то над столом, который должен был быть абсолютно пустым, то прямо над полом (с которого требовал убрать сначала половики). Но потом, когда я повзрослел и вспоминал его, покойника, осталось впечатление, что какую-то карту он перед собой все-таки видел… Да и лицо его в таких случаях (и не только, он многое знал) очень уж напоминало лицо Линды сейчас – словно бы отрешенное от всего на свете, быть может, и от себя самого…

Она вела крестик от городка к той не отмеченной на карте черте, где наш заслон продолжал линию передовой, – сосредоточенно нахмурясь, не особенно торопливо – в точности как дед Парамон, когда отец послал меня к нему, чтобы помог отыскать нашу отбившуюся от стада из-за разгильдяйства Васятки-подпаска коровенку (и он нашел, кстати, примерно в том месте, что он указал, корова и бродила).

Я следил за ней с нешуточным волнением, которое старательно не показывал. Крестик двигался, плыл над картой… и вдруг резко качнулся примерно на середине десятикилометрового участка, отклонился чуть вправо, повис в таком неестественном положении, словно его отклоняла неведомая рука, описал небольшой круг и снова завис косо над тем местом, рядом со значком, изображавшим ключ, из которого вытекала крохотная речушка, а может, ручей – топографические знаки у нас и у немцев все же немного отличались, хотя было и много общего. Чем угодно я мог бы поклясться: крестик двигался совершенно самостоятельно. Линда не шевелила ни ладонью, ни пальцами – впрочем, и с дедом Парамоном обстояло точно так же…

Линда подняла на меня глаза, уже не испуганные, а словно бы радостные:

– Там люди. Никаких сомнений, люди. Не знаю точно, сколько их, но немало…

– Отлично, – сказал я. – А теперь пройдись вот до этого места…

И показал наконечником авторучки на линию нашего заслона.

Крестик, такое впечатление, поначалу не хотел отлипнуть от указанного им места, но Линда его легко пересилила, повела дальше. На протяжении километров пяти он плыл над картой, не задерживаясь, а потом не просто закружил над определенной точкой, размеренно заколыхался вправо-влево, и снова это выглядело так, словно его раскачивала невидимая рука.

– Там тоже люди, – сказала Линда. – Только гораздо больше, чем в том месте…

Ничего удивительного – в заслон поставили роту, да вдобавок с пулеметными расчетами.

– Ничего, – сказал я. – Это наши. А теперь возвращайся обратно той же дорогой.

Она поняла – и повела крестик назад. И снова он стал колыхаться над тем же самым местом – кто бы там ни засел, с места они не трогались, стояли привалом.

– Все, – сказал я. – Надевай крестик. Молодец, ты и не представляешь, как мне помогла…

– Ты их не пошлешь туда? Там им всем смерть…

– Пошлю, – сказал я. – Приказ есть приказ. Но не раньше, чем точно выясню, кто там окопался. Иди к себе, у меня сейчас будет много работы…

– Я понимаю… – она встала, обошла стол и подошла ко мне вплотную, – Теодор, ты ведь меня теперь не бросишь оттого, что я такая? Честное слово, я никогда это не использовала для зла…

Ох уж эти женщины, вечно выбирают самый неподходящий момент для выяснения отношений…

Я тоже встал, взял ее за плечи и легонько коснулся губами щеки:

– Не бойся, и не подумаю. Потом, выдастся свободная минутка, расскажу о том о сем, и ты многое поймешь, – и чтобы окончательно ее успокоить (видно было, что она не на шутку волновалась) добавил: – Я тут кое-что придумал, постараюсь сделать все, чтобы ты самым законным образом осталась при мне.

– Правда? – Ее глаза вспыхнули нешуточной радостью.

– Честное офицерское, – сказал я. – А сейчас иди, у меня и в самом деле будет масса хлопот, ты же офицерская дочка, должна понимать. Только кофейку завари, пожалуйста, и покрепче…

Когда она вышла, прихватив поднос с кофейником, я закурил и уставился на телефонный аппарат. Растерянности не было ни малейшей – мы с таким сталкивались далеко не впервые. Никакой это не ребус, а дело насквозь привычное. Окруженцы, оставшиеся незамеченными из-за того, что мы не прочесали лес, не видя повода. С этой публикой мы сталкивались не впервые, и в Белоруссии, и в Польше, и здесь, в Германии. По лесам шастало всякой твари по паре, необязательно немцы, тот еще был калейдоскоп. Кто-то считал, что отвоевался, и положил все силы, чтобы пробиваться на запад, в плен к союзникам, а часто эсэсовцы, власовцы и всевозможные полицаи, которые ничего для себя хорошего от советского плена не ждали, свою войну кончать не собирались и порой нападали и на мелкие группы наших солдат, и на одиночные машины. Часто не из воинственного духа, а чтобы раздобыть форму, оружие, продукты, документы. Документы, понятно, интересовали не немцев, а помянутых пособников – у них-то был шанс в хаосе и сумятице военных дорог замешаться в наши ряды под видом отставших от своей части бойцов, что для немцев было просто нереально.

Как бы там ни было, в лесу затаились люди хваткие, похоже, не обычная пехота, если смогли справиться с девятью разведчиками, не новичками в своем ремесле. А так, несомненно, и было бы, выйди обе группы в лес в назначенное время. Линде я верил безоговорочно – все тот же жизненный опыт, начиная с босоногого деревенского детства и кончая даже не таким уж давним случаем в Полесье, – тут и то, что случилось у моста, и то, что говорил Кузьменок, которому я тоже верил.

Самая пора была тревожить наш «ботанический сад» – именно так и прозвали систему дивизионной связи (впрочем, некоторые остряки называли ее и «оранжереей»). Дело в том, что начальник дивизионной связи питал пылкую любовь к ботанике и даже собирался в свое время поступать в соответствующий институт. Но времена стояли такие, что военные связисты армии требовались гораздо больше, чем ботаники, и пошел он по путевке комсомола в военное училище должного профиля. Но старая любовь, как известно, не ржавеет – став полковым, а потом и дивизионным начальником связи, несостоявшийся ботаник (оказавшийся толковым связистом) абсолютно все позывные перекрестил в названия цветов как отечественных, так и экзотических иностранных. Командованию было, в общем, все равно – встречались позывные и диковиннее, в зависимости от вкуса тех, кто имел право эти названия вводить. Вот и расцвели пышным цветом, извините за невольный каламбур, васильки с лютиками, резеда с черемухой и даже орхидеи с лилиями. Комдив звался Шиповник (против чего, по солдатскому радио, ничего не имел. Говорили, что такой позывной был у него в Первую мировую и, быть, может, не врали – комдив был поручиком Первой мировой). Ну а я, коли уж мог выбирать, начав служить в этой дивизии, взял себе позывной Багульник – один из самых красивых таежных цветов.

Словом, Багульник вызвал Подсолнуха (это был Мазуров), потом Тюльпана (это, соответственно, Сабитов) и обоим передал один и тот же приказ: выход групп отложить до особого распоряжения. Вряд ли они удивились – на войне случаются самые неожиданные изменения ситуации. А вопросов начальству не задают – ему с горы виднее, на то оно и начальство…

Никаких приказов я этим не нарушал – комдив оставил срок выхода групп на мое усмотрение, лишь бы они вышли непременно сегодня, до двадцати четырех ноль-ноль. Но потом, попивая принесенный Линдой крепкий кофеек, я прекрасно отдавал себе отчет, что мой приказ – полумера. Выход групп я всего-навсего отсрочил, но его, кровь из носу, следовало провести сегодня. А в лесу засела какая-то непонятная и крайне опасная сволочь, с которой, опять-таки кровь из носу, надлежало что-то делать, чтобы не сорвать задание и не лишиться разведчиков…

Что? Самым простым, легким и лучшим выходом было бы поднять мой разведбат по боевой тревоге и прочесать лес частой гребенкой. Моим ребятам это было бы не впервой, да и времени заняло бы немного, учитывая скромные размеры лесного массива. Но тут неминуемо вставал вопрос: под каким соусом это преподнести штабу дивизии и комдиву, без санкции которого такая самодеятельность отдельно взятого майора-комбата (пусть и не простого комбата) просто невозможна?

Обнаружение в лесу окруженцев следовало как-то убедительно замотивировать, чтобы наверху это приняли за чистую монету. Сослаться на способности Линды я, понятное дело, ни за что не мог. Крестик, отклонявшийся над картой, увиденные Линдой мертвецы в маскхалатах, идущие печальной чередой… Не поверили бы. Конечно, после того случая в Полесье и комдив, и начальник дивизионного Смерша полковник Радаев убедились, что не все на свете имеет насквозь материалистическое объяснение, но сработает ли это на сей раз? Не привлекать же в свидетели тройку разведчиков во главе с Колькой-Жиганом и Кузьменка? Вилами на воде писано, что из всего этого выйдет…

Но и сидеть сложа руки никак нельзя. Печка, от которой следует танцевать, прекрасно известна: окруженцев в самые сжатые сроки должны обнаружить, причем так, чтобы это выглядело убедительно и подозрений у начальства, что дело не чисто, не вызвало ни малейших. Следует это замаскировать под какое-нибудь житейское дело. Учесть прошлые примеры… но вряд ли они годятся. Солдат в те места на лесозаготовку не отправишь – во-первых, в городке хватает и угля, и брикетов наподобие тех, что мы нашли в доме доктора. Во-вторых, эти чертовы окруженцы ховаются в самой чащобе, посередке полосы леса, в местах, где лесозаготовок не ведут – машины туда не проедут, а на себе таскать дрова – слишком хлопотно. Ничего в голову не приходит, хоть ты тресни. А время бежит, того и гляди, начнут звонить из штаба дивизии, интересоваться, как у меня обстоит с разведпоиском.

Мотивировать надо внезапно возникшую у меня необходимость прочесать лес, и железно мотивировать. Мне же перед тем, как устроить «гребенку» по всем правилам, предварительно надо будет непременно доложить в штаб дивизии и рассказать, какие у меня появились вдруг убедительные основания…

Грибники на окруженцев наткнулись? И благонамеренно донесли в комендатуру? Вовсе уж бред. Немцы по грибы не ходят, хотя здесь, в лесных районах, черт их знает. А главное – сейчас, в апреле, грибам категорически не сезон. Скорее уж бегемота можно встретить. А что? Была парочка случаев, когда после ожесточенного, с артиллерией и авиацией штурма немецких больших городов разнообразное зверье вырвалось из клеток и вольеров и разбежалось куда глаза глядят. Вася Тычко до сих пор вспоминает, как на него однажды совершенно ополоумевший носорог выскочил и растоптал бы, не заметив даже, не прижмись Вася к стеночке…

Влюбленная пара, искавшая уединения вдали от любопытных глаз? Или из той же оперы, но чуточку по другому сценарию – парочка, взаимно нарушавшая супружескую верность? Для, так сказать, предосудительной личной жизни здесь условия совершенно неподходящие, если нет места для встреч под крышей. Такой городок – кое в чем полное подобие моей родной деревни: на одном конце чихнешь, на другом скажут: «Будьте здоровы!»

Нет, это тоже отпадает. Кто-то особо въедливый может подумать: а с чего это эти прелюбодеи забрались в самую чащобу, да еще так далеко от города? Ну, я, конечно, не стал бы подыскивать «свидетелей», сказал бы, что сообщили и смылись от греха подальше, не назвавшись и адреса не оставив. Но все равно, вопрос такой может возникнуть, и заподозрят, что я что-то кручу…

Наши патрули на окраине городка (а они там регулярно ходят) увидели на опушке прятавшихся в лесу немцев и подняли тревогу? Вот это гораздо более жизненно… и связано с нешуточными сложностями. Ну, предположим, я сумею им втолковать, что именно это, то есть немцев-окруженцев, они и видели. Где гарантия, что не пойдут разговоры, не докатятся до начальства, а то и до Смерша? Где гарантия, что один из этих патрулей не осведомляет потихонечку Смерш о том и о сем? Отпадает. Есть несколько человек, в которых я был совершенно уверен, что словечка лишнего не обронят, – Сабитов, Кузьменок, еще парочка ребят из разведвзвода, Кузьмич с Васей. Но тут обязательно встанет другой вопрос: а с какой это стати я отправил в простые патрули командира разведвзвода и его ребят, своего ординарца и шофера? Людей, которые ни в караулы, ни в патрули никогда не ходят, не предусмотрено такое их служебными обязанностями? И снова я горю, как швед под Полтавой…

Хорошо еще, никто не отвлекал – ни звонки, ни посетители. Вот я и сидел, уперев локти в стол, сжав ладонями голову, казавшуюся мне сейчас непроходимо тупой, и лихорадочно искал выход, перебирая все варианты, какие только приходили на взбудораженный поджимавшим временем ум.

И ведь нашел! Беспроигрышный, железный, не способный возбудить ни у кого ни малейших подозрений!

Ситуация рисовалась следующая. Шагал это я мирно по улице по очередным служебным надобностям, и вдруг высунулся из-за угла пожилой лысый немчик, стал делать таинственные знаки, манить в тихий переулочек. Я пошел без страха – переулок был безлюдный, засаде, сразу видно, укрыться совершенно негде, а с этим шпендиком я в случае чего и без пистолета справлюсь, одним ядреным сибирским кулаком.

И немчик, поминутно боязливо озираясь, чуть ли не шепотом стал рассказывать. Я его, ручаться можно, видел впервые в жизни, но он откуда-то уже знал, что я – «герр комендант» (ну, может, показал кто). А посему он, как обыватель, полностью лояльный новым властям, и считает своим гражданским долгом сообщить именно герру коменданту об имеющем место явном нарушении порядка. Пресловутого немецкого орднунга.

Он, изволите ли видеть, живет на самой окраине городка, в крайнем домике, почти у самого леса. И не далее как час назад собственными глазами видел, как, укрываясь за крайними деревьями на опушке, человек десять немецких солдат наблюдали за городком, один даже в бинокль. В мундирах он не разбирается, он вообще с молодых лет не военнообязанный по… (тут он употребил какой-то заковыристый термин, которого я не понял), но ручается, что это были именно солдаты, уж повидать-то он солдат повидал. Все вооружены, кто с винтовкой, кто с автоматом.

Торчали они там с четверть часа, похоже, о чем-то спорили. Вид у них был самый предосудительный – мундиры грязные, сапоги нечищеные, половина без головных уборов, все несколько дней небриты. Потом справа, вдали, показался советский патруль, немцы проворно убрались в чащу и больше не появлялись. Будучи (как он чуть ли не через слово повторял) абсолютно лояльным к новой власти, он старательно читает вывешенные ею приказы. В том числе и тот, где отсиживавшимся в лесу немецким солдатам предписывалось оттуда выходить в ближайший населенный пункт и сдаваться (гуманное обращение гарантировалось). Таким образом, означенные солдаты злостно нарушают приказ военной администрации, о чем он, лояльный гражданин, считает своим долгом герру коменданту донести. И, точно так же боязливо оглядываясь, заспешил прочь, скрылся за углом…

Вот это была железная мотивировка, без дураков. Похожих случаев, когда такие вот «лояльные обыватели» наперегонки рысили в наши комендатуры с доносами, было не перечесть. Не знаю, как у них с этим обстояло при кайзере, но за двенадцать лет мягкой и ненавязчивой опеки гестапо их этому нехитрому ремеслу хорошо обучило – стучали, как барабаны. Иногда такие доносы яйца выеденного не стоили – ну кому интересно, что у соседа сын состоял в гитлерюгенде? Туда с определенного возраста всех загоняли… Иногда выходила и польза: в том городке, где расположился Смерш, сосед заложил местного уполномоченного гестапо, отчего-то не успевшего сбежать. Форму и документы закопал в подвале («а вдруг наши вернулись бы?» – разводил он потом руками) и решил, что все обойдется.

(Правда, Серега Чугунцов потом рассказывал с ухмылочкой, что антифашизмом тут и не пахло. Просто-напросто тот гестаповец, сука гладкая, прямо-таки липнул к молодой дочке соседа. Она его видеть не могла, а он лез и лез, да еще открытым текстом обещал: если будет ломаться, устроит крупные неприятности по своей линии и ей самой, и родителям. Ну, когда наши заняли городок, папаша девушки возрадовался и галопом помчался сводить счеты с кровавым прислужником нацистов.)

Одним словом, мотивировка железная, санкцию на прочесывание мне дали бы, не раздумывая. Пусть их там ховаются всего десять (хотя, учитывая обстоятельства, был уверен, что их больше), десяток вооруженных фрицев в нашем, собственно говоря, тылу – это есть большой непорядок. Ради этого стоит и батальон поднять, чтобы окончательно прояснить, как там обстоит с лесом и кто там ховается в нарушение приказа советского военного командования. И когда выяснится, что немцы там есть (а они там есть, я не сомневался!), никто не даст себе труда искать этого выдуманного мною «лояльного обывателя» – а зачем, собственно? Почетную грамоту ему давать за содействие советской военной администрации? Так не существует в природе таких грамот. Кстати, тому, кто выдал гестаповца, смершевцы от щедрот славянских дали коробку немецких сигарет «Юно» – он и этому был рад. Ну а «мой» немец, будучи персонажем насквозь вымышленным, и без сигарет обойдется…

Так что всю мою меланхолию и унизительное ощущение злого бессилия в одночасье как рукой сняло. Оставались чисто технические вопросы – подшлифовать немного мою «легенду», добавить в темпе мелких, но убедительных деталек и со спокойной душой вызывать Гладиолус – то есть подполковника Можарова, который в штабе дивизии курировал разведку. И был сейчас, согласно субординации, моим непосредственным начальником (учитывая, что я оставался начальником дивизионной разведки, пусть и временно).

И тут, как в известном детском стишке Корнея Чуковского, у меня зазвонил телефон.

Звонил именно что Гладиолус. Чтобы передать мне приказ комдива, который мне следовало принять к немедленному исполнению. Хорошо, что он не видел моего лица, когда я этот приказ слушал…

Поднять батальон по боевой тревоге, собственно, не весь – только стрелковые роты, пулеметчиков, разведвзвод и саперный взвод. Остальные подразделения оставить в местах дислокации. Весь поднятый по тревоге личный состав и станковые пулеметы погрузить на машины, быть готовыми к немедленному выезду. Имеющуюся в моем распоряжении бронетехнику использовать по обстановке, но экипажам все же занять места в машинах. Передо мной ставится задача – тщательно прочесать весь «наш» участок леса. Детали и подробности сообщит уполномоченный Смерша, который ко мне уже выехал. Операцию разработаете совместно в самые сжатые сроки. («Не бог весть какой сложности операция, так что справитесь быстро», – сказал Гладиолус.) И в завершение подполковник добавил: есть все основания считать, что в лесу скрываются немцы-окруженцы в неизвестном количестве. Всё. Конец связи.

Действовать следовало в темпе. И я занялся привычным делом: вызвал полдюжины разнообразных «цветочков», от отечественных до экзотических иностранных, отдал должные приказы – стрелковые и пулеметную роты, а также бронедивизион в боевую готовность, саперов тоже, личный состав посадить в машины, водителей в бронетехнику, погрузить станкачи и цинки, на всякий случай привести в готовность и санитарную летучку, командирам подразделений быть готовыми по первому сигналу прибыть ко мне на совещание (что, учитывая невеликие размеры городишки, заняло бы от силы пару минут).

А потом, в ожидании смершевца, образовалось свободное, никакими служебными делами не занятое время, и я задумался: каким образом они там у себя, в Смерше, прознали о немцах в лесу? Уж безусловно, у них там не имелось таких знатких, как Линда (именно это наше старое сибирское словечко я про себя в ее отношении употреблял – и как-то рассказал ей, постаравшись подобрать более-менее подходящее по смыслу немецкое слово. Получилось, может быть, и чуть корявенько, но Линда приняла. Это от «колдуньи» она сердито открещивалась, между прочим, в точности как когда-то покойный дед Парамон и еще пара-тройка моих односельчан).

Поисковых групп смершевцы в лес не посылали – по крайней мере, мне об этом ничего не известно. Вообще-то меня, как коменданта, должны были об этом поставить в известность, но Смерш во многих и многих отношениях вещь в себе. Никакой немец из леса не выходил и в плен не сдавался – уж о таком мне непременно сообщили бы.

Тогда? Оставалась одна-единственная версия: старательно конструируя и отлаживая «легенду» о «немце в переулочке», я, сам того не подозревая, угодил в яблочко. Немцы на опушке и в самом деле были, и заметивший их «лояльный горожанин» был и старательно просигнализировал, только попал этот сигнал не ко мне, а к смершевцам. Другого объяснения просто не находилось…

Минут через десять объявился уполномоченный Смерша – не кто иной, как Серега Чугунцов, как мне уже известно, ставший вчера заместителем полковника Радаева. Я по канонам армейской вежливости поздравил его с повышением. Он отмахнулся, без всякого наигрыша:

– А… Всякое повышение – лишние хлопоты и лишняя головная боль…

В чем я в глубине души был с ним полностью согласен. Вот он моментально поверил бы, расскажи я ему о крестике Линды и его поведении над картой – он участвовал в той истории в Полесье, наглядно убедившей иных записных материалистов: не все происходящее на нашей грешной земле можно объяснить с материалистических позиций. Но я, конечно, промолчал, решив послушать, с чем он приехал.

Линда принесла кофе. Поставив поднос на стол, сказала Чугунцову:

– Прошу, товарищ майор. Кофе у нас настоящий.

(На другой день, после того, как мы обустроились, я ее отдал на часок в науку Васе Тычко. Вася ей объяснил систему наших знаков различия; память у Линды была хорошая, цепкая, сущая память отличницы-студентки, так что она легко все запомнила, да к тому же наша система была проще немецкой. Рассказал, как обращаются друг к другу наши военные, еще о нескольких уставных мелочах – все это могло ей пригодиться, если мой план удастся и она останется со мной.)

Произнесено это было по-русски – так уж Линда для себя постановила: пока живет здесь, говорит исключительно по-русски. Болтала по-русски с Васей (Кузьмич разговорчивостью не отличался), по-русски отвечала приходившим ко мне офицерам, когда они мимоходом заговаривали с ней по-немецки (конечно, те, кто язык знал более-менее).

Проводив ее взглядом, Чугунцов сказал не совсем и деловым тоном:

– Значит, правду говорили, что твоя хозяйка прилично русский знает. Интересно, откуда? Не мог же ты ее за три дня выучить…

– Студентка, – сказал я чистую правду.

– А, тогда понятно. Везунчик ты, Федя, повезло тебе с хозяюшкой. И раскрасавица, и русский прилично знает. – Он отпил глоток из чашки. – И кофий неплохой варит.

– Ну, тут уж я ни при чем, – развел я руками с видом крайнего простодушия. – Не я ж выбирал, где поселиться, всё квартирьеры…

– Я и говорю – везунчик…

Судя по его улыбке, чуточку насмешливой, чуточку исполненной этакого здорового цинизма, все он о нас с Линдой насквозь понимал. Но развивать эту тему не стал – в нашей среде (как бы там ни обстояло в других дивизиях) это считалось бы дурным тоном. Я уже рассказывал, что на такое отклонение от приказов у нас, в общем, смотрели сквозь пальцы. Да и сам Серега в этом плане был не без греха, если вспомнить парочку его квартирных хозяек, у которых он в свое время стоял на постое. Там, конечно, тоже свечку никто не держал, но иные по некоторым наблюдениям опять-таки все насквозь понимали…

– Ладно, шутки в сторону, – уже совсем другим голосом сказал Чугунцов. – Давай о деле, поскольку дело не терпит… В лесу, Федя, засели немецкие окруженцы.

– А я знаю, – спокойно сказал я.

Его взгляд на миг стал цепким, профессиональным, прицельным:

– Интересно, откуда это? Если об этом знают считаные люди и все поголовно из нашей системы? Если бы они вышли из леса и сдались, ты бы доложил… Кстати, почему не доложил, что знаешь?

– Да просто-напросто не успел, – сказал я. – Когда узнал, сразу же пошел домой, хотел звонить Гладиолусу, а тут он сам позвонил. И рассказал про немцев в лесу, приказал готовить прочесывание, сказал, что ты приедешь… то есть не про тебя конкретно сказал, а про представителя Смерша, который меня в суть дела и введет. Сергей, что там за зверье такое засело, что мне приказали и бронетехнику выводить?

– Бронетехника – это для надежности, – сказал он словно даже чуточку рассеянно. – Чтобы ни один по равнине не ушел. Правда, уходить особенно и некуда, повсюду наши, ну да каши маслом не испортишь… Погоди! Ты-то откуда узнал?

– Благодаря лояльному к новой власти местному населению, – ухмыльнулся я как мог естественнее. – Иду это я по улице, никого не трогаю, вдруг манит меня из переулка немчик. Ледащий такой, трясется, как овечий хвост, по сторонам озирается… Сразу видно заядлого трусохвостика. Но все же решил исполнить гражданский долг. Полагаю, на какую-нибудь поблажку рассчитывал. Сам знаешь, как они теперь изгаляются, лояльность из ушей пышет…

– Ага, – сказал Чугунцов. – И каждый второй – антифашист, не считая каждого первого. Как Гитлер столько лет продержался при таком количестве антифашистов, решительно непонятно. Будет свободная минутка, я тебе расскажу, какая у нас в городке позавчера была хохма… А сейчас давай больше не отвлекаться. Что он тебе рассказал?

– Живет он на краю городка, на том, что выходит на лес. И час назад видел на опушке с десяток солдат – прятались за деревьями и разглядывали город. Судя по его описанию, классические окруженцы потрепанные, перепачканные, небритые… Но все с оружием. Потом вдалеке показался наш патруль, и они живенько слиняли в лес.

– А мундиры были какие?

Я развел руками:

– Вот уж в мундирах он совершенно не разбирался. Невоеннообязанный, говорил. Вот, собственно, и все. Выложил все это и сбежал резвым зайчиком… Как думаешь, поискать его?

Недоверия в его глазах я не увидел – значит, моя выдумка прекрасно прокатила и была принята за чистую монету. Ну да, мало ли было похожих случаев с такими вот «лояльными гражданами» и «антифашис– тами»…

– Немножко дополняет общую картину… – задумчиво сказал Чугунцов. – Да нет, нет смысла его искать. – И ничего больше толкового не расскажет, чует моя душа, и главное, проческу скоро начнем, всех и так прищучим к чертовой матери… Ну а теперь – что мы знаем. Ты у нас все равно в подписках, как, прости за сравнение, Барбоска в блохах, так что тебе можно… Дела такие. Вот уже четвертый день, с тех пор как обосновались здесь и развернули свое хозяйство, пеленгуем некую радиостанцию. Стопроцентно немецкую – потому что вещует она из этого самого лесочка. Перехватили за три дня десять шифровок, а сегодня, когда я уже к тебе собирался, – и десятую.

– Расшифровали?

– Пока нет, – признался он. – Хотя ребята бьются. Одно ясно: среди захваченных нашими немецких шифров такого нет. Понимаешь, материала мало: радиограммы довольно короткие и почти все одного и того же содержания, кроме одной, но о ней чуть погодя. И еще одно ясно: батареи у них слабеют и слабеют, дохнут помаленьку, а запасных явно нет. Причем, что характерно, все передачи идут из одного места. Уж это-то наши установили совершенно точно: учли «треугольник ошибок», еще какие-то премудрости. Я в этих делах разбираюсь плохо, я в первую очередь разыскник, да и ни к чему подробности. Главное, передачи идут из одного места. Может, знаешь, о чем это говорит?

– А то, – сказал я. – Случалось с вами взаимодействовать. Это не диверсанты и не агенты. Эти в жизни бы не стали вести из одного места две передачи подряд. А наши лесомыки – целых десять шлепнули. Обычные окруженцы и в таких тонкостях не разбираются.

– Вот и у нас все так думают, – кивнул он. – Какие, к черту, агенты? Торчат на одном месте, с него и в эфир выходят… Давай-ка карту, покажу где; я уже знаю, что все карты у тебя. Наши ездили в лесничество, но там им старый хрен в форме, малость постукивая зубами от страха, клялся родной мамой и всеми святыми, что ни одной карты леса у него нет. Приходил «герр комендант» с двумя солдатами и унес все до одной.

– Ну, мне ж надо было разведгруппы готовить… – сказал я.

Развернул сложенную вчетверо карту и положил перед ним – городком к нему, передовой к себе. С минуту Чугунцов ее внимательно изучал, потом взял из ониксового стакана карандаш и очертил небольшой кружок тупым концом с круглой розовой резиночкой в аккуратном жестяном футлярчике (опять-таки выморочное имущество беглого доктора). Сказал уверенно:

– Вот тут они, сволота, обосновались…

И кружочек он начертил вокруг той точки, на которую показывал крестик Линды. И лежала эта точка как раз на пути, которым должна была пройти объединенная разведгруппа. Вот и выходило, что разведчики жизнью Линде обязаны – хотя никогда об этом не узнают…

– Понятно, почему они сидят там, как пришитые, – сказал Чугунцов, – судя по карте, там единственный на весь лес источник воды. – Его лицо стало жестким. – Это еще не все. Вчера утром мы послали туда группу: три человека, все разыскники со стажем, никаких зеленых стажеров. Нарядили соответственно: сейчас по лесам бродят не одни только немецкие дезертиры, а прямо-таки по Библии: семь пар нечистых… Один был в советской форме без погон и пилотке без звездочки, с «ППШ». Второй – в цивильном чуточку не по росту, явно с чужого плеча, но со «шмайсером». Третий – в вермахтовской форме, при погонах и с нашивкой РОА на рукаве, тоже со «шмайсером». Классическая сбродная группа, бывали и поэкзотичнее. Ну, по карманам – «наганы» и гранаты, и никаких документов. – Он зло выдохнул сквозь стиснутые зубы. – Они не вернулись, Федя. Пропустили все контрольные сроки, сутки прошли, а их все нет. Одна надежда – что их все же не убили, а держат у себя, не отпускают. Но надежда, дохленькая, хотя кое-какая легенда у них была: власовцы, все трое. Не настолько хорошо они язык знали, чтобы перед немцами себя за немцев выдавать. И не из таких переделок ребята выходили, а тут, изволите ли видеть… – Он тяжело помолчал. – Кое-какие предположения уже сейчас можно делать. Там, безусловно, не «тотальники» с одышкой и ревматизмом и не косорукая обычная пехота. Гораздо более хваткие ребята, если смогли справиться с нашими… И еще. Их там должно быть не особенно много. Ни разу не было попыток прорваться через заслон на ту сторону – значит, их слишком мало, чтобы лезть на роту, не рискнули. А ведь должны были попробовать – это первым делом любой бы сделал на их месте. Не могли не наблюдать украдкой. Ты знаешь, по какой системе заслон работает?

– Да нет. Знаю только, что он есть.

– Две роты дежурят посменно, по двенадцать часов. Те, что выходят в «ночное», отсыпаются днем, чтобы ночью бдили в четыре глаза и держали ушки на макушке. Крайне нежелательно командованию, чтоб там немецкая разведка прошла. Радаев по приказу армейского управления выделил им четырех проводников с собаками – тоже дежурят посменно. Ну, вот так дела обстоят. Когда группа не вышла в срок, пришлось доложить в армейское управление. Оттуда пришел приказ: организовать прочесывание, полностью очистить лес от немцев, свои соображения по ВЧ высказать немедленно. Ну, мы с Радаевым именно такой оборот дела заранее и предвидели – не первый год замужем… И практически обоим одновременно пришла в голову светлая идея… К чему тащить за тридевять земель войска по охране тыла, у которых в этих краях своих забот по горло, если в двух шагах от леса, назовем вещи своими именами, прохлаждается батальон майора Седых? Причем не обычный, а разведбат. И личный состав у тебя кое в чем поднаторел лучше обычной пехоты, и ручных пулеметов в два раза больше, чем в обычном батальоне, и даже собственный бронедивизион есть.

– У меня даже фаустпатроны есть, – усмехнулся я не особенно весело. – Штук тридцать. Этого добра, сам знаешь, нынче везде навалом, раздобыть – раз плюнуть…

Он не ответил на улыбку, сказал серьезно:

– Использовать «фаусты» против кучки окруженцев – излишняя роскошь, пижонство и гусарство… А вот пулеметную роту и бронетехнику на равнину выведешь. Чтобы ни один не ушел. Ты ведь приказ получил?

– Конечно, – сказал я. – И насчет пулеметной роты, и насчет бронетехники, и насчет всего прочего.

– Должны справиться в лучшем виде, – сказал Чугунцов. – Лесочек, если прикинуть, мизерный. Не африканские джунгли и даже не твоя сибирская тайга. Даже если идти крайне осторожно, на всякий случай пустив вперед саперов, с теми силами, что у тебя есть, часа за три справитесь. Ну и я небольшую подмогу привез: двенадцать разыскников и двое проводников с собаками. Радаев по всем сусекам поскреб, последнее от сердца оторвал…

– Ого! – сказал я. – Давненько не припомню за ним такой щедрости.

– Обстоятельства, – все так же без улыбки сказал Чугунцов. – Приказ недвусмысленный: полностью очистить лес от немцев. Чтобы твои разведгруппы до заслона дошли, как по асфальту в Парке культуры и отдыха. Черт, это просто здорово, что ты их раньше не отправил. Как пить дать, напоролись бы на этих леших, и кто знает, чем кончилось бы. Уж если они наших ухитрились одолеть – не из простых свиней свиньи…

Я, разумеется, не стал ему объяснять, почему задержал отправку разведгрупп. Он, не сомневаюсь, поверил бы рассказу о крестике Линды, но к чему лишняя болтовня, если дело и так на мази? Я только сказал:

– Ну вот так вот мне свезло… да и им тоже. Я их хотел попозже пустить, чтобы к заслону вышли и на ту сторону пошли уже в сумерках. Темнота – друг не только влюбленных, но и разведчиков…

– Везунчик ты у нас известный – и, похоже, во всех смыслах… Эх, «языка» бы взять… – И продолжал с определенной долей мечтательности: – А уж совсем идеально было бы взять радиста. Тогда узнали бы не только о том, что случилось с нашими парнями, но и то, что этот Маркони сучий своим передавал… Только знаю я такие прочески – после них одни трупы остаются… Черт! – У него было лицо человека, внезапно осененного гениальной идеей. – А разобью-ка я своих волкодавчиков на две группы и поставлю в авангарде. Чтобы, когда начнется заварушка – а куда ж она денется? – высматривали человека с рацией и, кровь из носу, брали живым. А ты каждому из них выделишь прикрытие, человека три-четыре. Людей у тебя достаточно.

– О чем разговор, – сказал я. – Я и больше могу сделать. Разобью на две группы свой разведвзвод и тоже поставлю в авангард с аналогичным приказом. Мои парни, согласен без ущерба для самолюбия, твоим волкодавам в том да сем не уступают, но «языка» брать обучены не очень чтобы. И насколько для нас важен радист, прекрасно поймут.

– Отлично, – сказал Чутунцов. – Только вот что… Тех девятерых, что пойдут на задание, в лес не бери, оставь в городе. Чтоб ты знал: разведпоиск этот на контроле в штабе армии. Никакой конкретики до меня пока что не доводили, но мы с тобой не первый год воюем, понимать должны, что сие означает…

Я прекрасно понимал. К бабке не ходи, готовилось наступление в масштабе армии (а может быть, и не только армии), и ударным кулаком (может быть, одним из нескольких) должна была стать наша дивизия. Вернейший признак грядущего скорого наступления – сосредоточение танков в прифронтовой полосе. А танков к нам нагнали изрядно и расположили на левом фланге дивизии, но не у передовой, а в километре от городка. То-то над нами стали часто и подолгу барражировать наши истребители – чтобы немецкая воздушная разведка не подобралась. То-то Серегу так интересует радист – он мог передать и о танках, а немцы тоже прекрасно знают вернейший признак грядущего скорого наступления и, чего доброго, примутся усиливать оборону. Ох, не загостимся мы в этом городишке…

– Ну, что, – сказал Чугунцов. – Собирай своих командиров, пора партитуру расписывать.

– Минута дела, – ответил я, снимая телефонную трубку.

…Совещание отняло минут двадцать – очень уж простая задача перед нами стояла, много раз планировали гораздо более сложные, чем примитивная проческа, облава на противника, наверняка в несколько раз уступавшего числом, не исключено, без единого пулемета, только с легким стрелковым: как показал прошлый опыт, укрывавшиеся в лесах окруженцы обычно бывают вооружены убого…

А еще минут через двадцать мы с Чугунцовым сидели в открытом кузове среднего из трех бронетранспортеров, стоявших носами к лесу метрах в четырехстах от него, у автобана, на котором за нашими спинами расположился в «студерах» подвижной резерв. Стояли аккурат напротив того места, где Линда увидела подстерегавшую разведчиков смерть, где бил ключ, где выходили в эфир немцы.

Войсковые операции обычно проходят особенно гладко и четко как раз тогда, когда с противником нет серьезного боя. В бою сплошь и рядом трещат, ломаются, лопаются по швам самые скрупулезнейше разработанные планы. Возникают непредвиденные неожиданности, приходится импровизировать, менять что-то на ходу. Но теперь – совсем другое дело. Не увеселительная прогулка, конечно, у противника имеется оружие, так что любой из участников прочески рискует заполучить пулю, зато сто шансов из ста за то, что все пройдет согласно разработанному плану, а это много значит и заведомо ведет к успеху.

Два взвода четвертой роты я оставил в городке, чтобы несли патрульную службу – не стоило совсем уж оголять гарнизон, случалось, что в неразберихе последних недель совершенно неожиданно объявлялись в наших тылах искавшие дорогу к своим группы окруженцев малость посерьезнее прятавшихся по лесам кучек. Первая рота (с присовокуплением по взводу из третьей и четвертой) двигалась от заслона. Вторая (точно так же с двумя приданными взводами из тех же рот) – от городка. Получилась достаточно густая цепь. Ну а два взвода третьей как раз и сидели в грузовиках за моей спиной, чтобы при необходимости быстро перекрыть дорогу немцам, если они решат чесануть на равнину. Я посчитал, что таких сил для подвижного резерва вполне хватит – немцев там вряд ли так уж много, наберись их с роту, наверняка решились бы ломануться на прорыв через заслон.

К тому же главным моим козырем было то, чего у немцев в лесу заведомо не имелось, – мои бронетанковые силы. Ровнехонько половину их составляли эти три бронетранспортера, трофейные, конечно, тут нас немцы здорово обошли, у нас бронетранспортеры появились только после войны, а у немцев их с самого начала было множество, самых разных модификаций.

Мои, пожалуй, принадлежали к лучшей: однотипные, полугусеничные, каждый рассчитан на перевозку двенадцати солдат (наше пехотное отделение полного состава), вооружен крепко – 20-миллиметровая автоматическая пушка и два пулемета. Вполне годились не только для того, чтобы доставить подкрепление на линию огня, но и поддержать атаку пехоты.

Я уже не вооруженным оптикой глазом видел вдали, справа и слева еще два моих броневика. Это уже были отечественного производства, «БА-64» – невелички, с единственным пулеметом в открытой башенке, но скоростные и верткие, идеально подходившие для разведки. На взгляд непосвященного, они двигались вдоль опушки как-то странно – временами останавливались ненадолго, потом перемещались метров на сто, затем маневр повторялся. Свои-то знали, в чем смысл: броневички держались «в ногу» с цепями пехоты, стрелки стояли в башенках лицом к лесу и прекрасно видели крайних бойцов, шагавших вплотную вдоль кромки сосняка. Я тоже однажды видел их в бинокль, посмотрев вправо и влево, а больше за него браться не стал – не было смысла, гораздо проще ориентироваться по броеневичкам, насколько продвинулись цепи.

Особого напряжения не чувствовалось, не та ситуация, но все равно было чуточку напряжно: известно же – хуже нет ждать да догонять… Мы сидели здесь больше часа – цепи в соответствии с приказом двигались медленнее обычного пешехода. День выдался солнечный, безветренный, и сосновый лес с обширными вкраплениями елей ничем не отличался от нашей сибирской тайги, чертовски на нее походил, но все равно казался мне зловещим. Я знал, откуда это шло – из-за того, что здесь погибли трое отличных ребят из Смерша (когда Серега назвал фамилии, оказалось, всех я давно и хорошо знал) и, если бы не Линда, погибли бы разведчики – я в этом ничуть не сомневался.

Я во второй раз поднял к глазам бинокль – исключительно затем, чтобы по шкале на одной из линз определить точно, каково расстояние меж броневиками, а значит, и между цепями. Триста метров… двести… сто… еще меньше… немцы вот-вот должны увидеть наших, а наши, соответственно, их… и собаки уже должны их почуять… всё!

Отчетливо простучала длинная, чуть ли не на полдиска, очередь из родимого «дегтярева». И почти сразу же, словно это стало неким сигналом, поднялась ожесточенная пальба. Для тренированного уха не было нужды что-то видеть, расклад и так был ясен. Прямо-таки заливались наши автоматы и ручники, гораздо скупее огрызались «шмайсеры». Все было понятно, как таблица умножения: с патронами у фрицев не густо, с собой они могли унести немного, разве что в поясных сумках для магазинов и за широкими голенищами сапог (они любили и туда запихивать магазины). Наши, наоборот, по моему приказу набрали в «сидора» изрядно дисков и рожков к автоматам и «дегтярям». Кроме того, опять-таки по моему приказу, через раз пускали длинные очереди поверх голов или в землю. Это и называется «беспокоящий огонь». Столкнувшись с таким, любой солдат начинает не то что чуточку нервничать – чисто машинально палит в ответ гораздо чаще и больше, чем необходимо. Так что пусть себе немцы жгут патроны поактивнее, быстрей израсходуют…

Буквально через пару минут над лесом взлетели две зеленые ракеты – адресованный лично мне условный сигнал, означавший, что все по-прежнему идет по плану: фланги цепей, двигавшихся вдоль скальных отрогов, сомкнулись и двинулись к месту перестрелки. Образовался этакий бредень, закрытый с трех сторон и оставивший свободной четвертую – выход на равнину, где немцев, кинься они туда, гостеприимно встретили бы восемь пулеметов моей бронетехники (пушки-автоматки я бы в ход не пускал – вот уж поистине палить из пушек по воробьям. По этой же причине я оставил в городке шестую единицу бронедивизиона – опять-таки трофейный шестиколесный пушечный броневик – ни к чему здесь двадцать миллиметров).

Я приказал переместить бронетранспортеры на половину расстояния, отделявшего нас от леса, – теперь до крайних деревьев оставалось менее двухсот метров. «Шестьдесят четвертые», разделенные теперь не более чем двумя десятками метров, тоже нацелили пулеметы на лес. Пальба продолжалась, но теперь ее характер изменился: наши по-прежнему не жалели патронов, а вот немцы и отвечали все скупее, и становилось их, опытному уху ясно, все меньше…

А вскоре стало ясно, что немцам приходится совсем уж кисло – их стрельба на фоне нашей выглядела теперь, как убогое тявканье болонки по сравнению с бухающим лаем дюжины волкодавов размером с теленка – кончались патроны у нибелунгов, огрызались скупыми очередями, и близился решающий момент. Все зависело от того, насколько они фанатичны и фанатичны ли вообще. Немец сорок пятого совсем не тот, что еще год назад, и дезертировал вовсю, и ручки поднимали не в пример чаще, но все равно, остались еще фанатики, способные, расстреляв все патроны, зубами грызть…

И вдруг, совершенно неожиданно, стрельба прекратилась – сначала немецкая, потом наша. Протрещало еще несколько наших очередей, но явно выпущенных в азарте, людьми, еще не остывшими от горячки боя, – такое часто бывает.

И настала пронзительная, звенящая тишина. Над лесом взлетела красная ракета – еще один условный сигнал. Прекрасно зная, что он означает, я вздохнул с облегчением – всегда приятно, когда кончается бой, пусть даже такой не вполне серьезный, как этот.

И почти сразу же сидевший за нашими спинами мой радист громко доложил:

– Товарищ командир, Первый на связи!

Молодец парень, службу знал: оба мы с Чугунцовым были майорами, и обратись он по званию, возникло бы легонькое недоразумение, – а командиром тут был я один. Я обернулся к нему, и Чугунцов точно так же нетерпеливо обернулся к своему радисту. Раций у нас было богато, это не сорок первый год…

Радист продолжал:

– Первый докладывает – немцы сдались!

И тут же смершевский радист доложил Чугунцову:

– Товарищ майор, Каштан передает – радиста взяли, вполне годен к употреблению!

Серега – рот до ушей – выругался: длинно, затейливо, прямо-таки восхищенно. Я его прекрасно понимал, сам был рад-радешенек такому обороту дела: изо всей этой укрывшейся в лесу гоп-компании нас обоих по-настоящему интересовал только радист. Нашлось бы о чем с ним поговорить, причем его показания были гораздо важнее для меня, чем для Смерша…

Оба радиста доложили почти что хором:

– Немцев к нам гонят!

– Ну, побачим, что там за хваткие ребятки… – сквозь зубы сказал Чугунцов.

Минут через десять они показались на равнине – бывшие сверхчеловеки, подзабывшие заветы дедушки Бисмарка и жестоко за это поплатившиеся. Картина была знакомая, такого мы уже в Германии насмотрелись: рысят табунком, высоко задрав руки, вид соответствующий, классические окруженцы: небритые, в мятых, испачканных землей мундирах с прилипшими сосновыми и еловыми иголками – ну конечно, спали на голой земле, наломав лапника для подстилки. Я их машинально сосчитал – четырнадцать. Только двое в пилотках, а один в каске, остальные с непокрытыми головами – и куда только подевались те самодовольные морды, что браво и весело катили по нашим дорогам летом сорок первого…

По бокам табунка быстрым шагом шло с полдюжины моих бойцов – и двое незнакомых мне крепких ребят с автоматами, такое впечатление, пасшие одного-единственного конкретного немца. Смершевцы, ясен пень, а немец, конечно…

– Вот он, Маркони хренов! – воскликнул Серега с нешуточным охотничьим азартом. – Ну, он у меня запоет, как птичка зяблик…

Действительно, за плечами у немца болталась, чувствительно поколачивая его по спине, рация защитного цвета – не бросил казенное имущество, аккуратист, страдальчески морщится, когда в очередной раз припечатывает между лопатками тяжелый короб рации, но рысит, стараясь не отставать от камрадов. Крови на нем не видно – и точно, полностью готов к употреблению. Как и обер-лейтенант, растрепанный, без фуражки, но целехонький.

– Ах, вот это кто… – присмотрелся Серега. – Тирольские стрелки. Ну да, эти могли взять наших – мужики серьезные… И явно из недавних знакомцев…

– Уж это точно, – сказал я. – Другим здесь и взяться неоткуда…

В самом деле, мужики были серьезные и опасные – часть наподобие егерей. Набирали их в Тироле, где изрядно гор и лесов, так что в свое время тамошние жители очень успешно вели партизанскую войну с Наполеоном. Среди тирольских стрелков хватало охотников (и браконьеров), контрабандистов и другого привычного к горам и чащобам народа. Вот только на голой равнине они особых преимуществ перед нашими не имели, и, продвигаясь в эти места, мы вдобавок ко всему растрепали этот самый полк тирольских стрелков, откатившихся в беспорядке. Ясно, откуда эти гаврики здесь взялись: большая часть уцелевших, перейдя по мосту, добралась до тех мест, где немцы сейчас лихорадочно налаживали оборону, а эти отстали, мы их обогнали, и они шмыгнули в лес. Частенько в Германии повторялось лето сорок первого, только с точностью до наоборот: теперь уже мы, быстро продвигаясь на танках и автомашинах, обгоняли отступавшего в беспорядке противника, попадавшего в большие и маленькие «котлы». Вполне возможно, они рассчитывали уйти горами, но плохо знали здешнюю местность, не имели карт и, должно быть, очень огорчились, обнаружив, что прилегающие к лесу скальные отроги непроходимы даже для тирольцев, если у них нет альпинистского снаряжения… А откуда оно у них? Вот и застряли. И если бы на них напоролась разведка…

Из леса двумя шеренгами выходили мои бойцы. Пленных сбили в кучку перед бронетранспортерами. Мы с Чугунцовым вылезли из кузова. Быстрым шагом подошел старший лейтенант Греков, командир первой роты (он же – Первый согласно нашему нехитрому радиокоду), явно чуточку взбудораженный, как часто бывает с людьми, вышедшими из боя. Являл он собою полную противоположность своей фамилии – курносый и веснушчатый светловолосый пензяк. Козырнул и стал докладывать по всем правилам.

Их там с офицером было двадцать девять. Четырнадцать сдались, в качестве импровизированного белого флага выставив на сухой ветке чью-то грязную майку. Надеялись, что наши поймут правильно – что и произошло. Правда, уточнил Греков, сдались поганцы не раньше, чем расстреляли все патроны. Двенадцать наши положили, троих зацепило тяжело, так что с ними возится врач (я, конечно, и это предусмотрел, за цепями шли врач и три фельдшера). Придется их, стервецов, на носилках тащить, как панов.

Краем уха я слышал, как слева примерно то же самое и почти теми же словами докладывает Чугунцову плечистый белобрысый старлей – видимо, тот самый Каштан. Правда, с учетом их специфики – Греков уже закончил и, выслушав мой приказ, отправился сажать свою роту на грузовики, а белобрысый добавил еще, что они никаких интересных бумаг у пленных не обнаружили.

Пленных поделили не совсем по-братски – как и следовало ожидать, радиста, а заодно обер-лейтенанта заграбастал себе Чугунцов, а вдобавок двух наугад выбранных, кто ближе оказался, солдат (для контрольного допроса, пояснил он, хотя я вопросов и не задавал). Остальные восемь солдат достались мне – вернее, Анжерову, который наличествовал тут же, сияя, как новенький полтинник, – кончилось его вынужденное безделье, работы привалило на весь оставшийся день, едва переваливший за полдень.

Я против такого дележа и не думал протестовать – все равно с результатами допросов смершевцы меня ознакомят как начальника дивизионной разведки, пусть и временного. Главное, лес был полностью очищен от немцев, и разведчикам на пути к заслону ничто больше не угрожает. Так что в городок я возвращался в распрекрасном настроении, быстро передавшемся Васе Тычко с Кузьмичом, которое усугублялось еще и тем, что наши потери оказались, смело можно сказать, несерьезными – два тяжелораненых и одиннадцать ранены легко, а убитых нет вообще. По сравнению с нашими прошлыми делами (как называли бои в старину) – право же, пустяк…

Вот только распрекрасное настроение мне чуточку подпортили четверо немцев, смиренно дожидавшихся в прихожей «герра коменданта» – стоя, конечно, сидеть там было не на чем, в единственном кресле устроился часовой, никак не склонный уступать его немчуре. Трое почти старики (всех относительно помоложе вымела под метелку тотальная мобилизация), и женщина лет сорока, которую я почему-то сразу мысленно окрестил «кабатчицей». Явно принаряжены в парадно-выходное, глядят искательно, подобострастно – и все, чуть что, готовы уверять, что они матерые антифашисты. Сколько мы уже встречали таких вот матерых антифашистов, просто удивительно, что при этаком их количестве фашисты продержались у власти аж двенадцать лет…

Не хотелось сейчас с ними возиться, разбирать их скучные и мизерные просьбицы. И я с внушительным видом сказал:

– Прошу прощения, сегодня, среда, неприемный день, – и добавил магическое для немцев словечко: – Таков порядок.

Подействовало, как крестное знамение на гоголевского черта. Не прекословя, потянулись к выходу. А я подумал, что, будучи молодым и начинающим бюрократом, допустил крупную ошибку: нужно было сразу вывесить на дверях объявление на немецком насчет приемных дней – скажем, три в неделю. И приемные часы установить скупо, чтобы меньше досаждали. Нужно будет срочно озаботиться… И прямиком направился в комнату Линды. Постучался. Она почти тут же откликнулась: «Войдите!» – по-русски, понятно, и так знала, что это кто-то из нас, и ее способности здесь ни при чем – ну какой немец осмелился бы болтаться по нашему домику и стучаться в двери? А часовой в прихожей на что?

Она сидела за столиком с какой-то книгой из библиотеки беглого доктора. На ней было другое платье, вишневого цвета, в белый горошек, нравившееся мне больше того, серого (о чем Линда уже знала). Серое, это уже я знал, было раза в два подороже, но все равно, по моему сугубому мнению, у него был какой-то чересчур уж казенный вид. И точно, оказалось, Линда в нем ходила в основном на всякие институтские официальные мероприятия.

Она встала, подошла, положила мне руки на плечи, поцеловала в губы – спокойно, без малейшей тревоги.

– Что, совсем за меня не беспокоилась? – спросил я шутливо.

– А зачем? – Линда подняла брови словно бы удивленно. – Я и так знала, что с тобой ничего не случилось. Я умею, – она чуточку помрачнела. – Вот когда разбомбили Кольберг и погибла мать… Меня это в поезде накрыло – в сердце будто иглу вонзили, на миг стало темно, слабость охватила и долго не проходила… Мы с ней давно были в сквернейших отношениях, но мать есть мать… – и тут же чуточку повеселела: – Зато я точно знаю, что отец жив. Только он, такое впечатление, в плену – вокруг него что-то вроде ограды, и он не может за нее выйти. Может, он и писал через Красный Крест, но у меня же теперь нет никаких адресов – институт закрылся, а в Кольберге больше нет ни почты, ни почтальонов… Будешь пить кофе? Я только что сварила, когда увидела, как ты возвращаешься домой…

– С удовольствием, – сказал я, присаживаясь за столик, и подумал, может, шутливо, а может, и нет: убереги меня, господи, от такой жены! Которая, изволите ли видеть, знает на расстоянии, где я, что я, не исключено, и с кем я…

– Все ведь кончилось благополучно, я так понимаю? – спросила Линда, наливая мне кофе. – От тебя радостью, как электричеством, бьет…

– Отлично кончилось, – сказал я. – Там был серьезный народ, тирольские егеря, около тридцати. Половина сдалась, а половину… Ну, на то и война… – Я помолчал и осторожно спросил: – Линда, а тебя нисколечко не напрягает, что там были немцы?

Она открыто глянула мне в глаза:

– Нисколечко, Теодор. Это были не те немцы. Это были немцы, которые забыли, чему учил Бисмарк, и это именно они довели Германию до такого состояния. А я люблю Германию, и мне больно видеть, как она лежит в руинах…

Я ей, разумеется, и не сказал, что тут присутствует определенная нелогичность: ее родной отец, хотя и держался таких же взглядов (и внушил их дочке с детства), как раз давненько уже пребывает среди «не тех» немцев, нацистского орелика на кителе носит, воюет исправно… хотя, похоже, отвоевался…

Словно угадав мои мысли (хотя вот этого она точно не умела), Линда сказала:

– В конце концов, я не приносила никакой присяги, а значит, и нарушать было нечего. Знаешь, мне иногда трудновато жилось на свете. Ненавидела наци… и ничего не могла сделать. Слышала, что есть какое-то подполье, но как туда попасть? И зачем? Листовки украдкой клеить? Я видела как-то одну на стене, успела прочитать. Слова хорошие, правильные, но листовками войну не выиграешь…

Будь на моем месте какой-нибудь особо упертый замполит, он наверняка закипел бы, как самовар, долго упрекал бы Линду в идейной незрелости, поминал Тельмана, немецкие советские республики и все такое прочее. Но только не я. Время от времени мы между своих, с оглядочкой обсуждали примерно то же самое – еще с сорок первого года, когда вопреки иным довоенным заверениям доблестный немецкий пролетариат не перешел на нашу сторону и не сверг Гитлера с его бандой, вообще вел себя совершенно не так, как в изданном перед войной (в серии «Библиотечка командира») романе Шпанова «Первый удар». Куда только подевалось то, что так восхищало нас в нашу пионерскую юность: колонны тельмановцев в юнгштурмовках, песня «Роте фане» и все прочее? Германский пролетариат не восстал против нацистов, немецкие советские республики продержались считаные недели… Нет, где-то были настоящие, убежденные антифашисты, я с несколькими общался в Германии, но почему-то их оказалось очень уж мало, и крушить Гитлера пришлось нам с союзниками… Линда смешливо фыркнула:

– Знаешь, Теодор, я однажды все же один-единственный раз побыла партизанкой. Правда. К нам в институт приехал выступать очень важный нацистский бонза из министерства пропаганды, такую ерунду нес, как все они… Ну вот. Когда он уезжал, я подошла к окну, посмотрела на его машину и испортила. Напрочь. Как они ни бились, завести его роскошный лимузин не сумели, и он уехал на одной из машин свиты. Взбешенный – с третьего этажа было видно. Но только это, по большому счету, комариный укус. И вот мне впервые в жизни представилась возможность сделать что-то серьезное против них… Все ведь было серьезно, Теодор?

– Серьезнее некуда, – сказал я. – Благодаря тебе остались живы девять отличных парней, и, скажу по секрету, перед ними стояла крайне серьезная задача… И приятные новости для тебя есть. Полностью готов план, как тебя легализовать, что ли. Стопроцентной гарантии дать не могу, но шансы огромные, верно тебе говорю…

– Правда, Теодор? – Ее лицо сияло радостью. – И я смогу быть с тобой в каком-то совершенно легальном качестве?

– Постараюсь изо всех сил, – сказал я и встал. – А сейчас извини, дела служебные зовут… Должна понимать, офицерская дочка.

– Конечно, – сказала она серьезно. – Конечно, иди, раз служба…

Я сделал шаг от стола… и остановился, вспомнив то, чему как-то и не придал значения сразу.

– Минутка у меня есть… – сказал я. – Линда… Значит, ты еще умеешь и машину испортить – вот так, взглядом, на расстоянии?

– Ну да, – просто сказала Линда. – Знаешь, что самое занятное? Это очень старый наговор, неизвестно с каких времен, когда никаких машин и в помине не было. Бросишь его – и у кареты или телеги колеса перестают вертеться, и ничего кучер с этим не поделает. Оказалось, и против машин прекрасно действует. Потом его, конечно, можно снять. – Она вновь фыркнула. – Но с машины того бонзы я все сняла только на следующее утро. Они всю ночь возились, при фонарях, искали поломку – и ничего, конечно, не нашли…

– А с танком так можешь?

– Никогда не пробовала. А ведь было бы интересно…

– Линда, – сказал я, – ты когда-нибудь мне расскажешь побольше… обо всем этом? А я тебе расскажу, что у нас до сих пор в сибирской глуши встречается.

– Правда, встречается?

– Ага, – сказал я. – Так расскажешь?

– Конечно, Теодор. – Она смотрела открыто, с той ласковой покорностью, что всякий раз волновала кровь. – Получается, ты у меня сейчас самый близкий человек…

До чего она сейчас была очаровательна и желанна… Увы, не всегда можно давать волю своим желаниям, тем более на войне. Так что я улыбнулся ей и побыстрее вышел, изо всех сил настраивая себя на деловой лад.

…Куда девать неожиданно свалившихся на голову восьмерых пленных, мы с капитаном Анжеровым не задумывались нисколечко. Удиравшие немцы, ничего не успевшие испортить в городке, оставили нам и идеально подходивший для наших целей объект – городской полицейский участок. Поскольку городок был райцентром и участок здесь был солидным – в два этажа, с нескольким кабинетами для чиновников, приличных размеров полицейской дежуркой и камерами в полуподвале, способными, судя по количеству нар, гостеприимно приютить человек двадцать. Достался он нам в целости и сохранности: все ключи камер на месте, даже парочка карабинов в оружейке осталась. Единственное, что прихватили с собой фрицы, удирая, – личные дела сотрудников, а вся остальная канцелярия осталась в полной неприкосновенности – как сказали обследовавшие здание Анжеров со смершевцем.

А вот гараж на три машины оказался пуст – судя по всему, при нашем наступлении они всем личным составом драпанули подальше от сложностей жизни. Приспособить его оказалось вроде бы не к чему, и он все эти дни простоял бесхозный, запертый своим собственным ключом (мы лишь предварительно забрали карабины и патроны из оружейки и содрали все портреты нацистских вождей вкупе с вывеской, украшенной ореликом со свастикой в когтях).

И вот – неожиданно пригодился. Еще когда возвращались с равнины, я выделил Анжерову четырех бойцов из разведвзвода на роль конвойной команды, а когда приехали в городок, отправил к нему одного из штабных писарчуков со стареньким, но работящим «Ундервудом» – этот писарчук уже не раз участвовал в допросах пленных, так что дело знал.

Стук этого «Ундервуда» я и услышал, едва вошел в маленькую приемную. Войдя в кабинет, увидел еще одну давно знакомую по Германии картину: сидевший перед Анжеровым на краешке казенного стула рослый тирольский стрелок, белобрысый и конопатый, съежился, словно стараясь стать меньше ростом и пожиже комплекцией (хотя мог бы, пожалуй, одной рукой «сорокапятку» катить), смотрел искательно, вдохновенно повествовал, как он на выборах в рейхстаг трижды подряд голосовал за коммунистов, а потом не мог это делать по чисто техническим причинам: клятые нацисты запретили все партии, кроме собственной, а заодно и голосование. Но в глубине души… о, в глубине души он всегда оставался убежденным коммунистом и страшно рад, что наконец-то попал к советским товарищам и больше не придется воевать за проклятого Гитлера, которому, разумеется, капут… И все такое прочее.

Анжеров слушал его с безучастно-терпеливым видом – наслушался таких арий изрядно. Зато часовой у двери – Леха Шеболдаев из разведвзвода – сразу видно, величайшим усилием воли удерживал улыбку во весь рот, памятуя, что часовой должен оставаться невозмутимым. Ему-то такие душещипательные арии были в новинку.

Я заметил, что писарчук напечатал пару строчек, а потом перестал. Ну конечно, не впервые вел протоколы допросов, записал имя-фамилию, номер части и еще несколько деловых подробностей. И прекрасно знал, что не стоит вносить в протокол эту муть, которую одни насмешливо называли «лирикой», другие – «увертюрой».

А еще я заметил на левом рукаве у тирольца бронзовый щиток, который немцы давали участникам боев в Крыму. Зашел за стол и встал рядом с Анжеровым, чтобы посмотреть, какие перья таскает эта птичка и что у нее за душой.

Да уж, симпатии к коммунистам налицо… Иконостас внушительный. Железный крест второго класса, крест «За боевые заслуги» с мечами, медаль за зимнюю кампанию 1941/1942 года (ага, посчастливилось унести ноги из-под Москвы и ничего себе не отморозить – сами немцы промеж себя называли эту медалюшку «медаль мороженого мяса»). Знак за индивидуальные штурмовые атаки, золотой знак за штурмовые атаки (его давали и за участие в определенном числе боев, и немалом) золотой знак «За ранение» (значит, ранен как минимум четыре раза). И в завершение – власовская медаль на ленточке – значит, и с этой сволочью где-то пересекался…

Анжерову явно эти арии надоели, как любому на его месте. Обращаться с таким народом он давненько навострился, а потому, вмиг сменив безучастие на самую что ни на есть яростную рожу, взревел:

– Хватит мне тут вкручивать! Ты у нас такой и не сотый даже! Может, у тебя и членский билет компартии в голенище зашит? Если да, доставай. Если нет – прикажу вывести во двор и расстрелять к чертовой матери!

И мигнул Лехе. Тот – несомненно, была предварительная договоренность – громко лязгнул затвором автомата. А капитан Анжеров со столь же грозным лицом запустил длиннющую матерную тираду – он и этому научился за войну, вплетал и фразочки из швабского диалекта, и из баварского, и, может быть, из тирольского. Немец съежился на жестком полицейском стуле, словно больной ежик. Я смотрел на Анжерова с некоторым восхищением: культурный ленинградский мальчик из интеллигентной семьи, закончил престижный иняз, родители надеялись, что сын станет крупным языковедом, но грянула война… А она сплошь и рядом огрубляет и культурных ленинградских мальчиков.

Подействовало, конечно. Немец, пугливо косясь на Леху, стал заверять, что больше не будет и всецело к услугам господина офицера. Чтобы закрепить успех, Анжеров объявил: пленных из его части у нас достаточно, так что никто не будет с ним носиться, как с хрустальной вазой. Другие наверняка окажутся словоохотливее и мозги пудрить, выставлять себя матерыми антифашистами вряд ли станут.

Это тирольца, похоже, и добило. Он заискивающим тоном попросил сигаретку и получил немецкую «Юно». (Кто бы тратил на этакую публику трофейные французские? Самим мало.) И дальше уже говорил исключительно по делу, отвечал на вопросы, иногда с лишними, совершенно неважными подробностями, – что Анжеров всякий раз решительно пресекал. Разливался соловьем.

Как я и предполагал с самого начала, история оказалась банальна, мы их попросту обогнали на танках и автомашинах, отставших от того самого, изрядно нами подрастрепанного полка тирольских стрелков. Причем виновником того, что они угодили в столь унылое положение, оказался обер-лейтенант. Вместо того, чтобы в темпе уходить лесом параллельно нашим колоннам (в этом случае был бы нешуточный шанс добраться до своих), этот Наполеон доморощенный вбил себе в голову, что следует задержаться примерно посередине леса, напиться как следует, наполнить фляги из ручья, а потом уходить горами – тирольцы мы или нет? Кое-кто заикнулся было, что карты этих мест у них нет, но эти робкие возражения обер пресек в корне. Вот только как они ни тыкались у отрогов, к вечеру выяснилось, что они на всем протяжении непроходимы даже для тирольцев. Только тогда обер-лейтенант, сделав вид, что ничего особенного не произошло, отдал приказ выходить лесом, но там уже стоял наш серьезный заслон, и обер не решился прорываться с боем.

Что за сокровище им досталось в командиры в лице обера, выяснилось очень быстро. Пленный о нем отзывался в самых матерных выражениях, прямо-таки с лютой злобой, и на сей раз, как мы с Анжеровым быстро поняли, нисколечко не врал. Оказалось, это ни с какого боку не строевик, а так называемый «офицер пропаганды» их роты. Мы уже сталкивались с этой разновидностью фауны, которую фашисты на последнем этапе войны стали массово запускать в войска. Довольно часто это были цивильные нацистские функционеры, удостоившиеся военного мундира и офицерских погон. В армии их ненавидели все, от офицеров до солдат. На передовую они старались не лезть, отирались в безопасном от нее отдалении, зато зорко следили за моральным и политическим духом солдат, толкали идеологически правильные речи, раздавали охапками агитационные брошюры, вынюхивали «паникеров и пессимистов, не верящих в гений фюрера и победу Великой Германии», усердно стучали на таковых, так что немало народу из-за них угодило в штрафную роту, а то и под расстрел. Одним словом, та еще сволочь, всем свиньям свиньи…

Двое его старых знакомых, еще по гражданке, как-то отвели его в сторонку, благо в чащобе это было нетрудно проделать, и завели откровенный разговор: не пристукнуть ли украдкой своего «великого стратега» и не пройти ли сдаться русским? Дураку ясно, что война кончена, вокруг дезертирство, разгром и беспорядочное отступление (они здесь, герр офицер, в моей камере, могут подтвердить!). Вдобавок этот идиот приказал сидеть на одном месте, ведь только там есть вода, – и оттуда же взывать по радио о помощи. Они-то, старые солдаты, отлично понимали, что никто их спасать не будет, и предупреждали обера, что русские могут их в конце концов и запеленговать. На что обер надменно ответил: он не верит, что эти монгольские варвары способны освоить сложное искусство пеленгации, такое по плечу лишь высшей расе. И передачи продолжались…

Тиролец честно признался: обера они не пристукнули исключительно потому, что опасались непредсказуемых последствий. Всем троим заговорщикам было за сорок, многое они в этой жизни понимали и не сомневались, что старослужащие, примерно их ровесники, такую идею только поддержат. Но, увы, их было раза в два меньше, чем стрелков из недавнего пополнения, а это был совсем другой народ: сопляки с мозгами, набитыми тем, что им натолкал туда гитлерюгенд, многие смотрели оберу в рот, тоже талдыча о неминуемой победе Германии благодаря чудо-оружию, которое уже готово на секретных заводах и вот-вот разнесет в пыль и жидовско-монгольские орды и западных плутократов. Обнаружь они, что «старики» прикончили командира и собираются сдаться, кончилось бы кровью…

Радиограммы? Об их содержании наш пленный ничего не знал, но по некоторым обмолвкам обера и радиста предполагал, что речь шла о тех самых призывах о помощи. Раз только он слышал, как обер велел, радисту передать, что поблизости дозор обнаружил трех черт-те как обмундированных чужаков и велел их ликвидировать. Все равно, судя по отсутствию погон у двоих, это были презренные дезертиры, ничего другого и не заслуживающие, – а третий, судя по форме, вообще недочеловек-славянин, тоже явный дезертир.

Нет, наш тиролец никого из них не убивал (по крайней мере, так он клялся и божился), он вообще стоял тогда в боевом охранении, поодаль, и сменился, когда их уже закапывали…

Разведка за пределами леса? Нет, никакой разведки они не вели – очень уж близко от опушки проходил автобан, где постоянно ездили русские машины, могли и заметить. В конце концов, не было приказа вести разведку. Тиролец, хитро посверкивая глазками, добавил: даже если такой приказ и пришел, обер-лейтенант выполнять его не стал, опасаясь за свою драгоценную шкуру. Мало ли отговорок в такой ситуации можно придумать.

В общем, он пел что твой Шаляпин. И я в который раз вспомнил тех редких пленных, что доводилось видеть летом сорок первого. Да, те были совсем другими: самоуверенные, даже нахальные. Один рыжий фельдфебель-сапер заявил даже:

– Плен – иногда неизбежность на войне. Господа офицеры, я с начала войны трижды был в плену: в Польше, во Франции, в Югославии, и самый долгий длился три дня. Так что и у вас не задержусь.

Правда, когда ему объяснили, что он и в самом деле у нас не задержится, хотя и по совершенно другим причинам, и повели на расстрел, рыжий, убедившись, что с ним не шутят, стал очень словоохотливым и быстро выложил то, что нас интересовало…

Когда Анжеров закончил с тирольцем, я уехал к себе. Не было смысла там больше оставаться. Остальные будут рассказывать примерно то же самое, все, что мне требовалось, я узнал, а остальное узнаю от смершевцев.

…Разведка, все девять человек, ушла по безопасному теперь лесу ближе к сумеркам – чтобы с темнотой пройти через заслон, как обычно, в совершеннейшую неизвестность. Сабитов должен был вернуться через сутки, Мазуров – через трое. Я часа два проторчал на передке, и на той стороне все было спокойно. Вернулся домой, где в гостиной уже развернули рацию для связи с группами, и две радистки должны были дежурить посменно по двенадцать часов.

Первым откликнулся Сабитов – перешел благополучно, не замечен, начинают поиск. Часом позже отозвался Мазуров – то же самое. Теперь должно было наступить долгое радиомолчание – им полагалось докладывать только в случае чего-то экстренного, по четко оговоренному списку. Время подходило к полуночи, и можно было со спокойней совестью отправляться спать – истины ради, не в свою комнату.

(Между прочим, дежурившая первой Надя Корнеева определенно уже прослышала что-то о нас с Линдой – с очень уж подчеркнутым безразличием она с Линдой общалась. Ну, тут уж ничего не поделаешь – пополз слушок по батальону. В конце концов не я первый, не я последний. Главное, чтобы Линду принимали именно что за хозяйку дома. Те, кто знал, что обстоит несколько иначе, так и будут помалкивать.)

…Ну а на следующее утро я поехал к Чугунцову в один из соседних городков, где расквартировалось управление дивизионного Смерша. Конечно, предварительно созвонившись и в заключение спросив, сможет ли он выкроить время, кроме обсуждения служебных дел, на мой чисто личный вопрос, который можно обсудить быстро. Чугунцов сказал, что сможет. По-моему, в его голосе явственно звучало любопытство: впервые за полтора года совместной службы я к нему обращался с личным вопросом. Ну а на хозяйстве, то есть поблизости от радистки, оставался Анжеров, успевший допросить всех пленных (повторявших с небольшими вариациями то, что я уже слышал от тирольца). В конце концов мне самому не было нужды сидеть у рации, как пришитому, коли есть ничем не занятый подчиненный, которому можно это перепоручить, да и копии протоколов допросов следовало отвезти Чугунцову.

План у меня был не особенно хитромудрый и затейливый, но имел серьезные шансы на успех, потому что основывался на давно сложившейся практике, в чем-то, на мой взгляд, представлявшей собой ту самую сеть с крупными ячейками, где большая рыба непременно запутается, а какой-нибудь мелкий карасишка спокойно проскользнет на вольную волюшку.

Ключевое слово здесь было «пополнение». Изрядную его часть действующая армия получала не из Союза с очередным призывом, а обретала на местах. Еще когда мы начали освобождать от немца советские территории, полевые военкоматы призывали всех подходящих по возрасту и годных к службе – и без ограничений, и с ограничениями; во вторых эшелонах и тыловых службах практически всегда случался некомплект – особенно после крупных операций, больших боев.

Не забывали и иностранные части: взятых в плен поляков и чехов (а их в вермахте было немало), равно как и «самостийных» словаков, не мудрствуя, отправляли по принадлежности: поляков – в Войско Польское, чехов и словаков – в корпус генерала Свободы. Без особой проверки – пусть сами со своими разбираются, соответствующие органы и у них имеются.

В Германии ситуация немного изменилась, но суть осталась прежней. Продвигаясь вперед, мы освобождали множество наших военнопленных и угнанных на работы гражданских. Для тех и для других очень быстро (явно по заранее разработанным планам) были созданы сборно-пересыльные пункты, где их проверял Смерш, – и тех, что оказывались «чистыми», опять-таки призывали в ряды. Проверка была не такая уж скрупулезнейшая, не под микроскопом, но все же немалое число всевозможных предателей и пособников выявить удалось. Чугунцов сам мне говорил, что какая-то часть затаившихся вражин, те самые мелкие карасики, все же проскочили через крупяные ячейки сети. Ничего страшного, ухмыльнулся Чугунцов, после войны разберемся, не для всех случаев годится родившаяся на войне поговорка «Война все спишет». Смотря что и смотря кому…

(Не знаю, существовал ли циркуляр или просто не превратившееся пока в таковой авторитетное мнение какого-то начальника, и уж безусловно не армейского. Даже если и был циркуляр, то из тех, которые до армейцев вроде меня не доводили. Однако эту фразочку «после войны разберемся» я слышал не раз и от армейцев, ведавших приемом пополнения, но в основном все-таки от смершевцев…)

Из тех же сборно-пересыльных пунктов для наших гражданских не так уж и редко брали и женщин – главным образом вольнонаемными, на так называемые тыловые работы: поварихи, портнихи, прачки, санитарки. Это, высокопарно выражаясь, был еще один кирпичик в зданьице моего плана.

Имелось еще одно обстоятельство, которое с равным успехом могло стать как кирпичиком, так и препятствием. А потому я рассчитал время так, чтобы заехать к подполковнику Карамышеву, ведавшему в зоне действия дивизии сборно-пересыльными пунктами. Мы с ним были в прекрасных отношениях, к тому же он после одной истории считал себя моим должником и несколько раз говорил, что всегда готов ответить благодарностью.

Вот он и ответил, так что можно было смело считать, что полдела сделано (из суеверия я постучал по внутренней деревянной отделке «Опеля» – другого дерева поблизости не нашлось). Совесть меня немного покусывала из-за того, что пришлось кое о чем врать ему в глаза, но я утешал себя тем, что все же не соврал ему целиком – просто-напросто рассказал далеко не всю правду – и эта моя ложь по большому счету никому не должна принести ни малейшего вреда…

Так что я в самом прекрасном расположении духа уезжал из сборно-пересыльного пункта для немецких цивильных беженцев. Ага, вот именно. Для них такие пункты тоже организовали. Это здешним гражданским казалось, что с приходом наших войск наступил совершеннейший хаос – привыкли к упорядоченной, регламентированной жизни (разве что изрядно подпорченной интенсивными бомбардировками нашей и союзной авиации, тотальной мобилизацией, карточками и многочисленными эрзацами).

Для нас это хаосом никак не представлялось – соответствующие службы работали четко и оперативно. Толпы беженцев, запрудившие дороги, иногда серьезно мешали продвижению наших войск и техники. А потому еще в январе вышел соответствующий приказ: всех гражданских, обнаруженных вне своего постоянного места жительства, невзирая на причины, пол и возраст, собирать в такие пункты. Условия там, ясно, были не лагерные, но выходить за пределы запрещалось. Конечно, не хватало сил, чтобы перехватить абсолютно всех, отдельные группы (вроде той, с которой шла Линда) все же просачивались, но на дорогах стало гораздо свободнее…

Первым делом отдал Чугунцову протоколы допросов. Он их прочитал бегло, но внимательно, собрал в аккуратную стопочку, отложил, пожал плечами:

– Ничего нового, в общем. Разве что твой Анжеров вскрыл тех троих из четырех, что выследили и взяли в ножи наших. Четвертый, унтер, у нас заперт. А так – ничего нового…

– И неудивительно, – сказал я. – Мне досталась серая пехтура, а самых интересных, обера и радиста, ты себе забрал…

– Ну я ж тебе дам протоколы допросов. Как начальнику дивизионной разведки. Вот, вторые экземпляры приготовлены. – Он кивнул на тощую бумажную папочку без всякой надписи.

– Прочитаю обязательно, – сказал я. – А пока… Если своими словами и вкратце – что там интересного?

– Интересного… Вот самый неинтересный – это обер. Да какой он, к свиньям, обер… Мелкий партийный функционеришка из аппарата гау. Напялили мундир с погонами обера и отправили идеологию Адольфа Алоизыча в широкие солдатские массы нести. Аж месяц нес – а потом мы их растрепали под тем городишкой с непроизносимым названием, и он в лесные отшельники угодил по собственной дурости… Самым интересным у них был радист. Мы его быстренько раскололи, как сухое полено, да он особо и не ломался: мужику за сорок, войну начинал в Польше, так что ситуацию полного и законченного капута прекрасно просекает… В темпе сдал шифр, прочитали мы и его радиограммы, и ответы из родимого недобитого полка. В основном – панические призывы обера спасти его драгоценную шкуру. На что ему всякий раз вежливо отвечали, что пока такими возможностями не располагают. Ну, и его донесение о трех «крайне подозрительных» личностях, которых пришлось ликвидировать, чтобы не выдать расположения подразделения. – Чугунцов зло поджал губы. – Ох, я б ему выдал девять граммов… Только с формальной точки зрения к нему не придерешься: одеты ребята были сам знаешь как, без документов, так что убийство советских солдат, как ни крути, не пришьешь. Как и тем четверым. Так что лагерем для военнопленных отделаются, суки тирольские… Да, никакой разведки они не вели, так что немцы о сосредоточении наших танков и САУ в прифронтовой полосе ничегошеньки не знают. И это радует… Знаешь, что самое занятное? В первый же день с той стороны ему передали стандартный приказ, ну, тот, что они давненько уж дают всем группам окруженцев, имеющим рацию. Вести наблюдение за нашими частями, собирать сведения. А в данном конкретном случае – следить за автобаном, смотреть, какая техника или пехотные части по нему движутся к передовой. Только этот гладкий боров приказ выполнять и не подумал. Нисколечко не горел желанием геройски погибать за рейх и фюрера. Побоялся, что их могут заметить, возьмутся лес прочесывать. А раз до сих пор не прочесали, авось, и обойдется. Да не просто приказ проигнорировал: велел радисту отстучать, что выполнить приказ никак невозможно. Русские, мол, на всем протяжении леса поставили с дюжину палаток, и солдаты с собаками регулярно патрулируют опушку. Неплохо придумал: кто и как его проверит? На той стороне, видимо, решили, что мы опасаемся немецких разведгрупп, которые могут пройти лесом, и больше приказа на наблюдение не отдавали. А еще он без всяких наводящих вопросов с моей стороны дал полный расклад: кто из молодых солдат даже сейчас настроен яро пронацистски, и потому мне следует отнестись к ним строже, чем к другим. Ну, привычной работой персонаж занимался, а то, что хозяин поменялся, его нисколечко не волновало… Ну вот, о делах у меня, собственно, и все. А у тебя?

– У меня тоже, – сказал я. – Я к тебе только со своими протоколами допросов приехал да за твоими. Остается личный вопрос. Не на час, но и не на пять минут. У тебя со свободным временем как?

– Откровенно говоря, навалом, – безмятежно сказал Чугунцов. – Мы тут, признаюсь по секрету, пребываем в некотором пошлом безделье. Агентуру сюда немцы не забрасывают, банды по лесам не бродят, всех, кого по циркуляру положено брать за жабры, взяли – бургомистров, полицейских, партийных функционеров и тому подобную публику. Половину сами повязали, половину немцы законопослушно сдали.

– Да, стучать они любят…

– Ого! – сказал Чугунцов. – Куда им до французов. У нас тут один парень из армейского управления летал в командировку во Францию. Так ему там местные, так сказать, коллеги объявление показывали, со входной двери местного отделения гестапо снятое. Интересное такое объявление. «Доносы ни в устной форме, ни в письменном виде не принимаются». Каково? Это ж как надо было гестаповцев задрать ворохами всякой чепухи…

– Такое объявление в музей бы…

– А вот те хрен, – осклабился Серега. – Они его сжечь собирались вместе с другими ненужными бумагами. Наш парень говорил: по его глубокому убеждению, как оскорбительное для национального самолюбия. Всему миру ведь известно, что французы – гордая и свободолюбивая нация, героически и стар и млад, боровшаяся с немецкими оккупантами. А тут такой пассаж… В музее у них будет висеть фотография какого-нибудь Жана Вальжана, который еще в сороковом году, глядя вслед марширующим немцам, героически подумал: «Придет час расплаты, проклятые боши!» Как-нибудь так… – и спросил с нескрываемым любопытством: – А что за личный вопрос у тебя вдруг образовался? Полтора года тебя знаю, и ни разу ты ни персонально ко мне, ни вообще в Смерш по личному вопросу не обращался. Даже интересно стало не на шутку… Излагай.

Вот теперь нужно было следить за каждым словом, семь раз отмерять – предстояла шахматная партия с сильным противником, которому «детский мат» не влепишь, а вот он тебе – запросто…

– Я издалека зайду, ладно? Иначе не поймешь суть дела. Личный мой вопрос прямо и неразрывно связан с моим комендантством…

– А что с ним не так?

– Да вроде бы все так идет, как должно идти, – сказал я. – Одна проблема – ходоки, они же просители. Немцы себя ведут как обычно: едва убедились, что их не будут ставить к стенке и угонять в Сибирь, полезли с просьбицами. Не так чтобы косяком, но ходоков хватает. Не они сами по себе меня напрягают, а просьбы. Попадаются и серьезные, к которым нужно отнестись со всем вниманием, а бывают такие, что хоть святых вон выноси… Вот, скажем, пришел главврач местной больнички и слезно просил хоть немножко лекарств и медикаментов – у него хоть шаром покати, поставки из аптечного управления гау, понятно, накрылись – областной центр еще под немцами. Ну, тут уж надо помочь… А потом приходит скользкий такой типчик и просит по всей форме выписать ему разрешение на возобновление деятельности его предприятия. Слово за слово, и быстро выясняется, что у него за «предприятие» – местный бордель. Райцентр, как-никак, негоже ему без борделя как признака европейской цивилизации. Правда, по городишку и бордель – всего-то шесть койко-мест…

– Ну а ты что? – с любопытством спросил Чугунцов.

– А что я? Объяснил ему, что к подобным заведениям наши военные власти относятся резко отрицательно и разрешать их не намерены. Он сразу не внял – ну, я позвал ординарца, Вася его в три шеи и наладил…

– Нам бы твои заботы, – хмыкнул Чугунцов. – Вот у нас вчера был случай – не чета твоему бордельных дел мастеру. Звонит Радаеву комендант наш, капитан Турсуев, и просит немедленно прислать сотрудника, причем не рядового, а кого-нибудь из начальства. Мол, дело насквозь политическое, и, по его разумению, не какому-нибудь простому оперативнику его разбирать. Тут я под рукой оказался, серьезных дел у меня не было, Радаев меня и отправил. Сказал, что Турсуев явно в нешуточном волнении, голос звенит, как гитарная струна. Я и поехал. Самому не на шутку любопытно стало: что за политическое дело в нашей дыре, которое к тому же такое, что рядовому оперативнику не по чину? Приезжаю. Сидит у Турсуева пожилой такой экземпляр, с благородными сединами, располагающий к себе дальше некуда с первого взгляда… Предъявляет две справки из наших комендатур, все честь по чести, с печатями и подписями комендантов. Просят наши военные власти оказывать всяческое содействие товарищу такому-то, старому коммунисту, соратнику Эрнста Тельмана, освобожденному из фашистского концлагеря Красной армией. Показывает фотографию, где стоит рядом с Тельманом, явно на каком-то митинге – Тельман речь держит. Потом снимает пиджачок, закатывает рукав рубашки и демонстрирует татуировку, лагерный номер. Ах ты ж, думаю, сволочь такая! Я сразу, как только его увидел, подумал: что-то щечки у него полноваты для старого кацетника[3], не один год, по его словам, мыкавшегося по лагерям. Одет, правда, безупречно, в том смысле, что так и должен быть обмундирован недавно вышедший из-за колючки кацетник – одежонка с чужого плеча, одно велико, другое мало, брючки в заплатах, пиджачок словно с огородного пугала снят, штиблеты разваливаются, кепка опять же велика… Но вот все остальное, эти его вещдоки! С Тельманом – грубоватый фотомонтаж, непрофессионально сляпанный. Да и снимок этот достаточно известный, и на нем никого рядом с Тельманом нет. А татуировка… Ты ведь видел и эсэсовские с группой крови, и концлагерные?

– Доводилось, – кивнул я.

– Ну вот. У немцев это поганое искусство, если только тут можно такое слово употреблять, было на высоте. Аккуратные такие татуировки, у лагерников – цифирка к цифирке. А у этого типа наколка довольно корявенькая: то ли не нашел мастера получше, то ли решил, что для русских варваров и так сойдет. Ну, я закипел, как самовар, но виду, понятно, не подаю, таращусь на него со всем уважением, леплю ему, как я рад видеть старого коммуниста, соратника Тельмана, заверяю, что теперь все его мытарства кончились, он среди друзей и братьев по партии. Интересуюсь: какое содействие мы вам, партайгеноссе, можем оказать? Мол, для соратника Тельмана все, что в наших силах… Ну, он начинает пальцы отгибать (если вы не знали, Сан Саныч, немцы не загибают пальцы, как мы, а наоборот, прижимают к ладони и отгибают). Паек бы ему, если можно, усиленный – отощал за годы лагерей. И ордерок на квартиру – у него-то ни кола ни двора, квартиру после ареста отобрали, семья неведомо где. Ну а поскольку партийная совесть ему не позволяет быть иждивенцем у советских товарищей, ему бы на будущее какую-нибудь работу в новой немецкой администрации. Он, изволите ли видеть, не сомневается, что мы после войны будем такую создавать из надежных людей, чтобы строила коммунистическую Германию. Боже упаси, он в начальство лезть не собирается, просто свой партийный долг видит в том, чтобы самым активным образом участвовать в строительстве новой Германии. Гладко так чешет, как по писаному, явно не в первый раз – надо полагать, – он и тем комендантам то же самое вкручивал. Думаю я себе: ага, коли просит квартирку, значит, собрался покончить с гастролями и осесть здесь. А на хрена нам этакое сокровище? И говорю ему: поедемте, дорогой товарищ, ваши вопросы решать. Привез в этот самый кабинет и взял с места в карьер – спокойно, вежливо, культурно объяснил, почему его «доказательства» – сплошная липа. Он и оторопел, не ожидал, что моментально расколют – раньше, с теми двумя комендантами, а может, с кем-нибудь еще, проскакивало… А я, не дав клиенту опомниться, сработал на контрасте, ну, горячий душ, ледяной душ… Грохнул кулаком по столу и давай орать с матами-перематами. Ты на что, рычу, руку поднял, паскуда? На чем вздумал паразитировать? На светлом имени товарища Тельмана? На братстве советских и немецких коммунистов? Тут тебе не родимая крипо[4], где ты явно был как дома, тут гораздо хуже. Да я тебя, сучий потрох, за этакие фокусы прикажу прямо сейчас расстрелять без суда и следствия, у нас с такими разговор короткий! Как он услышал про расстрел на месте, малость даже штаны намочил. В общем, все в точности по Ильфу и Петрову: сын лейтенанта Шмидта. Только Остап Бендер исключительно языком обходился, а этот о кое-каких вещдоках всегда заботился. Профессиональный аферист. У немцев с ними с давних пор обстояло неплохо, виртуозов хватало, один «капитан из Кёпеника» чего стоит… Всю свою «карьеру», начатую в молодые годы еще при кайзере, строил на том, что самозванствовал, как Хлестаков. Тот, правда, поступил так, потому что обстоятельства сложились, а этот вполне сознательно. То он фон барон, потерявший имение после конфискаций в Прибалтике, то ревизор из Берлина… В общем, в таком ключе. Весь список трудовых подвигов слушать было неинтересно. Ну и далее снова Ильф и Петров: зицпредседатель Фунт. Сидел при кайзере, сидел при Веймарской республике, сидел при Гитлере. Правда, уверял, что всякий раз недолго и редко – умел хвостов не оставлять. И я ему, в принципе, верю: жох еще тот. Когда мы пришли, быстренько ухватил конъюнктуру…

Он сделал эффектную театральную паузу, явно дожидаясь «реплики из зала». Ну, я и подыграл, спросил с неподдельным интересом:

– И что вы с ним сделали?

Чугунцов пожал плечами, поморщился:

– Самое смешное, что ничего мы с ним сделать не могли. Афера – чисто уголовное деяние. В Германии введено военное положение, все германские законы отменены. Советский уголовный кодекс здесь тем более не действует. Чтобы пришить ему политику, понадобилось бы очень уж извернуться, а я таких вещей не люблю. Отобрали весь «реквизит», застращали, что если еще раз попадется на чем-то подобном – расстреляем без затей. И отправили на сборно-пересыльный пункт для цивильных, а заодно доложили в армейское управление, те – во фронтовое. А там обещали доложить выше и в срочном порядке составить ориентировку – на возможное появление таких вот «старых коммунистов». Идеи носятся в воздухе, так что не удивлюсь, если скоро по нашим комендатурам поползут племянники Карла Либкнехта, кузины Розы Люксембург, а то и сыновья Тельмана или просто «бывшие узники фашистских концлагерей»… Вот такие у нас интересные дела творятся, куда там твоему начальнику борделя… Ну а у тебя что за хлопоты, связанные с комендантством? По пустякам не стал бы приезжать…

Ну вот, начиналась сложная шахматная партия – и первый ход предстояло делать мне. Первый ход делают белые, но необязательно выигрывают…

– Понимаешь, Серега, я один-одинешенек, – сказал я с должной долей уныния. – Выделили мне солдат для комендантских патрулей, но это ж в данном случае не подмога… Медицинские и продовольственные дела я взвалил на Торопова, интенданта толкового, но все равно, мне ж приходится сначала каждую просьбицу прочитать или выслушать. Короче, мне чертовски не помешал бы хороший помощник со знанием немецкого. Чтобы сидел в прихожей и фильтровал ходоков – с серьезными делами ко мне пропускал, а шушеру вроде хозяина бордельчика гнал в три шеи. Только взять мне помощника неоткуда, в батальоне некого для этой цели выделить. Все знатоки немецкого своей службой заняты – вроде Анжерова или радистов. Ординарец у меня парень толковый, да немецкого почти не знает…

– Понятно, – сказал Чугунцов. – Зашиваешься, значит…

– Зашиваюсь, – сказал я. – А на мне еще и разведка, и дела в батальоне…

– Сочувствую, – сказал Чугунцов. – Только ведь, Федя, мне тебе помочь нечем. Неоткуда мне взять такого кадра. И ты должен бы это прекрасно понимать. Значит, здесь что-то другое. Что?

– Вот тут-то все в тебя и упирается, – сказал я. – Нашел я себе помощника, вернее, помощницу. Понимаю, что нарушение приказа, но, с другой стороны, есть смягчающие обстоятельства, что ли. Каюсь: я там у моста подобрал девчонку из беженцев и увез с собой…

– Стоп-стоп-стоп! – энергично сказал Чугунцов. – Никак это и есть та блондиночка, кто кофе нам тогда подавала? И по-русски довольно чисто говорила?

– Она, – покаянно сказал я. – Так получилось. Виноват, что уж там, не знаю, что на меня впервые в жизни нашло… Как солнечный удар.

– Ну надо же, – ухмыльнулся Серега. – А ведь все в батальоне считают, что она – хозяйка того домика, или там хозяйская дочка, отчего-то с родителями не сбежавшая. А оно вон как обстоит… Разболталась дисциплинка под конец войны. Один с собой белорусочку возит – правда, догадался ее оформить вольнонаемной парикмахершей. Другой вообще француженку – а ведь иностранных граждан положено в специальный сборно-пересыльный пункт отправлять и потом на родину репатриировать… И я так понимаю, ты с ней расставаться не хочешь? Пытаешься ее как-то легализовать?

Я молчал – с тем же покаянным видом, стараясь только не переиграть. Серега всякие игры видел, чутье у него отменное, да и интуицией бог не обидел…

– Чисто по-мужски я тебя понимаю, я ж ее видел, – сказал Чугунцов. – Только ведь есть куча указаний, приказов и формальностей… – Он внимательно присмотрелся ко мне. – Федя, как мужик мужику – у тебя там что, чувства?

– Иногда и самому так кажется. Солнечный удар…

– Бывает, сам не единожды наблюдал, – серьезно сказал Чугунцов. – С самим, правда, такого не случалось – то ли к счастью, то ли к с сожалению… Припер ты мне головоломочку, Федя. Будь она нашей угнанной, труды понадобились бы минимальные. А вот легализовать при тебе немку – задача неподъемная…

– А она, представь себе, не немка, – сказал я. – Она русская.

– Ого! Излагай. Значит, все-таки из угнанных?

– Из эмигрантов, – сказал я. – Белова… хотя в немецких документах пишется на германский лад: «Белофф».

– Уж не родственника ли знаменитого фон Белова?

– Ни с какого боку, – сказал я. – Просто однофамилица, даже не «фон». Родители еще в восемнадцатом бежали в Эстонию от сложностей революции, там, в Таллине, она и родилась. Ну а потом, сам знаешь, немцы вывозили из Прибалтики всех своих и фольксдойче. У ее отца отец был немец, вот он и зацепился как-то за эту кампанию, уехал с семьей. Здесь пошел в офицеры, да так и сгинул где-то на Западном фронте. Мать, русская, погибла при бомбардировке Кольберга – ну, ты сам видел, что осталось от города. Вот и побрела по белу свету, без денег, почти без ничего, без единого родственника в Германии.

– А ты ее, значит, пожалел, приютил сиротинушку, – сказал Чугунцов скорее задумчиво, чем насмешливо. – Вот это уже меняет дело. Я тебе не выдаю никаких военных тайн – когда б я такое делал? – просто из очень достоверных источников пришла информация, что довольно скоро будут обнародованы два указа. Согласно одному, все бывшие подданные Российской империи имеют право просить о советском гражданстве. Ну, твоей девушки это не касается, она явно позже родилась. Сколько ей, лет двадцать?

– Девятнадцать с половиной.

– Ну вот… Зато второй приказ как на нее шит. Все родившиеся на территории Эстонии, а ныне Эстонской Советской Социалистической Республики, считаются советскими гражданами. То же и двух других прибалтийских республик касается. Указы еще не обнародованы, оформление соответствующих документов – дело долгое, но главное – есть хорошая зацепка… Документы у нее в порядке?

– В полном, – сказал я, приободрившись, подавая ему бумажник Линды (где уже лежала и учетная карточка от Карамышева).

Чугунцов принялся их просматривать с профессиональной хваткой, временами комментируя:

– Линда Белофф… место рождения – Таллин, тут все в ажуре… Союз немецких девушек – не компромат, туда всех загоняли… Ого! Училась в Шпайтене… это тоже не компромат в большинстве случаев.

– А что значит – в большинстве? – не удержался, полюбопытствовал я.

– Ну, мы же Шпайтен взяли целехоньким – я имею в виду институт. Ты подробности знаешь?

– Да нет. Я по другому направлению тогда наступал, по другой окраине.

– Институт этот нас очень интересовал. Ну, и пока на окраинах еще шли бои, нашли слабое место в обороне и кинули туда танковый батальон с десантниками на броне. Так что нам достался не только целехонький институт и все библиотеки-бумаги, но и некоторое количество педагогов. В том числе очень интересный типчик из СД, каковое институт курировало. Помаленьку вербовал перспективных студентов для своей конторы. Мы-то о нем и раньше знали, и не только о нем…

Он больше ничего не сказал, но я примерно догадывался – наверняка в Шпайтене сидел наш человек, а то и не один, как это бывало со многими немецкими разведшколами и разведцентрами.

– Сам себя перехитрил, сугубый профессионал, – ухмыльнулся Чугунцов. – Работал в строгой конспирации в том числе и от институтского начальства, лепил этакого серого мышонка, учителя географии. Вообще-то он и в самом деле был сначала учителем географии, это потом его СД в черную форму нарядило и к другому делу пристроило. Способный оказался и на этом поприще… Только искусная конспирация его и сгубила: немцы решили, что он из тех малозначительных пешек, чьей эвакуацией озабочиваться не стоит, и места в машине не дали. Ну, попал к нам со всеми своими потаенными бумагами. Могу тебя сразу еще раз обрадовать: твоей Линды среди его завербованных нет. Так… Теперь учетная карточка из сборно-пересыльного пункта за подписью Карамышева. Таллин, улица Кустамяэ, номер дома, квартиры… Тоже все в ажуре. Чистая твоя девочка, без тени компромата, в перспективе – советская гражданка, а это уже совсем другой коленкор… Скажи честно: к Карамышеву ты ее возил или документами ограничился?

– Документами, – признался я.

– Понятно… И теперь не нужно обладать дьявольской проницательностью, чтобы понять, какой тебе нужен завершающий штрих: наш штамп на учетной карточке, гласящий, что спецпроверку прошла. Верно?

– Верно, – сказал я, испытывая нешуточное волнение, которое изо всех сил старался держать в себе. И напрямик спросил: – Поможешь?

– Да, помогу, – сказал Чугунцов. – Мы с тобой никак не закадычные друзья, ну уж безусловно старые добрые знакомые, боевые камрады, полтора года вместе воюем, кое-что связывает… Значит, ты ее хочешь сделать вольнонаемной, я так понимаю?

– Да примерно так, – сказал я, охваченный нешуточной радостью.

– Есть другое предложение, – сказал Чугунцов. – Есть другое предложение, которое пойдет на пользу и тебе, и Карамышеву. Как ты смотришь, если взять ее не в вольнонаемные, а зачислить в ряды? По всем правилам – с формой, с погонами, с присягой?

– А зачем, если можно проще?

– Карамышев в пиковом положении, понимаешь ли, – сказал Чугунцов. – Знаешь ведь его пунктик? Служака отличный, но если не успевает с отчетностью к сроку, делается как больной слон. А у него как раз недобор с отчетом по пополнению. Сроки поджимают, а у него двадцать восемь человек не хватает – кадры есть, но они еще проверку проходят. Вот он и цепляется за каждого человечка. – Серега усмехнулся: – Вчера нашел парикмахершу из Ростова и зачислил ее не в вольнонаемные, а как раз в ряды. Ну вот… Завтра мы девять человек из сборно-пересыльного выпускаем – проверку прошли, из пункта для наших военнопленных еще пять человек. Итого – четырнадцать. Некруглое какое-то число, «пятнадцать» – гораздо авторитетнее, и в отчете будет смотреться хорошо. Вот и присовокупим твою Линду. Главное, всех устраивает. «Гвардии рядовой Линда Белова» – звучит? Кстати, как думаешь, она согласится?

– Думаю, да, – сказал я. – Отец ее воспитал в несказанном уважении к Бисмарку, нацистов ненавидит за то, что они его заветы нарушили и Германию до краха довели… Немало и таких немцев, сам знаешь, а она даже и не немка…

– Совсем хорошо получается, – кивнул Чугунцов. – Выходит, идеологически подкованная девочка, пусть и не в коммунистическом духе. Главное, нацистов ненавидит, а это жирный плюс… Ну что, зачисляем в ряды?

– Выходит, зачисляем, – сказал я.

– Технические вопросы – конечно, на тебе, – сказал Чугунцов. – Форму ты ей в два счета подберешь, присягу она тебе зачитает в индивидуальном порядке, как старшему начальнику, красноармейскую книжку в штабе батальона выпишут. Фотографа, правда, нет, но это только офицерские удостоверения без фотографий недействительны, а рядовой и сержантский состав сплошь и рядом без них обходится. И будет у тебя внештатный переводчик по работе с немецким населением. В штатном расписании такой должности нет, ну да оно еще до войны составлялось…

– А потом? – спросил я. – Нам же не вечно тут сидеть, и чует моя душа, избавлюсь я скоро от комендантства…

– Ну, Федя! Ты да что-нибудь не придумаешь… Найдутся еще прорехи в штатном расписании, при солдатской смекалке да не найти… В общем, иди в седьмой кабинет, к Федосову, он тебе штампик поставит. Пока ты идешь, я ему позвоню, он на месте.

– Спасибо, Серега, – сказал я искренне. – В случае чего – за мной не заржавеет.

– Да ладно, – отмахнулся он. – Что поделать, если у человека – солнечный удар. А главное – с формальной точки зрения все в порядке. А самое главное, я тебе гарантирую: никаких «после войны разберемся»…

…Вот так и получилось, что через несколько часов, во второй половине дня, Линда вертелась перед большим, во всю стену, зеркалом докторши на втором этаже – уже в полной форме с гвардейским значком (наша дивизия стала гвардейской за Сандомирскую операцию), в аккуратных сапожках и пилотке; а в нагрудном кармане у нее лежала выправленная по всем правилам красноармейская кижка. Обмундирование ей не пришлось подбирать долго, она была высокая, ниже меня только на полголовы, крепенькая девушка, ничем не напоминавшая Дюймовочку, спортом занималась (велосипед и гребля на байдарке).

– Ну, и как впечатления? – поинтересовался я.

– Все очень необычно… Представляю, какое лицо стало бы у отца, если бы он меня увидел в форме русского гвардейца…

– Отругал бы?

– Честное слово, не знаю, – сказала Линда задумчиво. – Разве что за то, что я лезу в мужские дела – армия, по его представлениям, исключительно дело мужчин, а женщины допускаются разве что в роли сестер милосердия… а может, сказал бы: «Лучше с этими, чем с наци». Не знаю… Теодор, а меня будут учить стрелять?

– Если хочешь.

– Не хочется что-то…

– Ну, тогда не будут.

Я подошел к ней и сдвинул пилотку чуть набекрень:

– Вот это и есть гвардейский шик… Линда, мне кажется, ты чуточку сама не своя…

– Это от таких быстрых перемен в жизни. Я думала, ты подыщешь что-то более мирное, и вдруг – мундир, присяга… – Она открыто глянула мне в глаза. – Теодор, ведь присяга – очень серьезная вещь, ее полагается соблюдать, и изменять ей нельзя…

– Линда, – сказал я мягко. – Тебя ведь никто не неволил…

– Да, конечно. Просто… Просто все случилось так неожиданно. Я только сейчас подумала, что всю жизнь прожила, не принимая ничьей стороны, и вдруг, совершенно неожиданно приняла. И крайне серьезно: с военной формой, с присягой…

– Вот и молодец, – сказал я. – Сплошь и рядом в жизни в стороне не отсидишься. Особенно если ненавидишь наци.

– Теодор… Неужели после войны будет новая Германия?

– Обязательно, – сказал я. – Тебе ведь Вася давал читать газеты с выступлениями товарища Сталина?

– Давал…

– Вот видишь.

– Но после стольких разрушений и хаоса…

– Ты о Тридцатилетней войне что-нибудь читала?

– Конечно. У отца были книги.

– Вот видишь. В Тридцатилетнюю войну Германии пришлось в десять раз хуже. Мы и ее историю в военном училище проходили. И ничего, все как-то восстановилось. А потом пришел Бисмарк…

Про Бисмарка я ввернул нарочно, зная ее взгляды на эту персону. Подействовало, немножко повеселела. Спросила только:

– А как мне быть потом? Когда кончится война? Я ведь останусь солдатом…

– Недолго, – уверенно сказал я. – Вскоре после вой– ны начнется прямо-таки грандиозная демобилизация. Никакой официальной бумаги на сей счет нет, но ясно, что она будет. Армия военного времени слишком огромная, в мирное время попросту не нужна, да и не прокормишь… Вот под нее ты и попадешь.

Она улыбнулась, явно успокоившись, опять повернулась к зеркалу. К моему превеликому облегчению, она так и не задала второго вопроса, логически вытекавшего из первого: «А как у нас будет после войны?» Разрази меня гром, если я знал! Тут таилось столько сложностей, что голова трещала, не в силах их умес– тить…

– Ну что? – спросил я, когда она вдоволь налюбовалась собой – стойкий оловянный солдатик. – Помнится, кто-то мне эксперимент обещал? Служебных дел пока нет, свободное время отыщется. Ребята как раз на полигоне, стрельбу с ходу отрабатывают…

– Поехали! – живо воскликнула Линда. – Мне самой интересно…

Чтобы не пижонить лишний раз «Адмиралом», я взял «Виллис» из хозяйства Сабитова (от которого все это время шли редкие, краткие, но насквозь деловые радиограммы – как и от Мазурова). Когда проезжали мимо церкви, Линда привычно перекрестилась. Я давненько уж знал, что в церковь ей ходить можно, принимает ее церковь – впрочем, и наш дед Парамон в церковь ходил, и еще некоторые из знатких, – хотя были и такие, что церковь десятой дорогой обходили. Как и церковный причт – их.

Прошлой ночью она рассказала, как получилось, что ей это досталось. И это так походило на то, что порой случалось у нас в деревне, – даже легонькая оторопь брала. Видимо, иные умения, как и законы природы, одинаковы под любыми широтами. Угол падения равен углу отражения что в Африке, что в Гренландии, что в Рязани. Так и здесь…

Была у нее бабушка, мать отца. Жила неподалеку от Кольберга, в таком же маленьком городишке, но у них никогда не бывала. Отец к ней часто ездил в гости, и мать всякий раз весь день после этого ходила злая, насупленная, сердитая. Из-за чего у них порой происходили ссоры – Линду всякий раз отправляли в ее комнату, еще с тех пор, как она была совсем маленькая, да и потом. Дети – существа любопытные, и кое-что Линде удавалось подслушать. Мать чаще всего повторяла «ведьма», «проклятье», «адское пламя». Отец отвечал, что все не так страшно, как ей представляется, иначе его мать не ходила бы в церковь, а раз церковь ее принимает, то все не так страшно. Однако мать, по словам Линды, была католичкой истовой, прямо-таки фанатичной, из тех, что живут по принципу «Шаг вправо, шаг влево считается побегом». И Линде категорически запрещала к бабушке ездить, хотя отец, когда они оказывались наедине, говорил с затаенной грустью: «Бабушка очень хочет тебя видеть, единственную внучку».

Запрет рухнул, когда Линде было четырнадцать лет – возраст, когда подростки особенно своенравные и дерзкие. Помог велосипед – мать удовлетворилась объяснением, что дочка отправляется на очередную тренировку. А она поехала знакомиться с бабушкой, не без некоторой робости – очень уж часто слышала с детства: «ведьма проклятая».

А оказалось – ничего страшного, самый обыкновенный домик, чистый и уютный, никаких ведьминских атрибутов, о которых Линда читала в сказках: ни хрустальных шаров, ни связок сухих трав под потоком, ничего такого. Даже кот был не черный, а рыжий. А бабушка Амалия оказалась милой, обаятельной старушкой, с которой было очень интересно разговаривать обо всем на свете.

Вот так года два с половиной и продолжалась эта потаенная дружба. К бабушке Линда привязалась (отец знал, да помалкивал). От бабушки Линда и услышала большую часть тех легенд, что нам тогда рассказы– вала.

Однажды бабушка Амалия опасно занедужила, и врач сказал, что с постели она уже не встает (Линде тогда было семнадцать). Тогда-то меж ними и состоялся откровенный разговор: бабушка призналась, что обладает кое-какими умениями, не имеющими ничего общего ни с колдовством, ни с черной магией, и не хочет уносить все с собой на тот свет, потому что людей, владеющих такими умениями, все меньше, чего доброго, не останется совсем, и она могла бы передать Линде часть, а то и все.

В жизни это может когда-нибудь пригодиться, уверяла бабушка, особенно в трудную минуту – она видит у Германии впереди немало трудных минут, хотя и не может описать точно грядущие беды. Но в одном уверена: трудные минуты будут…

Ну что вы хотите от семнадцатилетней девчонки с ветром в голове? Линду заботило одно: не закроет ли ей это умение дорогу в церковь? Бабушка успокоила: у ней и крестик на шее висит, и распятие на стене, и на мессы она ходит регулярно. Это не черная магия, здесь другое…

И Линда очень быстро согласилась – правда, принять не все. («Тогда показалось, что мне это не понадобится, – сказала она. – А сейчас – как знать, может, зря и отказалась».) Само по себе это выглядело ничуть не страшно и не диковинно: бабушка просто прикрыла глаза, крепко взяла Линду за руку, зашевелила губами – и по руке Линды разошлось приятное тепло, словно бы распространилось по всему телу, залило сердце и го– лову…

А потом оказалось, что Линда умеет многое из того, что умела бабушка.

(Вот только подробно мне она ни о чем не рассказывала, только объясняла то, что я наблюдал и сам. «Нельзя, Теодор, – сказала она словно бы даже с некоторым сожалением. – Ты старше меня, нельзя ни передать, ни рассказать о том, чего ты еще не знаешь». Я не настаивал – еще в детстве, в деревне слышал о подобном правиле.)

Вот из-за этого у Линды вскоре и испортились напрочь отношения с матерью – она неосторожно применила при матери совершенно безобидную, можно сказать, бытовую штуку из бабушкиного наследства. Мать, конечно, все поняла. Из дома выгонять на все четыре стороны не стала (все же не те стояли сейчас времена), да и отец бы не одобрил, но с ней почти не разговаривала, увешала ее комнату крестиками и ладанками. («И еще много было всякого», – уклончиво сказала Линда.) Так что Линда была только рада уехать в Шпай– тен…

…Полигоном мы сделали обширный луг на западной окраине городка, уходящий в чистое поле, к далеким скальным отрогам. Казенно говоря, народнохозяйственного значения он не имел, и на изрядно перепаханной гусеницами и колесами земле на следующий год все равно вырастет свежая трава. Вот и сейчас на лугу крутились три наших «утюга», старательно отрабатывая атаку на окоп противника, – саперы его построили в точности как настоящий, по-немецки старательно выложенный бревнами. Ходы сообщения, пулеметные гнезда с грубыми макетами пулеметов, классический немецкий командирский блиндаж, три ряда проволочных заграждений…

Три бронетранспортера как раз разворачивались в противоположном углу полигона для новой атаки. В кузовах у всех, конечно, сидели по отделению бойцов, которых они должны были высадить у немецкого окопа, предварительно изничтожив огнем из автоматов колючую проволоку насколько удастся и подавив пулеметные гнезда. В сторонке на раскладном брезентовом стульчике сидел капитан Карцев, начальник моих бронетанковых сил. Он не обернулся к подъезжающему «Виллису» – не слышал его мотора за грохотом бронетранспортеров.

Чуточку неудобно было вносить сумятицу в учения собственного подразделения. Но, во-первых, это были рядовые учения, а во-вторых, эксперимент следовало провести – неизвестно, когда и где это могло пригодиться… Так что я остановил «Виллис» метрах в пятнадцати за спиной Карцева, выключил мотор и спросил Линду:

– Такое расстояние подойдет?

– Не знаю, получится или нет, но расстояние подходящее, – ответила она почему-то шепотом. – Тогда, в Шпайтене, я ему машину примерно с такого расстояния и испортила…

– Внимание! – сказал я, увидев, что Карцев переламывает ракетницу и вставляет в нее новый патрон. – Сейчас он даст ракету, и они пойдут. Берись за тот, что ближе к нам…

– Есть! – браво ответила Линда (как видно, уроки Васи Тычко не прошли даром).

Зеленая ракета! Бронетранспортеры пошли вперед ровной шеренгой, пока еще не стреляя, взметывая гусеницами весеннюю землю. Я искоса смотрел на Линду – лицо у нее стало напряженным, строгим, чуточку чужим, чуть побледнело…

Пять метров прошли, десять… Ближайший к нам бронетранспортер вдруг резко затормозил, и другие два обошли его, ушли далеко вперед, и только теперь стало слышно, что двигатель у него молчит. Над передней кромкой показалась голова водителя, он зачем-то ошалело таращился на борт, как будто там надеялся усмотреть причину аварии.

Я посмотрел на Линду – она сидела, откинувшись на спинку сиденья, прикрыв глаза, на лбу и на висках блестели бисеринки пота.

– Что? – воскликнул я тревожно.

– Ничего, успокойся. – Она открыла глаза, посмотрела на меня, даже бледно улыбнулась. – Все в порядке, просто силы тратятся, как если бы мешок с углем на третий этаж затащила… Увидеть чью-то смерть – не в пример тягостнее, такой разбитой потом себя чувствуешь, сердце заходится, ноги подкашиваются…

Ее голос и с самом деле звучал уже довольно бодро. Карцев, опрокинув стульчик, кинулся к затихшему бронетранспортеру, слышно было, как он ругательски ругает водителя, а тот уныло отлаивается, твердит: не поймет, в чем дело.

– Запускай его, – сказал я Линде. – Не диверсанты ж мы, чтоб учения срывать, да еще в родном батальоне…

– Есть, – сказала она. – Снимать гораздо легче, чем бросать. В самом деле, бросая взгляд на незадачливый бронетранспортер, ставший объектом абсолютно ненаучного эксперимента, она уже не выглядела ни бледной, ни уставшей. Бронетранспортер взревел, окутался дымом из выхлопной трубы и, повинуясь яростному жесту Карцева, понесся наверстывать упущенное.

И я подумал: зря мы тогда пацанами в деревне не верили рассказу про то, как дед Парамон однажды остановил в чистом поле одним из своих наговоров колчаковский броневик (расскажу я вам потом и эту историю). А оказалось, чистая правда.

Перестают вертеться колеса у телеги, хоть ты тресни. И не имеет значения, мужицкая это телега, господская карета или полугусеничный бронетранспортер… Или колчаковский броневик какой-то буржуазной марки, в конце концов подорванный партизанами самодельной миной.

…Ночью, после неизбежного и приятного обоим, с яростной нежностью уносившего на седьмое небо, расслабленный, ленивый разговор как-то сам собой перешел на умения. Линде особенно рассказывать было нечего: бабушка свои умения старалась не выказывать. «Не те сейчас времена, Линда», – говаривала она. И я ее вполне понимал, старушку: середина двадцатого века, тихий скучный городок в немецком захолустье – не то время и не то место, чтобы демонстрировать, скажем так, не вполне обычные способности. Ведьм давно уже не жгут, колдуний тоже, но предсказать, как ко всему этому стали бы относиться окружающие, трудно. Вот лечить – лечила, снимала зубную боль, заговаривала кровь из глубоких порезов, вправляла грыжу у младенцев так, что она уже больше никогда не выпадала. Давным-давно местные подобрали ей определение «знахарка» и на этом успокоились. Знахарка, по здешним понятиям – это было что-то безобидное и даже полезное. А ко всему, что, по их мнению, как-то соприкасалось с колдовством или ведовством (кстати, никогда не мог понять, в чем разница), здесь относились, пожалуй, как лет триста назад. Разве что не жгли на кострах и не волокли в инквизицию за полным отсутствием таковой. Однако, если в таком вот маленьком городишке все жители ополчатся против знаткого человека, жизнь у него будет нелегкой, придется перебираться куда-нибудь подальше, где его никто не знает… Что уж далеко ходить, если мать Линды не раз ее допекала, требуя на полном серьезе уйти в монастырь, чтобы замолить грех ведовства. Хорошо еще, что в Шпайтен ей дали направление, когда отношения не накалились до предела…

Самое интересное, что местный священник не испытывал к ней ни злобы, ни даже неприязни, допускал и к мессе, и к исповеди. А однажды сказал:

– Что случилось, дочь моя, то случилось. Обещай только, что никогда не употребишь свое умение во зло.

И Линда поклялась на нательном крестике…

По вполне понятным причинам свои умения она никогда не применила – кроме одного случая, когда была неосторожной, и мать обо всем догадалась. И того случая, когда испортила машину геббельсовского заместителя, справедливо полагая, что злом это не назовешь. И еще одного – когда пьяные солдаты тащили в грузовик красивых беженок.

– А я-то ломал голову, как ты тогда уцелела, – усмехнулся я. – Они наверняка увидели вместо тебя какую-нибудь старуху…

– Дряхлую, омерзительную старуху, – со смехом подтвердила Линда. – В жутких отрепьях, бородавках, беззубую… А как было у тебя?

Ну, мне было о чем порассказать. О нашей затерянной в тайге деревушке, о наших знатких людях, творивших иногда добро, а иногда зло, о разных случаях, иногда даже забавных, а иногда совсем нет – вроде истории с дедом Парамоном и колчаковским броневиком, в которую я теперь верил всецело после того, что сам видел на «полигоне». Линда слушала прямо-таки завороженно, округлив глаза.

– О многом впервые слышу, а кое-что словно прямиком взято из нашей жизни, – сказала она наконец. – Конечно, из той, потаенной, о которой знают только люди вроде бабушки и меня… Теодор… Можешь ответить честно?

– Конечно. Если только речь не пойдет о военных тайнах.

– Зачем мне твои военные тайны… Теодор, ты вырос в такой деревне, где это считалось самым будничным делом и ни от кого не скрывалось… Ты сам, случайно, не умеешь… чего-нибудь такого?

– С чего ты взяла? – искренне удивился я.

Потупившись, смущенно опустив глаза, она призналась:

– Иногда я начинала думать, что ты меня приворожил. Дело даже не в том, что я оказалась за крепким мужским плечом, а теперь вот еще – и частичкой могучей силы. Очень уж нам хорошо вдвоем, как будто и нет войны… Я проверила – нет, ничего подобного. Но, может, у вас и у нас в чем-то разные умения, и мое могло не сработать… Ты, правда, меня не привораживал?

Давно уже я не смеялся так искренне и весело. А отсмеявшись, сказал:

– Знаешь, что самое забавное? Я одно время тебя в том же самом подозревал… правда, недолго.

– Но я этого не умею! – с легким возмущением воскликнула Линда. – Совсем. Бабушка говорила: есть и приворотные зелья, и наговоры, только они тебе, девочка, ни к чему. Приворот всегда проходит, рано или поздно, и привязанный к тебе человек начинает тебя ненавидеть. Навязанная любовь счастья не приносит. Вот и не стала мне ничего из этого передавать.

– Умная женщина была твоя бабушка, – сказал я. – Наши говорили то же самое. Ох, чувствую, нашла бы она с ними общий язык, нашлось бы о чем поговорить… Успокойся. Не умею я привораживать, вообще ничего не умею. Неоткуда было взять. Зазывала, правда, к себе одна старушка, много чего сулила передать. Но у нас вся деревня знала, что она – злая, и ее сторонились. Я потом слышал – умирала она тяжело и долго, так всегда бывает со злыми, когда им некому передать…

– Да, бабушка мне рассказывала. И здесь все очень похоже…

– Так что успокойся. Честное слово, не привораживал я тебя. И верю, что ты меня не привораживала. Просто нам очень хорошо друг с другом, вот и все.

– Вот только будущего у нас нет… – тихонько сказала Линда.

И покрепче прижалась щекой к моему плечу. Я обнял ее и сказал на ухо, к некоторому своему удивлению:

– Линда, ты бы вышла за меня замуж?

Честно говоря, я уже пару дней хотел ее об этом спросить, но все никак не мог выбрать подходящего момента. А теперь вот неожиданно сорвалось с языка – о чем я нисколечко не жалел.

Она приподнялась на локте, уставилась на меня изумленно:

– Ты серьезно?

– Совершенно, – сказал я. – Веришь ты или нет, впервые в жизни девушке такое говорю. Линда, я не мальчик, женщины были, что уж там. Но дело даже не в том, что нам в постели чертовски хорошо. Если только на этом строить – слишком зыбкий фундамент получается. Мы здесь живем уже две недели, и я успел присмотреться, какая ты в обычной жизни…

Потупившись и отводя глаза, она сказала:

– Если честно, то и я – к тебе… Ты хороший и добрый человек. Разве что война тебя немного покалечила, но она всем души калечит, и мне тоже…

– И что ответишь?

– Теодор, я не могу вот так, сразу… Мне тоже впервые в жизни такое предложение делают, причем – советский офицер…

– Ну, ты тоже с некоторых пор – самый натуральный советский солдат, с присягой и погонами…

– Теодор, не надо шуток, я серьезно… Разве твое начальство разрешит тебе жениться на немке?

– А ты не забыла, что ты уже не немка? – усмехнулся я. – Ты – русская, родившаяся в Эстонии. Так и в учетной карточке написано, и в красноармейской книжке, которую тебе на основании этой карточки выдали. Бюрократия – отнюдь не немецкое изобретение, у нас ее тоже хватает. Уж если колесо закрутилось… Как видишь, никто из контрразведки не стал ради какой-то девчонки-студентки запрашивать Таллин. Помнишь, я тебе говорил, что Чугунцов рассказывал про указ о советском гражданстве для уроженцев прибалтийских республик? Кончится война, и у тебя будут все шансы получить советский паспорт. Ну да, я пошел на обман, но ведь не в шпионских или диверсионных целях. Просто хотел помочь одной бесприютной девчонке найти место в жизни. Примечание: девчонке, на которой я хочу жениться. Или она против? Ты только не думай… Если ты ответишь «нет», ничего в наших отношениях не изменится. Веришь?

– Да, верю… – сказала Линда, прильнув к моему плечу. – Ты хороший человек, Теодор, я тебе верю… Я ведь не сказала «нет», верно? Просто слишком многое нужно обдумать. И трудностей впереди немало. Вы, мужчины, о таких вещах почти и не думаете, а женщины – создания практичные…

– Ну, это-то я знаю, – усмехнулся я. – Было время убедиться.

– Ты это без осуждения сказал?

– Без малейшего.

– Приятно слышать… Ну вот, для начала: кто и где зарегистрирует брак? Немецкие ратуши все равно не работают, а ваших аналогичных контор здесь нет…

– Вот тут ты крупно ошибаешься, – сказал я. – По нашим правилам, командир дивизии имеет право зарегистрировать брак и выдать соответствующий документ, имеющий законную силу.

– Правда? Я не знала… Но это еще не самая большая трудность, Теодор. Я ведь как жена должна буду уехать с тобой в Россию? К этим чащобам и медведям, о которых ты так красочно рассказывал? Страшновато чуточку…

Я усмехнулся:

– И это говорит студентка, прочитавшая немало книг о России, в том числе и русских… Линда, если тебя только это пугает… Я с детства не живу среди чащоб и медведей. Давно уже оттуда уехал, стал городским человеком. А города у нас есть и большие, уж поверь. В любом случае побольше этого, где мы сейчас с тобой обретаемся. И медведи по улицам не ходят, ни разу даже не слышал, не говоря уж о том, чтобы видеть…

– И все равно… Для тебя это означает вернуться на родину, а для меня – покинуть родину.

Никак не походило на то, что она искала отговорки, зацепки, повода для отказа. Она и в самом деле рассудочно и взвешенно обдумывала все возможные предстоящие сложности и трудности – а они, надо признать, имелись не в таком уж малом количестве…

Линда сказала чуточку отрешенно, глядя в потолок:

– Это нелегкий выбор – между чувствами и родиной…

Я не вытерпел – сграбастал ее в объятия и сказал на ушко:

– Знаешь, что мне больше всего понравилось? Слово «чувства»…

Она высвободилась мягко, но решительно:

– Теодор, я пока о серьезном…

– А чувства, по-твоему, – предмет несерьезный?

– Не играй словами, ты меня прекрасно понимаешь… Еще раз повторяю: дай мне время, хорошо? Мне нужно очень многое обдумать, и очень серьезно. – Она повернулась ко мне и лукаво улыбнулась: – Главное, я не сказала «нет»…

Рассудив по ее явно шутливому тону, что серьезные размышления над сложностями и трудностями она отложила на потом (и правильно), я тоже сказал так, чтобы это сразу выглядело шуткой:

– А ты не подумала, каким трудностям я себя подвергаю, женясь на тебе?

– Это каким же? – спросила она с любопытством.

– У меня будет жена, которая всегда будет знать, где я… и с кем. Ты это умеешь, я знаю. Прекрасно помню, как я два раза возвращался домой, и не успевал сказать, где был, ты говорила сама: в штабе, у артиллеристов…

– И если бы только это, милый… – с загадочным лукавством сказала Линда, улыбаясь. – Ты, кажется, закурить хотел? Держи!

Она перевела взгляд на пачку французских сигарет на ночном столике – и та вдруг взмыла в воздух, проплыла над кроватью, над нами, прямехонько к моей руке. От изумления и растерянности я не поймал ее, и она упала между нами на постель.

– Милый Теодор, ты еще не представляешь, какие сюрпризы способна преподнести такая жена-чудовище, как я, – ангельским голоском сказала Линда, подавая мне сигарету. – С чем-нибудь тяжелым вроде этого кресла я не справлюсь, а вот тарелку или супницу могу швырнуть запросто… Ты еще не раздумал делать мне предложение?

– Ни в коем случае, – сказал я.

– Приятно слышать… – Она погрустнела чуточку. – Вот из-за подобного случая мать меня и раскрыла. Понимаешь, мы с ее кошкой терпеть друг друга не могли, вечно она мне пакостила, как могла: то в туфли нагадит, то тетради издерет. А однажды, когда я сидела в кухне, встала на задние лапы и всерьез нацелилась порвать мои новенькие шелковые чулки – отец прислал из Франции, по военному времени большая редкость, разве что на черном рынке, но откуда у меня такие деньги? В общем, я чисто машинально вышвырнула ее из кухни – не руками, вообще не прикасаясь. А мать, как на грех, стояла в дверях. Сразу все поняла. И прямо-таки прошипела: «Значит, взяла все-таки у старой ведьмы, дура, еретичка!» – Линда грустно усмехнулась. – И началась с тех пор меж нами, как выразился бы отец или ты, позиционная война… Хорошо еще, я через год уехала в Шпайтен…

Я промолчал – что тут скажешь? Полежали молча, покурили. Потом Линда спросила словно бы робко:

– Теодор, я как-то никогда об этом не спрашивала… Ты католик? Крест ты носишь католический, но в церковь никогда не ходишь… Вам же, я слышала, теперь не запрещено…

– Вообще-то я крещеный, – сказал я. – В православии, конечно. Но в церковь как-то не ходил. А крестик… Как-то в Польше зашел в католический костел. Поговорил немного со священником. Седой такой, приветливый, вроде здешнего отца Губерта. Он и рассказал, что к нему иногда заходят наши солдаты, некоторые, что постарше, даже молятся, хотя и крестятся по-православному. Он это принимал спокойно, сказал: была бы вера в душе, а как именно складываешь пальцы – не важно. Дарил им крестики, и они брали, благодарили. Подарил и мне, я и ношу с тех пор. На войне неверующих не бывает, Линда. Случалось, солдаты крестики из консервных банок вырезали…

Действительно, так с тех пор и носил – серебряный крестик на солидной серебряной цепочке, придававший некоторую уверенность в жизни, что ли (хотя я бы никому в этих мыслях не признался). А в последние две недели наши с Линдой цепочки от крестиков порой спутывались так замысловато, что это служило лишним поводом для веселья и смеха…

– Теодор, – сказала Линда словно бы нерешительно. – Если так, то, может, ты на мою просьбу согласишься… Уж если выходить замуж, то хотелось бы обвенчаться по всем правилам, как католичке и положено. Конечно, без всякой пышности – какая сейчас пышность, когда война… Но по всем правилам. Ты бы согласился? Или вам запрещено?

Я подумал: если офицерам не запрещено ходить на службы в православные церкви, то за венчание в католической меня с кашей не съедят. Вон в Войске Польском сколько ксендзов, и мессы служат при всем честном народе… Пофырчит замполит – и все. Если узнает…

– Как ты хочешь, – сказал я. – Только станет ли ваш священник венчать католичку с иноверцем?

– Если попадется такой, как тот, про которого ты только что рассказывал, или отец Шуберт, – станет, – убежденно сказала Линда. – Мы ему объясним всё… Должен понять.

Настроение у меня было прекрасное: уж если она всерьез заговорила про венчание, значит, все не укладывается в простую фразу: «Девушка еще не сказала «нет», – и есть основания питать нешуточные надежды…

Я обнял Линду, и она потянулась ко мне, прикрыв глаза, полуоткрыв губы.

…В эту ночь наши цепочки перепутались особенно затейливо.

– Теодор! Теодор!

Я открыл глаза, по старой военной привычке мгновенно стряхнув остатки сна. Стоявшая надо мной на коленях Линда все еще трясла меня за плечо и убрала руку, лишь заметив, что я открыл глаза. Лицо у нее было встревоженное, возбужденное, а глаза казались невероятно глубокими, прямо-таки бездонными – серые омуты в кружении золотистых крапинок, в которые почему-то было жутковато смотреть, и я торопливо отвел взгляд.

Вокруг все вроде бы было в порядке – тишина и покой, умиротворяющий зеленый свет неяркого ночника. Но ее лицо, а особенно глаза…

– Линда, что случилось? – спросил я, позевывая.

– Теодор, с юга идет опасность!

Я посмотрел в окно, выходившее на юг, и никакой опасности там не узрел – все та же покойная ночная темнота и освещенная полной луной улочка, по которой лениво шагали двое патрулей. И от них, и от не горевших сейчас уличных фонарей протянулись длинные черные тени. Городок спал, как обычно. И тут до меня дошло.

– Линда, – сказал я, – ты что, что-то видишь?

Глаза у нее уже были обычными, человеческими, большие, красивые, серые девичьи глаза, но в напряженном, встревоженном лице оставалось что-то, чего я не мог определить словами.

– С юга по автобану идет колонна, – сказала она каким-то механическим голосом. – Немецкая. Не те немцы. Они уже километрах в двух от перекрестка, идут довольно медленно, осторожно…

Мне и в голову не пришло сомневаться. Это же Линда. Как она говорила, так и есть…

Местную географию я более-менее изучил. От перекрестка, от автобана под прямым углом поворачивали две дороги поуже, к двум городкам еще поменьше нашего, один – в километре от автобана, другой – в двух. Наши там стояли, но тыловые части: снабженцы, медики, ремонтники и тому подобная небоевая публика. Те еще вояки…

– Что за колонна? Кто там? – спросил я, автоматически запрыгивая в кальсоны и рывком надевая нижнюю рубашку.

– Сейчас я покажу, – сказала Линда почти нормальным голосом. – Очень благоприятно все сложилось: полная Луна, Марс в Скорпионе. Сиди смирно, не шевелись!

Она присела рядом со мной, крепко сжала странно холодными ладонями мои виски, притянула мою голову, впилась зубами в лоб – крепко, до боли. Я вытерпел, понимая, что все это неспроста, что сейчас произойдет нечто – это же была Линда с ее так и остававшимся во многом тайной бабушкиным наследством…

И нечто произошло.

Спальня исчезла. Не было спальни, и меня тоже не было – остались только мысли, а тела я не чувствовал. И домика не было, и городка – тот оторванный от тела разум, что от меня остался, летел невысоко, не выше метров десяти, над автобаном на юг. И автобан, и окрестности я видел – как угодно, только не глазами, но не в серебристом лунном свете, а в каком-то не особенно и ярком зеленоватом сиянии, идущем неведомо откуда.

Я ничему не удивлялся – некогда было. Подумал только: «Интересно, я могу быстрее?» – и помчался вперед прямо-таки со скоростью мощной машины на хорошей дороге, так что едва ли не моментально оказался у перекрестка. Скомандовал неведомо кому: «Медленно, совсем медленно!» – и пополз едва ли не со скоростью черепахи.

Они уже миновали перекресток, направляясь прямехонько к нашему городку, – а куда им еще было сворачивать, не в чистое же поле? Те два городишки их явно не заинтересовали, они целеустремленно перли на север, что было с их стороны не так уж глупо – как раз на севере они могли встретить своих. Правда, дорогу туда преграждала наша дивизия, но вряд ли они об этом знали…

Уже наловчившись отдавать мысленные команды кому-то неведомому – может, Линде, а может, и себе самому, – я отдал новую. И прошел над колонной на высоте метров трех со скоростью пешехода, так что прекрасно все рассмотрел. Двенадцать полугусеничных бронетранспортеров той же марки, что были у меня, с автоматами и двумя пулеметами каждый. Кузова сплошь набиты солдатами – сидят не только на лавочках вдоль бортов, но и на полу, так что ногу негде поставить. Все небритые, мятые, многие без касок и пилоток, но все с оружием, у нескольких даже фаустпатроны и пулеметы зажаты меж колен. Форма ваффен СС – обычная пехотная «фельдграу» и черный эсэсовский воротник со знаками различия и эмблемой дивизии – ага, бивали мы эту дивизию не так давно, и качественно бивали… В хвосте колонны, перед двумя замыкающими бронетранспортерами, шли два громадных трехосных тупорылых грузовика с брезентовым верхом и две закрытые штабные машины, прекрасно мне знакомой марки – «Хорьх-901», на которых у немцев младшие офицеры никогда не ездят. Идут медленно, не больше двадцати километров в час – осторожничают, гады, наверняка уже знают, что оказались в наших тылах, и куда откатились главные немецкие силы, тоже наверняка знают…

Я увидел все, что мне было необходимо. И уже привычно завопил мысленно: «Назад!» Вокруг сомкнулась тьма, осталось ощущение короткого стремительного полета (интересно, как это могло получиться, если тела я по-прежнему не чувствовал?) – и я вновь обнаружил себя лежащим поперек постели Линды, сидевшей рядом и смотревшей озабоченно.

– Получилось? – спросила она.

– В лучшем виде, – ответил я и сел. – Ты молодец, жуткий молодец…

Лоб ощутимо саднило, и когда я провел по нему ладонью, остался мазок крови – пустяк по сравнению с тем, что бывало. Линда сказала виновато:

– Обязательно нужно было смешать кровь, иначе ничего не получилось бы. Я сначала укусила себя… – Оттянула нижнюю губу, и там была кровь. – Очень больно, Теодор?

– Пустяки, – отмахнулся я. – До свадьбы заживет…

Действовать нужно было без малейшего промедления. Я прекрасно понимал, с кем столкнулся: в последнее время подобные цыганские таборы попадались не так уж редко. Остатки разгромленных немецких частей (иногда не такие уж малые числом) наугад пробивались к своим из окружений и маленьких «котлов», а то и просто отходили наобум Лазаря, не имея ни точных приказов, ни точных сведений о наших силах. Порой они вклинивались в наши расположения, а иногда – и мы неожиданно наталкивались на них, и возникали чуточку суматошные бои. Словом, все смешалось в доме Облонских, то есть нибелунгов, и это был лишний признак скорого конца войны…

В городке они будут самое позднее минут через сорок. Патрули и часовые их, конечно, обстреляют, и если они решат пробиваться с боем, а мы не успеем изготовиться к обороне – ох, нехорошо получится, очень даже нехорошо…

Не тратя время на одевание – не в институте благородных девиц, чай, я сгреб в охапку форму, сапоги и прочее. Линда, видя это, неуверенно взялась за свою гимнастерку, висевшую на спинке кресла.

– Брось, – торопливо сказал я. – Нечего тебе там делать, ты свое сделала, и отлично… Оставайся здесь.

Выскочил из ее комнатки на первом этаже, кинулся к лестнице на второй этаж. С кресла в углу маленькой прихожей удивленно вскинулся часовой с автоматом – как уже повелось, охранявший не мою драгоценную персону, а дом, где стоял сейф с секретными документами дивизионной разведки. Представляю свой видок: в одном белье, босой, с охапкой одежды в руках и подсохшей кровью на лбу…

– Все в порядке, боец, – бросил я, пробегая мимо. – Поглядывай тут, потому как – боевая тревога…

Взбежал по лестнице, влетел в свой кабинет, свалил ношу на кожаный диван в углу и сел за стол. Снял трубку полевого телефона, вызвал дежурного по батальону и сказал спокойно (дело насквозь привычное, к чему нервничать или волноваться?):

– Боевая тревога батальону. Соблюдать полнейшую светомаскировку, городок должен казаться мирно спящим… Командиров подразделений – немедленно ко мне!

Столь же спокойно поговорил с дежурными штаба дивизии и в тех двух городках, обрисовал обстановку и сообщил о принятом решении. С чувством выполненного долга неторопливо повесил трубку – теперь какое-то время, пока не явятся командиры, можно было никуда не спешить. Оделся, обулся, затянул ремни. Чуть подумав, вышел в коридор, распахнул дверь, за которой квартировали Вася Тычко с Кузьмичом, и жизнерадостно рявкнул:

– Подъем! Боевая тревога! Самое интересное проспите, обормоты!

С немецких походных коек с похвальной быстротой взметнулись две фигуры в смутно белевшем исподнем, схватились за форму, лежавшую под рукой. Хлопнула входная дверь, по лестнице застучали сапоги – двое командиров, квартировавшие ближе всех ко мне, примчались первыми.

…Мы успели, справились быстро. Такие уж у меня были ребята, привыкшие ко всему на свете. Мешало, конечно, то, что нельзя было ни зажигать света в домах, ни включать фары машин, но полная луна на безоблачном, усыпанном крупными (какими они всегда бывают вдали от больших городов) звездами небе облегчила задачу. Так что «студеры» довольно ловко разворачивались задом, отъезжали на пару метров, когда артиллеристы, отцепив пушки и раздвинув станины, снова подъезжали, и из кузовов в лихорадочном темпе начинали выгружать снарядные ящики. Ну а я, как подобает орлу-командиру, старательно таращился в бинокль – и уже видел не далее чем в километре медленно надвигавшуюся колонну, уже вполне различимую в лунном свете на фоне светлого бетона автобана. Давно уже ходили слухи, что наши ученые изобрели какой-то бинокль, в который можно ночью видеть как днем, но опытные образцы пока что засекречены, и никто их собственными глазами не видел. Раньше бы им озаботиться, профессорам с доцентами…

Они теперь двигались еще медленнее, километров десять в час. Разведку, конечно, не пускали – у них не нашлось ни мотоциклов, ни легких машин, а посылать бронетранспортер – нашумит, привлечет внимание часовых, если в городе есть противник. Тоже не первый год воевали, гады, дело знали туго…

И вдруг колонна остановилась. Судя по шкале на одном из окуляров, до нее было чуть меньше километра. По своей оптимистической привычке всегда предполагать самое худшее, я подумал: они нас заметили. У полной луны не могло быть ни политических симпатий, ни антипатий, она равнодушно помогала как нам, так и им. Не могло так быть, чтобы у них не оказалось ни одного бинокля, и кто-то глазастый вполне мог с такого расстояния нас высмотреть. Мои четыре орудия стояли в тени крайних домов, но все же на открытой огневой позиции, и залегшая справа и слева пехотная рота с двумя «максимами» не окапывалась – не хватило бы времени. Могли рассмотреть и колонны грузовиков с пехотой, мои бронетранспортеры, разместившиеся в выходящих на автобан улочках, пусть и не у самых крайних домов. И сейчас, к бабке не ходи, кто-то, кто у них самый старший, лихорадочно принимает решение…

Ну в конце концов мы их не собирались подпускать на расстояние броска гранаты – не сорок первый год. И парламентеров посылать не собирались – знали, как лихо палят по ним «ваффены». И вообще, у меня было изрядное превосходство и в живой силе, и в технике, и я намеревался его использовать на всю катушку, чтобы как можно быстрее покончить с этими «цыганами», которых никто не просил шляться по нашим тылам…

А потому я спокойно сказал старшему лейтенанту Кардашову, моему главному «богу войны»:

– Начали!

Ну а уж он подал уставную команду во всю глотку:

– Батарея, беглый огонь!

И грянули мои семидесятишестимиллиметровочки, поливая колонну осколочно-фугасными снарядами, так что душа радовалась. Грохот залепил уши, но я еще успел расслышать, как в ближайших домах за нашими спинами со звоном вылетают стекла. Там, впереди, на автобане блистали разрывы, на миг выхватывая из темноты то пятнистый бок бронетранспортера, то сигающие через борт фигуры, то «Хорьх» с разбитым вдребезги ветровым стеклом. В нескольких местах вспыхнули пожары – горели баки бронетранспортеров и грузовиков – Кардашов свое дело знал и главное внимание сразу уделил четырем замыкающим машинам, чтобы, загоревшись, загородили остальным путь к бегству. Что мы и могли вскоре наблюдать. Видно было в высоком пламени пожаров, как немцы бегут от них, залегают в нескольких метрах от автобана. Один целехонький бронетранспортер вдруг выломился из колонны, рванул по целине, но не в чисто поле, болван, а в сторону леса – точно, не было у них карт, не знали местности… Крайнее слева орудие взяло его в «вилку» и накрыло третьим выстрелом.

Получился хорошо налаженный хаос. Метрах в двадцати перед орудиями взметнулся рядок невысоких разрывов – ага, один из уцелевших бронетранспортеров (их еще оставалось четыре таких, смотри-ка, какие везучие!) попытался огрызаться из своей автоматки, но огнем сразу двух орудий ему быстро устроили детское наказание, и там, где он стоял, вспухли разрывы, оставив жарко пылающую груду разлохмаченного железа, и разбегающихся немцев на фоне пламени что-то не видно…

Как иногда бывает, показалось, что канонада длилась не менее часа, но, глянув на свои трофейные часы со светящимися стрелками – швейцарские, для подводников, лет тридцать после войны ходили, пока до них старший внук не добрался, – я убедился, что прошло всего семь минут…

Пора было переходить ко второму этапу, завершающему. Тем более что, как я убедился, глянув в бинокль, один «Хорьх» выгорел дочиста, а во втором только стекла повылетали, а это уже было интересно, в таких вот «Хорьхах» попадаются разные любопытные документы, да и кто-то из особо везучих пассажиров мог уцелеть…

«Богу войны», конечно, честь и почет, но заканчивать бой (правда, язык не поворачивался назвать это «боем», скорее уж сокрушительным блицкригом) всегда приходится «царице полей»… В уши словно ваты натолкали, не жалея, и я дернул Кардашова за рукав гимнастерки, выразительным жестом, скрестив руки в запястьях, приказал прекратить огонь. Он побежал вдоль орудий, так же, жестами, отдавая приказ своим батарейцам…

Пушки умолкли. Слух помаленьку возвращался. Мои пехотинцы не стреляли, а вот со стороны немцев послышалось несколько пулеметных и автоматных очередей – не особенно длинных, неуверенных каких-то, такое впечатление, выпущенных чисто машинально: из пулемета на таком расстоянии еще могли достать, а вот из автомата и пытаться нечего…

Я дал красную ракету, справа и слева заработали моторы. «Студебеккеры» с пехотой понеслись вдоль автобана к пожарищам, держась метрах в двухстах от них. Вот они остановились цепочками, я видел в бинокль, как из них выскакивают солдаты и тут же залегают, как вытаскивают из кузовов «максимы», как грузовики отъезжают, как проносятся все мои бронесилы и, рассредоточившись, отрезают фрицам дорогу к отступлению. Броня и люди замкнули немцев в надежный, глухой «мешок», а потом открыли плотный огонь из всего, что нашлось. Какой-то ухарь даже выпустил по ним два трофейных фаустпатрона – надо полагать, исключительно для морального воздействия. Один влепился в борт и без того качественно пылавшего бронетранспортера, а второй вообще разорвался метрах в десяти перед залегшими немцами.

Они сначала пытались отвечать – кто-то явно ими командовал, кто-то из командиров уцелел, но огонь становился все слабее и слабее: и потому, что их становилось все меньше, и оттого, что с патронами надо полагать, было небогато. Да и их командир должен был осознавать свое совершенно безнадежное положение…

Небо уже помаленечку серело, звезды тускнели, и луна, явственно побелевшая, клонилась к горизонту. Слух ко мне почти совершенно вернулся, и я вдруг понял, что происходит, – немцы перестали стрелять. Совсем. Догадываясь, что это означает, я выпустил две зеленые ракеты – приказ своим прекратить огонь. Ну, они постепенно и прекратили. Настала прямо-таки оглушительная, звенящая тишина. Как-то вяло догорала подбитая немецкая техника, и легонький восточный ветерок уносил на равнину ставший жидковатым дым и крупные хлопья копоти.

Ага, вот оно! Взялись за ум нибелунги: возле одного из трех уцелевших бронетранспортеров поднялся немец в расстегнутом кителе, с непокрытой головой, наискось держа белый лоскут на какой-то корявой палке. Очень похоже, что это был их старший – по обе стороны автобана стали подниматься в полный рост «ваффены», бросая оружие, старательно задирая руки до отпущенных природой пределов. И было их что-то уж слишком мало для такого количества машин – я ведь сам видел, что они в бронетранспортеры набились, как сельди в бочку. И сказал Кардашову:

– А хорошо твои ребята поработали, Костя, изрядно подсократили нибелунгов…

– Других не держим, – блеснул он великолепными зубами.

Я снова поднял к глазам бинокль. Обе наши густые цепи тоже встали в рост, подошли к немцам и, бесцеремонно подталкивая стволами и прикладами, сгоняли в два табунка по обе стороны дороги. Кто-то уже распахивал все четыре посеченные осколками дверцы уцелевшего «Хорьха». По-моему, не ребята из разведвзвода, а обычная пехота. Меня это ничуть не беспокоило: пусть нагребут какие угодно трофеи, каждый в батальоне знает: все немецкие документы следует выгребать до последней бумажки и доставлять куда следует… А этот, в расстегнутом кителе, точно, офицер – на правой петлице у него обычная эсэсовская геометрия – я не мог разглядеть, сколько там «кубиков», но, судя по тому, что они покрывают всю петлицу, должно быть пять, – а значит, подполковник. Тоже неплохо. Должен знать что-то для нас полезное, а если начнет запираться, Анжеров ему быстро напомнит, что его дивизия творила в Югославии – жгла села, расстреливая, а то и бросая в огонь их жителей, натворила массу других мерзостей, так что югославы прямо-таки жаждут душевно побеседовать с кем-нибудь с той же эмблемой на петлице, что у него, и особенно обрадуются офицеру…

…Анжеров никак не мог пожаловаться на судьбу – ему досталось целых тридцать восемь собеседников. Тирольцев давно уже отправили в лагерь для военнопленных, но камеры бывшего полицейского участка чуть ли не трещали по швам, не рассчитанные на такой наплыв постояльцев. Ничего, кое-как разместили. О лежачих местах для каждого и речи не шло – ничего, не баре, и сидячими обойдутся. Тот, в расстегнутом кителе, лысоватый, оказавшийся и в самом деле подполковником из штаба дивизии (и единственным офицером среди пленных, остальные четверо отправились в Валгаллу трудами Кардашова), поначалу склочно пытался качать права: почему его, старшего офицера, запихнули в камеру к рядовым, где даже прилечь негде, да и нары без матрацев? Но мы с Анжеровым немножко поговорили с ним про югославские дела, после чего он превратился во что-то близкое к медузе и перестал ныть о своих правах.

(Что интересно, среди пленных оказался с десяток легко раненных, легко передвигавшихся на своих ногах, а вот «тяжелых» не нашлось ни одного, хотя при таком обстреле они просто обязаны были быть. У меня были соображения на этот счет, продиктованные прежним опытом, но я, разумеется, не стал вдумчиво расспрашивать солдат – никогда этого не делал, зачем? Не было тяжелораненых – значит, не было, вот и весь сказ. Не скорбеть же об эсэсовцах, тем более таких, кроваво отметившихся в Югославии?)

После упоминания о Югославии подполковник запел, как соловей, но я ушел минуты через две – выяснил главное: как я и предполагал, ошметки дивизии после учиненного нами разгрома (при котором был убит их командир и еще несколько старших офицеров) кинулись спасаться в разных направлениях. А остальное меня совершенно не интересовало. Как не интересовали и найденные в «Хорьхе» документы – от одной из докучливых обязанностей, свалившихся на меня помимо моего желания, я оказался избавлен. Наконец-то прибыли кадры для полного укомплектования дивизионной разведки, собранные из всех армий фронта. И начальник теперь имелся, постоянный, не то что я.

А посему из моего кабинета уволокли железного мамонта с секретной документацией, и от домика исчез охранявший его часовой. Правда, комендантом городка я по-прежнему оставался, тут уж никто не собирался подыскивать мне замену. Но и с этим предстояло вскоре развязаться: вернулась группа Сабитова, не потерявшая ни одного человека. И принесла хорошие новости: судя по личным наблюдениям и допросам двух «языков» (которых тащить с собой на нашу сторону не стали, вполне хватило полученной от них информации), немцы не подозревали о концентрации у передовой наших танков. Если группа Мазурова вернется с тем же, наше наступление не за горами, и вряд ли мне придется комендантствовать где-нибудь еще…

Впрочем, с комендантством обстояло не в пример лучше, чем в первые дни, когда я отдувался в одиночку. В прихожей стоял солидный стол канцелярского вида с табличкой на нем: «Секретарь коменданта города» – на немецком, естественно. Стол Кузьмич с Васей привезли из ратуши, а табличку красиво исполнил Вася. По-немецки он знал слов двадцать, а писать не умел вообще, но Линда написала ему на бумажке, а он добросовестно и красиво скопировал. Сам он сидел тут же, в уголке, что было вовсе не лишней предосторожностью: вчера приперся дерганый лохматый экземпляр и с ходу заявил Линде: он, изволите ли видеть, изобретатель и придумал секретный луч, которым русские в два счета истребят с любого расстояния всю нацистскую верхушку, а также верховное командование и вообще всех, кого считают нужным. Каковой луч – точнее, чертежи лучеиспускательной машины, которые у него с собой, – он готов продать герру коменданту всего-то за пятьдесят тысяч марок золотом и чин генерала Красной армии. Линда, никогда раньше с такими персонажами не сталкивавшаяся, даже растерялась чуточку от его напора, но случившийся в прихожей Вася, узнав от Линды, в чем дело, в два счета спустил изобретателя с крыльца вместе с пухлой папкой чертежей смертоносного аппарата. После чего я определил его на постоянное дежурство в помощь Линде – мало ли какого еще психа могло занести?

Сама гвардии рядовой Линда Белова с деловым видом сидела за столом, а перед ней выстроилась чинная очередь из пяти немцев и одной дебелой немки, которую я уже видел здесь и мысленно окрестил «кабатчицей» (интересно, что нужно этой настырной бабе?). Пятый, седенький немец в тирольской шляпе с перышком, что-то ей вкручивал, как я расслышал, насчет своего кроличьего питомничка, чуть ли не через слово именуя ее «фрейлейн официр».

Линда меня заметила. Наука Васи Тычко не прошла даром – Линда вскочила, вытянулась по-уставному и браво отрапортовала:

– Товарищ комендант, веду прием посетителей! Происшествий нет!

Немцы и немка обернулись ко мне и самым почтительнейшим образом раскланялись.

– Продолжайте, рядовой, – сказал я и пошел на второй этаж, к себе в кабинет. Там, усевшись за стол, оперся на него локтями и стиснул руками голову – ходят слухи, что именно такая поза крайне способствует интенсивности мышления. А мне сейчас как раз требовалось проявить максимум сообразительности…

Если взглянуть со стороны, великолепно себя проявил майор Седых Федор Иваныч, орел степной, казак лихой: вовремя засек немецкую колонну, мастерски взял в «мешок» и большей частью в сжатые сроки истребил. Немцев там ехало что-то около ста семидесяти – точного числа подполковник не знал, потому что орлы мух не ловят. Он был в штабе какой-то шишкой, а мелочами вроде списка личного состава занимался штабной же лейтенантик, сгоревший со всеми своими бумагами во втором «Хорьхе». В любом случае счет получается разгромный – в плен «ваффенов» попало только тридцать восемь, а остальные быстренько отправились к каким-то там своим языческим богам (Чугунцов рассказывал как-то, что СС христианство отвергают, зато вовсю практикуют языческие культы, процветавшие в то время, когда их предки щеголяли в звериных шкурах, – и то же рассказывала Линда, еще и по этой причине крепенько не любившая черных). Что до моих потерь, их потерями-то называть смешно: девять легкораненых. Кореш из штаба дивизии уже звонил и по секрету сообщил, что комдив крайне доволен, и вскорости непременно воспоследуют награды главным участникам, и в первую очередь мне.

Великолепно дела обстоят вроде бы? А вот ничего подобного, совсем наоборот – очень скверно они обстоят…

Мне сегодня же предстоит написать подробное донесение комдиву. И в нем, хоть ты лоб себе разбей, никак нельзя обойти коварнейший для меня вопрос: как же так получилось, что я, орел степной, казак лихой, обнаружил вражескую колонну? Да посреди ночи? Да километрах в десяти от городка, так что хватило времени поднять батальон по тревоге и занять позиции? Просто необходимо это обстоятельство подробно отразить…

Представляете мое отчаянное положение? Правду писать нельзя. В разговоре один на один с комдивом можно было и выложить: уж он-то поверит, помнит Полесье, как и Радаев с Чугунцовым. Ничуть не удивился бы. Но здесь другой случай. В прошлом году в Полесье мы либо не писали никаких бумаг, либо написали исключительно с материалистической точки зрения. Но тогда ситуация позволяла, а сейчас никак не позволяет…

Ничего не остается, как, выражаясь фигурально, пожертвовать собой. Не в прямом смысле, конечно: просто посадить пятно на безупречную доселе репутацию…

Идея понемногу формировалась, так сказать, обретала плоть и кровь…

Дело выглядит так: в донесении я обойдусь парочкой обтекаемых фраз, а при личном докладе комдиву с глазу на глаз выложу всю «правдочку». Не буду скрывать, товарищ генерал-майор: есть у меня постоянная подруга из военнослужащих девушек, переводчица. Между прочим, там все настолько серьезно, что мы в скором времени собираемся вам заявления подавать с просьбой оформить законный брак. Ну вот, и решил я в ту ночь покатать ее с ветерком по великолепному немецкому автобану. Красивущая ночь выдалась – полнолуние, на небе ни облачка. И далее, потупясь, продолжаю с виноватым видом: а ночь была такая звездная, что я ей даже стихи читал: «Открылась бездна, звезд полна, звездам числа нет, бездне – дна…» Хорошая такая романтическая деталь, верно? И глаза покаянно в пол…

Словом, сели мы в моего «Адмирала», и притоптал я газ. Так увлеклись, что отъехали довольно далеко за перекресток. И увидел я издали на светлом бетоне какую-то темную полосу – длинную, движущуюся. Торможу, хватаю бинокль – у меня отличный десятикратный «Цейс», в Сандомире достался. Мать твою, немцы! Никаких сомнений, немцы! Сторожко так идут, на малой скорости, ясно, что очередные окруженцы, мало ли таких было? Разворачиваюсь – и на полной скорости в городок. Ехали они медленно, я успел поднять батальон, занять позиции. Ну а дальше можно уже писать чистую правду. Придется, не исключаю, Линду засветить как свидетельницу, но это вряд ли – комдив, штабс-капитан к семнадцатому (а на Первую мировую ушел осенью четырнадцатого семнадцатилетним «вольнопером»), до столь пошлых кухонных разборок опускаться не станет, это вам не замполит Карачаров, которого хлебом не корми, дай все подробности обсмаковать и всех замешанных выспросить…

И чем все это для меня кончится? Да ничем, собственно. Пожалуй, даже без пятна на репутации обойдется – это как раз тот случай, когда победителей не судят. Ну, обматерит меня комдив легонечко, с глазу на глаз, спросит разве что: не вру ли, что и в самом деле все серьезно? А я, ничуть не кривя душой, отвечу: серьезней некуда, скоро придем с заявлениями…

Комдив, между нами говоря, и сам по этой части был не без греха – вся дивизия знала, какие отношения его связывают второй год с лейтенантом медслужбы Танечкой Булатовой. Ну а что? Он мужик холостой, да и Танечка – не прошмандовка какая-нибудь, правильная была девочка. Пошли даже слухи, что они пожениться хотят, – и после Победы поженились, кстати. Да что там, если вспомнить командующего нашим фронтом и ту знаменитую артистку… Ага, улыбаетесь? Значит, знаете эту историю. Вообще наш фронт в этом отношении был, можно так сказать, либеральным, что ли. Главное, чтобы это был не просто блуд, а именно что роман. Не то что у Жукова – это ж он, мясник хренов, издал однажды драконовский приказ: всех ППЖ немедленно с глаз долой. Только вот свою при себе оставил, да еще пригоршню орденов ей навешал – боевых! Большая сука, между нами говоря, был Георгий Константиныч – не то что наш маршал, которого весь фронт искренне любил. И кстати, ни наш маршал, ни наш комдив своим подругам даже значка «Отличный повар» не прицепили…

Ладно, я опять отвлекся… В общем, идея была отличная и великолепно все объясняла, очень жизненно и реалистично, и не грозила ровным счетом никакими неприятностями ни мне, ни Линде.

Аппетит, как говорится, приходит во время еды. И когда я этот план обдумал во всех деталях и подробностях, вдруг, совершенно неожиданно, как-то толчком, родился новый. Еще надежнее!

А почему непременно я должен был катать девушку, в чем потом с грустной харей оправдываться, малость подпортив себе этим победу? Не особенно подпортив, но все-таки…

Почему немецкую колонну не мог заметить кое-кто другой?!

Значит, так: понадобилось мне посреди ночи послать ординарца к «коллеге» – коменданту того городка, что отстоял от автобана на километр. Он был вроде меня: оказался там самым старшим по званию офицером, припрягли его, раба божьего, как и меня. Пустяковое было дело, но утром требовало немедленного решения, вот я и хотел попросить совета. Сел Вася на мотоцикл из моего хозяйства и поехал. А что не ехать? Ночь лунная, дорога великолепная, территория прочно наша. Разбудил Вася коменданта, передал мою записочку, взял ответ и поехал назад. И только собрался вырулить на перекрестке на главный автобан – справа немцы, совсем близко! Вася не первый год воюет, солдат справный и хваткий, так что не потерял ни секунды: погасил фару, развернулся, выехал в чистое поле и что есть мочи погнал в городок. Пересеченки там особой нет, равнина почти как стол, мотоциклист он хороший, еще до войны увлекался, так что домчал благополучно. Ну а далее – в полном соответствии с правдой.

Жирный плюс именно такой версии: сто процентов, никто не станет копаться в таких вот мелких подробностях, я это прекрасно знал по опыту. Никто не будет расспрашивать ни Васю, ни майора медслужбы Гальперина, того коменданта поневоле. Ординарец, будучи отправлен с поручением, внезапно обнаружил… И всё, этого достаточно. Ординарцы для того и существуют, чтобы посылать их с поручениями, а поручения случаются и посреди ночи как крупные, так и мелкие. Сто раз подобное случалось, проверено…

Гальперина я, понятно, ни во что посвящать не собирался, а вот Васе придется на всякий случай подробно растолковать его задачу. Кого-то другого я бы впутывать в такое поостерегся, но в Васе был уверен абсолютно: давно его знал, парень надежный, доверять можно, не подведет и будет держать язык за зубами. И ни в какие секреты его посвящать не надо: сказать со значительным видом: «Вася, так надо для дела», и ему будет достаточно…

Так, как я планировал, и произошло: позвал Васю и обрисовал ему задачу, добавив тем самым внушительным тоном: «Вася, так надо для дела». Он спокойно сказал:

– Понял, товарищ майор. Гальперин в курсе?

– Нет, – сказал я. – Но кто ж вас спрашивать будет? А если и будут, то только одного тебя. Ну, ты ж не подведешь?

– Будьте спокойны, товарищ майор, не подведу, – сказал он так же спокойно.

Слишком спокойно. Что самое интересное, за все время разговора я не увидел у него на лице и тени удивления, а это было чуточку неправильно. Хоть легонькое, да должно было проявиться удивление – Вася индейской бесстрастностью никогда не отличался. Это вовсе не значит, что все мысли и эмоции ярчайшим образом отражались у него на лице, но и невозмутимым он никогда не был – в противоположность Кузьмичу, Хоть легонькое, но проявилось бы удивление – впервые я ему давал столь необычное, говоря откровенно, поручение. А он смотрел – я не мог ошибиться! – скорее понимающе. Словно знал больше, чем мне казалось… С полным пониманием смотрел, я бы сказал…

– Разрешите идти, товарищ майор?

– Подожди, – сказал я. – Вася, что ты знаешь?

– О чем? – спросил он с явно деланым простодушием.

Я, конечно, бил наугад, но кое-какие догадки у меня имелись – и были основания подозревать, что они верны…

– Не о чем, а о ком, Вася, – сказал я, не сводя с него глаз. – О Линде. Что-то такое ты о ней знаешь.

– Да почему вы так решили, товарищ майор?

И это тоже прозвучало чуточку делано.

– Потому что успел хорошо тебя узнать, – сказал я. – Как и ты меня, впрочем. Давно вместе воюем. Притерлись, узнали друг друга. Доверяем друг другу. Не доверял бы я тебе, не дал бы поручения на себя обнаружение колонны взять – дельце, согласись… специфическое. Самым наглым образом обманываем родное командование… но, черт, сложилось так, что иначе просто нельзя… Можешь отрицать, но у меня сложилось стойкое впечатление, что ты нисколечко, ни на капелюшечку не удивился, когда я тебе все изложил. А должен был удивиться хоть капельку… Ну, Вася? Ты же не дурак и не трус, умный парень, сообразительный. Знаешь ты о ней что-то. Что? Надо мне это знать, понимаешь? Хотя бы для того, чтобы и дальше тебе доверять, как раньше доверял.

Короткое время стояло тягостное молчание. Потом Вася, не отводя глаз, сказал:

– Я же не знал, может, вам неприятно было бы, что я знаю…

– Тьфу ты, – сказал я. – О моем душевном спокойствии, выходит, пекся? Зря. Коли уж я тебе полностью доверяю, не боюсь и это доверить. Уяснил?

– Уяснил… – сказал он. – Ну, коли так… Только ничего такого особенного я о ней и не знаю. Просто видел однажды… Не подумайте, я никогда за ней специально не подглядывал, просто получилось так… Я стоял в прихожей, тихо так, если честно, думал, где бы бутылочку раздобыть. А она была в кухне, спиной ко мне стояла и меня не видела, вообще не знала, что я там. У плиты стояла. А полка с посудой, сами знаете, в другом конце кухни, метрах в пяти – большая у доктора кухня, хоть пляши. Видимо, я так потом подумал, ей лень было лишний раз к полке идти. Протягивает она руку – а кофейник не спеша так страгивается с полки, проплывает к Линде через всю кухню, она его за ручку берет и наливает в него воду из-под крана. – Он несмело улыбнулся. – Если бы я так умел, тоже лишний раз своими ногами не ходил бы. И я понял: девчонка не простая. У нас в деревне был один дед, тоже мог взглядом и вещи двигать, и разные штуки выделывать.

Еще один специалист по необычным умениям отыскался, подумал я, хмыкнув про себя. Ну, ничего удивительного – Вася родом из глухой деревушки на Псковщине. И он, и я, и Кузьменок, и Колька-Жиган, и собственно, Линдина бабушка – мы все из глуши. А в глуши как раз и остались те умения, что в городах, говорили знающие люди, если и не совсем повывелись, то встречаются страшно редко, да и те хоронятся изо всех сил. Очень это разные вещи – деревушка или махонький городок в глуши и большой город…

– Ну а ты что?

– А что – я? Отложил себе в памяти: ага, и в Германии такие есть, кто бы мог подумать – сплошная Европа…

– Я и сам примерно так же думал, – сказал я. – А оказалось – глухомань везде глухомань, что у нас в Сибири, что у вас на Псковщине, что в Европах…

– А уж в Полесье… – криво усмехнулся Вася. – До гроба не забуду…

– Я тоже, – сказал я, невольно вздохнув. – Да и все, кто в ту историю был впутан, я так думаю… Значит, кофейник… Ну а ты что?

– А что – я? – пожал плечами Вася. – Не бросаться же в кухню, не кричать: «Ух ты, как здорово, прямо цирк!» Входной дверью громко хлопнул, будто только что вошел, сапогами затопотал…

– И ничего другого не случалось?

– При мне – ничего, товарищ майор…

Я видел по его лицу, что его прямо-таки переполняет самое жгучее любопытство, так и подмывает спросить, что Линда умеет еще. Но он был умный парень и отлично понимал, что я не отвечу. По-моему, рассказывать такие вещи о своей девушке – все равно что делиться чем-то глубоко интимным. Настоящие мужики так не поступают. И все же он спросил осторожно:

– Разрешите проявить солдатскую смекалку, товарищ майор? Коли уж вы сами разговор завели и это поручили?

– Ну, прояви, – разрешил я.

– Я так понимаю, исходя из такого поручения: то, что немецкую колонну обнаружили заранее и было время развернуть боевые порядки, опять-таки как-то с Линдой связано? Но приходится об этом помалкивать – как тогда, в Полесье?

– Есть у тебя солдатская смекалка, Вася, – ухмыльнулся я. – Ладно, ступай, а расспрашивать тебя дотошно все равно никто не будет, уж это точно…

…Последующие три дня оказались богаты на события.

Прилетел корреспондент фронтовой газеты вместе с кинооператором, и мне пришлось выступать в роли экскурсовода, пока кинооператор снимал то, что осталось от колонны (а потом и пленных «ваффенов»), а корреспондент расспрашивал меня и лихорадочно строчил в блокнот. Сам бы я нипочем не стал эдак демонстрировать себя, но был прямой приказ комдива.

(Да, два бронетранспортера оказались целехонькими, разве что борта малость покорябаны пулями, и я с разрешения комдива забрал их в свои бронесилы – вещь в хозяйстве полезная, особенно в наступлении, какового следовало ждать в скором времени.)

Познакомился я с новым начальником теперь уже полностью укомплектованной дивизионной разведки, подполковником Стожаровым – в силу специфики моего батальона мне придется общаться с ним гораздо плотнее, чем другим командирам. Сам он, в общем, произвел на меня хорошее впечатление, а вот как проявит себя новый разведотдел в целом, сказать пока нельзя – время покажет. Дело тут отнюдь не в том, что все они, собранные по армии с бору по сосенке, друг с другом были прежде незнакомы, и им еще предстояло то, что в частях именуется «боевым слаживанием» – проще говоря, какое-то время будут друг к другу притираться. Среди неписаных армейских хитрушек есть и такая: всякий толковый командир попытается воспользоваться любой возможностью, чтобы не отдать в чужую часть лучших (как и я, грешный). А вот дальше возможны варианты, числом два: кто-то отдаст пусть не лучших, но хороших и полезных, а кто-то воспользуется удобным случаем избавиться от самому плешь проевшего балласта. В данном конкретном случае могло совместиться и то, и другое. Поживем – увидим…

Стожаров мне и сообщил, что от Мазурова пришла радиограмма с просьбой, если обстановка позволяет, остаться в немецких тылах еще на денек-другой – кажется, наклевывается возможность раздобыть новую интересную информацию в дополнение к уже собранной. Комдив разрешение дал.

А назавтра на «кукурузнике» прилетел полковник Грандовский из штаба армии – на сей раз не распекации ради (он был мастер на разносы, но всегда по делу), а для выполнения более приятной обязанности. Приказал собрать артиллеристов вкупе с Васей Тычко и вручил всем медали «За боевые заслуги». Ну а попутно сообщил нам с Кардашовым, что оба мы представлены к Красному Знамени. Вот только представления к орденам должен еще утвердить командарм (а он сейчас в Москве на совещании у Самого), а такими медалями имеет право наградить и комдив, от чьего имени полковник сейчас и выступает (самого комдива тоже вызвали на совещание, в штаб армии). А еще Грандовский туманно намекнул на то, о чем у нас и так многие догадывались: большое наступление не за горами, и касаться это будет не только нашей дивизии – бери выше…

Пушкари были радешеньки, и уже через два часа, по точным сведениям, медали обмыли, но аккуратненько, в меру, против чего я ничего не имел – их законное право, если в меру…

А вот Вася Тычко ходил определенно смурной. Многие этому удивлялись, но я-то прекрасно знал, в чем причина: Вася был парень правильный, совестно ему таскать на груди абсолютно им не заслуженную, чужую медаль.

По совести и справедливости, медаль эта должна принадлежать Линде. Трудно сказать, сколько жизней наших бойцов она спасла, но ясно, что немало. Не будь та с унаследованными от бабушки умениями, не обнаружь она колонну заблаговременно, нетрудно предсказать, как развивались бы в этом случае события…

Колонна, несомненно, вошла бы в городок, часовые и ночные патрули ее конечно, быстро обнаружили бы и без совершенно неуместного в такой ситуации «Стой, кто идет?!» открыли бы стрельбу – и эсэсовцы наверняка стали бы пробиваться с боем (что подтверждали и допросы пленных). А это был бы совсем другой бой…

Людей у меня было более чем вдвое больше, имелись пушки, броня, рота станкачей, ручники и трофейные фаустпатроны. Вот только все мое не ожидавшее появления немцев воинство мирно дрыхло в исподнем, разбросанное кто где. В конце концов мы немцев непременно задавили бы, но, как показывает опыт, какое-то время царила бы неразбериха и полное отсутствие командования при полном незнании обстановки. Время не такое уж долгое, но достаточное для того, чтобы батальон понес ощутимые потери – какие тут восемь легкораненых, все было бы гораздо печальнее. Если бы не Линда…

Словом, медаль ей полагалась по заслугам – но кто это знал, кроме нас с Васей?

Все во мне протестовало против явной несправедливости, но что я мог сделать? Как командир отдельного разведбата, имел право наградить именным пистолетом, но нужен он ей, как зайцу подсвечник. Да и в батальоне неправильно поняли бы, решили, что это уж чересчур, в том числе и те, что благодаря ей остались не убитыми и не ранеными. Подарить ей и то нечего. Ситуация…

И все же я нашел выход! Когда нашлось свободное время, за неимением лучшего пригласил погулять по лесу. И угодил в десятку. Когда мы, держась за руки, прошли с полкилометра, Линда тихонько сказала, сияя глазами и улыбкой:

– Спасибо, Теодор. Ты замечательно придумал. Как будто и нет войны…

Ну, тут уж пришлось остановиться под елкой, и не на минутку. Да и потом останавливались под елями частенько. У меня тоже настроение было превосходнейшее – и не припомню, когда последний раз вот так гулял по лесу с девушкой. В самом деле, как будто и нет войны.

Во время одной из таких остановок прильнувшая ко мне Линда шепнула на ухо:

– Теодор, может, это и политически неправильно… (Надо же, и этих словечек нахваталась!) Но я скажу честно. В вашей армии нижнее женское белье просто ужасное…

Я легонечко отстранил ее от себя, заглянул в глаза и улыбнулся во весь рот:

– В нашей, Линда, в нашей, ты не забыла? И форма у тебя нашей армии, и присяга…

– Ой, извини, – чуть смутилась она. – Я чисто машинально…

– Да ладно, – сказал я. – Я ж понимаю, что чисто машинально… Ага, и гвардейский знак еще у тебя, и Слава-комсорг круги вокруг тебя нарезает, точно знаю, что агитировал в комсомол вступать. Ты как, не надумала еще?

– Прости, пока нет, – с напускным раскаянием призналась Линда. – Я еще, как это… Политически незрелая, вот!

– Авось поправим дело… – сказал я. – А белье в самом деле ужасное, что тут скажешь. Но ты в лучшем положении: ты, уж мне ли не знать, свое прежнее носишь… В обычной части тебе за такое непременно влепили бы пригоршню нарядов вне очереди, но я никому не наябедничаю…

Этот привал особенно затянулся, так что мне пришлось потом долго и старательно очищать гимнастерку и юбку Линды от жухлых еловых иголок, а заодно свою фуражку и ее пилотку, валявшиеся под деревом. Пуговицы она застегнула сама, но ворот гимнастерки оставила расстегнутым. Я тоже – все равно некому было здесь следить за соблюдением устава.

Потом мы вышли к маленькому озерцу, уже наполовину превратившемуся в болото, – у нас в тайге тоже такие водились. И Линда вдруг резко остановилась, так что я на нее едва не налетел. Обернулась ко мне, и я с нешуточным удивлением обнаружил, что ее очаровательное личико вдруг стало если не испуганным, то уж точно встревоженным.

– Теодор, уйдем отсюда!

– Да что случилось? – спросил я в совершеннейшем недоумении.

Абсолютно ничего вокруг не давало ни малейших поводов для тревоги: просвеченный солнышком ельник, спокойная темно-зеленая вода, на которой лежат толстые большие листья незнакомых мне растений, кайма пожелтевших палых иголок вдоль берега… Или тут опять дало о себе знать что-то связанное с ее умениями? Утопленник на дне, которого Линда почуяла? Водяных я никогда не видел, но скорее верил в них, чем не верил (точнее, верил деду Пантелею и еще парочке человек, в свое время уверявшим, что они все же есть).

– Вот, видишь? – Она вытянула руку, показывая пальцем.

Ну ни черта не понятно! Там, куда она показывала, сидела на листе самая обыкновенная лягушка, не особенно и большая, как две капли воды похожая на наших, которых мы ловили мальчишками (и иногда, каюсь, совали за шиворот девчонкам). Безобидная, как пень с опятами, вызвавшая даже легкий приступ ностальгии по Сибири, где я пять лет не был.

– Пошли! – Линда схватила меня за руку и зашагала прочь, быстро, решительно. Я шел за ней, как телок, ничего не понимал и оттого чуточку злился.

Она остановилась только метров через триста, облегченно вздохнула, словно сбросила с плеч тяжеленную ношу, достала из нагрудного кармана гимнастерки пачку сигарет и нервно закурила. Выдохнула:

– Кажется, обошлось…

– Да что такое? – пожал я плечами, тоже доставая сигареты.

Линда выглядела смущенной, но и крайне серьезной.

– Понимаешь… – сказала она так, словно колебалась, продолжать или нет. – Когда мне было лет шестнадцать, бабушка однажды спросила, не погадать ли мне на будущее. Я взяла и согласилась. Она несколько раз раскидывала гадальные кости – на то и на это, всякое-разное… (Судя по описанию Линды, это была сугубо здешняя штука – у нас я с такими никогда не сталкивался.) Между прочим, насчет тебя она предсказала совершенно точно. – Линда посмотрела лукаво. – «Главным мужчиной в твоей жизни будет военный, офицер, только не вполне мне понятный, словно даже и не немец…» – Она опустила глаза. – Наверное, я к тебе еще потому и пришла сама в первый же вечер, что эти ее слова вспомнила…

– А что, подходит, – сказал я. – Наверняка никогда не видела советской военной формы…

– Откуда? Она и в немецкой разбиралась плохо…

– Ну а лягушка-то тут при чем?

Линда посерьезнела:

– А потом она сказала: «А главной опасностью в твоей жизни станет лягушка. Три раза бросаю кости, и всякий раз выходит то же самое. Не могу сказать, в чем тут дело, но главной опасностью в твоей жизни станет лягушка». Я сама не понимаю, в чем тут секрет, но лягушек с тех пор стараюсь обходить десятой дорогой – у бабушки никогда не было ни ошибок, ни промашек…

– Ни черта не понимаю, – сказал я, чуть поразмыслив. – Бабушка твоя, сдается мне, была старушка серьезная, – и не удержался от улыбки. – Особенно хочется верить, что я все же и есть главный мужчина в твоей жизни. Но вот лягушка… С какой такой стати она станет главной опасностью в твоей жизни? Читал я в каком-то журнале: где-то в Южной Америке водятся лягушки, которые выделяют ядовитую слизь. Местные индейцы ею смазывают наконечники стрел, а потом убивают и животных на охоте, и врагов на войне. Но в Европе-то ничего подобного нет! Даже если где-то в зоопарке тебе такая попадется, не сошла же ты с ума, чтобы ее вытащить из террариума и старательно обли– зать…

– Я сама ничего не понимаю, Теодор. Но бабушка бросала кости три раза, и каждый раз выпадала лягушка. Хорошо еще, они мне в жизни почти и не попадались…

– Да уж, ребус, – сказал я. – Вообще-то в прорицателей я вполне верю – я же тебе рассказывал парочку случаев. Только вот иногда прорицания получаются настолько темными, что их не понимают и сами прорицатели…

– Я знаю, – сказала Линда. – И обхожу лягушек десятой дорогой – мало ли что…

– Да ну их, – сказал я, обнимая ее за плечи. – Мало их, раз в сто лет на дороге и попадаются… Пошли?

И мы пошли дальше. Прошло не так уж много времени, и Линда совершенно успокоилась, повеселела – лягушки нам больше не попадались (впрочем, как и озера с болотами). Зато в зеленой траве стали все чаще попадаться первые здешние весенние цветы, похожие на наши подснежники, но не в точности. Как они называются, я не знал. Линда, как оказалось, тоже – самые плохие оценки в школе, призналась она, у нее были по ботанике и зоологии (у меня, впрочем, тоже, хорошо, что на экзаменах в военное училище этих предметов и близко не было). Линда собрала букетик, а один цветок, самый большой, воткнула мне в левый карман гимнастерки, чему я, конечно, препятствовать не стал. Сказал ей:

– Завидую…

– Чему?

– А вот всему этому, – сказал я, показывая вокруг. – Трава, цветочки… Там, откуда я родом, в это время, в апреле, еще случается, снег по колено лежит…

– Ах, вот как! – воскликнула Линда, притворно хмурясь. – Значит, это туда ты меня собираешься увезти? В края, где в апреле лежит снег по колено?

– Ну, во-первых, не каждый же год, – сказал я. – Какая зима выпадет. А во-вторых, я сам из этих мест уехал подростком и с той поры жил исключительно в городах, а они у нас есть и немаленькие. А вот лето у нас часто очень даже жаркое. И весной по лесам столько цветов… Ты таких в жизни не видела.

– Ага. И ты, конечно, собирал букеты девушкам?

– Да нет, – сказал я чистую правду. – Когда я вошел в надлежащий возраст, уже не жил там, где росли лесные цветы, покупать букеты приходилось… Линда, – я заглянул ей в лицо, – так ты поехала бы?

– Не знаю, – тихо сказала она, опустив глаза. – Честное слово, не знаю, Теодор, я еще не вполне привыкла к тому, что происходит, иногда еще боюсь, что проснусь, а ничего этого нет – тебя, мундира русской гвардии, всего остального…

– Все это есть, – сказал я. – И будет. Война, конечно, еще не кончилась, но тебе-то она ничем не грозит, только мне…

– Не смей так говорить! – Линда вскинула на меня сердитые глаза, и в них вновь мерцали золотистые искорки. – И даже думать так не смей! – и продолжила гораздо спокойнее: – Ты доживешь до конца войны, тебя не убьют и даже не ранят. Я не стараюсь тебя приободрить, Теодор, и говорю чистую правду. Я так вижу. Значит, так и будет.

Я крепко обнял ее, так, чтобы чувствовала: это не сон и я – есть. Не целовал, просто стоял, крепко обняв Линду, прижав к себе, чувствовал, как бьется ее сердце. И был невероятно счастлив – оттого, что она есть, оттого, что ночью мы вновь будем любить друг друга до одурения и полной опустошенности, оттого, что ей следует верить, и я доживу до конца войны, даже не раненый. И в голове вертелся один-единственный вопрос, самый важный сейчас: неужели это и в самом деле моя будущая жена? И мать моих детей?

Линда вдруг резко высвободилась из моих объятий, встала, напряженная, как струна, глядя в сторону передовой, ее лицо стало сосредоточенным, чуточку бледным, а золотистые искорки в больших серых глазах мерцали ярче. Не знаю, сколько времени это продолжалось. Потом она словно бы расслабилась, золотистые искорки потускнели, лицо приобрело обычный здоровый цвет…

– Что, Линда? – спросил я почему-то шепотом.

Она улыбнулась ничуть не принужденно:

– Мне было очень хорошо, и я расслабилась, почти не смотрела… К нам идут люди, они уже менее чем в километре. Идут со стороны передовой, десять человек, цепочкой…

– Кто? – спросил я уже громче.

– Они не похожи на врагов. От них нет угрозы. Скорее уж они рады и веселы, что возвращаются к своим. Но это только девятерых касается, с десятым сложнее. Угрозы от него не исходит, но пышет такой ненавистью, злобой… – Она зябко перевернулась. – Они идут быстро, скоро будут здесь…

Девять веселых и один пышущий злобой – это вполне укладывалось в некую прекрасно знакомую схему. И все же… Береженого бог бережет – на войне этому правилу нужно следовать особенно ревностно. Ходит же в Сибири с незапамятных времен поговорка: самый опасный зверь в тайге – это человек…

Без труда высмотрев подходящую толстую ель, способную полностью укрыть Линду от самых внимательных взглядов с той стороны, я взял Линду за плечи и легонько подтолкнул туда. Она поняла, укрылась за стволом, но глянула на меня чуточку недовольно, словно я делал какую-то ошибку.

Я встал за другую ель, расстегнул кобуру, которую давно уже на немецкий манер таскал слева на животе (да простят меня ревнители уставов, но так гораздо удобнее, пистолет можно достать быстрее, не закорючивая руку назад). Вынул надежный, хорошо пристрелянный «вальтер», доставшийся от того одноглазого эсэсовца, в недобрый для себя час попавшего мне на мушку в Польше. Снял с предохранителя – патрон и так всегда был у меня в стволе. И стоял, держа пистолет дулом вверх, напряженно всматриваясь в зеленую стену леса.

И через несколько минут расслабился полностью, сунул пистолет в кобуру – они показались между деревьев. Один маскхалат, второй, третий… Мазуров шел первым, за ним – Савушкин, за ним – Тимохин. А вот четвертый выглядел совершенно иначе: долговязый, бородатый экземпляр в синем мундире кригсмарине, с солидным набором золотых шевронов на рукавах, без фуражки. Его фуражку нес шагавший следом Колька-Жиган. Руки, как «языкам» и полагается, связаны за спиной, морда и в самом деле пышет лютой злобой – так и сожрал бы всех без соли и без хлеба. Дробыш несет солидный черный портфель, туго набитый, явно из натуральной кожи, с затейливой монограммой золотого цвета – ага, невеста у нас с приданым… В званиях вермахта, люфтваффе и СС я разбирался прекрасно, а вот в военно-морских – почти что и нет, очень уж редко попадались мне моряки. Но, судя по роскоши шевронов и золотистым дубовым листьям на козырьке фуражки, это не мичманок или боцман, это даже не лейтенант – повыше чином будет. Молодцы, ребята!

Когда переднему, Мазурову, оставалось до меня метров десять, я нарочито неторопливо вышел из-за дерева. Ничуть не боялся, что они пальнут по мне сгоряча – не те ребята, чтобы палить сгоряча, тем более в полностью очищенном от немцев лесу. Трое передние, правда, тут же вскинули автоматы, но сразу же опустили и не замедлили шага – узнали, черти. Когда нас с Мазуровым разделяла какая-то пара шагов, я поднял руку жестом регулировщика ОРУДа[5]:

– Трамвайный контролер! Ваши билетики, граждане!

Они остановились, уже шеренгой вместо цепочки, Мазуров, офицер опытный, прекрасно уловил неуставную информацию и ответил в тон:

– Билетиков не имеется, а вот штраф заплатить готовы, – и кивнул на немца.

Я осмотрел его с головы до ног. Китель кое-где испачкан чем-то вроде засохшей блевотины, но самое интересное было не это, а висевший слева на кителе наградной знак. Не нужно быть особенным знатоком регалий кригсмарине, чтобы понять, с кем судьба свела: венок из лавровых листьев, а поверх него – не только нацистский орелик, но и силуэт подводной лодки. И борода – она у подводников считалась особым шиком.

С месяц назад мы уже с такими хлестались, и у многих были такие знаки. В конце войны флот союзников устроил жесткую блокаду немецким портам, а их самолеты засыпали минами все морские подступы. На берегу оказалось изрядное количество моряков. Командование кригсмарине из них формировало сводные батальоны (как правило, превосходящие по штатной численности обычные немецкие, – так у нас обстояло со штрафниками) и бросало в бой. И морячков из экипажей надводных кораблей, и морскую пехоту, а в последнее время – и подводников. Вот с подводниками мы тогда и сцепились. С одной стороны, потери они несли огромные, в точности как наши моряки, когда их на Ленинградском фронте посылали в бой в качестве обычной пехоты. А кто бы моряков, что наших, что немецких, учил пехотному бою?

С другой же стороны… Главное было – не допускать их до рукопашной. Вот тут они дрались, как черти – автоматы за спиной, штык-ножи, кортики, саперные лопатки… Сам я не видел, но летом сорок пятого, рассказывал один командир роты, на Зееловских высотах на его роту поперли в психическую атаку такие вот гаврики – в полный рост, без единого выстрела, пьянющие, вместо «Хайль Гитлер!» маты-перематы в семь этажей с чердаком. Так вот, его солдаты побежали, конечно, не все. Трудненько оказалось этот драп остановить, а потом и выиграть рукопашную…

– Неужто все-таки отловил генерала, Коля? – спросил я. – Хотя, конечно, адмирала, но все равно выглядит авантажно….

– На ступенечку недотягивает, вот невезение… – грустно ответил Жиган. – Ничего, война еще не кончилась… Главное, аккуратненько взяли, как в аптеке.

– Действительно, – сказал Мазуров. – У них там километрах в нескольких отсюда еще один лесочек с проселочной дорогой и минимальным движением. Смотрим, катит «девятьсот первый» «Хорьх», без всякой охраны, в машине только водитель-мореман, а на заднем сиденье – этот гусь. Ну, водитель был нам ни к чему, мы его сразу списали в неизбежные потери, а гуся взяли вместе с портфелем, целый капитан цур зее, – по-нашему, капитан первого ранга. Начальник штаба сводного морского полка – они как раз его на передок перебрасывают.

– Ушли чисто?

– Конечно, – сказал Мазуров. – Отогнали машину километра на два назад, где у нас была еще одна неизбежная потеря прикопана, посадили на заднее сиденье, нацепили на него капитанский пояс с кортиком и кобурой, сожгли машину аккуратненько. Контрразведка у немцев уже не та, части сборные… Прокатит…

Он уставился поверх моего плеча с нескрываемым удивлением. Только теперь отвлекся на окружающее и увидел, что его орелики с тем же удивлением таращатся на Линду, стоявшую от нас метрах в пяти и демонстративно полуотвернувшуюся, – всем видом давала понять, что не собирается, как рядовой и положено, слушать разговор офицеров, наверняка касавшийся военных тайн. Ну конечно, они все видели ее у моста, а Мазуров еще и у меня в доме, – а уходили они в поиск до того, как она оказалась в рядах, получила форму и красноармейскую книжку…

У Мазурова вдруг стало лицо человека, сделавшего гениальное открытие. Я никогда не считал себя великим знатоком человеческих душ, а уж мыслей не умел читать вовсе, но нетрудно было поставить себя на его место.

Майор Седых берет в машину немку-беженку, чего никогда прежде не делал – ну, объяснение этому подыскать можно. Потом она объявляется хозяйкой в его доме – тоже есть объяснение, вполне житейское, будничное. Но потом она вдруг появляется в советской военной форме, а это уже никак в житейско-бытовые версии не укладывается.

В глазах Мазурова светилось понимание. Не посвященный, конечно, во все детали этой истории, он явно сделал неверный вывод, а вот дальше рассуждал строго логично: уж коли так все обстоит, девушка, несомненно, наша разведчица, и майор Седых, как начальник дивизионной разведки, пусть и временный, встречал ее в условленном месте… Понятно, уверовав в свои дедуктивные способности, ни единого вопроса не задал – ну конечно, туго понимал насчет военных тайн…

– Вы что же, – сказал я с некоторым удивлением. – Днем переходили?

– Ночью, конечно, – сказал Мазуров. – Просто с этим гусем случилось что-то вроде припадка. Лежал, блевал, пену пускал, орал, что у него ноги отнялись, и точно: всякий раз как ставим на ноги, кувыркается, словно ноги у него ватные. Будь это на немецкой стороне, мы бы его непременно на себе поперли, а здесь, на нашей, решили не трогать – вдруг затянется, а гусь важный, живое дополнение к портфелю, в котором много интересного. Час поздний, но нашли мы ему доктора на передке. Уколы какие-то делал, порошки в рот сыпал. Он нам рассказал, как это на латыни называется, но у меня сразу из головы вылетело. Если по-русски – какой-то там истероидный синдром… от резкой перемены обстановки и своего социального статуса. Я один раз нечто похожее наблюдал… В общем, дали мы ему отлежаться, доктор посоветовал.

– Они ж все чуточку психи, – сказал Колька-Жиган, уловив паузу в нашем разговоре. – Сидят под водой в этих консервных банках, а главное: чуть что, деваться некуда. Лупят по ним глубинными бомбами, а они и из паршивого пистолетика ответить не могут. Со мной в Сандомире, в палате для выздоравливающих, лежал один морячок с подлодки, так и неизвестно, что его на сушу занесло. Он и порассказал про их житье-бытье. Б-рр… – Его нешуточно передернуло. – Я б с ним не поменялся….

– Ничего, вполне оклемался, – сказал Мазуров. – Доведем до места, мы ему мундирчик почистим, фуражечку напялим. Коля молодец, сберег.

– Неужто я не понимаю? – ухмыльнулся Жиган. – Такого гуся начальству надо представлять при полном параде – товарного вида больше. Ничего, товарищ майор, если мы документы вам отдадим сразу, а самого представим через часок, когда приведем в божеский вид, побреем и даже одеколончиком побрызгаем? У него там в портфеле роскошный флакон с парусником на этикетке, мы понюхали – приятно воняет…

– А пожалуй, – подумав, сказал я. – Обычно этих приводят в обтрепанном виде, сделайте уж из этого плакатного красавца. Только вот один нюансик… Представлять его будете уже не мне. Пока вы по немецким тылам шатались, многое изменилось. И дивизионная разведка полностью укомплектована, и постоянный начальник у нее есть. И имейте в виду, в штабе дивизии сидит полковник Зимин из разведки армии. Как прилетел слушать Сабитова, так и сидит, вас дожидается. Так что имейте в виду: никаких кубанок, сапог гармошкой и прочих отступлений от уставной формы одежды. Не любит Зимин этой, как он выражается, «махновщины», разнос устроит, несмотря на ваш ценный трофей…

– Спасибо, что предупредили, товарищ майор, – серьезно сказал Жиган. – Пока не сталкивались, но наслышан – формалист тот еще…

– Выслушал Сабитова и ждет нас, – сказал Мазуров с видом человека, кое о чем догадавшегося. – Товарищ майор, разрешите на два слова? – Явно постарался оказаться подальше от Линды, теперь составил о ней определенное мнение и считал своей, но все же посторонней в невеликом звании, точнее, без всякого звания.

Мы отошли от разведчиков метров на десять, но Мазуров все равно понизил голос:

– Мимо вас, товарищ майор, эта информация все равно не пройдет, я знаю. Дело даже не в трофее. Главнее, что мы оттуда принесли, – немцы совершенно не подозревают о концентрации наших танков на левом фланге. Никаких особых мер противотанковой обороны не принимают. Вторую линию обороны, правда, оборудуют, ну так они ж ее всегда при любой возможности оборудуют…

– Вот и у Сабитова те же сведения…

Мы переглянулись и прекрасно поняли друг друга.

– Значит, скоро… – сказал Мазуров.

– Да уж наверняка, – поддакнул я.

– Разрешите идти?

– Идите, – кивнул я.

Они построились в прежнем порядке и бесшумной цепочкой втянулись в лес (с тем же любопытством украдкой бросая взгляды на Линду). А она, посмотрев им вслед, подошла ко мне с совершенно безмятежным лицом:

– Я же говорила, Теодор, это свои. Не считая этого… С какой злобой он на меня смотрел…

– Все, что ему осталось, – хмыкнул я. – Ну что, пошли не спеша назад. Времени не много и не мало, в самый раз…

– Пошли, – сказала Линда. – Спасибо за прогулку, Теодор. Было так чудесно. Когда еще такая безмятежная выдастся…

Я подозревал, что не скоро. Учитывая, что немцы ничего не знают о наших танках, учитывая, что полковник Зимин безвылазно сидит в штабе дивизии, а комплектование дивизии завершено… Похоже, в самом скором времени предстоит еще одна прогулка – далеко не такая мирная и приятная, и уж безусловно, без Линды рядом…

…И ведь не подвело чутье, немаленький военный опыт ни меня, ни Мазурова, – ни еще многих. Через четыре дня бабахнуло!

Разумеется, после трехчасового совета у комдива, где было обговорено все, что следует обговорить, и постарались предусмотреть все, что можно предусмотреть. Как я и думал, в наступление шла не просто наша дивизия, а армия. И мне предстояло привычное дело: заставить немцев поверить, что именно их левый фланг будет направлением нашего главного удара. Ну, это нашенская игра, правила знаем, о потерях думать не полагается, задача ясна, как летний рассвет при безоблачном небе…

Что тут расскажешь? Только коротенько…

На том самом совете у комдива я узнал, что мне на сей раз придется взаимодействовать с доставленным уже штрафбатом. Семьсот человек. Я ведь упоминал мимоходом, что численность штрафбатов и штрафных рот сплошь и рядом отличалась от штатной? Так что в штрафбате могло оказаться и семьсот человек, а в роте – человек двести пятьдесят. Специфика подразделений. Невозможно предсказать заранее, сколько народу за конкретный отрезок времени угодит в штрафники.

Откровенно говоря, со штрафниками я любил взаимодействовать больше, чем с кем-нибудь еще. Творческий метод, как выразились бы вы, писатели, у них был простой и незатейливый: вперед, вперед и только вперед! Шаг назад – пуля в спину от своего же командира. Залег – то же самое. Жестоко? Но такова уж война. Да и подавляющее большинство штрафников угодили туда отнюдь не за переход улицы на красный свет, а за гораздо более тяжелые художества. В конце-то концов, первыми штрафбаты придумали немцы, а мы подхватили идею лишь через несколько месяцев…

Операции, подобные нашей, всегда обставляются с максимальной убедительностью, чтобы немцы быстрее поверили и стали играть под нашу дирижерскую палочку, а не под свою. Поэтому делалось все, что возможно, даже, пожалуй, с некоторыми перехлестами, но кашу маслом не испортишь…

Три зеленые ракеты – и отлаженная мясорубка завертелась. Сначала чуть ли не на бреющем над нашим флангом пронеслись три тройки «ИЛ-2», и «горбатые», как они это умели, добросовестно утюжили и передний край немцев, и их вторую линию обороны. А там, не давая немцам передышки, заработала наша артиллерия – причем две трети ее было сосредоточено против их левого фланга. Тоже поработали неплохо – дым и пламя…

Ну а потом настала наша очередь… Минного поля немцы то ли не успели поставить, то ли не нашлось должного количества мин – у них на нашем участке, по данным разведки, скверновато обстояло со всевозможными боеприпасами. Что нам было только на руку – у нас-то недостатка не было, особенно в моем батальоне и у штрафников…

Сначала я послал в атаку все свои семь полугусеничных бронетранспортеров, набитых бойцами, как трамвай пассажирами в час пик. Один какая-то уцелевшая от бомбежки и артобстрела сука подбила из «панцерфауста», но угодило в капот, а он здоровенный, и пока мотор помаленьку загорался, солдаты успели выскочить. Стрелка (и второго, уже вскинувшего на плечо трубу «фауста») срезал пулеметчик, и штурмовая группа человек примерно из ста оказалась в немецком окопе. Ну а потом подошли остальные – и штрафники, выдвинулась моя артиллерийская батарея и пулеметная рота. И пошли мы ломить, как шведа под Полтавой, дойдя в конце концов до второй линии немецкой обороны, прорвав и ее в двух местах.

Сколько времени прошло – не знаю. В таких случаях никогда за временем не смотришь. Однако настал момент, когда моему радисту стали поступать долгожданные донесения с других участков – купились немцы, как уже было не раз! Поверили, что мы и есть ударный кулак, и стали стягивать свои, стоявшие против нас, подкрепления, изрядно оголяя свой левый фланг, оголяя помаленьку… Но мы и тогда не сбавили напора, чтобы не дать им ничего переиграть. Мы были ударным кулаком, главные силы – и точка! А потери… Как всегда, мы обязаны были потерь не считать…

И когда стало ясно, что немцы безнадежно увязли, стянув свои главные силы вокруг того, что они считали нашими главными силами, последовало то, ради чего все было и затеяно: на немецкий левый фланг пошла лавина брони. Впереди – самоходки, и это была разумная предосторожность: на левом фланге оказались три «королевских тигра» – видимо, все, что немцы смогли наскрести. Против нас они их не бросили, придержали в резерве (мы об этих «тиграх» знали заранее от группы Сабитова) и теперь выдвинули навстречу нашим – явно не подозревая, что впереди идут «Зверобои». А они на счет «раз» делали из «королевского тигра» дохлую кошку. Что и сейчас случилось. И наши таки пошли в прорыв…

(Когда 152-миллиметровый снаряд «Зверобоя» попадает «королевскому тигру» под башню, это надо видеть… Впрочем, и в лобешник получается тоже не– плохо.)

В общем, танки пошли лавиной, а следом пехота с орудиями в боевых порядках. Когда немцы спохватились, было уже поздно бросать отвлекшиеся на нас войска навстречу танкам и атакующей дивизии. Успели только те, что были ближе всех к месту прорыва, но это уже им могло помочь, как мертвому припарки.

Только не подумайте, что это была веселая прогулка – немцы дрались отчаянно. Не в этом бою, с месяц назад мне пришлось видеть стоявший в чистом поле наш танковый батальон – в полном боевом порядке, как они шли в атаку, так их всех до одного немцы и сожгли «фаустпатронами». А танковый батальон, между прочим – двадцать семь машин. Это тоже надо было видеть…

Ко второй половине дня немцы начали отступать – в спешке, но организованно, без малейших признаков драпа. Видимо, они уже поняли, что не удержатся, и уходили туда, где километрах в двенадцати, по данным авиаразведки, успели возвести солидные инженерные сооружения, за которые явно и собирались зацепиться – лихим прорывом их было не взять.

Нам со штрафниками пришлось еще пообщаться с двумя батальонами того самого сводного морского полка, прикрывавшими отход. Но уж на сей раз мы выставили вперед все имевшиеся в наличии пулеметы, подключили нашу батарею и до рукопашной их не допустили. Правда, и без нее, когда все кончилось, оказалось, что я потерял примерно четверть батальона и еще два броневика, полугусеничный трофейный и наш «шестьдесят четвертый». Штрафники в живой силе потеряли и того больше – такие операции, как наша, дешево не даются…

Располагавшийся километрах в пяти от передовой главный город гау (то есть по-нашему – областной центр) немцы сдали без боя, что было на них чуточку не похоже – обычно за крупные города они старались держаться до последнего. А город был крупный – по нашим данным, тысяч семьдесят населения, с изрядным числом старых каменных зданий, где сам бог велел устроить опорные пункты. Ну, мы давно уже поняли: не тот немец пошел. На берлинском направлении (куда и шли Конев и Жуков) они дрались отчаянно, цепляясь за каждую кочку и уж тем более – укрепление, а вот на других направлениях случалось по-вся– кому…

Словом, в город мы вошли осторожно, выслав по нескольким направлениям моторизованную разведку, но где-то через полчаса обнаружили, что он немецкими войсками оставлен. И снова знакомая картина – чуть ли не из каждого окна жилых домов свисают разнокалиберные полотнища, импровизированные белые флаги, ни единого цивильного немца на улицах. В одном месте, правда, выскочил из переулка гитлерюгендовский щенок лет тринадцати и нацелился в наш танк из «фауста» – вот только «фауст» у него не сработал, то ли был неисправен, то ли этот сопляк не умел с ним обращаться, хотя штука простейшая (наши солдаты их набрали столько, что порой забавы ради постреливали вдали от начальства, а однажды рыбу глушили вместо гранаты – и вы знаете, ведра два собрали…)

Щенка наши, конечно, поймали. И что с ним было делать? Отобрали «фауст», кто-то забрал на память висевший у него на поясе кинжал гитлерюгенда, оборвали с форменной рубашки все нацистские причиндалы, приурезали пару раз по шее и погнали домой, рявкнув: «Нах фатер-мутер, ферштейн?»

И началась обычная после большого боя и взятия большого города деловитая суета: подсчет потерь в живой силе и технике, расквартирование. Впрочем, с последним особых хлопот не было: в таком городе найдется немало школ, кинотеатров и других общественных зданий, где можно разместить немало солдат, да и для техники будет вдоволь места. Два полка с артиллерией, конечно же, стали налаживать за северной окраиной города линию обороны – немцы, как уже говорилось, сидели километрах в двенадцати, но таков уж порядок…

Квартирьеров мы сюда, разумеется, выслать не успели – слишком быстро вошли в город. Так что заняться этим пришлось командирам подразделений. Хорошо еще, что у меня был не полк, но все равно, часа два с половиной пришлось мотаться по городу на двух «Виллисах» разведвзвода, пока не устроил всех вместе с техникой (часто сверяясь с картой). Везде, где я проезжал, видел обычные хлопоты: разъезжают грузовики, танки и санитарные машины, проходят пешие, повсюду тянут провода полевых телефонов, присобачивают на стены указатели «хозяйство такого-то» (в таком большом городе без этого не обойдешься). Один раз пересекся с Серегой Чугунцовым – он куда-то спешил на двух набитых его ребятами «Виллисах» (ну конечно, в таком городе работы по его линии было немало, не то что в той дыре, где я недолгое время комендантствовал). Махнули друг другу на ходу, крикнули:

– Живой?

– А то!

И разъехались, радуясь, что оба живые. Поскольку на этом служебные заботы кончились, весь день до вечера, как водится, будет отведен на обустройство, а время детское, половина пятого, можно было подумать и о том, как немного выпить – после той мясорубки, что творилась с утра, пользительно, чтобы легонько успокоить нервы… Не нами придумано, не на нас и кончится. Да и Вася Тычко, мастер на все руки, должен был подыскать где-нибудь на окраине маленький тихий домик для нас четверых, вроде того, который мы утром покинули – наверняка навсегда.

«Опель Адмирал» ждал меня, где и условились, возле памятника какому-то рыцарю в латах, не исключено, что королю (поверх шлема у него красовалась явная королевская корона – обруч с зубцами). Никакой памятной доски при нем не имелось – видимо, подразумевалось, что каждый истинный немец должен и так эту историческую персону знать с малолетства.

Я распахнул дверцу, с удовольствием плюхнулся на мягкое кожаное сиденье и блаженно откинул голову на спинку, прижался к ней затылком. Линда смотрела на меня сияющими глазами, но без малейшей тревоги – ну да, сама ж предсказывала, и я ей верил…

– Линда, – сказал я, перекатив голову в ее сторону, – ты, случайно, не знаешь, что это за хмырь в латах?

– Конечно, знаю, – сказала она словно бы даже чуточку обиженно. – По истории у меня как раз были отличные отметки. И в городе этом я не раз бывала. Это Генрих Птицелов.

Ну, я его смутно помнил – что-то из раннего германского Средневековья, а прозвище получил за то, что любимой его забавой было ловить птиц в силки. Странно только, что ни одна жертва его охотничьей страсти присутствия на монументе не удостоилась.

– С нашими воевал? – деловито спросил Вася Линду.

– Ни разу.

– Ну, тогда пусть стоит, – великодушно разрешил Вася.

– Вася, – сказал я, – что там у нас с запасами?

Он понял мгновенно и ответил лихо:

– А когда это у нас не было запасов, товарищ майор? Прикажете маленький достархан соорудить?

– Именно что маленький, – сказал я, откидывая столик.

Он проворно извлек бутылку коньяку – из тех старых трофейных запасов, – наполнил два стакана: один почти до краев, другой на палец, для Линды. Себе, разумеется, не налил: субординацию понимал четко, ординарец в присутствии командира пить не должен, разве что уж выйдет какой-то особый случай. И четко просекал неписаный статус Линды, пусть и носившей солдатские погоны. Ну, насколько я его знал, вечером потихоньку наверстает, скорее всего, с кем-нибудь из корешей из разведвзвода…

Я принял у него бутерброды, первым делом передал один Линде. Мелькнула мысль: а вдруг ей будет неприятно пить за взятие нами немецкого города? Нет, преспокойно взяла стакан. Быть может, ей было по душе, что и этот город остался целехоньким – сколько развалин повидала…

Я медленно вытянул полстакана, откусил микроскопический угол от бутерброда. Снова, как множество раз, медленно отпускало сумасшедшее напряжение боя. Я верил Линде, но все равно, пройти через такое – сжечь сколько-то сантиметров нервов…

– Что там с домом, Вася? – спросил я, прикончив стакан.

– Все в ажуре, товарищ майор. Не на окраине, но и не в центре, двухэтажный, малость побольше того, где мы последний раз жили. И хозяева имеются, но не похоже, что от них будет беспокойство – старик со старушкой, божьи одуванчики. Перепугались, конечно, оба, старикан мне даже приволок глобус и парочку географических атласов. Кое-как объяснились на пальцах. Указки там у него, карты… Я так понял, всю жизнь географию преподавал, доказывал мне, что он человек совершенно мирной профессии. Ну и ладно, пусть живет. Я ему показал, что вы мне в записной книжке еще когда написали. Не сказать, чтобы обрадовался, но трястись, как овечий хвост, перестал. Ничего, прикормим – повеселеет…

– Ну, тогда поехали к твоему географу, – сказал я. – В самом деле, прикормим, по-немецки поговорим – повеселеют, первый раз, что ли.

Действительно, я ему давненько уж написал в записной книжке несколько немецких фраз: «В вашем доме на какое-то время остановятся на постой советские военнослужащие. Вам не будет причинено никакого вреда. Извините, война».

Линда вдруг спросила каким-то непонятным тоном:

– Теодор, у нас есть минут двадцать свободного времени?

– До самого вечера, – сказал я. – А что?

Ее голос стал прямо-таки умоляющим:

– Теодор, можно я – совсем недолго – посмотрю ратушу? Мало того, что это памятник архитектуры, это еще и историческое место. Там в восемьдесят первом канцлер Бисмарк выступал перед магистратами, депутатами ландтага и дворянами округа. Это историческая речь, о ней во всех учебниках написано… Говорят, конференц-зал сохранился в полной неприкосновенности: и кресла, и кафедра, с которой выступал канцлер… Я бы только немножко посмотрела… Отец рассказывал, что еще при Веймарской республике туда пускали экскурсии, а при нацистах перестали… – Ее голос прямо-таки звенел от волнения. – Я бы посмотрела совсем недолго… Теодор, если можно…

– Пожалуйста, – пожал я плечами. – Свободного времени у вас столько, что девать некуда, по крайней мере, сегодня…

Ее очаровательное личико прямо-таки просияло, она подалась ко мне, но в последний момент покосилась на Васю с Кузьмичом и воздержалась от вещественных выражений благодарности. Я подумал: в конце концов и мне не мешает чуточку развеяться после всего сегодняшнего. Побачим, что там за зал и кафедра, с которой выступал железный канцлер…

– Кузьмич, – сказал я, – ты, случайно, не знаешь, где ратуша?

– Чего ж не знать, – буркнул он. – Проезжали мимо, когда по городу с Васей колесили. Найду.

– Вот и давай туда.

– Если пустят, – сказал Вася.

– Это как? – спросил я с живым интересом. – Что ты опять выведал, всезнайка?

– Да ничего особенного, товарищ майор, – сказал Вася. – Этот памятник архитектуры – огромадное здание в три этажа. Причем самого что ни на есть канцелярского назначения. Там и комдив разместиться может, и штаб дивизии, и, говорят, еще дивизионная разведка, и радисты. Очень удобный домина, вот Линда говорит, даже зал для заседаний есть. А потому, едва мы сюда вошли, там саперы шуровать начали чуть ли не всей ротой. Надо ж как следует проверить, не подсунули ли чего фрицы – не военторг там будет дислоцироваться в конце концов…

– Действительно… – сказал я.

Между прочим, этот прием в Отечественную первыми пустили в ход как раз мы. Оставляя Киев, заложили несколько мощных зарядов в те здания, которые, по всем расчетам, немцам приглянутся для размещения многолюдных и серьезных учреждений. Они и приглянулись. А когда наши об этом узнали от разведки… «Радиомины Бекаури», слышали? Ну вот… Лежит она себе, никого не трогает, а потом из Москвы посылают короткий радиосигнал – и срабатывает она, голубушка, в лучшем виде. Многих солидных бобров немцы тогда недосчитались, в том числе в довольно высоких чинах. Солидные были здания, а остались от них одни руины, а под руинами – всякая немецкая сволочь не из простых свиней свиньи…

Ну вот, а потом немцы, отступая с нашей территории, этот метод переняли. Тоже, если удавалось и было время, минировали здания, про которые имели основания думать, что мы там разместим не самые несерьезные учреждения. Так что ничего удивительного, что в ратуше саперы в немалом количестве…

– Ну, посмотрим, – сказал я. – Саперы должны уже там часа три работать, если не больше… Линда, этот исторический зал на каком этаже?

– На первом.

– Шансы есть, – сказал я. – Саперы, как правило, всегда начинают с подвалов и идут снизу вверх. Будем надеяться, что уж первый-то этаж они успели проверить, если их там чуть ли не вся рота. Часовых, думаю, пока выставлять не будут… но уж если выставили, ничего не поделаешь, Линда, не видать тебе исторического зала…

– Я понимаю, – сказала Линда. – Но все же так надеюсь, что получится. Так хочется посмотреть… Отец говорил, там висит прижизненный портрет Бисмарка и огромная картина, как раз и изображающая его выступление…

– А что, я бы тоже посмотрел, – сказал Вася. – Интересно. Бисмарк все-таки, не Гинденбург какой-нибудь… Читал я его мемуары перед войной, потом пригодилось для политинформаций…

Он закончил только семь классов, а потом ремесленное, но по натуре был из книгочеев – видимо, примером послужил его деревенский дед. Еще в сороковом у себя на мотоциклетном заводе стал комсоргом цеха, политинформации вел, доклады о международном положении делал. В общем, хоть и псковской, «скобарь», а парень начитанный.

Ратуша оказалась и в самом деле огромным, трехэтажным зданием, довольно красивым, украшенным массой того, что у нас лет через двадцать после войны стали называть «архитектурными излишествами» – и, по-моему, совершенно зря. Причем большая часть украшений, барельефов и прочего носила явно военную символику – рыцарские доспехи, щиты со всевозможным оружием и знаменами и тому подобное. Башенки, балконы с фигурными перилами, еще что-то (и посейчас не знаю, как называется, но красиво). Линда пояснила: ратушу заложили в честь победы во Франко-прусской войне, кстати, речь Бисмарка как раз десятилетию этой победы и посвящалась…

Ну, против этой войны я ничего не имел, наоборот. Во-первых, французы, которым тогда пруссаки здорово накидали, до того дважды в том столетии к нам вторгались, не поленившись переться чуть ли не через всю Европу, – в восемьсот двенадцатом (когда пруссаки, кстати, были нашими союзниками), и в Крымскую кампанию (да и в Гражданскую устроили интервенцию), во-вторых, о чем известно гораздо меньше, в прусской армии были не просто наши военные наблюдатели – работал и русский медицинский отряд под началом знаменитого хирурга Пирогова, получившего потом от кайзера Железный крест…

Кузьмич затормозил у крыльца – каменного, высокого, широкого, с роскошной лестницей, на вершине которой сидели высокие каменные орлы – не поганые нацистские, а старые кайзеровские. Возле крыльев стоял «Додж-три-четверти», а возле него курили, прислонив к каменным балясинам лестницы миноискатели, четверо саперов. Что-то это все не походило на ударную работу – пожалуй, она и в самом деле подошла к концу.

Мы с Васей и Линдой вылезли. Завидев меня, саперы побросали окурки и вытянулись. Троих я смутно помнил, а четвертого хорошо знал – старший сержант Мохов, три раза проверял нейтралку на предмет мин, перед тем как моим разведчикам предстояло уйти на ту сторону.

– Вольно, орлы, – сказал я и повернулся к Мохову: – Что, закончили?

– Да почти, товарищ майор. – Наверху осталось еще помещения четыре. Капитан Сомов там. Вы не к нему?

– Да где-то так, – сказал я и первым стал подниматься по лестнице.

Мохов меня не остановил, не сказал ничего насчет того, что посторонним запрещено – и мы смело вошли в распахнутую дверь, покрытую потемневшими резными панелями. В огромном вестибюле часового не наблюдалось.

– Ну, где тут твой исторический зал? – спросил я Линду.

– В путеводителях, старых, времен республики, писали, что налево.

А сама вдруг свернула в коридор направо – вялой, неуверенной походкой, все ускоряя шаг, подняв на уровень груди ладони с растопыренными пальцами. Вася недоуменно посмотрел вслед, но я-то уже хорошо знал эти симптомчики – золотистые искорки в огромных глазах, нехорошая бледность, бисеринки пота на лбу и висках… Ничего еще не понимая, кинулся следом. Вася тоже явно ничего не понимал, но не отставал.

Миновав несколько дверей – обычных, деревянных, с какими-то канцелярскими надписями, – Линда остановилась перед железной, чуть приоткрытой, с аккуратной табличкой «Отдел секретной документации. Посторонним вход строго воспрещен!», повернула ко мне бледное лицо:

– Теодор, там смерть!

Вася с похвальной быстротой навел на дверь свой «шмайсер».

– Это не поможет, – бледно улыбнулась ему Линда тенью обычной своей улыбки. – Тут другое. Она спрятана, смерть, и там ее столько…

В конце концов саперы здесь уже были, не могли не быть – и с ними ничего не случилось. Я рванул на себя тяжеленную, покрытую рядами заклепок железную дверь с грозной табличкой и вошел первым – правда, внутренне сжавшись, словно в ожидании удара.

Комната была пуста – и в самом деле, как две капли походила на секретную часть. Очень, я бы сказал, секретную часть. На единственном окне – железная решетка из прутьев с мой указательный палец толщиной. Стены, потолок сплошь покрыты железными листами с аккуратными рядами заклепок. Пол, правда, покрыт темно-коричневым линолеумом, но в уголке вырезан кусок треугольником, валяется тут же, и в образовавшейся прорехе видна та же железная плита с рядом заклепок. Ближе всех к двери – аккуратная деревянная стойка высотой человеку по пояс – классическая картина для немецких присутственных мест, которых я повидал достаточно. За ней, под прямым углом к ней – два стола и два стула (один опрокинут). А за ними, шеренгой, три высоких несгораемых шкафа, и каждый с двумя толстенными дверцами, распахнутыми настежь, так что сразу было видно: на полках не осталось ни единой бумажонки. Ну конечно, они из города не драпали, отступали в порядке, так что хватило времени с немецкой дотошностью выпотрошить секретную часть…

Определив по петлям дверцы в перегородке, что она открывается внутрь, я ее бесцеремонно пнул, прошел внутрь, взял тот стул, что не валялся, а стоял, как приличному канцелярскому стулу и полагается согласно орднунгу, вынес и поставил рядом с Линдой:

– Садись-ка.

– Мне уже легче, – слабо запротестовала она. – Это только в первые секунды тяжело, будто солнечный удар обрушивается, а потом начинаешь воспринимать все спокойно…

– Командир приказывает, рядовой Белова, – сказал я уставным тоном.

Это подействовало, она села. Вася Тычко смотрел на нее без малейшего удивления – он прекрасно понимал, в чем дело, после того как сообразил, кто углядел за десять километров немецкую колонну.

Я достал носовой платок – сегодня утром, собираясь в атаку, положил в карман стираный, и не было случая его замызгать, – тщательно вытер с лица Линды бисеринки пота. Новых не появилось, ее лицо приобретало нормальный свежий цвет – как и в двух предыдущих случаях. Спросил:

– Что чувствуешь?

– Под полом и за потолком ничего нет, – старательно ответила она, словно прилежная школьница. – А вот за всеми стенами… Там много места, и оно буквально забито смертью…

Что она имела в виду? Только камуфлет[6], взрывчатку, ничего другого здесь под определение смерти не попадало. Я прошелся вдоль ближайшей стены, присмотрелся к железным листам, к заклепкам, потрогал одну пальцем, добросовестно, как не раз до того, попытался поставить себя на место противника, да вдобавок, присев на корточки, присмотрелся к линолеуму – и кое-какие соображения стали вырисовываться.

– Линда, ты свою работу сделала, – сказал я. – И блестяще, молодец. А потому иди и сколько душе угодно осматривай свой исторический зал. Сейчас здесь будет очень людно. В зале твое присутствие ни малейшего удивления не вызовет, а вот здесь… Не самое интересное место для девушки. Ну, иди. Ты молодец, правда.

– Спасибо. – Она улыбнулась своей почти обычной улыбкой и вышла. Я успел сказать ей вслед: – Времени у тебя полно, мы здесь будем долго… – повернулся к Васе: – А ты лети пулей на третий этаж, разыщи там Сомова и скажи, что я его прошу прийти сюда по неотложному делу. Одна нога здесь, другая уже там!

Он выбежал. Я еще раз прошелся вдоль стены, не в первый уже раз дивясь изобретательности немцев – вроде бы в голове одни параграфы, уставы и орднунги, а вот поди ж ты, нашлась какая-то сволочь с фантазией…

Командир саперной роты капитан Сомов вошел с чуточку недовольным лицом: ну конечно, я ему был не командир, а собственно говоря, посторонний, разная у нас была специфика службы. А какому командиру понравится, если в его дела станет вмешиваться посторонний? Хорошо еще, что я был старше по званию, а в армии не принято игнорировать пусть не приказ – приглашение старшего по званию. Да и по служебному положению я, пожалуй, был на ступенечку выше…

Убедительное объяснение для него я уже приготовил. Для этого нисколечко не понадобилось напрягать мозги – я просто-напросто вспомнил историю с окруженцами, мифического мирного обывателя, усмотревшего на опушке леса десяток солдат. Тогда прекрасно сошло, должно сработать и сейчас…

– Вы, конечно, и эту комнату проверили, капитан, – сказал я. – Не могли не проверить…

– Конечно, – сказал Сомов, как любой на его месте, уязвленный тем, что посторонний, очень может быть, посмел (ну, пусть самую чуточку) сомневаться в его профессиональной компетентности. – Только от проверки не было никакого толку: вся комната – один сплошной сейф, сплошной металл, тут любые приборы бессильны…

А я не в первый уж раз за этот месяц подумал: незаметно для себя все мы в последнее время расслабились чуточку, вот ведь что. Всем уже ясно, что конец войны не за горами, до Берлина всего ничего, роли давно уже переменились, теперь мы прем могучей силищей, а немцы, хотя в иных местах и дерутся отчаянно, как бы заранее записаны в побежденные, на серьезные контрудары после Курской дуги уже неспособны, частенько если не драпают, то отходят. Вот и появилось некое превосходство – самокритично признавая, я и по себе это иногда чувствовал. Еще год назад Сомов, прекрасно зная, кто здесь разместится, для порядка приказал бы снять хоть одну железную плиту, а теперь пренебрег…

– Есть все основания думать, что эти стены – просто камуфляж, а за ними заложена взрывчатка, – сказал я.

– И откуда же у вас такие сведения? – с ноткой язвительности осведомился Сомов.

– Случай помог, – сказал я. – Остановились на перекрестке, стали расспрашивать наших, не знает ли кто, как проехать к ратуше, и тут бросается к машине цивильный немец. Странно, конечно – обычно они, сами знаете, когда мы в город ходим, по подвалам и запечьям сидят. Но тут же оказалось, что ничего странного. Немец этот – антифашист из уцелевших. Справедливо рассудил, что в такой машине, как у меня, мелкое начальство не ездит, а ему как раз нужен был старший офицер, сведения у него очень уж важные… И знаете, что он рассказал? Очень любопытные вещи… Примерно за неделю до того, как немцы отсюда ушли, они выставили из ратуши всех гражданских, начиная с бургомистра и кончая последним сторожем. Объявили, что в здании будут расквартированы войска. Там и в самом деле вскоре разместились две роты ваффен СС, но, как явствует из последующего, не просто на постой, а для охраны и соблюдения секретности. Немец этот жил неподалеку, из его окошек прекрасно просматривалось заднее крыльцо ратуши. Ему кое-что показалось подозрительным, и он, не включая света, просидел в кухне у окна. Все три ночи прямо-таки потоком подъезжали тяжелые грузовики, эсэсовцы таскали сначала большие, плоские деревянные ящики, по размерам вполне подходившие для таких вот плит, – я кивнул на ближайшую стену, – потом уже другие, и наконец, те, что по его описанию, как две капли воды похожи на один из тех типов, что немцы используют для взрывчатки. Эти, как он уверяет, так и остались в здании, а все остальные эсэсовцы увезли с собой, причем таскали их так, словно они, лишившись содержимого, были пустыми и легкими. А потом в здании еще день стоял сплошной грохот, словно там работали с металлом. К тому времени по городу широко распространился слух, что город немцы намерены защищать и в ратуше устраивают опорный, хорошо укрепленный пункт. Я так думаю, те, кто все это затеял, этот слух и распустили… Но, вы сами прекрасно знаете, город они покинули без боя, – и ни малейших следов «укрепленного пункта» я здесь что-то не видел. Вы ведь тоже? Вот видите. Объяснение тут может быть одно-единственное, и вы, как сапер, мигом догадаетесь… Вот и старшина, – я кивнул на Васю, – был свидетелем нашего разговора.

– Так точно, товарищ капитан, – без малейшей заминки, не моргнув глазом, отрапортовал Вася. – Врать не буду, не понял из их с товарищем майором разговора почти ни слова – школьный немецкий из головы давно выветрился, так, на войне того-сего нахватался, но не настолько, чтоб разговор понять. Но был такой немец, точно, взъерошенный весь, взволнованный. И после разговора с ним товарищ майор велел гнать в ратушу, а потом послал за вами…

Вот теперь в лице Сомова не осталось ни малейшего недовольства – одна тревожная озабоченность, и нешуточная…

– Полагаете… – протянул он.

– Да практически уверен, – сказал я. – Давайте посмотрим…

Когда он подошел со мной к ближайшей стене, я достал носовой платок, хорошо, белого цвета (один, клетчатый, использовал по прямому назначению, а этот держал исключительно для Линды, вдруг понадобится – и ведь понадобился только что, пот у нее с лица вытереть!) и крепко потер головку одной заклепки, потом для надежности еще две. Посмотрел сам, показал Сомову и сказал без всякого торжества:

– Видите? Явные следы смазки. Здесь всё очень уж новехоньким выглядит – и заклепки, и плиты, и линолеум, по которому почти и не топтались. Уж с этим, с новизной, они ничего поделать не смогли, решили, видимо, что русские схавают. И ведь чуть не схавали… – добавил я нейтральным тоном, без малейшего упрека (вполне возможно, я бы на его месте сделал бы ту же ошибку – я ж говорю, расслабились малость, байбаки…). Проверить-то очень просто, сковырнуть заклепки с одной плиты, вынуть и посмотреть. Если потянули пустышку – ну, убьем немного вре– мени…

– С четверть часика, не больше, – сказал Вася. – Заклепок на каждой плите… – Он присмотрелся. – Ага, по двадцать, пять снизу, пять сверху, по пять, соответственно, по бокам. Два человека с зубилами и молотками, если у них сноровка есть, враз сковырнут…

– Старшина у меня до войны был слесарем на мотоциклетном заводе, – пояснил я. – Дело знает.

– И неплохим, – с некоторой гордостью добавил Вася. – С Доски почета, можно сказать, не слезал. Трудовое Красное Знамя парторг твердо обещал к Великому Октябрю… сорок первого года. А я уже тогда…

– Достаточно, – твердо оборвал его Сомов. – И так все ясно, к чему тут лишняя болтовня…

Он снова был прежним – сугубым профессионалом войны, мастером своего дела – этого у него не от– нять.

– Значит, так, – сказал он деловито. – Старшина, быстренько сбегай за моими саперами, они у крыльца дожидаются, пока мы все закончим, – и когда Вася выскочил, повернулся ко мне: – Тут у них в подвале неплохая мастерская, слесарка и столярка, так что зубила с молотками быстро раздобудем. И для надежности снимем плиты четыре, в разных концах. – Явно злясь на себя за промашку, он стал чертовски энергичным. – Товарищ майор… Может, вам тут не надо быть, когда мы станем работать? В конце концов не ваше это дело… Наша работа, нам и рисковать…

Я его прекрасно понял. Эти немецкие штукари – самолично бы открутил хитромудрые головушки! – вполне могли поставить и взрыватель на неизвлекаемость. И стоит снять одну плиту, сработает вся машинерия, дело поставлено с размахом (Линда же сказала, что смерть за всеми четырьмя стенами), и всем нам тут капут кранкен…

Но я по-прежнему верил Линде, что доживу до конца войны…

– С вашего позволения, капитан, я останусь, – сказал я. – Крепко верю в два волшебных слова – авось да небось. Двум смертям не бывать, а одной не миновать. Коли уж получилось, что я эту кашу заварил, хочу это кино до конца досмотреть…

Он недовольно поморщился, но промолчал: не мог приказывать старшему по званию убраться к чертовой матери. Да и ратушу никто не объявлял запретной зоной, закрытой для всех посторонних, будь они хоть генералы. Так что никак не может он меня отсюда выставить…

И я досмотрел это кино до конца – ну, предположим, не до самого, но до того эпизода, которого мне с лихвой хватило…

Вася привел Мохова с его саперами, и пошла работа. Прав оказался Вася, ударный труженик слесарного фронта: заняло все лишь самую малость подольше, чем четверть часа, но ненамного. Сначала они срубили заклепки нижнего ряда, потом обоих боковых и в завершение – верхние. Когда лишенная креплений плита стала падать наружу, ее вовремя подхватили и поставили к стеночке.

И тут уж – кто охнул, кто затейливо выругался…

Все пространство в образовавшемся проеме было заполнено штабелем тех самых зеленых ящиков, в которых немцы хранили взрывчатку. Штабель уходил за оставшиеся пока нетронутыми плиты, так что нельзя было с ходу определить его размеры. И весь он, и в ширину, и в высоту, был перевит проводами – и в разноцветной обмотке, и в оплетке из тонкой металлической проволоки…

Я украдкой покосился на Сомова – он стоял белый, как стена. Да и у его саперов вид был не лучше. Это понятно: если знать, кто и какие подразделения должны были здесь разместиться. Радиомин у немцев не было, здесь мы их обошли (как они нас – с бронетранспортерами). Значит, часовой механизм, и уж безусловно, выставленный на самое подходящее время, разгар рабочего дня. Сработай заряд в соответствии с немецкими расчетами, Сомов, несомненно, прямиком пошел бы под расстрел, да и проверявшие «секретную часть» его саперы тоже. Не окажись здесь Линды…

Ну а дальше работа развернулась на полную катушку – Сомов вызвал два взвода своих саперов, чтобы полностью освободить комнату от железной скорлупы. Делать мне тут больше было абсолютно нечего, и мы с Васей отправились за Линдой, чтобы забрать ее и поехать обживаться в очередном случайном пристанище, каких я за войну сменил столько, что и не пере– честь.

Знаете, что они изладили, сволочи с золотыми руками? Под пол ничего закладывать не стали – в этом случае пол в комнате оказался бы выше уровня пола в коридоре, и они должны были понимать: мы можем обратить на это внимание и начать ковыряться. Потолок тоже ничего за собой не содержал: просто, коли уж старательно создавать образ «секретной части», так уж создавать. Зато стены… Отступив по всему их периметру примерно на два метра, немецкие саперы от пола до потолка заложили все пространство ящиками со взрывчаткой. Потом установили металлические каркасы, а на них присобачили на заклепках железные листы. Действительно, очень убедительно получилось. За железной преградой никакая тогдашняя саперная аппаратура не «унюхала» бы взрывчатку. И было ее столько, что все громадное здание превратилось бы в кучу кирпича и камня, став огромной братской могилой для всех, кто там оказался бы. Три независимых друг от друга часовых механизма, каждый со своими проводами (для пущей надежности) были выставлены на одно и то же время: на послезавтра на два часа дня. На то время, когда работа шла бы полным ходом и здание было бы набито народом…

Задумано это было явно гораздо раньше, не в последние перед отступлением дни – второпях такие вещи не планируют, столь тщательно проработанные и организованные…

Когда обо всех деталях узнали те, кому надлежало знать, у многих по спинам пробежали ледяные мурашки – у меня-то точно пробежали, в чем не стыжусь признаться…

Кто должен был погибнуть при взрыве? Комдив, штаб дивизии, дивизионный разведотдел, мой штаб, штаб артполка, отдел радиосвязи с дивизией со своим немаленьким хозяйством, политотдел и еще несколько «хозяйств». Последствия были бы самыми катастрофическими. Дивизия, конечно, не превратилась бы в стадо, но, полностью лишенная управления, стала бы не полноценной боевой единицей, а скопищем вооруженных людей и техники. Ситуация, когда на боевом опыте, смелости и верности присяге не выехать ни за что.

А планы у немцев шли далеко… Всё (ну, почти все, то, что сочли нужным до нас довести) мы узнали только через три дня. А тогда искренне удивились размаху, с которым фронт отреагировал на наше донесение. Назавтра с раннего утра на немецкие позиции стали волна за волной накатываться наши бомбардировщики, числом не менее двух авиаполков. Потом эти позиции утюжили «ИЛ-2» – тоже в изрядном количестве. В заключение справа и слева от нас пошли танки – опять-таки их было немерено.

Ну а потом мы узнали… Немцы таки готовили контрнаступление. Конечно, гораздо более уступавшее прежним, но подтянули ни много ни мало один из своих последних резервов – 3-ю танковую армию (пусть к тому времени нами и пощипанную, но все же представлявшую еще серьезную силу). И после взрыва ратуши эти танки должны были пойти в прорыв лишенной управления нашей дивизии, чтобы нанести удар по правому флангу 1-го Украинского фронта Жукова, уже начавшему Берлинскую операцию… Не получилось. И только мы с Васей знали благодаря кому, но ни словечком пискнуть не могли…

(Только лет через тридцать после войны, когда о многом прежде строжайше секретном стало можно писать, я из одной документальной книжки узнал: в течение двух дней после обнаружения в ратуше камуфлета смершевцы нашей дивизии вскрыли в нашем городе явочную квартиру немецкой разведки, всех троих агентов взяли живыми и в сжатые сроки склонили их радиста к радиоигре. О сути этой игры и тогда ничего не писали – но Радаева с Чугунцовым упоминали. Но откуда бы мы это знали тогда?)

Вечером пришел Сомов с двумя бутылками хорошего коньяка, объявил, что считает себя моим должником по гроб жизни и смертельно обидится, если я с ним не выпью. Ну, я согласился без всякого сопротивления – кто ж отказывается от хорошего коньяка, если время и обстановка позволяют? Линду он сам попросил пригласить к застолью, как того требовал тогдашний неписаный этикет касаемо постоянных подруг, – а уж он-то знал о ее роли в моей жизни.

Ну, что? Хорошо посидели, весело. Сомов был на седьмом небе – как и подобает человеку, которому, уже вставшему под виселицей, в последний момент объявили, что повешение заменяется освобождением и награждением орденом (он и в самом деле получил потом Красную Звезду). А вот на меня, как я ни старался бездумно веселиться, порой, хорошо еще, всего пару раз за весь вечер, накатывало этакое смешанное чувство веселого озорства и грусти. Веселье – оттого, что капитан (неплохой, в общем, мужик) так никогда и не узнает, кому обязан триумфом, орденом, да и самой жизнью. А легонькая грусть – оттого, что Линда не получит даже значка «Отличный повар» (впрочем, не походило, чтобы ее саму это удручало).

…С хозяевами нашими, божьими одуванчиками, мы, в общем, ужились. Все прошло по накатанной: сначала дичились и старались лишний раз из своих комнат не выходить, а потом, когда убедились, что их не только не собираются съесть, но даже и покусать, когда мы их, по русскому обычаю, пригласили отпраздновать новоселье и они опробовали продуктов, каких явно сто лет не видели в своем царстве всевозможных эрзацев – оттаяли и успокоились.

Щупленький и седенький герр Макс, оказавшийся и в самом деле учителем географии, давненько уж корпевшим на пенсии, разгорячившись после пары добрых рюмок коньяка (на старые дрожжи забрало быстро), даже закатил что-то вроде спича:

– Господа мои! Очаровательная дама! Не стану врать, что я был антифашистом. Я просто-напросто обыватель, всю сознательную жизнь сторонившийся любой политики, даже никогда не ходил на выборы – они в Веймарской республике случались так часто, что многих это раздражало. Но я вам сейчас скажу чистую правду и прошу мне верить. Сразу, как только фюрер полез в Россию, я был убежден, что он сломает там зубы. Я, как географ, всю жизнь имел дело с картами. Достаточно взглянуть на карту России и сравнить ее с Европой, чтобы понять: завоевать Россию невозможно. Даже великий Наполеон надорвался…

Линда его понимала и так, а Васе и Кузьмичу я перевел. Кузьмич по своему обыкновению невозмутимо промолчал, а Вася прокомментировал:

– Идеологически, конечно, совершенно неподкованный старикан, но, в общем, мыслит в правильном направлении…

А седенькая, субтильная фрау Эльза даже пошутила с некоторой грустью:

– Значит, теперь у нас какое-то время будет, как это в рассказе Зощьенко? Ком-му-на-ль-ная квартира? Ну, что поделать – война…

(Вот, к слову: я только в Германии и узнал, что там до войны много переводили Зощенко. Что меня немного удивило, я раньше полагал, что понять и оценить юмор Зощенко может только советский человек. А вот поди ж ты, переводили и активно читали – в том числе, как я узнал уже после войны, колченогий брехун доктор Геббельс. Не знаю, было ли это известно самому Зощенко, но вряд ли бы он обрадовался этакому читателю. Как вряд ли обрадовался бы Жюль Верн, доведись ему каким-то чудом узнать, что он числится среди любимых писателей субъекта по имени Генрих Гиммлер…)

Линду старички искренне принимали за русскую и, упоминая о ней при мне, всегда говорили не иначе, как «ваша юная очаровательная супруга». Мы, конечно, и не думали их разубеждать, нас это откровенно забавляло. А как-то ночью Линда рассказала: пару раз упомянув при ней обо мне, всякий раз называли меня «ваш супруг, фрау Линда».

– Вот видишь, – сказал я. – Это судьба. Пора тебе как следует подумать над моим предложением…

– А почему ты решил, что я о нем не думаю, Теодор? Или забыла? – сказала она со столь дразнящей улыбкой, что всякие разговоры как-то сами собой прекратились.

В другой раз при упоминании о Линде фрау Эльза сокрушенно сказала мне:

– Герр майор, до чего же все-таки ужасная вещь – нынешняя война… Даже молодые женщины должны надевать форму… Сколько ваших – и наших – девушек стали солдатами… Хорошо еще, что обе наши с Максом дочери уже в том возрасте, что мобилизации не подлежат, даже тотальной. А я ведь помню времена, когда женщины были исключительно сестрами милосердия…

В данном конкретном случае она, безусловно, попала пальцем в небо – о чем я ей, разумеется, не сказал. Безусловно, для Линды наша военная форма была в тысячу раз лучше, чем ее прежнее положение бесприютной оголодавшей беженки со всеми вытекающими отсюда опасностями…

А в общем, времена стояли спокойные. Наступления не предвиделось, но хлопот у меня было по горло. Потому что занимался тем, из-за чего, как не раз прежде случалось, командиры полков меня тихо ненавидели, хоть и держали свои эмоции при себе.

Потери у меня в батальоне после той атаки были серьезные – девяносто семь человек рядового и сержантского состава и четверо офицеров (я, кажется, уже говорил: по потерям разведбаты только штрафникам уступали). А все сложности с командирами полков проистекали оттого, что я потери восполнял совсем не тем методом, что они, не обычными способами, что были в ходу. Я-то как раз забирал людей из наших полков, причем каждую кандидатуру рассматривал персонально. Старался брать самых лучших – обстрелянных, давно воевавших и хорошо себя проявивших, с наградами или благодарностями от Верховного. И естественно, командирам полков чертовски не нравилось, что у них беззастенчиво грабастают лучших (да и всем прочим – батальонным, ротным, взводным). Положа руку на сердце, мне бы на их месте это точно так же не нравилось, и мне всегда было перед ними самую чуточку неловко. Но что я мог поделать, если такова уж специфика моего батальона? И что они могли поделать, если и сейчас, как всегда в таких случаях, был прямой приказ комдива: штабам полков и батальонов всячески мне содействовать в отборе лучших? А также политрукам и комсоргам…

Вот и сегодня я с не самым легким сердцем отправлялся на очередной «рекрутский набор». А вот встретивший меня в прихожей Вася Тычко, наоборот, прямо-таки сиял (хотя все последние дни ходил слегка смурноватый – из-за чужой медали).

– Ты чего такой веселый? – спросил я, не торопясь выходить из дома.

– Да понимаете, товарищ майор… Когда Линда завтрак вам готовила, мы с ней немного поболтали, так, о всяких пустяках. Она спросила, кем я буду после войны, останусь в армии или нет. Я ей честно сказал, что к кадровой службе как-то особых симпатий и призвания не испытываю. Хочу вернуться на завод. А еще хочу стать мотогонщиком, все силы приложу, чтобы – с призами и медалями. И добавил – ну, шутливо, ясное дело, – что до конца войны надо еще дожить. А она посмотрела этак серьезно, будто в душу смотрит – она умеет, сами прекрасно знаете, – и говорит, словно чеканит: «И думать об этом не смей, ты доживешь до конца войны, тебя даже не ранят». Ну я, честно признаюсь, обрадовался не на шутку. Уж если Линда сказала – дело верное…

Коли уж разговор зашел о Линде… Уже в машине я подумал, что с ней пора что-то придумать. Уже несколько дней она, как писали в старых романах, была без места. Когда я перестал – слава те, господи! – быть комендантом, автоматически и она перестала быть помощницей коменданта по работе с местным населением, как и было записано в ее красноармейской книжке. Оказалась в подвешенном состоянии, чего с военнослужащим любого пола быть не должно. Пока что мне про это в штабе дивизии ничего не говорили, но вскоре непременно спросят: а почему это у вас рядовой Белова болтается без дела? И ответить мне будет не-чего.

И совершенно некуда ее пристроить своей властью. Не в стрелковую ж роту. В штабе батальона нет ни единой вакансии, даже типа третьего помощника младшего писарчука. То же самое в моих тыловых службах (и там и там пустыми свободные стулья остаются очень недолго). Самое скверное в этой ситуации то, что она, как рядовой Красной армии, стала крохотной шестереночкой громадного механизма, где все шестеренки, от больших до малюсеньких, обязаны прилежно вертеться согласно уставам. Какой-нибудь зоркоглазый кадровик из штаба дивизии рано или поздно обязательно углядит – не по злому умыслу, а оттого, что службист ретивый и параграфы соблюдает не хуже немцев. Определит ее в дивизию, в медсестры или телефонистки – и мое мнение при этом учитываться не будет. Разве что снова лететь к Чугунцову, в ножки пасть, но неизвестно, будет ли от этого толк…

Только это и отравляло мне жизнь. А в остальном она текла мирно и размеренно.

И вдруг всё взорвалось…

Вася Тычко появился у меня в кабинете с видом несколько странным – некоторые беспокойство и тревога в лице присутствовали. Сердце у меня легонько екнуло в предчувствии чего-то нехорошего…

– Беда тут небольшая, товарищ майор, – сказал он каким-то странным голосом, прежде чем я успел задать вопрос, и продолжал, предварительно оглянувшись на плотно прикрытую добротную немецкую дверь. – Меня тут майор Чугунцов из Смерша допрашивал. К ним не вызывал – подстерег на улице и позвал к себе в машину. Он там один был… И с ходу спрашивает: а скажи-ка, орел боевой, что за поручение комбата ты выполнял в ту ночь, когда немецкую колонну обнаружил? Только имей в виду: и майор Гальперин, и майор Удовинцев (это комендант того, второго городишки) в один голос твердят, что тебя в ту ночь у них и в помине не было…

– А ты?

– А я молчу, как рыбка карась… – уныло сказал Вася. – Ни вы, ни я понятия ж не имели, что будет проверка… А он засмеялся и говорит: умница, что не пытаешься ничего с ходу придумать, а то в таких случаях люди моментально запутываются и влипают по самую макушку. Берет планшет, дает мне подмахнуть подписку о неразглашении, а потом весело так говорит: свободен. Ну, что сидишь? Свободен! Я вылез и пошел, как чумовой…

– И всё?

– Ага, – сказал Вася.

– Значит, никаких протоколов не вел?

– Никаких. Но подписка ихняя, настоящая, по всей форме составлена. Мне такие пару раз подписывать приходилось, только, слава богу, не после допросов, а в обеспечение полной секретности данной операции. Ну, вы не хуже меня такие знаете, а пожалуй, что и лучше даже…

Ни черта я не понимал, знал одно: это никак не походило на их обычные допросы: ни вызова, ни протокола, одни слова, которые к делу не подошьешь, уж Сереге ли не знать? Правда, подписка – а она у них жутковатая, – я их и в самом деле давал больше, чем Вася. Все на одну колодку: в случае разглашения – военный трибунал. И ведь все равно пришел и рассказал – доверяет мне, как я ему. А я вот…

– Извини, Вася, – сказал я тоном, каким майору и комбату вообще-то не полагается говорить со своим ординарцем, пусть и старшиной. – Получается, втравил я тебя в поганую историю…

– Да ерунда, товарищ майор, – сказал Вася с ноткой обычной бесшабашности. – Не такая уж она поганая. Это я у него в машине ушами хлопал, как ишак бухарский, а потом посидел на лавочке, покурил, пришел в себя и придумал замечательную штуку. Непробиваемую! Значит, чистая правдочка выглядит так… Чудесная ночь стояла, лунная, на небе ни облачка, звездульки поэтически блещут… Грех в такую ночь тупо ухом подушку давить. Ну, я и решил: вы все равно… спите (в его глазах мелькнула искорка-смешинка), и никому до меня дела нет. Поговорил с Кузьмичом: ты, что ли, говорю, молодым не был, неужто не поймешь? Он меня ядрено выматерил, но ключи дал, сказал только: если на машине будет хоть царапинка, он мне самолично голову отвинтит, не вмешивая начальство. Вывел я «Опеля», заехал за Галочкой из медсанбата, и прокатились мы с ветерком до самого перекрестка. Только я хотел машину на обочину поставить, гляжу – мама родная, немцы! Помчался к вам… А дальше идет чистейшая правда: подняли вы батальон по боевой тревоге, расхлестали фрицев как бог черепаху…

То, что он придумал, настолько походило на мою собственную придумку (которую так и не пришлось пустить в ход), что я даже чуточку опешил. Спросил только:

– А потом?

– Все продумано, – сверкнул он великолепными зубами. – Сначала, сгоряча, вы и не подумали спрашивать, как я там, на перекрестке очутился, – времени не было. А вот потом, когда все кончилось, спросили… Ну, я и покаялся, как на духу. Вы меня изругали страшно, обещали месяц губы и чуть ли не штрафную роту, а потом охолонули малость, подумали и сказали: а ведь это тот случай, Васька, когда победителей не судят… И велели говорить, если что, будто посылали меня со срочным поручением к Гальперину. Кто ж знал, что проверять возьмутся вдруг… Не сомневайтесь, товарищ майор, с Галочкой я уже поговорил. Она девочка надежная, да и что скрывать, дышит ко мне… очень неровно. Все подтвердит. И Кузьмич тоже, я с ним наскоро поговорил. Подтвердит. Вы, может, и не знали, но он тоже давно за Линдой замечал… всякое. Умный мужик, мы, псковские, все такие, с ходу отличим, где у коровы перед, а где зад, если заранее покажут. – Он замолчал, глянул вопросительно. Я понял. И сказал:

– Вася, не сомневайся. И я подтвердю… тьфу, черт, подтвержу. Все мы в этой истории одной веревочкой повязаны, главное, чтобы про Линду никто ничего не узнал…

После его ухода я не на шутку приободрился. Должно проскочить, обязано! Три свидетеля в один голос покажут одно и то же. Так что все складывается прекрасно. Ох, как я жестоко ошибался!

Примерно через полчаса ко мне вошел Серега Чугунцов – здоровенный, с ловкими движениями огромного кота, определенно веселый. Спросил с порога:

– За пустым столом сидишь, Федя? Значит, делать нечего? Это хорошо… Девушка твоя дома? Совсем отлично. Бери фуражку и быстренько сходи за девушкой. Я за вами. Комдив пред ясны-грозны очи срочно вас обоих вызывает, тебя и… рядового Белову.

– А в чем дело, Сережа? – спросил я, изо всех сил стараясь выглядеть совершенно спокойным и говорить обычным голосом.

– Понятия не имею, – пожав плечами, ответил он так искренне, что я ему нисколечко не поверил. – Я сейчас наподобие извозчика – приказано вас привезти, я и приехал. Ну, шевелись! Комдив ждать не любит, сам знаешь…

Надев фуражку, я спустился в комнату, которую хозяева сами предложили «герру майору и его юной очаровательной супруге». Линда сидела в распоясанной гимнастерке и нервно курила, глядя на дверь. Когда я вошел, прямо-таки вскинулась:

– Теодор!

Ну конечно, это же была Линда… Я подошел и, взяв за плечи, заглянул в глаза:

– Чувствуешь что-нибудь? Опасность? Угрозу?

– Нет ни угрозы, ни опасности, – сказала она твердо, с серьезным лицом. – А вот какие-то сложности поджидают…

– Не неприятности? Сложности?

– Именно что сложности, а яснее я не вижу…

Мне хватило и этого, – чтобы отлегло от сердца. Сложности – это, как ни крути, не опасности и не угрозы, и даже не неприятности. Мало ли их в жизни бывало?

– Ладно, – сказал я. – Надевай ремень, пилотку, и пошли.

Перед калиткой стояла машина Радаева, в точности такая, как моя. Пустая. Чугунцов распахнул перед нами заднюю дверцу и сел за руль. Красавец «Адмирал» плавно тронулся. В голове у меня был полный сумбур, пытался догадаться, что этот вызов сулит, – и не мог. Разве что помянутые Линдой сложности, но какие?

Не факт, что мы вообще едем к комдиву – вполне возможно, совсем в другое место. Пистолет оставался при мне, но какой от него толк? В своих стрелять? Абсурд…

Нет, в самом деле ратуша, главный вход, широкая каменная лестница, по которой вверх и вниз ходят наши военные, кто неторопливо, кто почти бежит, подъезжают и отъезжают машины. В коридорах и на лестницах та же привычная деловая суета. Я покосился на Линду. Она выглядела спокойной – и от сердца снова отлегло…

Большая роскошная приемная была пуста, если не считать адъютанта за столиком с тремя телефонами у двери. Дубовые потемневшие панели, старомодная мебель, картины на стенах – лес и два парусника, один попал в серьезный шторм, и его здорово кренит между двумя высоченными волнами с пенными гривами, второй безмятежно плывет на всех парусах по спокойному морю. Сразу видно, картины старые. По контрасту их подобрали, что ли, – Покой и Беда? Какая чепуха лезет в голову!

При нашем появлении адъютант оживился, снял крайнюю слева трубку:

– Товарищ генерал, майор Седых, майор Чугунцов, рядовой Белова. – Чуть послушав, повесил трубку, посмотрел на меня. – Проходите, товарищ майор. Остальным приказано ждать в приемной.

Я вошел, у порога бросил руку к козырьку:

– Товарищ генерал, майор Седых по вашему приказанию прибыл!

Как многие командиры – да и я сам – комдив не терпел в таких случаях слова «явился». Как гласит старая армейская поговорка, являются только привидения…

Кабинет был огромный, под стать зданию, мебель – тяжелая, строгая, старомодная (к ней так и просилось слово «величественная»). Спинка кресла возвышалась над головой комдива не менее чем на метр, хотя росту он был немаленького. И стол у него был – величественный, и второй тоже, поставленный к нему под прямым углом, с десятком кресел с каждой стороны (у этих, правда, спинки гораздо ниже). Дубовые панели, огромная вычурная (но отнюдь не безвкусная) люстра. Что ни говори, умели немцы времен Бисмарка придавать официальным помещениям имперское величие…

За длинным столом, в первом к столу комдива кресле, сидел человек, чье присутствие здесь меня никак не обрадовало, наоборот – начальник дивизионного Смерша полковник Радаев. Кроме него и комдива, никого больше за столом не было.

Я дисциплинированно стоял по стойке «смирно» и ждал. Не то чтобы сердце ушло в пятки, но явно находилось ниже места своей постоянной дислокации.

– Вольно, – сказал комдив. – Проходите, садитесь, – и показал на кресло напротив Радаева.

Вот уж напротив кого мне сейчас не хотелось сидеть! Но с начальством не поспоришь, я отодвинул тяжелое кресло и сел.

– Да, можете курить, – сказал комдив, поймав мой вопросительный взгляд (он сам был курящий, и Радаев тоже, и на совещаниях у комдива всегда курили – правда, умеренно, старались не доводить до ситуации, когда можно было вешать топор). – Товарищ майор, я пока что помолчу и послушаю, а товарищ полковник с вами немного поговорит. Есть возражения?

Как будто мои возражения здесь кого-то интересовали… И я ответил:

– Никак нет.

И, коли уж разрешено, закурил. Комдив и Радаев молчали. Их словно кто-то подобрал по контрасту. Комдив – узкое, породистое лицо (он и в самом деле происходил из старой дворянской фамилии, правда, всю свою землицу потерявшей еще вроде бы в середине восемнадцатого столетия и с тех пор прочно прописавшейся в категории «служилое дворянство», главным образом военное). Радаев – словно грубо вытесанное тупым топором из сырого полена лицо, к которому больше подходят определения «рожа» или «харя» (но внешность обманчива, на самом деле – светлая голова, цепкий ум, золотые мозги). И военные биографии – опять-таки сплошной контраст. О комдиве знают очень много: офицер военного времени Первой мировой, с весны восемнадцатого в Красной армии, Гражданская, бои на КВЖД в двадцать девятом, Испания. После Испании в самом конце тридцать седьмого сидел, но через полгода освобожден, восстановлен в звании и в армии. Халхин-Гол, финская, на Отечественной, как и я, с первого дня. О Радаеве известно лишь, чем он занимался в Отечественную – особые отделы, потом Смерш со дня его основания. Довоенная биография покрыта совершеннейшим мраком. Вроде бы из пограничников, но точно ничего не известно. Одно сомнению не подлежит: те, кто видел его в бане, уверяют, что у него шесть ранений, три пулевых, два осколочных и одно явно сабельное (два из них должны были быть тяжелыми).

Я напряженно ждал, но Радаев дал мне докурить сигарету, и лишь когда я погасил окурок в массивной ониксовой пепельнице, спросил:

– Ну что, поговорим, товарищ майор?

– Как прикажете, товарищ полковник, – ответил я.

– Да уж, прикажу… Итак. Знаете, с чего мне искренне хочется начать? Грустно покачать головой и сказать: «Ай-яй-яй, Федор Иванович… (Он и в самом деле покачал головой.) Ай-яй-яй, Федор Иванович… Ну что же вы так? На войне с первого дня, в партию вступили в тяжелейшее время, зимой сорок первого под Москвой, когда немца не только не погнали, но даже еще не остановили… Восемь орденов, из них три получены в первые полтора года войны, когда награды давали гораздо более скупо, чем в последующие годы… К девятому представлены… Четыре медали, две благодарности от Верховного, именной пистолет в сорок третьем. Блестящий, безукоризненный послужной список, на отличном счету в дивизии. И вдруг сломались из-за какой-то немецкой девчонки… Все оказалось бы гораздо проще, ограничься дело тем, что вы с ней поддерживаете… ну, не буду употреблять протокольные казенные словечки, скажу уж – интимные отношения. И тем, что вы ее увезли с собой. Увы, все гораздо хуже. Что вы сделали? Вы… какое бы снова помягче слово подобрать? Ага! Вы определили на службу в Красную армию урожденную гражданку Германии, выдав ее за репатриировавшуюся сюда перед войной эстонку русского происхождения. Ну, предположим, у нее и в самом деле славянские корни, но ее предки онемечились так давно, что это обстоятельство смягчающим быть никак не может. А это уже не интимные отношения, тут потяжелее… Товарищ майор, вы сами признаетесь или вас непременно нужно бомбардировать железными аргумен– тами?

Я старался не опускать глаз, чтобы не выглядеть классическим виновным. И не раздумывал долго. Ответил:

– Интимные отношения признаю. Что до остального – хотелось бы выслушать эти железные аргу-менты.

– Извольте, – спокойно сказал Радаев. – Вы отличный строевик, но кое в чем другом – совершеннейший дилетант. И как всякий дилетант, сделали две серьезные ошибки. Всего две, но серьезные, их вполне хватило. По некоторым причинам, о которых я расскажу, но позже, фрейлейн Линда Белофф с определенного момента была объектом нашего пристального внимания. И когда вы пришли к майору Чугунцову с просьбой ее устроить, моментально последовала проверка… Вы хотите что-то сказать?

– Да, – сказал я. – В Красную армию ее предложил определить как раз майор Чугунцов. Я всего-навсего хотел оформить ее вольнонаемной.

В другой ситуации я о таком промолчал бы, но после того как Серега так поступил со мной (действуя по инструкции Радаева, несомненно), я не собирался играть в благородство…

– Я знаю, – спокойно сказал Радаев. – А какая разница? Если и насчет вольнонаемной вы преподнесли ту же сказочку – репатриированная эстонка русского происхождения? Ситуацию это нисколечко не меняет. Так вот, проверка… Архивы Кольберга, мы оба знаем, погибли. Но остались другие, целехонькие. Когда вы поступили в военное училище, на вас завели личное дело?

– Конечно.

– Конечно, – повторил Радаев. – Бюрократия… Личные дела заводятся на всех, кто учится или работает – от засекреченных конструкторов до простых вагоновожатых. Вы просто не подумали, что в Германии обстоит точно так же, и это была ваша первая ошибка…

«Шпайтен!» – мелькнуло у меня в голове. Ну конечно, другого объяснения нет и быть не может…

– Мне показалось или вас в самом деле посетило некое озарение? – вежливо осведомился Радаев. – Поделитесь? Ладно, молчите, скажу за вас. Конечно, Шпайтен. Он не за тридевять земель, человек, которого мы туда послали за ее личным делом, управился за день. По немецким автобанам гонять одно удовольствие… Так что ее личное дело у меня здесь. – Он положил руку на лежавшую перед ним не особенно толстую канцелярскую папку. – И в нем черным по белому написано: Линда Белофф – урожденная немка. Она и в самом деле родилась в Таллине, но в семье не русского эмигранта, а немецкого унтер-офицера, состоявшего на службе при военной миссии. Родители увезли ее в Германию, когда ей было полтора года, и с тех пор она в Эстонии никогда больше не была. Вы поверите на слово или вам дать личное дело почитать?

– Не надо, – глухо сказал я.

– Прекрасно, экономим время друг другу… Ваша вторая ошибка – ее мнимый таллинский адрес, который вы внесли в учетную карточку якобы с ее слов. Вы ведь были в командировке в Таллине в сороковом, это отражено в вашем личном деле. Явно тогда и запомнили названия парочки таллинских улиц. Улица Кустамяэ и в самом деле есть. Но в доме под выдуманным из головы вами номером нет и никогда не было жилых квартир. Вот тут у меня справка. – Он вновь положил руку на папку. – Здание построено в тысяча восемьсот девяносто третьем году как склад торгового дома «Бергер и сыновья». После получения Эстонией независимости они там устроили своим немцам форменное раскулачивание. Фирма вместе со складом перешла к новому хозяину и стала по его фамилии именоваться «Юлоссаар». Склад использовался в том же качестве до двадцать четвертого года, когда после банкротства фирмы был продан с торгов. Новый владелец устроил там кинотеатр под названием «Глория». Просуществовал он до сорок второго года – ну, разве что с установлением в Эстонии советской власти его национализировали, а в сорок первом владелец, успевший в свое время сбежать за границу, объявился с приходом немцев и, сохранив все документы, получил свою собственность назад. Ненадолго, как оказалось, – в сорок втором немцы здание реквизировали и устроили там военный госпиталь. А после освобождения Таллина то же сделали наши. Там госпиталь и сейчас. Хотите прочитать справку?

– Не надо, – сказал я.

– Собственно, справка – завершающий штрих, не более того. Для установления истины достаточно было личного дела из Шпайтена. Можете мне хоть что-то возразить? Молчите? Значит, прекрасно понимаете, что натворили. И что вас ожидает. Не стану ни стращать вас, ни запугивать – терпеть не могу ни того, ни другого. Будем придерживаться реалий. А они таковы: ни военный трибунал, ни штрафбат вам, конечно, не грозят, но следует ждать крайне серьезных неприятностей и по служебной, и по партийной линии…

Я молчал – нечего было сказать. Он меня загнал в угол, шах и мат. Снятие с понижением в должности (а то и в звании), могут отобрать партбилет… а что будет с Линдой? Она говорила только о сложностях, а не о неприятностях, а ведь прежде она никогда не ошибалась. Но где же эти сложности? Пока что именно неприятности, и крупные…

– Может быть, у вас есть вопросы? – спросил Радаев.

– А вы ответите?

– Смотря на какие…

– Почему вы, уже зная, кто она на самом деле, сразу ничего не предприняли?

– Ну, это просто, – сказал Радаев. – Меня вполне устраивает ее нынешнее положение. Видите ли, положение гражданской немки и положение военнослужащей Красной армии, как говорят в Одессе, – две большие разницы. Как военнослужащая, принесшая присягу по всем правилам, она многому подлежит. В том числе и суду военного трибунала.

– За что? – вырвалось у меня.

– Эк как вскинулись, эк как глазами сверкнули, – бесстрастно сказал Радаев. – Никто не собирается отдавать ее под трибунал. В самом деле, за что? Никак не шпионка, и в Красную армию не сама внедрилась… Я не говорю, что ее отдадут под трибунал. Я говорю, что в нынешнем своем положении она ему подлежит в случае чего. Как вы. Как я. Понимаете существенную разницу?

– Да, – угрюмо сказал я.

– Понимаете, что вы и ваша девушка в самом что ни на есть безвыходном положении?

– Да.

– А хотите из него все же выйти без всяких для вас обоих последствий?

– Кто бы на моем месте не хотел…

– Отлично, – сказал полковник. – Переходим ко второй части разговора. О том, что только что состоялся, можете забыть начисто – весьма даже не исключено, что навсегда. Потому что речь пойдет о деле, по сравнению с которым ваши штучки с учетной карточкой – невинная детская шалость вроде тайком съеденного варенья. Причем за варенье частенько шлепают, а вы можете и шлепка не получить. Речь пойдет о кое-каких особых способностях, которыми ваша девушка, в отличие от большинства обычных людей, несомненно обладает. Признаете наличие таковых? Молчите? Значит, не признаете… Почему? – спросил он с каким-то новым, непонятным выражением глаз. – Можете не верить, но это не вопрос контрразведчика, а простое человеческое любопытство. Почему? За такие способности давным-давно не только не жгут на кострах, но и на медный грош не штрафуют. Так почему?

Я не мог ответить ему почему. Потому что временами всплывали смутные слухи: среди наших строго засекреченных институтов и лабораторий есть такие, что как раз изучают «особые способности» разного рода. А если правда? У меня могут забрать Линду, и я ее наверняка больше никогда не увижу. Степень секретности может оказаться такова, что о таких заведениях ничегошеньки не знает и Радаев – по большому счету всего-то навсего полковник, начальник одного из множества дивизионных управлений Смерша. Но он может, в отличие от случая в Полесье, накатать наверх докладную, и где гарантии, что она не попадет к человеку посвященному?

– Тяжелый вы человек, майор, – вздохнул Радаев. – Из тех, кого приходится долго и аргументированно загонять в угол. Ну что же, придется, времени много… Итак. Для человека вашего опыта не секрет, что во всех подразделениях есть наши информаторы – я предпочитаю именно это слово. Мы все здесь не барышни из института благородных девиц, так что не будем жеманиться. У всякого командира, желающего как можно полнее знать о том, что происходит в его части, такие информаторы тоже есть – развито, так сказать, частным образом. У вас ведь тоже есть?

– Есть, – сказал я, никаких внутренних секретов этим не выдавая.

– Вот видите… Итак. Во время вашей вынужденной стоянки у моста совсем рядом с вашей машиной – и девушкой – находился один из наших информаторов. Там было столько народу, что вы его ни за что не вычислите. Человек умный и наблюдательный – дураков и растяп мы не держим. Он видел, как трое ваших разведчиков вязались к девушке, как внезапно их словно ударом тока отбросило и они поспешили уйти. И, конечно, видел, как вы взяли ее в машину. Кто-то другой мог такой рапорт отправить в корзину, но я-то помню Полесье, по гроб жизни не забуду. Вот и решил начать разработку, почти никого не посвящая в суть…

«Почти» – это конечно, Чугунцов. Который тоже по гроб жизни не забудет Полесье…

– Вечером следующего же дня допросили всех трех разведчиков. (В голове у меня промелькнуло: значит, с Жиганом я успел раньше, иначе он, несомненно, связанный подпиской, мог ни словечка не сказать как бы я ни давил.) Показания совпадали. Вряд ли они сговорились. А выдумать такую историю – зачем, если никому ее не рассказывали? Я, насколько удалось в этих условиях, установил за девушкой – и, простите великодушно, за вами – негласное наблюдение. Несколько дней ничего интересного не происходило, а потом… Внезапно вы отложили на неопределенное время выход обеих разведгрупп. Право на это у вас было, но не было никаких оснований. Я послал людей к Мазурову и Сабитову, и они независимо друг от друга рассказали одно и то же – о странном поведении вашей девушки. Когда они уходили, она чуть в обморок не упала при их виде, бледная была, как смерть. А это весьма странно: до того она им спокойно кофе приносила, парой слов непринужденно перекинулась. Не прошло и четверти часа, как вы отменили выход групп. Объяснение в этих условиях напрашивается одно-единственное: она каким-то образом узнала о грозящей им в лесу опасности напороться на окруженцев – как это произошло с нашей группой. Как она узнала? Ну, потом вы преподнесли довольно убедительное объяснение: мол, живущий у околицы немец вам просигнализировал, что видел десяток немецких солдат на опушке. И никто не обратил внимания, что концы с концами не сходятся. Время не совпадает. За эти четверть часа вы никак не успели бы встретиться с тем немцем. Да и из дома вы после ухода разведчиков не выходили. Да и немца никакого не было, мы проверили. На окраине есть только семь домов, откуда можно видеть опушку. Три стоят пустые – жители ушли с беженцами. В остальных четырех мужчиной, и то с превеликой натяжкой, можно назвать восьмилетнего внука одной из женщин. Остальные – два дряхлых старика, две маленькие девочки, восемь женщин разного возраста. И, наконец… Обер-лейтенант тирольцев клянется и божится, что ни разу не посылал ни единого человека на разведку в сторону городка. К заслону – да, посылал. Так откуда вы узнали об окруженцах? От вашей девушки, правда? Потому что сработало какое-то ее умение…

Я молчал.

– Пойдем дальше, – продолжал Радаев. – История с прорывавшейся к своим немецкой бронеколонной. Снова та же странность: вам просто неоткуда было узнать о ней, но вы все же узнали, причем за время, достаточное для того, чтобы поднять батальон по боевой тревоге и занять позиции. Наблюдение за вашим домом велось круглосуточно. Ни ваш ординарец, ни кто-либо другой из вас дома не покидал. В тех двух городках колонну попросту не заметили. Оба коменданта заверяют, что в ту ночь вашего ординарца у них не было. Сам ординарец не смог ответить на вопрос, что за поручение выполнял. Вы с ним не позаботились придумать что-то мало-мальски убедительное, решили, что проверять никто не станет. Никто и не стал бы – но не в этой ситуации. Скажете что-нибудь?

Я молчал. Коли уж они следили за домом круглые сутки, ни за что не прокатила бы придумка, будто я в ту ночь катал Линду на машине или Вася – свою Галочку…

– И последнее, – сказал Радаев. – История с ратушей. Вы и здесь запоролись на деталях. Не было никакого бдительного антифашиста, верно? Дело даже не в том, что мы, как и в прошлый раз, проверили все дома, из окон которых видно заднее крыльцо ратуши, – и, как в прошлый раз, не нашли там ни одного мужчины… Понимаете ли, операцию немцы готовили тщательно и долго – вы ведь уже должны знать, что их планы не ограничивались уничтожением ратуши, замысел был масштабнее и серьезнее. Понимаете ли, они и в самом деле выставили из ратуши всех до одного работников и стали монтировать «секретную часть» за пару дней до нашего вступления в город. А вот все до этого необходимое завезли за две недели. Так-то. Сложили в подвалы, двери опечатали, круглосуточно держали там часовых. Мы уже отловили несколько чиновничков, они все и рассказали. Что не оставляет камня на камне от версии о мифическом «антифашисте». Кстати, зачем вас вообще понесло в ратушу?

На сей раз я решил не молчать и выложил ему чистую правду – о том, как Линда, большая почитательница Бисмарка, хотела увидеть зал, где он произносил историческую речь.

– Неплохо, – кивнул Радаев. – Убедительно. Возможно, это даже и правда… хоть и не вся. Не исключено, так и было, с улицы ваша девушка ничего не почувствовала – саперы говорят, она выглядела спокойной и веселой, никакой бледности и тем более обмороков. А вот когда вошла в ратушу… Выходная дверь оставалась открытой настежь, когда вы входили, и саперы смотрели вам вслед. – Он скупо усмехнулся. – Думаю, вслед исключительно девушке. И прекрасно помнят, что вы свернули не налево, где расположен этот самый исторический зал, а направо, где «секретная часть». Через несколько минут ваш ординарец побежал за Сомовым, тот скоро позвал с улицы саперов, закипела работа, обнаружили взрывчатку… И снова… О камуфлете ваша девушка могла узнать только благодаря своим способностям. Другого объяснения нет. – Он слегка развел руками. – Ну вот, у меня все. Может быть, вы наконец отверзнете уста? Устал я от монологов, хочется вас послушать…

– Делайте со мной, что хотите, я ко всему готов, – сказал я. – Но зачем трогать девушку? Она совершенно ни в чем не виновата, не сделала ничего плохого, совсем даже наоборот…

– Вот даже как? – усмехнулся Радаев, как мне показалось, удовлетворенно. – Судя по вашему лицу и голосу, здесь не просто отношения, а чувства? Это хорошо, это просто замечательно. Вы уж простите старого циника, но ремесло у меня такое… суровое. С людьми, у которых чувства, гораздо легче работать, они гораздо податливее и более склонны к сотрудничеству – они ведь в первую очередь не за себя беспокоятся, а за предмет своих чувств. Можно спросить, какой стадии достигли ваши чувства? Вот это уже не человеческое любопытство, а деловой вопрос контрразведчика, на который вам лучше ответить. Вы же не хотите, чтобы я по всей форме, под протокол, допрашивал вашу девушку?

А ведь он вполне мог… И я сказал:

– Я хочу на ней жениться. Уже сделал предложение.

– А она? – деловито спросил Радаев.

– А она не говорит ни «да», ни «нет». Думает.

– Молодо-зелено… – Улыбка полковника была почти человеческой. – Поверьте человеку вдвое старше вас: в большинстве случаев девушка говорит «нет» сразу. А вот когда не говорит ни «да», ни «нет», в большинстве случаев следует «да». Ну, что… Женитьба, законный брак – дело хорошее. Но в вашем случае есть свои нюансы. Вы ведь прекрасно понимаете, что не можете жениться на немецкой гражданке Линде Белофф. Но можете жениться на военнослужащей Красной армии, советской эстонке русского происхождения Линде Беловой. Так?

– Да, – сказал я.

– Так вот. У вас есть один-единственный шанс выйти отсюда избавленным от всяких претензий к… – он произнес подчеркнуто весомо, – военнослужащей Красной армии Линде Беловой, которая останется таковой и далее. Шанс этот – рассказать все начиная со встречи у моста. У вас просто нет выбора.

Я понимал, что он и в самом деле не стращает – он загнал меня в угол… меня и Линду. И стал рассказывать – подробно, но без не нужного многословия, самое существенное. У меня был большой опыт – так я докладывал начальству после той или иной операции…

– Вот и все… – сказал я, закурив.

– Ну что же, – сказал Радаев. – Приятно знать, что в этой старой лысой башке еще остались мозги. Все же я неплохо реконструировал события, а? А теперь – чисто деловой разговор. Есть два важных обстоятельства: ее способности и то, что они трижды принесли нам немалую пользу. Я вам предлагаю сделку, майор. Мы в нашей практике не так уж редко идем на сделки с разоблаченными вражескими агентами, а сейчас все облегчается тем, что передо мной – свои. Что я могу предложить? Гарантирую, что после окончания войны каких бы то ни было мер против Беловой принято не будет. Тихонько демобилизуем, и все. Более того. Гарантирую советский паспорт, по всем правилам выданный в Эстонской ССР, – вы ведь, мне точно известно, знаете об указе на этот счет, который вскоре будет опубликован. – Он раскрыл свою папку и вынул другую, тощенькую, в бумажной обложке с крупной печатной надписью готическим шрифтом. – Личное дело из Шпайтена. Официального следствия не велось, оно не проходило через нашу систему делопроизводства, нигде не зарегистрировано и как бы не существует. Я вам его отдам, а вы его швырнете в печку. У нее остались немецкие документы? (Я кивнул.) Их тоже в печку. Линда Белофф перестанет существовать, останется только Линда Белова. Справку из Таллина я уничтожу сам. Она тоже нигде не зарегистрирована, и проверять никто не будет.

– Позвольте уж и мне, – неожиданно заговорил комдив. – Я, со своей стороны, намерен в самом скором времени наградить рядового Белову орденом Славы третьей степени. Право же, заслужила. Столько жизней спасла… в том числе и нас с вами, полковник. И не только в спасенных жизнях дело, там все сложнее и значительнее, вы сами понимаете, товарищи офицеры… Полковник, вы хотите возразить?

– Нет, что вы, товарищ генерал. Пожалуй, и заслужила… Я только подумал: какую формулировку вписать в наградной лист? В статуте ордена их много, но все четкие…

Комдив усмехнулся:

– В том числе и такая: «Находясь в разведке, добыл ценные сведения о противнике». По-моему, для данного случая подходит.

– Пожалуй… – протянул Радаев. – Ну, вот видите, майор, еще и орден, самый почетный солдатский…

– А что взамен? – спросил я напрямик. – Коли уж у нас, вы сами сказали, сделка…

– Ничего особенно сложного или трудного, – почти моментально ответил Радаев. – Видите ли… Я согласен, она спасла немало жизней, причем этим все не исчерпывается. Но по большому счету это была чистейшей воды художественная самодеятельность. В двух случаях из трех – дело случая. С вашими разведчиками она могла и не встретиться в коридоре, в ратушу вы с ней могли и не заехать. Согласны с такими формулиров– ками?

– Пожалуй, – сказал я искренне.

– Рад, что вы понимаете… Предложение у меня простое. Она по-прежнему будет находиться при вас. Лучше всего определить ее в ваш разведвзвод. У вас ведь некомплект?

– Еще какой, – сказал я.

– Ну вот. В красноармейской книжке напишут «переводчица». Это не вполне по правилам, но именно что «не вполне», никаким писаным параграфам не противоречит. Ну а заниматься она будет исключительно тем, что с помощью своих способностей станет выполнять мои задания. – Он скупо улыбнулся. – Честно говоря, я и сам пока не знаю какие, но не сомневаюсь, что задания для нее найдутся. Конец войны, можно сказать, на пороге, но кончится она не сегодня и не завтра. Жуков и Конев вот-вот окружат берлинскую группировку и блокируют Берлин. Но это опять-таки не конец – будет нелегкий штурм. Ну а конкретно наши заботы… На том кусочке Германии, что еще у немцев остался, находятся их войска, и не похоже, что собираются капитулировать, так что с ними придется еще повозиться. Вот и сейчас немцы заняли оборону километрах в трех от города. А способности вашей девушки идеально подходят для разведки. Окруженцев она «увидела» за пять километров. Немецкую колонну – за десять с лишним. Так что… И для нее опасности никакой, и нет нужды рисковать людьми, посылая разведгруппы. Полагаю, у нее получится.

– Только должен предупредить, товарищ полковник, – сказал я. – Это все-таки не механизм. Я сам разбираюсь плохо, мы об этом почти не говорили, но главное я уяснил: дело очень тонкое. Успех или неудача зависят от расположения звезд и Луны, от времени суток, еще от каких-то факторов, о которых я и понятия не имею, даже от погоды и настроения…

Радаев усмехнулся:

– Ну, поддерживать у нее хорошее настроение – это всецело ваша обязанность, майор. Что до остального… Могу вас заверить: я в этом совершенно не разбираюсь, но понимаю, что дело это тонкое. И вовсе не намерен использовать ее как нерассуждающий механизм. Перед заданием я с ней обстоятельно поговорю, выясню, справится ли она с каким-то конкретным делом… – Он улыбнулся, честное слово, чуть сконфуженно. – Знал бы кто… Начальник дивизионного Смерша ставит на службу колдунью…

– Признаться, не нравится мне это слово, – сказал я. – И уж тем более «ведьма».

– А как бы вы ее назвали? – с явным интересом спросил комдив.

– Даже не знаю, – чуть растерянно ответил я. – Может, «волшебница»? Это как-то благороднее, что ли, «колдуньи» звучит.

Комдив улыбнулся:

– Ну, если верить сказкам и легендам, волшебницы тоже бывают разные – и добрые, и злые. Но «волшебница» и в самом деле звучит как-то благороднее «колдуньи». Полковник, а ведь вам есть чем гордиться. Ручаться готов, вы – единственный в мире начальник контрразведки, у которого на службе состоит волшебница.

Я давно его знал и легко определил, что он в прекрасном расположении духа. Правда, мое настроение было повыше на добрых десять баллов – кончились наши с Линдой тревоги, появилась полная определенность. Полковник Радаев был не сахар, но он никогда не врал и всегда выполнял свои обещания. Так что я не сомневался: все, что он гарантировал Линде, слу– чится.

У Радаева было такое лицо, что он явно считал этакую честь сомнительной. Сказал ворчливо:

– Лишь бы справилась…

Комдив словно спохватился вдруг:

– Мы ведь не спросили ее согласия…

– Не сомневаюсь, что она согласится.

Прозвучало это таким тоном, что за ним явственно слышалось: «Куда она денется?» И ведь прав: никуда не денется, попала собака в колесо – пищи, да бежи…

– Ну, все-таки случай особый, – сказал комдив. – Единственная на всю Красную армию волшебница, нужно деликатнее, хоть она и в звании рядового… – снял трубку и распорядился: – Пригласите рядового Белову.

Почти сразу же дверь открылась, и я видел со своего места, что ее распахнул перед Линдой адъютант. Чуточку чванливый капитан Брагин дверь перед офицерами открывал, лишь начиная с полковника, а уж перед рядовыми… Правда, тут имелись свои нюансы: монахом он не был, наоборот, и перед красивыми женщинами дверь всегда распахивал с большой предупредительностью.

Я успел подумать, что генералу было вовсе не обязательно самолично интересоваться согласием Линды, настолько уж далеко его либерализм не простирался, он ни чуточки не был либералом – жесткий профессионал войны с более чем тридцатилетним стажем. Появились сильные подозрения, что ему просто-напросто было любопытно своими глазами увидеть Линду – обычное человеческое любопытство свойственно и генералам…

Линда не подкачала: прошла несколько шагов не то чтобы строевым шагом, но и никак не вольной штатской походочкой, остановилась в неплохом подобии стойки «смирно», лихо бросила ладонь к пилотке и звонко отчеканила:

– Товарищ генерал, рядовой Белова по вашему приказанию явилась!

Я чуть не зажмурился, но вовремя удержался. То ли Вася недоучил, то ли сама забыла. Но гром не грянул: комдив сказал ровным голосом:

– Вольно. Проходите, садитесь рядом с майором. – И когда я отодвинул для нее тяжеленное кресло и она села, добавил тем же тоном: – Только запомните на будущее: в армии прибывают. Являются только привидения, к которым вы безусловно не относитесь.

– Так точно, товарищ генерал, – не потерялась Линда. – Непременно запомню.

– Ну вот и отлично, – сказал комдив. (Я видел, что не ошибся в предположениях: в глубине его глаз таилось любопытство.) – Давайте без длинных предисловий, рядовой Белова. Так уж сложилось, что мы с полковником очень много знаем о ваших… особых способностях. И знаем, что именно они послужили причиной историй с тирольскими стрелками в лесу, колонной на ночном автобане и миной в ратуше. В подробности я вдаваться не буду, их вам потом расскажет майор Седых… в рамках дозволенного, – добавил он, стегнув меня генеральским взглядом. – Сразу скажу: никто не намерен вас порицать, наоборот, вы заслуживаете только поощрения, которое вскорости и последует в виде ордена…

Самую чуточку повернув к ней голову, стараясь говорить лишь левой половиной рта, я шепотом подска– зал:

– Рада стараться…

Она, конечно, услышала. И сказала громко:

– Рада стараться, товарищ генерал!

– В связи с этим к вам будет один-единственный вопрос, рядовой Белова, – продолжал комдив. – Все ваши достижения, согласитесь, дело случая. Вашей, я бы выразился, самодеятельности. Между тем вы можете принести немалую пользу. Вы согласны, оставаясь в распоряжении и под началом майора Седых, использовать ваши способности уже строго по нашим заданиям? В чем и будет заключаться ваша служба.

Линда, практически не раздумывая, ответила:

– Так точно, товарищ генерал, согласна.

И у меня окончательно отлегло от сердца. Комдив добавил:

– Я понимаю, что дело сложное, и могу заверить: эти сложности мы учтем и не будем вас механически принуждать. Что получится, то получится… Майор Седых, рядовой Белова, вы свободны.

Прежде чем я успел встать, Радаев сказал мне:

– Скажите там, в приемной, майору Чугунцову: «Радуга».

– Есть, – ответил я, уже примерно догадываясь, что это означает.

Черт! Линда повернулась через правое плечо. Хорошо, что я не видел лица комдива. Пожалуй, следует ей пройти еще один курс наук у Васи Тычко, уже часика на два…

В приемной быстро встал, чуть ли не вскочил Чугунцов, с лицом, выражавшим явное нетерпение – и любопытство. Но, покосившись на Брагина, ничего не сказал и ничего не спросил. Первым пошел к выходу, кивком головы велев следовать за ним. Подходящее местечко вскоре отыскалось: ниша размером с небольшую комнату, где у окна произрастал фикус выше человеческого роста в деревянной кадке. Судя по всему, прежним обитателям ратуши она служила курительной – у двух глухих стен стояли шесть старомодных кресел, и к правому подлокотнику каждого была аккуратно присобачена фасонная латунная пепельница. Все полны окурков, а земля в кадке девственно-чистая. Ну конечно, штаб дивизии. Расположись тут что-нибудь рангом гораздо ниже, давно бы и фикус окурками удобрили, и пепельницы отодрали на сувениры – говоря самокритично, знаю я наших братьев-славян, сам бы такую пепельницу на память прихватил – и красивая и вместительная…

Чугунцов первым плюхнулся в жесткое кресло, вытащил сигареты и нетерпеливо спросил:

– Ну что?

Я сказал:

– Радаев тебе велел передать одно-единственное слово: «Радуга». – И когда он шумно, с видимым облегчением вздохнул, добавил не без сарказма: – Я так понимаю, это код? Означающий, что все обошлось благополучно и нас не нужно брать в наручники?

– Ну, ты сказанул, – ухмыльнулся Чугунцов совершенно непринужденно. – При любом обороте дела никто не собирался брать вас в наручники. Что, не веришь?

– Отчего же, верю, – сказал я. – Вы ж должны были прекрасно понимать, что ни я, ни она и так никуда отсюда не денемся: не дезертировать же, не в леса же уходить…

– Ох, Федя… Не будешь же ты отрицать, что кое в чем да виноват? Не будешь… Линда, что вы на меня как-то странно смотрите?

Линда чуть поколебалась, но потом решительно ответила:

– Я понимаю, что рядовой офицеру такого говорить не должен, и все же… Вы мне неприятны – из-за той роли, которую в этой истории сыграли, – и добавила с вызовом: – Можете отправить меня на гауптвахту за неподчинение к офицеру. Я дочь офицера и многое понимаю.

– Ну что вы так уж… – поморщился он. – У кого рука поднимется отправить вас на гауптвахту? Мы ж все не грубые солдафоны, а тонкие ценители прекрасного… – и продолжил чуть шутовски: – Что ж, трагедия нешуточная: очаровательной девушке я неприятен. Но поскольку девушка все равно чужая, я постараюсь это пережить… – и добавил гораздо серьезнее: – Федя, а ты, часом, на мня зуб не держишь?

Вот так оно в жизни оборачивается. Полтора года воевали вместе, смело можно сказать, приятельствовали… Никаких сомнений: именно ему Радаев с самого начала поручил это дело, в том числе круглосуточную слежку за нами. Понять полковника легко: слишком многие из его подчиненных были сугубыми материалистами и не проявили бы должного рвения и должной серьезности, а вот Чугунцов после той истории в Полесье таковым быть перестал…

И все же я не испытывал к нему не то что злобы, но даже и неприязни: ну что поделать, если служба у человека такая? На его месте мог оказаться и я, а он – на моем…

– Ни малейшего зуба, – сказал я.

– Вот видите, Линда? – спросил Чугунцов. – Берите пример с Теодора. Уж он-то прекрасно понимает, что я не подлец и не зверь, просто служба у меня такая, и на моем месте он наверняка поступил бы так же. И не забудьте, что он и в самом деле немного нагрешил. Из самых благородных побуждений, я понимаю, но тем не менее… А он не мальчик, не варенье тайком съел, мы с ним не дети. Как писала одна талантливая поэтесса: малютки-мальчики сегодня – офицерá, – и добавил с ненаигранным любопытством: – Значит, я вам теперь неприятен. А ведь раньше, ручаться можно, вы ни о чем не догадывались. Значит, уже в приемной меня… не знаю, как и сказать… умением вашим просветили, как рентгеном, да?

Линда чуть задрала подбородок:

– Мне кажется, товарищ майор, ваш вопрос не имеет отношения к службе, так что я, полагаю, не обязана отвечать.

– Характер… – сказал Чугунцов скорее одобрительно, чем осуждающе. – Чувствуется офицерская дочка, – и широко улыбнулся. – Завидую Фединому хладнокровию. Откровенность за откровенность. Лично мне было бы чуточку жутковато жить с такой девуш– кой.

– А ему вот – нет, – отрезала Линда.

– Я и говорю – завидую… – Он встал. – Ну, пойдемте? Отвезу вас.

– С вашего позволения, мы пойдем пешком, – решительно сказала Линда. – Времени у нас много, идти недалеко, и погода прекрасная…

– Воля ваша, честь имею! – он четко козырнул и вышел в коридор.

– Служба у человека такая, Линда, – примирительно сказал я. – Ты же офицерская дочка, должна понимать. Увы, мы с тобой сами дали повод…

– Да все я понимаю. Но неприятный осадок на душе… Пойдем?

На улицах уже появились первые «подснежники» – самые храбрые цивильные немцы, как правило, либо весьма преклонного, либо совсем юного возраста. Первые полагали, что терять им нечего, а вторые не умели еще толком бояться, зато военная техника их очень привлекала. Но подавляющее большинство прохожих составляли наши военные – и, что скрывать, чертовски приятно было идти рядом с такой девушкой, порой ловя откровенно завистливые взгляды: было мне тогда, не забывайте, от роду всего-то двадцать шесть годочков… В левой руке я нес сложенное пополам личное дело Линды (Радаев отдал-таки, когда мы уходили), которое я твердо намеревался, едва вернемся домой, к чертовой матери спалить в печке вместе со всеми ее немецкими документами. И тогда, Радаев прав, перестанет существовать Линда Белофф, останется только Линда Белова…

Вот именно, Радаев… Чересчур уж щедрые авансы он Линде выдал. Нет, я не сомневался, что все обещания он сдержит, но очень уж щедрые авансы, а он к таким никогда не был склонен. Поневоле думается, что тут есть какая-то потаенная подоплека. Может быть, я и ошибаюсь, но, вполне возможно, у него уже намечено для Линды какое-то конкретное задание, и чертовски важное – очень серьезное, раз он так щедр. Вполне может оказаться, что я угадал. Остается лишь верить, что никакой опасности для нее и в самом деле нет…

…Комдив всегда выполнял свои обещания, шла ли речь о поощрении, или о взыскании. И никогда их выполнение не затягивал. Так что уже через сутки Линда вновь надолго задержалась у зеркала, но на сей раз не вертелась, как это было с формой, а стояла, любуясь новешеньким орденом Славы третьей степени на груди – слева, как полагается.

– У меня прежняя мысль, – сказал я, понаблюдав за ней довольно долго. – Что сказал бы по этому поводу твой отец?

– А он ничего не сказал бы, – безмятежно ответила Линда, прямо-таки лучезарно улыбаясь. – Он бы просто остолбенел и потерял дар речи – дочка не просто в мундире русской гвардии, но и с военным орденом на груди, как вы все говорите, самым почетным солдатским… – Она чуточку посерьезнела. – Кто бы подумал, что мои умения можно поставить на службу войне…

– Мир у нас такой, чтоб его, – подумав, сказал я. – Сдается мне, нет в нем такого, что бы человек не исхитрился поставить на службу войне. Ну, что делать, другого у нас нет и никогда не будет…

Она подошла вплотную, глянула мне в лицо вдруг ставшими печальными глазами:

– Теодор, это, конечно, глупо и нелепо… Но мне пару раз казалось: а вдруг ничего этого нет? Вдруг все это мне снится? А на самом деле я сейчас умираю от голода где-то на обочине? Очень уж все хорошо и спокойно…

– Глупости, – сказал я и поцеловал ее.

И, разумеется, не рассказал, что и меня пару раз за последний год посещала эта же нелепая, диковатая, абсурдная мысль: а вдруг ничего этого нет? Вдруг я сейчас подыхаю в грязном окопе где-нибудь в степях у Дона, и секунды предсмертного бреда растянулись в недели и месяцы? И все это мне мерещится: что в армии ввели погоны, что мы вот-вот добьем Германию? Прекрасно понимал, что это абсурд, но все равно бывало жутковато…

Орден не просто доставил большое удовольствие самой Линде (радовалась, как дите малое, офицерская дочка), но и пошел ей на пользу в других смыслах. В первую очередь резко переломил отношение к ней ребят из разведвзвода. Узнав, что ее к ним зачислили, орлы-соколы были крайне недовольны. Кое-какие их разговорчики до меня дошли: майор, пожалуй что, хватил через край. ППЖ на войне – дело житейское, их пруд пруди на всех фронтах (разве что Жуков на своем постарался извести, позабыв, правда, начать с себя). Опять-таки вполне житейское дело, когда их пристраивают на теплые местечки. Но пихать свою в разведвзвод – дело неслыханное, перегнул палку майор…

Когда она появилась там со Славой на груди, все изменилось. Были неписаные правила, которые строго соблюдались. Частенько командиры, имевшие такую возможность, своих ППЖ награждали, но, как правило, словно по какой-то традиции, медалью «За боевые заслуги». И приняло это такой размах, что медаль эту, когда речь шла о женщинах, прозвали «За половые заслуги». Оттого награжденные ею за реальные боевые заслуги женщины попали в двусмысленное положение: иногда невозможно с ходу определить, что за женщина с этой медалью на груди тебе попалась – правильная фронтовичка или сытенькая ППЖ?

Но тут был другой случай. Народ был тертый и битый и прекрасно знал: ни один офицер (если только его фамилия не маршал Жуков), в здравом уме будучи, не сдешевится настолько, чтобы наградить свою ППЖ боевым орденом. И уж тем более так никогда не поступил бы правильный мужик майор Седых. Да и наш комдив (как любой на его месте) такого подчиненного с кашей бы съел. Есть границы, которые не переступают, и все это прекрасно знают…

Значит, здесь что-то другое. Что? Очень быстро воскрес и широко распространился уже ходивший однажды слух: Линда – наша разведчица, в облике беженки ходившая в немецкий тыл, куда здорового призывного возраста мужчину не пошлешь, моментально фельджандармы сграбастают, не как советского агента, а как немецкого дезертира. Тем более, по точным данным, один из писарчуков штаба дивизии оказался трепачом и разболтал, какая формулировка вписана в наградном листе Линды – та самая, которую предложил комдив: «Находясь в разведке, добыла ценные сведения о противнике».

Так что отношение к ней моментально поменялось, теперь она считалась «своим парнем» (и, конечно же, тертый и битый народ лишних вопросов ей не задавал). И это вылилось в конце концов в такое… Когда она через два дня вернулась из очередной поездки в разведвзвод, я, увидев ее, форменным образом обалдел. Было от чего. Х-хосподи! Сабитовские орлы за какой-то час ее перекроили по своему образу и подобию. Только гимнастерка и ремень остались прежними. Вместо юбки – камуфляжные штаны ваффен СС в светло-коричневых и почти черных пятнах и разводах. Вместо пилотки – новехонькая кубанка с красной звездочкой, залихватски сбитая на затылок. Голенища хромовых сапожек, которые я ей вчера спроворил, собраны в классическую «гармошку» – сама она так попросту не сумела бы, опять разведчики постарались. На ремне справа – финка в ладных ножнах из черной кожи, с красивой наборной ручкой из разноцветного плексигласа – четырех цветов. Слева, на немецкий манер, немецкая же пистолетная кобура, тоже кожаная, светло-коричневая (в которой, как вскоре оказалось, был никелированный «зауэр» с полной обоймой).

Первым делом, как и следовало ожидать от женщины, направилась к зеркалу в прихожей и принялась перед ним вертеться. А я так и стоял в состоянии некоторого обалдения – сюрприз, так уж сюрприз.

Навертевшись как следует, с прямо-таки детским простодушием спросила:

– Как я выгляжу, Теодор?

– Как заправский бывалый разведчик…

– Мне так и объяснили, – сказала Линда. – Что именно так и должен выглядеть настоящий разведчик, особенно с орденом Славы. Мы же разведчики, а не какая-нибудь си-во-ла-пая пехота.

Повторяла, конечно, то, что слышала от разведчиков, – сама бы до такого в жизни не додумалась. Выражение лица у меня, должно быть, стало несколько… своеобразное: Линда что-то неладное почувствовала и озабоченно спросила:

– Что-то не так, Теодор? Не могли же они меня разыграть, они сами все примерно так и ходят, я и раньше не раз видела, не вполне по-уставному…

– Вот то-то, – сказал я. – Интересно, что сказал бы твой отец, увидев одетой совершенно не по-устав– ному?

– Ничего хорошего, я думаю. Но ведь они все так ходят, а я теперь тоже разведчик, они говорили, должна соответствовать… Мне что, все это снять и принять уставной вид?

Я понимал: привести ее в божеский вид – все равно что отнять у ребенка игрушку: как блестели у нее глаза, когда вертелась перед зеркалом… В конце концов, она в чем-то права: все разведчики примерно так и ходят, и никто, в том числе и я, их не шпыняет – притерпелись как-то… Тяжко вздохнув мысленно, я махнул рукой:

– Да ладно, щеголяй уж в таком виде, если должна соответствовать.

Ее лицо озарилось радостью:

– Разрешаешь?

– Разрешаю, – сказал я, вторично тяжко вздохнул про себя и подумал: в конце концов передо мной не стоит задача сделать из нее исправного солдата, да и войне скоро конец, и ее все равно демобилизуют. Чем бы дитя ни тешилось…

…Еще через сутки приехал Радаев, предварительно позвонив и спросив, дома ли Линда. И с четверть часа беседовал с ней в моем кабинете, великодушно не выставив меня за дверь – понимал, что я и так в подписках, как Барбоска в блохах… Очень быстро выяснилось, что его интересует одно-единственное: умеет ли Линда находить, как он выразился, «подземные полости» естественного либо искусственного происхождения, и если да, то может ли заглядывать в них.

Линда сказала, что за «полости естественного происхождения», то бишь пещеры, ручается. Чуть смущенно рассказала, что, едва получив наследство, первым делом заглянула в пещеру километрах в двух от Кольберга, туристскую достопримечательность (за совершеннейшим отсутствием других). Чуть конфузясь, уточнила, что искала там клад, о котором в округе с незапамятных времен бродили разнообразные легенды. То ли там спрятал награбленные ценности местный барон-разбойник (которого, на радость прохожим и проезжим, вскоре прикончила либо городская стража, либо конкуренты), то ли во время вражеского нашествия укрыл сокровищницу древний германский король (вскоре павший в бою и оттого, как и барон, не успевший ни с кем поделиться секретом – ну а все, кто сокровища закапывал, по старой традиции тех времен были по приказу короля убиты, как только вышли из пещеры). Никаких сокровищ она не нашла – может, их и не было.

Радаев слушал эту кладоискательскую историю с величайшим вниманием, несколько раз задавая вопросы, вроде бы не имевшие прямого отношения к этой истории, но, безусловно, имевшие, хотя я так и не смог сообразить какое. Потом Линда сказала, что искать «полости искусственного происхождения» никогда не пробовала, но не сомневается, что у нее получится – методика та же самая, что и с наговором на остановку колес, исправно срабатывающим независимо от того, принадлежат ли они телеге, карете или автомобилю. Радаев сказал, что неплохо было бы все же проверить, как говорится, не отходя от кассы, что можно сделать просто и быстро. Она бывала в соседнем доме? Нет? Отлично. Вот пусть и попробует заглянуть в его подвал, а потом опишет. Линда посидела несколько минут с закрытыми глазами, откинув голову на спинку кресла (мне понравилось, что при этом не было ни капельки пота и нехорошей бледности). Потом описала. Радаев вышел, сказав, что вернется через минутку. Окно кабинета выходило на улицу, и я выглянул – благо никакого запрета не было. «Адмирал» полковника стоял перед домом. Подойдя к невидимому мне с моего места шоферу, Радаев что-то ему сказал, наклонясь. Шофер (им оказался Чугунцов) тут же вылез и быстрой походкой направился в сторону соседнего дома, того, что стал объектом очередного ненаучного эксперимента. Вернувшись, Радаев выкурил две сигареты подряд, сидя вполоборота к окну, – явно чего-то напряженно ждал. Наконец дважды прогудел автомобильный клаксон, и на лице полковника промелькнуло нескрываемое облегчение, пожалуй, и нешуточная радость. Однако, повернувшись к нам, он был уже по-прежнему бесстрастен и непрони– цаем.

– Получилось, – сказал он Линде. – Подвал в точности такой, как вы его описали, а подвал безусловно – полость искусственного происхождения… Великолепно. – Он встал и привычным движением оправил гимнастерку. – Завтра с утра будьте дома, я заеду за вами в девять ноль-ноль. Это обоих касается.

И вышел походкой старого строевика. Линда недоуменно уставилась на меня:

– Ничего не понимаю…

– А тут и понимать нечего, – усмехнулся я. – Все как на ладони.

– Что? – удивленно подняла брови Линда.

– Понимаешь…

Я замолчал – дверь открылась, и вошел Чугунцов.

– Выкроил минутку, выпросил у шефа, – сказал он быстро, с непонятной интонацией. – Линда, я прекрасно понимаю, что по-прежнему вам неприятен, но можно один-единственный вопрос? Я доживу до конца войны? – и улыбнулся определенно смущенно. – Раньше как-то над этим и не думал, а теперь, когда до конца всего ничего, так и лезет в голову…

Какое-то время Линда всматривалась в его лицо тем самым знакомым мне взглядом – глаза стали вовсе огромными, в них появились золотистые искорки. Наконец ответила, но таким тоном, словно отмахнулась или, того хуже, отплюнулась:

– Доживете, – и добавила: – Но ранены будете.

– Тяжело?

– Вряд ли, никак не похоже…

Чугунцов облегченно вздохнул:

– Ну, это пустяк… Спасибо, Линда.

И так же быстро вышел.

– Ты ему правду сказала? – спросил я.

– Конечно, – словно бы даже с некоторой обидой ответила Линда. – В таких делах всегда нужно говорить правду. И потом, бабушка учила: если человек нуждается в помощи, нужно помочь, даже если он тебе неприятен. А ему страшно. Он, конечно, виду не подает, но ему очень страшно, он боится смерти…

– Ничего удивительного, – сказал я. – У многих сейчас такое. Пока конца-краю войне не предвиделось, о смерти как-то не думали, а вот сейчас… Чертовски обидно погибнуть сейчас…

– Понятно… Так о чем ты начал? Мне страшно интересно. Или это военная тайна?

– Вот уж нет, – ухмыльнулся я. – Военных тайн тут наверняка куча, но все они не наши. Видишь ли, в последние годы, когда бомбардировки стали особенно сильными, в Германии стали прятать заводы под землю, исключительно военные, и не те, что штампуют солдатские миски-ложки, а гораздо более серьезные. И особо важные, секретные военные объекты. О чем-то таком речь и идет, несомненно. Не надо было большого ума, чтобы понять, куда полковник гнет, когда он стал делать упор на «подземные полости искусственного происхождения». То-то он не скупился на авансы… Здесь что-то крайне серьезное…

…Мы втроем сидели на раскладных стульчиках из дюралюминиевых трубок с брезентовыми сиденьями, за таким же столиком – Радаев, я и Линда. Радаев был напряжен, Линда прямо-таки светилась азартом (что легко понять, это было ее первое настоящее боевое задание, а вот у меня на душе стояла смешанная с унынием скука. Я прекрасно понимал, что был сейчас чем-то вроде необходимой мебели вроде этих стульчиков: вслух это не было высказано, но полковник, конечно, прихватил меня исключительно для того, чтобы я послужил Линде чем-то вроде морального стимула. Довольно незавидная роль, если подумать…

К горизонту уходила широкая проселочная дорога, самый обыкновенный немощеный большак – у немцев таких тоже имелось немало. Правда, в отличие от наших проселочных дорог, немцы свои поддерживали в идеальном состоянии – ни рытвины, ни колдобины. Стояла спокойная загородная тишина, поодаль у машин и броневика курили бойцы, и вокруг, куда ни глянь, не было ни единой, хотя бы крохотной, приметы войны.

– Ну, приступим, – сказал Радаев, вроде бы обращаясь к нам обоим, но, конечно, адресуясь только к Линде. – Мы сейчас поедем вон туда. – Он показал тупым концом карандаша на видневшийся на горизонте покрытый редколесьем пригорок, до которого было километра три. – Там и обоснуемся, там нам и предстоит работать – точнее, вам одной. Линда, вы умеете читать топографические карты?

– Мне как-то не приходилось… – чуточку растерянно сказала она.

– Ничего страшного, задача несложная… Мы сейчас вот здесь. – Он ткнул в карту с надписями на немецком уже остро заточенным грифелем. Авиаразведка только что сообщила, что противника там нет, он занял оборону километрах в трех северо-западнее.

(Ага, вот что за самолет только что прошел над нами не так уж высоко, в сторону занятого нами областного центра. Хитер Радаев: явно отнюдь не случайно употребил не слово «немцы», а «противник» – Линда ведь тоже немка.)

– Нас должны интересовать только эти два городка, – он показал грифелем. – До одного от лесочка – девять с лишним километров, до другого – шесть с лишним. Вы справитесь с таким расстоянием? Колонну вы… увидели за десять с лишним километров. Правда, тогда была ночь, а сейчас – позднее утро. Я в таких делах, как вы понимаете, совершенно не разбираюсь, но главное уяснил: нужно сочетание каких-то благоприятных условий. Оно сейчас есть или его нет?

– Есть, – невозмутимо сказала Линда. – Условия самые благоприятные. И с расстояниями я справ– люсь.

– Отлично… Я расскажу подробно, чтобы вы поняли всю важность и сложность задания. В одном из городков есть подземный завод по производству крайне интересующей нас военной техники. Это мы знаем точно, но не знаем, в котором, а разделяет их примерно шестьдесят километров. Приказано нанести удар уже сегодня, пока противник не успел полностью подготовить завод к взрыву. Нанесут его танковые части, и в это же время на объект будет выброшен парашютный десант. Но мы не знаем, на который из городков ударить. Одновременно на оба – означает дробить силы и усложнить задачу. Понимаете, как нам важно знать точно?

– Понимаю, – серьезно сказала Линда.

– Сколько вам понадобится времени?

Линда ненадолго призадумалась, потом спросила:

– Городки большие?

– Не особенно, – сказал Радаев. – Один примерно в пятнадцать квадратных километров, другой побольше – около двадцати пяти.

– Сейчас… Мне надо представить… – Теперь она раздумывала гораздо дольше, но потом сказала уверенно: – Примерно час, может, чуть меньше, может, чуть больше.

– Прекрасно… Чтобы была уверенность в том, что не произошло никакой ошибки – посмотрите. Их там должно быть много…

Он достал из планшета и положил перед Линдой четкую фотографию стандартного размера – судя по качеству, немецкую. Я тоже прекрасно рассмотрел изображенную на ней непонятную штуку: как-то смешно было бы демонстративно отворачиваться, да и блох на Барбоске… В конце концов он сам меня сюда посадил…

Никогда прежде такое не попадалось. Остроносый снаряд наподобие торпеды, с четырьмя стабилизаторами, как у авиабомбы, сверху и снизу присобачены две трубы гораздо меньше диаметром. Определить размеры я не смог – на фотографии не было ничего, что могло бы помочь, только эта непонятная штука на двух подставках. И «кормы» не видно. В общем, что-то непонятное – торпеда не торпеда, ракета не ра– кета…

(Только через полгода, когда уже служил в советской военной администрации в Германии, я узнал, что это была за хрень, и даже видел своими глазами. Действительно ракета. Очередная придумка головастых немецких конструкторов, аналогов которой (это я узнал гораздо позже) не было тогда ни у нас, ни у союзников, – зенитная управляемая ракета «Шметтерлинг», что в переводе означает «Бабочка» (любили немцы порой давать и военной технике, и военным операциям этакие лирические названия). Могла бы натворить дел, немало вреда причинить и нашей, и союзной авиации, но применить ее в боевых условиях немцы не успели, однако наклепали изрядное количество, так что немало этих «мотыльков» досталось и нам, и американцам с англичанами (про французов не знаю). По тем временам – секретнейшая но– винка.)

– Я запомнила, – сказала Линда.

– Отлично. В таком случае – сейчас выезжаем.

Радаев встал из-за столика, достал из левого кармана гимнастерки большой свисток и испустил трель, которой позавидовал бы Соловей-разбойник. Автоматчики в форме войск НКВД – ну да, войска по охране тыла – побросали окурки и полезли в кузов «Студебеккера» без тента, а мои ребята – в люки броневика. Мы с Линдой тоже без команды встали из-за стола: ясно было, что начинаются события под лозунгом «Хватай мешки – вокзал отходит».

Радаев подошел ко мне:

– На два слова, майор…

Мы отошли метров на пять, и он сказал:

– Лирически смотреть вслед девушке и махать платочком нет нужды. Не на Северный полюс уезжаем.

– Я и не собирался, – сказал я вовсе и не задиристым тоном.

– Вот и прекрасно. Немедленно уезжайте в город и приведите батальон в боевую готовность. Это приказ комдива. Другого приказа пока что нет, но не исключено, что вам придется участвовать в операции. Часа через два, когда мы вернемся и я доложу в штаб армии о результатах, они там примут окончательное решение касательно вашего батальона, так что времени у вас достаточно. – Когда я козырнул и собрался сделать «кругом», добавил: – Минутку. Сначала приободрите девушку, что ли, или как там это назвать…

Повернулся и энергичным шагом пошел к передней машине – там все уже сидели, ждали только его и Линду. Я взглянул на Линду, и сегодня щеголявшую в наряде «настоящего разведчика». Не нуждалась она ни в каком ободрении – так и светилась азартным возбуждением, как часто случается с людьми и перед боем, и перед крайне серьезным делом, каким безусловно был этот разведпоиск. И вновь ощутил легкое удивление: совсем немного времени понадобилось, чтобы чинная и благонравная немецкая студенточка превратилась в этакую лихую амазонку с красной звездой на кубанке.

А впрочем, чему тут удивляться? С людьми частенько такое случалось. Жила, можно сказать, бездумно, плыла по течению – и вдруг оказалась в вихре событий, частичкой могучей силы, где кое-что серьезное зависело и от нее, – и все происходящее, что важно, ничуть не противоречило ни ее жизненной позиции, ни убеждениям…

Ни обнять, ни поцеловать ее я, конечно, не мог – слишком много людей рядом. Я только сказал:

– Ты уж постарайся…

– Постараюсь, – заверила она. – И знаешь что, Теодор? Я решила принять твое предложение.

Я ничего не успел сказать – с передней машины ей нетерпеливо посигналили, и она, улыбнувшись мне, пошла туда. На полдороге обернулась, вновь улыбнулась и помахала рукой.

Такой я ее видел в последний раз, такой и запомнил на всю оставшуюся жизнь…

Они тронулись. Два неплохих трофейных вездеходика «Кюбельваген» с опущенным брезентовым верхом и положенными на капоты ветровыми стеклами. Линда в переднем, рядом с водителем, а на заднем сиденье – Радаев и Кузьменок. Во втором – Чугунцов и трое офицеров из Смерша. Справа, вровень с первой машиной – мой трофейный трехосный броневик с легкой пушкой, и замыкал «студер» с автоматчиками. Диспозицию разрабатывал не я, а Радаев, и сразу ясно, хотел максимально подстраховать Линду. Хотя сам он ни словечком не обмолвился, я понимал, что для него чертовски важен этот разведпоиск – и был совершенно уверен, что он не сообщил начальству, как именно намерен его проводить. Не поверило бы начальство, решило бы, что полковник определенно тронулся умом…

Не было смысла торчать тут и таращиться им вслед – к тому же у меня был недвусмысленный приказ. И я быстро пошел к своему «Адмиралу», оставшемуся единственной машиной на дороге.

…Батальон поднялся по боевой тревоге быстро и привычно – роты собраны, пушки прицеплены к грузовикам, снаряды, станкачи и боеприпасы погружены, «студеры» для пехоты готовы. Оставалось сидеть и ждать нового приказа. Еще до того, въехав в город, я привычным глазом определил по деловитой суете: пожалуй что, по боевой тревоге поднимается вся дивизия…

Через полтора часа, когда им полагалось бы вернуться, я почувствовал легкое неудобство. Отнюдь не тревогу и не беспокойство – для них не было причин, летчики же сообщали, что немцев и близко нет, группа подобралась немаленькая, крепко вооруженная, и я был совершенно уверен: в случае чего Радаев постарается в первую очередь вывести из-под удара Линду, очень уж много она для него значит. Объяснение подворачивалось одно: поиски потребовали гораздо больше времени, чем поначалу самонадеянно решила Линда.

Когда пошел третий час их отсутствия, я все же не выдержал, позвонил в Смерш, сказал, что хочу поговорить с Радаевым, – ни малейшего удивления такая просьба не могла вызвать. Мне ответили, что Радаев еще не вернулся, и когда будет – неизвестно.

А вскоре дверь отворилась, и вошел Чугунцов в надетой набекрень фуражке на взъерошенной голове, с правой рукой на перевязи, за распахнутым воротом гимнастерки белеют свежие бинты, видно, что правое плечо перевязано, и на нем в гимнастерке дырка, а сама гимнастерка справа покрыта подсохшими темными пятнами. Грузно, без своей обычной кошачьей ловкости в движениях опустился на стул. Лицо у него было такое, что спрашивать ни о чем не было нужды – и сердце у меня оборвалось. Я сказал – не спросил, а именно что произнес:

– Линда…

Он неуклюже полез левой рукой в левый же карман гимнастерки, достал и положил передо мной гвардейский знак – почти вся белая эмаль вокруг звезды с древком флага отбита, и орден Славы третьей степени – ленточка пробита и смята, правый верхний луч звезды со вмятиной, выгнут наружу.

– И Радаев, – сказал он. – И Кузьменок, и твой Пашка-ефрейтор, в общем, все, кто был в первой машине. А меня вот задело малость… как она и говорила. У тебя выпить есть?

Двигаясь как-то механически, словно робот из старого довоенного кинофильма «Робот инженера Рипля», я достал бутылку коньяку, налил по полстакана ему и себе. Он выпил, как воду, не поморщившись. Я тоже. В душе стояла странная пустота – умом я понимал, что ее больше нет, а сердцем никак принять не мог.

Он рассказывал тусклым голосом, глядя себе под ноги.

Снова мы расслабились, но на этот раз обошлось дорого. За последний месяц не было случая, чтобы отступавшие немцы устанавливали минные поля, вот Радаев и не послал вперед саперов, да и я об этом не подумал…

А в этот раз они минное поле поставили – во всю ширину дороги и метров триста в длину. Вперемешку – вернее, в шахматном порядке с исконной немецкой аккуратностью – противотанковые и противопехотные мины. Причем противопехотные – не обычные, натяжного действия, а «прыгающие». «Шпринг-мина» – коварнейшая штука. Вместо проволочки у нее несколько раскинутых в стороны длинных усиков. Заденешь такой – и мина подпрыгивает метра на два, выбрасывает тучу стальных шариков, убивающих не хуже пули…

На усик одной и наехал правым передним колесом передовой вездеход, а левым передним на усик другой – мой броневик. Стальные стаканы взлетели и плюнули в аккурат над ними. Броневику, понятно, это обошлось лишь в несколько маленьких вмятинок, а четверо в открытой машине под стальным ливнем погибли сразу… Два шарика влепились и во второй вездеход – один оставил вмятинку на капоте, а другой пришелся в плечо Сереге – на излете, правда, так что вошел неглубоко, и доктор его сразу выковырял, разве что крови было много…

– Вот так, – закончил он. – Радаев… Огни и воды мужик прошел, из диких переделок живым вышел, и надо же, чтобы на паршивом проселке… – Поднял голову и, упершись в меня бешеным взглядом, прохрипел: – В бога, в душу мать, ну почему? Почему она не увидела мины? Она ж умела, она могла…

Ну что я мог ему ответить? Сам понятия не имел, почему так вышло…

И тут меня, как пулей, прошила мысль… И наши, и немецкие солдаты прозвали эту мину лягушка. Теперь никаких сомнений не осталось: именно эту лягушку бабушка Линды и имела в виду, но не смогла сказать точно, что говорят гадальные кости. С предсказаниями такое бывает, в них часто заложен двойной смысл, и он становится понятен не раньше, чем предсказание сбудется…

А скоро и горевать стало некогда – пришел приказ, и все завертелось. Долго тут рассказывать не о чем. В общем, ничего интересного. Мне никто ничего не говорил, но я тогда же, после боя, пришел к выводу, которого придерживаюсь и по сей день. Приказ взять завод прежде, чем его успеют взорвать немцы, несомненно, пришел с самых верхов, и не в последний момент. И должно было существовать два плана действий, на случай удачного исхода разведпоиска Радаева, с определением конкретной цели, и на случай неудачи. Очень уж быстро и слаженно войска и танки разделились на два потока, ударив по обоим городкам. На импровизацию это никак не походило…

Ну что? В нескольких словах. Приказ был, как не впервые со мной случалось за время войны, – «Любой ценой!». Ну мы и ломились, любой ценой, не считаясь с потерями. Взяли оба городка, на которые к тому времени уже обрушились парашютисты с тем же самым приказом. Завод, потом сказал мне Чугунцов, оказался в том городке, в который вошел мой батальон – точнее, две с половиной роты, оставшиеся от четырех. Взорвать его немцы не успели. Что тут еще рассказывать?

На другой день, ближе к вечеру, нашлась свободная минутка, и мы с Чугунцовым поехали на то место – дорога уже была разминирована. Увидели то, чего уже за войну навидались: аккуратный холмик и небольшой, сколоченный из досок обелиск с крашенной красным суриком пятиконечной звездой. К нему приколочена фанерка, и на ней химическим карандашом крупно, аккуратно выведено:

ГВАРДИИ ПОЛКОВНИК РАДАЕВ

ГВАРДИИ СЕРЖАНТ КУЗЬМЕНОК

ГВАРДИИ ЕФРЕЙТОР ПИВОВАРОВ

ГВАРДИИ РЯДОВОЙ БЕЛОВА

Постояли, помолчали, выпили по доброму глотку из фляг, постреляли немного в воздух и уехали. Больше я в тех местах не бывал, и что случилось с могилой, не знаю. Что скрывать – не так уж редко такие вот оставшиеся в безлюдных местах обелиски оказывались забытыми и заброшенными, разрушались от времени и непогоды, холмики оказывались вровень с землей. Никто такие могилы на карту не наносил, никто им учет не вел…

О моей дальнейшей жизни тоже можно в двух словах: служил три года в советской военной администрации в Германии, потом в Союзе, дослужился до командира полка. Таково уж было мое везение, что не угодил под знаменитое хрущевское сокращение, грандиозное по размаху и совершенно идиотское по сути. В запас ушел в восьмидесятом. Женился в сорок девятом. Дети, внуки, юбилейные медали, встречи ветеранов… Неинтересно и несущественно.

Я о другом расскажу. Очень интересную фразу из какого-то романа вы процитировали на прошлой неделе, помнится – память у меня до сих пор не дырявая. Я этого романа не читал, но фраза хороша, пожалуй что, и обо мне. Я запомнил.

И я стою на дороге, и вижу призрак, и меня мучает вопрос, которого мне вовек не решить…

Летом сорок пятого мы стояли в Германии, в добротном, отлично сохранившемся – никакого дерева, только кирпич – немецком военном городке. Проснулся я посреди ночи, словно за плечо потрясли. И увидел Линду. В комнате было темно, но я ее видел отчетливо, словно каким-то собственным светом освещенную. Она сидела у стола, в точности такая, какой я ее видел в последний раз. Долго смотрела на меня, улыбаясь грустновато, чуть пожала плечами, словно хотела сказать: ну вот, так получилось… И исчезла. Я уснул каменным сном до утра. И чем угодно готов поклясться, что это мне не приснилось, что она и в самом деле приходила. Тем более что назавтра вечером пришел Чугунцов с бутылкой и, когда мы выпили по первой, сказал этак буднично:

– Ко мне сегодня ночью Линда приходила. Проснулся, а она стоит у постели, совершенно такая, как в тот день. Улыбнулась мне вполне дружелюбно, сказала: «Я на вас больше не сержусь». И пропала, как не было. И это был не сон. Веришь?

– Верю, – сказал я. – К самому ночью приходила. Уж мы-то с тобой знаем, что это есть…

Выпили по второй и долго молчали. Такая вот история была.

И вопрос, один-единственный. Никак не скажу, что он меня мучает, и никогда не мучил, однако временами приходит на ум, но я знаю, что ответа мне никогда не получить.

Тот самый вопрос, что в день ее гибели задал Серега Чугунцов: почему она не увидела мины?

Только ответа никогда не доищешься. Я давно уже и не пытаюсь его отыскать. Всякие догадки строил. Может быть, такие люди порой способны видеть чужую смерть, но не способны увидеть свою? Что мы вообще знаем о том, как это работает, по каким законам и правилам?

Догадки можно строить любые – но не у кого спросить, прав я или ошибаюсь. Лишь однажды попытался…

Сложилось так, что в свою деревню я вновь приехал только через двадцать лет – в пятьдесят четвертом, уже после смерти Сталина, летом, с женой и четырехлетним старшим. Много осталось людей, помнивших меня мальчишкой, родни немало, одноклассницы мои все были живы, с детьми большинство, вот только все, кроме одной – вдовы военного времени. А из одноклассников и близких мне по возрасту – кто был постарше или помладше – остались только двое, причем один на деревяшке. Война…

А вот из тех знатких стариков и старух и просто пожилых не осталось никого – как-никак прошло двадцать лет. Но не могло быть так, чтобы ни один из них не передал кому-то помоложе свои умения, никак не могло. И на первом же застолье я попытался порасспросить кое о чем. И ничего не добился – намеки мои были достаточно прозрачными, собственно, иногда и не намеки вовсе, но всякий раз отчетливо чувствовалось, как моментально возникает непроницаемая стена этакого вежливого непонимания. Нет, отношение ко мне ничуть не переменилось, мы там прожили неделю, у троюродной сестры, и было еще два застолья, но едва речь заходила об этом, меня упорно не хотели понимать. Я это понял и все расспросы прекратил в первый же день. Прекрасно знал причину: двадцать лет я для них был отрезанный ломоть. Не чужой, но городской. А с городскими о таких вещах никогда не станут откровенничать…

Линда никогда больше не приходила, но через несколько лет после войны стала сниться, не так уж часто, иногда раз в два-три года, но постоянно. И я твердо уверен, что сны эти были не обычные вовсе. Почему? Понимаете ли, она всякий раз снилась не такой, какой я ее видел в последний раз, а всегда – всегда! – была одета и причесана по моде того времени, что стояло на дворе. И никогда не удивлялась новинкам, о которых при жизни не могла знать, потому что тогда их еще не было: транзисторам, переносным магнитофонам, машинам новейших на тот момент марок, цветному широкоэкранному кино, мороженому и многому другому. Правда, ей нисколечко не прибавлялось лет, но это и понятно – мертвые остаются молодыми. Правда, и я тоже всякий раз чувствовал себя так, словно мне по-прежнему двадцать шесть, – еще и за это любил эти сны, ждал их…

Вторая необычность: я никогда не помнил, о чем мы говорили, но прекрасно помнил сами сны. А в отношении других, не связанных с Линдой, мне такое категорически не свойственно, если я помнил сон, помнил, и какие разговоры были, все, что мне говорили, все, что я отвечал…

А вот когда снилась Линда, все оказывалось совершенно иначе… Не говоря уж об интиме, мы и не поцеловались – если не считать одного-единственного раза. Гуляли, ели мороженое, лежали на пляже в Ялте, смотрели цветное широкоэкранное кино – и очень много разговаривали. Но ни словечка из этих разговоров я не помню, хоть убей. Сначала это прямо-таки бесило, но потом я притерпелся, привык, понял, что так и оста-нется.

Правда, было два исключения – и оба раза сны оказались гораздо короче, и разговоры свелись к паре фраз…

Первый раз это произошло в шестьдесят пятом, летом. Снилось, что я шел в Москве к памятнику Пушкину и увидел, что возле него на скамейке сидит Линда. Когда я подошел, она встала и сказала:

– Теодор, я хочу тебя познакомить с одним человеком…

И к нам подошел парень лет двадцати, высокий, крепкий, одетый, как и Линда, по моде того лета. С дружелюбной улыбкой пожал мне руку, крепко так встряхнул, назвался:

– Теодор.

Линда улыбнулась мне, взяла его под руку, и они пошли прочь. Я смотрел им вслед, пока сон, как это с ними бывает, не сменился другим, уже вполне обычным. В тот день мне пришло в голову: а что, если она была беременной (мы не всегда бывали осторожны) и этот парень – мой неродившийся сын? Впоследствии я об этом думал редко, не хотелось мне об этом думать. Одно скажу: первенца своего я в пятидесятом назвал Федором, как и хотел.

Второй раз она приснилась в сороковую годовщину своей смерти. Я шагал по набережной Невы отнюдь не старческой походкой – ну, мне всегда в этих снах было двадцать шесть. Линда меня ждала у одного из тех двух громадных каменных львов, что генерал Гродеков в первую Русско-японскую привез из Маньчжурии, – бывали там, знаете таких? Ну вот… Одета и причесана была, как обычно, по моде именно этой весны. Улыбнулась мне скорее грустно, сказала:

– Теодор, больше я приходить не буду. Приду, но в последний раз. И позову…

На миг прильнула ко мне, крепко поцеловала в губы, повернулась и быстро пошла вдоль набережной в ту сторону, откуда пришел я. Я смотрел ей вслед, пока она не скрылась из виду, а потом проснулся. Вот такой был сон. И действительно, больше она мне не снилась. Вообще это число, «сорок», очень интересное, много любопытного и загадочного с ним связано…

Я давно уже твердо знаю, когда она ко мне придет и позовет. И скажу вам чистую правду: я за ней пойду не просто спокойно, а даже с радостью. Станете старше – поймете…

Послесловие автора

Человек, которого я по его просьбе назвал другим именем, в свое время взял с меня слово написать об этом не раньше, чем через двадцать лет после его смерти. Понятия не имею, чем он руководствовался, – я не стал спрашивать, но требуемое слово дал. Как уже кто-нибудь, быть может, догадался, эти двадцать лет прошли. Месяцев через семь после нашей последней встречи пришло интересное письмо. Там была одна из открыток, выпущенных к двадцатилетию Победы (я такие помнил), и на ней корявым старческим почерком были написаны только два слова: «Приходила. Позвала». И короткое, сухо-вежливое письмо от его внука Андрея (то, что он внук, следовало из письма, а подписался он именно этим именем). Он писал, что такого-то числа, позвонив и попросив приехать, дедушка дал ему эту открытку, мой адрес, по которому и просил открытку эту отправить после его смерти. Той же ночью он умер – тихо, во сне. Внук выполняет просьбу. С уважением. Андрей.

Я, уж простите, не материалист – жизнь заставила, как не одного уже человека. А потому не сомневаюсь: приходила и позвала. Почему-то мне кажется, что в этом сне она выглядела в точности такой, какой он ее видел в последний раз. Вот думается так, и все. Не сомневаюсь и в другом: он пошел за ней спокойно, даже с радостью. Он был прав, когда говорил: «Станете старше – поймете». Я стал старше на двадцать лет, и я понял…

Истории со случаем в Полесье и дедом Парамоном и колчаковским броневиком – и еще парочку других – он мне тоже рассказал. О них речь впереди.


Красноярск, февраль 2021

Примечания

1

Прозвище фельджандармов, носивших на груди железную бляху, формой напоминавшую полумесяц с закругленными концами.

2

Прозвище танкистов в Отечественную.

3

«Кацет» – сокращение от немецких слов «концентрационный лагерь».

4

Крипо – сокращение от «криминальная полиция» – уголовная полиция в гитлеровской Германии.

5

ОРУД – отдел регулировки уличного движения, тогдашнее название ГАИ (ГИБДД).

6

Камуфлет– замаскированный подрывной заряд.


home | my bookshelf | | Майор и волшебница |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 3
Средний рейтинг 4.0 из 5



Оцените эту книгу