Book: Этюд в черных тонах



Этюд в черных тонах

Хосе Карлос Сомоза

Этюд в черных тонах

José Carlos Somoza

Estudio en negro


© José Carlos Somoza, 2019

© К. C. Корконосенко, перевод, 2020

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2020

Издательство АЗБУКА®

* * *

Моему отцу

Однажды ты попросил оставить тебя дома.

Вот он, дом. Оставайся навсегда.


Прелюдия для покойников

Театральный успех смерти неоспорим: она не сходит с подмостков с самой премьеры и не нуждается в репетициях, чтобы оставаться совершенной.

Сэр Генри Джордж Брайант. Очерк английского театра (1871)

Смерть оказалась быстрой, но утешительной — это было как дотянуться пальцами до того места на спине, которое чесалось уже несколько часов кряду.

Такая болеутоляющая, действенная, почти сочная.

Не было ни агонии, ни врача, ни друга, ни родственника, чтобы его оплакать, не было ни катафалка, ни носильщиков, ни вороных коней с перьями, ни вдовицы с вуалью во главе траурной процессии. Решительный момент застал его сидящим. Затем двое мужчин подняли его, запихнули в мешок и вынесли из дому. Дальше — была не тишина[1], а банальная тряска в телеге, совершенно не подходившей для такого скорбного содержимого.

Уже стемнело, когда дребезжащая колымага наконец-то остановилась. Мужчины слезли с телеги, открыли мешок, и покойник тоже ступил ногами на землю. Его пригласили войти в совершенно незнакомое строение. На первый взгляд оно выглядело как разрушенный дом или ферма. Здесь пахло навозом, мебели почти не было. Тот Свет, разумеется, любого заставит утратить веру.

Один из его спутников остановился в самой просторной комнате и зажег масляную лампу.

— Как вы себя чувствуете?

Покойник изобразил на лице усталость и скуку. Это негостеприимное жилище не слишком его воодушевляло. Он вспоминал свою богатую событиями жизнь, а при сравнении даже та финальная вспышка виделась ему куда более уместной и отрадной, нежели это пыльное Ничто (а кстати, спросил он сам себя, куда же подевалась та девушка, виновница его смерти?). Однако вся известная покойному наука девятнадцатого столетия с ее грохочущей машинерией, с теориями о неверующих обезьянах и с англиканской религиозностью не помогала ему понять, как должна выглядеть жизнь за последним порогом. Покойный решил, что как-нибудь да приспособится. Ничего лучшего у него уже не было, но и ничего худшего тоже.

К тому же — и это известие здорово его порадовало — ему, вполне вероятно, не придется долго оставаться в одиночестве. Об этом ему вскоре сообщил один из сопровождающих:

— Будут и еще мертвецы.

Покойный почувствовал себя лучше. В этом бесконечном трупном одиночестве ему хотелось обзавестись товарищами.

Часть первая. Занавес поднимается

Это необыкновенное ощущение, когда смотришь на нечто сокрытое, которое скоро будет явлено воочию. Эти минуты ожидания. Это ужасное начало…

Г. Дж. Клеменс. Моя жизнь, взгляд из кресла (1874)

Мистер Икс

1

Тайна, о которой я собираюсь поведать, касается не меня, а мистера Икс. Но полагаю, мне следует кое-что рассказать и о себе.

О себе я могла бы рассказать много, но в голову приходит именно это.

В начале 1882 года мы с матерью жили в Саутуарке, на юге Лондона, в обшарпанных комнатах, за которые хозяин драл с нас втридорога. Однажды матушка посмотрела на меня, замерла и больше не отводила взгляда. Когда я поняла, что она умерла, я оповестила брата, и мы оплатили перевозку гроба в Портсмут, наш родной город, чтобы похоронить матушку рядом с нашим отцом, и так уж вышло, что на городском вокзале брат купил местные газеты: «Портсмут джорнал», «Портсмут ай»[2] и «Портсмут газетт». Брат мой читал прессу главным образом из-за театральных рецензий, хотя он уже много лет назад простился с мечтой стать актером и работал банковским клерком. В тот день он наткнулся на объявление в «Портсмут джорнал» и показал мне. Требовалась медсестра для ухода за душевнобольным в частный мужской пансион в Саутси, Портсмут. Я немного пораздумала (совсем немного) и по возвращении в Лондон отправила в пансион свои рекомендации. Спустя две недели я получила письмо о приеме на работу. Ну что ж, сказала я себе. Я как будто замыкаю круг моей жизни: я родилась в Портсмуте и теперь возвращаюсь туда же — быть может, навсегда.

В ту пору я встречалась с мужчиной, с которым познакомилась четыре года назад. Его звали Роберт Милгрю, и он был моряком на торговом судне, так что навещал он меня по мере возможности, — по крайней мере, так он мне говорил. Пусть читатель не воображает себе безбородого мускулистого юношу: Роберт был старше меня, низкорослый крепыш с неухоженной бородой. Ему нравилась выпивка, и порой он бывал грубоват, однако, я так думаю, нельзя получить все и сразу. При жизни матушки я ни разу не приводила Роберта к себе, но вот на сей раз, когда он оповестил о своем прибытии, я хорошо подготовилась, чтобы сообщить ему новость: потушила жаркое, которое ему так нравилось, и купила бутылку хорошего красного вина, которое нравилось ему еще больше.

Для начала мы отправились в Камберуэлл посмотреть на циркачей. Цирк был тем родом представлений, который мы могли себе позволить, и, хотя в циркачах нет ничего скандального, они впечатляют еще сильнее — с этими стройными акробатами в масках, которые кривляются не переставая. По сюжету того представления артисты были заперты в большой клетке и пытались оттуда выбраться. Они вопили и скакали, как обезьяны. Роберт заходился хохотом, пока совершенно не охрип (легкие у него и так были неважнецкие). А потом мы пошли ко мне домой. За ужином Роберт в молчании выслушал мой план: я хотела перебраться в Портсмут, работать, особо не тратиться и накопить на маленький домик для нас двоих. Пока я говорила, он как заведенный поглощал жаркое. Когда я закончила, Роберт продолжал молчать. Мне отчего-то стало страшно. А потом он протянул руку, схватил опустевшую винную бутылку и швырнул мне в голову. По счастью, один из стульев в тот момент пожелал оказаться не на своем месте, я споткнулась и упала, а бутылка разбилась о стену. Осколки посыпались на меня. А в следующую секунду на меня обрушился Роберт. Он оторвал меня от пола одной рукой. Роберт ниже меня ростом и старше годами, но он, понятное дело, мужчина. И сила в нем громадная. Моя годится только для заботы и ухода. А его сила — страшная. Разрушительная.

— Ты задумала променять Лондон на это крысиное гнездо? — Он задыхался, хрипел, борода его была вся в подливке. В ту минуту он был похож на обезумевшего акробата из труппы. — Собралась меня бросить и улепетнуть? Смоешься в одиночку, как шлюха? Даже не мечтай, моя королева!

Да что на него нашло? Я объясняла, я умоляла. Мы могли бы так же встречаться и в Портсмуте!

Но он меня не слушал.

Роберт никогда меня не слушал, когда напивался, но к этому я уже привыкла.

Характер у него был тяжелый, но и это я тоже знала.

Однако в следующий момент Роберт сделал то, чего прежде никогда не делал, и чего я от него совершенно не ожидала.

Он принялся меня душить.

— Ро… берт… — выдохнула я.

Я умирала. Здесь, в моей двухкомнатной квартирке, среди разбитых тарелок и с пальцами Роберта на шее. Но больше всего меня страшили его глаза. В них была темнота, от них разило плотью. Я не хотела в них смотреть.

— Ты… Хочешь уйти?.. Хочешь?.. — бормотал Роберт. — Ну так… уходи!

И он меня отпустил. Пока я кашляла у его ног, Роберт орал, что ладно-ладно, чтоб я валила хоть к чертям, раз уж пришла такая охота.

Он забрал часть моих сбережений и громко хлопнул дверью.

Все закончилось как обычно. На следующий день (я еще лежала в постели, все тело болело) кто-то просунул под мою дверь конверт. Внутри лежало письмо. Это послание точно было от Роберта, хотя почерк был и не его — вот почему я сразу догадалась, что оно от Роберта. Его письма никогда не были написаны его почерком: Роберт почти не умел писать и всегда просил помочь кого-то еще (другого моряка, или юнгу, или портового грузчика), этот помощник тоже был не сильно грамотен, но все же способен составить послание под диктовку. Роберт сообщал, что прощает меня. Что постарается навестить меня в Портсмуте, в мой первый свободный вечер. Что он меня любит.

Я не оставила никакого ответа. Ни хорошего, ни плохого. Уладила дела с домовладельцем, оставила себе минимум необходимых вещей, остальное подарила брату и вот в назначенный мне день, в середине июня, я надела свое лучшее платье и села в поезд на вокзале Ватерлоо.

2

Всю дорогу я раздумывала об одном и том же. Почему Роберт не хочет, чтобы я перебралась в Портсмут? Он ведь живет в море, какая ему разница?

Господу известно, Портсмут — некрасивый город. Но там есть порт, который, хотя и разочарует любителя слагать стихи, идеально подходит любому моряку. Все прочее в городе — это лачуги (я сама в такой выросла) и приличный район Саутси, который с годами становится все больше, — там живут зажиточные горожане и открываются все новые театры. А еще там находится Кларендон-Хаус — пансион, где мне предстояло работать.

И все-таки, почему он так взъярился? Что плохого я сделала на сей раз? У меня действительно какое-то время не будет собственного дома — я буду жить в пансионе, — но ведь и в Лондоне мы встречались вне дома. Я его не понимала, но так у меня с Робертом было всегда. А еще я сама себя не понимала: на шее у меня до сих пор оставались следы его пальцев, которые я прятала под платком, но при этом я знала, что стоит ему написать мне новое письмо, и я к нему прибегу. Я это знала, как бы ни пыталась убеждать себя в обратном.

Жизнь оставляла мне совсем немного: мою работу и Роберта. И то и другое было непросто, но больше у меня ничего не было.

Когда я подъезжала к вокзалу Портсмута, хлынул дождь. Один из таких летних ливней, которые проливаются, как только я надеваю свое лучшее платье, чтобы произвести благоприятное впечатление на новой работе. Мне, по крайней мере, посчастливилось нанять на вокзале кеб. Я выглядывала в окно, стараясь рассмотреть хоть что-то в моем родном городе, в котором не была с похорон матушки — в тот раз я видела лишь кладбище, — но за стеной дождя ничего не было видно. Ливень превратился в фанатическое побиение камнями. Конец света.

Разумеется, театры по-прежнему привлекали публику, и мы задержались на пять минут, пробиваясь сквозь плотное скопище зонтов на Виктори-роуд, — там, кажется, давали модную пьесу.

Кларендон-Хаус оказался особняком с островерхими крышами и голландским фасадом; западная часть дома выходила к морю, на обнесенном стеной участке росли сосны. В хорошую погоду здесь наверняка красиво. Мне показалось, что я помню это здание еще с юности. Я предположила, что раньше дом принадлежал благородному, ныне разорившемуся семейству, а теперь его переделали и приспособили для лечебницы, принимающей богатых клиентов. Быть может, всю семью продали держателям подпольных театров (брат рассказывал, что такое иногда случается с обедневшими семьями), но кто может знать наверняка? Я мечтала о спокойной работе, об уходе за каким-нибудь привередливым старичком. К такому роду занятий я считала себя подготовленной.

Экипаж остановился возле калитки с колокольчиком и омытой дождем табличкой «КЛАРЕНДОН-ХАУС. ПАНСИОН ОТДЫХА ДЛЯ ДЖЕНТЛЬМЕНОВ». Я заплатила извозчику, добавив чаевые, чтобы он поднес мой багаж к калитке.

Мне с самого детства нравились лоснящиеся шкуры лошадей под лаской дождя, блестевшие, как мебель из черного дерева, но сейчас я была не в том положении, чтобы наслаждаться этим зрелищем. Когда славный портсмутский кебмен со мной распрощался, я почувствовала себя еще хуже. Я трясла колокольчик, стоя в полнейшем одиночестве под моим бесполезным зонтиком. Я уже начала думать, что никто мне не откроет, что меня оставят стоять под дверью и дождь в конце концов смоет меня, словно песчаные замки, которые строят на этих пляжах дети.

Все начиналось плохо.

Мне следовало предвидеть, что в дальнейшем все будет только ухудшаться.



3

— Господи, да вы насквозь промокли, вот же как! Я вам что-нибудь дам, обсушитесь.

Дверь мне все-таки открыли, это сделала пышнотелая служанка в голубой униформе. Звалась она Генриетта Уолтерс.

— Но все зовут меня Гетти, вот же как!

Толстуха заливалась хохотом, пока не пошла багровыми пятнами, будто вид продрогшей до костей девушки был для нее самым забавным представлением. Казалось, вокруг Гетти все начинает двигаться быстрее. Мы укрылись под ее большим зонтом, пробежали по грязной дорожке, пересекли скучный холл без всяких украшений, потом кухню с запахом яичницы и травяных настоев и наконец очутились в маленькой комнатушке, по виду — в кладовке. Гетти выдала мне полотенце. В комнате стояло зеркало в рост, вдоль стены — шкафы с черной униформой, с белыми нагрудничками и передниками. Я вытерлась, насколько это было возможно сделать, не снимая платья. После этого я принялась за грязь на туфлях.

Гетти время от времени заскакивала в кладовку, чтобы спросить, не нужно ли мне чего. Она окружила меня материнской заботой. Вскоре мы уже выяснили, что обе родом из Портсмута, и, поскольку единственным, что могло нас развести, была работа, мы оставили ее в стороне и принялись болтать о театре. Пышные щеки Гетти так и зарделись, когда она сообщила мне (полушепотом), что я должна посмотреть «Жертвенную Люси» — мелодраму, имевшую триумфальный успех в театре «Виктори». Мелодрамы вызывают у меня слишком бурные эмоции. А вот Гетти, наоборот, любила дать волю чувствам.

— На «Люси» я и плакала и смеялась, вот же как. Все время то плакала, то смеялась, а почему — сама не знаю!

— Это… скандальная пьеса? — спросила я с любопытством.

Гетти заглянула в мои глаза и закивала — очень медленно, но с большой убежденностью. С каждым покачиванием головы ощущение скандальности только нарастало. А потом Гетти наклонилась ко мне и рассказала, что́ за платье на актрисе в одной из сцен и что́ ей при этом кричат из зала. Я пообещала, что тоже схожу посмотреть, — главным образом ради того, чтобы Гетти не пересказала мне весь спектакль от начала до конца.

Покончив с вытиранием, я посмотрелась в зеркало.

В зеркале я разглядела в основном собственное желание выглядеть хорошенькой; я также увидела мою обвисшую шляпку, морщинки на лице, еще ярче проявившиеся после долгого путешествия, мой широкий нос, чересчур близко посаженные глаза. То была я, как и всегда. Но по крайней мере, я была чистая. Еще точнее сказать — омытая.

А шею прикрывал платочек.

Потом Гетти объявила:

— А теперь пойдем… в кабинет мистера Уидона!

Служанка так растянула это слово — «Уиииииидон», — что я перепугалась еще раньше, чем вошла в кабинет.

4

На двери кабинета, расположенного по другую сторону от холла, висела табличка с надписью «ФИЛОМОН УИДОН, БУХГАЛТЕР». В кабинете, под прямым углом к столу мистера Уидона, помещался еще один стол, за которым сидел его помощник, светловолосый юнец с ангельским лицом, представившийся как Джимми Пиггот и отличавшийся крайней робостью. Уидон оказался низеньким и плотным безусым мужчиной с вогнутой головой — я все написала правильно: с вогнутой головой, приплюснутой посередке. Прядки волос пересекали лысину, словно чернильные полоски. Уидон занял свое место (мне он сесть не предложил), нацепил очочки и принялся заполнять бумаги, одновременно задавая мне вопросы. Вопросы не слишком отличались от тех, на которые я уже отвечала в письме, но меня это не сильно заботило. «Преимущество повторения в том, что ты это уже делал раньше», — говаривал мой отец.

— Возраст?

— Сорок четыре года, сэр.

— Семейное положение?

Я ощутила прикосновение платка к своей шее.

— Не замужем, сэр.

Образ Роберта в моей голове то приближался, то исчезал из виду — словно пучок водорослей в воде у берега. Я знала, что не должна о нем упоминать. Если я не произнесу его имени, я не буду о нем так много думать. Если я не буду о нем так много думать, возможно, я его позабуду. Если я его позабуду, возможно, я перестану его хотеть.

Уидон интересовался самыми простыми обстоятельствами: мое предыдущее место жительства, моя семья, мои театральные пристрастия — я назвала оперетту, драму и цирк. Уидон не возражал.

— Опыт работы?

Я рассказала о своем опыте ухода за пациентами на дому, а потом решила добавить и то, что уже указывала в сведениях о себе: двухлетнюю работу в клинике для душевнобольных в Эшертоне, Дартмур (печально известной всем и каждому из-за пожара, уничтожившего здание в 1872 году). Но Уидон недовольно поджал губу:

— Работа в клинике — это одновременно и хорошо и плохо, мисс Мак-Кари.

Я замолчала, ожидая объяснений этой загадочной фразы. Уидон добавил менторским тоном:

— У нас в Кларендоне нет никаких «больных», только «пансионеры». Так вы должны их называть. Это джентльмены из хороших семей, приезжающие в Кларендон, чтобы успокоить нервы, расшатанные бременем громадной, серьезнейшей ответственности. Вам понятно?

— Да, сэр.

Ну ладно, это просто слово. «У каждого места свой особый словарь», — говорил мой отец. А еще я пришла к заключению, что они выбрали меня, заранее зная, что я работала медсестрой в клинике, потому что я их чем-то заинтересовала.

В конце концов Уидон протянул мне несколько листов бумаги. То были условия, известные мне заранее: восемьдесят фунтов в месяц, содержание, жилье, чистая униформа, отопление. От меня ожидалось пристойное, безупречное поведение. Я не имею права выходить замуж без выраженного согласия директора пансиона. Я имею право на полдня отдыха раз в две недели, однако я должна сообщать, какую постановку намереваюсь посетить, если планирую потратить свободное время на театр. Июнь 1882 года. Энн Мак-Кари. (Подпись моя выглядела точь-в-точь как это имя, записанное мелкими буковками — такими же, какие сейчас выходят из-под моего пера.) Уидон встал и спрятал бумаги.

— Вскоре вы познакомитесь с доктором Понсонби. А теперь я представлю вас вашему пансионеру.

Уидон ощутимо занервничал, как будто новичком был он сам.

5

Создавалось впечатление, что здесь произошло убийство, а теперь все заметают следы.

Служанки в голубой форме протирали всевозможные поверхности чуть ли не с яростью: перила, полы, стены. Позже я узнала, что в Кларендоне все, что не застлано ковром, будет многократно протерто, словно в наказание за недостаточную мягкость.

— Это из-за дождя, — пояснил Уидон, когда мы поднимались по лестнице на второй этаж. — Все становится грязным.

По пути Уидон рассказал, что в Кларендоне два этажа, по десять комнат на каждом, по пять комнат в каждом крыле. Пансионеры умываются у себя, с помощью медсестер или самостоятельно, а туалет у них общий, в конце коридора. Нас в Кларендоне четыре медсестры и еще одна старшая сестра, и от меня ожидается, что я познакомлюсь и по мере сил буду уделять внимание другим пансионерам из крыла, в котором проживает мой подопечный (западное крыло, второй этаж). Уидон прибавил, что в Кларендон допускаются лишь пансионеры мужского пола из хороших семей и не принимаются мужчины из обычных либо плохих семей, а также женщины, вне зависимости от качества семьи.

— Женщин мы сюда не допускаем, — уточнил Уидон, чтобы развеять последние сомнения.

Быть может, это уточнение заставило бухгалтера по прибытии на второй этаж осмотреть меня с головы до ног. Я почти что слышала его мысли: «Мы также не допускаем сюда малопривлекательных медицинских сестер». Однако насчет последнего обстоятельства я быстро успокоилась. Навстречу нам вышагивала другая медсестра, она заполняла своими телесами почти весь коридор от стенки до стенки. Мне подумалось: неужели работа в Кларендоне заставляет женщин набирать вес? Моя коллега несла поднос с марлевыми тампонами, на ее поясе висела связка ключей. Неприветливое выражение ее воскового лица под высоченным чепцом ничуть не походило на доброжелательность Гетти. Уидон и сестра коротко переговорили полушепотом о состоянии пансионеров (выучи это слово, Энни!). Затем бухгалтер представил нас друг другу:

— Старшая медицинская сестра Мэри Брэддок. Энн Мак-Кари, преемница Бетти.

Все черты на лице Мэри как будто сползались к центру. Она взглянула на меня из этого клубка, не ответив на улыбку.

— Сочувствую тебе! — выпалила старшая медсестра и двинулась дальше по коридору.

Уидон пожал плечами с таким видом, как будто это была не самая почтительная дочь в семействе, однако ее высокое положение в фамильной иерархии оставалось неоспоримым.

— Вы должны извинить мисс Брэддок: мистер Икс — немного особенный пансионер.

Я плохо расслышала фамилию. Наверно, она какая-то иностранная.

Однако переспросить я не успела: Уидон пошел в ту же сторону, откуда появилась старшая сестра, — определенно это было западное крыло. С одной стороны коридора были закрытые двери, с другой — большие окна, выходящие на проспект Кларенс и на весь Портсмут, затянутый дождем. Так я определила, что комнаты пансионеров обращены к морю. Уидон продемонстрировал мне роскошный туалет в конце коридора, а затем остановился у последней боковой двери, негромко постучал и, не дожидаясь ответа, открыл.

И вот что меня поразило: Уидон обратился к дверному проему совсем иным голосом, исчезли прежние интонации чопорного клерка и строгого инструктора. Голос его стал почти как музыка, бухгалтер как будто агукал над ребеночком:

— Мистер Икс, здесь ваша новая медсестра, мисс Мак-Кари!

Произнося эту фразу, Уидон отодвинулся, пропуская меня вперед.

В комнате было совершенно темно.


Этюд в черных тонах

Скрипка

1

Моя тень скользнула по прямоугольнику света на напольном ковре, затем изогнулась и взобралась по резной спинке высокого кресла.

Дальше — задернутые шторы.

И — никого в комнате.

Уидон продолжал придерживать для меня дверь. Я сделала несколько шагов. «Во что ты ввязалась, Энни?» — вздохнула я про себя. Комната была просторная, — возможно, так казалось потому, что в ней находилось не много предметов. Кровать была аккуратно заправлена. Тазик для утренних процедур стоял на полу, между кроватью и комодом, на комоде стояла большая ваза, по другую сторону размещались камин с полкой, ночной столик, стул и маленький шкафчик. В центре комнаты — вышеупомянутое кресло.

И больше ничего не было. Ни книг, ни журналов, ни картин. И воздух здесь не был напитан безумием, не было той смеси животного и человеческого запаха, к которой я так привыкла со времен Эшертона, зато я уловила присутствие вдыхаемого и выдыхаемого воздуха — так корова обращается со своей жвачкой.

— Скажите ему что-нибудь, — прошептал с порога Уидон.

— Но… Кому?

Бухгалтер нетерпеливо кивнул в сторону кресла.

И тут мне стало страшно. Ладони мои повлажнели, я провела рукой по платку на шее. Мне казалось, что это не я подхожу ближе, а само кресло медленно, точно желая скрыть свое продвижение, подступает ко мне.

Когда мы оказались рядом, я подняла глаза.

И увидела манекен.

Он сидел прямо, не проминая сиденья своим весом. В полумраке я разглядела острые скулы, непропорционально высокий лоб, но главное — орлиный, резко очерченный нос. Все остальное — тщедушное тельце, упакованное в пижаму, халат и домашние туфли, — могло бы подняться в воздух от легкого дуновения ветерка, причем внешний облик от этого не сильно бы переменился. Я вложила в свои слова больше оптимизма, чем чувствовала на самом деле:

— Добрый день, меня зовут Энн Мак-Кари, я ваша новая медсестра, очень рада знакомству, мистер… мистер…

— Мистер Икс, — удостоверил с порога Уидон.

— Но его ведь зовут не так, правда? — переспросила я.

— У него нет имени, — отрезал Уидон.

Что за абсурд! Я решила разобраться с этим позже. Манекен не шевелился, и я наклонилась, чтобы рассмотреть его лицо. В полумраке его глаза показались мне какими-то странными.

— Можно я отдерну штору, сэр? — спросила я, обращаясь к мистеру Икс.

Однако незамедлительный ответ я получила от Уидона:

— Нет. И выходите поскорее.

Бухгалтер ощутимо нервничал. Я сделала реверанс и вышла; Уидон закрыл дверь.

— Почему нельзя раздвигать шторы?

— Мистер Икс не хочет, чтобы их раздвигали. Это необычный человек, подробности мне неизвестны; доктор Понсонби вас обо всем проинструктирует.

Уидон вытирал платком вспотевшие лоб и шею, как будто мы только что выбрались из клетки с опасным хищником. И я подумала: подробности ему наверняка известны, просто он не хочет говорить.

Но ведь Уидон — бухгалтер, рассудила я. Его отношение к душевнобольным наверняка искажено предрассудками и страхами профанов, которые сталкиваются с проявлениями безумия. Разумеется, это не мой случай.

Я чувствовала, что готова приступить к уходу за мистером… мистером без имени.

2

Гетти Уолтерс отвела меня в комнату, которую мне предстояло занять в Кларендоне: сестры проживали в пяти маленьких помещениях под самой крышей.

Назвать эту комнату «скромной» — значит ничего не сказать.

Она была голая и крохотная. Зеркало вполовину моего роста стояло на комоде ровно такого размера, чтобы сбоку могла поместиться кровать. Свет проникал в комнату через окошко в скате крыши. Что ж, мне доводилось обитать в местах и похуже.

Пространства вполне хватало, чтобы втиснуть кувшин с горячей водой, губку и мыло. Мой багаж и сложенная униформа лежали на кровати. Я сняла платье, вымылась и изучила униформу. Ее составляли chemise[3], пояс с подвязками, чулки, верхняя сорочка, черное, как будто траурное, платье с пышной юбкой, нагрудник, передник с карманами на поясе, накрахмаленные манжеты и воротничок с кружевами, туфли на низком каблуке. Наличествовала также смена того, что мы надеваем наедине с собой и без чего обходимся только в полумраке супружеского алькова.

Впрочем, вы можете сходить в театр и увидеть там женщин даже без этой последней защиты приличий и нравов. Полагаю, вы меня поняли. Я просто ставлю вас в известность.

Поскольку я женщина взрослая и не слишком привлекательная, в комплект не входило оружие искушения: не было ни корсета с бантами, ни упряжи для грудей, ни — храни меня Господь! — чепца с широким козырьком, прикрывающим половину лица. Мой чепец был просто высокий, как митра архиепископа. Когда я увенчала себя этим убором, мутноватое зеркало представило мне странную картину.

Это была я — и не я. Хотя униформа примерно подходила мне по размеру, облик мой разительно переменился. Одежда вообще обладает потрясающим эффектом: стирает одни черты, другие добавляет — как будто ты актриса, играющая роль. Высокий воротник закрывал отметины, которые остались в прошлом, по крайней мере на какое-то время.

Я улыбнулась своему отражению.

Доктор Понсонби еще не приехал, поэтому я решила, не откладывая, приступить к своей работе. И первое, что мне надлежало сделать, — при свете дня заглянуть в глаза этому мистеру, как бы его ни звали, потому что он является пациентом, за которым мне положено ухаживать.

Задавшись этой целью, я отправилась в путь по ковровым дорожкам, приподнимая на ступеньках полы новой юбки, подошла к последней двери, негромко постучала и открыла, точно так же как делал мистер Уидон, однако сознавая, что теперь вся ответственность лежит на мне.

И все-таки, оказавшись посреди тишины и полумрака, я сжалась, как и в первый раз. Что тут сказать: темнота и спинка кресла, развернутого так, что никого не видно, — это все-таки впечатляет. Тем более когда входишь внутрь и закрываешь дверь. Как будто свет погасили в туннеле.

— Мистер… кхм… Икс, я пришла, чтобы проверить ваши глаза, это ненадолго. А потом, если пожелаете, я снова задерну шторы.

Ответа не последовало. В эту минуту меня посетило странное воспоминание: мой отец, сидящий спиной ко мне, за своим письменным столом в портовой конторе грузоперевозок. В том помещении стояло еще несколько столов (теперь, в моей памяти, их число доходило до бесконечности), а отцовский стул был обращен спинкой ко входу. Я видела плечи его пиджака, его черные волосы — такие же черные, как глаза тряпичного медведя, которого он мне однажды подарил.

Приближаясь к окну, я выкинула это воспоминание из головы.

— Вы знаете, там подальше есть такая штука, она называется «море», — сообщила я. — Смотреть на него приятно и в целом радостно… — Я взялась руками за шторы, и тогда за спиной у меня раздался тихий, но ясный голос:

— Нет.

Я обернулась. Значит, он разговаривает, отметила я про себя. Он восседал очень прямо, маленький и в то же время исполненный достоинства, черты его лица были стушеваны полумраком и моей собственной тенью.

— Что «нет», сэр?

— Не открывайте шторы.

Чистейшие, я бы даже сказала — резкие звуки, лишенные эмоций. То ли мягкий приказ, то ли мольба.



— Могу я узнать почему, сэр?

— Мне нравится, когда они закрыты, так мне удобнее сосредоточиться.

Я молча смотрела на прямой силуэт в кресле. Голос, как я уже сказала, был очень чистый, лишенный интонаций, но тихий. Но зачем ему понадобилось сосредоточиваться? — недоумевала я. Что еще за глупости? Я давно привыкла к абсурдным просьбам душевнобольных, столь похожим на детские капризы. Самый правильный выход — это игнорировать такие пожелания, если они наносят ущерб здоровью пациентов. В этом случае ущерб представлялся мне очевидным: Флоренс Найтингейл, учительница всем сестрам милосердия, не уставала напоминать, что больным необходимы дневной свет и свежий воздух.

Я обернулась к окну и крепко ухватилась за шторы:

— Я ненадолго. А потом вы снова вернетесь… к сосредоточению.

Раздвинув шторы, я зажмурилась — не столько от яркого света (дождь так и лил, день был серый, без солнца), сколько из-за поднявшегося облака пыли. Я поняла, что никто не раздвигал и не чистил эти шторы уже много месяцев. За шторами стояла я сама, в высоченном чепце, разрезанная на стеклянные прямоугольники грязного двустворчатого окна. Пейзаж, скомпонованный из ветвей деревьев, стены́, пляжа и моря вдалеке, расплывался из-за слоя пыли внутри и капель дождя снаружи. Окно тоже никто не мыл. Этого человека предоставили его собственной участи в привилегированном Кларендоне только ради того, чтобы потакать его нелепым слабостям.

Я повернулась лицом к креслу и отошла от источника света, решив рассмотреть сидящего.

Он был крайне худощав, ростом ниже среднего, но голова его заслуживала отдельного описания. Она возвышалась над телом, словно корона. Высокий лоб без морщин, выступающие скулы, изящный подбородок и — самая характерная черта — упомянутый выше орлиный нос. При свете дня этот человек уже не выглядел таким необычным. Маленькое, почти подростковое тело; большая голова взрослого мужчины. Первое вызывало желание поиграться; вторая внушала уважение.

Ну хорошо, он был немного странный. И что с того?

А кто не странный? Вот у меня, например, нос картошкой, очень близко посаженные глаза и невыразительный подбородок. В школе меня называли «ласка», как зверька. Мне не показалось, что мистер Икс выглядит более или менее странным, чем кто-нибудь еще.

А вот глаза его заставили меня оцепенеть.

Правый глаз был голубоватый и бледный, точно пустой аквариум. Когда я наклонилась чуть ближе, то поняла, что дело было в огромном размере радужной оболочки, заполнявшей почти всю поверхность глаза. А вот радужку левого глаза со всех сторон осаждала густая поросль красных прожилок; этот рисунок, находись он в любом другом месте, кроме человеческого глаза, можно было бы назвать поистине красивым.

Один глаз голубой, другой красный.

Это сочетание завораживало.

— Вы закончили? — прошептал он, почти не разжимая губ.

— С чем, сэр?

— С разглядыванием.

— Э-э-э… да, сэр.

— Теперь, пожалуйста, сдвиньте шторы обратно, спасибо.

Мне не хотелось ему перечить. Я ведь приехала сюда ради него! Но этот левый глаз меня тревожил, медицинский диагноз тут был очевиден: кровоизлияние.

— Он… побаливает? — чуть слышно спросила я.

— Кто?

— Ваш левый глаз… Побаливает? Вот почему вы не хотите, чтобы я открывала шторы?

И тогда он впервые моргнул. Если только это можно назвать морганием. Он занимался этим делом невероятно медленно, точно наслаждаясь темнотой.

— Такой глаз у меня от рождения, мисс Мак-Кари. А теперь задерните шторы.

Так, он знает мое имя, отметила я. Он ничего не упускает, сидя здесь в молчании, словно таинственный темный цветок в горшке.

3

— Безусловно, это любопытный случай. Ой, не самый любопытный из всех, с которыми я сталкивался, но определенно любопытный…

Кабинет доктора Понсонби (который принял меня с официальным приветствием, как только явился в Кларендон-Хаус) был больше, чем кабинет Уидона; доктор также обладал большей мудростью и авторитетом: полки с одинаковыми книжными корешками, череп на столе (на костях черепа проставлены цифры?), окно, выходящее в сад и на стену, — таковы были самые приметные детали кабинета.

Понсонби не сказал ничего утешительного, но ведь он был врач. А врачи не склонны никого утешать.

Сам Понсонби гармонировал с антуражем: тучный, лысый, поглаживающий бородку-эспаньолку, а глаза его смотрели куда угодно, только не на меня. Разговаривал он так, что я все время нервничала, — это вечное «ой» в начале, как будто, произнеся какую-нибудь фразу, Понсонби тотчас вспоминал, что об этом нужно было сказать раньше; или его привычка самого себя поправлять, словно его пугали категоричные утверждения («Интересная подробность — не самая, конечно, интересная, но все же…»), — все это еще больше мешало мне следить за его рассуждениями.

Слушая Понсонби, я поглядывала на свои руки, сложенные на переднике. Чепец мой был такой высокий, что я боялась задеть лампу.

— Вам будет легко… ой, быть может, не легче всего того, чем вы занимались прежде, но… относительно легко… Да, вам будет относительно легко поладить с ним, мисс Мак-Грегор.

— Мак-Кари.

— Ой, простите. — Доктор уже второй раз ошибался в моей фамилии, однако это его как будто не волновало. Доктор выглядел любезным и рассеянным, так что я засомневалась: его любезность — следствие рассеянности или же, сознавая свою рассеянность, Понсонби компенсирует ее любезностью? — В первую очередь вы должны стараться, чтобы у него не возникало жалоб… Уступайте по мере возможности его прихотям. Насчет задернутых штор, например. Нужно принимать во внимание такие пожелания. Я не говорю, что не должно быть исключений, однако… Его семья занимает чрезвычайно высокое положение. Они хорошо оплачивают присмотр за ним и не желают никаких осложнений.

— А почему его зовут «мистер Икс»? У него что, нет фамилии?

— Ой… Полагаю, когда-то она у него была, но никто ее не знает. «Икс» — вот что написано во всех бумагах там, где должна была стоять фамилия, и так его именовали еще в Оксфорде. Семья поступает так, дабы избежать недопустимых истолкований. Я уже вам говорил: это очень почтенное семейство, да… Личность этого человека изъята из всех официальных документов.

— Но должна же остаться какая-то информация о его жизни до пансиона…

— Маловероятно, — ответил Понсонби. — Он проживает в частных пансионах с самого детства.

Сердце мое сжалось, в горле вырос ком. Я задумалась об этом «почтенном» семействе, навсегда изгоняющем своего отпрыска, отбирающем у него даже имя. В Эшертоне я повидала немало трагических случаев, однако жизнь мистера Икс, отринутого людьми, которым надлежало заботиться о нем и любить, наполнила меня состраданием.

Понсонби задал мне какой-то вопрос.

— Простите, доктор?

— Эшертон. Я прочел в ваших бумагах, что вы работали в этом приюте… ой, к несчастью, его больше нет. Под руководством сэра Оуэна Корриджа?

Я кивнула в ответ.

— Ой, это один из величайших психиатров в нашей стране… Безусловно, не величайший, но все же… Вы занимались с ним ментальным театром?

— Нет, доктор, в этих процедурах я не участвовала.

Мой ответ привел Понсонби в замешательство, как будто он собирался двигаться со мной в одну сторону, а я пошла в другую. Но от своей темы он все равно не отказался:

— Мне нравится ментальный театр. В этом деле я достиг кое-каких успехов.

Он бросил взгляд на часы на цепочке — характерный врачебный взгляд, как будто он у всех и каждого готов посчитать пульс. Понсонби ясно давал понять, что наш первый разговор окончен, однако у меня еще оставались вопросы.

— Простите, доктор, но у моего пациен… У моего пансионера кровоизлияние в левом глазу. Его бы следовало показать специалисту, как вам кажется?

Понсонби так наморщил брови, что казалось, будто он совершенно не понимает, о чем я говорю, да и кто я вообще такая.

— Ой, да-да-да…

— В левом глазу.

— Да-да, я понимаю, что вы имеете в виду. Да, вообще-то, да… Так все и было, когда он к нам поступил, около двух месяцев назад.

— Но возможно, он испытывает режущую боль, быть может, из-за этого он и не желает раздвигать…

— Послушайте, мисс… ой… мисс… — Понсонби замахал рукой.

— Мак-Кари.

— Спасибо. Не беспокойтесь по поводу его глаза. Он не просил об осмотре у специалиста.

То, что я услышала, показалось мне невероятным. Да разве здоровье пациента зависит от его собственных прихотей? Я постаралась ответить как можно более смиренным тоном:

— Простите, доктор, но глаз сильно покраснел. Возможно, такое раздражение причиняет боль. А вдруг это поддается простому лечению? Если мы уменьшим жжение, мы поможем нашему пансионеру…

Понсонби ответил не сразу.

— В Портсмут недавно приехал новый врач. Он открыл консультацию в Саутси, но готов и к выездам, чтобы лечить физические недомогания пансионеров… И в первую очередь офтальмологические, если я не ошибаюсь… Ой… Я попрошу мистера Уидона его пригласить, но его отчет должен попасть непосредственно ко мне…

От такого внезапного успеха я невольно улыбнулась:

— Спасибо, доктор.

Я сделала реверанс, но доктор меня пока не отпускал.

— И вот что еще… мисс…

— Мак-Кари.

— Да, именно. — (Я неожиданно начала для него существовать: Понсонби на минуту перестал сверяться с часами, изучать книжные тома, поглаживать бородку и теперь видел меня перед собой — в униформе и чепце.) — Семь лет назад я основал Кларендон-Хаус, мечтая о месте, где джентльмены из лучших семей будут наслаждаться морем, отдыхом и уходом заботливых медсестер… До сих пор мне это удавалось. Однако этот пансионер, он… ой… он весьма… специфический. Ведите себя осмотрительно. — И Понсонби изогнул бровь дугой. — Крайне осмотрительно.

4

Предупреждение доктора взбудоражило меня больше, чем мне бы хотелось. Я не находила себе места, бродила туда-сюда по коридорам Кларендон-Хауса. В чем мне следует быть осмотрительной? Мой подопечный производит впечатление совершенно безобидного человека. В Эшертоне мне доводилось встречать таких пациентов, при виде которых содрогнулся бы и портовый грузчик. Что в этом бедолаге такого необычного, помимо вечного заключения в пансионах?

Мне следовало выяснить, что думают по этому поводу мои товарки.

Поэтому в тот же день я с радостью приняла предложение вступить в привилегированное общество Медсестры-за-Чаем в стенах привилегированного Кларендона.

На самом деле вся деятельность общества заключалась в том, что мы, медсестры Кларендон-Хауса, три раза в неделю собирались пообедать в бывшей кладовке, примыкающей к кухне. То было нечто вроде ритуала: так мне объяснила сестра, подошедшая в полдень, чтобы привлечь меня в это секретное общество. Звалась она Сьюзи Тренч, такая коротышка с гнусавым голосом, зато с прекрасными голубыми глазами. Сьюзи была родом из Госпорта и очень радовалась, что в их маленькое войско вольется еще одна уроженка Портсмута. Она за руку отвела меня из холла на кухню, и по дороге мы успели поболтать. Сьюзи не брала в расчет мнение Гетти Уолтерс и утверждала, что лучший из идущих сейчас спектаклей — это детский мюзикл «Цыгане короля Леонта». Я ничего о нем не слышала, но для одинокой бездетной женщины выбор показался мне странным.

— Но ведь он детский!

— Ну да, а зато… Ох… Энни…

Впоследствии я убедилась, что Сьюзи предоставляет завершение многих фраз воображению своих слушателей. Но это не имело значения: личико ее было очень красноречиво.

— Это скандальная постановка?

Сьюзи предпочла промолчать.

Местом для нашего сборища служила комнатенка без окон, освещенная настольной лампой; на столе уже стояло угощение и чайные приборы. Кухарка миссис Гиллеспи приготовила по случаю собрания нежнейшие кремовые пирожные, чтобы подать их в конце трапезы. Когда мы вошли, все уже сидели на своих местах. Чепцы, блестевшие в полумраке, как льдины, разом повернулись в мою сторону.

Сьюзи представила меня; я уже была знакома со старшей медсестрой Брэддок, здесь же находились высокая неулыбчивая Нелли Уоррингтон и молоденькая красотка (это уж точно) Джейн Уимпол в мешковатой форме, скрывающая лицо под защитой козырька, служащего для того, чтобы не поощрять непристойные мысли мужчин. Чуть в глубине, отделенная от группы пяти избранных, радуясь любой тарелке, которую перед ней ставили, сидела престарелая миссис Мюррей, которая — как поведала мне Сьюзан — когда-то работала еще на отца доктора Понсонби, а потом наш доктор Понсонби в знак большой признательности пригласил ее поселиться в Кларендон-Хаусе. Миссис Мюррей парила в заоблачных высях и подчеркивала свое положение, называя доктора Понсонби только по фамилии: «Понсонби — хороший профессионал и хороший руководитель. С ним нужно только правильно держаться».

Покончив со знакомством, Сьюзи не замедлила оповестить всех, что я еще не смотрела «Цыган короля Леонта». Мне непременно следует сходить, это дело решенное! Медсестры даже напели мне куплетик — тихими мечтательными голосами:

Круши, руби, пали!

Руби, круши, пали!

Вот так живут пираты

Далёко от земли!

Ритм, разумеется, был самый неотвязчивый.

— И у Элмера Хатчинса там восхитительная роль… — закатила глаза Сьюзи. — Вот когда он вылезает из сундука с криком: «Не меня, только не меня!»

Женщины зажимают ладошками рот. Всем смешно до колик.

— А когда он защищает девочку, которую собираются выпороть! — подхватила Нелли Уоррингтон.

— Очень неприличная сцена, — высказалась старшая сестра Брэддок, и все с ней согласились.

Но даже в полутьме я различила знакомый блеск в глазах. Скандал. Конечно же, и детские мюзиклы бывают скандальными.

— В свои девять лет она играет потрясающе, — признала Сьюзи. — Она танцует с Элмером Хатчинсом, одетая только в красные носочки. Вы же помните, как при этом крутятся ее косички!

Еще одна пикантная пауза.

— Кто такой Элмер Хатчинс? — спросила я.

— Любимый попрошайка всей портсмутской детворы, — ответила Сьюзи.

— Говорят, он больше не пьет, — заметила Нелли Уоррингтон, допивая вторую чашку чая.

— А я вот не доверяю пьянчужкам, даже когда они трезвые, — высказалась Мэри Брэддок. — Они только и делают, что ищут неприятностей. Вот ведь что сталось с Эдвином и с тем Сахарным Человеком, который его убил…

— Ну, такое не каждый день случается, мисс Брэддок, — возразила Сьюзи.

— Достаточно часто, чтобы мне не нравились пьянчуги, — отрезала Брэддок, чья начальственная манера, как я позже убедилась, состояла в том, чтобы заканчивать все споры, оставляя последнее слово за собой.

На сей раз это ей не удалось, потому что мечтательная Джейн Уимпол не удержалась и добавила:

— Элмер совсем другой. Дети его обожают. К тому же, мисс Брэддок, мне рассказывали, что убийца Эдвина, прежде чем стать Сахарным Человеком, сидел в тюрьме Анкор-Гейт за ограбление…

Ответом ей было всеобщее негодование. Нелли Уоррингтон взялась ввести меня в курс последних событий: речь шла о городском бродяге Эдвине Ноггсе, который играл в «Жертвенной Люси», любимой мелодраме Гетти. А потом, неделю назад, его тело нашли рыбаки с нового причала Саут-Парейд, это случилось на пляже у Восточных бараков. Известно же, рассказывала Нелли, что Эдвин и бывший заключенный по имени Гарри Хискок, после тюрьмы работавший Сахарным Человеком, за несколько дней до того устроили при свидетелях поножовщину, и теперь в полиции убеждены, что именно Хискок убил Ноггса.

— Хискок повсюду кричал, что Эдвин украл у него роль в театре «Милосердие», что при приюте Святой Марии, — объясняла Нелли. — Иметь хоть какую-то роль в «Милосердии» для этих людей очень важно… Ведь чтобы не умереть с голоду, Хискоку приходилось подрабатывать Сахарным Человеком!

Я спрятала брезгливую гримасу. Сахарные Люди вошли в моду и в Лондоне. Это было самое омерзительное и низкопробное уличное развлечение, за гранью всякой морали: мужчины и женщины обмазывают тело липким сахаром и бегают по ночным проулкам со связкой ложек на длинной цепи, висящей на шее. Это позвякивание сделалось уже привычным. За одно пенни ты можешь отведать сахарку, а за несколько — наесться до отвала, соскребая слои ложкой с кожи. Оголение Сахарного Человека сделалось любимой забавой детей из благородных семейств.

— Мне говорили, что после той драки мальчишки лизали сахар, сочившийся из ран Хискока, — прошептала Нелли, и мы содрогнулись от отвращения.

— Определенно, Эдвина убил этот бывший сиделец, — постановила старшая медсестра.

И все признали ее правоту. Миссис Мюррей, покончившая со своими тарелками и с остатками чужой еды, попросила себе пирожных.

Я поняла, что момент подходящий. Кашлянула, а потом сказала:

— Я вот о чем хотела бы спросить. Меня прикрепили к некоему… «мистеру Икс». Что вы о нем думаете?

Над столом повисла тишина.

— Да мы уже знаем, доченька, нам так тебя жалко, — посочувствовала Нелли Уоррингтон.

— Наша вновь прибывшая скоро станет вновь замененной, — предсказала старшая сестра.

— Лучше бы ты осталась, ты мне нравишься, — поддержала меня Сьюзи Тренч.

— Я к нему даже близко не подойду, — заявила Нелли Уоррингтон.

Пришлось вмешаться и сердобольной Джейн Уимпол:

— Давайте все же не будем запугивать бедняжку…

— Бетти Гарфилд — та, что ухаживала за ним до тебя, плакала каждый день, — вздохнула Сьюзан.

— Этот тип свел Бетти с ума, — заметила сестра Брэддок, ни к кому не обращаясь.

Нелли прошептала, как будто сестры договорились сообщить мне страшную тайну:

— Бетти говорила, что иногда, по ночам, из комнаты мистера Икс доносятся разные голоса.

— А ты их что, сама слышала? — спросила Брэддок. Нелли покачала головой. И тогда старшая сестра повторила: — Я вам уже сказала: он свел Бетти с ума.

Положение спасла Сьюзан Тренч:

— Ах, боже мой, Энни, он тебе уже делал… ну это… с флейтой? — спросила она.

— С какой флейтой?

Все рассмеялись, и Сьюзи вместе со всеми. В отблесках лампы трепетали белые нагруднички. Но это был нервный смех, с нотками страха. И он резко оборвался от окрика миссис Мюррей:

— Девушки, девушки! Вам кажется, что вы знаете, когда вы ничего не знаете, а то, чего вы не знаете, — выдумываете! Этот человек… ужасен! Я видела его в день появления в Кларендоне и сразу же предупредила Понсонби: не доверяй ему, сказала я, он не сумасшедший. Этот человек… он колдун. А может, и похуже того. Сильно хуже.

— Ах, пожалуйста, миссис Мюррей… Вы с ним даже… не работали…

— Сьюзи Тренч! Как можешь ты называть себя медицинской сестрой, если, впервые увидев пациента, не испытываешь никаких предчувствий? — Старуха обвела взглядом всех нас. — Уж верьте мне, если я говорю: осторожно, этот субъект опасен. Понсонби говорил мне, что в его предыдущем пансионе, в Оксфорде… произошло нечто. Он точно не знает, что именно, но не обошлось без вмешательства полиции.

При упоминании «полиции» мне всегда становится тревожно. Я представила мистера Икс в роли безумного убийцы.

— Мне он не кажется человеком настолько… настолько опасным, — возразила Джейн Уимпол из-под своего благопристойного козырька. — Разве что… Разве что… Временами…

— Разве что он абсолютно безумен, дорогуша! — закончила за нее сестра Брэддок.

Эта фраза открыла ворота для новых улыбок. Но я продолжала смотреть на миссис Мюррей, которая качала головой и тоже не сводила с меня глаз.

— Я-то знаю: он как будто… чего-то дожидается, — прошамкала она.

Не знаю почему, но от последней фразы у меня мурашки побежали по коже.

— Он дожидается возможности напасть на ближайшую медсестру, — объявила язвительная Мэри Брэддок, целиком заглатывая пирожное.

Девушки засмеялись, но я чувствовала на себе пристальный взгляд водянистых глаз миссис Мюррей.

5

В тот вечер, заходя в комнату, я чувствовала себя гораздо спокойнее. Люди обычно боятся сумасшедших, потому что те ведут себя странно. Если бы, к примеру, безумцы маялись животами, никто бы не боялся смотреть, как их тошнит. От головных болезней тоже приключается тошнота — только особого рода. Я подумала, что мои коллеги-медсестры и даже сам Понсонби — профессионалы по уходу за богатыми маньяками, а вот настоящий сумасшедший, из тяжелых, возможно, поставит их в тупик.

Что ж, с Энн Мак-Кари, поработавшей в клинике для душевнобольных, такого не случится.

Открыв дверь, я тотчас прошла к окну и широко раздвинула шторы. Дождь, уже не такой свирепый, как утром, капал на стекла.

— Доброго, прекрасного вечера ненастного, мистер Икс! Я открываю окно, чтобы проветрить.

— Нет, — снова ответил этот мягкий, но звонкий голос.

Я наклонилась над креслом, притворяясь рассерженной:

— Погодите, сэр, погодите. Почему вы не хотите, чтобы я отворила окно?

— Потому что я не хочу, мисс Мак-Кари. К тому же вы уже раздвинули шторы. Задерните их.

— Это не причина.

Он молча смотрел на меня большими разноцветными глазами, не мигая.

— Я предупредила доктора Понсонби, — сказала я. — Врач-специалист осмотрит ваш глаз, сэр.

Рот его дернулся, мистер Икс как будто прищелкнул языком. Неожиданно было видеть движение на этом застывшем лице. Я улыбнулась:

— Не ведите себя как ребенок. Специалист не причинит вам никакого вреда.

Мистер Икс протяжно вздохнул. А потом на его губах отобразилась нерешительная улыбка. Я хорошо ее запомнила. Слабая и мимолетная, но все же отчетливая. И я почувствовала гордость оттого, что заставила ее расцвести на этом невыразительном лице.

Бедненький, подумала я. Всего-то ему и надо что участливого и ласкового разговора.

— Доверьтесь мне, — попросила я, гордясь своим маленьким успехом, и даже осмелилась похлопать его по руке. — Все будет хорошо.

Я все еще продолжала его похлопывать, когда он снова заговорил. Он едва повел тонкими губами, но голос был все тот же, чистейший и бархатистый:

— Я полагал, что частный и дорогостоящий пансион Кларендон мог бы нанять кого-то получше, нежели разочарованную девицу, переживающую из-за своей якобы недостаточной физической привлекательности, что побудило ее броситься в объятия моряка, которого бутылки прельщают больше, чем она сама, и который недавно запустил в нее одной из таких бутылок, из-под красного вина, а позже пытался ее задушить.

Я перестала похлопывать.

Рука моя замерла.

Я прикрыла рот другой рукой.

Клянусь вам, в этот момент даже дождь перестал накрапывать.

Господи.

Господи.

Господи.

Господи.

Господи.

6

Я не помню, что говорила, не помню, что делала. Заплакала? Разодрала на себе кожу? Зарделось ли мое лицо? Вспыхнул ли румянец стыда на моих щеках?

Мне казалось, я вижу сон наяву.

— Если вам требуется поплакать, не делайте этого над ковром, — тем же тоном продолжил головастый человечек. — Щелочной состав слезы вызывает нестерпимый запах, вступая во взаимодействие с ненатуральной тканью. А теперь, пожалуйста, задерните шторы. До ужина вы мне не понадобитесь, всего хорошего.

Не знаю, как я нашла силы, чтобы повиноваться. И не помню, как мне в потемках удалось выбраться из этой комнаты; полагаю, я проделала это, переступая ногами в моих новеньких медсестринских туфлях (которым теперь уже недолго осталось быть моими, подумала я). И вот я вижу себя решительно шагающей по коридору в сторону лестниц, я словно автомат — из тех, что иногда показывают в театре марионеток. Дальше — в холл, дальше — через кухню, дальше — в мою комнату под самой крышей. Благодарение Небесам, по пути мне никто не встретился. Или я просто никого не замечала. Или я просто не помню, с кем встречалась по пути. Или я просто умерла и пишу эти строки из могилы. О господи! Ой-ой-ой!

Я закрыла дверь и уселась на кровать, нервно потирая руки.

7

Когда я была девочкой, матушка водила меня на пляж — быть может, всего в каких-то нескольких шагах от того места, где я находилась сейчас. На пляже я занималась своим любимым делом: выходила к самой воде и сгребала мокрый песок, используя паузы между набегающими волнами. Так мне удавалось быстро воздвигнуть маленький холмик. Когда волна его смывала, я принималась за новый. Целью моей было возвести холмик так быстро и так прочно, чтобы волны не смогли его уничтожить. Мне было жалко каждую из моих построек. Конечно же, у меня ничего не получалось: море всегда действовало быстрее и выигрывало. И вот мне подумалось, что сейчас все происходит точно так же с каждым объяснением, которое я пытаюсь найти.

Кто мог ему рассказать? Мой брат?

Но зачем бы Энди что-то обо мне рассказывать душевнобольному из Портсмута?

Быть может, Энди наябедничал на меня, чтобы меня выгнали с этой работы, чтобы таким образом помешать мне воссоединиться с Робертом? А вдруг про меня с Робертом известно всему Кларендону? Какой ужас! — пронеслось у меня в голове. Нет, не может быть, решила я. Такое возможно только в спектаклях. Обычно же, в реальной жизни, нечто столь скандальное почти никогда не получает огласки.

С другой стороны, мне известно, что Роберт никогда не нравился моему брату, хотя это его нисколько и не оправдывает. Дело в том, что Эндрю вообще не нравилась перспектива моего замужества. Он предпочитал возложить на меня заботы о семье, а сам в это время искал в Лондоне возможность проявить себя на театре. Когда эксперименты с подпольным театром зашли слишком далеко (брат почти ничего о них не рассказывал, только намекал, что такие спектакли «для женщин не подходят», — и они, видит Бог, действительно не подходят, но я-то видела кое-что подпольное с Робертом), он отказался от своей затеи и нашел себе работу в банке. А мне брат предоставил уход за больными. Что верно, то верно, это дело у меня хорошо получалось: я ухаживала за нашим отцом, когда нога его раздулась так, что лодыжка, казалось, взорвется, стоит подойти поближе; когда отец умер и мы продали наш дом на Хайтон-Элли, я увезла матушку в Лондон и там за ней присматривала, а чтобы платить за аренду нашей берлоги в Саутуарке, я еще и подрабатывала почасовой сиделкой. Именно в это время я познакомилась с Робертом Милгрю, младшим матросом на торговом судне с названием «Неблагодарный». Я сознавала, что Роберт — не ангел, слетевший с неба: он был пьяница и игрок, жевал табак и плевался, орал на меня и лупцевал. Я была убеждена, что к насилию его подталкивает выпивка, а сам он не такой и что у меня когда-нибудь получится увести его от выпивки. Поэтому я взяла на себя заботу о Роберте.

Что ж, Энди, Роберт тебе не по нраву, но ведь в детстве у тебя был собственный театрик, так позволь же и мне завести свой в мои сорок лет. Вот о чем я размышляла. Ни Роберт, ни театр не приносят чистого, пристойного наслаждения, но все же они дают нечто, в чем мы все нуждаемся.

По крайней мере, так я полагала до нашей последней встречи.

Когда случилась бутылка. И следы на шее.

А теперь пора хорошенько подумать.

Незавершенное удушение и бросок бутылки — таких подробностей не знал даже Эндрю. А я старалась прятать синяки от пальцев Роберта под шейным платком.

Может быть, это Роберт донес о нашей связи, чтобы меня выгнали из Кларендона?

Но если в пансионе знают о Роберте, почему же тогда меня приняли?

Холмики из мокрого песка.

Единственным, что меня успокоило, — хотите верьте, хотите нет — было совсем глупое занятие: разглядывание моих собственных рук, которые я все это время не прекращала нервически потирать. Созерцание моих пальцев с короткими ногтями и застарелыми мозолями, прожилок на покрасневшей коже рук — вот что вернуло меня к реальности.

Я не понимала, что случилось и почему, однако у меня имелось важное дело, и я не собиралась его отменять из-за одного-единственного происшествия.

Меня зовут Энн Мак-Кари, и я медсестра.

Я спустилась на кухню, велела служанкам приготовить мне слабый чай, нашла в аптечке марлю и пинцет и вот, вооружившись дымящейся плошкой и инструментами, вернулась в комнату моего пансионера. Какая разница? — говорила я себе. Я уже умерла (из-за скандала), он может быть кем угодно, хоть колдуном, хоть самим дьяволом, однако этот глаз нуждается в облегчении страданий.

В этом было что-то земное. Деятельность. Забота. Что-то мое.

Я постучала и вошла, не дожидаясь ответа. Очутившись в темном помещении, при задвинутых шторах, я поначалу не заметила перемены. Я успела поставить поднос на столик и только потом в панике отскочила назад. Кресло двигалось. На сей раз это была не иллюзия. Оно подрагивало.

— Мистер Икс?

Я заглянула за спинку и в полутьме увидела его очертания: левая рука поднята, правая согнута в локте и стремительно движется над левой, туда-сюда. Глаза мистера Икс были прикрыты, но приступ лихорадочной активности завладел всем его существом: даже в темноте я различала вздувшуюся вену, ползущую по лбу, словно раздувшаяся от крови пиявка.

— Боже мой, сэр! — взвизгнула я.

Я обхватила его голову, пытаясь заставить открыть рот, чтобы он не прокусил себе язык, — именно так обыкновенно и поступают, оказывая первую помощь при конвульсиях. Не совсем обыкновенными были последствия: конвульсии тотчас же прекратились, мистер Икс нахмурил брови и посмотрел на меня:

— Мисс Мак-Кари, вы не могли бы позволить мне продолжить игру на скрипке?

— На… скрипке?

— В это время я обычно играю на скрипке.

— Приношу извинения…

— Извинения приняты. Пожалуйста, разрешите мне продолжить…

Должна сказать, пускай и с сожалением (теперь, когда я выяснила, чем он занимается или, по крайней мере, чем он, как ему кажется, занимается), что его движения были ужасны. Я никогда не видела вблизи игру профессионального скрипача, но готова поклясться, что таких дрыганий они не производят. И все-таки… в этих движениях или в сосредоточенном выражении лица было что-то, заставившее меня созерцать его игру куда дольше, чем того требовал здравый смысл.

Никогда прежде моим вниманием настолько не завладевала тишина.

В конце концов я покинула комнату на цыпочках, как будто чтобы не мешать артисту во время концерта.

В холле я встретилась с Сьюзи Тренч и с улыбкой заметила:

— Это скрипка.

— Что?

— Сьюзан, то, на чем он якобы играет, — не флейта. Это скрипка.

Теперь я чувствовала себя гораздо лучше. Мистер Икс совершенно безумен. А я — его медсестра.

8

Оставался еще каверзный вопрос, как он прознал про мои дела с Робертом, но я была уверена, что рано или поздно разберусь и с ним.

И вот еще что пришло мне в голову.

Доктор Понсонби сказал мне: «Ведите себя осмотрительно». Мистер Уидон и мои товарки впадали в беспокойство. Миссис Мюррей назвала его «колдуном»…

А что, если они боятся этой его загадочной способности? Я сталкивалась с подобным в Эшертоне: больные, которые умеют совершать в уме сложные математические вычисления или наизусть цитируют целые страницы из Библии… От этого они не становились менее сумасшедшими, но меня все-таки бросало в дрожь. А что, если и мистер Икс из таких? Доктор Корридж утверждал, что чудесные способности возникают вследствие «необычного фронтально-френологического развития», — не знаю, как вас, но меня это объяснение оставляло ровно на том же месте.

Как бы то ни было, я его медсестра. Мой долг — заботиться о нем, а не понимать.

Вечером после ужина я вернулась к моему пансионеру, чтобы дать ему лауданум (Понсонби прописал ему несколько капель перед сном, вскоре я узнала, что он прописывает лауданум почти всем) и приготовить постель.

Я даже не подозревала, что рискую жизнью.

Ночью в комнате, по крайней мере, горела лампа на каминной полке. Свет был совсем тусклый, но при нем можно было передвигаться, не опасаясь переломать кости о какой-нибудь выступ. Поставив лекарство на ночной столик, я направилась к окну и быстро раздвинула шторы. Я была готова к схватке с чудовищем — не из храбрости, а из милосердия: больным являлся он. А я должна о нем заботиться.

— Доктор вызовет офтальмолога, он осмотрит ваш глаз, — сообщила я. — А я чуть-чуть приоткрою окно. Здесь необходимо проветрить.

Ответа дожидаться я не стала, сразу взялась за шпингалет, при этом приговаривая:

— Шум моря успокаивает, он поможет вам…

— Осторожнее, — раздалось у меня за спиной.

— Мне все равно, что вы будете говорить, сэр.

— Осторожнее, мисс Мак-Кари.

— Но поче?..

В этот миг я повернула шпингалет. Движение мое было резким, потому что механизм как будто заело, и если бы я не отвела лицо, чтобы расслышать голосок мистера Икс, то сейчас я бы вам об этом не рассказывала: язычок шпингалета, вставленный в паз, развернулся ко мне острой вытянутой полоской, похожей на лезвие ножа. Я отскочила назад, обозлившись больше, чем напугавшись.

Несчастные случаи поджидают нас в самых непредвиденных местах.

— Какой идиот приделал сюда эту штуковину?! — закричала я, не помня себя.

— Быть может, тот же самый, кто подумал, что окна в доме для душевнобольных не должны открываться с легкостью, — пояснил голос у меня за спиной. — Хотя инженерное решение, безусловно, не самое лучшее.

Да, это было объяснение. Сумасшедшие порой рассуждают с поразительной ясностью. Я оставила окно приоткрытым, морской воздух меня успокаивал. Мое любимое портсмутское море. Тихий плеск волн долетал из-за деревьев, сумерки были усеяны огнями кораблей. Утренний ливень подарил вечеру свежесть. Как может этот несчастный жить взаперти, отказывая себе в таких удовольствиях?

Я как раз собиралась постелить постель, когда снова услышала голосок за спиной:

— Вы обращаетесь со мной подчеркнуто нелюбезно, мисс Мак-Кари. «Спасибо» — вещь необязательная, однако желательная. Я только что спас вас от Шпингалета-убийцы.

— Спасибо, — отозвалась я ровным голосом, взбивая подушку.

— Ах, я подозреваю, вас расстроили мои сегодняшние наблюдения.

— Ничуть не бывало, сэр. — Я честно пыталась придержать язык, но не смогла. Роберт любил повторять: «У тебя хватает пороху, чтобы говорить, а вот отвечать за свои слова — пороху не хватает». — Они меня не расстроили, потому что вы меня совершенно не знаете… Но… если я не ошибаюсь… или же с вами говорил кто-то, кто меня знает…

— Иными словами, вы хотите, чтобы я объяснил вам, как я это узнал.

— Нет, спасибо, я уже поняла. Вам помогает что-то фронтальное… и френологическое.

Я расслышала вздох.

— Кажется, врачи уже поделились с вами своим неведением. Иногда я чувствую себя так, словно играю в шахматы с противниками, играющими в шашки.

— Я вас не понимаю, сэр…

— Разумеется, не понимаете. На мой интеллект в мире существует несомненный спрос, поэтому я принял решение им торговать. Я предоставлю вам объяснение в обмен на две услуги.

Тихая, но ясная ниточка слов, как и всегда.

— Какие услуги? — подозрительно спросила я.

— Не будет ни открытого окна, ни глазного врача.

Я почти улыбнулась. К счастью, я стояла за креслом. Он не мог меня видеть, даже будь у него глаза на затылке.

— Окно я закрою. А вот глаз нужно осмотреть.

— Вы очень упрямая.

— Мы уже начинаем понимать друг друга. — Я занималась покрывалом, слушая его голос.

— Как вам будет угодно.

Возникла короткая пауза, потом я вновь принялась за постель.

— Я уступила вам половину. Вы тоже могли бы уступить мне половину ваших объяснений.

— Мисс Мак-Кари, половина — это и есть объяснение целиком. Но чтобы вы спокойно спали этой ночью, я скажу: как только вы вошли сюда в первый раз, я услышал, как ваши пальцы теребят платок, а в голосе вашем слышалась легкая хрипотца — так бывает у человека, которого душили, и последствия удушения еще не прошли. Запах рома и дегтя на вашем платье и гораздо более легкий запах хорошего красного вина в ваших волосах. Ужин тет-а-тет. Присутствие третьих лиц исключается попыткой удушения. Интимная обстановка. А если женщина, подобная вам, состоит в близких отношениях с подобным субъектом, это может означать только одно: она слишком низко себя ценит.

— Нет… Все это вот так вывести невозможно… — простонала я.

— Еще раз прошу вас не плакать над ковром. Пожалуйста.

Я вытерла слезы и сошла с ковра.

— Никто не может… узнать все это, просто посмотрев на человека! — не сдавалась я.

— Вам нравится театр? — неожиданно спросил мой головастый пациент.

— Ну конечно, кому же он не нравится? — Вопрос застал меня врасплох.

— Мне.

— Вам не нравится театр?

— Да.

— А при чем тут все, что мы обсуждали?

— Если вы перестанете засыпать меня вопросами, я сумею объяснить.

Я замолчала, борясь с раздражением. Голосок продолжал вещать:

— В театре все сидят и наблюдают за спектаклем. Я делаю то же самое, но мой спектакль — это люди. Ясно, что вы меня не понимаете.

Я действительно его не понимала. Единственное, что я поняла, — это что он догадался обо всех моих несчастьях, просто на меня посмотрев, и от этого я вновь разрыдалась.

— Если это вас утешит, знайте: я тоже не понимаю, почему женщины плачут по всякому поводу, — признал голос из кресла.

Я решила ответить резко:

— Потому что не в наших привычках бить и унижать других, когда мы сердимся, не в наших правилах так вот в лицо выкладывать интимные подробности…

Мистер Икс ничего не ответил. Я воспользовалась паузой, чтобы закрыть окно.

— Доброй ночи, мис… — Обернувшись, я застыла как вкопанная.

Кресло было пусто.

На секунду я подумала, что мой пансионер улетучился, как призрак. Однако он просто лежал на своей кровати, на спине.

— Вы не приняли свой лауданум, — напомнила я, заметив нетронутый стакан.

— Я в нем не нуждаюсь. Беседы с вами обладают снотворным эффектом.

— Спасибо.

По выражению его лица я догадалась, что таково его представление о шутках. Определенно, что-то привело мистера Икс в хорошее настроение.

— Доброй ночи, мисс Мак-Кари. Теперь мне пора спать. Завтра у меня ранний подъем.

Так он и поступил: когда я подошла ближе, мой пансионер ровно дышал с закрытыми глазами. Как будто погасил свет и сразу же вышел из комнаты.

Я тоже вышла, погасив лампу.

Вот только мне в моей каморке никак не удавалось заснуть, несмотря на усталость после суматохи первого дня в Кларендоне. Какой странный человек, думала я, никогда прежде таких не встречала, ни сумасшедших, ни нормальных.

В конце концов, я, наверно, все-таки заснула, потому что театр сновидений заработал со всей яркостью. Я увидела Роберта в кресле с высокой спинкой, а рядом с ним — миссис Мюррей с широкой лучезарной улыбкой.

— Он чего-то дожидается, — раз за разом повторяла старушка.


Этюд в черных тонах

Конец карьеры Элмера Хатчинса

Финалы некоторых сцен нас изнуряют.

Джером К. Эдвардс. Энциклопедия драматического театра (1865)

Элмер не знает, где он. Откровенно говоря, его это и не беспокоит.

Потому что, где бы он ни находился, тут есть ОНА.

Элмеру хочется плакать, смеяться, выплеснуться в оргазме — в его-то шестьдесят четыре года.

Поначалу он считал, что видит сон. Но нет: эти бедра, эта шелковистая кожа, как у спелого плода, эти упругие мышцы… Она совсем молоденькая, но это лучшее существо женского пола, с которым ему доводилось иметь дело в своей жизни.

Каковых, оговоримся сразу, было не так уж и много. Потому что жизнь Элмера Хатчинса — одна из заранее «предначертанных»: от деревни к северу от Портсмута, которая, возможно, была стерта с лица земли, когда Элмер ее покинул, до самого портсмутского причала. Работы ему всегда хватало. С его почти шестью с половиной футами роста[4], с его плечами, которые не охватишь никаким объятием, с его невероятной силой, он идеально годился в грузчики. При этом Элмер по натуре был парень приветливый, чуть глуповатый и добродушный. Уже в порту его поколачивали ребята намного более хилые и низкорослые — единственно потому, что Элмер не видел причин отвечать ударом на удар и терпеливо сносил любую трепку. Однако нашлись и такие, кто причинил ему гораздо больший вред: познакомили с алкоголем и понуждали к выпивке. Пьяный Элмер вел себя как глупый медведь, и излюбленным развлечением грузчиков стало любоваться, как он покачивается — вроде как танцует, а потом валится навзничь. На этой работе Элмер долго не продержался. «В Святой Марии меня спасли», — говорил он. В приюте ему подобрали новое занятие — или, точнее, разъятие: парню выдавали толстую веревку и он, в компании других бедолаг, своими толстыми пальцами раздергивал ее на волокна — то была вывернутая наизнанку кропотливая работа паука. Потом эти волокна продавались в качестве пакли, а работа сама по себе помогала держать при деле таких, как Элмер, кто и думать ни о чем не мог, кроме темной жидкости в бутылках. Элмер утверждал, что раздергивание веревок спасло ему жизнь, и с тех пор таскал в кармане своих заношенных штанов связку канатных нитей, чтобы никогда не забывать о тех временах. Нитки приносили ему удачу.

А в театре «Милосердие» Элмер открыл в себе еще и талант веселить детей. Его большое тело, его огромная белая борода и густой голосище поначалу пугали ребятню. А потом они хохотали без умолку, когда за этим старым великаном начинали гоняться, когда его колошматили или выгоняли со сцены пинками и палочными ударами, точно громадное улыбающееся пугало. Все происходило примерно так же, как и в порту. Разница состояла в том, что на театре его никто по правде не обижал. И Элмер радовался, видя, как его терзания превращаются в празднество для малышей. Постепенно ему становилось все легче без страшного алкоголя, который только мозги туманит, как он частенько повторял своему юному приятелю, заике Дэнни Уотерсу. «Нету в бутылке ничего хорошего, Дэнни! Погляди, что случилось с Эдвином. Есть и другие способы быть счастливым», — приговаривал он.

И уж конечно, девушка, с которой он сейчас, знает все эти способы.

Девушка — это не бутылка. Это дух, обитающий внутри.

Элмер готов в этом поклясться.

И все же вот что любопытно: Элмер ее не тискает, не прикасается даже кончиками пальцев.

На самом деле — теперь-то он замечает — они даже не находятся рядом.

Элмер знает только, что она здесь. И что он здесь. И она изгибается перед ним, и у него слюна течет из щелей между зубами: такие толстые струи, как нитки пеньки, которые он дергал на своей прежней работе. Каждая капля — удар колокола… и так двенадцать раз.

И тогда Элмер понимает: он сам сделан из веревок. Его кишки, веки, борода, яйца, мозг… Каждая часть его тела изготовлена из крепких переплетенных волокон. Слюна — это способ потянуть за конец одной из веревок, чтобы узел развязался. Элмер постепенно распутывает клубок, стелясь колечками по полу. Это приносит ему такое головокружительное наслаждение, что вскоре, почти без перехода, оно сменяется страхом.

Когда Элмер хочет крикнуть, напрячь свои голосовые веревки, происходит последний мягкий рывок, связки распускаются и мягко ложатся на верхушку холмика.

Даже сейчас ему слышен голос. Голос доносится из теней, где исчезла девушка.

Насмешливое эхо звучит все громче:

Элмер совсем развязался!

Элмер совсем помешался!

Вот и спектаклю конец!

Скоро он будет мертвец!

Труп

1

Новость я узнала на следующий день от Сьюзи Тренч. Сьюзан вместе с одной из служанок высунулась в окно на лестничной площадке и, услышав, что я поднимаюсь, обратила ко мне милые голубые глазки:

— Здравствуй, Энни. Там… Вот… На пляже.

— Ой.

Я заняла место рядом с девушками. Не помню, приводила ли я точное расположение Кларендон-Хауса. Если высунуться из окна, то увидишь на востоке (солнце било прямо в глаза) новые постройки порта Саут-Парейд с его флажками, тавернами и увеселительными палатками (в одной из которых, по словам Сьюзи, по ночам иногда устраивают арену). На другом краю пляжа, на западе, различались очертания старинного замка Саутси — до недавнего времени оборонительного бастиона нашего острова, а ныне (не каждую ночь) — площадки для представлений на открытом воздухе. Но гораздо ближе — если пониже наклониться и проследить за изгибом береговой линии — можно увидеть часть проспекта Кларенс и ряд сосен, таких же, что украшали и наш сад. Под соснами на песке собралась целая толпа. Я разглядела соломенные шляпы, полицейские шлемы, солнечные зонтики и несколько купальных костюмов. Гетти Уолтерс оттеснила меня своим роскошным бюстом:

— Вот же как… Труп!

Я ни капельки не изумилась. Шел мой второй день работы в Кларендоне, и что же появляется в двух сотнях ярдов от места моего пребывания? Мертвое тело.

Я посчитала это делом почти нормальным. Преимущество вечно невезучих людей — это отсутствие у нас предрассудков.

2

В то утро окно на лестничной площадке превратилось у персонала Кларендон-Хауса в самое посещаемое место. Ничего странного, если учесть, что это окно обладало наилучшим обзором, за исключением комнат пансионеров со второго этажа восточного крыла. Верхняя лестничная площадка находилась слишком высоко, а кабинеты Уидона и Понсонби выходили окнами на стену. Вот почему мы все столпились у одного проема, словно зрители бесконечного представления. К нам присоединились и мистер Уидон с Джимми Пигготом. Потом приковыляла и миссис Мюррей — ей помогала идти старшая медсестра. Мы расступились, предоставляя старушке получить свою порцию зрелища.

— Кто это? — хрипло спросила она.

Ответа у нас не нашлось. Мы выработали определенный порядок: у кого меньше дел, тот проводит больше времени у окна и информирует других об изменении обстановки. Так я убедилась, что мистеру Уидону делать почти совсем нечего: он неотлучно находился на официальной смотровой площадке, а когда к нему кто-нибудь подходил, он принимался с рассеянным видом сообщать новости:

— Приехал судья, приехал врач… Репортеры тоже здесь. Полицейские оцепили местность. Кажется, что-то серьезное…

Серьезным могло бы показаться то, что мы отрываемся от работы, чтобы следить за развитием пляжной истории, однако, должна признать, такое случалось со мною и в Лондоне, с Робертом или без него. Роберт просто обожал разглядывать жертв преступления (арены ему тоже нравились); меня это прельщало в куда меньшей степени, но врать вам не буду: когда подобное приключалось, я вставала на цыпочки и заглядывала поверх чужих спин, как поступил бы любой на моем месте. Я также посещала вместе с Робертом подпольные представления. Смотреть — смотрю. А что другое остается нам, почтенным людям!

Ближе к полудню Гетти Уолтерс доставила нам очередную важную новость. Гетти часто выходила за пределы Кларендона (вспомните, именно она открыла мне калитку в первый день), болтала с садовниками, с прохожими на улице. Знать, что происходит снаружи, — в этом была ее жизнь. Гетти прибежала к нам, переполненная слезами и переживаниями, нагрудник ее колыхался, между громкими всхлипами служанка жадно глотала воздух.

— Ой-ой!.. Там… там… Уууууй!..

Мы все обернулись к ней.

— Это был бедняжка Элмер! Вот же как! Бедный… Элмер!

Я далеко не сразу поняла, по кому так убивается Гетти. Оказалось, речь идет о том попрошайке, который якобы покончил с выпивкой и работал в театре «Милосердие» при Святой Марии. Нелли Уоррингтон говорила, что собиралась сходить на их представление. Разумеется, спектакль отменили. Печально, конечно, но я разглядела на лицах моих товарок легкое разочарование, потому что смерть нищего не является событием скандальным. Можно даже сказать, что речь идет о событии обыденном. В Лондоне нищие умирают насильственной смертью каждый день. Старшая сестра Брэддок даже презрительно нахмурила брови:

— Еще один убитый пьянчуга. С этими животными нужно что-то делать.

— Что, например, мисс Брэддок? — спросил Уидон, как будто чувствуя себя задетым.

— Даже не знаю… запереть их всех где-нибудь…

— Всех пьяниц Портсмута? Проще обнести город решеткой.

Сьюзи Тренч, тоже в этот момент глядевшая в окно, ткнула пальцем:

— Кто-то!.. Там!..

Мы стеснились в кучу, всем хотелось высунуться подальше. Полицейские на проспекте Кларенс окружили только что подъехавший экипаж. Приоткрылось окошко, нам были видны поклоны и приветствия.

— Это люди из Скотленд-Ярда, ясное дело, — определил премудрый Уидон.

— Скотленд-Ярд… ради Элмера? — недоверчиво произнесла сестра Брэддок.

— Если бы что-то случилось с нами, разве приехали бы из Скотленд-Ярда? — с упреком в голосе воскликнула Сьюзи, и никто ей не ответил.

3

Важнейшим следствием прибытия доктора Понсонби явился временный самороспуск Группы-у-Окна. Мы выстроились перед ним рядком, и доктор произнес такую речь:

— Поблизости от этого места случилась трагедия… Ой… я не имею в виду совсем близко и сообщаю вам не о великой трагедии… Кажется, все вы уже располагаете определенной информацией, кхм… Все очень просто: на пляже было совершено нападение еще на одного пьяницу. Это печально, не будем спорить, не самая печальная вещь на свете, однако… Наш долг, позвольте вам сообщить… Наш долг в качестве людей, отвечающих за Кларендон-Хаус… Полагаю, вам это известно… наш высший долг — успокоить пансионеров и удовлетворять их новые потребности, которые будут возникать… в сложившихся обстоятельствах.

Какие еще новые потребности? Я вскоре поняла, что в подавляющем большинстве случаев речь идет о театральных биноклях. У некоторых они уже имелись: скажем, у лорда Альфреда С. (по очевидным причинам фамилий я не привожу) нашелся изящный бинокль. Другие, например сэр Лесли А., сразу же затребовали себе такие же. Никто из пансионеров не полагался исключительно на свое зрение, а невезучие постояльцы восточного крыла просили, чтобы им дали высунуться из окон на противоположном конце здания, чтобы лучше все разглядеть (за вносимые деньги они почитали себя в полном праве иметь собственные ложи). Разумеется, доктор Понсонби отверг всякую возможность проникновения в комнаты других пансионеров.

Как бы то ни было, благодаря этим хлопотам утро прошло оживленно и весело. И даже с пользой для здоровья: многие жильцы, давно отказавшиеся от прогулок, высказались в пользу свежего воздуха именно в этот день и час; им потребовался именно пляж, еще конкретнее — то место, где собралась толпа. Другие наблюдали за происходящим с некоторого удаления. Удовольствие получали все.

За одним-единственным исключением.

Когда я вошла в комнату к мистеру Икс, тот, только что позавтракав, сидел в кресле, но шторы оставались задернутыми. Я чуть было не споткнулась о таз, приспособленный для утреннего умывания, которое мой пансионер совершал в одиночестве. Мне показалось невероятным, чтобы такой любопытный, такой назойливый субъект не поинтересовался происходящим снаружи.

— Сегодня ночью кого-то убили на пляже, — сообщила я. — Прибыла полиция и даже лондонский Скотленд-Ярд. Не желаете взглянуть?

С этими словами я потянула за штору.

— Пожалуйста, не могли бы вы снова задернуть шторы, мисс Мак-Кари? — Лицо его было напряжено, ничего общего с хорошим настроением вчерашнего вечера.

— Разве вы не хотите посмотреть? У вас лучший наблюдательный пункт во всем Кларендоне.

— Я уже ответил на ваш вопрос своим, мисс.

Я фыркнула и рывком задернула шторы.

— Ну что ж, продолжайте наслаждаться вашей проклятой темнотой, не отвлекайтесь ни на что, чему цена больше, чем… чем ваша «игра на скрипке»!

— Раз уж вы о ней упомянули, именно этим я и собираюсь заняться, — тотчас же отозвался он. — Сегодня я не буду обедать, сообщите кухарке, а еще я очень прошу: предупредите, чтобы мне не мешали.

Я оставила мистера Икс с его нелепым маханием рук по воздуху и захлопнула дверь.

4

Тело забрали только после полудня. Беднягу уложили на носилки и прикрыли простыней, но я пропустила этот момент, потому что занималась кормлением лорда Альфреда С., который в силу возраста не мог питаться самостоятельно. Вообще-то, это была обязанность Сьюзи Тренч, однако из-за необычайных обстоятельств этого дня и учитывая, что ваша покорная слуга была в Кларендоне новенькой, я уступила Сьюзан место у окна на лестничной площадке. Когда лорд Альфред С. откушал, я собрала тарелки, не дожидаясь прихода служанки. В холле я попалась на глаза старшей сестре Брэддок, и она дала мне новые поручения, чтобы заместить моих глазеющих коллег. Так что я хлопотала без устали, когда открылась входная дверь и на пороге — неподвижная и страшная — возникла Гетти Уолтерс; ее бездонный взгляд вызвал в моей памяти давнюю картину: я когда-то видела, как рожает корова, — пишу об этом, чтобы вы могли себе представить, без намерения оскорбить.

— Я… его… видела… — прошептала застывшая Гетти.

Не потребовалось много времени, чтобы Группа-у-Окна трансформировалась в Группу-вокруг-Гетти. И уж точно денек выдался нескучный. От бедной служанки, казалось, остались только глаза, она была вся белая, под цвет чепца. Лицо ее так меня напугало, что я сама начала дрожать. Все это определенно выходило далеко за рамки скандального.

— Эл… ме… ра… — Новая порция всхлипов. — Эл… ме… ра!

Мы обступили служанку, мы переглядывались между собой, словно перебрасываясь нашими страхами. Единственным мужчиной среди нас — за исключением молоденького Джимми Пиггота, который в качестве юнца имел право ужасаться почти на равных с нами, — являлся мистер Уидон, а посему он с тяжким вздохом принял на себя ответственность за ситуацию. То есть за приведение Гетти в чувство. Однако было очевидно, что эта роль ему не подходит: Уидон, как мне рассказали, был холостяк, жизнь его составляли числа и дебеты-кредиты (ну и кое-какие подпольные спектакли, чему тут удивляться), его неуверенность в обращении с людьми прямо-таки бросалась в глаза.

— Расскажите нам, что вы видели, — талдычил он не грубо, но настойчиво, — не оставляйте нас в неведении. А потом поплачьте, если захотите. Ну полно, полно. Говорите.

Нам пришлось сразу же перехватить у Уидона инициативу — вот так мужчины храбрятся при наступлении родов, а в конце концов перекладывают всю заботу на наши женские плечи. Мало-помалу мы успокоили Гетти, поочередно прижимая ее к себе. Мы как будто пытались — да простится мне это ужасное сравнение — мягкими поступательными движениями опустошить вместилище жидкости определенного рода, извлечь из него все до последней капли.

— Я была там… когда его… понесли, — наконец выдавила из себя славная женщина. — Мне ничего не было видно, я не могла протиснуться сквозь толпу… Там были и дети, и попрошайки. Ничего мне было не видно… Так ужасно, когда ничего не видно… Я слышала, как стучит мое сердце, а потом я услышала, как один… один полицейский что-то сказал. — Гетти, как под гипнозом, копировала интонации полицейского: — «Это дело рук сумасшедшего! Не смотрите! Дети, не смотрите!..» Пришли люди с носилками, это была карета из морга, что на площади Кларенс… И потом кто-то сказал: «Ну давай, берем». И люди расступились, когда его… его… — Она показывала своими пухлыми руками.

— Когда его понесли, — помогла сестра Брэддок.

— Да… Понесли… и тогда я увидела… У него были… О господи!

Именно в этот момент служанка вновь разразилась слезами. Нам снова пришлось ее обнимать.

— Гетти…

— Ну полно, полно…

— У него… были… такие… уй-уй-уй-уй-уй… ууухххххууууу… — Дальше слушать было бесполезно. Неожиданно Гетти подбоченилась и улыбнулась из глубин своей боли. — Я и смеюсь и плачу, все вместе! В толк не возьму, что это со мной! Когда я вижу такое… я плачу и смеюсь.

В этот душераздирающий момент в дверь постучали. Все мы были до того напуганы, что, я уверена, вместе с чувством страха испытывали некое запретное наслаждение. Мы получаем такое наслаждение от определенных зрелищ — и потом нам не хочется его вспоминать, но мы его никогда и не забываем.

Мистер Уидон — вновь избранный женским обществом на ответственную роль — открыл дверь и впустил в дом новый ужас. Ужас ворвался стремительно, по-военному. Мы как зачарованные взирали на эту форму, на этот плащ, который колыхался в такт шагам. За первым полицейским в Кларендон вошли и другие блюстители закона. Сопровождаемые Уидоном, они прошагали в кабинет доктора Понсонби, а вскоре отряд, к которому теперь присоединился и доктор, вернулся к нам в холл. Понсонби попросил старшую медсестру немедленно собрать весь персонал. Поскольку «весь персонал» и так уже находился здесь (за исключением миссис Мюррей, любительницы послеобеденного сна), долго ждать не пришлось.

Кухарка, служанки, медсестры и садовники сплотились вокруг Понсонби, на лице которого отобразилась бурная смесь эмоций. Очевидно, ему нравилось снова оказаться в центре внимания, однако в то же время Понсонби воплощал в себе достоинство и озабоченность, нервозность и растерянность. Он оглядывал нас одного за другим, как будто в поисках идеального зрителя: доктору требовалось лицо, которое в конце концов даст ему один-единственный ответ на все его чувства. Понсонби улыбался как человек, мечтающий стать знаменитостью, но не одобряющий средства, которые для этого придется использовать.

— Леди и джентльмены Кларендон-Хауса, ввиду… ввиду преступления, имевшего место прошедшей ночью на пляже, о чем вы все знаете… или должны бы знать… я не говорю должны, но должны бы… эти представители власти меня… известили, что нам нанесет визит… инспектор из Скотленд-Ярда. — Представители власти представляли местную полицию. Понсонби кашлянул и продолжил: — Упомянутый инспектор намеревается допросить персонал нашего пансиона, в первую очередь тех, кто оставался здесь на ночь. Поэтому… принимая во внимание то уважение, которое мы испытываем к правосудию, прошу вас оказать инспектору содействие.

Фоном к этой долгой речи нарастал шепот наших комментариев. Мы вычеркивали себя или добавляли в воображаемый список для допроса — в зависимости от того, ночевали мы в Кларендоне или нет, и даже в первом случае находились такие, кто заверял, что ночью не покидал своей спальни, — ну и я в том числе — и призывал других в свидетели этого обстоятельства. Каковых, к несчастью, и быть не могло, потому что они тоже не покидали своих комнат. Понсонби и Уидон, весьма довольные, что ночевали по домам, пытались восстановить спокойствие. Кларендон бурлил, как котел. Сьюзи мне шепнула:

— Это похоже на… ну ты понимаешь… на… — Сьюзи, как обычно, перекладывала на чужие плечи нелегкую задачу выразить невыразимое.

— Похоже на скандальный подпольный спектакль, — договорила я, и продолжать мы не стали.

5

Люди из Скотленд-Ярда прибыли значительно позже, чем известие о них. Они как будто хотели заставить нас понервничать в ожидании. Служанке, открывшей дверь, пришлось пятиться, уступая дорогу двум агентам — одному в штатском, другому в полицейской форме. Первый был худющий и низенький, с густыми усами стального цвета и взглядом, какой мне не часто доводилось видывать: в нем была властная ясность и неестественная внимательность, а зрачки казались следами от уколов шприцем. Огромные уши торчали из-под полей фетровой шляпы. Руки он держал в карманах плаща, костюм был потрепанный. Но этот все пожирающий беспокойный взгляд забирал — и перетирал — тебя без остатка. Усы состояли из воткнутых в губу шипов, решительное выражение лица свидетельствовало о храбрости, превозмогающей боль. Сюда пришел закон — таков был смысл послания.

Медсестры, Понсонби и Уидон встретили агентов, выстроившись в шеренгу. Понсонби выступил вперед и протянул низенькому руку.

Тот ее не пожал.

— Я инспектор Огастес Мертон из Скотленд-Ярда. Это сержант Джеймсон.

Сержанта, который, как я и сказала, был в форме, сотворили, кажется, из материалов, оставшихся при сотворении Мертона: высокий, тучный, благодушный, с улыбкой над ремешком шлема (этот ремешок сильно смахивал на второй подбородок), с усами, похожими на толстого домашнего кота — в отличие от взъерошенного и агрессивного кота инспектора.

— Мы в вашем распоряжении, сэр, — почтительно объявил Понсонби.

— Благодарю. Я не отниму у вас много времени, доктор. Нам нужно помещение.

— Вы можете воспользоваться моим кабинетом, джентльмены.

Мы выстроились в очередь перед дверью; меня, как новенькую, было решено поставить последней. Уже опрошенные девушки подбадривали оставшихся. «Ничего страшного, сама увидишь», — шептали они. Однако, когда наступил мой черед, ноги у меня дрожали.

— Проходите, — сказал мне Понсонби.

Мертон, все так же держа руки в карманах, все так же в шляпе на голове, сидел в кресле Понсонби и мерно вещал. Сержант Джеймсон делал пометы в книжечке, стул прогибался под его весом, а Понсонби и Уидон, сидевшие на стульях возле окна, исполняли роль публики.

— Нет-нет, я вовсе не блистателен, — говорил Мертон, — не заблуждайтесь, доктор. Но. — Инспектор замолчал, наделяя это «но» особой энергией.

— Всегда отыщется «но», — примирительно заметил Джеймсон.

— Но в этой работе, джентльмены, все зависит не столько от интеллекта, сколько от терпения. Мотивы и детали преступления образуют сложный ковер, и важно снимать слой за слоем, слой за слоем, мягко и старательно счищая ненужное, пока не останется сам факт… первозданный, чистый, незамутненный.

— Это так же верно, как то, что я рожден моей матушкой, — подтвердил сержант.

Быть может, то было чистое совпадение, но оба в этот момент посмотрели на меня, тем самым вогнав меня в краску.

— Присядьте, мисс… — Джеймсон сверился со своими записями. — Мисс Мак-Кари?

По счастью, допрос проводил именно сержант. Джеймсон задавал вопросы и записывал мои ответы — нам было несложно выяснить, что легла я в таком-то часу, завершив перед этим такие-то работы, и ничего не видела на пляже, — а Мертон тем временем сверлил меня своими ужасными глазами: они, казалось, впитали в себя всю преступную грязь нашего мира, которую не дано лицезреть простому смертному, — чтобы подвергнуть кропотливой чистке. Эти глаза были как два колодца, уводящие в бездонное подземелье, принимающее в себя страшные вещи, наподобие трупа Элмера Хатчинса на пляже, — я еще не знала, чем был так страшен этот труп, но очень скоро меня избавят от неведения, — и Мертон, хозяин этих колодцев, словно бы предупреждал меня: ради моего же блага, не нужно заглядывать глубоко, в противном же случае вся ответственность ложится на меня.

Когда я сказала, что порученный моим заботам пансионер проживает на втором этаже западного крыла, в допрос вклинился Мертон:

— Это, кажется, лучшее место для наблюдения. Не так ли, Джеймсон?

— Так же верно, как и смерть моего батюшки, инспектор.

— Доктор, нам придется опросить пансионеров из этого крыла.

Для Мертона это было самое обычное распоряжение, однако Понсонби едва не забился в конвульсиях. В нем, как частенько бывало, вступили в борьбу противоположные чувства: обязанность помогать правосудию столкнулась с заботой о репутации Кларендона. Понсонби даже поднялся со стула.

— О да, инспектор Мортон, мы в Кларендон-Хаусе всегда сотрудничаем с законом.

— Мертон, — поправил инспектор.

— Да, прошу прощения, однако… у нас также есть пациенты… и их уважаемые семьи. Я не хочу сказать, что уважение к семьям выше, нежели уважение, которое вызывает у нас правосудие… Я только прошу вас учитывать специфические особенности нашего пансиона, в котором деликатность…

Мертон тоже встал, на лице его читалось нетерпение.

— Доктор Понсонби, я учитываю. Но…

— Всегда найдется какое-нибудь «но», — благодушно прокомментировал его помощник.

— Но Скотленд-Ярд, сэр, и есть синоним деликатности.

— В этом я и не сомневаюсь. — И Понсонби перевел моргающие глаза на меня. — Не будете ли вы столь любезны… сопроводить господина инспектора… в комнаты наших пансионеров второго этажа, западное крыло? Они наверняка уже закончили ужинать. Такой визит их не сильно обеспокоит.

Мне подумалось, что Понсонби выбрал именно меня не только потому, что я случайно оказалась рядом. Я была новенькая, а потому меньше других посвящена в жизнь и частные секретики пансионеров. При моем участии Понсонби обеспечивал нашему обходу дополнительную деликатность.

6

Я испытывала естественный страх перед полицией — даже больше, чем перед злоумышленниками, поскольку при встрече с последними у тебя всегда есть возможность обратиться в полицию. Иными словами: когда передо мной зло, у меня остается надежда на помощь добра, но кто же защитит меня от добра?

Теперь вам понятно, отчего, пока я вела гостей по лестнице, а ужасный худосочный инспектор прямо-таки наступал мне на пятки, я все равно нервничала. Убийство — это убийство. Речь идет о чем-то серьезном, о чем-то реальном. Это даже не подпольный спектакль, когда тебя утешает сознание: я только зритель. Конечно же, я никоим образом, даже отдаленно, не связана с этим убийством, но ведь сейчас я нахожусь внутри расследования, рядом с полицейскими, участвую, не имея никакой возможности отказаться.

Поначалу дело продвигалось без сюрпризов. Раз за разом повторялся один и тот же ритуал. Мы останавливались перед дверью, я называла имя пансионера, сообщала о его особенностях, стучалась и заходила. Остальное делал Мертон. И такой подход обернулся позорным поражением, главным образом потому, что Мертон решительно не обращал внимания, что его допрашиваемые — больные люди. Еще точнее, знать-то он знал, но делал из этого обстоятельства самые неправильные выводы. Для Мертона это были существа с поврежденным рассудком и, следовательно, не заслуживающие уважительного отношения. Инспектор даже в их присутствии употреблял слово «лунатики», как если бы быть сумасшедшим означало быть еще и глухим. «А что нам расскажет этот лунатик?» — произносил он, не вынимая рук из карманов. Действительно, среди пансионеров попадались и глухие, как, например, лорд Альфред С., восьмидесятилетний старец, пользующийся слуховой трубкой и живущий во времена восстания сипаев[5], абсолютно отрешенный от событий дня сегодняшнего. На вопрос Мертона о событиях прошедшей ночи лорд ответил красочной речью, стиль которой был мне знаком еще по работе с другими подобными больными: «Вы, если не ошибаюсь, майор Бриггс из Четвертой бригады? Если же это не так, у вас, мой друг, имеется брат-близнец в Индии… Я бы на вашем месте раскопал эту семейную историю». Я не стану описывать взгляд, которым Мертон испепелил джентльмена из-под полей фетровой шляпы.

А еще у нас был мистер Конрад Х., старичок в здравом уме, но одержимый мыслями о шпионах и тайном надзоре; мистер Конрад на каждый заданный ему вопрос отвечал двумя-тремя своими — эти яростные наскоки напоминали игру взбесившегося теннисиста: «Почему вы хотите это знать? Могу я взглянуть на ваши документы? Как, вы сказали, вас зовут?»

Что же касается сэра Лесли А… Ну что вам рассказать о сэре Лесли? Он молод, одевается в яркие театральные цвета, а блеск в его глазах как будто отражает бесчисленные скандальные ночи Ист-Энда[6]: сияние свечей, аромат множества женщин, дым опийных трубок, спектакли в запретных театрах. Сьюзи успела мне нашептать, что заболевание Лесли такого рода, о котором никто в Кларендон-Хаусе не рассказал бы даже Мертону, — то было следствие особого образа жизни. Единственное, что, по-видимому, спасало очаровательную Джейн Уимпол от приставаний Лесли, когда она заходила к нему в комнату по долгу службы, это — как насплетничала мне все та же Сьюзи — симпатия сэра Лесли к более пышнотелым особам, вот почему ни старшая сестра Брэддок, ни Гетти Уолтерс не появлялись у него ни при каких обстоятельствах.

Если же оставить в стороне столь неотвязчивую особенность, сэр Лесли, казалось, пребывал в постоянной полудреме, покачиваясь в огромной ванне с шампанским.

— Ах, полиция, полиция!.. — обрадовался он при виде Мертона. — Проходите, проходите, ах, полиция, благословенная полиция. Полиция, моя сладкая подруга… Нет, я не посещал ничего подпольного…

Мертон провел кратчайший допрос — безрезультатно — и покинул комнату Лесли чуть ли не бегом. Комментарии, которыми он обменялся со своим подчиненным, не стесняясь моего присутствия, вогнали меня в краску. Действительно, сэр Лесли кое-кому может показаться отвратительным, но кто мы такие, чтобы судить? Мне не понравилась уверенность Мертона в собственном превосходстве, приправленная оскорбительными словечками, вроде «похотливый» и «свинья».

Нам оставалась последняя дверь.

Не спрашивайте, почему я так поступила. Я сама не уверена в ответе.

Быть может, потому, что это был мой пансионер и мне заранее становилось неловко от мысли, что Мертон охарактеризует его теми же словами, а то еще и похлеще. Инспектор, с руками в карманах плаща и в шляпе, до сих пор надвинутой на его гигантские уши, пожираемый собственными усами, которые, казалось, его истязают, представлялся мне таким же холодным и бесчеловечным, как тюрьма. Мистер Икс тоже мог быть холодным и бесчеловечным, однако его обостренная восприимчивость вызывала у меня сострадание.

Я преградила полицейским дорогу и заговорила, не поднимая глаз:

— Прошу прощения, господа, но наш последний пансионер будет для вас совершенно бесполезен. Он живет в вечном полумраке, за закрытыми шторами и не покидает своего кресла… У него ничего нет, даже имени… Его называют «мистер Икс»… Уверяю вас: он ничего не видел…

И тогда Мертон сделал такое, что я не могу вспоминать без трепета.

Он приблизился ко мне вплотную, такой низкорослый:

— Мисс…

— Мак-Кари, сэр, — пробормотала я, сдерживая слезы.

— Мисс Мак-Кари, здесь решаем мы. А теперь откройте эту чертову дверь и отойдите в сторону, как и положено женщине. И медицинской сестре.

— Да, сэр. — И, уже взявшись за ручку, я предупредила: — В комнате темно, шторы задернуты, и вы его не увидите, потому что он сидит в кресле…

Я открыла дверь.

Комната была освещена несколькими лампами. Шторы были раздвинуты. А мистер Икс стоял перед окном.

7

Никто из нас не шевелился. Мистер Икс, не оборачиваясь, заговорил:

— Добрый вечер, мисс Мак-Кари, я вижу, вы привели гостей. Добрый вечер, господа. Сожалею, что стесненность моего жилья мешает принять вас достойным образом.

Мы с полицейскими все еще стояли на пороге.

— Что это? — спросил Мертон.

— Его зовут «мистер Икс», — повторила я. — Он… особенный.

Когда мы вошли и я закрыла дверь, мистер Икс уже вернулся в свое кресло. Мертон осторожно шагнул вперед, как будто не зная, что ожидает его в конце пути. Однако, когда он приблизился к креслу и увидел, с кем имеет дело, лицо его расслабилось. Это выражение, которое я столько раз наблюдала на лицах посетителей приюта при взгляде на душевнобольного, чей ненормальный облик тотчас одарял входящих чувством превосходства (как будто «нормальность» — это особая медаль, а не игра случая), вызывало у меня подлинное отвращение. За это я еще больше возненавидела Мертона.

— Итак… «особенный». Ну что же, по крайней мере глаза у него точно «особенные»…

— В левом у него кровоизлияние, сэр, — объяснила я, раздраженная еще больше, чем левый глаз.

— Говорите, только когда вас спросят, мисс.

Я прикусила губу, однако авторитет власти действовал на меня безоговорочно.

— С кровоизлиянием или без, по размеру второго глаза я заключаю, что видели вы немало. — Мертон взглянул на своего помощника, тот улыбнулся вместо него. — Но…

— Всегда найдется «но», — с удовольствием поддержал Джеймсон.

— Но то, что можно увидеть, не есть то, что было увидено. И не то, что осталось в памяти.

— Это истинно больше, чем сама жизнь, — подтвердил сержант.

— Итак, мистер «особенный»… — Мертон выгнулся рядом с креслом, а мне показалось, что и Джеймсон, стоящий позади с книжечкой в руках, повторил движение начальника на свой лад. — Мы хотим знать, видели вы или слышали что-нибудь необычное прошлой ночью.

— Нет, господин инспектор, — сразу же отозвался голос из кресла. — Я не видел и не слышал ничего необычного между полуночью и пятью часами утра.

— Между… — Мертон нахмурился. — Откуда вам известно, что именно в эти часы…

— Мне это не было известно, инспектор, зато теперь известно, большое спасибо. Я думал, что случившееся с несчастным мистером Хатчинсом явилось следствием еще одной драки, как и в двух предыдущих случаях.

— В каких еще двух? Была только смерть Эдвина Ноггса…

— Вот как. Значит, смерть Эдвина Ноггса и смерть Хатчинса связаны между собой.

— Откуда вы это…

— Я не знал, я лишь подозревал, зато теперь знаю, большое спасибо. Я предположил, что эти дела связаны, поскольку если Скотленд-Ярд появился здесь из-за бродяги, то, следовательно, на его теле обнаружили те же четыре раны, что и на теле другого…

— Какие четыре раны?..

— Значит, три: две на животе, одна на шее.

— Минуточку, откуда вам…

— Мне не было известно, зато теперь известно, большое спасибо, инспектор; вы очень грамотно спросили все свои ответы. А сейчас, если хотите, можете идти, только умоляю вас не шуметь под дверью.

Мистер Икс говорил так быстро, что мне вспомнились престидижитаторы, выступающие в театрах. Мертон стал похож на человека, который беззаботно вышагивал по улице, пока вдруг не заподозрил, что за ним следят.

— Кто вы такой, сэр? — спросил Мертон, пунцовый от ярости, и наконец-то показал свои руки (маленькие и нелепые), сжатые в кулаки.

— У мистера Икс нет имени, — сказала я. — Его семья…

— Вы уже во второй раз вмешиваетесь, дуреха! — Мертон всем телом повернулся в мою сторону, его худое лицо сделалось совершенно багровым, усы вздыбились так, словно он хотел забросать меня колючими дротиками. — Заткнитесь сию минуту!

Я уже хотела попросить у инспектора прощения, но в этот миг снова прозвучал голос из кресла:

— Пожалуйста, инспектор, не думайте, что мисс Мак-Кари похожа на тех актрисок и актеришек с арен Ист-Энда, которые вы так часто посещаете, на детей и девочек, дерущихся в фальшивых боях, основная завлекательность которых — это минимум одежды на участниках, а публика вольна оскорблять их в свое удовольствие…

— Откуда вам?.. — Мертон побледнел, глаза его забегали.

А голосок из кресла невозмутимо продолжал:

— Вполне объяснимо, почему подпольные спектакли уже много лет являются вашей единственной формой досуга, отсюда и сложности в вашей семейной жизни, однако я уверен, что проблема, от которой вы, по вашему мнению, страдаете, коренится скорее у вас в голове и в страхе подцепить заразу, а вовсе не в отсутствии мужской силы. Думаю, по этой же причине вы не вынимаете рук из карманов. Вышеизложенное позволяет мне дать вам два совета: поговорите с вашей досточтимой супругой касательно восстановления ваших отношений и проявляйте как можно больше уважения к мисс Мак-Кари, моей персональной медсестре. Всего хорошего.

8

Я до сих пор помню эту тишину.

Мистер Икс создавал подобные моменты тишины — как паук, плетущий паутину, создает тончайшие, но смертоносные ковры.

И Мертон. Если бы человек был способен оплыть, как свечка, то именно Мертон всегда служил бы мне примером для такого сравнения.

Я никогда прежде не видела, чтобы человек так менялся, так разрушался на глазах. Вся скальная прочность этого маленького мужчины с шипастыми усами теперь превратилась в глину, ожидавшую новой формовки. Даже усы его склонились вниз, — возможно, Мертон черпал свою силу из крепкого сочленения челюстей, а сейчас рот его соскочил с петель, над нижней челюстью зияла пустота и от его непреклонного облика остались лишь смутные воспоминания. Но больше всего переменились его глаза, две точки из азбуки Морзе, — казалось, они в один миг проглядели в обратном направлении всю жизнь своего хозяина. Вот что я имею в виду: теперь взгляд Мертона напоминал мне взгляд ребенка перед суровым отцом или перед друзьями-зубоскалами. В его веках собирались нерешительные слезы. Инспектор даже не обратил внимания на вопрос сержанта Джеймсона, когда тот — быть может, чувствуя себя неудобно в отсутствии «но» — уточнил:

— Инспектор, мне это записывать?

Мне пришлось подойти к Мертону, поскольку я опасалась худшего.

— Пожалуйста, не плачьте над ковром, — шепнула я.

Мертон посмотрел на меня безжизненным взглядом и направился к двери. Я видела, как инспектор колеблется, прежде чем прикоснуться к дверной ручке своей чистой ухоженной рукой, но то, что оставалось у него за спиной, страшило его явно больше, чем опасность подцепить заразу. Когда он вышел, Джеймсон последовал за ним не сразу, точно раздумывая, имеет ли смысл ему оставаться здесь в одиночку.

Я понимала, какой ужас испытывает сейчас Мертон. Взгляд мой был прикован к неподвижной фигуре в кресле. Мистер Икс на меня не смотрел, его разноцветные глаза были устремлены на окно, за которым угасал закат над морем.

— Все, что вы сказали… это правда?

— Снаряд, заряженный правдой. Остальное — обыкновенный свинец, но я угодил в самую точку.

— Как вам… как вам удалось?

— Сейчас у меня нет времени, чтобы объяснять вам очевидное. Сейчас мне срочно требуется, чтобы вы ответили на один мой вопрос: вы подарите мне свое абсолютное доверие? Отвечайте.

Я превратилась в ледышку, но не из-за прозвучавшего вопроса.

Дело в том, что этот невозмутимый человек впервые выглядел взволнованным.


Этюд в черных тонах

Доверие

1

В комнате горели три лампы: одна на столике, одна у кровати и, как обычно, одна на каминной полке. Небо за окном тоже не окончательно потемнело. Более чем достаточно света, чтобы без помех изучить моего пансионера. Сидящего в своем кресле, прямого, в халате, пижаме и туфлях. Тонкие брови выгнуты дугой. Рот слегка приоткрыт.

Я смотрела на него так же, как, наверное, смотрели бы и вы, получив подобное предложение.

— Довериться вам?

— Вы уже слышали, так что, пожалуйста, отвечайте.

— Что вы собираетесь делать? — Мне было страшно.

— Если вы доверитесь мне, не будет необходимости отвечать на этот вопрос. И если не доверитесь — тоже.

Его большие двухцветные глаза были устремлены на меня, но я не видела в них никакого выражения. Мистер Икс был готов — так мне показалось — к любому ответу.

— Я не могу довериться вам так поспешно, как вы просите!

— Тогда, пожалуйста, немедленно выйдите из комнаты и предупредите, чтобы никто меня не беспокоил, включая инспектора Мертона, если у него вдруг появится желание вернуться, в чем я сомневаюсь, но не сбрасываю со счетов; в противном случае я угрожаю написать моей семье письмо с жалобами — так и передайте доктору Понсонби, а теперь уходите.

Его презрение и безразличие задели меня так сильно, что я развернулась и пошла к двери. Но передумала. После такой просьбы я не могла оставлять его одного.

— Да вы первый должны мне довериться! — заявила я, возвращаясь к креслу. — Если то, что вы задумали, вообще может быть приемлемо, я буду на вашей стороне! Если нет — я еще подумаю, что мне делать! Но не требуйте, чтобы я подарила вам то, чего вы, как мне кажется, дать не в силах!

Я выдержала его красно-голубой взгляд. Его тонкие губы скривились.

— Я защитил вас от полицейских — это вам кажется недостаточным знаком доверия?

— Никто не просил вас за меня вступаться! Я ваша медсестра, а не подружка! И я буду доверять вам настолько, насколько вы сами мне позволите!

Я нащупывала почву для каждого нового шага.

— Вы…

— Я упряма, это уж точно… Но я не уйду, пока вы…

— Так откройте же окно.

— …пока вы мне не докажете… Что вы сказали?

Нетерпение заставляло его говорить еще быстрее (если такое возможно).

— Мисс Мак-Кари, вы желаете получить доверие за доверие, я уже принял ваше условие, а теперь как можно скорее откройте окно, не забывая о нашем общем друге, Шпингалете-убийце.

Я признала, что правила его справедливы, и, как ни странно, он просит меня о том самом, чего я напрасно от него добивалась с момента прибытия в Кларендон.

Открыть проклятое окно.

Я повернулась к пыльным прямоугольникам, за которыми мерцала темная синева. Я уже знала, как обращаться с этим кошмарным шпингалетом.

— Ну а теперь… — произнесла я, обдуваемая вечерним бризом.

И замерла перед окном.

Клянусь вам, будь у меня слабое сердце, эта история никогда не была бы написана.

Снаружи, из воздуха, поднялись две руки и ухватились за подоконник.

2

На всякий случай должна сказать — если вдруг я до сей поры изображала себя каким-то другим человеком, — что мир всегда представал для меня будничным, хотя и не слишком счастливым местом: работа (много), отдых (мало), долгие дороги, терпение, бюрократия, маленькие радости, огромные печали и чуть-чуть мечтаний (всегда связанных с солнцем: его отсутствие, восход и заход неизменно навевали на меня мечтательность). Не думаю, что покажусь тщеславной, если предположу, что мир выглядит таким же и для большинства других людей. До той самой минуты все необыкновенное я получала в театрах, а редкие исключения — бабочка, которая, гляди-ка, уселась прямо на руку мне, девчушке; старушка, которая поблагодарила меня за заботу, уже находясь на пороге смерти; первый поцелуй Роберта Милгрю — были мимолетны и неповторимы. Однако мир мистера Икс, ясное дело, выглядел совсем иначе. Не только иначе, чем мой, — иначе, чем мир любого другого человека. За несколько часов нашего знакомства он уже узнал все мои тайны; еще один день — и его тайны начали открываться мне.

Я стояла неподвижно, растерянно глядя, как они проникают внутрь.

Ни один из них не мешал другим. Они ловко карабкались по стене и спрыгивали на пол поочередно — так обычные люди вежливо проходят в дверь. Потом все они замерли, глядя на нас широко открытыми глазами, только моргая время от времени.

Полагаю, все мы их когда-нибудь видели и в то же время мы их никогда не видим. Детей, над которыми жизнь измывается со всей жестокостью, которых полно и в Портсмуте, и на лондонских улицах, — оборванных, грязных, с тревожными цепкими взглядами. Прохожие обычно не поворачивают головы, когда они проносятся шумными стаями, зато жадно глазеют на них в театрах — официальных или подпольных. Они — как будто вымышленные существа с точки зрения тех членов общества, которые считают, что настоящий ребенок носит матросский костюмчик и играет с палочкой и обручем под бдительным присмотром воспитательницы. Со мной всегда происходит обратное: стоит мне увидеть уличного мальчишку, как сотни здоровых, хорошо одетых деток тают, точно сахар на Сахарном Человеке.

Передо мной стояло три удивительных экземпляра. Самому низенькому не могло быть больше десяти лет, он был как обезьянка с веснушчатой закопченной мордочкой, со спутанной рыжей шевелюрой. Рядом с ним стоял самый высокий, с соломенными волосами, — он олицетворял собой саму покорность судьбе и спокойствие (каковых недоставало первому), глаза его были полуприкрыты, а на печаль он, вероятно, получил патент. Третий, светловолосый и грязный, был самый пригожий из всех, и ни слезы (он трогательно и молча плакал), ни приставшая грязь, ни царапины на руках и ногах (они подсказали мне, что мальчуган зарабатывает на жизнь на какой-нибудь из арен, быть может на Саут-Парейд) не портили его красоты.

Поначалу больше ничего не происходило. Они смотрели на меня, я на них, и сейчас мне трудно оценить, кто из нас был больше изумлен и перепуган. Шесть худеньких ног с шестью маленькими заскорузлыми ступнями перед крохотным диктатором в кресле. Он-то и нарушил повисшую тишину:

— Не замирайте перед окном, я вам уже говорил, передвигайтесь к кровати. Вас не должно быть видно снаружи. Будьте так любезны, мисс Мак-Кари, погасите все лампы, кроме одной, и приставьте к двери стул, спасибо.

Я повиновалась без пререканий, хотя и четко сознавала, что таким образом превращаюсь в соучастницу не поймешь чего, задуманного моим пансионером, но действовать как-то иначе мне в голову не пришло.

Мистер Икс как будто прочитал мои мысли. Он тут же добавил:

— Мисс Мак-Кари, вам не о чем беспокоиться, позже я объясню, чем вызвано присутствие здесь трех моих друзей, однако сейчас позвольте мне еще немного попользоваться вашим великодушием и коротко их представить: этот рыжий непоседа носит прозвище Муха, он слишком много жужжит и болтает без остановки. — (Такая характеристика повеселила и Муху, и его высокого сотоварища, который улыбнулся и пихнул малыша локтем в бок.) — Его друга я именую Паутина, потому что он умеет замирать в неподвижности и воспринимает даже мельчайшие детали. У третьего тоже имеется прозвище, но я предпочитаю называть его по имени, Дэнни Уотерс; а что касается медицинской сестры Мак-Кари, мы можем ей полностью доверять.

Щербатые улыбки, которыми наградили меня мальчики, разжалобили бы и царя Ирода. Я попыталась ответить им улыбкой «абсолютного доверия», однако сама я ничего подобного не испытывала. Присутствие этих шалопаев выходило за рамки всех правил Кларендона, а если их обнаружат, я незамедлительно лишусь своей работы.

— Выкладывай, Муха, что там у тебя? — распорядился мистер Икс.

Рыжий как будто всю жизнь дожидался этой великой минуты:

— На пляже нашли еще одного мертвеца, сэр! Он был не дурак выпить! Его звали Хатчос, Зайка его знал!

— Хатчинс, — серьезно поправил Паутина.

Третий мальчик опустил голову, и плач его превратился в душераздирающие рыдания. Его красивое лицо сделалось пунцовым, на лбу проступили морщины. Дэнни обхватил себя руками, словно опасаясь, что его, как пушинку, унесет порывом ветра.

— Зайка очень любил Хатчоса! — добавил Муха весело, но без злорадства: для этих несчастных ангелов боль потери является всего лишь очередным событием их каждодневной жизни.

Несмотря на это, все хранили молчание, дожидаясь, когда окончится этот плач, вобравший в себя всю скорбь мира. Потом мистер Икс произнес:

— Ну ладно, это смешно.

От возмущения я онемела. Я подошла к детям — они тотчас отступили, у них давно выработалась привычка держаться на расстоянии от любого взрослого. Но бедняжка Дэнни все-таки принял мои объятия из-за завесы слез. Я обвила его руками и почувствовала, как содрогается тренированное тело, — как будто я прижимала к себе не балаганного бойца, а существо гораздо более слабое.

Не отпуская мальчика от себя, я метнула укоризненный взгляд на мистера Икс:

— Неужели вы лишены даже малой толики человечности?

Ответа не последовало.

— Хочешь водички? — спросила я у Дэнни, расчесывая липкие пряди на его красивой голове. — Пойдем, я дам тебе стакан воды… А может быть, и что-нибудь поесть.

Поднос с остатками ужина стоял рядом с камином: полицейские допросы помешали служанкам убрать его. Сильно упрашивать мне не пришлось, к еде подступили все трое. Я наполняла стакан несколько раз, потому что, после того как Дэнни жадно выпил два стакана, Муха и Паутина последовали его примеру; не пощадили они и остатки чая, и остатки еды: мальчики хрустели костями, заглатывали овощи и вылизывали тарелки. Незабываемое зрелище.

Мне стало еще печальнее, когда после двух стаканов воды Дэнни почти не притронулся к пище.

— Зайка мечтает стать актером, и Хатч его в этом поддерживал, — пояснил Муха с набитым ртом.

— Хатчинс говорил, что у Зайки хорошая речь, пока он не начинает думать, что говорит плохо, — добавил Паутина.

— И это правда! Скажи что-нибудь, Зайка!

Мальчик глядел в пол. Муха понизил голос:

— Сейчас он выступает только на аренах, но хочет стать всамделишным актером…

— Мне очень жаль, Дэнни, — неожиданно произнес мистер Икс бесцветным голосом и тотчас заговорил о другом: — Вы должны рассказать мне больше, если хотите получить вознаграждение, ведь вы, как я полагаю, успели увидеть труп, прежде чем полицейские его увезли.

— Да-да-да, сэр… хрум… хряп… Он пролежал там почти все утро! — Муха расправлялся с куском морковки.

— Паутина, сколько на нем было больших ран?

— Три, сэр, — ответил он уверенно, как настоящий ученый. — Две в брюхе, одна на глотке.

— Действительно, точно как Ноггс, — заметил мистер Икс.

— Да, сэр, более-менее… С одним… различием.

Поскольку это уточнение вновь погрузило Дэнни в скорбную пучину слез, я решила вмешаться, подкрепив свою позицию техническими данными:

— Но люди говорят, что в случае Ноггса это была пьяная драка с Сахарным Человеком…

— Ах, мисс Мак-Кари, — мягко прервал меня мистер Икс, — правда никогда не бывает демократичной, она не зависит от количества людей, которые в нее верят, — скорее даже наоборот: правда обычно открывает себя внимательному, особенному меньшинству, поэтому политика — это изначально абсолютное поражение. Предлагаю познакомить мисс Мак-Кари с удивительными подробностями обоих преступлений. Муха…

— Я готова обойтись без этой удивительной истории, — предупредила я.

Но в этом мире для Мухи, такого же назойливого, как и давшее ему прозвище насекомое, казалось, не существовало ничего более привлекательного, чем пересказывание страшилок. С помощью вопросов мистера Икс и подробностей, которые добавлял Паутина, рыжий развернул пугающую историю. Не думаю, что когда-нибудь ее позабуду, посему привожу ее здесь ровно так, как услышала тогда.

Неделю назад рыбаки, направлявшиеся на причал Саут-Парейд, обнаружили на пляже возле Восточных бараков ворох одежды. Когда рыбаки попинали одежду ногами, их взорам открылись остекленевшие глаза и рот, набитый песком. На животе обнаружились два вертикальных разреза, которые сами по себе, возможно, и не привели бы к немедленной смерти. Но этому человеку еще и перерезали горло. Убитым оказался Эдвин Ноггс, и все сразу вспомнили его пьяные стычки с бывшим другом, Гарри Хискоком, ранее судимым, который часто кричал, что Ноггс разболтал в «Милосердии» о его уголовном прошлом, чтобы лишить ролей в представлениях. В последнее время Хискок работал Сахарным Человеком, ходил по улицам голышом, обмазанный с ног до головы. Хискока арестовали уже через несколько часов. Полицейские приняли самую очевидную версию: в последней потасовке Гарри зашел слишком далеко.

Однако ровно через неделю огромное тело Элмера Хатчинса рухнуло наземь, а вместе с ним — и эта шаткая гипотеза. Дело в том, что у Хатчинса тоже обнаружились две вертикальные раны на животе и перерезанное горло. И даже если бы этого совпадения оказалось недостаточно для вмешательства Скотленд-Ярда, прочие сопутствующие детали (те самые, о которых не смогла рассказать бедняжка Гетти) с лихвой дополнили картину.

Потому что (это ужасно, предупреждаю возможных читательниц и робких духом читателей, но я записываю все так, как услышала из уст этих детей) из мистера Хатчинса через разрезы на животе извлекли некоторые внутренние органы, вытянули и завязали вокруг горла наподобие тугой веревки, хотя и неизвестно — до или после перерезания глотки; неизвестен также и мотив убийцы, проявившего такую жестокость. Это безмерное озлобление свидетельствовало о деянии вне всякой логики, сострадания и даже выходило за рамки человеческих чувств.

И конечно же, это безжалостное описание заставило Дэнни Уотерса вновь дать волю своей великой скорби. На сей раз мальчик выразил ее словами, растянутыми в силу дефекта речи, за который он и получил свое прозвище.

— Ми-ми-стер Хат-хатчинс был хоро-оо-ший!..

— Дэнни, тебе не нужен мистер Хатчинс, чтобы сделаться тем, кем ты хочешь, — сказал мистер Икс.

— Да, чтобы стать актером! — завопил Муха. — Да, да! Зайка хочет стать взаправдашным актером, а выступает только на аренах! — Рыжий задергался, копируя подпольные схватки. — Голяком!

— Заткнись уже, — серьезно и веско высказался Паутина.

Дэнни только опустил глаза.

Я даже вообразить себе не могла жизнь этого ребенка в мире подпольных представлений: как может он выступать борцом на маленьких аренах — обнаженным, или переряженным в девочку (это если повезет), или в каком-нибудь еще из бесчисленных обличий, в которых театр использует беззащитных детей. Я мысленно видела Дэнни на маленькой сцене (такой же маленькой, как и он сам), в полумраке, окрашенном в специальные театральные цвета, окутанного дымом, оглушенного выкриками зрителей. Но все мои болезненные фантазии натолкнулись на ледяную стену, каковую представлял собой мистер Икс.

— Не будем отклоняться от темы, времени крайне мало. Скажите, орудие убийства в этот раз обнаружили?

— Да, сэр, да! — выскочил Муха. — Фараон нашел, как раз когда мы подходили! Вот такенный нож!.. Нет, такенный!

Судя по жестам Мухи — и по его воодушевлению, — орудие, скорее, являлось саблей, однако мистер Икс не стал задерживаться на этой детали.

— На каком расстоянии от тела, подсчитайте.

Разгорелся небольшой спор, в первую очередь из-за того, что никто из мальчиков не мог объясниться с помощью чисел, все трое только подбирали примеры. В конце концов они пришли к единому мнению.

— Как от нас до этого кувшина! — объявил Муха.

— Не думаю, что доктору Понсонби понравилось бы, что его вазы именуют кувшинами, хотя это всего-навсего имитация китайского фарфора, но, скажем так, на расстоянии примерно восьми шагов, что превращает обыкновенный вопрос в загадку: почему убийца оставляет оружие поблизости от тел?

Однако не все еще было сказано. Муха выпалил последнюю новость:

— Один человек все это видел! Его фамилия Детель! Так говорили фараоны!

— С-спенсер, — поправил Дэнни, вытирая сопли.

— Идиот, его фамилия Спенсер, — подтвердил Паутина. — Фараоны говорили, что он — «свидетель».

Эта новость наконец-то произвела впечатление на моего невозмутимого пансионера. Какое-то время он сидел неподвижно, его разноцветные глаза смотрели в пустоту.

— Так, и что же делал этот мистер Спенсер, кем бы он ни был, в такое время на пляже — кто-нибудь знает? — (Три пары маленьких плеч поднялись и опустились почти одновременно.) — А нравится ли вам маленькое хрустящее печенье «Мерривезер» из кондитерской на Грин-стрит?

Этот вопрос вызвал бурю эмоций. Кому же они не нравятся? — подумала я. Печенье «Мерривезер» — достопримечательность нашего города. Когда-то это была скромная кондитерская (в моем детстве она уже работала), а теперь «Мерривезер» продает свои изделия даже в Лондоне. Матушка моя обожала эти печенюшки. Они — точно большие монеты из меда и муки. Мистер Икс поднял вверх маленькие ручки, останавливая всеобщее ликование.

— На следующий день вы получите хрустящее печенье «Мерривезер» в коробках. Две, нет, даже три коробки, — поправился мой пансионер при взгляде на Муху или, возможно, просто так, — помимо обычного вознаграждения, если добудете хоть какую-то информацию об этом мистере Спенсере: что он делал на пляже, что видел. У вас есть связи, так используйте их. А теперь забирайте свое и выметайтесь.

Детям два раза повторять не пришлось: они кинулись к комоду, действуя слаженно и молчаливо. Подхватили большую вазу и опрокинули над кроватью. Высыпавшиеся монетки и печенюшки (печенье подавалось к вечернему чаю, и до этой минуты я была уверена, что мой пансионер до них страстный охотник) исчезли в мгновение ока. Потом мальчики подбежали к окну, и мое предупреждение об осторожности было услышано только дрожащими шторами и трясущимися ветвями деревьев.

— Они ловки и осторожны, они умеют о себе позаботиться, — пояснил мистер Икс, пока я безуспешно пыталась разглядеть их в темном парке. — Для таких дел нет никого лучше, чем уличные мальчишки.

— Но как вам удалось… и почему?..

Я закрыла окно и задернула шторы; мне до сих пор казалось невероятным, что никто не обнаружил этих сорванцов.

— Услуги юного Джимми Пиггота — выше всяких похвал, — отозвался мистер Икс, — и не только в том, что касается доставки и отправки корреспонденции. Молодой человек хочет жениться, а потому принимает мзду. Добавлю, что в этом деле сыграла важную роль и ваша предшественница мисс Гарфилд, — она, как и вы, упорно стремилась открыть это проклятое окно. Однажды вечером я услышал, как эти оборвыши играют на пляже, вызвал к себе Джимми, попросил юношу переговорить с ними, используя как приманку несколько пенсов и сладости: их получат в порядке поступления первые трое, которым удастся залезть в мою комнату. Вот так я свел знакомство и окрестил Муху и Паутину, а третьим стал Дэнни Уотерс.

— Но сегодня вы их ждали… Как вы узнали, что они придут?

— Мы установили простые правила, — скучающим тоном ответил мистер Икс. — Я раздвигаю шторы и зажигаю лампы — они могут подниматься. Они кидают мне в окно камешек, указывая точный момент, когда начнут карабкаться, и тогда я открываю окно и приставляю стул к подоконнику. Сегодня они бросили камень ровно в ту секунду, когда я услышал голоса полицейских в коридоре. Я встал возле окна, чтобы меня было хорошо видно, и сделал мальчикам знак подождать. Они сидели, притаившись среди ветвей. Вот почему я так торопился поскорее спровадить нашего друга Мертона и наконец-то открыть окно.

Теперь я понимала, какого рода «голоса» слышались Бетти Гарфилд, моей предшественнице, в комнате мистера Икс. То были тайные визиты маленьких бродяжек!

— Но какая информация нужна вам от этих мальчиков?

— Уличные дети — это в первую очередь глаза и уши. Никто лучше их не исследует подробности убийства, прежде чем полицейские увезут труп.

Что-то в его объяснении не соответствовало логике. Я собирала посуду после ужина и старалась стереть все следы ночных посетителей, а потом резко выпрямилась и встала перед моим пансионером, скрестив руки на груди:

— Но ведь… Эдвина Ноггса убили неделю назад, а Хатчинса нашли лишь сегодня. Вы сказали, что познакомились с мальчиками месяц назад… Как же вы могли предвидеть совершение этих… убийств?

— Предвидеть ходы — это единственный способ добиться победы, мисс Мак-Кари. — (Эта фраза неожиданно заставила меня вспомнить слова миссис Мюррей: «Он как будто чего-то дожидается».) — А теперь вы мне позволите, если я прошу не слишком многого, отдаться капризам моей скрипки? Не беспокойтесь ни о лаудануме, ни об укладке меня в постель. Доброй ночи.

Я оставила моего пансионера разыгрывать свою нелепую пантомиму, но в чем-то я ему даже завидовала. В моей комнатенке меня не ждала никакая скрипка — ни настоящая, ни воображаемая, — только кошмар, пересказанный тремя оборванцами, и мысли о встрече с портсмутским убийцей, крадущимся в темноте под моими веками.

3

Я проснулась с абсурдным вопросом: это тайное появление детей мне приснилось? Нет. Они действительно забрались по стене, потом по дереву и влезли в комнату к моему пансионеру, и один из них плакал, и он был мальчик с арены.

До сих пор все абсурдное в моей работе приходилось только на долю пациентов. Мистер Икс перемешал абсурд с моей собственной жизнью. И от этого мне становилось тревожно.

Утро же, наоборот, вовсе не соответствовало моему внутреннему напряжению. Восходящее солнце одарило меня сияющим обещанием, которое вскоре исполнило на пляже, наделив во́ды драгоценным блеском. Когда я выглянула в окно на лестничной площадке, то увидела внизу такое оживление, какого не видела со времен моего отъезда из Портсмута. Такое лихорадочное возбуждение бывает только рядом с морем. Помимо обычных посетителей пляжа — дамы в длинных юбках, с зонтиками от солнца прогуливались по берегу, дети перекрикивались с чайками, молодые люди в соломенных шляпах слонялись без всякого дела, — на свежем воздухе развернулось маленькое представление. На том самом месте, где обнаружили труп Элмера Хатчинса (кажется, для полиции оно больше не представляло интереса), бродячие артисты разыгрывали фарс об убийстве. Я с удивлением отметила, что роль Хатчинса отвели толстой женщине, однако это мог быть и специальный костюм, набитый тряпьем. Другой исполнитель орудовал сверкающим ножом. Зрители аплодировали и бросали в шляпу монеты. А у самой воды крутили свои пируэты акробаты, точно сухопутные дельфины, под звуки барабанов и труб. В сосновой роще мне удалось разглядеть танцоров. Большие пароходы закрывали линию горизонта. А из окна в коридоре для пациентов я увидела на проспекте Кларенс troupe[7] с трубами и кибиткой: там зазывали на готическое представление в «Терренс-Холл», вот только название мне прочитать не удалось. По временам тут и там мелькали тени патрульных полицейских, что не давало трагедии окончательно стереться из памяти, однако весь Портсмут (как минимум весь Саутси) возвращался к всегдашней жизнерадостности и суматохе. Мне бы следовало тогда еще заподозрить, что веселиться осталось недолго.

В коридоре я натолкнулась на Сьюзи — она как раз закончила обрабатывать язвы лорда Альфреда.

— Чудесный денек, Энни, вот… — бодро выпалила Сьюзи.

Старшая медсестра Брэддок вышла из комнаты вечно подозрительного мистера Конрада Х. Характер у этой женщины был угрюмый, но я ставила на то, что и у нее есть сердце.

— Чудесный денек, мисс Брэддок, вот, — сказала я.

— Вас хочет видеть доктор, — сухо ответила она.

Было ясно, что веселиться осталось недолго.

4

Вот о чем я думала, тихонько стучась в дверь кабинета доктора Понсонби. Дети. Их видели. Я уволена — это тоже было ясно.

Понсонби принял меня не оборачиваясь, вчитываясь в какой-то фолиант. Иногда у меня создавалось впечатление, что он углубляется в чтение научной литературы, только когда мы входим в кабинет, чтобы надлежащим образом выглядеть в наших глазах. Но это было лишь мое впечатление. На столе в беспорядке были разбросаны другие книги. Некоторые из них, кажется, были посвящены ментальному театру — эта техника, несомненно, интересовала Понсонби.

И все-таки самое поразительное в этой комнате находилось не на столе, а возле окна: на стуле сидела миссис Мюррей с вязаньем в руках. Я знала, что эта женщина способна появиться в самых непредвиденных местах. Только что никого, и вот она тут как тут. Проживала миссис Мюррей в отдельном помещении рядом с сестринским туалетом на втором этаже, но ее нередко можно было встретить в кабинетах, на кухне, всегда неразлучную со своим рукоделием. Миссис Мюррей не привлекала внимания, она наблюдала.

Понсонби решил нас представить, но замялся.

— Мак-Кари, — напомнила я.

— Мы уже знакомы, Понсонби, — сообщила старушка.

Доктор не стал обращать на нее внимания и перешел прямо к делу:

— Я хотел вас видеть. Сегодня вечером приедет тот самый офтальмолог.

— Это прекрасно, сэр.

Я, конечно, обрадовалась, но ждала продолжения: по лицу Понсонби было видно, что он приготовил для меня не только эту новость.

— Когда врач его осмотрит, я хочу, чтобы он передал отчет лично мне.

— Да, сэр.

— Ой… Скажите… — И доктор притворился, что снова углубился в чтение. — Вчера, когда полицейские допрашивали мистера Икс, случилось что-то необычное?

— Вообще-то… — Времени на раздумье было мало. Я не могу рассказать всего, но и скрыть всю правду тоже не могу. — Вы же знаете, что это за человек… Он начал… начал рассказывать истории об инспекторе.

Понсонби прищелкнул языком и бросил книгу на стол. В этот раз по-настоящему раздраженно.

— Невозможный человек! — бормотал доктор. — Инспектор спустился вниз с таким рассерженным видом… и… сразу же затребовал у меня все материалы об этом пансионере… У меня почти ничего нет, я, кажется, вам уже говорил. Ой, я не имею в виду совсем ничего, просто немного: в других пансионах его тоже не обследовали, диагнозов не ставили. Инспектор пригрозил, что мы о нем еще услышим. Что мог ему наговорить этот невоспитанный тип?

Я была так потрясена переменой (пациент из «привилегированного» превратился в «невозможного» и «невоспитанного»), что в первую секунду не нашлась что ответить. Миссис Мюррей, казалось, следила за нами из последних старческих сил.

— Подробности личного характера, — пробормотала я.

— Пожалуйста, приведите какой-нибудь пример.

— Я… предпочла их не слушать, доктор.

Понсонби уставился на меня в упор, теперь я снова для него существовала.

— Ни в коем случае ему не подыгрывайте. Вам ясно?

— Понсонби, это не человек, а дьявол, я же тебе говорила, — прошамкала миссис Мюррей.

— Как бы то ни было, не потакайте его причудам. Оставьте его одного.

— Да, сэр.

Понсонби нахмурился, он пристально разглядывал свой письменный стол. И кривил губы — таким мне его уже доводилось видеть.

— Это мне не нравится. — Понсонби выражался так категорично, что я даже посмотрела на стол. Но на столе ничего особенного не было; речь шла о нашем деле. Мысли сновали в моей голове, как спицы в руках у миссис Мюррей. — Я должен вам кое-что рассказать. Когда мистер Икс поступил в Кларендон, это было два месяца назад, директор его предыдущего, оксфордского пансиона прислал мне письмо. Ой, он сообщал, что больной… вмешался в ход полицейского расследования…

— Про это я ей уже рассказала, — напомнила миссис Мюррей особенным тоном: когда старики говорят о прошлом, они как будто пророчествуют.

— Я не говорю, что это обстоятельство представляется мне слишком серьезным, — продолжал Понсонби. — Он ведь душевнобольной и…

— Понсонби, этот человек вовсе не душевнобольной, — вклинилась миссис Мюррей.

Это наблюдение завело Понсонби в лабиринт его типичных оговорок.

— Ой, нет, конечно… и все же да… Здесь… здесь он душевнобольной, миссис Мюррей. Я только хотел довести до вашего сведения, мисс… — Доктор взмахнул рукой; тыльная сторона его ладони была вся волосатая. — Боюсь, что и здесь может повториться то же самое. Ой, я не хочу сказать, что будет в точности то же самое, однако может случиться нечто подобное… У этого человека есть болезненная мания расследовать преступления за спиной у властей. Я не могу… Мы не можем допустить подобное в Кларендоне. Что бы он ни говорил, что бы ни предпринимал по поводу… немедленно сообщайте мне. Немедленно! — подчеркнул он. — Вся информация должна поступать ко мне.

— Да, доктор.

— И развлекайте его. Ой… то есть не позволяйте ему увлекаться своими нездоровыми идеями. Я выражался достаточно… ясно? — В вопросе его прозвучала нотка удивления, как будто «выражаться ясно» являлось для Понсонби целью, которой он почти никогда не мог достичь.

5

Меня особенно тревожило, что Понсонби прав.

Как случилось, что я, постигавшая профессию в местах, где душевнобольные считаются просто больными, которые нуждаются в уходе и сострадании, позволила себе увлечься миражами моего пациента? Я вернулась в его комнату и застала мистера Икс в полумраке, однако теперь он для разнообразия сидел перед столиком, абсолютно видимый; он не так давно покончил с полуденным чаем и в бисквитах себе тоже не отказал (мистер Икс был худенький, но рот набивал за троих).

Он заговорил, как только я вошла:

— Мисс Мак-Кари, Джимми уже принес коробки с печеньем?

— Добрый день, сэр, — осадила его я.

— Мы должны быть готовы к сегодняшнему визиту моих воробьев: они, несомненно, добудут важные сведения.

— Сегодня вас посмотрит глазной врач, — сказала я, направляясь к окну.

— Ну что ж, надеюсь, потом я смогу… нет, в таком случае шторы открывать не нужно.

— Никакого «потом» не будет. — Я одним рывком раздвинула шторы.

— Не делайте этого! — услышала я из-за спины. — Мои мальчики решат…

Мной завладела злость и одновременно с этим усталость. В окне за линией сосен я видела вспененное море, волны, свет, передвижные театрики. Там все бурлило.

— Одевайтесь, — распорядилась я.

— Прошу прощения?

Я обернулась к мужчине в халате и туфлях, который успел вернуться в свое кресло и сидел, положив руку на руку. На лице его отображалась нерешительность.

— Одевайтесь. Полагаю, вы понимаете, что это означает. Наши прародители начали так делать после грехопадения: брюки, рубашка, жилет, пиджак. Не забудьте про туфли. Шляпа вам не понадобится, но и запрещать ее я не стану. Даю вам десять минут. Я подожду снаружи.

Беспокойство мистера Икс не показалось мне преувеличенным: я уже приучилась распознавать некоторые из его почти неуловимых гримасок и могла бы поклясться, что мой пациент действительно нервничает.

— Но, мисс Мак-Кари, куда мы собираемся? Я никогда отсюда не выхожу!

Я остановилась на полпути к двери. На душе у меня было скверно.

— Вчера я вынесла все эти кровавые, ужасные подробности, которые вы велели пересказывать бедным детям в обмен на еду. Это были ваши причуды, мистер Икс, а сегодня вы будете терпеть мои причуды. Жду вас снаружи. Через десять минут вы выйдете одетый, а если нет — я расскажу обо всем, что здесь было, доктору Понсонби, пускай он даже меня уволит. Каким бы влиянием ни обладала ваша семья, вас, вероятно, изгонят из Кларендона, и, очень возможно, вы закончите свои дни в камере, обитой войлоком. На вашем месте я бы оделась. У вас осталось девять минут.

Я вышла и закрыла дверь.

Я желаю быть совершенно справедливой к мистеру Икс, поэтому скажу, что он сумел по крайней мере надеть брюки и рубашку и, когда я вошла, пытался застегнуть на ней пуговицы. Он снова задернул шторы и выглядел теперь как привидение под белой простыней. Я была непреклонна и снова их раздвинула.

— Превосходно, — возмутился мистер Икс. — Теперь моим туалетом смогут полюбоваться все дамы, гуляющие по пляжу.

— Никого ваш туалет не интересует. — Я наблюдала, как его тонкие дрожащие пальцы продолжают борьбу с верхними пуговицами. — С каких пор вы не выходите на улицу, мистер Икс? А лучше сказать, существовало ли нечто подобное «улицам», когда вы выходили в последний раз, или же там были только леса и рыцари в доспехах?

— Приберегите свою иронию, если уж не желаете мне помочь.

Я скрепя сердце оказала ему помощь с жилетом и пиджаком, которым, как видно, очень уютно жилось в сумраке шкафа, и теперь они упорно не хотели работать одеждой. Не заботясь о натянутых отношениях между предметами гардероба и их хозяином, я затянула на его худенькой шее накрахмаленный воротничок, застегнула пиджак и наклонилась, чтобы обуть его в ботинки с квадратными носами. Так взрослые одевают детей.

— Я же сказала, шляпа вам не нужна.

— Прошу вас, позвольте мне хотя бы этот каприз, — прошептал он.

Шляпа была смешная, с тирольским пером, она сидела у него на макушке, над высоченным лбом, словно одинокий напуганный альпинист на вершине снежной горы. А потом он потянулся за тростью с мраморным набалдашником.

— Ох, ради бога, вы думаете — мы в Букингемский дворец собрались? Пойдемте уже наконец.

— Мягкосердечие не входит в число ваших, быть может и немногочисленных, но в целом достаточных, добродетелей, мисс Мак-Кари.

— Вы только сейчас это поняли? Не слишком-то вы проницательны. Ну все, идемте.

Внезапно в мою руку вцепились пять холодных крючьев. До этой минуты он ни разу ко мне не прикасался. Я удивилась неожиданной крепости его руки.

— Пожалуйста, не оставляйте меня одного. — Теперь в его голосе звучало отчаяние.

Загадочный «колдун» из лечебных пансионов лишился всех своих чар. Несчастные беззащитные душевнобольные! Я положила ему руку на плечо и мягко обнадежила:

— Не волнуйтесь, я с вами.

Так мы и вышли: он держит меня под руку, в другой руке трость, лицо бледное, широко раскрытые разноцветные глаза смотрят прямо перед собой. На лестнице нам встретилась Сьюзи Тренч, она поднималась со стопкой простыней, похожих на снежные книги; оторвав взгляд от своей ноши, Сьюзи изумилась:

— Куда собрались, мистер Икс?

— Пожалуйста, спросите об этом у мисс Мак-Кари.

— На прогулку, — отрезала я.

В холле я накинула на плечи шаль. Мистер Уидон, дававший наставления служанке, увидев нас, снял очки. Он оказался настолько деликатен — или безразличен, — что ничего не сказал, однако наблюдал за проходом мистера Икс, как будто к нам с неожиданным визитом нагрянул архиепископ Кентерберийский. Выйдя под свежий ветер и солнечный свет, я прикрыла глаза. Мы двигались в неустойчивом равновесии, обходя Кларендон-Хаус, и наконец вышли к пляжу. У меня возникло болезненное ощущение, что я выгуливаю любимого питомца.

6

Народу на пляже заметно поубавилось. Разумеется, никто не купался. И фарс о преступлении давно уже завершился. Солнце било нам в спины, а если оглянуться назад, чтобы увидеть крепость Саутси, пришлось бы складывать руку козырьком. Несколько девушек прогуливались, как и я, об руку с кавалерами, самые молоденькие для приличия надели вуали. А от причала Саут-Парейд до сих пор доносилась музыка: там выступали циркачи. Полы пиджака мистера Икс и моя шаль надулись, как паруса.

— Что за галиматья! — жаловался мой пансионер. — Сколько шума, сколько театра! Неужели никто не понимает, что существует и кое-что поважнее представлений? Все хотят смотреть на других, никто не смотрит в себя. И только послушайте эту музыку на причале! О Юпитер! Что за дикие крики при виде акробата, что за вопли! Боюсь, я не готов в этом участвовать, право же, я хочу вернуться к себе в темноту и позабыть о мире.

— Мой брат любил повторять мне одно театральное изречение: «Не бойся того театра, что звучит как гром и сверкает как молния. Бойся театра темного и тихого».

— Чересчур поэтично, — расценил мистер Икс. — Почему ваш брат отказался от профессии актера?

Я не стала спрашивать, как он узнал, что Энди хотел стать актером.

— Ему не понравились подпольные представления, — коротко ответила я.

Прохожие останавливали взгляды на моем спутнике в первую очередь потому, что он гулял в сопровождении медсестры, однако внешность мистера Икс была не настолько поразительной, чтобы на него засматриваться, и встречные быстро теряли к нам интерес. С причала доносились крики и аплодисменты.

— Я не осуждаю вашего брата: все это наслаждение, этот шум и ярость… Лучше задаться вопросом, зачем нам все это нужно.

— Что же плохого в наслаждении?

— Ничего, — сухо ответил он. — Плохое — в этом.

Вдалеке бежала какая-то фигура, трудно было определить, мужчина это или женщина, но, насколько мне удалось различить, из одежды на ней был только песок. Быть может, где-то играли в поиск сокровища и спрятанного игрока обнаружили. Какой стыд! Теперь ему придется прятаться в новом, заранее подготовленном месте — пока его опять не обнаружат. Поиск был любимым развлечением на пляжах еще со времен моего детства.

Несмотря на все жалобы мистера Икс, я чувствовала себя все лучше, хотя туфли мои и вязли в песке, а лицо обдувалось влажным прохладным ветром. Я любила море, как и мой отец. В эту минуту я подумала о Роберте, быть может по ассоциации с морем. Я не хотела думать о нем в такой мирный момент, но ничего не могла с собой поделать. Я размышляла, приедет ли Роберт навестить меня в Портсмут, как он обещал в своем последнем письме. Что мне делать, если он приедет? Вопросы накатывали на меня, как морские волны — настойчиво и без всякой цели, — и петляли, петляли, как несчастное голое сокровище без определенного пола, которому преграждали путь азартные купальщики. На узкой спине и кругленьком заде беглеца поблескивало солнце.

Когда обнаженная фигурка оторвалась от ловцов и скрылась из виду, мои раздумья прервал медоточивый голосок:

— Мы могли бы, по крайней мере… пойти в другое место — туда, где полицейские обнаружили труп Хатчинса?

Мистер Икс обращался ко мне почти умоляюще. Я посмотрела на моего спутника: одна рука придерживает тирольскую шляпу, другая до сих пор сжимает мой локоть, под мышкой трость.

— Пожалуйста, оставьте уже в покое все эти убийства и трупы, — попросила я.

Мистер Икс рассердился. Он сразу отцепился от моей руки и застыл на месте. Когда я обернулась, он дрожал и обеими руками держался за трость, его щуплое тельце трепетало.

— Знаете что, мисс Мак-Кари? Вы делаете это, потому что вам меня жаль: «Выйдем наружу, пусть он посмотрит на мир, порадуется солнцу, бедняжка». Но я не нуждаюсь в вашем сочувствии.

— Мне вас не жаль.

— И все-таки моя жизнь могла бы внушить вам мысль о милосердии. — Мистер Икс замолчал, как будто обдумывая следующую фразу; я была готова внимательно его выслушать. И тогда он добавил: — Почему он всегда оставляет нож на небольшом расстоянии от трупа? Это ведь…

Я вздохнула. Казалось, не существует никакого человеческого чувства или божественного пейзажа, ради которых он мог бы позабыть о своих нездоровых идеях.

Принаряженные дети, до этого гонявшиеся за голым игроком, с увлечением пачкали друг друга, кидаясь шариками из песка под негодующими взглядами нянь; пробежав мимо мистера Икс, они чуть не сбили его с ног. Я поспешила его поддержать.

— Вот они, опасности прогулок на свежем воздухе, — испуганно прошептал он.

— Почему ваша жизнь могла бы внушить мне мысль о милосердии?

— Потому что… Но обещайте, что мы вернемся, как только я вам объясню.

— Не могу обещать.

— Из чего у вас сделано сердце? Из камня?

— Из человеколюбия. Откуда вы родом?

— Мисс Мак-Кари, ответьте хотя бы на этот вопрос: так ли важны имена? Меня зовут Y, я родился в W, а умру в Z, и роза пахнет розой, хоть розой назови ее, хоть нет[8]

— Вы не могли бы хоть иногда отвечать на мои вопросы? — не выдержала я.

Мистер Икс, казалось, обдумывал такую возможность. Мы снова шли рядом, он стискивал мой локоть.

— Я происхожу из одного родовитейшего семейства, — заговорил он. — Я не преувеличиваю: их решения имеют вес в политике этой страны, однако по той же самой причине они не могли позволить себе такого ребенка, как я, который в возрасте одного года уже говорил на трех языках: французскому и немецкому я выучился у моих кормилиц, потом, конечно, я позабыл эти языки. А лучше сказать, я их отложил. Оба они при мне, если мне понадобится ими воспользоваться, однако свободное место следует оставлять для самого важного. То же произошло и с прочими глупостями: географией, историей, геометрией, алгеброй… Они представляются мне скучным знанием, поскольку умелое и глубокое восприятие окружающего мира приносит мне гораздо больше информации, нежели эти материи, — а уж о человеческих существах я и не говорю.

Я снова окинула его взглядом: головастый и раскрасневшийся, сейчас почти довольный. Морской воздух развязал ему язык. Мистер Икс говорил словно сам с собой:

— О самом незначительном человеке можно узнать так много, так много… Вот она — глубина для ловцов жемчуга… Никакая наука не сравнится с этим времяпрепровождением, и когда я это осознал, то отложил все прочее и посвятил себя этому занятию без остатка, так что в три года я открыл моим родителям все секреты нашей прислуги, от старшего лакея до последнего конюха, и родители выслушали меня с восхищением. Однако, когда в четыре года я открыл моим родителям все секреты моих родителей, их это уже не так восхитило. Я их не осуждаю.

— А вот я осуждаю. — Я с трудом сдерживала гнев. — Отправить ребенка в лечебный пансион… Простите, но мне это кажется варварством.

— Да, они подцепили меня пинцетом, точно ядовитое насекомое прекрасной расцветки, и заперли в хрустальном гробу, проставив на месте моего имени «Икс» — из-за неспособности меня классифицировать. Я сложный человек, это могут засвидетельствовать сто двадцать две медсестры, которые занимались мною до вас, и тридцать четыре пансиона, в которых я проживал. Скучая как устрица… так было вплоть до Оксфорда, — добавил он.

Я промолчала, хотя все это представлялось мне совершенно чуждым моему пониманию «семьи».

Мы двинулись дальше, я мягко тянула мистера Икс за собой.

— И вы больше не видели своих родителей?

Этот вопрос его как будто развеселил. Он остановился у кромки моря, которое накатывало, словно бросая нам вызов на этом гладком, влажном от пены пространстве.

— Нет, я их больше не видел, никогда не видел, но ведь и моя семья тоже особенная, я не единственный, — быть может, я самый особенный, но таковы мы все, по крайней мере таковыми они были. — Мистер Икс с отвращением отряхнул свои ботинки. — Боже мой, если и есть для меня нечто более отвратительное, чем сухой песок, — так это мокрый песок… Возможно ли, что отдельные человеческие существа приходят сюда ради удовольствия?.. И почему он убивает их на пляже?..

Одна деталь из его рассказа меня озадачила.

— Почему вы говорите, что никогда не видели своих родителей?

На сей раз я заметила, что переполнила чашу его терпения. Мистер Икс покачал головой.

— Чтобы вы задали мне именно этот идиотский вопрос, — сухо отозвался он. — Мисс Мак-Кари, вы закончили проявлять милосердие? Я знаю, вы стали медсестрой, чтобы профессионально жалеть людей, и ищете, кого бы пожалеть, чтобы люди вернули вам немного милосердия. Я живу в ореховой скорлупе и почитаю себя царем вселенной, но вы живете в мире и почитаете себя червячком в орехе, а меня это утомляет. Эта ваша потребность чувствовать себя безобразнейшей из сотворенных женщин, эта одержимость поисками мужчины, который разрешит вам быть счастливой, что приводит вас к зависимости от грубого пьяного матроса, беспрестанно вас унижающего…

— Мистер Икс…

— …которого вы терпите, потому что верите, что боль, насилие и одиночество были придуманы специально для вас… Но и это еще не все: есть еще и безнадежная мечта его исправить, потому что вы принадлежите к тому типу женщин, что ставят свое счастье в зависимость от мужчин и ждут, когда им скажут «иди», потому что сами они не способны сказать «иду», и вот наконец они печальны, покинуты и определенно нуждаются в сочувствии, которого на самом деле и ищут. Так вот что я скажу: вы так ревностно отдаетесь поискам сочувствия к себе, что уже его добились, сами того не подозревая, и в этом-то я вам и сочувствую.

А потом он добавил:

— Он оставляет нож поблизости от жертв… Поблизости… Почему?

7

Мистер Икс продолжал размышлять вслух. Я его больше не слушала. Я смотрела на море.

И море как будто прилило к моим глазам. Влага и соль.

Посмотри, дочка, какая ты становишься некрасивая, когда плачешь, — говорила мне мать. И это правда: все лицо у меня морщится, а большой нос раздувается еще больше и краснеет.

Все, что он мне сказал, — правда. Я это чувствовала. ПРАВДА. Но никто никогда не прижигал меня этим раскаленным железом, как сделал сейчас мистер Икс. Жгло оно нестерпимо, но как будто и заживляло раны. Боль даже придала мне сил, чтобы разозлиться на моего мучителя. Это было необычно. Точно зеркало, которое было покрыто занавесью, а теперь ее скинули одним рывком.

Таким же резким рывком мистер Икс убрал руку с моего локтя:

— Давайте уже вернемся? Я выполнил свое…

Ничего не ответив, я низко склонилась перед этим мужчиной. Сняла с него ботинок, потом второй, а потом с небольшим усилием — и носки. Мой пансионер потерял равновесие и, чтобы не упасть, ухватился за мой чепец и сорвал его. Должно быть, мы выглядели комично. Все это время он нелепо размахивал руками:

— Да что вы делаете? Отпустите мои!.. Мисс Мак-Кари!..

Я не остановилась, пока его маленькие ножки не прикоснулись робкими пальцами к песку. Ступни были обыкновенные, только очень маленькие. Не ножки ребенка или карлика: они как будто были изготовлены по шаблону взрослых ног.

— Мы возвращаемся, — объявила я, подбирая свой чепец и его ботинки.

— Почему вы это делаете? — простонал он. — Это ваша месть?

— Мой отец говорил, что рядом с морем нужно быть босым, в знак уважения.

— Ваш отец был мудрый человек. — Мистер Икс сгибал и разгибал пальцы ног. — Жаль, что он совсем не ладил с вашим братом. Разумеется, ваш отец был не такой поэтичной натурой.

Я и на этот раз не стала спрашивать, как он узнал. Мой отец так и не примирился с мечтой Эндрю о театре, даже потом, когда брат переменил свои планы. Я молча пожала плечами и пошла обратно к Кларендону, не беспокоясь, следует за мной мистер Икс или нет. На мгновение я остановилась, чтобы надеть чепец. Для этого мне пришлось поставить ботинки на песок. Чувствовала я себя странно. Не счастливой, но при этом и не печальной, и не оскорбленной. До сих пор такие ощущения приходили ко мне только вместе с пощечинами — от отца, от Роберта. Да, они причиняют боль, зато заставляют взглянуть на многие вещи иначе. Сейчас ощущение было похожее, но гораздо более глубокое.

Слова мистера Икс били не по лицу, но по чему-то внутри меня. И из такой боли рождалось эхо.

Позади я услышала голосок, зовущий меня. Обернувшись, я увидела, что мой пациент совершенно растерян, по-утиному переминается на босых ногах, но при этом на удивление весел.

— Мисс Мак-Кари… то, что вы сделали, достойно всяческого… осуждения… и ваша жестокость, скажу вам откровенно, ваша жестокость не знает пределов, и при этом… вы просчитались, поскольку, признаюсь вам, это странное ощущение песка под моими ногами… как ни тяжело мне это допустить… оно приятно, и я обнаруживаю в своих пальцах новые свойства, раньше я о них не подозревал… так что, в общем, вы сделали меня счастливым…

— Очень рада, — сухо ответила я, подхватила его ботинки и пошла к проспекту, прочь от полосы песка.

— Ах, я вижу, вы рассердились. — (Я едва слышала его голос, уносимый ветром в другую сторону.) — Я постоянно забываю, что правда остро заточена… Однако я постараюсь возместить вам ущерб: скажите, чего вы хотите, задайте мне вопрос о моей жизни, если она кажется вам интересной…

Я снова остановилась и подождала моего спутника.

— Что произошло в Оксфорде?

Лицо его осталось почти невозмутимым, как будто он ожидал такого вопроса.

— Так, значит, наш друг Мертон нажаловался доктору, верно?

— При чем тут Мертон?

— Это единственная возможная причина, по которой Понсонби мог бы рассказать вам то немногое, что сам знает об Оксфорде.

— Вы сами только что упомянули Оксфорд, — напомнила я. — Отвечайте. Вы обещали.

— В Оксфорде я помог одному приятелю… Он попал в очень неприятную ситуацию, а полиция, как это часто и бывает, не сумела оказать ему достаточную помощь. Подробности я расскажу вам как-нибудь в другой раз.

— Это как-то связано с убийствами нищих?

— Никто этого не утверждал.

— Но это правда?

— Я обещал ответить только на один вопрос.

Я тяжело вздохнула в ответ на дешевую уловку. Интерес мой пропал. Мы подошли к границе пляжа. На проспекте все так же зазывали на готическое представление. Теперь я смогла прочитать и название на афише, которую держали двое актеров в повозке: «Дом спрятанных зеркал». В театре «Терренс». Зазывалы прыгали, плясали и трубили в дудки. Я снова оглянулась. Мистер Икс догонял меня нетвердым шагом. Он действительно открыл для себя новый источник наслаждения.

— Но, мисс Мак-Кари, я вам предлагал совсем не это! — выкрикнул он, поравнявшись со мной. — Мое желание сделать вас счастливой искренне, уверяю вас, поэтому… давайте дадим волю фантазии, представьте меня магом или джинном из лампы… и подумайте… если бы вы могли осуществить одно ваше желание, что бы вы загадали? Клянусь, я постараюсь, чтобы это желание сбылось, в меру моих возможностей, каковые отнюдь не малы…

От всей этой чепухи, столь привычной в устах душевнобольного, я растрогалась. Я знала, что он так говорит, чтобы извиниться за прошлые обидные слова, но продолжала молчать, глядя прямо на него. Одна рука придерживает тирольскую шляпу, в другой руке трость, рот приоткрыт, как будто даже наша коротенькая прогулка стоила ему громадных усилий. Не думаю, что когда-нибудь позабуду, как он выглядел в ту минуту. Странный человек, но не более странный, чем любой другой. С одним-единственным отличием.

— И вы его исполните? — переспросила я. — Мое желание.

— Клянусь вам, — подтвердил он совершенно серьезно.

— Я бы хотела, чтобы у вас было имя.

Он снова заморгал — так медленно, как будто его глаза делали это с удовольствием.

— Хорошо, — прошептал он чуть слышно.

Дальше мы шли в молчании. На проспекте я обула ему ботинки, и мы вернулись в Кларендон.

Мистер Уидон дожидался нас в холле, заложив пальцы за отвороты жилета:

— Мистер Икс, вам понравилась прогулка? Вы замечательно выглядите! К вам приехал глазной врач… — (И после этих слов к нам приблизился молодой человек с бронзовой кожей и сверкающей улыбкой.) — Позвольте вам представить доктора Артура Конан Дойла.


Этюд в черных тонах

Часть вторая. Антракт

Наступает момент обдумать происшедшее и спросить себя, что будет дальше… Легкое колыхание занавеса…

М. С. Шмидт. Европейский театр (1811)

Антракт

Антракт, по определению, есть прерывание сна.

Тревор М. Торлесс. Английский развлекательный театр (1867)

Красота.

Один только ее вид порождает желание.

Алчное, горячее, всемогущее желание.

Но фигурка на сцене снимает напряжение одним лишь движением.

Старому профессору удивительно, что этого движения — поворота торса в противоположную сторону — оказалось достаточно, чтобы укротить его внезапную ярость.

Виолончель и фортепиано меланхолично продолжают наигрывать вальс, который его друг, русский композитор, только что прислал профессору в качестве первого плода из еще не написанного собрания.

Это красивый, ностальгический вальс. Для его премьеры профессору понадобилась именно эта балерина.

Теперь она разворачивает стул — единственный предмет на синей сцене, подсвеченной огнями рампы, — и, усевшись верхом, смотрит на профессора с безмерной печалью в ласковых голубых глазах.

Новый поворот, на сей раз вбок, и умелое перемещение тонких ножек, чтобы прикрыть бедром то, что иначе открылось бы напоказ, — ведь больше балерине прикрыться нечем.

Очередное движение маленькой дьяволицы (колени стоят на стуле), столь же мягкое, как и волны музыки, — оно таит в себе целый букет противоречивых посланий.

Я хочу тебя.

Я притворяюсь, что хочу тебя.

Я боюсь твоих прикосновений.

Я притворяюсь, что боюсь.

Экспозиция первой темы оканчивается с потрясающей четкостью, и маленькое тельце с курчавыми светлыми локонами медленно склоняется, точно закатное солнце.

В пустом театрике появляется еще один мужчина, он движется меж незанятых кресел к старому профессору — единственному зрителю, сидящему в первом ряду.

Вторая часть танца — как птица перед полетом.

Торс балерины поднимается, спина выгнута, она закрывает глаза и в следующее мгновение снова укрывается за собственным телом, разворачивая свой трон.

И в этот момент — вот она.

Красота.

Что она может знать? Что может она знать о красоте, которую воплощает?

Старый профессор сжимает челюсти.

Что может она знать о насилии?

Дрожащий от наслаждения профессор ощущает нечто, чего не в силах описать.

Это — по ту сторону от физических ощущений, по ту сторону от мужской плоти, которая неожиданно сделалась как скала, от крови, которая стремительно стучится в его сердце и будоражит каждую клеточку его тела.

По ту сторону бледности.

Старый профессор поднимается с кресла, охваченный возбуждением.

Девочка понимает, какую бурю она вызвала к жизни, и смотрит на него, как хрупкая шхуна в ожидании огромной волны. Она все делает как учили: опускает голову, прячет лицо за белокурыми прядями, обнимает руками свою плоскую грудь… чтобы снова явить себя целиком, вызывающе глядя на мужчину.

Последние ноты виолончели. Последние ноты фортепиано.

Фортепиано и виолончель, девочка и старый профессор, теперь в тишине.

Ее финальное движение: балерина сводит лодыжки, встает со стула, по-змеиному медленно опускается на пол, раздвигает ноги, тянет вперед худенькие руки, упирает подбородок в ковер.

Новый звук. Ладонь ударяет о ладонь. Еще и еще.

Ничего, кроме красоты.

А еще власти. В этом — сок подлинного искусства. Власть над этой фигуркой, теперь лежащей на животе, с ладонями на ковре, детские пальчики разведены в стороны.

— Кхм…

Старый профессор смотрит на вошедшего, постепенно приходя в себя. Власть над этим молодым мужчиной, который от страха может только покашливать и не осмеливается на него взглянуть.

— Что? — спрашивает старый профессор.

— Велосипедист здесь.

Старый профессор протягивает руку. Лист бумаги. Профессор разворачивает и читает. Потом убирает бумагу в карман пиджака, движения его решительны и энергичны. Из того же кармана он достает платочек и утирает пот со лба. Представление, которое он только что наблюдал, поглотило все его желания, оставило поры на его теле открытыми, пресытившимися, источающими пот, который теперь охлаждается в деревянном одиночестве маленького зала.

— Я рад, что все идет хорошо.

— Кажется, есть лишь одно незначительное изменение, — замечает молодой.

— На самом деле, это не важно, — отмахивается профессор.

Что может быть менее важным, чем перемена в том, что есть всего-навсего мираж, игра волшебства, вечное изменение, маска? — вопрошает он сам себя. По самой своей сути телесная красота, которую он только что созерцал и которая заключает в себе тайну тайн, — это беспрестанная трансмутация. Единственная ее прочность состоит в ее непостоянстве, это как отражение на поверхности озера.

Старый профессор смотрит на неподвижную девочку.

Эта напряженность почти новорожденных мускулов, эта упавшая скульптура, это создание, сотворенное для чужого наслаждения и собственной боли, эта незрело-бесстыдная сладострастная красота обнаженной анатомии… Понуждаемая к… Всегда понуждаемая. Даже надругательство над этой невинностью — ничто по сравнению с наслаждением зрителя, понимает старый профессор.

— Я не хотел вас беспокоить, сэр, — робко добавляет молодой.

— Ничего страшного. У нас ведь антракт.

Двое мужчин удаляются по проходу между креслами.

Девочка на сцене не отрывается от ковра ни на дюйм. Музыканты пребывают в неподвижности. Огни продолжают гореть.

Странная история доктора Дойла и мистера Икс

1

В первый момент я не сумела его запомнить — мне это удалось гораздо позже, и на то имелись веские причины.

В какой-то известной детской сказке был кот, умевший становиться невидимым, оставляя в воздухе только улыбку. Ни названия сказки, ни фамилии автора я не помню. Вам она, возможно, знакома лучше.

Ну вот, вообразите себе эту улыбку, висящую в пустоте, и дорисуйте вокруг нее лицо. Так я поступила, увидев этого молодого человека. Да, настоящий красавец. Так выглядел Артур Конан Дойл: белый полумесяц, который сразу бросается в глаза, волшебный кот.

После прогулки я успела только препроводить мистера Икс в его комнату и оставить переодеваться (мой пансионер рассеянно объявил, что не нуждается в моей помощи) и тут же вернулась к нему вместе с Дойлом; по пути я предупредила молодого офтальмолога о некоторых специфических качествах его пациента: об отсутствии имени и пристрастии к задернутым шторам. Я умолчала об игре на скрипке и о привычке копаться в личной жизни посторонних людей, поскольку мне подумалось, что Дойл вскоре узнает об этом самостоятельно и не стоит его запугивать с самого начала. Молодой офтальмолог воспринял мои слова на редкость спокойно, он ответил, что прекрасно понимает, что речь идет о душевнобольном и что мои предупреждения крайне своевременны. Пока мы шли по коридору, доктор в свою очередь по-приятельски поведал мне кое-что о себе. Родом он из Эдинбурга, но успел повидать мир — в последнем я нисколько не сомневалась: с такой-то смуглой кожей и свободными манерами! Дойл, не смущаясь, добавил, что пока еще не является специалистом, однако опыт в лечении глазных заболеваний у него имеется, и он не исключает, что когда-нибудь станет профессиональным офтальмологом.

— Если хочешь, чтобы тебя узнали получше, ничего не скрывай! — рассмеялся он. — Особенно если ты только что открыл врачебную консультацию. Я открыл свою меньше месяца назад в Элм-Гроув, а все остальное время потратил на светскую жизнь в чудесных театрах этого города… Что касается вашего пациента — можете быть спокойны. Я не психиатр, но с душевнобольными мне доводилось иметь дело.

Возможно, он был и новичок, однако его уверенность в себе и дружелюбие представлялись мне более подходящими качествами для лечения мистера Икс, нежели безразличие Понсонби. Я решила, что Дойл — идеальный врач для моего пансионера. И вскоре я убедилась в своей правоте: пока я раздвигала шторы (мне пришло в голову, что на самом деле вся моя борьба с мистером Икс в Кларендоне сводится к открыванию и закрыванию этих штор), доктор Дойл, вместо того чтобы докучать пациенту фразами наподобие «Дайте-ка я посмотрю ваш глаз» и «Повернитесь сюда» или выкладывать перед его носом всяческие врачебные предметы (пинцет, вату, склянки со спиртом, марлю), ограничился тем, что со скучающим видом положил на столик шляпу с перчатками и подошел к окну.

Именно в этом месте рассказа, когда я поймала его в рамку окна, мне приходит в голову, что, поскольку так называемый доктор Артур Конан Дойл станет еще одним важным лицом в моем повествовании, мне следует подробнее его описать. А еще я вижу, что он представляет почти полную противоположность мистеру Икс. Он — сама энергия, активность, аполлоническая красота и магнетические улыбки. Лет ему около тридцати, волосы аккуратно подстрижены, кончики усов и бакенбарды подвиты, светло-голубые глаза и кожа — кажется, я уже называла ее «бронзовой» — свидетельствуют о частых морских путешествиях. Серый костюм безупречного покроя; жилет с цепочкой, яркий галстук и воротничок рубашки определенно являлись для хозяина предметом особой заботы. Быть может, гардероб у доктора пока был невелик и не шикарен, но молодой человек знал, как подать себя в обществе.

Глядя в окно на вечерний пляж, Дойл заметил:

— Отсюда открывается неплохой вид, сэр, но, признаться, мне временами тоже хочется задернуть шторы и насладиться уединением. Пейзажи остаются в нашем распоряжении в любой момент. Они как картины: если не хочется, можно не смотреть.

— Согласен с вами, доктор, — лаконично ответил мистер Икс. В его голосе не было и намека на иронию, и я увидела в этом благоприятный знак для Дойла. — Не могли бы мы закрыть шторы прямо сейчас…

— Сначала позвольте мне посмотреть ваши глаза, сэр, это недолго. — Только теперь молодой человек пододвинул свой стул к креслу, чтобы не загораживать свет.

— Это у меня от рождения, доктор.

Но Дойл уже склонялся над своим пациентом:

— Ну, в таком случае вы давным-давно привыкли к таким осмотрам. Не шевелитесь.

Ах, этот доктор Дойл! Мне вспомнились славные времена, работа с врачами из Эшертона. Дойл обладал качеством, присущим лучшим из врачей: он был терпеливее, чем его пациенты.

Доктор успел мягко надавить большим пальцем на нижнее веко, но мистер Икс резко мотнул головой:

— Прошу прощения. У меня в этом глазу жжение.

— Простите, сэр. Давно у вас жжение?

— Несколько недель. Немного помогает теплая вода.

Прежде я никогда не слышала, чтобы мистер Икс жаловался на свой глаз. Я была удивлена. Конечно, я посчитала эту жалобу новым успехом великого Дойла (и скромной заслугой с моей стороны): с его обходительностью и моим упорством мы добились — воистину так! — чтобы твердокаменный мистер Икс признал свой недуг. Так что когда Дойл попросил меня принести теплой воды, марлю и пинцет, я побежала на кухню с радостью.

Иногда дьявол подстрекает человека исполнить свой долг.

Об этом я размышляла, пока закипала вода. Почему он пожаловался на свой глаз именно сейчас?

Охваченная дурным предчувствием, я собрала все, что заказал Дойл, составила на поднос и поспешила в обратный путь, с каждым шагом ощущая, как усиливается моя тревога. Неужели мистер Икс захотел удалить меня из комнаты, чтобы остаться наедине с молодым доктором? Но для чего? Причина может быть только одна: чтобы сообщить ему некие факты, которые помогла открыть сверхъестественная проницательность моего пансионера, и тем самым навсегда изгнать доктора из Кларендона. Добьется ли он своей цели? В этом я не сомневалась. Если мистеру Икс удалось справиться с таким непробиваемым субъектом, как инспектор Мертон, неужели он не сладит с молодым и ранимым врачом? По коридору я почти бежала. Я стремилась вернуться как можно скорее и предотвратить катастрофу.

Наконец я достигла последней двери. За ней было тихо. От этого мне сделалось еще тревожнее: конечно, мистер Икс говорит негромко, но голос Дойла — он как горн. Почему же его совсем не слышно? Об этом я размышляла, замерев с подносом в руке, когда наконец услышала голос, определенно принадлежащий доктору.

Он говорил обо мне.

— …мисс Мак-Кари? — недоверчиво переспрашивал Дойл.

Сразу же признаюсь: я позабыла обо всех правилах приличия и, вместо того чтобы заявить о своем присутствии, наклонилась поближе к двери и навострила уши. Так я расслышала ответ моего пансионера:

— Совершенно верно, доктор. Мисс Мак-Кари не должна знать эту тайну.

2

Не имея времени, чтобы оценить услышанное мной и представить себе неуслышанное, я решила больше не откладывать свое возвращение, потопала под дверью и постучалась. Мне открыл доктор Дойл.

Но совсем иной доктор Дойл.

Выражение его лица стало другим. Глаза блестели, улыбка была растерянная. Доктор снял пиджак, в руках он держал какой-то офтальмологический прибор, похожий на большую черную лупу с зубчатыми колесиками и цифрами, извлеченный — это уж точно — из футляра с красной подкладкой, разинувшего пасть на кровати, — впрочем, сейчас Дойл больше походил на акушера, подарившего миру новую жизнь. Я пришла к заключению, что по венам доктора струится особый яд мистера Икс. Сам мистер Икс тоже, казалось, успел отведать бурлящей жидкости Дойла. Я притворилась, что ничего не замечаю; пока я составляла предметы с подноса на столик, мой пансионер возбужденно разглагольствовал:

— Добро пожаловать, мисс Мак-Кари, рад сообщить, что мы с доктором провели весьма приятную беседу, каковая, надеюсь, доставила сопоставимое удовольствие и вам, дражайший доктор.

— Совершенно верно! — восторженно отозвался доктор. — Мистер Икс продемонстрировал мне… как далеко способны завести рассуждение, здравый смысл и прочие дополнительные способности, которые придают нашему эволюционировавшему мозгу возможность мыслить так, как мыслить и до́лжно!.. Мне очень жаль, сэр, что я не был знаком с вами раньше.

— Я сожалею о том же самом, сэр.

А я сожалела, что оказалась такой дурой, что позволила наивному молодому человеку в одиночку испытать на себе воздействие этого диктатора из кресла. Сожалела так сильно, что только следующая фраза мистера Икс вернула меня к действительности.

— Мисс Мак-Кари, вас наверняка позабавит интересное совпадение: доктор тоже интересуется криминальными происшествиями и признался мне… надеюсь, я не допущу бестактности, если расскажу об этом, доктор…

Дойл рассмеялся и замахал руками:

— Ни в коем случае, сэр! Этого только не хватало!

— …доктор признался мне, что в свободное время сочиняет таинственные истории, вот откуда его интерес к настоящим преступлениям, на что я ответил, что уже успел подметить в докторе литературное дарование…

— Совершенно не понимаю, как это вам удалось! — изумлялся Дойл.

— Доктор, вы пользуетесь не медицинским языком: вам нравится богатый словарь, к этому я могу добавить нерешительность начинающего писателя, который до сих пор не осознал, должен ли он пожертвовать всем, чтобы двигаться по столь любезному ему пути. Доктор Дойл выслушал мои разъяснения: если приходится выбирать между двумя профессиями, то верным решением будет выбор сочинительства, поскольку, стань он врачом, он улучшит жизнь многих людей, зато как писатель он сделает их счастливыми, а в этом мире ничто — ничто не значит для нас больше, чем счастье.

Дойл уже выглядел счастливым и не нуждался в одобрении никаких врачей или писателей. Он был похож на бутылку с пенной жидкостью, которую только что взболтали. Возбуждение переполняло его широко раскрытые глаза. Он замахал своим офтальмологическим прибором:

— Мистеру Икс… удалось, не знаю, каким образом… отыскать в моей скромной натуре… следы страсти к писательству, каковую, должен признать, почти никто не разделяет, потому что мне кажется, что наши истинные желания крайне редко бывают понятны нашим ближним… — (Добавьте к этой прозе жесты и мимику, и вы получите вернейшее впечатление об облике молодого доктора в эти минуты.) — И конечно, я должен признать, что на этом долгом пути, каковым я представляю мою литературную деятельность, я нахожусь в бурлящем, но все еще очень раннем периоде весны… Невероятно, как все-таки этот джентльмен сумел разглядеть внутри меня мои сокровенные чаяния. Мне не хватает слов, чтобы выразить…

Я была почти благодарна этой нехватке слов, но пациент Дойла добавил недостающие:

— Доктор, я всего лишь повторил ваш собственный прием: вы исследовали мой покрасневший глаз с помощью этого инструмента, что позволило мне проделать то же самое с темнотой ваших зрачков. Имело место взаимное изучение, наподобие встречи двух искусных художников, стремящихся перенять друг у друга цвет и тональность; пока вы писали с меня, скажем так, «этюд в багровых тонах», я отвечал вам «этюдом в черных тонах».

— Чудесные изречения! Позвольте я их запишу! — Дойл выхватил записную книжку. От волнения он попытался записывать офтальмологическим аппаратом, но быстро понял свою ошибку и перешел на карандаш.

— Пожалуйста, доктор, забирайте их себе, а сейчас давайте же вернемся к нашему в высшей степени плодотворному спору… Вы как раз говорили, что читаете про убийства нищих в местных газетах.

— «Портсмут ай» и «Портсмут джорнал» следят за ними во все глаза.

— Кстати, о глазах, — робко вклинилась я. — Я принесла все необходимое…

Дойл окинул ночной столик таким взглядом, точно речь шла об археологических находках и точное назначение этих предметов ныне неизвестно.

— Ах да, я уже промыл левый глаз. Все в порядке, я расскажу вам позже. — И доктор вновь переключился на мистера Икс. — Конечно, после убийства Элмера Хатчинса я тоже понял, что мы имеем дело с особенным убийцей. Но вот орудие убийства, оставляемое рядом с телами, — это для меня новость. Об этом газеты не пишут.

— Не «рядом», доктор; позвольте мне уточнить: «поблизости».

Дойл покусал кончик карандаша и снова сел на стул.

— Не могли бы вы объяснить, чем это уточнение так важно?

Я наконец-то разобралась в происходящем. За секунду до того, как я вышла из комнаты, это были двое мужчин, которые только что познакомились. Через секунду после моего возвращения я увидела двух мужчин, объединенных общим делом.

А для мужского характера это всего важнее. У пишущей эти строки были случаи убедиться в своей правоте на примере мужчин разного склада и разного общественного положения: моего отца, моего брата, Роберта. В разговоре с женщиной мужчину может охватить пылкое воодушевление, но только с другими мужчинами они говорят о вещах, которые их по-настоящему воодушевляют. Я почувствовала себя листком бумаги под порывом сильного ветра. Нас в комнате больше было не трое: теперь здесь находились двое мужчин и я.

Когда я говорю об общем деле, я вовсе не имею в виду, что это были две одинаковые или, по крайней мере, сходные натуры. Нет, скорее противоположные. Это понимание приходило ко мне постепенно: мистер Икс уходил в себя, Дойл восторгался. Мистер Икс бережно хранил молчание, а Дойл заполнял его чем попало. В отличие от моего пансионера Дойл как будто имел представление обо всем, но если мистер Икс преуменьшал объем своих познаний, то молодому доктору они казались важнее того, что знал он сам; Дойл требовал все больше новой информации, чтобы чему-то научиться. И наконец, был еще юмор, который мистер Икс выделял исключительно в форме горькой желчи, зато у Дойла это было веселое шампанское, искрящееся и пенное. Если мистер Икс — это драма с затяжными паузами, то доктора Дойла я бы сравнила с ярким музыкальным спектаклем.

При всех этих различиях, когда речь заходила о тайнах, они казались закадычными друзьями.

— Доктор, давайте на время оставим в стороне мотив преступления, будь то месть или же безумие; существенно, что он каждый раз совершает убийство при помощи нового ножа, который оставляет поблизости от трупа…

— Это может быть нечто вроде вызова, — предположил Дойл и махнул рукой, будто отбрасывая от себя какой-то предмет (но вовремя заметил, что держит в руке карандаш). — «Поймайте меня, если сможете» — как вам такая идея?

— Но почему он оставляет ножи поблизости от своих жертв, а не рядом с ними?

— Простите, я не совсем понимаю, в чем вы видите разницу.

— Всегда в нескольких шагах, а не рядом.

Доктор в раздумье пригладил ус:

— Он не хочет, чтобы оружие нашли, но и не хочет забирать его с собой…

— Но, дорогой доктор, если это так — отчего же он не прячет ножи? Он мог бы зарывать их в песок. Почему он оставляет их поблизости и на виду? Вот она, самая главная загадка!

— Вообще-то, есть и другие загадочные детали. Я и сам кое-что обнаружил.

Если бы кто-то пожелал изловить мистера Икс живьем, лучшего крючка было просто не найти. Мой пациент ерзал в кресле от предвкушения:

— Доктор, вы имеете в виду даты и раны?

— Даты?

— Семь дней между убийствами, три обширные раны, ни больше ни меньше.

— Совпадение?

— Совпадение, доктор, — это просто синоним для непонятой закономерности.

Раздавшийся в этот момент стук в дверь определенно являл собой какую-то непонятую закономерность: в проеме появилось пунцовое лицо робкого Джимми Пиггота, в руке он держал большой чемодан. Увидев у мистера Икс посетителя, юноша пришел в совершенный ужас и оглянулся, чтобы удостовериться, что никто за ним не наблюдает из коридора.

— Простите, мисс Мак-Кари… Это почта для мистера Икс.

Я прекрасно понимала, что это за «почта», и с заговорщицким видом молча приняла коробки «Мерривезера». Передача прошла гладко: Джимми пообещал вернуться за своим вознаграждением позже, чтобы нас не отвлекать, и удалился с опустевшим чемоданом. Я спрятала коробки в шкаф, а собеседники даже не прервали беседы.

— Допускаю, сэр, но есть и еще более любопытное обстоятельство.

— Доктор, я сгораю от нетерпения.

— Место. Давайте представим себе Ноггса: это был перекати-поле, шатун (не говорю уже о напитках, от которых он плохо стоял на ногах), актер на третьих ролях и, как поговаривают, поставщик малолетних артистов для подпольных театров; ночи он действительно проводил то в приюте, то возле причалов, в объятиях Вакха. Но Элмер Хатчинс? В Портсмуте его хорошо знали. Это был человек определенных правил. Ночевал он всегда в одних и тех же местах. Что могли делать эти двое на пляже в такое странное время? Быть может, на пляж их приводил убийца? Или они являлись на встречу с судьбой, сами того не сознавая?

— Признаю, доктор, место преступления — загадка, не лишенная интереса.

Меня больше не интересовало их интеллектуальное фехтование. К своему прискорбию, я убедилась, что доктор Дойл — действительно идеальный врач для мистера Икс.

Но не в том смысле, в каком хотелось бы мне.

3

В следующий раз беседу прервал ужин, но только на то краткое время, которое потребовалось служанке, чтобы поставить поднос на стол. После вежливого приглашения к столу и не менее вежливого отказа Дойла мой пансионер с аппетитом принялся за еду, не прерывая беседы. Я смотрела в окно. Мне особенно нравятся эти летние закатные часы, когда небо тратит свои последние заряды, пытаясь зажечь море. Это чудо с детства пробуждало во мне мечты, не требовалось даже никакого театра. Пляж, пляж, да, почему? — твердили голоса за моей спиной.

В определенный момент раздался еще один голос. Мой голос.

— Может быть, им нравится ночной пляж.

— Прошу прощения, мисс Мак-Кари? — удивился мистер Икс.

— Вы все спрашиваете друг друга, чем двое нищих могли заниматься ночью на пляже. Может быть, им нравилось море в ночные часы.

Меня обдало волной презрения — почти что толкнуло в спину.

— Мисс Мак-Кари, ну кому может понравиться море в темноте…

Я уже собиралась ответить «мне», но ничего не сказала. Мне показалось, я уловила какое-то движение в нашем темном парке, обнесенном стеной и подсвеченном только прямоугольниками света из окон. Это могла быть птица — разглядеть я не успела. Я подошла к каминной полке, где стояла лампа, а Дойл и мистер Икс тем временем расправлялись с моим предположением.

— Разумеется, нет: совершенно невероятно, что они пришли туда полюбоваться видом…

— Ну конечно же нет, доктор, но мисс Мак-Кари говорит о себе, это ее особая мания: свежий воздух, виды, закаты, открытые окна…

Я в это время разжигала лампу, пытаясь игнорировать язвительные речи мистера Икс, но теперь и ему пришлось замолчать. Шум, похожий на громкий щелчок, застал нас врасплох. КЛАК. Доктор Дойл подпрыгнул на стуле, я отшатнулась от окна… а потом наконец поняла, что могло издать такой звук. Однако живее всех отреагировал мистер Икс. Он выпрямился в своем кресле, его малоподвижное лицо разом искривилось.

— Не открывайте окно.

4

Я подошла к стеклам с зажженной лампой, взглянула вниз и испугалась. Пара — нет, две, три, даже четыре пары маленьких рук, вцепившихся в подоконник. А мистер Икс не хотел пускать детей внутрь! Да он просто чудовище: для него эти голодные рты всего-навсего средство для получения информации. Бумаги, которые он листает, когда они представляют для него интерес, а может так же спокойно отложить в сторону или даже вышвырнуть в корзину.

— Сюда! — закричала я, с привычной осторожностью поворачивая Шпингалет-убийцу. — Наверх! Лезьте быстрее! Господи, только не упадите!

По правде, я ожидала увидеть только троих мальчишек, уже мне знакомых. И действительно, Муха, Паутина и Дэнни Уотерс запрыгнули в комнату первыми. Но за ними последовали и незнакомые. Не помогая друг другу, с невесомой ловкостью цирковых акробатов, высокие, низкие, изможденные, толстенькие — они перелетали через подоконник и выстраивались позади троицы ветеранов, которые чувствовали себя неловко, но изгнать товарищей не решались. Запах печенья «Мерривезер» чувствуется издалека, подумалось мне. МЫ СЧАСТЛИВЫ, ПОТОМУ ЧТО ЕДИМ «МЕРРИВЕЗЕР» — такую надпись печатали на коробках в обрамлении красивых виньеток.

— Но… что здесь происходит?! — От невозмутимого выражения мистера Икс не осталось и следа. — Сколько вас?.. Что вы себе возомнили?.. Мисс Мак-Кари, стул!

Я метнулась к стулу раньше, не дожидаясь этого окрика (доктор Дойл, по счастью, уже стоял на ногах), и приставила его спинкой к двери. Только теперь я обратила внимание на ошарашенное лицо доктора, о котором все находящиеся в комнате как будто забыли, и коротко пояснила:

— Это… друзья мистера Икс.

— Стало быть, он пользуется популярностью.

На лице его снова рождалась улыбка, и я успокоилась. Еще один успех доктора Дойла! Он оказался способен принять странную жизнь мистера Икс, ничего не осуждая заранее. Он даже наслаждался происходящим.

А вот мистер Икс в эти минуты, кажется, не наслаждался ничем. Окаменев, он обеими руками вцепился в подлокотники, словно опасаясь, что кресло украдут, лицо его превратилось в маску злого божества из какого-то языческого культа. Да и было от чего: отряд ребятни пополнялся с пугающей быстротой. Дэнни Уотерс пытался преградить дорогу напирающим, но его оттолкнули. Возникла потасовка, я тоже попробовала вмешаться. Никогда не забуду лицо мальчика-заики в тот момент, его мольбу в плачущих глазах:

— Они нас вы-вы-выследили, мисс! М-мы не х-хо-те!..

Я как могла успокаивала Дэнни, однако сутолоку было не унять. Эй, ты! Пусти! Убирайтесь! Нет! И я понимала, что от моего вмешательства неразбериха грозила стать еще больше. И это в том случае, если обитатели Кларендона и прохожие на проспекте уже не заметили карабканья этих больших оборванных крыс, ведь стемнело еще не окончательно.

Решение нашлось у Дойла (вот еще одна причина им восхищаться: его приспособляемость к неожиданным ситуациям). Доктор воинственно выступил навстречу малолетней монгольской орде:

— Все вон! Иначе вызову… полицию!

Его выправка и тот очевидный факт, что перед маленькими захватчиками оказался незнакомый джентльмен — коего никто не ожидал здесь увидеть, — придали вмешательству Дойла необходимую убедительность. Новички покидали комнату тем же путем, через окно, преграждая дорогу тем, кто еще не успел подняться. То был Исход, более шумный, чем вхождение в Землю обетованную. Несчастное дерево под окном выгибалось, ветки трещали. В конце концов я с ужасом услышала командный голос лорда Альфреда С., возвещавшего о нападении сипаев. Я закрыла окно, но комнату было уже не спасти. Положение усугублял жаркий спор между Мухой, Паутиной и Дэнни, которые обвиняли друг друга в случившемся: Это ты их привел! Я только сказал, что они могут прийти и подождать внизу!.. Я-я-я не!.. Конец дискуссии положил тихий голос мистера Икс:

— Говорите, что вы мне принесли, и молите Небеса, чтобы новости оказались стоящие.

Для Мухи все было в радость. Мальчуган умел находить повод для смеха, точно так же как лозоходец — воду в камне, вот только воодушевление его било через край. Детель! Детель! — Говард Спенсер, — поправлял его Паутина. Бедняге Дэнни Уотерсу тоже хотелось вставить свое слово. Мальчики рассказывали о каком-то Сладком Вилли, о полицейском и о девочке-актрисе. Мистер Икс добавлял к их речам свои команды, хлесткие, как удары кнута:

— Что делал мистер Спенсер? Вы будете говорить?

Я решила вмешаться.

Не имею намерения себя перехваливать, но кто лучше медсестры сумеет успокоить окружающих, да и себя заодно? Сполна узнав, что такое борьба за жизнь, которая вот-вот потухнет, и что такое струящаяся из раны кровь, которая опустошает тело, как пьяница — бутылку, я могу сказать, что если чему-то и научилась, так это упорядочивать и распределять тоску, чтобы ее не приходилось выпивать в один присест. По этой причине я наклонилась поближе к детям:

— Давайте разберемся. Мистер Икс просто хочет узнать, чем мистер Спенсер занимался ночью на пляже. Первым говори ты, Паутина, а затем ты, Дэнни, и ты, Муха, добавите то, что, как вам кажется, упустил Паутина…

— Невероятно, — услышала я возглас Дойла; то было первое из ряда наречий, обозначающих удивление, к которым доктор начал прибегать с того самого вечера. — Потрясающе.

Моя идея сработала. Порядок, как правило, вообще помогает делу. Вскоре я уже получила связную историю: Сладкий Вилли был мальчик-артист из числа подпольных травести, при этом он водил дружбу с полицейским из комиссариата на Хай-стрит (я постаралась не думать о характере объединявшей их «дружбы», оставляю это на совести каждого из читателей). У Сладкого Вилли дети выведали, что некий Говард Спенсер — брат девочки-актрисы по имени Салли, выступавшей в театре «Милосердие» как раз вместе с Элмером Хатчинсом в «Цыганах короля Леонта», — ночью находился на пляже и видел «почти всё».

В этот момент мальчики переглянулись, пытаясь решить, кто произнесет главную новость. Облеченный доверием Паутина прошептал страшным голосом:

— Спенсер сказал в полиции, что Хатчинса убил призрак.

5

Я не запомнила реакцию, которую вызвала эта фраза, потому что в коридоре раздались голоса. Старшая сестра Брэддок, догадалась я. Лорд Альфред С. и его сипаи подали ей сигнал. Теперь все кончено. Мальчики успели спастись бегством. Но были «наказаны» безжалостным мистером Икс, который отказался выдать им печенье, пока они не соберут больше полезной информации. Это возмутило меня сверх всякой меры. «Ты упряма как бык», — не раз говорил мне Роберт.

Когда дети уже скрылись за окном, я подбежала к шкафу, схватила обе коробки «Мерривезера» и швырнула в темноту. Мне показалось, что у деревьев выросли руки, поймавшие их на лету.

— Возвращайтесь в любое время, и получите еще, — шепнула я.

— Мисс Мак-Кари, — сразу же раздалось у меня за спиной, — подобное поведение…

От стука в дверь мы оба окаменели. И тогда — еще одна причина! — доктор Дойл, как был, без пиджака, с офтальмологическим прибором в руке, приоткрыл дверь и смело встретился с грозным взглядом старшей медсестры Брэддок:

— Да, сестра, мы слышали шум… Можете даже не рассказывать! Несколько дьяволят играли на пляже рядом со стеной… Дети, ну вы же знаете, — это мелкая мошкара: они жужжат тут и там, мешают, но, определенно, им не откажешь в удивительной полноте жизни. Не беспокойтесь, сюда они не добрались…

Брэддок слушала эту тираду как зачарованная. Бросив подозрительный взгляд на спинку кресла и на меня, сестра удержалась от дальнейших расспросов и оставила нас в покое. Дойл был в прекрасном расположении духа — «умопомрачительно!», «чудесно!», однако быстро засобирался уходить. Подумать только, уже так поздно! Он щебетал, пряча инструмент в футляр:

— Сэр, знакомство с вами так меня обогатило! Я скажу вам, что я собираюсь сделать. Вероятно, я смогу кое-что разузнать об этом Спенсере… У меня есть коллеги, которые сотрудничают с полицией… Я с ними переговорю. Все это так интересно! Как же я рад знакомству, сэр. Вижу, вы о чем-то задумались…

Мистер Икс, скорее, выглядел расстроенным, быть может, оттого, что я подарила бедным ангелочкам коробки с печеньем «Мерривезер». Он ответил невыразительным тоном, как будто размышляя о своем:

— Дорогой доктор, в этом деле не хватает одной детали.

— Одной детали? Какой же?

— Детали такого рода, которая, будучи вставлена в подходящее колечко, превращает его в драгоценность.

Врач слушал внимательно, а потом я услышала неожиданные звуки: Дойл хихикал.

Он залился краской, как будто бы застигнутый на месте преступления:

— Прошу прощения, мистер Икс, но когда вы вот так говорите… Я весь вечер над этим размышляю… Когда вы говорите… — Он замолчал и махнул рукой. — Не имеет значения, сущая мелочь.

— Тем не менее, доктор, расскажите: я обожаю мелочи.

— Ну хорошо: когда вы так говорите… вы напоминаете мне… одного персонажа, которого я выдумал… Понимаю, это звучит нелепо… — Дойл покраснел и одернул на себе пиджак. — Он частный детектив. Я успел написать о нем всего пару страниц, но представляю его совершенно ясно. А вы иногда так на него похожи! Пути судьбы весьма причудливы…

Слова Дойла ничуть не порадовали мистера Икс.

— Доктор Дойл, вы же знаете: реальность всегда превосходит выдумку.

— Ну разумеется, друг мой, черновой набросок моего персонажа — это всего лишь дымка. А вы здесь, во всей полноте бытия: вы не плод воображения и не театр. Вы — это вы.

Мы обменялись уверениями в «очень приятно», Дойл прописал пациенту глазные капли («воспаление» лишь «поверхностное», определил он, а потом уточнил: «конъюнктивальное», не «роговичное»), а потом я проводила его в кабинет Понсонби, чтобы офтальмолог представил директору полный и приватный отчет. Их встреча продлилась недолго. Когда мы с Дойлом вышли из Кларендон-Хауса, была уже ночь, из-за ветра мне приходилось придерживать чепец, а доктору — шляпу. Он до сих пор пребывал в восторженном состоянии и улыбался счастливой улыбкой большого ребенка:

— Исключительный пациент! Какой светлый разум! Да что я говорю — он гений… «Этюд в багровых тонах» и «Этюд в черных тонах»! — Дойл рассмеялся. — Я прежде не встречал подобных людей. Его способность к постижению… Возможно, это редкая церебральная аномалия. Его следовало бы показать специалистам!

Я позволила доктору еще немного поразглагольствовать на тему науки. Однако из головы у меня не шла еще одна подробность. Ловя его взгляд, я раздумывала: что, если спросить его прямо, без экивоков? Я ведь только на такие разговоры и гожусь. Я не умею притворяться, как вроде бы требуется от представительниц моего пола — притворяться и хитрить; лгу я очень неумело, а прикидываюсь и того хуже, хотя в Лондоне ни одна женщина не способна дожить до моих лет, хотя бы немного не поупражнявшись в обоих искусствах. В итоге я решила сочетать прямоту с вежливостью:

— Доктор, вам больше нечего добавить?

— О чем?

— О моем пансионере. Меня интересует любое ваше суждение. Я его личная медсестра.

Дойл отчетливо охнул и надолго впал в задумчивость — так надолго, что мимо калитки успел проехать неторопливый экипаж (извозчик и лошадь зевали в унисон). И вот что я еще заметила со всей очевидностью: Дойл тоже не умел притворяться. Он поминутно шевелил губами и выгибал брови, желая показать, что пытается вспомнить, однако по лицу его было понятно: он знает, что я имею в виду.

Все мужчины, в общем-то, считают женщин дурочками, но молодые мужчины, помимо этого, сами себя считают очень умными.

— Нет, я ничего не могу припомнить. Просто заботьтесь о нем, мисс Мак-Кари. Этот человек — чистое золото.

Я смотрела, как доктор уходит по проспекту, все еще придерживая шляпу, в другой руке неся чемоданчик.

Мисс Мак-Кари не должна знать эту тайну.

Я передумала тысячу дум, стоя у калитки, а потом еще и у себя в комнате, но не сумела даже предположить, к чему могли относиться эти слова. А еще я не знала — огорчаться мне или радоваться моему незнанию.

6

Мистер Икс внушал мне странные чувства. Порой я задавалась вопросом: только ли мне, или же подобное случилось бы с каждым более-менее адекватным человеком? Как бы мне хотелось, чтобы вы, читающие эти строки, познакомились с ним и поделились вашими впечатлениями! Допустим, мозг мистера Икс — это клубок непостижимых рассуждений сверхъестественной сложности, но что насчет его поступков? Мой пятилетний племянник мог бы вести себя точно так же. Жалобы, постоянные упреки и требования, комичная боязнь опозданий и самых ничтожных звуков, пунктуальность в приеме пищи… У какой медсестры временами не возникает ощущения, что собственные дети ей не нужны, она и так чувствует себя матерью капризных деток! С мистером Икс я чувствовала себя матерью пятерых.

Потянулись часы невидимой немой скрипки.

Выписанные Дойлом глазные капли появились раньше самого Дойла. Уже на следующий день я влила в красный самоцвет первую порцию. Мистер Икс совсем утратил волю к сопротивлению, он словно приносил себя в жертву. Распятый на своем кресле, он кротко смотрел на пипетку:

— Убивайте меня, мисс Мак-Кари, делайте со мной что хотите.

— Пока что, сэр, я отправлю вам эти капельки в глаз. Умоляю вас не моргать.

И жемчужина растворилась в этом кровавом царстве.

— Мне нет никакого дела до ваших проклятых капель, мисс Мак-Кари.

ПЛИМП, следующая.

— Они избавят вас от жжения, сэр.

Вот так, самым невинным тоном, чтобы он понял: меня так просто не проведешь. Есть ли жжение, нет ли жжения — теперь ему придется терпеть эти капли.

Я поймала кончиком марли убегающую слезинку и задумалась, существует ли другой способ заставить этого человека плакать. Быть может, луковица?

Мистер Икс тем временем рассуждал вслух:

— Я до сих пор в замешательстве… Семь, три… ошибки быть не может — это говорит мне интуиция, а интуиция никогда не ошибается, ведь ошибочная интуиция — это вовсе не интуиция, а скрытая логическая ошибка…

— Ну разумеется. — Я протирала ему глаза и слушала вполуха.

— Естественная спонтанная интуиция никогда не ошибается, мисс Мак-Кари, поскольку она происходит из мира, где люди еще не умели складывать два и два, но уже любили, верили в богов и имели видения, поэтому мне необходимо знать, что видел этот человек на пляже и почему это Дойла все нет и нет…

У меня возникло искушение ответить, что Дойл, вообще-то, нормальный человек и у него полно других дел помимо визитов в частный сумасшедший дом, но я героически промолчала — так же, как и он переносил глазные капли.

— Ну а эти эгоистичные зародыши, которых вы отблагодарили совершенно незаслуженно, — чем их теперь завлекать? Пусть Джимми купит еще «Мерривезера». Это срочно, потому что через три дня пройдет ровно семь дней. И три раны. Необычное число. О нем упоминает только «Портсмут ай», он вообще приводит больше полезной информации, однако…

Вот тут я насторожилась. Внимание.

Когда этот человек читает газеты? Я ни разу не видела в его комнате ни одного выпуска. И где это я слышала, что «„Портсмут ай“ приводит больше полезной информации»? Так говорил Дойл? Нет. Это ведь слова…

7

Общество Медсестры-за-Чаем, Сьюзан Тренч рассуждает о преступлениях:

— А если вы желаете знать все, то «Портсмут ай» приводит больше полезной информации.

8

Я обошла кресло, чтобы пристально вглядеться в его лицо.

Невозмутимый, как и — почти — всегда. Может быть, он сейчас улыбается, не раздвигая губ?

— Мисс Мак-Кари, я делаю признание, не дожидаясь вашего вопроса: да, я отправляю Джимми Пиггота подслушивать за собранием, которые вы именуете Медсестры-за-Чаем.

— Боже мой. — Я отказывалась в это верить. — И с каких же пор?

— Уже давно. Только, пожалуйста, воздержитесь от ошибочных выводов. — (Именно такие выводы и роились в моей голове: Джимми, в потемках, спрятавший лицо под чепцом.) — Во всем виновата миссис Гиллеспи.

— Наша кухарка?

— А разве вы знаете другую миссис Гиллеспи? Ну конечно же кухарка: она выпекает замечательные пирожки, и Джимми не стоило большого труда подкупить ее, чтобы миссис Гиллеспи готовила еще немножко и на его долю. Она оставляет пирожки на тарелке, Джимми проходит на кухню, а дальше уже все зависит от чуткости его слуха и тонкости двери, ведущей в бывшую кладовую. Добавлю к этому, что вы осведомлены гораздо лучше газет.

Я покраснела. Я горела как щепка. Клянусь вам, до сих пор я никогда так сильно на него не злилась. Язык перестал мне повиноваться. Он как будто отворил мою дверь, когда я принимала ванну. Это так… неприлично.

— Вы шпионите… за нашими… собраниями?

— Я только собираю сплетни о ваших сплетнях, мисс Мак-Кари, — как говорится, вор у вора дубинку украл. Газеты, которые пересказывает для меня Джимми, не дают такой полноты.

— Вы!.. Вы!.. Подлец!

— Нет, просто интересуюсь всяческими подлостями.

— Вы… сумасшедший!

Вот наконец я это сказала. Как я могла это сказать? Не знаю. Это была не я. Я никогда такого не говорила, никогда в жизни — даже людям в здравом рассудке. Мне стало стыдно. Его же мои слова как будто и не задели: на губах его появилась легкая улыбка.

— Скажите лучше что-нибудь, чего я сам не знаю, мисс Мак-Кари.

— Простите меня.

— Это мне следовало бы просить прощения, я понимаю, вы рассердились на мое недостойное шпионство, но ведь мне нужно знать, знать…

— Но зачем? — выкрикнула я. — Что вы желаете знать такого, чего бы и так уже не знали?

— Как сделать так, чтобы через три дня на пляже Портсмута не обнаружили очередного нищего с тремя глубокими ранами… — От мистера Икс исходило красно-голубое спокойствие. — Потому что, хотя они всего-навсего нищие, «отбросы общества», как выражается мисс Брэддок, это не повод ускорять их смерть и заставлять их страдать еще больше.

— Почему вас так заботят нищие?

— Меня они совершенно не заботят, я имел в виду вас.

— Меня?

— Вы женщина добросердечная, посему эти несчастные должны волновать вас больше, нежели мое шпионство за вашим частным собранием, однако мораль порой вовлекает нас в игры с двойным дном, поэтому я предпочитаю с ней не считаться. Что такое мораль, если не измышление аморальной личности? Вы придаете большое значение творениям, а меня больше интересует архитектор.

Меня после кропотливого припоминания успокоила мысль, что на наших заседаниях я никогда не отзывалась о моем пансионере плохо, по крайней мере я, другие не в счет, потому что они другие.

И все равно я и теперь чувствовала себя оскорбленной. Я покинула комнату и не возвращалась до появления Дойла.

Предлогом служил осмотр глаза, но послушайте: то, что это предлог, стало очевидно, как только закрылась дверь за доктором.

Дойл был так возбужден, что даже для приличия не поинтересовался состоянием глаза. Он опустился на одно колено перед креслом (именно так, как будто признавался в любви прелестнице), даже не сняв шляпы:

— Друг мой, друг мой!.. Новости, которые я вам принес, станут нектаром и амброзией для ваших ушей!..

— У меня жжение, — многозначительно предупредил мистер Икс.

Дойл растерялся, потом перевел взгляд на меня и только тогда уловил намек:

— Нет-нет, на сей раз мисс Мак-Кари может остаться! Мои новости требуют нескольких пар ушей и немалого запаса мозгов. Так что если вас не затруднит, мисс…

— Ну разумеется, — ответила я. — Я обожаю подслушивать ваши беседы, вот так-то.

Кресло хранило молчание. Дойл смущенно улыбнулся. Но если человеку не терпится поделиться новостями, ему становится не до иронии.

— Готовьтесь услышать невероятное!

Я сильно сомневалась, что существует нечто более невероятное, чем эти двое мужчин, но мне тоже хотелось остаться, поэтому я заняла позицию рядом с креслом, как будто в этом и состоял уход за пациентом, какового, в свете утреннего разговора, мое присутствие определенно раздражало. Посмотрим, как вам понравится мое вмешательство в ваши дела, — злорадно подумала я.

Дойл, заручившись вниманием аудитории, скрестил руки на груди и встал у окна (шторы были раздвинуты: мистер Икс ждал возвращения троицы своих маленьких информаторов). В тот день доктор оделся с намеренной элегантностью: длиннополый коричневый сюртук с большими пуговицами, темный жилет и короткий галстук с булавкой, воткнутой в белоснежные уголки воротничка. Шляпу, перчатки и чемоданчик он положил на столик и широко улыбался из-под напомаженных усов. Глаза у него были как у балованного кота, доктор смотрел попеременно то на меня, то на мистера Икс, точно предвкушая, какой эффект окажет на нас его история. В общем, он имел вид джентльмена, который умеет — и желает — очаровывать.

— Друзья мои, если бы я знал, что случай наградит нас такой загадочной историей, если бы я только мог предчувствовать, я бы приехал в Портсмут на месяц раньше, чтобы поскорее познакомиться с вами обоими. Ах, мистер Икс, вы ни в чем не ошиблись, однако теперь готовьтесь открыть еще одну дверь в этом темном коридоре…

— Доктор Дойл, вам, как писателю, должно быть известно, что прологу надлежит быть кратким.

От этого замечания доктор рассмеялся и как бы ненароком смахнул пылинку с рукава.

— Дорогой друг, не лишайте нас, писателей, наших слов, иначе мы останемся беззащитными. Позвольте мне, по крайней мере, объясниться. Я, кажется, уже упоминал, что перебрался в Портсмут месяц тому назад и открыл частную практику в Саутси. Возможно, в этом городе я человек не слишком хорошо ориентирующийся, но жизненный мой опыт отнюдь не мал. Я сознавал, что если останусь сидеть в Элм-Гроув в ожидании пациентов, то скорее дождусь долгов. Посему я незамедлительно принялся странствовать с визитной карточкой в руке, готовый ко всякого рода знакомствам. Должен признать, я прилично играю в шахматы и считаю себя неплохим знатоком театра — вот два идеальных пристрастия для человека, желающего обзавестись новыми связями… А потом я просто заношу имена в список, не забывая проставлять и должности, и услуги, которыми могу обменяться с этими людьми. Таким образом, для меня не составило труда познакомиться с коллегой, о котором я вам уже успел рассказать: с врачом, проводящим медицинские экспертизы… Оказалось, что он читал показания мистера Спенсера. С вашего позволения, имени его я называть не буду — равно как и имен других людей, вовлеченных в эту бесчестную историю, — и сосредоточусь на фактах.

— Прекрасно, доктор.

— Мистер Икс, давайте для начала кое-что уточним. Ваши маленькие друзья — удивительные создания, и ваша идея привлечь их к расследованию кажется мне целесообразной. Однако же, если оценить результаты… Я не покажусь слишком резким, если скажу, что они не отличаются достоверностью? В общем-то, это и естественно. Ваши друзья — дети улицы и видят то, что видят. Для начала, имя нашего свидетеля — не Говард, а Квентин: Говардом зовут полицейского, который его допрашивал, а потом, в свою очередь, пересказал все другому полицейскому, приятелю Вилли. Достоверно известно, что Квентин Спенсер является старшим братом Салли, девочки-актрисы, игравшей в последнем спектакле с участием Элмера Хатчинса. Квентин зарабатывает на хлеб переписыванием бумаг в военном порту; достоверно также, что четыре ночи назад он находился на пляже, рядом с местом, где убили Хатчинса. Но… прежде чем мы усомнимся в истинности его рассказа, я должен сообщить, что был и другой свидетель. Свидетель свидетеля. Как русская деревянная кукла в кукле. А теперь приглашаю вас вообразить себе юного Квентина Спенсера.

Дойл перевел взгляд на стену в комнате мистера Икс, и я увидела на ней Квентина Спенсера.

Да разве найдется человек, настолько лишенный воображения, чтобы не представить себе другого человека? Где еще прикажете черпать утешение нам, лишенным театра в силу плотного рабочего графика? Я легко отдалась потоку своих фантазий. И вот он, Квентин, стоит передо мной, похожий на моего отца, такого же клерка из портовой конторы: усы, очочки, нарукавники и мечтательный взгляд. Доктор Дойл пояснил:

— Служба в порту позволяла ему зарабатывать на жизнь, правда не слишком-то веселую. А теперь, пожалуйста, впишите посреди этого серого полотна яркую женскую фигуру — достаточно взрослую, чтобы являться женой важного флотского офицера (таких в Портсмуте много), но и достаточно молодую, чтобы пробудить желание в душе двадцатидвухлетнего переписчика. Дождливый день. Прошлой зимой таких было немало…

И вот в его контору входит она, вместе с мужем. Взгляды молодых людей встретились, пламя вспыхнуло. Вообразить такое было несложно. История получалась захватывающая… пока я не услышала голосок из кресла:

— Доктор, если возможно, мне хотелось бы уже перейти к преступлению…

И тут Дойл сказал свое «нет». Как же он был хорош в ту минуту! Указательный палец вверх, голос рокочущий:

— Не раньше, чем я создам надлежащую атмосферу, сэр! Я понимаю, вы опережаете нас на много миль, однако позвольте же нам, простым смертным, постигать смысл шаг за шагом.

Мой кивок в поддержку доктора получился таким энергичным, что хрустнули позвонки.

История этой огненной и безнадежной любви меня растрогала: эти двое увидели друг друга в следующий раз только на празднике в Клубе морских офицеров. Это был такого рода праздник, на который приглашаются также и нижние чины, и штатские. И вот, полюбуйтесь: она входит в клуб под руку со своим ничего не подозревающим супругом! Музыка должна подчеркнуть это появление… Квентин смотрит на нее, она чувствует его взгляд. Пламенные речи, произнесенные осмотрительно, — ее муж совсем ничего не подозревает и болтает с коллегами, оставляя супругу без надзора. Я не мог вас забыть с того самого дня. А она, быть может: Я тоже — «словно стрела, вернувшаяся к лучнику, который ее запустил», — именно так и выразился Дойл (я потом записала). Ах, пожалуйста! О господи! Ну как же не понять эту женщину? Как не осудить и одновременно не посочувствовать? И наконец… дрожащие губы почти касаются перламутрового ушка: тайное свидание. Святые Небеса! Ушко краснеет, как будто ему подарили свой цвет розовые губы. Тайное свидание, ночью, на пляже!

— А теперь коротко, — проворчал мой пансионер. — В ту полночь Спенсер оказался на пляже, чтобы встретиться с супругой офицера из порта, это правдоподобно.

Меня поразило, как этому бесчувственному булыжнику удалось несколькими словами уничтожить такой прекрасный рассказ. Даже Дойл покраснел и покачал головой:

— Мистер Икс, если однажды вам захочется пересказать свою жизнь, лучше предоставьте это мне. Но если коротко, дело действительно обстояло так.

— Это объясняет нам время и место; они наверняка были не на виду, но недалеко от них и подальше от воды: во-первых, чтобы дама не испачкала свой наряд, а во-вторых, чтобы обеспечить легкое отступление на проспект, где женщину, несомненно, ждал наемный экипаж, из чего следует, что ни убийца, ни жертва не могли их четко видеть с пляжа. А вот пляж, в отличие от рощи, не обладает такой защищенностью от посторонних взглядов.

— Вы опять-таки правы, сэр. Я могу продолжать? Спасибо. Вообразите себе эту сцену! Двое среди деревьев, впервые предаются греху, новому для них, но столь же древнему, как само человечество! Луна, поблескивающая на…

— И что они увидели? — спросил мистер Икс.

— Всё, — сухо ответил Дойл.

— Всё? Убийство Хатчинса? Убийцу Хатчинса?

— Это если коротко, сэр. Разве вас это не устраивает? Они были там, они всё видели. Если хотите узнать больше, позвольте мне рассказывать в моей манере.

Дойл мне подмигнул. Это было очень приятно, но еще приятнее было видеть, как тиран на троне опустил голову (ох, этот огромный лоб) и униженно вздохнул. Один — ноль, доктор Дойл!

— Над морем разлился лунный свет. И это имеет значение! Потому что в этом сиянии (месяц был растущий) она (как обычно, более осторожная, чем он, это уж само собой) краем глаза уловила какое-то движение. Мы здесь не одни, — наверное, сказала она, вцепившись в руку Квентина, — ах, боже мой! — впиваясь в него ногтями. Встревоженный Квентин тоже, вероятно, посмотрел в сторону пляжа. Уж он-то сразу узнал шатающуюся фигуру в обносках: ведь Салли, сестра Квентина, выступала вместе с этим человеком в «Милосердии»; она играла девочку-пираточку в рваном скандальном наряде, а он — огромного, с глазами навыкате пирата в ботфортах… Это же Элмер, добряк и пьянчуга Элмер Хатчинс! А пошатывание подсказывает Спенсеру, что бедняга предавался своему любимому времяпрепровождению, у него даже бутылка в руке. Конечно же, это обстоятельство успокоило славного Квентина! Там просто старый пьяница, тебе нечего бояться. К ней возвращается спокойствие, к нему тоже. Они успокаиваются достаточно, чтобы вернуться к своему занятию. И вдруг… Когда? Когда случилось это когда? В какое мгновение вечного страстного когда мы можем утверждать, что нечто произошло, что нечто переменилось? (Еще один вздох мистера Икс.)

Как бы то ни было, Квентин и его дама ощущают внезапный холод. Это так не похоже на жар, который их только что воспламенял! Но было и кое-что еще. Он сказал: тень. Она сказала: смех. Словно толчок в сердце.

Я схватилась за свой нагрудник, задыхаясь от страха. Я всегда веду себя как трусиха, когда речь заходит о духах и привидениях.

— Они смотрят на пляж и больше не видят Хатчинса, но… что это за темная груда, возникшая на песке? Мужчина и женщина тотчас прощаются. Провожать ее в город было бы неосмотрительно. Она уходит, он пробирается на пляж. Сначала Квентин думает, что Хатчинс пребывает в объятиях Морфея или Вакха, но вскоре он видит кровь, видит полные ужаса распахнутые глаза, выпущенные кишки, обвитые вокруг шеи гиганта. Квентин в ужасе. Он ничего не видел, он видел все! Нечто — человеком это назвать невозможно — нечто невидимое совершило жесточайшее убийство. Квентин, как порядочный гражданин, бежит в комиссариат.

А теперь финал.

Благодаря доктору Дойлу ужасная история преображается. Вот он, триумф любви! Квентин рассказывает об ужасном преступлении, но отказывается… Это следует повторить! Отказывается назвать имя своей возлюбленной. Мы можем только вообразить, как скверно ему пришлось в полиции (там ведь был Мертон с его шипастыми усами)… Квентина спасло только его сомнительное везение: в случае с Эдвином Ноггсом у него имеется алиби, потому что в ночь убийства Квентин, не имея денег на театр, играл с приятелями в карты. Следовательно, или один человек убил Ноггса, а потом другой человек убил Хатчинса, или Квентин говорит правду. И только приятели выдали тайну дамы и Квентина, желая его спасти!

Когда Дойл закончил, у меня в глазах стояли слезы.

Осталось лишь признать: скандал обрел свои очертания, он был комичен и вполне реален.

— Я сочувствую этой женщине, — сокрушенно признался Дойл. — Эти пылкие Ромео и Джульетта угодили в ужасную историю! Конечно же, супружеская чета уже собрала чемоданы; сейчас они торопятся покинуть Портсмут. А потом будет развод.

— А мистер Квентин Спенсер? — спросил мистер Икс.

— Он до сих пор под стражей, но дама обеспечила ему прочное алиби. Квентина скоро выпустят — это дело дней. И возможно, это ошибка. — Дойл раскурил трубку.

— Будем надеяться, для его же блага, что его не выпустят в ближайшие три дня.

— Три… дня?..

Мистер Икс гордо выпятил грудь под шлафроком:

— Я нисколько не сомневаюсь: через три дня будет убит еще один нищий.

— Симметрия прежде всего, не так ли, мистер Икс? — Дойл улыбался, с удовольствием выпуская дым. — Симметрия ведь так вам по душе.

— Дело не в том, что она мне так уж по душе, просто таков порядок вещей: семь дней, шесть ран, двое нищих, а теперь — четырнадцать дней, девять ран, трое нищих…

— Tiger, tiger, burning bright… Кем задуман огневой Соразмерный образ твой?[9] Но из Хатчинса вынули внутренности… И этот замогильный смех, этот холод…

— Отвлекающие маневры.

— Что?

— Доктор, наш тигр, если использовать вашу метафору, — это игривый кот, он хочет нас отвлечь и подсказывает, куда смотреть, чтобы мы отвели взгляд, однако, чтобы связать факты, их вначале следует очистить: семь дней, три раны, двое нищих — это очевидно.

Дойл пригладил усы:

— Преимущество вашей теории, мистер Икс, состоит в том, что нам остается только подождать, чтобы ее проверить.

9

Подождать.

Нам, обыкновенным человеческим существам, для этого потребно сделать усилие.

А теперь представьте себе, как ждет такое существо, как мистер Икс.

Миссис Мюррей как-то сказала: «Он чего-то дожидается». Однако теперь он был в нетерпении.

Из того, что я постепенно о нем рассказываю, у вас уже наверняка сложилось хорошее или плохое о нем впечатление, но вы даже вообразить себе не можете, каково это — общаться с таким человеком, когда он в нетерпении. Я научилась понимать (чуть-чуть) тех бесчувственных людей, которые вымели его из своей жизни всего в четыре годика. Я понимаю, что выгляжу жестокой, но что я выиграю, если даже здесь, в этой, скажем так, хронике событий необыкновенного и ужасного лета 1882 года в Портсмуте, со всеми его трагедиями, начну искажать факты? А важнейший факт тех дней был таков: мистер Икс в ожидании становился невыносимым.

Два дня он протянул на односложных — и не самых любезных — ответах и игре на своей нелепой скрипке. Он требовал больше лауданума, больше одиночества, меньше открытых штор.

Если я спрашивала моего пансионера, как его самочувствие, он предоставлял мне лишь один внятный ответ в день; если же я решалась повторить свой вопрос по прошествии нескольких часов, он только лаял: «Спасибо, хорошо!» Я отчасти понимала, что с ним происходит: он ведь был так одинок! Одному Господу известно, какого рода утешение предоставлял мистеру Икс его мозг, каким бы чудесным он ни казался. Безумие его, подобно стоимости акций на бирже, с каждым его поступком то росло, то уменьшалось в моих глазах.

Возможно, он был сумасшедший, возможно — гений, а возможно — просто странный субъект.

Дойл, казалось, хорошо его понимал, но теперь и он к нам не заглядывал.

Я отправилась на очередное заседание Медсестер-за-Чаем с немалым чувством неловкости. Зная то, что знала я, я решила быть очень осторожной в своих речах.

Старшая медсестра Брэддок, бросая на меня подозрительные взгляды, завела разговор о детях-бродяжках:

— Их сейчас так много, как никогда, каждое утро играют возле нашей стены… Хотела бы я знать, что их сюда привлекает.

— Надо бы сообщить в… Конечно… — Сьюзи Тренч (живущая в мире, где правят закон и порядок), как обычно, оставила нам многозначительные намеки.

— Да, в полицию, — согласилась Брэддок. — Я тоже об этом подумала. И переговорю с доктором.

— А мне их жалко, — призналась Нелли Уоррингтон.

— У меня вообще все нищие вызывают сострадание — будь то взрослые или дети, — объявила Джейн Уимпол из-под укрытия своего благопристойного козырька.

— Вот почему так отрадно все, что они делают в «Милосердии», — добавила Нелли Уоррингтон. — Благотворительные спектакли — это прекрасная идея.

— «Милосердие» всего-навсего помогает нам умывать лицо, не глядя в зеркало! — проворчала миссис Мюррей из своего темного угла. — Передайте-ка мне пирожки.

— Я, несмотря ни на что, считаю, что это прекрасная идея. Конечно, билеты на их представления мне не по карману, однако деньги тех, кому они по карману, распределяются между самыми бедными…

— Ах, Нелли, ну конечно. «Мы счастливы, потому что едим „Мерривезер“», — продекламировала Сьюзи Тренч и хихикнула. — Ведь эта кондитерская им покровительствует!

— Это была прекрасная идея, — не сдавалась Нелли.

А Брэддок шепнула:

— Особенно для кондитерской.

— Они теряют на этом деньги, мисс Брэддок.

— Нелли, какая же ты наивная.

— Я не отношусь к нищим так плохо, как вы, — обиделась Нелли Уоррингтон.

— Кое-кто относится к ним еще хуже, — заметила миссис Мюррей, увлеченно поглощая пирожки. — И боюсь, скоро на пляже объявится еще один…

— Да хранят нас Небеса! — То малое, что было мне видно от лица Джейн Уимпол, кажется, побледнело.

— Я и теперь считаю, что это были пьяные драки, — объявила сестра Брэддок и презрительно сморщилась. — Мой отец их ненавидел. Он боялся превратиться в одного из них… меня и моих братьев он учил не доверять нищим. «От неудачников жди любой беды», — говаривал он. Отец ненавидел бедность. Чурался ее как будто какой-то болезни. «Но это единственная болезнь, в которой виноват ты сам» — вот как он говорил.

Мы разом замолчали. Скомканные черты ее хмурого лица как-то помягчели в свете газовой лампы. От тягостной паузы нас избавила Сьюзи:

— Вы вправду думаете, что кто-то… ну вы понимаете… кто-то… за… нищими?

— Сьюзи Тренч, это же очевидно, — отрезала миссис Мюррей.

— Говорят, мистер Икс из-за этих смертей впадает в беспокойство, — как бы невзначай заметила старшая сестра.

— А кстати, Энни, — улыбнулась мне Сьюзан, — как у тебя дела… с ним?

Слово перешло ко мне, и я неожиданно для самой себя выкрикнула:

— Ты имеешь в виду мистера Икс? Да это самый грубый, капризный и чванливый тип, с каким мне только приходилось иметь дело, не говоря уже о его привычке вечно совать нос куда не следует!

И снова над столом нависло молчание. Даже миссис Мюррей на время перестала жевать и сидела с отвисшей над тарелкой челюстью. Потом послышалось неуверенное хихиканье.

— Тебе не обязательно кричать, чтобы сообщить нам об этом, Энн, — с упреком высказалась старшая сестра.

— Он тебя уже окончательно довел? — спросила Джейн Уимпол.

— Но Энни просто железная! — подбодрила Нелли Уоррингтон. — Смотрите, как она держится!

Беседа наша вскоре завершилась. У Нелли появились бесплатные билеты на спектакль труппы «Коппелиус» в театре «Милосердие» — она выиграла их в лотерею для покупателей печенья «Мерривезер», но с кем же ей было пойти? А Джейн Уимпол имела право на свободные полдня, так что Нелли отдала билеты ей. Спектакль, вообще-то, был не из самых приличных. Позволят ли ей пойти? Сестра Брэддок загадочно улыбнулась: это решать доктору.

В тот вечер я была довольна собой и, застилая постель для мистера Икс, ожидала от него какой-нибудь реакции на мою вспышку. Он долго молчал, но наконец я услышала его голосок:

— Как прошло вечернее заседание Медсестер-за-Чаем, мисс Мак-Кари? Сегодня мной овладела лень, и я решил не отправлять Джимми…

В ответ я сухо пролаяла: «Спасибо, хорошо!»

Возможно, он и сумасшедший, но дьявольски хитер.


Этюд в черных тонах

Рекламная интермедия «Мы счастливы, потому что едим „Мерривезер“!»

Сэр Джордж Эрпингейл заперся на ключ у себя в кабинете и поглядывает на настольные часы.

Он улыбается, потому что тревога его нелепа: прошлой ночью сэру Джорджу приснилось, что сегодня, когда пробьет двенадцать, он умрет. Какие глупости!

Часы на столе — настоящий «Генри Марк» из черепахового панциря, с музыкальным боем, подарок от трех его дочерей на пятидесятипятилетний юбилей. Циферблат обрамлен золочеными листиками, это настоящая филигрань. Судя по точным стрелочкам, до полуночи остается шесть минут.

Сэр Джордж не понимает, отчего его так тревожит этот нелепый сон; в нарушение многолетних привычек он отпустил прислугу и заперся в своем роскошном кабинете в семейном особняке на Кавендиш-сквер в Лондоне. И вот мы видим его в роскошном кабинете, в роскошной беспричинной панике, в странном ожидании, когда же стрелки роскошных часов укажут роковой момент.

Какой же я дурак! Вот, разнервничался. А ведь известно: когда ты сам себе говоришь, что не хочешь на что-нибудь смотреть, так сразу и начинаешь смотреть. Ты говоришь себе, что ничего страшного не случится, и тогда сразу же чувствуешь кожей холодный пот, который окутывает тебя как саван. Ты решаешь думать о чем-то другом, но мысли твои — это наполненный гелием шар, который летит сам по себе, и только в ту сторону, о которой ты не хочешь думать.

Почему бы тебе не признать это, Джордж? Ты суеверен. Так сказала бы ему супруга, если бы она находилась сейчас в кабинете и если бы он рассказал ей, что случилось. Но леди Сузанна спит этажом выше, пребывая в мире и неведении, а вот сэр Джордж сидит за своим столом, в халате и домашних туфлях; белые бакенбарды обрамляют лицо, отвердевшее под тяжестью несбывшихся надежд и лысины, очки сидят на кончике носа, как будто сэр Джордж собирается подбить баланс или выписать чек. Однако он просто сидит и ждет, немного удивляясь самому себе.

Да, я признаю. Но скажите мне, ангелочки, — кто из коммерсантов в этой стране хоть чуточку не суеверен? Во что мы верим, помимо Господа, ее королевского величества и неоспоримо высокого предназначения этого трона королей, этого острова скипетров? Все мы, кто больше, кто меньше, нуждаемся еще в каком-то подтверждении, в линиях на руке, в предсказателях, в цыганских картах, в оракуле. Не говоря уже о театре, в котором нуждаются все. Поправьте, если я не прав, ангелочки.

Тебе остается только пять минут, Джордж.

Сэр Джордж сосредоточивает внимание на большом плакате, висящем на стене над камином, — это самая известная реклама печенья «Мерривезер»: длинная гирлянда через весь лист, посередине на ней висит печенье, а по бокам изображены двое ребятишек. Под гирляндой — буквы с завитыми хвостиками:

МЫ СЧАСТЛИВЫ, ПОТОМУ ЧТО ЕДИМ «МЕРРИВЕЗЕР»!

Дети с толстыми щечками смотрят на сэра Джорджа большими голубыми глазами. Суеверный? Ну и пожалуйста, конечно же да. Сэр Джордж дошел уже до того, что иногда во взглядах «ангелочков» (так он их называет) ему чудится одобрение его коммерческих операций. Он смотрит на них, и, хотя никогда их не слышит, он кое-что представляет. Джордж. Мы принесли тебе. Новость.

Чуть меньше года назад он и ангелочки еще были счастливы и ели «Мерривезер». Джордж заводил знакомства на скачках в Аскоте и посещал самые дорогие подпольные представления, которые зачастую невозможно было повторить с участием той же актрисы. Однако ряд неудачных биржевых операций и безжалостная конкуренция других кондитерских фабрик раскрошили Великую Печеньку, на которой держалось все дело, десять лет назад приобретенное сэром Джорджем у семейства Мерривезер из Портсмута.

Не будем произносить это ужасное слово.

Нет, пока что нет.

Мы не скажем «разорение». Нет, Джордж. До этого еще далеко. Ради бога!

Две минуты.

Но может и произойти, такое действительно случается. И это будет не первый случай. Знакомое имя, из семьи наподобие твоей, — и вдруг ты читаешь его в списке банкротов, публикуемом в «Лондон газетт». В Англии банкротство — это преступление. Запрещено быть неудачником (суеверие?), запрещено проигрывать. Многие из разорившихся дельцов попадают в тюрьму. Ты превращаешься в зачумленного преступника. Но сэр Джордж готов на все, лишь бы такого не произошло.

На все — вы слышите, ангелочки? На все.

Тик-так.

Убытки уже начинают настораживать — сэр Джордж ловит платком капельку пота, — но не случилось ничего, чего нельзя было бы поправить одним резким поворотом руля. Игра на бирже закончилась плачевно, тут уже ничего не поправишь (теперь, ангелочки, я в этом разбираюсь лучше). Но остаются ведь и другие возможности, кроме прыжка в пропасть: продать предприятие, продать этот особняк на Кавендиш-сквер и перебраться в более скромный и древний семейный дом в предместье Портсмута (что, естественно, означало бы медленное разорение инкогнито. Пропасть из списков приглашенных на праздники. Перестать быть сэром Джорджем, чтобы превратиться в «этого Эрпингейла, которому пришлось все продать». И хотя он и не попадет в тюрьму за долги, его имя будет стерто из золотого списка славных мужей. Джордж Эрпингейл, сделавший себя сам, начинавший как деревенщина и поднимавшийся ступенька за ступенькой, вновь будет позабыт с наступлением плохих времен, последних лет, зимы его тревоги)…[10]или, наконец, продать… Продать даже…

Одна минута. Одна минута до того, как наконец прозвонят эти проклятые колокольчики и он сможет спокойно отправиться спать. А если он умрет, что тогда? Тогда отправится к дьяволу.

Ничего такого не случится.

Это был просто сон. Пьяный кошмар, приснившийся в карете.

И кажется, он знает причину: в тот вечер он ужинал в совершенно закрытом клубе в Бишопсгейте[11]вместе с подпольными театралами. Сэр Джордж — известный театральный меценат (кто в этом усомнится? Посмотрите хотя бы, как он помогает труппе «Коппелиус» из портсмутского театра «Милосердие», знаменитого своими благотворительными спектаклями), и это покровительство открыло ему самые потаенные двери. Сэр Джордж знаком, в частности, с теми, кто покупает и продает артистов.

И в ту ночь в Бишопсгейте он, как бы невзначай, поинтересовался, сколько бы ему дали за одну из его дочерей.

Ангелочки, он готов испробовать ЛЮБЫЕ способы. Он, если потребуется, даже и вас продаст.

Все — ради того, чтобы не изгваздать в грязи свое имя и имя своего семейства.

Разговор оказался очень и очень неприятным. Театральные дельцы сражаются за молодых отпрысков разорившихся семей. Сэру Джорджу рассказали, что иностранная публика буквально на вес золота ценит возможность увидеть, как девочки из старинной аристократической семьи, ныне впавшей в бедность, выступают в театре марионеток, на арене, в фарсе, водевиле или в черном спектакле. Но бывают вещи и похуже. Спектакли «One Day Only»[12]их называют просто ODO. Сэр Джордж постеснялся спрашивать причину такого названия. Но один из подпольных театралов пояснил, что после ODO актрису уже нельзя использовать по новой. Но сэр Джордж мог бы обогатиться всего лишь за этот день, если бы продал, например, свою младшую дочь — Венди, двенадцать лет, — необычайно похожую на девочку, выступавшую в тот момент на сцене подпольного ресторана, в котором происходил разговор. Театрал произвел подсчет. После ODO с Венди сэр Джордж смог бы переждать бурю почти без всяких дополнительных затрат. Конечно, он больше не увидит свою дочь… но жизнь вообще полна трагедий, а эта трагедия еще и сделает тебя богачом, Джордж. Двадцатидвухлетняя Виктория облегчила бы ему жизнь на более короткое время, зато с ней было бы проще: девушка всегда мечтала стать актрисой. Последний вариант, Гарриет, — самый сложный: она замужем и подарила сэру Джорджу двух прелестных внуков. Один из театралов намекнул, что выгодная сделка на Гарриет — в комплекте с внуками — могла бы принести даже большую прибыль, чем продажа Венди. Это же настоящий клад! Он снова станет богатым. Услышанная им сумма осталась витать в темноте отдельного кабинета. Это было как яблоко перед Танталом: манит, а схватить невозможно (да, ангелочки, невозможно).

По крайней мере, сейчас.

И не было ничего необычного в том, что после этого разговора (сугубо ознакомительного, не больше) сэр Джордж возвращался домой пьяный, в неурочный час и по дороге заснул. Тогда-то ему — по понятным причинам — и приснилась сцена с черными кулисами, на которой двигалась прекрасная незнакомка… словно в танце. А потом голос (откуда он звучал? со сцены?) объявил ему: «Джордж, у нас для тебя новость: завтра ночью, в двенадцать, с последним ударом…» С первым или с последним? Что говорил этот голос?

Динь.

Начинается.

С первым — уже не может быть. Ха-ха, ангелочки.

«Генри Марк» на столе красного дерева запускает механическую музыку колокольчиков. С первым или с последним? Как было сказано? Ангелочки тоже, кажется, ждут, пуча глаза. Джордж. У нас. Для тебя. Новость. Для тебя. Джордж. У нас. Новость. Для. Тебя.

…Одиннадцать. Последний…

Динь.

Время как будто остановилось. Удары сердца. Дыхание.

Потом наконец сэр Джордж кашляет.

И начинает хохотать.

Он смеется довольно долго, глаза его затуманены. Суеверный? Ну конечно! А еще доверчивый. Смех приводит его в хорошее настроение. Он шумно вздыхает. Он успокаивается.

Роковой час миновал. Не сегодня. Сегодня ничего не случится. Все сомнения позади. Разумеется, остается еще вопрос с банкротством, но даже это поправимо — правда, ангелочки? Ему не придется прибегать к крайним мерам. Он никогда не продаст ни одну из своих любимых (дочек) печенюшек. Уж этот рубеж он никогда не переступит.

Сэр Джордж, ты можешь уже отправляться спать. Объявленный срок миновал, и ничего не случилось.

На лице сэра Джорджа Эрпингейла довольная улыбка: он остался жив. Вот он встает со стула. Большие внимательные глаза детей с плаката продолжают следить за ним, точно чего-то ждут. Их розовые рты (он никогда их не продаст, ни с чем не расстанется) как будто переполнены зубами. Мальчики как будто обезумели и вопят: Джордж, у нас для тебя новость:

МЫ СЧАСТЛИВЫ, ПОТОМУ ЧТО ТЫ УМЕР,

НО ЕЩЕ ОБ ЭТОМ НЕ ЗНАЕШЬ!

Роберт

1

Облачный день; в остальном — никаких отличий от дней предыдущих. Впрочем, одно отличие есть: это он. Потому что в тот день мистер Икс вел себя еще хуже, чем до этого. Утром, когда я вошла в его комнату, глаза мои зажмурились от яркого света.

Раздвинутые шторы. Первая необычная деталь.

Вторая — сам мистер Икс. Он сидел, вцепившись в потертые подлокотники кресла перед прямоугольниками окна, как будто на фоне доски с белыми клетками. Брови насуплены, глаза глубоко запали. Он не ответил на мое приветствие и на мои вежливые вопросы о самочувствии. Вместо этого он сам задал вопрос:

— До сих пор ничего?

— Простите, сэр?

— Труп.

И тогда я вспомнила. Прошло три дня с последнего появления Дойла; наступило утро, намеченное мистером Икс для обнаружения новой жертвы. Вот почему он раздвинул шторы. Он ждал, когда его огольцы принесут ему очередного покойника.

Я ответила, что пока ничего нового (в данном случае — ничего мертвого). Мистер Икс вновь погрузился в молчание, но с течением часов настроение его все больше портилось. Он как будто дремал, уткнувшись подбородком в грудь. Время от времени мой пансионер испускал глубокие вздохи, от которых сотрясалось все его тельце. Мне было его жаль, но как можно утешить такого человека? «Не волнуйтесь, скоро непременно отыщется еще один выпотрошенный бродяга»?

Мистер Икс уделил мне лишь несколько слов — он попросил (умолял) вызвать к нему Джимми Пиггота. Джимми пришел, и Джимми ушел. Позже мистер Икс сообщил мне, что Джимми получил задание пролистать вечерние газеты. Мистер Икс всегда просил, чтобы я оставляла их наедине, однако не требовалось особой проницательности, чтобы угадать все новости (точнее, их отсутствие) по лицу юного клерка, выходящего из комнаты.

— Ничего. — Вот что сказал мистер Икс, когда я вернулась. — Никого, если не считать одной аварии и одной смерти от туберкулеза. Ни единого нищего.

Я ответила, что покойник может объявиться и на следующий день. Он оборвал меня в своей характерной манере — впрочем, в его словах впервые сквозила неуверенность:

— Мисс Мак-Кари… — Используя такое обращение, мой пансионер сам себя призывал к терпению. — Семь дней, три раны, один нищий… Четырнадцать дней, шесть ран… Очевидно, что убийца хочет, чтобы мы это понимали, таков его способ общения, его послание, его шифр. Ошибки быть не может. События обладают симметрией, даже когда нам и неизвестно, какой именно и почему…

— Простите, но это же нелепо. Жизнь устроена не так.

Неужели я впервые осмелилась противоречить его превосходительству Разуму-из-Кресла? Ну и пускай. Мистер Икс дернул головой, как марионетка:

— Простите?

— В жизни не все сводится к два плюс два. Например, мы, люди, совершаем неожиданные поступки.

— Или мы не знаем причин некоторых поступков.

Я прервала его стремительный забег к цели, состоящий в том, чтобы, как обычно, заставить меня молчать:

— Я просто имею в виду, что все может быть не так, как вы говорите.

— Нет, вы имеете в виду совсем другое. Вы сказали, что это нелепо и что жизнь устроена не так. А вот я имею в виду, что все может быть не так, как вы говорите, мисс Мак-Кари. Если позволите, я приведу пример: вот человек укололся, вот он отдернул руку. Причина и следствие. А что, если каждый из наших поступков — это есть наш конкретный ответ на определенные уколы?

Слишком заумно для меня.

— Мне кажется, вы только и делаете, что все усложняете.

— Возможно, это мой ответ на укол.

— Нет, сэр, это вам так больше нравится. А могло бы нравиться совсем другое — например, созерцание ночного моря.

— Однако мне нравится именно это, а вам, предположу, нравится многое другое, и вы сами не знаете почему…

Мистер Икс расставил мне хитроумную ловушку, и я с разбега в нее угодила.

— Да, но я могу переменить мое мнение. — В этот момент я замолчала, потому что мысли мои отправились сами понимаете к кому, к моему старому мореходу[13]. — Да, иногда так бывает… иногда мы желаем чего-нибудь или кого-нибудь — без причины и… Но мы можем перестать этого желать.

— Вы уверены?

А вот теперь я рассердилась. В руках я держала пипетку, капли и стаканы — все это я со звоном поставила на столик.

— Даже не знаю, зачем я тут с вами препираюсь. Я знаю, кто я такая и что я такое, я знаю, что́ мне нравится и почему, и я знаю, что могу менять свою жизнь, как мне самой заблагорассудится. А вы просто стараетесь меня запутать.

Мистер Икс перебил меня стремительным полушепотом:

— Я стараюсь только разрешить загадку, которая, возможно, связана вовсе не с нищими, а со всеми нами — с каждым из нас. Но в одном я уверен твердо…

— Вы подаете мне хороший пример, — заметила я.

Ему явно не понравилась моя шуточка.

— Да. И можно я продолжу? Спасибо. Я уверен в одном: все, что представляется нам беспорядком, имеет внутри себя определенный порядок. Это как в рассказах о племенах американского Запада: что для пастуха видится как пожар, то для индейца — дымовые сигналы. Уверяю вас, у всего, что мы делаем, есть скрытый язык.

У меня от него голова шла кругом. Если у всего, что мы делаем, есть скрытый язык, то в моем языке слово «тупица» употребляется с пугающей частотой, подумала я. А у мистера Икс, наверное, на первом месте стоит «безумие».

В этот момент свою сияющую улыбку нам явил доктор Дойл, вошедший в комнату со шляпой в руке:

— Я не помешал?

Это было как солнце посреди облаков. Дойл почтительно склонился передо мной (вогнал меня в краску!) и ласково пожал плечо мистеру Икс. Однако и Дойл принес те же самые «дурные» вести, которые любому здравомыслящему человеку показались бы добрыми. Он выкладывал их одну за другой, в то время как невооруженным глазом исследовал состояние своего пациента.

— Нет ничего и нигде. Я пролистал «Портсмут ай», «Портсмут джорнал» и «Саутси дэй»… — Глаз Дойла напротив глаза мистера Икс. — Аудиенции у ее величества, авария с телегой в порту, естественные смерти, самоубийство коммерсанта в Лондоне, ограбление таверны в… Этот глаз сегодня выглядит намного лучше.

— Спасибо, доктор.

— Не будем впадать в отчаяние, мистер Икс. Возможно, он появится завтра.

— Возможно.

Ах вот как… Если это говорит его любимый доктор Дойл, тогда ответ — «возможно». Эти двое успели обменяться секретами, признаниями и обещаниями. А я служу только для того, чтобы им служить. И спорить.

Я попыталась (слегка) скрыть мое возмущение:

— Не беспокойтесь, я уверена, что столь желанный вам зарезанный нищий скоро объявится. А пока вы ждете… не хотите ли чая, доктор?

Дойл рассмеялся, поправляя рукава щегольского пиджака:

— Все верно, мисс Мак-Кари: мы, любители криминальных загадок, кажемся птицами, приносящими несчастье. Чай — это прекрасно, но меня ждут другие пациенты. Пока что хорошая новость состоит в том, что глаз мистера Икс не ухудшился, и я бы даже сказал, что он чуточку улучшился.

Что до меня, так все было одинаково, но перечить Дойлу не хотелось. Интересно, что его пациенту как будто не было никакого дела до собственного глаза. Теперь мистер Икс заговорил, прикрыв оба — и здоровый, и больной:

— Доктор Дойл, мы должны обнаружить, «как бы то ни было».

— «Как бы то ни было»?

— Ошибаемся мы или нет, но, «как бы то ни было», у нас кое-что остается. Что именно, доктор?

— Две смерти за две недели. Двое нищих.

— Именно так. И теперь их следует развести, изолировать, наделить особыми чертами, узнать, как и почему Ноггс и Хатчинс были избраны нашим преступником, в чем они выглядели похожими, а в чем — разными, чем, помимо нищенского состояния, обусловлена их симметрия, потому что если на этой неделе Убийца Нищих остановился, то это определенно не из-за нехватки пригодного материала в этом печальном портовом городе…

— Определенно нет, мой дорогой друг.

— Тогда давайте попытаемся узнать об этих людях больше.

И Дойл, всегда открытый новым идеям, отозвался, приглаживая усы:

— Ну что ж, моя клиентура в основном состоит не из обездоленных, однако найдутся пациенты, которые провели в Портсмуте всю жизнь; они могут рассказать что-нибудь о Хатчинсе. И вот еще что: на эту пятницу меня пригласили в театр «Милосердие» при Святой Марии, там Хатчинса хорошо знали. Уверен, я сумею раздобыть какую-нибудь информацию.

— Доктор, это было бы великолепно. А сейчас, с вашего разрешения, мне потребуется одиночество, чтобы поиграть на скрипке и поразмышлять. Задерните шторы, мисс Мак-Кари, сегодня новостей не будет.

Хотя Дойл, как обычно, простился с мистером Икс самым обворожительным образом («Очень рад был вас повидать», «До скорых встреч»), сразу же за дверью он обернулся ко мне с еще более обворожительным беспокойством на лице:

— На чем, он сказал, собирается играть?

— На скрипке. — Я проделала несколько пассов в воздухе. — Он начинает вот так шевелить руками.

— Ой.

— Да.

Молодой врач обдумывал мои слова с видом любителя живописи, обнаружившего здоровенное пятно на картине мастера, которая к тому же нравилась и ему самому.

— Я не знал, что… Он часто этим занимается?

— Это его мания. — Я пояснила: — Мы имеем дело с больным человеком, вы же понимаете, доктор.

— Да, разумеется, в его рассудке существуют… какие-то дыры.

— Вот именно, какие-то.

И я подумала, но вслух не сказала: «Доктор, поэтому он и находится в Кларендоне. Лорду Альфреду до сих пор мерещится, что он живет во времена индийского восстания, мистер Конрад Х. подозревает всех на свете, у сэра Лесли сифилис… а мистер Икс играет на воображаемой скрипке и злится, если каждые выходные не приносят ему по трупу бродяги, как будто ждет, что на груше вырастут яблоки. Да его мозг — это швейцарский сыр!» Но я ничего не сказала, видя перед собой неунывающего доктора.

— И все-таки это совершенно особенный ум… Я продолжаю ему доверять. А вы?

Я собиралась ответить… не знаю, что именно. Но мы уже спускались по лестнице, и нам навстречу попался Джимми Пиггот.

— Джимми, его нельзя беспокоить, — предупредила я.

— Я знаю, мисс Мак-Кари, но я ищу не мистера Икс. — Юноша взглянул на меня из глубин своего покрасневшего замешательства и сунул руку в карман пиджака. — Это вам.

— Мне?

Конверт ему передал какой-то мальчишка. На нем стояло мое имя. Я ужасно занервничала. Дойл и Джимми поспешно извинились, выдумав предлоги, чтобы оставить меня в одиночестве, — определенно я в нем нуждалась, хотя мне и было страшно почти до дрожи. Я спрятала конверт в кармане передника, а надорвала его позже, в своей комнате, трясущимися пальцами, сидя на кровати перед мутным зеркалом. Стоит мне закрыть глаза, и я снова вижу свое отражение в этом зеркале после прочтения краткого послания:

МАЯ КАРАЛЕВА МАРЕЙ. Я В ПОРТСМУТИ. ЖАЛАЮ ТИБЯ ВИДЕТЬ В ЧЕТВЕРЬГ.

ОСТАВ ПИСМО МАЛЬЧИКУ СА СКЛАДА КОТТЕРЕЛЬ.

ТВОЙ КАПИТАН ДЕРЕВЯНАЯ НАГА

2

Почерк был не его, он всегда был чужой (я об этом уже писала), но письмо пришло от него, ведь Роберт отличался особым умением заставлять своих помощников писать так, как написал бы он сам, если бы умел. В первую секунду я удивилась: как ему удалось? «Неблагодарный» пришвартован в Лондоне, а Роберт заявился сюда? Или судно стоит в Портсмуте? Ясно было, что Роберт здесь. Но мне пока что не полагалось даже отгула на полдня, а если бы я и сумела подмениться, я сама не знала, хочу ли встретиться с Робертом.

Ну хорошо, я считала, что знаю: не хочу.

А вот теперь самое забавное. Я же собиралась разорвать на клочки эту бумажку, всю в пятнах жира (а кто ее заляпал: мальчик со склада Коттерель? Роберт?), а пока я собиралась это сделать, я аккуратно ее складывала и прятала обратно в карман передника. Я не хотела никого просить об одолжении, а пока я этого не хотела, я вышла из комнаты, нашла Сьюзи Тренч и попросила ее уступить мне четверговый выходной в обмен на мой субботний, с учетом дополнительных услуг — мытье лорда Альфреда и бинтование его язв. С наступлением ночи я решила: не стану отвечать. А пока я так решала, я села на кровать с бумагой и чернилами и подтвердила, что приду, присовокупив место и время.

Неужели я проделала все это в результате укола?

Я не знаю, я просто решила, что мы оба заслуживаем второго шанса.

Роберт подарил мне счастье — много или мало, но все, которое только было у меня в мире. А еще от него пришла горечь, но почти всегда та, что разливается по бутылкам. Я уже писала об этом в своей истории, и в ту ночь я утвердилась в своем решении: если я смогу жить рядом с Робертом, я отучу его от выпивки. Я помогу ему снова стать тем идеалистичным Робертом Милгрю, который в юности записался в Британский морской флот. Но чтобы этого добиться, мне требовался дом, в котором я могла бы окружить его своей заботой, и кое-какие сбережения.

Я представляла Роберта в нашем будущем доме, в трезвости, и себя, неотлучно находящуюся рядом. Мы бы ходили в театр, гуляли, возможно, даже смогли бы куда-нибудь вместе съездить. Мы жили бы очень счастливо, в этом я была уверена.

На следующий день я передала Джимми мой ответ для мальчика со склада Коттерель. Потом снова прибегла к помощи Сьюзи — она подсказала мне места в порту, где можно поужинать, а потом с девчоночьим любопытством потребовала свою плату: «Кто он? Ах, Энни, ну кто? Энни, Энни, ну скажи!» — «Старый знакомый», — ответила я с таким лицом, что это мог бы оказаться и нотариус, который приехал, чтобы огласить завещание. А как же — ведь Сьюзи тоже мне не рассказывает, с кем встречается в свободные дни! Я не хотела больше думать о письме (и все время думала), не хотела даже размышлять о своем наряде (и размышляла до звона в ушах, разрываясь между двумя возможностями: 1) попросить платье у Сьюзи, а может, у Джейн — она повыше; 2) надеть то, что я забрала с собой, стремительно покидая Лондон). В конце концов я склонилась в пользу старого фиолетового платья, которое Роберт уже видел и сильно хвалил. Почему именно это платье, отвечайте, мисс «я-такая-как-есть» Мак-Кари? Очевидно, что-то меня тянуло, что-то звало к нему — с уколом или без, — что-то заставляло меня нравиться Роберту, хотя бы только для того, чтобы ответить ему, что все могло бы сложиться иначе, что мы вдвоем могли бы найти решение, потому что я его люблю и мечтаю жить с ним рядом.

В таких вот глупостях проходили мои дни. За это время Дойл не вернулся, мой пансионер не поднял голову из своей дремотной позы и ни один нищий не проявил деликатности и не дал себя убить ночному призраку с леденящим душу смехом. Наступил четверг, мистер Уидон любезно согласился выплатить мне половину месячного жалованья вперед, а в обеденный час я зашла к мистеру Икс, чтобы сообщить, что вечером меня не будет в Кларендоне и я препоручаю его заботам Сьюзи Тренч.

Но ничего сказать я не успела.

Я открыла дверь без стука, чтобы не отвлекать мистера Икс от игры на воздушной скрипке, и моя тень в темной комнате снова выстелилась ковром к спинке его кресла. Клянусь вам, я собиралась с ним заговорить. Губы мои приоткрылись. Слова уже лежали на языке («Мистер Икс, мы увидимся завтра, сегодня у меня свободный вечер»). Но, стоя перед этим креслом, я вмиг передумала. Что я скажу? То же, что говорила в Лондоне своей матери, — «Матушка, мне нужно выйти»?

Пока я об этом думала, раздался голос. Бестелесный, дымом витающий в воздухе:

— Будьте с ним осторожны, мисс Мак-Кари. Я бы не рекомендовал вам этого человека.

Я ничего не ответила, он ничего не добавил.

3

Не знаю, поймете вы меня или нет, но я, уже нарядившись, в шляпке, в перчатках, в том самом фиолетовом платье, накинув на плечи приличную шаль и более-менее припудрив лицо… первое, что я сделала — после «До скорого, приятного тебе вечерка», — это обогнула Кларендон-Хаус и вышла к заднему фасаду, погружая начищенные туфли в песок. С пляжа мне были видны окна пансионеров.

Все они открыты, шторы раздвинуты.

За одним исключением.

Я остановилась на него посмотреть.

И мне было приятно.

Совесть моя в целом успокоилась. Ну ладно, пускай я его иногда и ненавижу, например когда он оскорбляет Роберта или «советует» мне его бросить. Но все-таки мне нравилось смотреть на это одинокое окно — как на зажмуренный глаз посреди множества открытых, обыкновенных взглядов. Одно исключение для другого исключения. Быть может, мы все — исключительные натуры, вот только не все осмеливаются это показывать, или же в любом месте на две дюжины открытых штор приходится лишь одна задернутая.

Как бы то ни было, это мне нравится, подумала я.

Я вернулась тем же путем и пошла по проспекту Кларенс, готовая ко всему. С легким сердцем. Помня, что всегда смогу вернуться к моей задернутой шторе.

4

— Поглядите только, кто пожаловал. Моя королева Виргинских островов. Моя королева морей.

Роберт склонился и поцеловал перчатки на моих руках.

Что ж, он не переменился. Хотя я и не ожидала никаких перемен, ведь прошло совсем мало времени. Я увидела Роберта на углу Фрэттон-стрит, где мы и условились встретиться. Вечер был хорош, бриз крошил облака на небе, разбавляя его скучнейше-синий цвет. А вот и Роберт, мрачно стоит на углу. Ему всегда удавалось приходить раньше меня («Нехорошо заставлять даму ждать, королева»), а когда он меня замечал — не двигался с места. Это я должна была к нему подходить. В большинстве случаев, приблизившись на достаточное расстояние, я различала на его лице улыбку. Лишь однажды, я помню, он выглядел серьезным. Но это можно было разглядеть только вблизи. Потому что его истертая шапка с длинным козырьком и эта неухоженная бородища скрывали все признаки чувств.

В этот раз Роберт улыбался. Он широко развел свои большие красные ладони, точно в ожидании объятий, но я протянула ему руки в перчатках (мы же на людях). Он поцеловал их и отвел от себя.

— Роберт, — сказала я.

— Безмерно рад тебя видеть.

— Давай не будем здесь разговаривать. Я знаю одно место, мы могли бы поужинать.

— Детка, я на мели.

Я только улыбнулась в ответ. Роберт знал, что я его приглашу.

— Итак, леди, вы позволите мне вас сопровождать? — Смех его как будто состоял из разных чужих смешков. Иногда я путала его с кашлем. Или, быть может, Роберт начинал смеяться, а кашель добавлялся потом. Но вот он погладил мою руку, и по коже у меня пробежали мурашки. — Ну ладно-ладно, коли не хочешь говорить, так по крайней мере направляй, юнга… Штурвал-то у тебя.

Эти мурашки заставили меня понять — почувствовать, — что я приняла правильное решение. Я ничего не сказала, только укрепилась в своей надежде: буду работать сколько смогу, буду подменять других сестер, буду экономить. Мы начнем жить вместе. Сейчас мы с Робертом шли по городу. В Лондоне это было наше основное занятие. Он широко расставлял ноги — моряцкая привычка удерживать равновесие на палубе. Роберт явился на свидание вымытый, хотя и не то чтобы чистый; «хороший» шарф гернси на шее (я уже знала этот гернси: его связала женщина, «которую я любил до тебя», — так он говорил), латаный пиджак, мешковатые грязные штаны и короткие сапожки. Роберт — из тех мужчин, которые в профиль (как вот сейчас) выглядят не так, как в анфас. Когда я смотрела на него в профиль, чары рассеивались, и я спрашивала себя, что заставляет меня его любить, тянуться к этому сморщенному, как изюм, лицу с почти злодейским выражением и такими красными щеками. Нет, в профиль Роберт не был хорош. Да и в анфас тоже. Я видела этот бугристый нос выпивохи, эту бороду, закрывающую губы, эти маленькие ехидные глазки в окружении морщин. Конечно, Роберт не таков, как доктор Дойл, и не так восхитительно молод. Однако для женщин вроде меня мужчины вроде Дойла — это падающие звезды, которыми нужно любоваться, лежа в траве. Роберт Милгрю не был красив, не обладал ни стилем, ни воспитанием, зато по временам он поворачивал голову и смотрел на меня.

Он смотрел на меня — как смотрел сейчас, — и я видела, какой он бесприютный.

Роберт по неизвестным причинам нуждался во мне, как и я нуждалась в нем.

Во мне нет ничего особенного, но он… бедняжка! Как я мечтала взять его под свою опеку!

— Ты ведешь меня в местечко для богачей? — спросил он, когда мы проходили мимо вокзала.

— Нет, Роберт, оно не для богачей.

— Так. — Я хотела взглянуть на него прежде, чем его ручища оказалась у меня на подбородке, но было уже поздно. Роберт с удивительной для меня мягкостью повернул мою голову к себе. — Что с тобой?

— Давай сядем, поужинаем и поговорим за едой.

— Тсс. Что. С тобой. Происходит. — Он отпустил мой подбородок и говорил совершенно серьезно.

На самом деле штурвал был у него.

— Этот город навевает на меня воспоминания.

— А я тебе говорил: не возвращайся.

— Да, ты говорил.

Буря миновала. В общественных местах он робел. Преимущество было на моей стороне, пока мы не оказывались где-нибудь в укромном уголке — в переулочке или в комнате. В окружении людей Роберт чувствовал себя тревожно, точно был в чем-то виноват. Но трусом он не был. Если на него нападали, пускал в ход кулаки. Однажды Роберт схватился даже с медведем. Но люди, нормальные люди, их мимолетные взгляды — этого он не выносил. С этим он не справлялся.

Я выбирала оживленные улицы и вела нас в «Звезду Юга», ресторанчик в старом Портсмуте возле причала. По счастью, он оказался открыт, и, по счастью, там нашелся свободный столик (спасибо тебе, Сьюзи). Нам предложили место у окна, но в окружении других столов. Роберт охотнее сел бы под лестницей, как будто в укрытии, но согласился и на этот. На окне висели красные шторы, на столе в бутылке оплывала свеча («Мачта», — сказал Роберт), и воск стекал прямо в бутылку. Пузатый официант порекомендовал нам свежие отбивные. Роберт добавил к заказу бутылку вина (Ну а как же, вот только здесь он не запустит ее мне в голову, подумала я). Мы сидели, глядя друг на друга сквозь вертикальное пламя свечи. Сердце мое билось очень быстро. Роберт оценивал мой счастливый вид. Я знала, что когда он видит меня довольной, то становится серьезным, и наоборот. Так он мне показывает: я всегда даю тебе то, чего у тебя нет.

Какой вид принять на сей раз, я не знала.

— Как тебе удалось приехать? — спросила я.

— Взял несколько дней. — Он отвел взгляд.

— Ты можешь так делать?

— Я так сделал, верно? У меня для тебя кое-что есть.

Я даже не заметила, откуда он это достал, — я следила за выражением его лица. Красная лапища зависла над скатертью. Когда она поднялась, на столе лежало нечто… нечто вроде. Это был кругляк, черный камень с неумело вырезанным якорем. Я взяла его в руку, он был тяжелый. «Как мило», — сказала я. Это был верх уродства. Как ни странно, подарок был до того безобразен, что даже начал казаться мне красивым. И во второй раз моя благодарность была искренней:

— Он очень красивый. Спасибо, Роберт.

Это было единственное, что я могла сказать о медальоне. Нелепый якорь вызывал у меня жалость. Пока я держала его на руке, в голову мне пришли и другие слова.

— Это якорь.

— Нет, это камень с гравировкой якоря. Не шути.

— Откуда он?

— Из Кале.

— Теперь ты просто ходишь через канал? — Иногда Роберт рассказывал мне об экзотических краях. — Дальше не забираешься?

Плечи его напряглись.

— Слушай, умняга, ты когда-нибудь бывала во Франции?

— Нет, никогда. — Я мечтательно закатила глаза, понимая, какую серьезную ошибку только что совершила. По этому тонкому льду ходить опасно. — Должно быть, она… чудесна. Франция, я имею в виду.

— Она как Англия. Все на свете как Англия.

Когда мы с Робертом познакомились, он рассказывал мне о южных морях. Я слушала с разинутым ртом. Конечно, я знала, что они где-то существуют — на юге, определенно, — но я просто не могла поверить, что на земле могут быть такие места. Что-то вроде Индии, только прекраснее и меньше. Острова, которые сверкают, миражи, которые реальны. Я видела подобное только в театре. Роберт тоже их больше не видел. Возвращался к ним тоже только в театре. Роберт пересказывал мне свою жизнь по кусочкам, сегодня одно, завтра другое, а я сама восстанавливала картину. В пятнадцать лет он устроился в морской флот, на корабль ее величества «Чайка рассвета». По словам Роберта, они доплывали до самого Эдема, где не было ни Адама, ни Евы, зато остался Змей. Отслужив четыре года юнгой, Роберт был списан с корабля за кровавую пьяную драку. Потом, хотя он и ходил в море, на палубу военного судна ступить ему больше не довелось.

С тех пор как мы с ним познакомились, Роберт торчал на «Неблагодарном», обшарпанном торговом сухогрузе.

— Как бы то ни было, на этом корабле я чувствую себя не слишком-то хорошо. — Принесли вино, и Роберт осушил первый бокал, не дожидаясь тоста, как будто это был ром. — Они же там повысили круглого дурака, который трясется, как толстуха в первую брачную ночь. Кларка. Они повысили Кларка! До младшего рулевого!

— Пожалуйста, говори потише. — От второго «Кларка» все головы повернулись в нашу сторону. Хуже всего, что я уже слышала эту историю. — Разве ты мне об этом еще не рассказывал?

— Кларк… — Он меня не слышал. — Матрос второй статьи, теперь младший рулевой. Но, как говорим мы, моряки, я тоже не пальцем деланный.

— Не кипятись из-за этого. На «Неблагодарном» в конце концов поймут, чего ты стоишь.

— Да я и не кипячусь. — Роберт взглянул на меня. — Ты хорошо выглядишь. Смазливый видок. И морской воздух.

Я улыбнулась, пряча булыжник в сумочку. Именно в этот момент я вспомнила, что Роберт сделал со мной в прошлый раз. На шее моей следов не осталось. На шее — нет.

— Тебе не нужно бы столько пить…

— Слушаюсь, медицинская сестра. — Роберт допил бокал, а потом театральным жестом отставил его в сторону. — Я могу бросить пить, если захочу, я могу пить, если захочу. Ты же знаешь.

— Поэтому я и прошу.

— Поэтому я и не хочу, чтобы ты просила. Я пью или не пью. Я умею танцевать этот танец в одиночку. А теперь время танцев подходит к концу.

— Зачем ты так говоришь?

— Годы мои уже не те.

Роберт улыбнулся, но как-то неуверенно. Я погладила его по шершавой руке — тихонько.

— У каждого из нас годы уже не те. Ты прекрасно выглядишь. Тебе только надо… попробовать меньше пить. И постепенно у тебя получится. Когда мы будем жить вместе, я…

Овчинная шапка Роберта висела на спинке стула, а на лбу его отпечаталась четкая полоска. Он приложил к этой полоске руку — наподобие козырька:

— Что я вижу? Упреки по левому борту!

— Нет, это не упреки… Я знаю, ты на многое способен. На все, чего сам пожелаешь.

— Ясное дело, способен, королева морей. И на тебя я тоже способен. — Роберт слегка отодвинулся. — Послушай, это правда, что здесь на свободе разгуливает псих, который убивает нищих?

— Пожалуйста, говори тише.

— Я прочитал об этом в газетах, — добавил он, как будто оправдывая свой громкий вопрос. — Убийца потрошит их на пляже, ровно свиней. А ты вот решила уехать из Лондона ради спокойной жизни в своем городке!.. — Он беззвучно расхохотался.

— Дело не в этом. Я не хотела…

Нам принесли дымящиеся отбивные. Роберт подступился к блюду со своей всегдашней подозрительностью. Он вел себя как ребенок, знающий, что при виде еды не следует выказывать алчность, — если он признается, что голоден, у него заберут тарелку. Но я уже видела, как Роберт расправляется с пищей, когда вокруг нет людей, и знала, что означает для него это дымящееся мясо. Роберт отдавался обжорству настолько, что даже переставал говорить. Он даже на время переставал пить.

Вот он, подходящий момент, чтобы все ему рассказать, чтобы он понял.

По этой причине я почти ничего не ела, хотя и притворялась. Я играла с кусочком отбивной. Разрезала его пополам. Шевелила ртом. Выпивала глоточек. Почему я так волнуюсь? Господи, я ведь не хочу его бросать.

Вслух я сказала:

— Ты знаешь, мне сейчас очень хорошо. С тобой. — И сделала еще один шаг: — А в Кларендоне я нашла работу, о которой мечтала.

Роберт переводил глаза с меня на мясо, но мясу он уделял гораздо больше времени. Мне доставались лишь мимолетные взгляды. Я рассказывала о своих чудесных товарках, о чудесном главном враче (осторожно, он ведь мужчина), о своем милом пациенте (опять мужчина). Я быстренько вернулась к своим чудесным товаркам. И к чудесному жалованью. Роберт оставил на тарелке три обглоданные кости и проворчал:

— Ты и раньше столько зарабатывала.

— Но это ведь твердое жалованье, представляешь? Мы могли бы…

— Пока тебя не выкинут.

— Нет, они этого не сделают, я подписала контракт…

Роберт как раз сделал глоток. И чуть не выплюнул вино.

— Ты… подписала… что?..

Земля разверзлась у меня под ногами. Так со мной всегда и бывает. Он не мешал мне говорить, уступал территорию, прогибался, пока я наконец не произносила: «Я познакомилась с очень привлекательным джентльменом» или «Я решила уехать из Лондона». И тогда — капкан защелкивается.

— Что. Ты. Подписала.

В этот момент хлопнула входная дверь.

А запахи появились еще раньше.

Головокружительный свежий аромат неизвестно чего. Даже Роберт перестал сверлить меня взглядом и обернулся.

Это было настоящее представление: парад возглавлял тучный мужчина с черными бакенбардами, в длиннополом красном камзоле и жилете с блестками. Следом выступал высоченный тощий субъект с бледным лицом, в островерхой шляпе с фиолетовой лентой, в несусветном черном камзоле. Замыкала это нескромное шествие девица, на которую я едва осмелилась взглянуть. Она не была англичанкой и не казалась англичанкой, она не принадлежала ни к миру обычных людей, ни к миру приличных людей, где соблюдают правила, ходят по тротуарам и носят шали. Не могу описать, во что она была одета (нечто красное), но я знала, что ни одна нормальная женщина так не одевается. И она не шла — она танцевала.

В зале повисла тишина. Хозяин вышел навстречу новым гостям, почтительно поздоровался по-итальянски и открыл для них дверь отдельного кабинета. У меня мелькнула мысль о труппе «Коппелиус» из «Милосердия». Когда я снова взглянула в их сторону, гибкий силуэт артистки уже исчезал в темноте, а потом дверь закрылась. Все промелькнуло как фейерверк. Свет, цвета, запахи. Нет, они не англичане.

Посетители, замершие, как при фотографической съемке, постепенно возвращались к жизни.

— Артисты! — зачем-то прокомментировал Роберт.

Я не поднимала глаз от тарелки. Люди театра меня не оскорбляли: в Лондоне они порхали повсюду — и вот такие, и еще более странные, — они существовали как будто в скобках, а я продолжала жить в одиночестве. Мой брат хотел стать одним из таких людей, но в конце концов образумился. При виде артистов на меня накатывали воспоминания: юный Энди, ментальный театр доктора Корриджа. Все те моменты, когда мы не чувствуем себя зрителями перед сценой. Эти видения приносили мне и горечь и сладость. Мне начинало казаться, что, как бы то ни было, я, мы (мы с Робертом) — одновременно и счастливцы и неудачники. Артист — это ужасно, скандально, артист выставляет себя напоказ и притворяется. Но быть частью публики — это всегда означает мечтать об актерстве.

— Мы могли бы сходить на них посмотреть, — предложил Роберт. — Ты знаешь, где они выступают?

— Наверно, они из «Милосердия» при Святой Марии. Благотворительные спектакли. Следующий дают завтра.

К счастью, Роберт отвлекся от моего контракта. К несчастью, он не забыл о своих планах:

— А, ну тогда это не для нас. Мы уже будем на пути в Лондон. — (Я смотрела на него и бледнела.) — Что, медсестричка, ты уже подыскала себе богатенького лондонца, который нуждается в уходе? Если будешь хорошо за ним присматривать, может, и тебе кое-что перепадет, когда богатей окочурится.

Я попыталась улыбнуться. Мне до сих пор не удавалось проморгаться после шествия артистов.

— Роберт, Кларендон — очень хорошее место. Я уже говорила, что…

— Ты уходишь из этой богадельни завтра же.

Вот так. Внезапно. Я побледнела.

5

Артисты оставили после себя яркие блестки.

Или мне так почему-то показалось.

Эта пыльца рассыпалась по серым плечам мужчин. Она отсвечивала на дорогостоящих прическах дам, на шляпках и пристойных вуалях молоденьких красавиц.

Кричащие красные блестки теперь сверкали на всех, кто поглощал пищу и вел негромкие приличные беседы.

Они налипли даже на нас с Робертом. Мерцали на нашей убогой неустроенности, мелкой неустроенности несчастных обыкновенных людей.

— Детка, мне так тебя не хватало… Ты мне так нужна… Я вот уразумел: без тебя я ничто. Просто старый моряк без корабля. — (Я вовремя сдержалась и не сказала, что корабль у него есть. Я ведь знала, как ненавистен ему «Неблагодарный».) — Без тебя я пустой, — продолжал Роберт.

Блестки исчезали как угли костра на снегу. Этот праздничный костер успел нас немного подсветить. Мы по-прежнему сидели за тем же столом, и я спрашивала себя, какую цену должны платить люди, подобные нам, «зрителям», публике на галерке, за право быть счастливыми.

Я провела пальцами по его ладони, но другого ответа у меня не нашлось.

— Мы вернемся в Лондон, и все будет как прежде, королева морей. Даже лучше, чем прежде, ведь теперь ты одна. Детка, ты мой последний шанс. — При этих словах его морщинистое лицо поплыло, как глина. — Других у меня не будет. Ты — самое последнее, самое лучшее, что было в моей жизни.

И Роберт замолчал.

Это было как приглашение.

Я не знала, чем заполнить это молчание.

В наступившей тишине я видела темную комнату, кресло с высокой спинкой и задернутые шторы.

— Дай мне подумать, Роберт… Я ведь только начала.

Он убрал руку. Как будто почувствовал укол.

— Что тебе не ясно? Я приехал за тобой. Эта работа мне не нравится, королева. Ты заслуживаешь лучшего. Послушай, я хорошо понимаю, что в Лондоне сделал тебе больно. — Взгляд его был влажный и мутный, как будто Роберт привез в своих глазах частичку столичного тумана. — Мне потом было очень мерзко… Но знаешь… я разозлился, что ты порешила уехать вот именно тогда, когда наконец-то, так сказать, осталась одна… Мне-то куда удобнее… видеться с тобой в Лондоне. — (Я слушала, не глядя на него, забыв про еду.) — А этот курятник — да что ж это такое?! Полдня свободных раз в две недели — это фуфло. Когда же нам видеться? Так даже в театр не сходишь!

— Мы могли бы… — Я осеклась. «Мы могли бы какое-то время не видеться» — вот что я имела в виду, но подыскала другие слова: — Я могла бы накопить, Роберт, накопить на дом…

— Чертов дом! — крикнул он. Но потом сдержался и заговорил спокойнее. — Нет, королева, в этом дерьмовом рыбачьем городишке тебе делать нечего. Лондон. Там ведь живет твой братец-банкир, верно? Вот пусть он тебе и поможет. Он же знаком со всякими там богатыми подагриками, которые раздулись, как жабы. Личная медсестра для опухшего толстосума. Свободное время. Какое-нибудь съемное жилье. И когда я подвалю, мне будет где пришвартовать мой корабль…

— Пожалуйста, Роберт… Как бы тебе ни хотелось…

За окном то и дело проходили люди. Они смотрели на нас в обрамлении красных штор, под аркой с названием ресторана и изображением «Звезды Юга». Словно кукольный театр.

— Лондон — очень дорогое место. — Я заглянула ему в глаза. Роберт мне что-то ответил, но этот взгляд (и воспоминание о его пальцах на моей шее) придал мне сил. Я продолжала говорить, не слушая его возражений: — Здесь я больше зарабатываю, и я правда думаю, что мне следует…

— Что с тобой, королева? Какой-то врач покорил твое сердце? Или это какой-то псих?

Эти слова развязали мне язык. Я с яростью бросила ему в лицо:

— Мы не можем жить на пятнадцать шиллингов в неделю, а это все, что ты получаешь. У нас никогда не получалось — и ты это знаешь, и я это знаю. Ты живешь за мой счет. — («Что я говорю! — внутренне всполошилась я. — Боже мой, что я несу». Но было уже поздно.) — Я имею в виду, мне не важно, мне совершенно не важно, Роберт, я хочу работать… чтобы мы были… счастливы.

Я уже не понимала, куда меня несет и где я собираюсь остановиться. Поскольку мы оба замолчали, между нами удобно устроился веселый шум из отдельного кабинета. Оттуда же проникал и цвет (красный цвет актрисы), и запах, и блестки. А Роберт был как сплошная тьма.

— Прекрасно. Ну так расплатись, ты же у нас богачка. — (Я никогда не видела, чтобы Роберт так сдерживал свой гнев. Поправка: да, я это видела.) — Давай плати.

— Роберт, дай мне несколько дней… — (Он надел шапку и встал.) — Роберт!..

— Жду тебя снаружи.

Когда я выкладывала монеты поверх счета, мне хотелось одного: хотелось быть этой актрисой, этой девушкой с неприлично короткими волосами — девочкой или женщиной, не знаю, но непременно ею. Обладать властью над всяким, кто на меня смотрит. Красной властью. Но когда я вышла и увидела на углу Роберта — темную фигуру под зажженным фонарем, я почувствовала себя одинокой и жалкой. Я знала, что мне придется расплатиться и по другому счету. Роберт поступил как всегда: пошел по улице, чтобы я его догоняла. Не дожидаясь меня. В благодарность за ужин он мог бы меня подождать. Теперь я этого не заслуживала. Я пошла быстрее, но никак не могла угнаться за его длинными шагами. Роберт шел вперед без всякой цели. Подол моего платья испачкался в луже. Я позвала: «Роберт, Роберт, Роберт!» — и на третий тоскливый крик он остановился. Он был как тень.

Я задыхалась, когда наконец-то подошла так близко, что смогла увидеть его лицо.

Он улыбался. Это было хуже всего.

Одним рывком Роберт прижал меня к стене. Я ощутила его могучую крепость — в нем ее было не меньше, чем в стене, в которую он меня впечатал. Нет, боли я не чувствовала. Только страх. Но то был не страх перед физическим увечьем, а страх одиночества. Вот что это было: страх, что Роберт уйдет и оставит меня здесь одну.

— Завтра. — Он ткнул меня пальцем в грудь. — У тебя есть время до завтра, чтобы закончить все дела с этим пансионом. Послезавтра ты уезжаешь со мной. Тебе понятно?

— Да, Роберт.

— И не смей так со мной разговаривать. Никогда. Ты — не больше, чем я. Мы — одно целое. — Роберт несколько раз икнул. Простонал. Всхлипнул. — Я тебя люблю, ты понимаешь?

— Да, Роберт.

Он как будто успокоился.

— Мы вернемся в Лондон вместе. Там твой брат. Он тебе поможет. — Палец Роберта превратился в пять пальцев, в широкую ладонь, в шепот на ухо: — Никто не знает тебя, как я, королева морей. Я знаю, что тебе нужно. Я знаю, что нужно этому телу. Я знаю, чего ты хочешь.

Он резко отстранился — с таким звуком вынимают пробку из бутылки. Я дышала открытым ртом, в горло стекали слезы. Я сглотну их позже. Лицо Роберта было большое, как полная луна. И пахло вином.

— Я знаю, что тебе нравится.

Он снова меня поцеловал, и я не знала, нравится мне это или нет. Пристойное поведение. Безупречное поведение. Вот под чем я поставила подпись.

Наконец Роберт меня выпустил:

— Ты — безоблачный день с кормовым ветром. Пойдем прогуляемся, королева. Может быть, сумеем посмотреть что-нибудь подпольное.

6

Пойнт — самая западная точка старого Портсмута: таверны, проулки, туманная дымка зимой, зловоние летом (и зимой тоже), публичные дома, подпольные клетушки, причалы со всех сторон — это порт с самыми старыми пристанями Портсмута, они-то и составляют личность города, определяют его предназначение. Когда проходишь между гигантскими остовами качающихся кораблей, среди просмоленных канатов, вдыхаешь запахи дыма, лежалой рыбы и масла, тебе начинает казаться, что город говорит: «Наконец-то ты здесь, ты во мне». И все, кто здесь бывает, это знают. Здесь — первопричина Портсмута. Это в первую очередь моряцкое место, а значит, и место для моряцких женщин. Но не таких, как я, ждущих своего мужчину из плавания в портовых домах, а для таких, что переходят от мужчины к мужчине или к другим таким же женщинам. От моих давнишних посещений Пойнта осталось лишь одно чувство: я была как лилипут в стране великанов. Я держала за руку папу, которому иногда приходилось бывать в порту по работе, а иногда ему просто хотелось показать мне корабли. Хотя мы бывали здесь только при свете дня, в памяти запечатлелись кошмарные образы: уродливые лица, культи вместо ног, Сахарные Люди, которых мне не разрешалось попробовать, незнакомцы, предлагающие папе подпольные развлечения. Мне нравилось море, но не причалы, на которых человек как будто протягивал морю руку, а море никогда не отвечало на рукопожатие, лишь позволяло к себе прикоснуться.

Мне не хотелось идти в Пойнт в поздний час, но что еще я могла предложить Роберту? Мы шли по причалу, железные чудища колыхались на волнах, и Роберт смотрел на них с изумлением, как будто сам никогда не поднимался на борт корабля. Мы прошли через ворота Сент-Джеймс и углубились в лабиринт переулков. Это был опасный район, но Роберту нравились такие места, потому что здесь ему было просто смотреть в лица прохожих — таких же, как и он сам. Я даже заметила, как напряжение отпускает Роберта при встрече с этими мрачными тенями, этими силуэтами, едва различимыми в свете редких фонарей. Все это время Роберт тараторил без умолку. Когда он станет старым (гораздо более старым), он уйдет с «Неблагодарного» и будет жить со мной. А мне не придется за ним ухаживать, потому что он за свою жизнь успел научиться всему понемножку. И очень удобно. Он умеет шить, с иголкой в ладах с самого детства, это ведь первое, чему учат на флоте. «Представь себе, королева! Ты можешь представить?»

А на самых темных и безлюдных улицах он снова меня целовал.

Я подумала, что меня уволят из Кларендона, если узнают, что я была здесь, ну и что с того? Разве я уже не сдалась? Роберт увлекся заманчивыми скидками, которые здесь предлагали в каждом доме, в каждой лачуге, и выбрал в итоге пьесу «Алиса и Королева-обольстительница», поскольку главную роль исполняла взрослая актриса, вполне в его вкусе. На входе мне предложили вуаль — как и всем другим немногочисленным посетительницам подпольного зрелища. Главная героиня танцевала и излагала свою историю на крохотной сцене, представлявшей собой средневековое королевство с замком на заднем плане. Я мало что поняла в этом действе. В финале прозвучали фанфары. Занавес. Спектакль был скандальный — не из-за наготы актрисы, а из-за очень пикантного текста; грубые слова слетали в зал, как слюна или пот с девичьего тела. Но подпольное зрелище помогло Роберту ничем больше не заниматься в ту ночь и при этом чувствовать, что он занимался всем.

Возвращение оказалось утомительным, но вот мы наконец дошли до площади Кларенс, и там Роберт посчитал, что может оставить меня одну.

— Мне деньги будут нужны. Я заплатил за билет, чтобы с тобой свидеться, а у меня есть и другие расходы.

— Да-да, конечно.

Я открыла сумочку, чтобы вытащить остатки кларендонского жалованья (бо́льшая часть ушла на ужин и театр), но Роберт взял поиски на себя и забрал всё. Мы не попрощались: Роберт сказал, что зайдет за мной завтра ближе к вечеру, и молча побрел прочь, нагруженный алкоголем и подпольными впечатлениями. Я развернулась и пошла по проспекту в сторону моря, в Кларендон-Хаус.

Мне показалось, что впервые за этот вечер я дышу.

Но дышать было больно.


Этюд в черных тонах

Опасный план

1

Вернувшись на рассвете в свою кларендонскую комнату, я не могла заснуть.

Я дрожала. Не знаю, от холода, страха или от любви.

Ну ладно, любовь я вычеркнула. Любовь — то, что называется любовью, — это совсем другое. Быть может, то была страсть: нечто ощущаемое всем телом, притом крайне редко, почти всегда в театре. Нечто такое, что тебя обязывает, куда-то тащит. Ночной спектакль прилепился к моим глазам и к нервам, я чувствовала дрожь во всем теле, как будто меня оглаживали незримые руки (сознаю всю скандальность написанного здесь). Когда наконец я обессилела и забылась, мне приснился длинный темный туннель, настолько узкий, что двигаться в нем я могла только вперед, обернуться было невозможно. Но худшее состояло в том, что я там была не одна, хотя и не понимала, где находится это нечто — впереди или позади меня. Единственным решением, возможным для меня, было движение вперед.

В общем-то, это был всего лишь сон. Но, проснувшись, еще не зажигая света, я помнила его ясно. Кто вожделел тебя так, как Роберт? Кто? Кто показал тебе мир, королева? Южные моря, восток и запад?

Пока я одевалась, меня не покидало горькое чувство вины — такого рода вины, когда сама не знаешь, что ты сделала не так. Такой вине нет прощения. Остается только отдаться ей и искупить. «Я отдаюсь, я отдаюсь», — повторяла я про себя, шагая по тихим коридорам Кларендона, царства покоя и ковровых дорожек.

Я уволюсь. Переговорю с Уидоном и доктором Понсонби. Я откажусь от этой работы, вернусь вместе с Робертом в Лондон. И в конце концов стану счастливой. Сложностей с увольнением возникнуть не должно, ведь уходили же предыдущие медсестры, работавшие с мистером Икс. Я могла бы даже свалить вину на…

Но нет. Мистер Икс ни в чем не виноват, и я не должна использовать его как предлог. Вообще-то, уход за этим странным человеком (почти две недели) — вот то единственное, чего мне будет жалко лишиться. Мистер Икс, его расследования, его скрипка. Я решила попрощаться с ним первым.

В комнате, как водится, было темно.

Я закрыла дверь и заговорила, глядя на спинку кресла:

— Доброе утро, мистер Икс, это снова я. Уверена, вчера вы по мне не скучали. И должна признаться, это чувство взаимно. Я провела двенадцать часов без разговоров о разрезанных трупах, что было поистине отрадно… — Но шутка застряла у меня в горле. Момент был серьезный. Важный. Да и упорное молчание моего пансионера как будто тоже призывало к серьезности. — Вообще-то, я не знаю, зачем вам рассказываю. Ведь вы со своими способностями давно уже все поняли, верно? Тогда зачем же… Мы могли бы торчать в этой комнате часами, вы бы объясняли мне, что я из тех женщин, которые ждут, когда им скажут «иди», потому что сами они не способны сказать «иду»… Вы были правы. А сейчас мне снова сказали «иди», и… Нет, вам этого не понять. Вы только угадываете, но вы не понимаете. Вам даже не важно понимать. Назовите это уколом. Я ухожу, сэр. Покидаю Кларендон. Но должна вам сказать… знакомство с вами… — Я растрогалась. Я не собиралась это произносить. Но все это было правдой, и я продолжила: — Знакомство с вами было для меня… Вы странный, да, но… заслуживаете… — У меня щипало в глазах, в горле, в душе. Там, где невозможно почесать. — Прошу прощения… почему вы молчите?..

Внезапно я задрожала.

Такое долгое молчание. «С ним что-то случилось», — всполошилась я.

— Мистер Икс? — Я шла к его креслу, вытирая слезы.

Сейчас я его увижу: халат, две туфли рядом, сложенные руки.

Но в кресле никого не было. Памятник Растерянной Медсестре.

В голове моей проносились самые нелепые идеи: спрятался в шкафу, висит на потолке, залез под кровать. В туалете для пациентов? Может быть, хотя это было бы против всех его привычек, мистер Икс посещал это место по утрам, в самый ранний час. С ним что-то случилось…

Не знаю, что заставило меня отодвинуть штору и посмотреть на пляж.

2

Этот человек — сумасшедший, подумала я.

Впрочем, это было ясно с самого начала.

Так я себе говорила, выбегая из Кларендон-Хауса и огибая здание. Он сумасшедший, я его медсестра. На этом все строится, таков мой мир, — с удовольствием погружая туфли в песок, — таков он и был со времен Эшертона, — приветственно размахивая рукой, — я ухаживаю за сумасшедшими, потому что они нуждаются в заботе. За сумасшедшими, которые задергивают шторы по утрам и выходят на пляж в самое неурочное время, в компании других людей — не настолько, но все-таки сумасшедших.

Дойл помахал мне в ответ, а мистер Икс подождал, пока я подойду ближе, чтобы запустить в меня своей скороговоркой, которой были нипочем и мягкость тона, и даже шум прибоя.

— Мисс Мак-Кари, добро пожаловать, и простите доктора Дойла, взявшего на себя часть ваших обязанностей. Однако, если разобраться, во всем виноваты вы, — добавил мой маленький пансионер, вызвав улыбку на лице Дойла.

— Я?

— Да, потому что это вы заставили меня пройтись босиком по песку и тем самым открыли для меня мир необыкновенных ощущений. И вот, когда доктор ни свет ни заря явился ко мне с дразнящими новостями, мне захотелось вновь испытать это ощущение… Впрочем, мы соблюли надлежащие формальности, ведь доктор, прежде чем отправиться со мной на прогулку, спросил разрешения у мисс Сьюзан Тренч. Пожалуйста, не браните меня.

— Тогда все в порядке. — Я притворилась, что обдумываю услышанное. — Доктор Дойл, вы его балуете.

— Мне было несложно добиться разрешения. — Дойл снял шляпу и склонился так низко, что едва не разбил лицо о ботинки.

Мне пришлось улыбнуться в ответ. Они стояли на песке рядом с берегом. Как отец и сын. Дойл держал мистера Икс за руку, в другой руке у доктора болтались маленькие ботинки. Босой мистер Икс придерживал на голове маленькую шляпу. Два странника, отдавшие себя на милость ветру, с улыбками старшеклассников. Будьте вовек благословенны, доктор Дойл! Но я притворилась строгой:

— Мистер Икс, я рада, что вам так понравился дикарский обычай ходить босиком по песку, однако на сегодня достаточно. Доктор, вы уверены, что он не сильно вас затруднил своими причудами?

— Напротив, общество мистера Икс мне всегда в удовольствие…

— Каковое не сравнится с удовольствием от ваших новостей, доктор, — ответил мистер Икс.

— Ах, пожалуйста… Эта малозначительная информация, хотя и показалась вам любопытной, к несчастью, даже вполовину не соответствует…

Я перестала воспринимать их воркотню. Два мудреца упражнялись в обмене любезностями. Я, не будучи даже ученицей, слушала, но не слышала. Пляж заполнял меня целиком, придавал мне силы и волю. Мощные, но не грузные волны искали меня, играли со мной, искушали меня, как будто отступали на шаг, чтобы я сделала шаг вперед. Чайки криками поддерживали нашу игру. Все было настолько же веселым и светлым, насколько темна и печальна была прошедшая ночь. Или же все оттого, что я вновь увидела моего пансионера и убедилась, что с ним все в порядке? В конце концов я изрекла:

— Не хочу перебивать вас, джентльмены, однако мне кажется, что пора возвращаться…

— Мисс Мак-Кари, вы как боль в копчике: не важно, чем и как мы занимаемся, от вас одни неудобства.

— Мистер Икс! — с упреком воскликнул Дойл.

А я и не обиделась, это было, скорее, весело.

— Не беспокойтесь, доктор, я привыкла к его грубостям.

Мистер Икс тянул за руку Дойла, а тот незримым образом тянул за собой меня. «Ну и характер!» — как будто говорили мне поднятые брови Дойла.

И вот она я, снова — представьте себе! — в той же самой комнате (шторы раздвинуты), погруженная в раскрытие тайны, а рядом Дойл с записной книжкой в руке. Стоит ли добавить, что доктор смотрелся очень привлекательно? Почему бы и нет? Бумага — это зеркало, отражающее самый стыдливый румянец. Доктор всегда смотрелся привлекательно, но каждый день добавлял свой особый оттенок, еще одно перышко в это многоцветное крыло: темно-коричневый костюм, часы на позолоченной цепочке; усы, напомаженные настолько, что я боялась уколоться об их кончики… И я, зачарованная созерцательница, позабывшая, что еще час назад собиралась прощаться. Такая я и есть, всегда такой была, флюгер для любого ветра.

— В течение последних дней я прямо-таки рыскал в поисках добычи. У нас имеются Ноггс и Хатчинс… Мистер Икс хотел узнать, что их объединяет. Это вопрос с множеством граней, точно дорогой бриллиант. Нищета и пьянство — разумеется. Но в то же время — и ничего.

— И вы делаете вывод… — перебил мистер Икс, снова в халате и туфлях.

— Мистер Икс, позвольте мне поставить мисс Мак-Кари на верную дорогу, чтобы потом иметь возможность ее направлять. Я навестил приют Святой Марии, переговорил с директором, а также с несколькими товарищами убитых. Ноггс — молодой, задиристый, по профессии плотник, был неудавшимся актером и известным поставщиком малолетних артистов для подпольных театров. Следовательно, в отличие от Хатчинса, у него водились деньги, а ночное время он отдавал потасовкам, бутылкам и женщинам в портовых переулках. Ноггса ненавидели многие, не только Гарри Хискок: Эдит Кенделл, исполняющая роль Жертвенной Люси в мелодраме театра «Виктори», жаловалась, что Ноггс в одной из сцен по-настоящему лупцевал ее ремнем… Безусловно, это был жестокий субъект: он рассказал о тюремном прошлом Хискока, чтобы забрать себе его роли, и вынудил последнего сделаться Сахарным Человеком. Конечно, после убийства Ноггса Гарри Хискок был сразу же арестован, и ту актрису, которая ненавидела Ноггса, тоже допросили.

— Для этого имелись веские основания, — согласился мистер Икс, — но предполагаю, что смерть Хатчинса избавила их от подозрений — по крайней мере, мистера Хискока.

Дойл кивнул и тут же указал на противоположные углы комнаты:

— Все верно. Но давайте поместим здесь Ноггса. А на той стороне — Хатчинса.

И я их увидела. Я никогда не видела Хатчинса, но вот он здесь, и гораздо более яркий, чем ночной подпольный спектакль, не оставивший никакой работы воображению: вот густая бородища, вот добродушный, хотя и мутный взгляд, вот так колышутся его лохмотья.

— Чистая душа! — рассказывал Дойл, главный распорядитель этого театра. — Полная противоположность Ноггсу! Хатчинс — из того рода бедняков, у которых не очень развитый ум, зато большое тело и большое сердце. Хатчинс работал грузчиком в порту, но лишился работы из-за своего порока. В Святой Марии его приняли. Он занимался раздергиванием веревок, делал из них паклю. Хатчинс говорил, что это занятие отвратило его от выпивки, но вот несколько лет назад он сорвался. А потом снова начал отходить от дьявола в бутылке благодаря новой работе: Хатчинс стал актером на детских представлениях «Милосердия». Дети его обожали. Этот великан не стеснялся выставлять напоказ свою неуклюжесть. И пел он хорошо. Но последнее слово таки осталось за дьяволом: Хатчинс продолжал выпивать тайком, и в ту ночь, когда Спенсер его видел, он был пьян, как нам уже…

— Что он пил? — тихо спросил мистер Икс.

— Прошу прощения?

Понятно, что Дойлу не нравилось, когда его перебивают, но на этот раз он еще и растерялся. Забавно было наблюдать, как он хмурит брови, непонимающе глядя на человека в кресле.

— Доктор, я спрашиваю, что пил Хатчинс.

— Что он пил?

— Да, мой дорогой Дойл, что пил мистер Хатчинс?

— Разве это имеет значение?

— Первостепенное.

— Я так полагаю, что… джин… ром… — Дойл бросил на меня удивленный взгляд. — Почему это так важно, мистер Икс?

— Я уже ответил.

— Я постараюсь… это выяснить.

— Пожалуйста, постарайтесь.

Растерянный Дойл смотрелся просто обворожительно! И все же в докторе жил настоящий джентльмен, который способен позволить себе и такое замешательство, не рискуя получить смертельную рану. И покраснел он совсем не так, как Джимми Пиггот: в Джимми все было напоказ, точно послание собеседнику. Дойл не боялся выказать растерянность, однако — в отличие от мистера Икс, чья мраморная, почти прозрачная кожа как будто не заключала в себе крови, — он проявлял все внешние признаки смущения, к вящему удовольствию зрителей (зрительниц) — таких как я. Доктор снова подмигнул мне как заговорщик: «Если это сказано гением, значит это истинно».

Он перелистнул страницу в записной книжке:

— Я начал говорить о видимом сходстве. Ноггс и Хатчинс, Хатчинс и Ноггс. Мисс Мак-Кари, есть у вас какие-нибудь предположения?

— Не может быть людей, более различных между собой, — определила я.

— Прекрасно, а теперь давайте вычеркнем все внешнее и доберемся до сходств. Они жили в одном приюте? Нет. — Дойл махнул рукой, и вычеркнутое слово осталось висеть в воздухе. Хатчинс был связан со Святой Марией теснее, чем Ноггс. Общие друзья? Общие враги? Нет и нет! Возраст? Внешность? Нет! Пьянство? Да!

— И все же интересно узнать, что именно пил Хатчинс, — не унимался голос из кресла.

— Хорошо-хорошо. А теперь забудем о выпивке. Что у нас остается?

Вопрос был как будто обращен ко мне. И я вдруг догадалась:

— Ноггс был актером. Хатчинс играл в «Милосердии»…

— Вуаля. — Дойл всплеснул руками. — Вам бы возглавлять движение суфражисток.

— Но ведь Ноггс не играл в «Милосердии», — заметила я.

— Он был плотником. Помогал устанавливать декорации. А однажды появился в массовке вместе с труппой «Коппелиус».

Записная книжка. Дойл перелистнул еще страницу и показал две колонки: слева — имена, справа — числа, убористым почерком.

— Театр «Милосердие» не является частью приюта, хотя почти все их представления устраиваются с помощью обездоленных. Им платят по несколько пенни, а весь сбор идет на благотворительность. Театром уже несколько лет управляет осевший в городе итальянец Сальваторе Петтироссо.

Тут уже слово перешло ко мне.

— Да-да, я его, кажется, видела, — объявила я и поведала о появлении в ресторанчике экстравагантного театрального трио, не вдаваясь в подробности о собственных делах.

Когда я описала мужчину в красном камзоле, Дойл подтвердил:

— Да, это Петтироссо. Остальные двое — это, вероятно, его ассистент-венгр и одна из танцовщиц. Их представления нравятся публике. Но самое любопытное впереди. Я взял на себя труд познакомиться с репертуаром «Милосердия». Они уже два месяца играют в Портсмуте благотворительные спектакли. И два из них ставились как раз накануне обнаружения трупов — Ноггса и Хатчинса. И оба они участвовали в тех спектаклях!

— Все сходится! — Я захлопала в ладоши.

Но хлопала я в одиночку.

— Представляет определенный интерес, — оценил мистер Икс. — Общий вид в целом устраивает, однако детали остаются на втором плане.

Дойл ощутимо сник, но я — как верная почитательница — решила подбодрить его вопросами:

— Вы считаете, что кто-то из театра способен?..

— Так это или не так, мне представляется интересным посетить завтрашнее представление и посмотреть самому. В «Милосердии» собирается все благородное общество Портсмута, с одной стороны, и самые обездоленные — с другой. Хорошее место для объединения людей. Я представлюсь Петтироссо и его артистам. — Дойл провел пальцами по кончикам усов. — Однако… У меня приглашение на два лица. Я знаком с дамами, которые согласятся пойти со мной, и все же… — (Я никогда не забуду взгляд доктора Дойла, обращенный ко мне после этих слов.) — Лишь одна женщина знает истинную причину моего интереса к этому театру.

— Я пойду с вами, — выпалила я не раздумывая. — Доктор, для меня это будет большая честь.

— Мисс Мак-Кари, это гораздо бо́льшая честь для меня.

Посреди этого облака счастья тихий голосок мистера Икс прозвучал почти как раскат грома:

— Нет-нет, это даже не обсуждается. Мисс Мак-Кари никуда не пойдет. Доктор, у нас нет никаких доказательств, никаких — так что даже ваш завтрашний визит будет бесполезен…

— Могу я узнать почему, сэр? — спросил Дойл, борясь с раздражением.

— Помимо выяснения, что именно пил мистер Хатчинс — а это первостепенно, — посещение театра ничего не даст, а кроме этого, если вы правы и кто-то из театра связан с убийствами, ваш план может оказаться опасным для мисс Мак-Кари…

— В этом я с вами соглашусь, — признал Дойл.

А мне только теперь удалось вмешаться:

— Ах, господа, я очень признательна вам за заботу, однако должна сказать, что после почти двух недель в Кларендоне, посвященных уходу за ним — я имею в виду мистера Икс, — перспектива поставить свою жизнь под угрозу уже не кажется мне такой пугающей.

Дойл с трудом удерживался от смеха. Мой пансионер, напротив, оставался серьезен.

— Пожалуйста, мисс Мак-Кари…

— Конечно, я пойду в театр. Даже если мне потребуется разрешение доктора Понсонби…

— Я могу на него повлиять, — поддержал меня Дойл.

Я чувствовала себя все более счастливой. Такое приключение — как раз то, что мне нужно! А серьезность мистера Икс волновала меня еще сильнее. Неужели он ревнует? — спросила часть меня (худшая часть). И я тут же себя одернула: — Нет, это только болезненная одержимость.

— Я постараюсь подыскать другую медсестру мне на замену… Полагаю, я могу об этом попросить…

Я начала строить планы! А то, что меня увидят в пристойном театре с таким мужчиной, как Дойл? Как это воспримут в Кларендоне? Что скажут мои товарки по чайному обществу? Но разве это не я сегодня ночью гуляла по красно-черной преисподней Пойнта? Я до сих пор чувствовала на своей коже липкий портовый воздух и видела тени ночных опасностей. Решение пришло ко мне легко: я сама обо всем договорюсь! Доктор Дойл в Портсмуте человек новый, его пригласили на театральное представление, а меня он берет с собой просто из вежливости. Сплетни теряют свою силу, когда в них нет пикантности! Я была довольна собой, губы мои уже складывались в ехидную улыбку, но тут я услышала умоляющий голосок мистера Икс:

— Мисс Мак-Кари, подкупать вас таким образом — это же низко…

Услышав, как переменился его тон, я подошла к креслу. Мой пансионер побледнел, он был как мраморная скульптура, шевелилась только рука: он что-то искал в кармане халата.

— Это вам.

Он протянул мне сложенный лист бумаги. Я посмотрела на Дойла — доктор загадочно улыбался: определенно он был в курсе происходящего.

Вообще-то, я люблю сюрпризы, но этот, что бы там ни было написано на листке, уже сразил меня наповал. Неужели у Дойла и мистера Икс появился общий секрет? Я развернула листок и с недоумением прочитала.

— Но это… Это рецепт капель доктора Дойла… — пролепетала я.

— Прочтите имя пациента, — попросил мистер Икс.

Я прищурилась. Дойл написал сверху: «На имя мистера Икс», но кто-то перечеркнул «Икс» и аккуратными буковками (похоже на почерк самого Дойла) проставил имя, как будто решившись после некоторых колебаний. Имя, а вслед за ним и фамилию. Оба слова выглядели странно.

Дойл продолжал улыбаться.

— Кто такой мистер Шер… Шерлок Холмс? — спросила я, ничего не понимая.

— А это… имя придуманного мной детектива, — пояснил Дойл. — Я еще говорил, что он похож на мистера Икс. Утром я снова его упомянул, и… В общем, мистеру Икс понравилось. Он попросил разрешения использовать это имя частным образом, только в разговорах с вами. И знаете, мне тоже нравится эта идея… — Дойл почесал затылок. — В последнее время я даже подумываю, что Шерлок Холмс мог бы работать в паре с врачом… — Он ткнул пальцем себя в грудь. — И чтобы у него была… не знаю… экономка. И он указал на меня. Это было как игра, мы рассмеялись. Только мистер Икс оставался серьезным. Я обернулась к нему, тоже с серьезным видом:

— Мистер Икс, что все это значит?

— Это было ваше желание, мисс Мак-Кари.

— Мое желание?

— Вечером на пляже, помните? Когда я пообещал исполнить одно желание. Вы захотели, чтобы у меня было имя. Вот оно.

Я застыла, держа листок в руке.

Его имя, подумала я.

Никто никогда не делал мне такого подарка. Мне было трудно дышать. Я смотрела на неподвижную фигуру в кресле: одна рука поверх другой, халат, туфли. В первый раз он показался мне манекеном. Но теперь я видела его совсем иначе. Меня окатило теплой волной.

— Спасибо, — сказала я. — Спасибо, мистер Икс.

— Мистер Шерлок Холмс, — поправил он меня не без гордости.

— Ну нет, я никогда не назову вас таким смешным именем! — вырвалось у меня. Заметив непроизвольную реакцию Дойла, я поспешно добавила: — Ой, прошу прощения…

— Не стоит беспокоиться, — отозвался доктор. — Мне оно тоже не слишком нравится. Быть может, стоило бы назвать его… Герберт Лекок? Французские имена сейчас в моде…

Я спрятала листок в карман и постаралась, чтобы в моем голосе звучало поменьше восторга:

— Так, значит, завтра, доктор… В котором часу?

3

Шерлок Холмс.

В тот же день, когда Дойл ушел, а для пациентов наступил час обеда, я заперлась в своей комнате и начала думать об этом имени.

Оно по-прежнему мне не нравилось, но ведь это и не имя, а подарок. А в моей сумочке хранился другой подарок. Теперь я его вытащила. Темный, плотный, твердый, тяжелый. С вырезанным якорем. Я взвесила его на руке, повторяя про себя: Шерлок Холмс.

Один подарок меня топит, другой приглашает в плавание.

Я попросила у Джимми бумагу и перо. Села на кровати, отложила камень в сторону и принялась за письмо.


Дорогой Роберт.

Прежде всего, приношу свои извинения за то, что вчера так с тобой разговаривала. На моей новой работе я одинока и из-за этого нервничаю. Но умоляю тебя, ради нашей любви дай мне несколько дней на принятие решения. Только это. Несколько дней. Если ты сможешь остаться в Портсмуте на это время, ты доставишь мне великое счастье. Я только хочу, чтобы мы были счастливы. Этого я всегда…


Добравшись до этого места, я не знала, что еще прибавить.

Руки мои дрожали.

Я положила камень на ладонь и долго рассматривала. Да, он был тяжелый, зато это был якорь. А якоря нас удерживают, когда вокруг все трясется.

4

С кровати я видела свое отражение в мутном зеркале. Мое лицо и мою руку с письмом, адресованным человеку, который был моим товарищем в последние четыре года.

Я спросила себя, видны ли в зеркале перемены. Я стала более счастливой? Появились новые морщины? С нашей первой встречи прошло четыре года. За год до этого умер мой отец, и мы с братом поехали в Портсмут, чтобы его похоронить, продать семейный дом и перевезти матушку в Лондон, — после смерти матери мы и ее тело перевезли в Портсмут. Жизнь с матушкой — должна признаться — напоминала вокзал, на котором дожидаются прибытия трагедии. Каждое утро я просыпалась и говорила себе: сегодня, это случится сегодня. Отсутствие отца превратило мою мать в тиранку, ненавидящую весь мир. Но поскольку мой брат был женатый мужчина с детьми, я не могла попросить его взять заботу о матушке на себя, не могла просить и о материальной помощи — вот почему я была согласна на любую работу. Самым простым выходом оказался уход за состоятельными стариками. В ту пору я работала сиделкой при мистере Гроссборо. Он был маленький и желтый, в его улыбке обнажались острые зубы. Мистер Гроссборо облысел, но не окончательно: тут и там на его круглом черепе проглядывали прядки волос. Хотя старик обладал изрядным состоянием (он сдавал в аренду склады в порту), жил он гораздо скромнее своих возможностей, в Ист-Энде. Мистер Гроссборо был вдовец, редко выходил из дома, страдал от диабета и язв на ногах, и ему нравилось нанимать приходящих сиделок. Бывало, у него до неприличных размеров раздувалось яичко, и ему страшно нравилось, когда я преклоняла перед ним колени и прикладывала к мошонке горячие компрессы. В это время мистер Гроссборо со мной беседовал. До сих пор помню его зловонное дыхание.

— Работай получше, моя уродина, ведь, боюсь, для тебя это единственный шанс прикоснуться к мужскому хозяйству.

Такие вот у него были комплименты. Но, должна признаться, мистер Гроссборо меня не обманывал. Когда он меня нанимал, он сразу предупредил, что покупает меня, «такую уродливую», не для того, чтобы мне льстить, и будет обращаться со мной не как с человеком, а как с вещью. Он будет выплачивать мне оговоренное жалованье и еще кое-какие чаевые, но при этом не станет удерживаться от комментариев на мой счет. Лапать меня он не будет — это мистер Гроссборо тоже пообещал. Я согласилась. Иногда мистер Гроссборо принимался меня рассматривать и при этом хихикал. Его забавляло мое лицо с «ведьминым» носом, вдавленным подбородком и маленькими глазками. Вынуждена признать, смех у него был заразительный: глядя, как этот старикан заливается и багровеет, как помидор, я тоже заходилась в глупеньком непроизвольном хохоте.

Однако я не всегда пребывала в благодушном настроении, и вот однажды, когда мистер Гроссборо слишком сильно меня унизил, я сказала, что больше ему такого не позволю.

— Хочешь смотаться? Ну так вот тебе дверь, уродочка. А вот… — Он бросил на пол золотой соверен. Соверен! На пол! — …А вот это я. Если ты уйдешь, не возвращайся. Если ты подберешь монету, ты будешь терпеть. Все справедливо, ведь верно?

Я предпочла уйти!

Как красиво я пишу, и как же ЛЖИВО!

Быть может, героиня любовного романа, бедная, но гордая, так бы и поступила. А я была не такая. Я была из плоти и крови, жила в Лондоне, ухаживала за матерью и платила за жилье, поэтому я наклонилась за монетой, а мистер Гроссборо раздувался от хохота. Плач обезобразил меня еще больше. Я плакала не от оскорблений, а оттого, что осознала: подлость этого старика состоит всего лишь в том, что он говорит вслух слова, которые другие при мне не произносят.

Однажды, выйдя из дома мистера Гроссборо, я остановилась посмотреть на циркачей. То была одна из маленьких бродячих трупп, выступающих на берегу Темзы за пригоршню монет, но эти артисты меня удивили. Вообще-то, удивить способна любая труппа, но в тот день представление было и вправду особенное. Артисты дули в изогнутые трубы (было похоже на бычий рев), а мужчина в лиловом плаще (мистер Буря, как гласила табличка у него на шее) раскачивал огромное прозрачное ведро, почти до краев наполненное водой. В ведре плавала бледная девушка, всю одежду которой составляло только слово «Надежда», написанное на левом бедре (я вспомнила: недавно судно с таким названием потерпело крушение у берегов Америки), — даже без поросли волос на обыкновенном для женщины месте. Дети, выкрашенные белой краской, представляли молнии: когда они подпрыгивали, барабаны издавали громовые раскаты. Мистер Буря обратил ко мне свои красные веки (глаза у него были как будто двойные) и загудел, раздувая щеки:

— «Надежда» наша утонула! На кого теперь надеяться?

Он раскачивал прозрачную бадью, дети-молнии продолжали свои неприличные скачки, и все взгляды как под гипнозом были прикованы к обнаженной девушке. Все, кроме одного.

— Я проходил через бури в открытом море, — вот что, я помню, сказал мне он тогда. — И ни одна из них не выглядела так глупо, уж поверь мне.

Роберт Милгрю понравился мне с той самой минуты, когда он взглянул на меня. Troupe с тележкой двинулась дальше, а он снял шапку, чтобы представиться. Сначала мы заговорили об уличном театре, потом о театре вообще и наконец — о нас самих. И вот что мне понравилось: Роберт никогда не врал, не захваливал мою якобы привлекательную внешность. Роберт увидел меня на витрине людского торжища, и я ему понравилась, и он не испытывал необходимости в лести. Вот и все. Последняя женщина совсем недавно бросила Роберта, и это, по его словам, заставляло его слишком много пить. Роберт Милгрю, конечно же, ты мне понравился! Ты был первым мужчиной, который хотел обладать мною ровно за то, чего я стоила в его глазах.

Мы условились о встречах до или после моих визитов к мистеру Гроссборо. Казалось, что у Роберта в запасе все время мира: «Неблагодарный» до сих пор стоял в порту. «А мы, моряки, на берегу ни к чему не пригодны, девочка», — говорил он. Когда я начала рассказывать о своей работе, вскоре речь зашла и о Гроссборо. Роберт безуспешно уговаривал меня его бросить. Он сердился, когда я говорила, что «да», я ненавижу этого старикашку, и что «нет», я не перестану к нему ходить. Я не хотела, и я хотела. Гроссборо вызывал у меня омерзение, но такова уж моя работа. Я работаю сиделкой не для того, чтобы быть счастливой. Я ухаживаю. Если бы я имела возможность ухаживать лишь за такими людьми, которые того заслуживают, то сидела бы дома с рукоделием. Все это я объясняла Роберту, но тот ярился в ответ и размахивал руками: «Но этого ты точно бросишь!»

Однажды я работала вечером, Роберт проводил меня до дома Гроссборо, и мне было так трудно с ним расстаться, что, когда мы наконец попрощались, старик уже поджидал на пороге — со своей тростью, с перебинтованными ногами, в халате. Он кипел от ярости:

— Где ты застряла, безмозглая? Уродина, да к тому же и дура! Разве за это я тебе плачу? Ты опоздала! Живо заходи!

Пока я извинялась и поднималась в дом, я услышала шаги возвращающегося Роберта. Он заговорил, осторожно подбирая слова, как будто дело совсем его и не касается, но я-то знала, что Роберт так себя ведет, когда по-настоящему разозлен, и заранее тряслась от страха.

— Не думаю, что эта леди заслуживает подобного обхождения. Полагаю, вам следует взять свои слова обратно и извиниться перед ней.

— А я полагаю, подзаборник, что тебе следует проваливать! От тебя за десять ярдов несет вином! Убирайся, или я зову полицию!

И тогда Роберт совершенно успокоился. Я в ужасе поняла, что ярость его уже не знает границ. «Это как ураган, моя королева, — однажды объяснял мне Роберт. — В центре тихо, а снаружи ад». Моряк расправил плечи и сжал кулаки:

— Вот что я вам скажу, сэр. Эта леди много мне о вас рассказывала, и теперь я допускаю, что вы почти такой и есть, вот только одно она упустила. У вас уши голландской крысы… Вы знаете, как мы на кораблях наказываем таких, как вы? Никаких плетей, никаких палочных ударов по пяткам, нет нужды и в прогулках по доске на корм акулам. Мы подвешиваем гадов за уши. Я видывал таких, и они в голос умоляли, чтобы их прикончили. Да не таких плюгавеньких, как вы, — то были настоящие люди моря. И я видел, как они себя ведут. Поначалу человек боится лишиться ушей, но время идет, и тогда… Да, им становится страшно, что эти почти оторванные ошметки и дальше смогут выдерживать их вес. Они принимаются дергаться что есть мочи, да-да, сэр, а чем больше они вихляются, тем больше вопят или, вконец утратив рассудок, смеются от боли. А вы, судя по тому, что я вижу, протянете, дай бог, пару часов… И это если я прежде их вам не обрежу.

— Ну вот что, джентльмен… — посиневшими губами пролепетал Гроссборо.

— Я не джентльмен, — ответил Роберт. — А вот она — леди. Заплатите ей, что должны, и добавьте еще щедрые чаевые за оскорбления. — Роберт оглянулся на меня, не обращая внимания на мои попытки его успокоить. — Ты здесь больше не работаешь.

Гроссборо сохранил достоинство — а быть может, и уши, — презрительно бросив, выдавая мне деньги: «Я быстро отыщу новую, да получше». Но он расплатился. За все.

Якорь.

В течение какого-то времени мне его хватало. Этой силы, этой надежности. Теперь якорь перестал быть таким надежным. Эта непредсказуемая гневливость, эта привычка внезапно появляться и стремительно исчезать, забрав все деньги, это тысячекратно повторенное обещание бросить пить… Иногда у меня создавалось впечатление, что Роберт меня обманывает, что он скрывает какой-то секрет, который не потрудился открыть мне в нужный момент. Теперь я уже не чувствовала себя так уверенно рядом с ним. Но и бросить его я тоже не могла. Я просто не могла причинить ему боль. Роберт нуждался во мне сильнее, чем я в нем.

Я перестала глядеться в зеркало, и все воспоминания остались там. Мне не приходило в голову, что́ еще можно написать, поэтому я сложила неоконченное письмо и спрятала в карман передника.

Мне нужно было увидеть мужчину, который преподнес мне второй подарок.

5

Подойдя к двери, я услышала шум. Я удивилась, но все-таки открыла. Меня ждала темная комната и спинка кресла — высокая выщербленная стена.

Но в комнате было и что-то еще. Что именно — я не могла определить. Какой-то новый запах. Быть может, быстрое движение теней. Однако голос звучал так же, как и всегда:

— Проходите, мисс Мак-Кари. — Ему не нужно было меня видеть, чтобы понять, что это я. — Как вы себя чувствуете в этот чудесный вечер?

— Чудесно-расчудесно, — ответила я с улыбкой и закрыла дверь. — А вы, мистер Икс?

— Мистер Холмс, — поправил он. — Меня зовут Шерлок Холмс.

— Как вам будет угодно, но — кто бы вы ни были — скажите, как вы себя чувствуете?

— Я такой же, как раньше, мисс, и чувствую себя так же хорошо или плохо, как в эти последние неутешительные дни; единственное, что изменилось, — это мое имя.

— Я вижу, — ответила я, пожимая плечами. — Но эту перемену я оценила.

— Вы сами меня попросили.

— Именно это я и ценю.

— Очень приятно слышать.

Я сказала правду. Какая разница, как он пожелал назваться — Холмс, Гамлет или как-то еще? В Эшертоне я свела знакомство с тремя Наполеонами, пятью Цезарями, двенадцатью Гладстонами[14] и одним Чарльзом Диккенсом — книгочеи среди душевнобольных попадаются нечасто. Меня растрогал сам его подарок.

— Но если вы полагаете, что подкупили меня и можете теперь сидеть в потемках… — Я прошла к окну. — Я прервала ваши скрипичные упражнения?

— Нет.

Краткость ответа меня насторожила.

— Так, стало быть, вы размышляли об убийствах.

— И снова нет, мисс Мак-Кари, я беседовал.

Я прищурилась и внимательно оглядела моего пансионера: обычная поза, одна рука поверх другой, двухцветные глаза открыты. Еще одна ступенька на спуске в безумие, подумала я.

— Ах, мистер Икс, ради бога…

— Холмс, пожалуйста.

— Как угодно. Вы вели беседу с кем-то невидимым?

Он улыбнулся в ответ:

— Мисс Мак-Кари, мы все разговариваем с невидимками. Вы, наверное, имеете в виду, реален ли мой собеседник, и хотя ответ тоже может зависеть от разницы в обстоятельствах и дефинициях, в данном случае даже самые строгие психиатры признали бы, что в моем собеседнике собраны все черты, потребные в мире здравомыслящих людей, чтобы удостоверить своею печатью обычный ход вещей… — Я уже собиралась сказать, что ничего не понимаю, когда он коротко закончил: — Ну ладно. Выходи.

Я услышала шум за спиной. И обернулась. Штора взбухала.

6

Наступил еще один момент безумной жизни мистера Икс. Один из многих.

В мозге встречаются — я в этом убедилась — такие же узлы, как и в пищевом тракте. Иногда нам трудно глотать, а иногда — думать, и причины тут сходные: одно цепляется за другое и в результате случается затор. Я смотрела, как взбухает штора, и даже не знаю, о чем я думала.

Убийца.

Шпингалет воплотился и вырос.

А потом мысли мои разом восстановили равновесие. Даже раньше, чем закончилось приветствие.

— Здра-ра-ра-сте, мисс-сс…

7

Дэнни Уотерс улыбался во весь рот, но в глазах его застыл страх. Таким я вижу его и теперь, когда пишу эти строки.

Мальчик улыбался и возвещал своей улыбкой, что существует лучший мир, уготованный для всех, даже для таких детей, как он, однако пока что нам следует довольствоваться жизнью в долине теней, залегших в его взгляде, и не полагаться на солнце редких улыбок. Мы оба сказали «ой». Выглядело все это — как мне сейчас кажется — слегка комично, хотя я и описала нашу встречу в захватывающей манере. Дэнни в лохмотьях, грязь на его золотистых волосах, царапины на ногах, запавшие от голода и усталости глаза, но, главное, эта красноречивая улыбка: «Мисс Мак-Кари, это я, бояться нечего».

Я поняла, что шум, который я слышала, открывая дверь, производил прячущийся Дэнни.

— А где же… Где твои друзья? — Я поднесла руку к груди (это самый обычный жест, как будто мы боимся, что сердце возьмет и выскочит), постепенно приходя в себя.

Хуже всего было то, что и Дэнни был перепуган моим испугом.

— Они не придут, я вызвал только Дэнни, — сообщил мистер Икс.

— Вызвали? Значит, теперь вы их вызываете?

— В исключительных случаях я умею это делать. Джимми Пигготу не нужно слишком далеко ходить, чтобы переговорить с другими юными борцами и оставить сообщение для Дэнни.

— Мальчик сильно рисковал, пробираясь сюда в этот час.

Вечер только начинался, снаружи было еще светло. А теперь я заметила, что и стул не подпирает дверь.

— Дэнни явился именно в это время, потому что ночью он выступает и… спасибо, мисс Мак-Кари, хорошо, что вы переставили стул, этот наш маленький сигнал тревоги, а теперь давайте послушаем Дэнни, он как раз рассказывал мне о своей дружбе с Элмером Хатчинсом. Дэнни, ты не мог бы повторить самое важное для мисс Мак-Кари?

У меня возникло другое предложение:

— Дэнни, не хочешь ли выпить стакан воды? Или что-нибудь съесть?

— Мисс Мак-Кари, у нас нет времени на…

— Прошу прощения, сэр. — Обнимая несчастного паренька и подводя его к подносу с вечерним чаем и булочками, я испепеляла моего пансионера взглядом. Неужели он, такой проницательный, даже не заметил, как взгляд его бедного информатора перебегает с него на поднос, а с подноса на меня, как Дэнни разрывается между тремя искушениями, а что для него важнее — этого он нам никогда не скажет. — Дэнни, ешь все, что захочешь. А вот тебе чай и вода.

Мистер Икс погрузился в обвиняющее молчание. Это его молчание обладало весьма действенным эффектом: Дэнни жевал — бедное создание, — пил, но при этом все больше торопился, чувствуя себя одиноко и неловко в этой безмолвной комнате. Я все-таки постаралась выступить в роли противовеса, предлагая мальчику новые угощения и оставляя ему время на искренние, но небыстрые ответы. В конце концов с едой было покончено. И вот, когда мальчик встал перед нами и начал рассказывать свою историю, я кое-что поняла про Дэнни Уотерса.

Я уже упоминала о его красоте, однако было и нечто иное, что оставалось незамеченным, пока Муха и Паутина крутились рядом с ним, невольно превращаясь в главных героев. Но теперь, когда он был один, я поняла, что Дэнни совсем на них не похож. Он мог водить дружбу с детьми улицы, и я не хочу сказать, что его собственная жизнь складывалась лучше, однако, когда этот косноязычный паренек — как сейчас — получал главную роль, он превращался в неповторимый и притягательный центр внимания.

Дэнни был ребенок театра.

Его лицо, его манера держаться. Ну как вам объяснить? Если вы видели театральных людей — а вы, я так думаю, их когда-нибудь да видели, не важно, откуда вы родом и в какую эпоху читаете это нескладное повествование, — вы сможете меня понять. Дэнни был не очень высок, но сложен гармонично. И даже грязь на нем смотрелась как один из необычных нарядов, которыми артисты пользуются не только на сцене. Дэнни казался одновременно хрупким и сильным, слабым и полным жизни, чувствительным и холодным. Но главное — в нем была воля. Когда Дэнни оказывался хозяином положения (хотя бы ненадолго), эта воля пробивала себе дорогу через каждый оборванный слог его речи; и трудно было отвести глаза от его лица, от соразмерности его рук, ног и жестов. При нашей первой встрече я пришла к выводу, что Дэнни пользуется успехом на аренах из-за царапин на ногах, но то было глупое и поспешное заключение. У любого уличного мальчишки ноги покрыты царапинами! Теперь я видела в Дэнни совсем иные качества: его превосходство над любым повреждением тела, прочнейшие доспехи его красоты под светлыми, по-приютски подстриженными волосами. Его искусство. Дэнни был человек театра. По-другому держаться он и не мог. Такие люди умеют себя показать. Умеют нравиться. К тому же от самой драмы, которую он для нас представлял, захватывало дух.

История появлялась постепенно, я видела, как она движется, спотыкаясь на ходу, — я спокойно дожидалась, пока мимо меня проедет кавалькада старых лошадей.

Дэнни познакомился с Хатчинсом в театре «Милосердие», но там мальчику доставались только роли в массовке. Как и многим другим, ему пришлось зарабатывать на жизнь в подпольных представлениях, главным образом на аренах. Вообще-то, это не такая позорная работа, как обыкновенно считается. Схватки на арене — вовсе не схватки, они постановочные, «артистичные», иные больше напоминают обрядовые танцы, в которых почти не прикрытые — а чаще и совсем неприкрытые — тела мальчиков и девочек предстают в таких позах, которые по-настоящему возбуждают публику определенного сорта в силу скандальности этих движений, этого балета сплетенной кожи, который иногда приводит к непритворным травмам — из-за неосторожности… или из-за больших денег.

Дэнни был актером с арен. Это отдельный мир, за кулисами которого скрыты другие миры, непохожие между собой и еще более темные. Потому что любому актеру с арен доводилось заниматься не только борьбой. И все-таки Дэнни — боже мой, этот бедняжка с его мечтой, еле-еле брезжащей, как солнце зимой, так напоминал мне брата! — мечтал стать актером. Из тех, что играют комедию и трагедию, — так он сказал; и тут произошло нечто вроде чуда: эта фраза выскочила у него без заикания, по прямой, а еще, произнося ее, Дэнни представил нам обе маски. На слове «комедия» — улыбнулся от уха до уха, на слове «трагедия» края его рта изогнулись вниз, и я подумала, что, возможно, такой трюк позволяет мальчику высвободить его плененный язык и разговаривать как все нормальные люди. И я не ошиблась. Сразу же после «комедии» и «трагедии» Дэнни выдал длинную фразу без пауз между словами:

— МистерХатчинсмнесказалчтоямогухорошоговоритькогдамногонедумаю!

То был худший день в жизни Дэнни и лучший тоже. Все произошло во время репетиции, в которой участвовали и Хатчинс, и Дэнни. Настойчивость мальчика вынудила Петтироссо предоставить ему коротенькую роль в детской постановке. Требовалось только отыграть реакцию на стук в дверь, открыть и произнести: «Госпожи нет дома». Только это. Всего-навсего. Дэнни мог это сделать. Одна фраза. Он твердил ее много дней перед репетицией, повторял так часто, что даже засыпал со словами на губах. Госпожинетдома… Госпожинетдома…

Наступил ужасный — и такой желанный — момент. Петтироссо велел мальчику выходить. И Дэнни вышел: я так его и вижу — прямой и взволнованный, вот он идет через сцену к бутафорской двери под взглядами сотни жадных глаз, уверенных в его провале, и всего лишь пары сочувственных глаз, которые до этой минуты никогда не обращали на мальчугана внимания, а теперь безмолвно желают ему успеха…

Дэнни заговорил. Но так и не закончил свою реплику:

— Го-го-го-спо-по-по-по…

Мальчик, наверно, еще продвигался к следующему слогу этой единственной и нескончаемой фразы, когда Константин, ассистент Петтироссо (судя по описанию Дойла, это наверняка был тот худощавый тип в высокой шляпе, которого я видела в ресторане), оборвал эту ленту при помощи звонкой оплеухи. Дэнни, у которого душа болела больше, чем щека, красный от стыда больше, чем от удара, бежал со сцены, преследуемый хохотом других детей и проклятьями Петтироссо, и мальчик готов был нестись без остановки до самого центра Земли, если бы только нашел туда дорогу, но тут его подхватила исполинская пятерня огромной руки здоровенного мужчины со снежной бородой где-то наверху и с добрыми глазами.

Элмер Хатчинс сказал, что Дэнни не о чем беспокоиться. Что говорит он хорошо, нужно только захотеть. И подыскать приемчики.

— Я же видел тебя на сцене, парень, у тебя задатки театрального актера, уж поверь.

Элмер Хатчинс сказал, что Юлий Цезарь был заикой.

Элмер Хатчинс сказал, что Наполеон был заикой.

Когда Дэнни ответил, что не знает этих людей, Элмер Хатчинс сказал, что ее величество тоже заика. Эта новость больше заинтересовала Дэнни, который никогда не слышал, как говорит королева, но никогда и не слышал, чтобы ее называли заикой. Элмер открыл мальчику свою тайну:

— Раньше я был дураком, Дэнни. Мне говорили: «Пей, Элмер», и я пил. Мне говорили: «Терпи, Элмер», и я терпел любые удары. А потом я попал в приют. Там меня приставили к веревкам. Это очень скучная работа, ну совсем скучная, так что когда ты проводишь за этим делом полдня, то забываешь даже, как тебя звать… Это ровно как жизнь, Дэнни: проходят дни, пока наконец ты не скажешь: «Дьявол, да это ведь моя жизнь!» Вот так мы и жили. Имени своего я не позабыл, зато позабыл думать, что я дурак. С тех пор как я не думаю, что я дурак, я заделался умником, так-то, парень.

Дэнни Уотерсу все это показалось магией. А еще Элмер научил его гримасничать, чтобы забывать о заикании. Комедия. Трагедия. И уважать самого себя, и никогда — никогда — не соглашаться на то, что совершенно противно его природе. Конечно, арены — не его цель, однако на них все не по-настоящему, а постановка этих движений (пусть даже Дэнни и приходилось притворяться, будто он дерется с другими мальчиками, демонстрируя захваты и броски) помогала ему нарабатывать технику. Но на настоящие поединки Дэнни никогда не соглашался.

В одной из лачуг Лэндпорта давала представления разорившаяся семья Уэсли, рассказывал Дэнни. Их заведение называлось «Остатки благородного семейства», и это была не просто подпольная арена: там устраивались запретные зрелища, организованные за спиной у правосудия, но всем нам известно, что запретные представления существуют, и, пока они происходят втайне, правосудие не вмешивается. Дэнни получил предложение кое-чем заняться с главой семейства, а также с супругой главы семейства — всего несколько минут, которые могли бы дать ему пищу на несколько месяцев, но мальчик отказался. Мистер Хатчинс сказал, что гордится им, а ему помешали хоть что-то ответить слезы, а вовсе не заикание. Не то чтобы Дэнни никогда прежде не занимался такими вещами — или вещами похуже, — но теперь с каждым новым отказом он чувствовал, что продвигается на один шаг по длинной дороге к собственному достоинству, которую указал ему Хатчинс.

— Дэнни, ты станешь великим актером, это точно, — пообещал старик. — Когда-нибудь. Я этого и не увижу…

— Комедия! Трагедия! — тотчас выпалил Дэнни. — ВыэтоувидитемистерХатчинс!

— Ну так, может, и увижу. — Великан рассмеялся вместе с мальчиком. — Ведь такой день я не пропустил бы за все королевские сокровища… Где бы ты ни был, Дэнни, я туда приду, чтобы похлопать из самого первого ряда.

— Мистер Хатчинс, я вас сразу увижу…

Эти слова Дэнни произнес без заикания и без особых приемчиков, на секунду переменившись в лице, чем, конечно же, растрогал Хатчинса, как растрогал и меня. А потом в сердце его что-то оборвалось, и тоска по другу исказила мальчишеское лицо.

— А… те-те-те-перь!..

— Отпустите его наконец, — взмолилась я, обнимая ребенка. — Он рассказал все, что вам требовалось!

— Напротив, мисс Мак-Кари, он ничего не рассказал, все это было лишь эмоциональное вступление, для меня бесполезное, потому что единственное, что меня интересует, — это что́ пил мистер Хатчинс…

8

Именно в этот момент.

Да. Именно тогда.

От крика мы все окаменели.

Он был оглушительный, он прокатился по всей комнате.

— Заткнитесь!

Это был мой крик.

Я, как вам известно, человек не театральный и потому никогда не кричу, а редкие исключения получаются у меня плохо. Вот, например, когда Дэнни всхлипывал и пугался, это выходило красиво и трогательно. А из моей глотки вырвалось карканье. Нечто единственное в своем роде и неподражаемое, нарушившее разом все: гармонию, литературность, красоту мизансцены. Мой крик — как стыдно и в то же время сладостно об этом писать — был неприличный и скандальный.

И все равно, даже когда я кричу — за всю жизнь набрались бы считаные случаи, ни разу на мужчину, почти всегда на мать, — после этого я пускаюсь в позорные объяснения. Сначала разрежу картину на куски, потом подбираю обрывки.

— Вы такой гадкий! Вы и ваши безумные идеи! Я не могу! Не могу!..

Я вся тряслась, отступая в угол комнаты. После непродолжительной паузы снова раздался голос из кресла:

— Прекрасно. Дэнни, ты меня слушаешь?.. Дэнни, не обращай внимания на мисс Мак-Кари, она женщина, ты постепенно к ним привыкнешь… Отвечай: ты меня слушаешь?

— Д-да… с-сэр.

— Вложи в ответ на следующий вопрос всю свою внимательность. Когда ты в последний раз видел Элмера Хатчинса живым?

— Д-две не-не-дели на-зад, с-сэр.

— А что он тогда пил? Что пил Элмер Хатчинс?

Этот вопрос превратил прекрасные глаза Дэнни Уотерса в два идеальных круга, точно так же округлился от удивления и мой рот.

— Ч-что пил?

— Да. Что он пил. Виски? Ром? Вино? Пиво?

Мальчик силился прийти в себя и дать ответ на этот нелепый, невозможный вопрос. Как предупредить Дэнни, что у этого человека не все дома? Заикание снова поймало его на середине пути, и застигнутые врасплох слоги больше не двигались.

— Дэнни: «комедия, трагедия», — произнес маленький тиран, прежде чем я успела вмешаться. — Пожалуйста, Дэнни, «комедия, трагедия», и идем дальше.

Мальчик согласовал мимику со словами:

— Комедия! Трагедия! Сэронничегонепилонбросилпить!

— Ничего?

— Ничего! — Дэнни избежал нового приступа заикания, изобразив «ничего» жестами.

— Дэнни, это очень важно, — не унимался помешанный. — Ничего?

— Ни… ни… чего!

Дэнни познакомился с Элмером уже в трезвый период. Элмер никогда больше не пил. В этом Дэнни мог поклясться.

Я стояла, опираясь на спинку кресла, и от меня не укрылась почти неощутимая перемена, происшедшая с мистером Икс: это было легкое покашливание. Но ваша покорная слуга ухаживала за ним уже две недели, и — верьте мне на слово — мистер Икс никогда при мне не кашлял, а также не чихал, не храпел и не производил своим телом никаких иных шумов помимо шелковистого струения его слов.

Я почти испугалась.

— Спасибо, Дэнни, ты сильно помог, кхе… Мисс Мак-Кари, будьте так добры опустошить вазу и передать Дэнни Уотерсу содержимое: там найдется печенье и деньги… кхе… Буду ждать вас через два дня, если появится новый труп.

Когда я закрыла окно, уже темнело. Возможно, дело было в том, что я зажгла вечернюю лампу, но только лицо мистера Икс показалось мне восковой маской.

9

Я попросила у него прощения за крик. Мистер Икс покачал головой:

— Не беспокойтесь, мисс Мак-Кари, это вполне объяснимо, учитывая вашу избыточную эмоциональность. — Он снова кашлянул.

— Вы себя плохо чувствуете?

— Нет. Кхе. Такое со мной случается, когда я решаю сложную задачу…

— Вы простужаетесь, когда думаете?

— Да нет же, наоборот! Вы всегда понимаете меня превратно! Я простужаюсь, когда временно прекращаю думать. После решения запутанной задачи, над которой размышлял денно и нощно. Напряжение покидает мое тело, и от этого я становлюсь слабым и беззащитным перед любой напастью.

— Так вы что-то разгадали?

— Как видите, так оно и есть. А теперь вы позволите мне еще немного покашлять? Спасибо.

Я чувствовала себя виноватой за совершенно необязательную грубость. Я кричала на мистера Икс как на человеческое существо, но, вообще-то, это было столь же несправедливо и жестоко, как и его поведение, показавшееся мне ужасным. Не важно, выше он или ниже других людей, но определенно существо, вечно сидящее в кресле, сделано не из тех материалов, которые обыкновенно используются при сотворении ему подобных. Разве не об этом говорила миссис Мюррей, когда впервые его увидела? Как она была права!

Он был особенный. Маленький. Большеголовый. Особенный.

— Мне жаль, что я на вас кричала, — повторила я.

— Я знаю. Кхе-кхе.

Такой ответ оставил меня в одиночестве. Я смотрела в только что закрытое мною окно, через которое выскочил наш маленький артист. Вдалеке — потемневшее море. Несколько лодок на линии горизонта. Все красиво, и все безобразно.

Столько лет жизни, подумалось мне, столько лет, чтобы наконец осознать, что мой благоразумный младший брат был совершенно прав, что все данные нам шансы остались в прошлом и нам остается только радоваться хорошему или плохому урожаю, который выпал на нашу долю, поскольку нового сева у нас уже не будет. Вот она определенность, вот она ясность — такая же прочная, как море. Я неожиданно поняла: Роберт — это моя жизнь, плохая или хорошая, моя жизнь — это его якорь, а не тот другой подарок, это призрачное имя, этот мираж, видение господина в кресле. И ничто не позволит отказаться от этой жизни или заменить на другую. Я позволила Роберту войти в мою жизнь — вот в чем коренилась ошибка: в выборе, — точно так же, как мой брат Эндрю, захлопнул дверь перед носом у возможности стать актером. А теперь мы подводим итог. И с этим… — так было записано от начала веков — с этим нам придется жить. Потому что мы не можем рассчитывать на лучшее, зато мы всегда — всегда — можем рассчитывать на худшее.

— И все-таки вы можете измениться.

— Нет, не верю, — отозвалась я.

Только в этот момент я заметила, что разговариваю не сама с собой.

Я обернулась к мистеру Икс.

— Если вы не верите, то и не сможете.

После этих слов мой пансионер вновь отдался кашлю.

Я не спросила, откуда он узнал. Таких вопросов я давно ему не задавала. А вот этот невесть откуда взявшийся кашель меня тревожил.

— Позвольте проверить. Может быть, у вас лихорадка.

Я приложила руку к его огромному лбу, но жара не почувствовала. Я вынула из кармана передника часики на цепочке и взялась за его маленькое запястье. Поначалу мой указательный палец блуждал впустую, точно новый гость, осторожно обходящий незнакомый для него дом, но в конце концов я нащупала нечто, слабо пульсирующее под подушечкой пальца. Меня клевала нежная птичка жизни. Прямо в подушечку пальца. Мне осталось только подождать пятнадцать секунд и помножить результат на четыре. Пульсация была сильная.

— Вы хотите пить?

— Вы примете верное решение.

— Простите?..

Двухцветные глаза на меня не смотрели. Семьдесят восемь.

— Мисс Мак-Кари, проблема в том, что вы всю жизнь руководствовались мнениями других людей.

Семьдесят два.

— Но… позвольте мне вам сказать… я не вижу, что могло бы вам помешать встретить человека, который любит вас по-настоящему, как вы того заслуживаете, потому что вы прекрасны…

Семьдесят пять. Восемьдесят.

— …прекрасны и отважны, хотя и несчастливы… — теперь он смотрел на меня и красным, и голубым, — …но только лишь потому, что вы не захотели быть счастливой, мисс Мак-Кари.

Восемьдесят пять. Только тогда я в смятении осознала, что пульс, который я отсчитывала подушечкой пальца, — это мой собственный пульс. Из-за этого упрямого молоточка я почти не чувствовала пульса мистера Икс, который был как подземный ручеек — тишайший, почти отсутствующий.

В этом мужчине как будто не было жизни, быть может, оттого, что он делился ею с теми, кто находился рядом с ним.

Я оставила его маленькую ручку висеть в воздухе, я не знала, что сказать.

— Ни о чем не волнуйтесь, — сказал мистер Икс и отвел взгляд. — Моя простуда — это не простуда, а физическое следствие обнаружения истины, как и всегда дорогостоящей, но ведь истина заслуживает легкого недомогания, а что касается моих слов — они составляют часть этой истины, потому что я, кажется, уже упоминал, что загадка мертвых нищих затрагивает нас всех, и вас в неменьшей степени. Посему, мисс Мак-Кари, не делайте поспешных выводов, ведь вы, будучи женщиной, определенно вообразили себя участницей романтической сцены и теперь жаждете какого-то завершения… Однако, назвав вас прекрасной и отважной, я всего лишь обозначил самые очевидные вещи.

Он наконец замолчал, напоследок снова уступив позывам своей трахеи. Я ничего не поняла, я просто застыла как дурочка с часами в руке — они работали вхолостую, поскольку, хотя часы об этом и не знали, времени больше не существовало. Но о таких вещах часы, как обычно, узнают последними.

Прекрасная.

— Я… я принесу вам… мятную настойку, мистер Икс, — произнесла я.

— Холмс, кхе, — поправил он.

Выходя из комнаты, я снова услышала его голос:

— Будьте осторожны в театре… кхе… Там вам угрожает опасность.

Больше он ничего не сказал. Когда я вернулась с настойкой, он играл на скрипке.


Этюд в черных тонах

Неизбежное преступление

1

На следующее утро я прибежала к Нелли Уоррингтон. Нелли была самым подходящим человеком, чтобы подменить меня вечером, и обладала достаточным опытом, чтобы противостоять причудам мистера Икс. Я, кажется, уже упоминала, что Нелли высока, худощава и очень серьезна, для меня она была как мост между каменной стеной мисс Брэддок и жизнерадостностью Сьюзи и Джейн. Нелли была женщина уравновешенная, она прошла подготовку в великой Королевской больнице нашего Портсмута и умела исцелять как физические, так и умственные недуги. Нелли Уоррингтон ответила мне предсказуемо: она охотно готова меня подменить, но что касается выбора спектакля и общества доктора Дойла, не принадлежащего к персоналу Кларендона, — об этом мне следует договариваться со старшей сестрой. В это время Брэддок была занята, поэтому я оставила ей записку и перед началом трудового дня вернулась к себе в комнату. Там я достала из передника письмо Роберту и разорвала на мелкие клочки. Потом взяла чистый лист бумаги.


Дорогой Роберт.

Мне потребуется несколько дней, чтобы уладить все мои дела. Совсем немного, до конца недели или чуть больше… Я уверена, ты меня поймешь…


Я остановилась. Перечитала написанное, порвала и добавила обрывки к первой кучке — они осыпались, как хлопья грязного снега. Бумажки лежали пирамидкой на табурете, выполнявшем в моей комнате роль ночного столика, там же лежал и камень с якорем. Подбородка у меня совсем мало — об этом я писала, — но я вздернула его как могла высоко и сжала зубы. Третий лист:


Роберт.

Мне необходимо все обдумать. Для меня это очень важное решение, и мне нужно быть уверенной. Если ты не можешь меня подождать, возвращайся в Лондон.


Это письмо получилось лучше. Более решительное. Я перечитала и добавила:


А если ты считаешь, что мой удел — беспрекословное повиновение, тогда я должна сказать тебе, с великим сожалением, что наши отношения.

Я со храню в своей памяти счастливые моменты. Спасибо за всё.

Энни


Я надолго задержалась взглядом на пустом пространстве после «отношений». Пустое пространство, а потом чернильная точка — как будто я собралась подписывать смертный приговор. Или окончательный контракт с моим новым будущим. И тогда я поднесла перо к бумаге и вписала последнее слово. Именно так. Теперь верно. Теперь все закончится. Почему вообще что-то кончается? А ведь кончается всё. Мы рождаемся, считая себя бессмертными, а потом на́ тебе. Поверху любой — и большой и маленькой — коробки написано «конец». Роберт Милгрю кое-что мне дал — оплеухи и счастье, в каждый момент по-разному, — но теперь, как бы то ни было, его колодец обмелел. Когда это случилось? Когда он кинул в меня ту бутылку? Или когда начал меня душить? Или в Портсмуте, два дня назад, когда заставлял меня бросить работу? Я не знала, и это не имело значения. События проходят, и когда они проходят, то падают в мешок снов. Там они и остаются, а нам, когда мы заглядываем внутрь мешка, лучше видеть только счастливые моменты.

Когда я убирала письмо в карман передника, в дверь постучали. Ко мне заглянули широко распахнутые глаза Сьюзи Тренч. И раздался ее голос, еще более пронзительный, чем обычно:

— Эннниии! Ты мне ничего не рассказааала! Это он? Это он?

Я знала, что она имеет в виду. Сьюзи была из тех, кто никогда ничего не рассказывает. Она обладала редкостной особенностью: все мы рассказывали ей обо всем, а она ухитрялась ничем не делиться в ответ. Ее излюбленный трюк — это незавершенные фразы: «Так ты собиралась?.. Мне кажется, тут нужно… Как я тебя понимаю… Боюсь, тебе… Ну ты сама догадалась…» И каждая из нас хотя бы однажды ловилась на этот трюк и заполняла пустоты. На сей раз я решила не попадаться в эту невинную ловушку.

— Ты имеешь в виду?.. — переспросила я.

Собственная пилюля оказалась для Сьюзи горькой.

— Имею… его.

— Его…

— Доктора Дойла! — выпалила Сьюзи шепотом, признавая наконец свое поражение.

Я избавила подружку от ненужных домыслов: у доктора Дойла были два билета в «Милосердие» на сегодняшний вечер и он в порядке исключения попросил меня его сопровождать. Разумеется, благодаря частым посещениям моего пансионера доктор почувствовал некоторое доверие и ко мне. Что в этом плохого?

— Ничего! — поспешно заверила Сьюзи, спускаясь по ступенькам вслед за мной. — Дело в том, что… я так и знала…

То, что Сьюзи «так и знала», поджидало меня на нижней площадке служебной лестницы, скрестив руки на груди.

— Энн, мне уже пересказали твой план. Я ничего не имею против желания поменяться отгулами. Что же касается выбора спутника и постановки, я не знаю, как тебе могло прийти в голову, что ты получишь мое разрешение.

По лицу старшей сестры Брэддок было сложно определить, улыбается она или негодует. Я уже упоминала, что черты ее жались к центру широкого лица, на котором счастье, горечь, шутка и раздражение уживались полюбовно. Иначе обстояло дело с распоряжениями Брэддок, когда она нам что-то предписывала или запрещала. На сей раз сестра Брэддок была по-настоящему скандализирована. Я задумалась, что именно явилось причиной ее возмущения — характер представления или выбор спутника? А если верно последнее — неужели это ревность?

Я не хочу плохо говорить о старшей сестре Брэддок, но от меня не укрылись ее восхищенные взгляды, обращенные на молодого доктора.

Однако было и кое-что еще, о чем не подозревала Брэддок.

— Пожалуйста, мисс Брэддок, могу я обсудить это дело с доктором Понсонби? Это единственное, о чем я прошу.

Старшая сестра прищурилась — в ее случае такой взгляд обозначал гнев, — но все-таки не нашла никаких возражений. Она говорила со мной с таким самодовольным видом, как будто одноклассница попросила ее разрешения рассказать страшную тайну самому суровому профессору.

Я вместе с Брэддок прошла по коридору до двери Понсонби, остановившись, только чтобы передать Джимми Пигготу конверт для Роберта; он был адресован мальчику со склада Коттерель. Клянусь вам, я испытала облегчение: как будто это письмо уносит с собой мои последние воспоминания, сомнения и нерешительность. Благодарение Богу, Понсонби уже получил необходимую информацию от Дойла (как тот мне и обещал) — что, по-видимому, явилось совершенным сюрпризом для сестры Брэддок.

— Ой, благотворительное представление! — воскликнул сидящий за столом Понсонби. — Вы, разумеется, можете его посетить, мисс. Я не утверждаю, что таковое будет возможно всегда, однако доктор Дойл — надежный спутник. Ой, и кстати, они же хорошо ладят между собой — мистер Икс и доктор Дойл… так мне говорили.

— Я тоже так считаю, доктор, — согласилась я, окрыленная, но осторожная.

Брэддок все время смотрела на меня — по крайней мере, мне так казалось, — молча и серьезно.

— Какие же у них общие увлечения?

Понсонби дожидался ответа, наморщив все лицо, — так с ним случалось часто, особенно когда от ответа зависела надежность столпа, поддерживающего Кларендон-Хаус. Я даже на секунду не задумалась, стоит ли рассказывать ему правду: мистер Икс и доктор Дойл расследуют убийства нищих.

— У них много общих увлечений, — ответила я. — Научное любопытство, — добавила я.

И такой ответ порадовал Понсонби:

— Я предчувствую, что этот Дойл — человек с великим будущим. Ой, я не говорю, что однозначно в этом убежден, однако он располагает всеми задатками… Воспитанный джентльмен строгих правил, настоящий профессионал. Это мне нравится. — По взгляду Понсонби я поняла, что эти качества он в немалой степени относит и ко мне. — Надеюсь, вам понравится спектакль, мисс.

В коридоре Брэддок меня предупредила:

— После спектакля ты должна будешь вернуться сюда, Энни. Помни, это ведь не твой отгул.

Я уже говорила, что не считаю Брэддок злой: она жила одна, закрывшись в своем одиноком мире, и была достойной хранительницей Кларендона.

Все прошло идеально!

Но был еще он. Точнее, шип в лапе у льва.

Я ожидала, что мистер Икс снова посоветует мне не ходить. Он этого не сделал. Я надеялась, что он, по крайней мере, вернется к теме, которую сам затронул накануне вечером.

Прекрасная.

Но и этого не произошло. Мистер Икс был все так же погружен в меланхолию своей комнаты и своей призрачной скрипки. Зато он больше не кашлял.

И все-таки я была счастлива. Дела мои складывались наилучшим образом. Я поднималась к себе с уверенностью, что под старость мне будет что рассказать моим… ну, скажем, моим племянницам. А вдруг даже и внукам? Поздновато для моих собственных, но, быть может, у меня появятся приемные дети? Ну конечно! Но почему же зеркало в моей комнате больше не мутное? Оно, как по волшебству, все засверкало… Ну хорошо, допускаю: не засверкало. Но я действительно видела себя более отчетливо, лучше различала те уголки моего лица, которые никогда не желала рассматривать, а теперь они выглядели очень даже мило. На вечер я одолжила шляпку у Сьюзи Тренч: она хорошо подходила к моему скромному платью. Но, Энни, неужели ты все это делаешь ради того, чтобы выйти в театр в сопровождении элегантного мужчины, хотя речь идет всего-навсего о расследовании преступления? Нет, Энни, признайся себе: ты это делаешь потому, что один твой душевнобольной пациент, маленький и большеголовый, но обладающий неоспоримым даром понимать людей, откровенно сообщил, что считает тебя прекрасной и отважной, что ты такая и есть.

В зеркале я смотрелась — да-да-да! — довольно привлекательно.

Прекрасная.

— Уже!.. Энни! Там уже!.. Он пришел!.. Спускайся!

Эти вопли полушепотом предшествовали моему появлению. Я чувствовала себя такой величавой и пышной, точно собралась выходить замуж. Даже более пышной, чем сама Гетти Уолтерс, которая подглядывала — да-да! — с главной лестницы, пока я, приподнимая края длинной юбки, в качестве кортежа сопровождаемая Нелли, Сьюзи и Джейн, спускалась по служебной лестнице. Гетти плакала и смеялась, совсем как в тот день, когда увидела труп Элмера Хатчинса. Краешком глаза я успела заметить в директорском коридоре и круглое, бледное, сморщенное лицо старшей сестры Брэддок. Мне стало ее жаль.

Холл Кларендона сделался светлее — истинная правда — с появлением Дойла, который, как всегда, пришел точно вовремя, в элегантном цилиндре, в темно-синем сюртуке (сам он был как светло-синий принц) и даже с тростью. Доктор мне поклонился, а потом, как будто и этого было мало, еще и сделал комплимент:

— Позвольте сказать, вы прекрасно выглядите.

Скорее вежливо, чем искренне, в отличие от слов мистера Икс. Приятно, но по-другому.

Мы вышли из Кларендон-Хауса, но я покинула это место не окончательно. Мысли мои оставались там, в той сумрачной комнате: я видела, что его большие, разноцветные, удивительные глаза смотрят на меня, видят меня.

Прекрасная.

2

— Вы часто бываете в театре, мисс Мак-Кари? — спросил Дойл.

Я ответила что-то вроде «нечасто, но достаточно». Мы шли по Фрэттон-роуд в толчее из пыли и наемных экипажей, неторопливых парочек, девушек в нарядных платьях и благопристойных вуалях, подвыпивших рабочих, босоногих детей и продавцов в длинных фартуках, которые высовывались из своих магазинчиков, чтобы не пропустить ничего интересного. В памяти моей сохранился прекрасный вечер, с тучами и ветром. Я держала молодого доктора под руку, а он вдохновенно размышлял вслух:

— Дорогая мисс Мак-Кари, театр — это же совсем другой мир! Нашей Великобритании театр так же необходим, как и мечты. Оглянитесь вокруг. Посмотрите на эту людскую суету: здесь проходят мускулистые пролетарии, офицеры морского флота, лоточники — маленькие частички целого, рабочие пчелы социального улья. Целомудренные днем и мечтательные по вечерам. Чего мы желаем? Что скрыто за этими с виду искренними лицами? И еще один вопрос, даже более интересный: куда мы движемся?

— В театр, — отшутилась я.

И острота моя не повисла в воздухе. Ответом мне был веселый смех. Доктор — это вам не мистер Икс!

— Вы правы, да! Но я-то спрашивал о другом.

— Я знаю, прошу прощения за глупую шутку.

— Глупые шутки — отличительная особенность умных людей. — (Я покраснела. Мои вежливые «спасибо» были отметены единым взмахом руки. Я всерьез задумалась: а что, если я получила на этот вечер благословение доброй феи? Столько похвал за такое короткое время!) — Я размышлял о будущем, мисс Мак-Кари. Вы оптимистка?

— Да, оптимистка. Я считаю, мы живем лучше, чем жили когда-либо прежде… Все вокруг так красиво: города, поля… Наше будущее светло…

— Возможно. Но я, к несчастью, гораздо меньше склонен доверять нашим достижениям.

— Доктор, это странно: вы ведь ученый.

— Именно поэтому. Мисс Мак-Кари, взгляните на наше время моими глазами. Что мы делаем? Мы одеваемся с ног до головы, даже чтобы помыться, однако в театре мы совлекаем с себя все покровы…

— Совлекаем не мы, — смущенно поправила я. — Совлекают артисты.

— Да, но кто такие «артисты»? Мы используем это слово, но кто они такие?

— Люди, которые… занимаются театром, — ответила я, но Дойл покачал головой:

— Нет, мисс Мак-Кари. Артисты — это мы сами, когда нас используют другие люди! — И доктор открыл долгий перечень: — Драма, комедия, мюзиклы, фарс, мелодрама, оперетты, арлекинада, мистерии, tableaux vivants[15], игры в живые шахматы и шашки, цирк, поиск сокровища, арены, черные спектакли… Разве вы не понимаете?

Я смотрела на Дойла и вспоминала Дэнни Уотерса.

— Что я должна понять, доктор?

— Что мы сосредоточили всю жестокость, весь ужас, вожделение, бесстыдство и скандал в театрах, где менее целомудренные унижаются перед нами, чтобы сделать нашу жизнь более переносимой… Но однажды… Ах, мисс Мак-Кари! Однажды театр выберется из своего заточения. Однажды этот древний Бегемот, сотворенное нами средоточие пороков и любострастия, окажется здесь, дыша огнем в поисках жертв…

— Боже мой, вы меня пугаете, — пробормотала я.

Но доктор вновь сверкнул своей магической улыбкой:

— Моя дорогая мисс Мак-Кари, я вовсе не хотел вас запугивать… Напротив, это ведь хорошая новость. Потому что, когда это произойдет, мы узнаем свои границы. Наши границы — именно это нам остается познать! Коперник объявил, что мы не являемся центром Вселенной. Профессор Дарвин сказал, что мы — еще один вид животного… Что же нам остается? Познавать свой внутренний мир. Поверьте мне на слово, мисс Мак-Кари: в грядущем столетии театр со всем его насилием выйдет на улицу. Это будет мощно. Это будет кошмарно. Но мы узнаем о себе многое, очень многое.

— Не знаю, доктор, соглашусь ли я с вами… Театру лучше было бы оставаться там, где он есть.

— О да, разумеется. Я говорил отвлеченно, как ученый. Как бы то ни было, театр покамест остается на своем месте, даже подпольный. И пожалуйста, не делайте такое лицо. Хотите сказать, что никогда не посещали подпольные представления? Ой… простите, что я так прямо…

— Не беспокойтесь. — Я улыбнулась. — Я посещала, но мне там не понравилось.

Я солгала, но какая воспитанная женщина признается джентльмену в обратном?

— Если вам не понравилось, стало быть вы исключение.

— Я знаю другое исключение, — подумав, ответила я.

Дойл, как всегда чуткий и наблюдательный, сразу же рассмеялся.

— Да-да, наш общий друг! Но он, как вы и сказали, случай исключительный. Единственный в своем роде. — Помолчав, доктор добавил: — Я сделаю его более человечным.

— Кого?

— Моего детектива. Шерлока Холмса. Хотя имя вам и не понравилось…

— Хорошее имя, такое звучное…

— Спасибо. Для меня мистер Икс послужил источником вдохновения. Признаюсь, я наделял моего детектива чертами, сходными с обликом преподавателя, который обучал меня медицине, доктора Джона Белла, человека величайшей наблюдательности. Однако мистер Икс — именно такой персонаж, который мне требуется. Его игра на скрипке — это потрясающе! И уличные мальчишки в роли помощников… кому такое могло прийти в голову! Мне только требуется добавить моему персонажу немного человечности. Добавить… что с вами? Я чем-то вас расстроил?

— Вовсе нет, доктор!

— Ах, полно, мисс Мак-Кари! Я не столь проницателен, как наш «детектив», однако даже я оказался способен заметить вашу реакцию.

Мне не хотелось скрывать, что я на самом деле думаю, но и обижать доктора было неловко.

— Я считаю… Доктор, я считаю мистера Икс человечным.

— Клянусь Небесами, я с вами совершенно согласен! Я только имел в виду…

— Я знаю, что вы имели в виду, но вот мое искреннее мнение: у мистера Икс такое же сердце, как у меня и у вас, вот только жизнь его сложилась ужасно — вечная изоляция, без любви, без сострадания… Чтобы выдержать такое, ему пришлось воздвигнуть крепость.

Дойл с улыбкой похлопал меня по руке:

— Поймите, дорогая мисс Мак-Кари: говоря «добавить человечности», я хотел сказать, что мой персонаж не будет таким пассивным. Возьмем для примера театр.

И снова театр. Без него не обойтись ни в каком разговоре. Но Дойл так хорошо умел рассказывать, что я слушала его с удовольствием.

— Мисс Мак-Кари, все мы либо зрители, либо актеры. Иначе в жизни не бывает. Зрители наблюдают, актеры действуют. Одни спокойно сидят на местах, другие движутся. Мистер Икс как будто принадлежит к первой категории, однако на что же он смотрит там, в темноте? Вот почему я собираюсь сделать моего персонажа более… активным. В большей степени актером.

Для меня это прозвучало чересчур заумно. Я могла бы, как обычно, промолчать в ответ, но внезапно мне кое-что вспомнилось:

— Он смотрит на нас.

— Что вы сказали?

— Мистер Икс однажды заявил, что он смотрит не на творения, а… на нас, на людей. Для него творения — это все мы.

Дойл погрузился в задумчивость. И вот тогда-то я и почувствовала…

Мне просто показалось… Это было только ощущение, ничего особенного я не увидела. Но мне показалось, что краем глаза я все-таки различила на противоположном тротуаре удаляющуюся тень.

3

Кто-то словно бы не желал попадаться мне на глаза, когда я обернулась.

Кебы. Прохожие. Бегающая ребятня.

Конечно, на нас смотрели. Кто же в Портсмуте не смотрит на других и сам не оказывается на виду? Вот она я, иду под руку с таким импозантным молодым кавалером, и по нам сразу видно, что мы пара. На нас бросали взгляды, а чем больше на них отвечаешь, тем больше и получаешь обратно. Как выразился бы доктор Дойл, мы либо зрители, либо актеры.

Но это было не то, что мне показалось.

— Что случилось? — спросил Дойл, приметливый, как и всегда.

Я снова покрутила головой: ничего. Быть может, это только мое воображение?

— Да нет, ничего. Вообще-то, я нервничаю.

— Я тоже, немного. Наверное, оттого, что завтра — срок.

— Какой срок?

— Еще одна неделя.

— Ой. — Я вздрогнула, поняв, что имеет в виду Дойл. — Но ведь на прошлой неделе…

— Вы правы, жертв не было, но вот завтра — кто знает? Может быть, тоже ничего не случится. Так или иначе, хотя мне и не нравится эта теория симметрии, которую проповедует наш друг, убийце, возможно, что-то помешало совершить предыдущее преступление, а теперь помех может и не быть.

— Значит, вы считаете, что новое убийство неизбежно.

— Как вам известно, я доверяю мистеру Икс.

— А что вы думаете насчет… «привидения»?

Дойл чуть заметно усмехнулся:

— Мисс Мак-Кари, я врач девятнадцатого века. Привидения хороши для романов. Или для театра. Кстати, вот и он — театр «Милосердие». Мы должны приглядываться ко всему. И Ноггс, и Хатчинс играли в труппе «Копппелиус», это общеизвестно. В антракте представимся мистеру Петтироссо. Мы должны подмечать каждую подозрительную деталь…

Например, что кто-то за нами следит? Я снова занервничала и обернулась.

4

Почему архитектура благотворительных заведений всегда навевает печаль? Как будто мы строим эти дома, чтобы они состязались в несчастье с их обитателями. Или, быть может, чтобы не пробудить в них зависть к тому, чем они не могут владеть. Бедняжкам говорят: «Мы тебя приглашаем и принимаем, мы даем тебе кров, воду и пищу, так не жди, что вдобавок мы еще и усладим твой взор. Потому что это все не твое, это лишь одолжено, но для тебя это место и так остается дворцом в сравнении с твоей бесприютной жизнью». И здание Святой Марии не являлось исключением: серое, с маленькими окнами и каменным двориком. Зато театр «Милосердие» специально перестроили так, чтобы он не имел видимой связи с благотворительностью. Театр был отделен от приюта колоннадой, его остроконечный фасад был украшен знаками зодиака. Мы встроились в очередь добропорядочных жителей Портсмута, главным образом состоящую из офицеров морского флота. Дамы, как мне показалось, стремились подражать столичной моде; самые юные и хорошенькие нарядились в приличные платья, какие носят сейчас и в Лондоне. Полиция удерживала на расстоянии бродяг, цветочниц, женщин с младенцами и детей, тянувших к нам руки — самых разных размеров, на некоторых было меньше пяти пальцев, иногда попадались и шестипалые, были и просто культи. «Милосердие» — это «Милосердие». Власть прочерчивала границу между пространством просьбы и дарения. Дойл вытащил несколько монеток. Ладони закрылись, получив добычу, один рот открылся, чтобы выразить благодарность.

Огромная театральная афиша на четырехногом пюпитре почти закрывала проход. Я рассматривала ее, пока двигалась очередь.


Этюд в черных тонах

Ниже висело маленькое объявление, добавленное как будто в последний момент: «В память о сэре Джордже Эрпингейле (1820–1882)».

— Ну ясно, скучать нам не придется, — порадовался Дойл.

Это было последнее, что он сумел сказать мне с глазу на глаз.

В холле стоял стол, за которым мужчина и женщина среднего возраста — определенно, волонтеры — проверяли приглашения и после этого обменивали билеты на деньги. Здесь я смогла убедиться, что молодой доктор уже пользуется в Портсмуте большой известностью. Его знали в лицо билетеры, а еще по меньшей мере треть публики, собиравшейся в холле. Отовсюду раздавалось: «Доктор Дойл!», или «Доктор!», или «Эй, Дойл!» — и уж не знаю как, но молодому офтальмологу удавалось с ловкостью знаменитого политика отвечать на каждое приветствие. Поначалу Дойл — пишу это ему в похвалу — делал попытки представить и меня: «Моя медицинская сестра и помощница». Но вскоре протянутые руки, улыбки и расшаркивания взяли верх над его способностью учитывать еще и меня. Ну да оно и к лучшему. После таких вот ритуальных знакомств мы, обыкновенные люди, становимся совершенно незаметными.

Я снова украдкой обернулась. Публика все прибывала, но я больше не чувствовала, что за мной следят. И все-таки Дойл не забывал и про меня. Он крепко держал меня под локоть. И мы, подобно Моисею, прошли через бурное море приветствий.

— Да вы знаменитость, — шепнула я.

— В силу необходимости.

Мы проникли в зал, который оказался меньше, чем можно было представить по скоплению публики в холле. Зрители теснились перед красным занавесом над полукруглой сценой. Пахло свежей древесиной и грубым табаком — в зале сидели люди моря с кустистыми бакенбардами и изогнутыми трубками. Пробираясь к нашим местам, мы, кажется, подняли с кресел половину Портсмута, и не было Дойлу спасения от очередных приветствий — мистер Хаммерсмит, капитан Трелони! — которые давались ему не без труда. Самым интересным персонажем оказался католический священник с белоснежными волосами и в черной-пречерной сутане, он поднялся нам навстречу всем своим коренастым телом, улыбаясь всем своим загорелым лицом.

— Отец Филпоттс, какой приятный сюрприз! — воскликнул Дойл.

— Да, для меня тоже… — Мужчины рассмеялись, но священник быстро посерьезнел. — На представление собирался прийти отец Эванс, но здоровье его так и не улучшилось. И вот, когда я от его имени отклонил приглашение, театр «Милосердие» в ответ пригласил меня. Я просто не мог отказаться! — Священник снова повеселел, минута печали миновала. — Вы до сих пор мечтаете меня обыграть, доктор?

— Как всегда, святой отец!

— Я предоставлю вам возможность для реванша: пару партий. Встретимся в ближайший вторник, около четырех?

— С великим удовольствием.

Я улыбалась, зажатая между двумя мужчинами. Дойлу ничего не оставалось, кроме как нас представить:

— Это отец Чарльз Филпоттс, белая гроза. Он не настолько опасен, когда играет черными.

Шахматисты снова рассмеялись. Густые брови отца Филпоттса выгнулись и стали похожи на два ватных тампона.

— Мы непримиримые соперники, но только в шахматах. После игры мы способны вместе пить чай и болтать по-дружески.

За занавесом послышался шум. Дойл поспешил пройти дальше.

— Я очень рад нашей встрече, отец Филпоттс. Я зайду во вторник и осмотрю отца Эванса. С вашего разрешения…

Священник посторонился, два кресла дожидались нас, разинув рты. Мы уселись, и почти сразу же началась первая пьеса.

5

Я имею в виду, что занавес поднялся — и ничего больше. В «Милосердии» было принято играть спектакли, не убавляя освещения в зале. А лампы были газовые — не те электрические дуги, что успели войти в моду в лондонском «Савое» или «Хеймаркете». Такие новации еще не добрались до Портсмута — по крайней мере, до «Милосердия». К тому же и зрители продолжали говорить в полный голос, впрочем такое случается и во многих столичных театрах. На сцене появились двое мужчин — да, это нищие, Дойл пихнул меня локтем. Они били в барабаны: пум, пум, пуррумпум. Потом вышли другие — тоже нищие — с тромбонами и корнетами: бууу, буууу, буууууу.

Сцена представляла собой вагон поезда. Замечательные декорации! За окошком проносился пейзаж. Мы, сидящие в зале, одобрили такое начало: «Ооох, ааах!» По обе стороны освещенного прохода располагались купе. В каждом купе — полки со спящими пассажирами, похожими на кукол. Один из пассажиров отличался особой тучностью. Я сразу же его узнала, несмотря на черную бороду, шляпу и фиолетовый сюртук. Это был тот самый толстяк из ресторана, мистер Петтироссо. Сейчас он развалился на сиденье вместе с двумя пассажирами, одетыми в серое. На боку громадного чемодана, стоящего на полу, было написано: «ТРУППА КОППЕЛИУС».

Мистер Петтироссо оказался хорошим мимическим актером: он высоко вздымал брюхо, давая понять: «хочу спать», «вот я засыпаю». Сцена заволоклась дымом. Что это: сон Петтироссо, директора труппы? Барабаны сменились звуками флейты, и вот тогда…

Не знаю, привычны ли вы, читающие эти строки, к театральным сюрпризам? В тот раз у них получилось прекрасно! Большой чемодан распахнулся, и оттуда появились… люди. Это было невозможно: ведь, несмотря на невероятные размеры, внутри чемодана мог бы поместиться разве что ребенок или карлик! Сначала был только кроваво-красный свет. Потом — перья и волосы того же цвета. А потом — человеческие фигуры, окутанные фантастическим дымом, который теперь клубился повсюду. От страха я так и вцепилась в плечо доктору! На сцене появились мужчина и совсем юная девушка. Он был одет в красную хламиду, как жрец какой-то непонятной религии, в гриме и тоже с бородой, но по его комплекции я догадалась, что это, скорее всего, тот похожий на мертвеца помощник Петтироссо, которого я видела в «Звезде Юга», в остроконечной шляпе. А она… Полагаю, вы и сами догадались. Трудно сказать, во что она была одета, если вообще была одета. Облегающие тюлевые покровы на белом теле, движения змеи. После этих двоих появились арлекины, напомнившие мне о цирковых акробатах. Новые выкрики в зале, новые мужские плечи, стиснутые женскими руками.

Девушка не танцевала. Она извивалась среди дыма, как будто ей было слишком тесно. Я наблюдала гипнотическое действо. Барабаны и флейты даже не поддерживали этот танец, у них был собственный ритм. Не знаю — по случайности или нет, но ощущение хаоса от этого только возрастало.

Мне было страшно. Доктор Дойл наслаждался:

— Театр… — Дойл раскурил трубку, закинул ногу на ногу и с удовольствием пустил дым. — Вы видите? Он родился как религиозный и оргиастический ритуал… После средневековых мистерий он вновь расцвел в эпоху Возрождения. В нашей стране театр обрел истинное величие. А вот, кажется, и королева Елизавета. — (На сцене девушку короновали париком. Танцовщицы окружили тощего артиста, теперь одетого в камзол и черные штаны и держащего в руке череп, что насмешило публику, — мы наконец хоть что-то поняли.) — Шекспир сочинял свои пьесы, основываясь на таких плясках и обрядах незапамятных времен…

Но даже Дойлу пришлось умолкнуть, когда барабаны ускорили ритм, а я потерялась в буйстве цветов. Поезд исчез. Декорации приобрели совсем фантастический вид, пол был из красных и белых досок. На девушке появилось боа из ярко-алых перьев, она вертелась на месте, а артисты массовки, одетые уже по-современному, прыгали на лавках вагона; за окошками стремительно пролетал страшный пейзаж, подходящий разве что для преисподней. Флейты и барабаны звучали в полную мощь. И хор запел:

Мы в мире живем как в спектакле.

Все люди — актеры, актрисы.

Сегодня, раздвинув кулисы,

Играем КОШМАР О ТЕАТРЕ!

Круг плясунов скрыл от меня женскую фигуру: вверх взлетали красные перья, как будто мужчины выдергивали их одно за другим. Но когда они наконец перестали кружиться и расступились, в центре круга очутился уже мужчина в маске дьявола — тот самый худой ассистент. Хор громогласно повторил припев про «Кошмар о театре». В то же время вагон на сцене как будто остановился. Бесконечная круговерть в окошке прекратилась. С оглушительным треском разорвались петарды — один из танцоров поскользнулся, нищий с барабаном испуганно подпрыгнул на месте, зал ответил нервными смешками. За окном вагона появилась надпись «Портсмут». На сцене остались те же актеры-пассажиры, что и в начале спектакля. Петтироссо просыпался. Поезд с его разнузданным безумием как будто прибыл в город, точно так же как труппа «Коппелиус» и сам Петтироссо несколько лет назад.

Занавес опустился.

— Любопытно, — изрек Дойл. — Это история труппы, ее странствия в Портсмут, и в то же время это история театра до наших дней… Очень необычно. Вам понравилось? — спросил он под аплодисменты зала.

— Я даже не знаю.

Да, я была потрясена, но как я могла все это оценить? Не мое дело рассуждать об искусстве. Дойл, напротив, выглядел счастливым. В антракте он пригласил меня пройтись по театру. Отец Филпоттс уже прогуливался, покачивая головой:

— Невероятно. Фантастично. Грандиозно. Вот только я ничего не понял.

Дойл предложил священнику свою белозубую улыбку, а мне — свой локоть:

— Пойдемте. Давайте осмотрим это чудище изнутри.

Доктор подвел меня к маленькой боковой двери, уводящей за кулисы. Мне никогда не доводилось бывать в таких местах! Мы очутились в огромном темном помещении, пахнущем деревом и железом, в царстве шкивов, лесов, лебедок и рычагов. Здесь раздавались шумы, обычные при работе с такими конструкциями, но слышались и более странные звуки. Например, детский плач. В темном углу сидела женщина-великанша и кормила грудью ребенка. Здесь же трудились нищие (некоторые из них — калеки); они заменяли пейзаж за окном вагона на другую декорацию. Я сжала локоть Дойла, которого эти картины забавляли. Меня они не забавляли ни капельки. Магия может быть ужасной, а может быть чудесной. А вот фокус — он всегда только ужасен. Для меня раскрытый трюк означает, что даже немногие радости нашей жизни, если посмотреть на них с другой стороны, состоят из рычагов, веревок и досок, на которых держится фальшивая стена.

Вскоре мы увидели и Петтироссо. Он уже избавился от бороды и переоделся в алый камзол. Рядом с ним стояла одна из танцовщиц, но, когда мы подошли, она упорхнула. «Поздравляю, маэстро», — сказал Дойл и представил нас директору труппы. Петтироссо выпятил грудь. Глаза его были прикрыты толстыми валиками плоти, но взгляд из-под этих двойных век был очень цепкий. Лишившись бороды, артист выглядел каким-то потерянным, но одновременно и более реальным. Я убедилась, что ощущение тревоги при взгляде на сцену с обратной стороны распространяется также и на людей. Я протянула толстяку дрожащую руку. Он ответил мне неожиданным движением: одной рукой полностью накрыл мою ладонь, другой — захлопнул ловушку снизу. Руки у Петтироссо были полные, похожие на две губки.

— Так, значит, медсестра… — Голос у него оказался негромкий, но рокочущий, как гул тромбона. По-английски он изъяснялся непривычно, но свободно. — Чудесно. Людская боль. Сострадание. Вам понравилась наша первая пьеса?

— Да, — поспешно согласилась я.

Моя правая рука до сих пор находилась в плену. Пока она оставалась в заложниках, я была готова отвечать «да» на любые вопросы директора.

В конце концов он ее выпустил. Но взгляд не отводил. Я никогда не видела так близко настоящего артиста! Мой брат, взявший автографы у Макреди и Генри Ирвинга[16], уверял, что это совершенно особые люди. «Они, — говорил мне Энди, — сделали шаг к неведомому миру, и теперь они не такие, как все прочие человеческие существа».

Но мне показалось, что Энди все преувеличил. Петтироссо был просто-напросто тучный мужчина.

— Труппа у нас маленькая, — рассказывал он, — но здесь мы обрели наше гнездышко. А вначале мы были с поезда.

— С поезда?

— Вы имеете в виду, бродячая труппа, — поправил Дойл.

Именно это Петтироссо и имел в виду. Поезд: отсюда и декорации их первой пьесы. Это история их бродячей труппы и в то же время, излагал Петтироссо, история «священного искусства» — так он выразился, — тоже кочующего с места на место. И вот что больше всего нравится им в Англии: поезд. Нам приятна эта страна, потому что она — много стран, — кажется, так он и сказал. А в «Милосердии» дают работу обездоленным. И все получают свою выгоду!

— И даже эти бедолаги, Ноггс с Хатчинсом? — уточнил Дойл, и брови его выгнулись дугой.

Петтироссо раскинул веер многочисленных эмоций, на котором печаль гармонично уживалась со светлыми воспоминаниями.

— Да, бедные люди. Кто мог проявить к ним такую жестокость?

— Этим вопросом задается весь Портсмут, — подтвердил Дойл.

— Пусть уже поймают злодея, который так с ними сделал.

Английский у толстяка был небезупречен, но весьма выразителен, а руки мистера Петтироссо при этих словах сжались в кулаки.

Директор театра провел нас по закулисью: Дойл справа от него, я слева, а потом мы спустились под сцену, и Петтироссо показал нам платформу с рычагами для подъема и спуска, с помощью которой артисты во время спектакля попадали в чемодан. Потрясающе!

Только вот в этом подземелье было невозможно вздохнуть, так что я обрадовалась, когда мы снова оказались наверху. И тогда я обратила внимание на маленькую деревянную клетушку возле стены. Из дверцы появился человек, напуганный, казалось, не меньше моего. Это был тот самый ассистент и актер, похожий на мертвеца, — тот, что носил остроконечную шляпу. Он венгр, вспомнила я. Резкость его движений, горящие как угли глаза и хмурая гримаса как будто говорили: «А эта что тут делает?» Венгр хотел было закрыть дверцу, но вслед за ним успела выйти и та самая девушка. Мужчина ей что-то сказал, она взглянула на меня и резко захлопнула дверь. После выступления девушка в чем-то переменилась. А когда я рассмотрела худого ассистента, мне показалось, что переменился и он, хотя и не так разительно.

Петтироссо произнес одно слово: «Константин». По этому зову к нам подошли и он, и она.

— Доктор Артур Конан Дойл, его медсестра и помощница мисс Энн Мак-Кари. А это Константин и Эбигейл. — Директор назвал и их фамилии, но я их не запомнила, да и вообще сомневаюсь, что смогла бы их повторить. — Они из Центральной Европы.

Я была так поражена, что сил моих едва хватило на кивок.

На сцене они выглядели как князь смерти и жрица запретного культа. В ресторане эти двое тоже казались мне притягательными и необыкновенными.

Но вот сейчас передо мной, так близко, что я могла бы прикоснуться…

…стоит худенький парень…

…и девушка с короткими волосами, настолько юная и истощенная, что ее можно было принять за чахоточную работницу с ткацкой фабрики; я бы даже не посмотрела на такую во второй раз. А Константин был юнец с несколько бледной кожей и в прыщах. Куда же подевались «мужчина в остроконечной шляпе» и «танцовщица в красном»?

Не может быть.

— Что с вами, мисс Мак-Кари? — удивился Петтироссо.

— Я… я представляла их совсем иначе.

Ответом мне явился дружный смех, в котором, к моему стыду, слышался и голос Дойла.

— Мисс Мак-Кари впервые видит людей театра не на подмостках, — сказал Дойл как будто в мое оправдание.

— Да, я понимаю. — Петтироссо перевел слова Дойла на невообразимый язык, и молодые артисты снова расхохотались. — Театр нас изменяет, мадамина.

Изменения, происшедшие в девушке, выходили за границы моего понимания. Эти короткие волосы больше не казались такими… такими странными. Изгибы ее тела, которое так колыхалось при ходьбе, были почти незаметны под простым белым платьем, не подчеркивавшим анатомических деталей; я бы дала этой девушке не больше тринадцати лет. Однако главная интрига состояла в другом (я поняла это позже): что́ именно позволило мне однозначно понять, что Эбигейл — та самая девушка из ресторана и танцовщица? Неужели дело во взгляде, который, так же как у Петтироссо и у Константина, оставался неподвижным и сверкающим изнутри?

— Прошу прощения, — смутилась я. — Я как будто повстречалась с привидениями.

— А вы их действительно видели, — подтвердил Дойл. — То, что вы наблюдали на сцене, — это призраки, созданные вами. — (Петтироссо и артисты своим молчанием соглашались с доктором.) — Люди ошибочно полагают, что если узнать секрет трюка или увидеть артиста без грима, то ощущение тревоги исчезнет, однако на деле все совсем наоборот. Когда мы узнаем, что тайна создана при помощи ящика с двойным дном и обыкновенных людей, беспокойство наше становится нестерпимым, ведь это доказывает, что любой предмет, любой человек несет в себе театр, что достаточно всего-навсего крашеных досок или выверенного жеста… И тогда случится чудо.

Артисты одобрительно загомонили в ответ, а я указала на дверцу, из которой появились Константин с Эбигейл.

— А что у вас там? — спросила я самым невинным тоном.

— Простите, мисс, представление продолжается, — вдруг заторопился Петтироссо, как будто пропустив мой вопрос мимо ушей. Он снова завладел моей ладонью. — Руки медицинской сестры. Акушерка?

— Сиделка в пансионе.

— Ой. — Петтироссо разжал хватку.

Когда мы выходили, я обернулась: худой ассистент за нами наблюдал.

Второй спектакль оказался более длинным и трепетным, зато и более понятным. У Цезаря была борода, но это меня ничуть не смутило. В определенный момент его обступили артисты с ножами. Каждый удар сопровождался боем барабана. Мне пришлось — непроизвольно — схватиться дрожащими руками за надежное плечо Дойла. Семь дней, семь ран, двое нищих: вот что эхом отдавалось в моей памяти, когда бородатая фигура упала на подмостки в залитой кровью тоге.

Финал был мне известен. Цезарь умирает, Брут и Кассий тоже, а хитрец Антоний — нет.

Возвращаясь в пансион, я глубоко вдыхала аромат морской ночи. Голова моя кружилась, и я была рада прогулке. Наши шаги на пустынной улице отдавались гулким эхом. А еще нас сопровождало цоканье трости Дойла, который по-прежнему тревожился из-за того, что тревожилась я.

— Мы ведь знакомы с подлинным кошмаром театра жизни — с больницей! И почему же нам так неспокойно в этом мире газовых огней и масок?

— Что может быть за той дверью? — Я как будто спрашивала сама себя.

— Какой дверью?

Я описала Дойлу появление тощего венгра и девушки, а еще поспешность, с которой они захлопнули дверь, увидев меня.

— Это мужской туалет! — Дойл в одиночку посмеялся своей шутке. — Простите мою неуместную остроту: конечно же, это подпольная сцена.

— В «Милосердии» устраивают подпольные спектакли?

— Их устраивают повсюду. Нам, англичанам, они нужны больше всех. Впрочем, если вам угодно, я исследую этот вопрос. Определенно, благодаря подпольным спектаклям артисты зарабатывают больше, чем выделяет им «Милосердие». Как бы то ни было, мне не показалось, что Петтироссо проявил беспокойство, услышав фамилии Ноггс и Хатчинс…

Я слушала рассуждения доктора вполуха, потому что внимание мое снова было приковано к безлюдным проулкам. Ко мне вернулось ощущение, что за нами следят.

Тень. Шум. Я приписала свои страхи впечатлению от спектакля… И все они исчезли, когда мы вышли на ярко освещенную площадь Кларенс: с одной стороны мрачная крепость, с другой стороны порт, а между ними — голландские крыши Кларендона. Дойл любезно проводил меня до самого пансиона. Мы расстались у калитки, мы попрощались — «Это был незабываемый вечер, доктор, вы такой галантный кавалер», — а потом я смотрела, как Дойл переходит проспект и теряется в сумраке Виктори-роуд.

Ночь была прохладная и влажная, море ревело, как будто собирая силы для приступа. Но лечь в постель я просто не могла. Такая буря эмоций, все сразу, и эпилогом — поход в театр… Вспомните: именно в этот день я навсегда простилась с Робертом Милгрю — в этот вечерний час он уже наверняка прочел мое письмо — и, в довершение всего, побывала на спектакле труппы «Коппелиус», обнаружила загадочную потайную дверь и познакомилась с актерами, развоплотившимися из театральных бесов. Столько эмоций, и все за один день!

И последнее, но не менее важное!..

Прекрасная.

Он так мне и сказал? Я хотела все вспомнить слово в слово, как в детстве, когда, съев печенье «Мерривезер», я замирала с пустым ртом, чтобы сохранить в памяти самый последний остаток, последнюю пылинку исчезнувшего лакомства.

6

Я поступила так, как и всегда. Это уже вошло у меня в привычку. Я прошла вдоль стены Кларендона, добралась до пляжа и зарылась туфлями в песок. Ночное море было как темный зверь с белыми блестками. Я почти что замерзла, зато природа вокруг воздавала мне за вечер, проведенный в бормочущей дымке театра. Я посмотрела на задний фасад.

Одни окна открыты, другие закрыты. Но было одно-единственное с задернутыми шторами. Единственное опущенное веко.

Энни, это просто вежливость.

Нет, вежливостью этот человек не отличается. Он меня такой видит. «Ласка» в изумлении: ее маленькие глазки все-таки не такие маленькие. Ее скошенный подбородок — это скошенный подбородок, да, но в целом она производит благоприятное впечатление. И плач меня не уродует: он печалит того, кто меня ценит.

Я не то, чем меня научили быть, не то, что про меня всегда говорили другие. Это всегда неправда.

Две недели в Кларендоне переменили мою жизнь. Я посетила театр вместе с очень приятным и галантным молодым джентльменом, а другой мужчина, очень умный — сумасшедший! — да, с ментальными нарушениями, зато наиболее умный из всех, — сумасшедший! — похвалил мою внешность. А еще, не будем забывать, я участвую в раскрытии нескольких преступлений.

Сегодня та самая ночь. Есть предположение, что, если цикл будет продолжен, сегодня произойдет еще одно убийство.

Я посмотрела на границу пляжа, откуда, как считалось, Квентин Спенсер и его греховная возлюбленная увидели пьяного Хатчинса, услышали и ощутили странное явление. Среди деревьев было темно, почти полная луна окаймляла своим блеском серебристые кроны. Тропинка к этому укрытию блестела, как зеркало.

Случившееся не давало мне покоя. Кто или что убило Хатчинса, почти не оставив следов помимо смеха, внезапного холода и брошенного вблизи от тела ножа? Ни Спенсер, ни его спутница ничего не заметили — как такое возможно?

Да, все это казалось сверхъестественным.

Я прошла вперед, приподнимая подол юбки. Я помнила, как лежало тело, я видела его из окна Кларендона: это должно быть здесь. В это время на пляже никого не было. Как мог убийца догадаться, что поблизости, среди деревьев, окажутся двое свидетелей? Но даже и они ничего не видели: вот Хатчинс жив, вот Хатчинс мертв. Почему? Как такое возможно? Это напоминало трюк с двойным дном. А бедный мистер Икс — которого заботило только, чтобы его называли Шерлоком Холмсом, да потребность выяснить, «что пил Хатчинс» (боже мой!), — даже не упоминал о такой возможности. Как будто он по-настоящему верил в существование призраков. Но это явно был какой-то трюк.

Нечто такое, что вблизи оказалось бы таким же непонятным, как Константин и Эбигейл. Секрет должен быть прост и обыден — но в чем же он состоит?

Расследовательский зуд мистера Икс — или Шерлока Холмса — передался и мне!

Я оказалась под кронами деревьев, возле проспекта. Хорошее место, чтобы спрятаться. Отсюда, между стволами, я видела полосу пляжа. Возможно, убийца прятался в…

Один из стволов слева от меня шевельнулся.

Сердце подскочило в груди.

Ничего — только молчание деревьев и сосновые иголки. А между ними вдалеке — очертания Кларендон-Хауса.

Но я никак не могла успокоиться. Попробуйте как-нибудь постоять в темном и на вид безлюдном месте, и вы убедитесь, что одна лишь мысль, что там может оказаться что-то еще, превращается в беспримесный ужас. Почти неожиданно деревья — больше не деревья. Как Константин и Эбигейл: издалека они казались другими. Деревья были только артисты на сцене. И вот они уходят. Они шевелятся. Они поскрипывают и сбрасывают маски. Это больше не деревья, а что-то совсем другое…

Я сделала несколько шагов назад, убеждая себя: «Это все нервы».

И ничего другого.

Кларендон-Хаус высился в двух сотнях ярдов. Дойти до него было просто.

Я решила возвращаться по проспекту, а не по песку. На проспекте ведь светлее. Как только я поменяла направление, что-то на меня накинулось, толкнуло с ужасающей силой, и я отлетела назад. Господь не допустил, чтобы позади стояло дерево, так что затылок я не разбила. Меня встретили только мягкий песок и трава, но, когда я поняла, что происходит, было уже поздно.

7

Он возвышался надо мной, бесконечно далеко, расставив ноги, и ждал, пока я поднимусь.

— Покончим с этим, — прохрипел он. — Забирай свой чемодан. Мы уходим сегодня.

Он задыхался больше обычного, даже больше, чем в минуты нашей близости, и я решила, что дело в спиртовом котле, бурлившем у него внутри. Голос звучал так, как будто от простуды у него заложило горло.

Я поднималась, озираясь по сторонам, сжимая в руке шляпку Сьюзи. Мы были под деревьями одни. Никто нас не увидит, никто не придет на помощь, никто не услышит, как я кричу. Роберт и его старый guernsey, его лицо, пламенеющее величием преисподней. Люцифер всех пьяниц. Роберт кривил лицо — так он морщится под властью алкоголя, глаза его сузились в щелочки, в зарослях бороды появились губы. Он как будто показывал мне: «Смотри, каким ужасным я могу стать».

Роберт схватил меня за платье на груди, и теперь я не удержалась от крика. Морское БРУУУУУХХХШШ унесло мой крик; Роберт прижал меня к сосне:

— Я не мог поверить… твое письмо… Ты, моя… моя королева морей. — Он икнул. — Я не поверил… что ты… И я оказался прав. Это была не ты. Это был мииииистер джеееееееентльмен. Шикарный тип. Молоденький. Это он. Вот почему ты хочешь остаться. Вот почему ты меня отшвыриваешь.

И тут я вспомнила: ощущение слежки. Роберт встал на стражу возле Кларендона — он знал это место — и увидел, как я выхожу вместе с Дойлом. Он, должно быть, весь вечер ходил за нами по пятам, подбрасывая в топку все новые порции дров. Иканье едва не отрывало Роберта от земли, а вместе с ним и меня, висящую на его руке.

— Ну а теперь посмотри, каков я, моя королева… ик… Я тебя прощаю. Прощаю все. А теперь иди за вещами.

— Ты… ты следил за мной? — Я задала очевидный вопрос с очевидным ответом. От его дыхания у меня кружилась голова.

— Конечно, я следил за тобой, потаскуха! Я пришел в Кларендон, чтобы с тобой встретиться! И что я вижу возле калитки? Тебя под руку с этим субчиком! Ты пошла на повышение! На повышение! Неплохой ход, верно? От младшего матроса к младшему рулевому. Несчастному старикашке Роберту Милгрю не тягаться с зеленым юнгой по имени Артур Коннор Дойл! — Он не заметил, что ошибся; я его не поправила. — Ага, я тебя поймал? Ты думала, я не прознаю, кто это уводит под ручку мою любовь? В море мы говорим: «Я тоже не пальцем деланный», моя королева. Это было легко! Весь Портсмут знает этого типа!

— Он просто друг…

— Друг, с которым ты отправилась в театр после того, как сказала мне: «Проваливай, Роберт!»

— Не кричи.

— Что?

— Не кричи. — Тут я подумала, что просьба моя нелепа. — Или кричи. Как хочешь. Ой, ради бога…

— Я не буду кричать. Иди собирай манатки. Если ты не выйдешь через…

— Нет.

Роберта накрыло великое спокойствие — глаз урагана. Плечи его стали как приспущенные паруса.

— Простите, медсестра. Не могли бы вы повторить еще раз?

Роберт наклонился ближе. Я хмелела от его пьяного дыхания. Конечно, я его боялась. Единственное, что изменилось, — это взаимосвязь между моим страхом и моими решениями. Страх, который приходил вместе с Робертом, больше не равнялся подчинению.

— Пожалуйста, Роберт…

— Так-то, моя королева. «Пожалуйста, Роберт». Продолжай.

— Я не хочу оставлять эту работу… Мы могли бы все обсудить в другой раз.

— Так-так, этот юнга нашел путь к твоему сердцу.

— Нет, это не!..

Я остановилась на полдороге. Страх, как бы Роберт не узнал — хотя бы по намекам — о существовании мистера Икс, заставил меня замолчать. И тогда я решила импровизировать. В каждом из нас просыпается великий артист, когда ситуация того требует! Я заглянула в его глаза:

— Да, да, он лучше, чем ты!

Мне не хотелось впутывать ни в чем не повинного Дойла, однако мой ледяной ужас направлял все подозрения в сторону мистера Икс. А это имя я не могла произнести — нет, НЕТ — при Роберте. Если Роберт хоть что-то узнает об этом маленьком тихом существе в кресле, он убьет его одним своим криком. Я не могла.

Я позволила его ревности разгореться. С такого расстояния я, кажется, слышала потрескивание угля.

Спокойствие. Ясный взгляд. Улыбочка.

— Красавчик, да? Докторишка, только что явившийся в Портсмут. Ты думаешь, королева, он что-то к тебе чувствует? Франт, да с таким положением, такой молодой и смазливый? Думаешь, что старая медсестра с такой вот рожей хоть сколько-то для него значит? Он использует тебя, чтобы получше узнать город! Спуститесь с облаков, сестра Мак-Кари, я тебе сейчас прямо одолжение делаю!

Я, конечно, плакала — не важно, как я при этом смотрелась. Но плакала я не из-за его оскорблений. Наверное, я их заслужила! Правдивые слова меня не унижали. Это я унизила его своей ложью. Определенно, если положить то и другое на чаши весов, виноватой окажусь я. А Роберта мне никогда не было так жалко, как в эти минуты. Я действительно чувствовала себя потаскухой. И знала, как мне полагается искупить вину.

Между Робертом и стволом дерева почти не оставалось места, но я исхитрилась опуститься на колени. Вцепилась руками в его штанины. Лицо мое билось о его грязные сапоги.

— Роберт! Роберт, позволь мне остаться! Я вернусь к тебе! Порви то письмо! Это моя вина! Позволь мне остаться и приходи ко мне, когда пожелаешь! Но… я… не уйду… Нет… Нет… НЕТ! — Боль от этой долгой речи. Разговор с голенищами коротких сапог. Попытка недостойным образом успокоить его достоинство. Способ не хуже и не лучше других, чтобы быть трусихой и защитить себя. — Только не это! Но если ты позволишь мне остаться!..

Он мог бы пнуть меня ногой, и это было бы не в первый раз. Мне оставалось надеяться, что мой плач каким-то образом проникнет сквозь туман в его голове.

Роберт ответил мне не сразу. Когда он наконец заговорил — я его не видела, моя голова по-прежнему упиралась в его сапоги, — язык его шевелился плохо, как будто, когда ярость улетучилась, в Роберте осталась только пьяная ослиная глупость.

— Так ты же-желаешь остаться… Ну да-да-вай оставайся! Если брать по большому… — Роберт так и не сказал «счету». Покачиваясь, он отшагнул назад. — Оставайся здесь, в этой дерьмовой дыре… И вот что, когда я приду, когда приду, королева… ты отыщешь для меня время… — Он рыгнул. — Мне понадобятся де-деньги, чтобы вернуться… Я же на мели…

Я подняла голову. Я посмотрела на него.

Я стояла на коленях, перепачканная в песке, среди деревьев, в тени старого пирата.

Деревянная нога.

Я смотрела на него как на что-то незнакомое. Повторение какой-то библейской сцены, откровение, дар, который следует пристально изучить.

— Ну хватит, дурочка, подымайся. — Роберт опирался о сосну. — И оставайся со своим… красавчиком.

Прикосновение огненного языка, великое знание, только что снизошедшее на меня, заставило меня подняться, сделало прямой, как сосна. Я смотрела на Роберта:

— Ты никогда меня не любил…

Как будто видела его впервые.

— Что это с тобой?

— Тебе все равно, останусь я или уйду. Тебе важно совсем не это. Что тебе нужно, что тебе всегда было нужно — это чтобы я тебя содержала.

Он взглянул на меня: слегка обиженно, слегка удивленно. Голова у него была недостаточно ясная, чтобы выдумывать оправдания, он их и не выдумывал.

— Хватит, говорю… Что ты несешь? Ты разве не хотела остаться? Так я разрешаю! Оставайся!

— Все эти годы…

— Оставайся! Я даю разрешение!

— Уходи из моей жизни, Роберт.

В этот миг море стало нашим дыханием. Роберт дернулся, собираясь ответить, но я не дала ему времени:

— Уходи из моей жизни и не возвращайся.

В конце концов отуплявшая его дымка рассеялась настолько, чтобы Роберт осознал, что моя серьезность — это узкая тропка, по которой нет возврата.

— Ты сошла с ума… Ты совсем не сообра…

Он шагнул вперед.

— Уходи из моей жизни! — взвизгнула я.

Но это был не визг. Это были слова, которые я пишу заново. СЕЙЧАС.

УХОДИ

И я его толкнула.

ИЗ

Я сама.

МОЕЙ

Я никогда не поднимала руку на мужчину — я могла только ухаживать за больными или доставлять удовольствие.

ЖИЗНИ.

Никогда, да простит меня Господь.

Доставлять удовольствие. Ухаживать.

Я никогда не думала, что смогу превзойти Роберта силой. Он был скала. Это как пытаться сдвинуть статую в человеческий рост — я была в этом уверена.

Однако я ошибалась.

От моего толчка мужчина отступил на несколько шагов и чуть не упал.

Оказалось, что дело тут не в силе — или не в физической силе, которой он так гордился. Дело в воле.

А силой воли я и сама могла гордиться.

8

Разумеется, ответ не замедлил себя ждать. «У тебя хватает пороху, чтобы говорить, а вот…» Последствия налетели на меня шквалом. От удара спиной о ствол я вся затряслась, да и Роберт тоже — это было почти комично. Мне показалось, что я сломала позвоночник. Шляпка Сьюзи отлетела в сторону. Но я все еще не чувствовала ни страха, ни боли. Пока что нет. Мы стояли лицом к лицу. Он выдыхал волны кислого пива, я поджигала их своим огнем.

— Ты толкнула?.. Меня? Кем ты, черт подери… себя считаешь? — Роберт хрюкал и улыбался. — Ты…

— Отпусти меня! — Я замахала руками, но это было как поймать муху на лету.

Роберт без труда меня обездвижил. Навалился всем своим весом. Язык его, точно громадная собака, прошелся по моему лицу. Стирая меня. Надругаясь над моей красотой. Я была прекрасная и отважная, но язык Роберта стирал все.

— Бешеная ты кошка! Я знаю, что тебе нравится, королева морей!.. Хочешь? Я могу дать, что тебе нравится… — Лапы его шарили по моей юбке. Борода залепила мне рот. — Это даю тебе я, я единственный, кто тебя!..

Удар отшвырнул Роберта в сторону, точно мяч, он даже прокатился по песку.

— Оставьте девушку в покое, иначе в следующий раз я не буду таким милосердным.

Роберт все еще ощупывал свою голову, словно удивляясь, что она на месте. Сбитая с головы шапка куда-то улетела. Роберт решил ее поискать. Я подобрала свою шляпку.

— С вами все в порядке? — Дойл, по-прежнему сжимая в руке трость, протянул мне руку, и я ее приняла, я позволила себя обнять и прижать к груди — специально, чтобы Роберт увидел. Я хотела, чтобы он все это видел. Дойл снова угрожающе поднял трость. — Так, пьянчуга, я вас не знаю, да и не желаю знать, но, если вы снова приблизитесь к этой девушке, вы пожалеете.

— Оставьте его, доктор, — попросила я.

Роберт Милгрю, младший матрос, теперь стоял перед Дойлом:

— Докторишка из большого города и его трость! Давай, убери ее! Или же ты без трости не мужчина?

Порывистый Дойл, получивший вызов на глазах у женщины, уже собирался отбросить свое оружие, но я обхватила его руками:

— Пожалуйста, доктор Дойл, если вы хоть сколько-то меня цените, оставьте его!

И мы пошли прочь, я прижималась к Дойлу. Роберт остался сзади и грозил нам кулаком. Он был ободрен нашим отступлением, но Дойл по-прежнему оставался начеку.

— Проваливай, трус! Я знаю, где ты живешь, Артур Дойл! Я приду к тебе на консультацию! И тогда, доктор, мы поговорим на равных! Эта женщина — моя! Ты слышал?

Не слышать Роберта было невозможно. Наверно, его слышал весь Саутси. В одном из окон Кларендон-Хауса загорелся свет, но это было не то окно, что с закрытым глазом. Роберт и море устроили состязание.

— Я люблю тебя, Энни!

БУХХХХХР, — это море.

— …люблю-ууу!

БЕУУУУУХХХХХР.

— Энни! Энни!..

Море победило. Мое имя растворилось в волнах, точно соль.

Когда я вновь обернулась, позади оставалась только ночь.

— Повезло, что я возвращался другой дорогой, — рассказывал мне Дойл уже возле кларендонской калитки. — Вот почему я заметил этого типа, когда он, крадучись, выскользнул из-за угла и следил за вами до самого пляжа. Я испугался. Вы же знаете, что сегодня… теоретически… ночь, когда…

— Да, я знаю.

— Я подобрался поближе. Услышал вашу ссору. Мне показалось, что вы знакомы. Я не собирался вмешиваться, но потом увидел, что он на вас нападает, и тогда… Ради всего святого, кто это был такой? Что ему нужно?

— Мой приятель, — ответила я. — Теперь уже нет. Бывший приятель. Моряк. Он приехал из Лондона, но больше он не будет мне докучать. — В этом я была уверена.

— С такими приятелями… — вздохнул рыцарственный Дойл. — Нет уж, теперь я не уйду, пока вы не окажетесь внутри.

И я улыбнулась.

Море повторяло мое имя, пока я плакала в темной спальне.

В конце концов я перестала его слушать и уснула. Спокойно.

Не зная о том ужасе, который на нас надвигался.


Этюд в черных тонах

Фарс для Дэнни Уотерса

Фарсы — они как тромплёй[17] для чувств: ты рассчитываешь посмеяться, а получаешь боль…

Т. Робертсон. Британский театр-варьете (1856)

Обездоленный ребенок Дэнни Уотерс счастлив.

Наконец-то час настал.

Наконец-то он сможет доказать миру, что он хороший актер. Не важно, чего человеку недостает, энергия и воля все возместят с лихвой.

Занавес все еще задернут, дальше — тишина, но Дэнни знает, что его ожидает внимательная и чуткая публика. Он долго готовил себя к этому моменту.

Почему все великие, все переломные события в нашей жизни всегда зависят от нескольких непредсказуемых секунд? — так спросил бы Дэнни, если бы только умел выразить свой вопрос в таких словах. Слава или поражение — две разные дороги, исходящие из одной точки. В этой точке он сейчас стоит. Стоит и грызет ногти.

Конечно, только мысленно. Дэнни не хочет грызть ногти по-настоящему, это не годится для артиста, не годится даже для актера — борца на арене.

Дэнни стоит перед темным занавесом. По другую сторону ждет публика.

Дэнни Уотерс, твой час настал!

Ему холодно. Мурашки поднимаются от босых ног к животу, парализуя мышцы. Его лучший друг Элмер, Элмер Хатчинс, говорил, что нервы — это пустяки, если перестать о них думать. Элмеру было так просто взять и перестать думать! Было бы здорово, если бы его друг оказался сейчас рядом и подсказал, как справиться с волнением.

Да, ему страшно.

Ему сказали, что это ОКОНЧАТЕЛЬНАЯ проверка. Дэнни, ты не можешь оплошать.

Все начнется ровно в двенадцать ночи, с боем часов.

Ты не можешь оплошать, так ему сказали, потому что другого шанса у тебя не будет. Эта публика не отличается терпением. Важно сделать все что надо — и сделать быстро. Потом, за кулисами, Дэнни немного поплачет по своему другу Элмеру, который обещал в ночь торжества сидеть в первом ряду, но, к сожалению, не сможет выполнить свое обещание.

Потому что Элмер умер.

Сейчас Дэнни не хочет об этом вспоминать. О его огромадном теле, рухнувшем на песок. О деталях, на которые Дэнни должен был обратить внимание, чтобы после пересказать этому странному «мистеру Икс». Не будем их вспоминать.

Элмер ему так помог! До знакомства с ним Дэнни был заика и поднимался только на подмостки подпольных арен, чтобы «биться» с другими, такими же безголосыми. А схватки — ему это хорошо известно — на самом деле не столь безобидны, как кажется непосвященным. В схватке ты получаешь удары, пускай даже и отрепетированные, как движения в танце. Но Дэнни тревожит не это. Если бы все дело заключалось в паре синяков или в необходимости выходить на сцену голышом… Дело в том, что это не значит быть артистом. Так ему сказал Элмер. Дэнни может справиться со своим дефектом и играть в комедиях — гримаса смеха — или в трагедиях — гримаса боли. У Дэнни нет родителей, которым он мог бы показать свой триумф, зато его могли бы увидеть друзья. Его настоящие друзья верят в него, это правда!

Шелест занавеса. Пора! Дэнни готовится. Из зала до него не доносится ни звука. Это очень внимательная публика — или очень немногочисленная. Бой часов. Три… Два… Один…

Занавес исчезает. Он не поднимается. Его как будто и не было.

Зал больше, чем представлял себе Дэнни, — ТЫ НЕ МОЖЕШЬ ОПЛОШАТЬ, — такой же большой и темный, как ночное море.

Абсолютная тишина.

Дэнни Уотерс в ужасе. Он не в силах шевельнуться. У него не получится.

А потом Дэнни неожиданно видит.

В первом ряду, как он и обещал. Его борода слегка испачкана, тело покрыто красными пятнами, глаза закатились, но на лице застывшая улыбка одобрения.

Его подбадривает дружище Элмер, верный своему обещанию. Дэнни Уотерсу хорошо видно его горло, открытое, словно вторая улыбка, кишащая червяками.

— ДЭННИ, ЕСЛИ ТЫ НЕ ДУМАЕШЬ, ЧТО ТЫ УМЕР, ТЫ И НЕ УМЕР! — кричит Элмер, и из его черного рта вываливается ужасный сгусток.

Какая радость, мистер Хатчинс здесь! Дэнни, твой момент настал! Дэнни, ты все делаешь хорошо! Комедия! Трагедия!

И Дэнни смеется, и представление начинается.

Шерлок Холмс в Хрустальном Дворце

1

Тот день я не забуду до конца моей жизни.

Я проснулась с болью во всем теле, особенно в спине, в тех местах, на которые пришлись удары о ствол сосны. Но было и другое, гораздо хуже — головокружительное ощущение пустоты. Я посмотрелась в зеркало, как будто сказала сама себе: «А чего ты ждала, Энни?»

Но неужели я хотя бы чего-то ждала, пока была с Робертом? Мне хотелось думать, что иногда я его привлекала, делала счастливым, как и он меня. В самом начале такой момент был — миг, день, несколько дней. А потом? Я решила, что это моя вина. Сколько раз со мной такое случалось? Мужчинам нет необходимости говорить «Я люблю тебя, королева морей» — просто «Иди», так оно все и было. И я шла.

Хотя я и слышала его душераздирающее «Энни!», соединенное с шумом прибоя.

И я сама удивлялась, как мало значат для меня эти воспоминания.

Плохо это или хорошо, но я со своим истерзанным, ноющим телом стала другой.

2

Куда больше меня беспокоили слова, услышанные от другого человека.

Я вошла, когда завтраки уже разнесли по комнатам, но его поднос на столике рядом с креслом оставался нетронутым. Я даже не успела поздороваться, когда раздался знакомый голос:

— Вы очень хорошо сделали, что порвали с ним, эта личность доверия не внушала.

— Доброе утро. У вас пропал аппетит? — спросила я, чтобы не развивать эту тему.

— Мисс Мак-Кари, вы не могли бы раздвинуть шторы?

И я раздвинула шторы, а потом продолжила наш абсурдный диалог.

— В театре не было ничего опасного, — заметила я, моргая от яркого света.

— Да, театр. Пожалуйста, расскажите мне вкратце.

Мистер Икс очевидным образом нервничал. Конечно, он ждал появления своих мальчишек, но на лице его в утреннем свете проявилось нечто новое, печать другого беспокойства.

Я рассказала мистеру Икс о Петтироссо, о его помощниках, молодых Константине и Эбигейл, и в раздражении остановилась перед запертой дверцей. Почему-то она сделалась целью, которой я хотела достичь. Вы понимаете, там была закрытая дверь. Повторяю, Константин заволновался, когда я стала смотреть на эту дверь. Мистер Икс выслушал меня в молчании. К завтраку он так и не притронулся. Когда я замолчала в ожидании его ответа, мистер Икс снова заговорил о другом:

— Забудьте об этой двери. Меня интересуют зрители.

— Зрители?

— Да. Полагаю, доктор встретил в театре много знакомых и представил вас кое-кому, вот и расскажите, что вам запомнилось.

Помнила я немного, а мистер Икс услышал только одно знакомое имя: мистер Эдмунд Хаммерсмит, редактор газеты «Портсмут ай». Иногда он писал театральные рецензии. Повеселил мистера Икс и рассказ о католическом священнике отце Филпоттсе, заядлом шахматисте. Особенно то обстоятельство, что изначально приглашение в театр получил не Филпоттс, а отец Эванс, который не смог прийти из-за болезни. Услышав об этом, мой пансионер — непонятно почему — даже улыбнулся!

— Поистине, невероятная история… Каждый день появляются новые замки́, и с каждым днем я все больше утверждаюсь в мысли, что они открываются одним и тем же ключом.

— Ничего не понимаю, — призналась я. — Но уж если мы заговорили о замках, мне кажется, вы слишком быстро отказались разбираться… с закрытой дверью.

— Можете больше не думать ни об этой двери, ни о юных иностранцах, мне только-то и нужно еще одно преступление, со стороны убийцы несправедливо мне его не давать, для него ведь это сущая мелочь, еще один нищий, полцарства за нищего, еще один нищий — и у меня кое-что появится, кое-что надежное, потому что на сегодня реальность — это вода, а мы — распахнутые ладони…

— Позавтракайте уже наконец, мне из-за вас становится тревожно. Вы похожи на стервятника.

Действительно, пока мистер Икс говорил, его выдающийся нос, как клюв, витал над подносом, над яичницей с беконом и над крепким чаем. Наконец он отпил глоток:

— У меня нет аппетита, сначала кто-то должен принести мне новость, все складывается правильно, когда нет ошибок, простите за очевидное утверждение. Ваша спина сильно пострадала от столкновения с деревом?

Я тут же перестала потирать спину, но — клянусь вам — я стояла позади кресла! Способности мистера Икс продолжали меня изумлять.

— Отвечайте сами на свой вопрос, вы ведь так много знаете, — резко отозвалась я и тут же устыдилась. — Простите. Спина еще побаливает, но это пройдет. Как и остальное.

— Что остальное?

Я решила выразиться яснее:

— Вы правы: я с ним рассталась.

— С кем?

— С этим… мужчиной.

— Ну да, в этом я был уверен.

— Даже так?

— Да. Вы умная женщина, зерно упало в благодатную почву, дальше оставалось только ждать. Терпение — это все.

— Вам бы самому у себя поучиться.

— Мой случай — не нетерпение, я живу будущим наших событий.

— Почва моя не столь благодатна, чтобы вас понимать…

Мы услышали шаги в коридоре.

— А вот и будущее наших событий, — подытожил мистер Икс.

Постукивание по двери.

— Да-да! — сказал мистер Икс.

Вошел Джимми Пиггот, на этот раз не покрасневший, а бледный, как покойник.

— Появился новый нищий. Рядом с крепостью… Молодой мужчина.

— Прекрасно. — Мистер Икс потирал руки.

За этим занятием его застигла следующая фраза.

— И еще один, в сгоревших бараках… — Джимми помолчал, а потом закончил шепотом: — Эта новость вам совсем не понравится, сэр.

3

Сгоревшие бараки. Так их называли. Они получили это прозвище из-за пожара, который произошел десять лет назад. Мы, портсмутцы, никогда не отличались богатым воображением по части названий. Вообще-то, это были старые казармы: в моем городе все хоть сколько-то значимое связано либо с флотом, либо с армией, предназначено для обороны и окружено стеной. Пожар случился много лет назад, и, поскольку казармы ни к чему теперь не были пригодны, они так и остались обгоревшими, черными и необитаемыми. Из-за сырости деревянные каркасы не выгорели полностью, и это место служило площадкой для поиска сокровища и детских игр. Дом-призрак.

А теперь призраки поселились и внутри.

Дэнни Уотерса нашли дети, такие же, как и он сам.

И нашли его по чистой случайности, потому что мальчика выбросили как мусор на дно бочонка, на который бродяги ставили огарки свечей. Я представила себе… Нет, я не могла себе представить. Я вообще не могла о нем думать, мне проще было представить себе детей, заглянувших в этот бочонок. Быть может, они играли в повелителей таинственного замка. Кто-то из мальчишек приметил бочонок и решил приспособить его под стол. Я так и вижу, как детские головы тянутся к этому беззубому рту. Вытянутые шеи. Тишина. Взгляды.

Прибыла полиция, собрались зеваки — всегда алчные до ужасных зрелищ, — а вечером приехала и коляска с вспыльчивым Мертоном и его миролюбивым сержантом Джеймсоном.

Чего не смогли добиться двое несчастных пасынков судьбы с клеймом пьяниц, то удалось ему одному, бедняжке Дэнни.

Он наконец-то знаменит (слезы мои капают на эти строки), наконец-то обрел свою публику, как ему и мечталось.

4

Весь Портсмут поднялся на войну.

Сгоревшие бараки снова запылали. На них обрушилась ярость моего города. Я не могла отделаться от мысли, что глаза, ныне наполненные слезами, и рты, вопиющие о справедливости, принадлежат тем же самым людям, которые обходили Дэнни стороной, когда мальчик протягивал руку в поисках пищи или аплодисментов. Убийца как будто расправился с частицей каждого из нас.

Полиция запретила представления под открытым небом. Пришлось остановить поиск сокровища, в котором неопытная молоденькая актриса скинула красное платье, чтобы сыграть роль сокровища, но по ошибке оставила его совсем рядом со своим убежищем в скалах крепости. Арестовали нескольких бродячих артистов, представлявших фарсы о преступлении. Убийство Дэнни всех растрогало настолько, что смерть Дэвида Тейлора прошла почти незамеченной. Тейлору было двадцать пять лет, одна нога у него была короче другой, но на крепость рук он не жаловался и работал машинистом сцены в театре «Милосердие». Его тело как раз таки и обнаружили самые первые участники поисков той рассеянной девицы. На рассвете игроки заметили в скалах что-то красное, но это было совсем не платье. И все-таки не все городские представления попали под запрет, и некоторые труппы бросились ловить рыбку в мутной воде. В тот самый вечер «Терренс-Холл» с оглушительным успехом представил старый готический спектакль «Убийство в аду».

Ничего еще не было подтверждено наверняка, но в тот вечер общественное мнение — в моем случае его представляли Нелли и Гетти — постановило, что действовал один и тот же убийца. Две жертвы за одну только ночь! Фитиль этой новости разгорелся так ярко, что доктору Понсонби пришлось совершить внеплановый обход пансионеров Кларендона, чтобы попробовать всех успокоить. Несколько его фраз пришлись и на долю персонала. Я помню, как плакали Сьюзи Тренч и Гетти Уолтерс, как миссис Гиллеспи раз за разом лишалась чувств, Джейн Уимпол и Нелли Уоррингтон припадали друг к другу на грудь, а Джимми Пиггот смотрел в пол. Даже мистер Уидон сделался молчалив и серьезен, а старшая сестра Брэддок высоко подняла брови.

Как ни странно, речь доктора Понсонби я не запомнила.

Зато я прекрасно запомнила мистера Икс.

5

Когда я подошла к его комнате, уже разнесли ужин. Из-за двери доносился душераздирающий вой. Звук был очень высокий, почти пронзительный.

Я никогда не слышала, как плачет мистер Икс. На самом деле я никогда не слышала — и не видела, — как мой пансионер выражает чувства любого рода, разве что можно считать выражением чувств его покашливания, чуть более громкие восклицания и еле заметные движения губ. Я пришла в ужас. И больше того, впала в панику. Я знала, что глубоко внутри этой раскрашенной статуи есть сердце, а в сердце живут чувства, но услышать такие звуки я не ожидала.

Я открыла дверь без стука. Точнее, попыталась: мне помешало какое-то препятствие.

— Мальчики, это мисс Мак-Кари, — холодно произнес голос из кресла. — Пусть она войдет.

Паутина отодвинул стул. Меня обдало запахом моря. Окно было открыто. Сбоку от окна, в свете лампы стояли двое мальчиков. Я снова приставила стул к двери и задернула шторы. Мне до сих пор больно вспоминать дрожащие детские лица, на которых грязь мешалась со слезами. Муха плакал громче: это из его рта исходил вой. Я поругала себя за нелепое предположение, что подобные звуки может издавать мой пансионер. А чем же был занят он? Утешал ли он мальчиков? Не стану вас осуждать, если вы решите, что ответ на этот вопрос положительный. Вы бы именно так и поступили, я тоже, да и любой нормальный человек, и даже ненормальный… Но только не он.

— Раны Тейлора? — произнес мистер Икс, словно продолжая прерванный допрос.

— Одна рана на животе, сэр… — ответил Паутина, — и… на шее. Нож лежал в двадцати шагах…

— Только одна… — повторил наш герой. — Прекрасно, а у Дэнни…

Паутина опустил голову. Муха размазывал сопли под носом.

— Мы… не хотели… на него смотреть… На Зайку, — всхлипнул он.

Я обняла малыша.

— Не имеет значения, «Портсмут ай» подробно их расписал, — отозвался мистер Икс. — У Дэнни две раны на животе и перерезано горло, интересные вариации…

— Пожалуйста, ради всего святого, замолчите, — взмолилась я, прижимая к себе Муху.

Мистер Икс оставил мои слова без внимания:

— Когда вы видели Дэнни в последний раз?

— Вчера ночью, незадолго до двенадцати.

Понятно, что в тот момент отвечать мог только Паутина. Бедный Муха трясся в моих объятиях.

— Откуда ты знаешь, что это было «незадолго до двенадцати»?

— Потому что он спросил у нас, сколько времени. Мы были рядом с вокзалом, где обычно ночуем, и спросили время у Безвинного.

— У Безвинного?

— Это вокзальный сторож, он всегда нас защищает, когда другие нас пинают и не дают спать. Он говорит: «Это просто безвинные дети». Так мы его и прозвали.

— Понятно. Что сказал Дэнни, когда узнал, сколько времени?

— Сказал, что у него какое-то дело, и быстро умотал.

— Что у него было при себе?

— Мешок с вещами. Как… как будто он с кем-то встретиться договорился.

Мистер Икс медленно, почти сурово кивнул:

— Вы не можете оставаться в городе, вам нужно уехать.

При этих словах Муха вырвался из моих рук:

— Но… Но!.. Мы не можем оставить тут… Зайку!.. Он же наш друг!

— Идиот, Дэнни умер. — Паутина ткнул товарища в бок.

Три голоса зазвучали одновременно, не сливаясь в один. Это было три разных выражения: от механической невозмутимости мистера Икс до отчаяния Мухи. Паутина говорил спокойно, превозмогая боль.

— Вы должны уехать, я дам вам денег…

— Мы не можем!

— Потише, не то нас услышат.

— Муха. — (Мальчик замер, устремив взгляд на мужчину в кресле.) — Дэнни уже нет, и, больше того, можешь мне поверить: его уже не было, когда с ним сделали это.

— Как же это сделали… если его не было? — засомневался Муха.

— Было только его тело, а вот разум его уже отправился в странствие.

— Откуда вы знаете? — Муха недоверчиво потер свой грязный нос.

— Знаю, потому что знаю, перестань волноваться за Дэнни, он не страдал.

— Если он где-то странствовал, то он вернется, — возразил Муха не слишком уверенно.

— Он не вернется, его тело убито, вернуться он не сможет.

Обдумав услышанное, Муха заговорил как будто про себя:

— Я могу одолжить ему мое тело… Мы можем жить там вдвоем.

Паутина заговорил, не обращая внимания на безумную идею своего друга:

— Сэр, почему вы считаете, что… нам пора убираться?

— Подымется большая кутерьма, полицейские захотят допросить всех друзей Дэнни, и это будет неприятно. Из Лондона начнут требовать результатов, машина правосудия уже запущена, а ведь она сминает все, что встречается на ее пути.

— Мы тоже могли бы уйти туда, где сейчас Зай… туда, где Дэнни, — предложил Муха.

— Заткнись уже, нам пора.

Но Муха не сдвинулся с места. Только перестал плакать. Я предложила мальчику поесть и попить — он ничего не взял. Он сделался совсем беспомощным и только слабо сопротивлялся, когда рука Паутины потянула его к окну. И тогда прозвучал голос из кресла:

— Послушай, Муха, я сыграю тебе на скрипке.

Мальчики переглянулись, замолчали и стали ждать.

Это «исполнение» отличалось от предыдущих. Движения музыканта не сделались красивее — сплошное дерганье, которое выглядело бы забавно, если не принимать во внимание, что речь идет о душевнобольном человеке. Однако в этот раз все выглядело иначе: мистер Икс не изменился в лице, но весь как-то напрягся; его высокий лоб увлажнился от пота, вена на виске набухла. Детей это зрелище, должно быть, ужасало.

— Тебе понравилось? — спросил мистер Икс, опустив руки.

Муха кивнул, как под гипнозом.

Я сама опрокинула над постелью вазу, в которой мой пансионер хранил деньги. Муха оторопело молчал. Паутина был вынужден тянуть его к окну за руку; дети остановились, снова услышав голос из кресла.

— Клянусь вам, я уничтожу того, кто это сделал, — произнес мистер Икс.

То была речь сумасшедшего, однако Паутина кивнул с самым серьезным видом — он поверил каждому слову.

— Как вы могли пообещать такое бедным детям? — спросила я после их ухода, задергивая шторы. — «Уничтожу»?

Мистер Икс ничего не ответил. Он развалился в кресле, как будто «скрипка» забрала все его силы.

— Во-первых, почему вы уверены, что это был один и тот же убийца?

— Убийца был один; мне неизвестно, оставил ли он орудие убийства неподалеку от Дэнни, но готов поспорить, что так и есть.

— И как же он умудрился совершить два преступления в противоположных концах Портсмута?

— Он очень хитер.

Я не знала, что сказать. Кто вообще на такое способен? Неужели и вправду привидение? Случившееся ночью у меня совершенно не связывалось с иррациональной ненавистью к нищим или с личной местью. Я знала нескольких душевнобольных убийц, сидевших в специальных камерах Эшертона; хотя ни за одним я лично не ухаживала (ими занимались охранники), я видела их руки-крючья, царапающие смотровые окошечки на дверях, заглядывала в их вытаращенные глаза и знала их истории: то были дикие, невообразимые деяния, порожденные самыми нелепыми причинами. Но преступления свои эти безумцы совершали неуклюже, оставляли повсюду улики, кто-нибудь их обязательно видел или слышал, или они выдавали себя сами. А портсмутский убийца вообще не был похож на человека. Мне стало по-настоящему страшно.

Я хотела поделиться своими мыслями, но мистер Икс заговорил первым. Его голос поднимался из кресла, как дым из трубки.

— В оксфордском пансионе… — пробормотал мистер Икс бесцветным голосом, как будто засыпая. — Помните, я обещал вам, что однажды расскажу об этом случае подробно? Хорошо. В Оксфорде, мисс Мак-Кари, я сделал не так много, как об этом говорят, однако я многое приобрел, включая и дружбу с неким джентльменом, попавшим в затруднительную ситуацию, он тоже писатель… Как видите, я питаю слабость к литераторам. Однако в тот раз проблема именно в нем и состояла. Чтобы заговорить, ему не потребовался алкоголь: этот человек был по-настоящему замкнут, так что, когда он решил довериться мне, откровения его плескали через край. Почти все было шелухой, но иногда попадались и жемчужины, и я развлекался, составляя из них ожерелье. Именно тогда я узнал о существовании некоей группы, название которой вам не следует повторять, если вы хотите оставаться живой, невредимой и здравомыслящей. Я узнал о Десяти.

— О Десяти?

— Не повторяйте, — всерьез предостерег мистер Икс.

— Хорошо.

Что это было? Вспышка безумия? Звучало все именно так, но я продолжала слушать.

— Этот человек обладал богатейшей фантазией, но только на бумаге. Мне даже на мгновение не пришло в голову, что его рассказ — плод его воображения. Даже сам мой знакомый не знал, кто эти люди, но зато он был уверен, что никакая полиция в этом мире не сможет их арестовать. Потому что их власть лежит вне досягаемости законов и правительств.

— Что это за власть?

— Театр.

Теперь я окончательно уверилась, что мистер Икс бредит.

— Пожалуйста, не надо.

— Писатель, о котором я вам говорю, видел некоторые явления, которые они связывали с театром.

— Мистер Икс, театр — это не магия и не колдовство. В театре все основано на трюках.

— Мисс Мак-Кари, я и не говорю о магии и колдовстве. Я говорю об особенной власти, от которой нет защиты: это наслаждение. Очевидно, что театр доставляет наслаждение, поэтому он и является лучшим из развлечений в нашем мире. Но… представьте хотя бы на миг театр, который доставляет безграничное наслаждение. Что осталось бы ему неподвластно?

— Не могу я представить, мистер Икс…

— Мистер Холмс.

— Мистер Холмс, наслаждение — оно больше от дьявола, чем от Бога. И никогда не бывает безграничным. Вы… Послушайте, вам это, наверное, неизвестно, но поверьте мне. Наслаждение длится совсем недолго.

— А ему и необязательно быть безграничным, мисс Мак-Кари. Наслаждение — у нас в головах, и тот, кто им управляет, сможет управлять и сознанием.

— Вы имеете в виду месмеристов и гипнотизеров…

— Нет, как раз наоборот. В этом-то и коренится различие: такого рода мастера не управляют сознанием, чтобы контролировать эмоции. Они управляют эмоциями, чтобы контролировать сознание. Прямо противоположное направление. Мой друг не знал наверняка, зато я уверен, что определенные театры доставляют такое наслаждение, которое заставляет людей, собравшихся вместе, совершать некие поступки.

И тут я вспомнила:

— Погодите-ка. Доктор Корридж, с которым я работала в Эшертоне…

— Сэр Оуэн Корридж, не так ли?

— Да, я работала под его руководством.

— Именно этот психиатр занимался моим другом, писателем из Оксфорда… весьма любопытно. Пожалуйста, продолжайте.

После этого «любопытного» замечания мистер Икс обхватил пальцами подбородок и приготовился слушать.

— Доктор Корридж говорил нам, что никакой ментальный театр не может… «управлять человеческой волей до такой степени, чтобы заставлять человека делать то, что противно его принципам». — Я произнесла эту тираду на одном дыхании: доктор Корридж часто нам ее повторял.

— Возможно. Но ментальный театр — это одна из форм гипноза, мисс Мак-Кари. Как я уже сказал, эти господа занимаются совсем другими вещами. В общем, этот писатель, которому я помог, случайно услышал обсуждение одного из проектов Десяти… Еще раз подчеркиваю: никогда не повторяйте того, что слышите сейчас. Они решили отправить кого-то «играть в Портсмуте» этим летом. Они называли его «мистер Игрек». Мой друг-литератор ничего о нем не знал, не представлял и его планов, но я сразу решил, что, если в дело вступили Десять, ничего хорошего не предвидится, — скорее всего, последуют ограбления или убийства… Вот почему я попросил, чтобы меня перевели в Кларендон. Я воспользовался услугами славного Джимми Пиггота и мальчишек… но совершил ошибку, недооценив врага.

Я снова вспомнила фразу миссис Мюррей: Он чего-то дожидается. Все верно. Мистер Икс чего-то дожидался с самого начала.

Но как я могу ему верить? От рассказа мистера Икс так и разило безумием.

— Если вы обо всем знали, почему же не предупредили полицию?

— Мисс Мак-Кари, полицейские не способны с этим справиться. Не думаю, что инспектор Мертон принял бы на веру признание нервного литератора…

— Как сейчас дела у вашего друга?

— В какой-то степени неплохо, но если я сумею разрушить план мистера Игрек…

«Мистер Игрек». Это звучало даже забавно. Мистер Икс, мистер Игрек. Типично для душевнобольного. Мой пансионер, как всегда, успел прочитать мои мысли:

— Мисс Мак-Кари, прежде чем делать выводы, вспомните о ментальном театре… Вы им занимались?

— Присутствовала при нескольких сеансах.

— И можете рассказать, как это было?

— Я не могу называть имен и приводить некоторые детали.

— Пусть так, прошу вас, расскажите мне то, что возможно.

На самом деле, я никогда не забывала о пережитом мною опыте, вот только я не понимала, каким образом это работает. Я коротко — и преодолевая внутреннее сопротивление, мешавшее вспоминать, — пересказала сеанс с участием вдовца, после смерти супруги впавшего в черную меланхолию. Театр был декорирован черным, на подмостках стоял гроб, открытый с одной стороны, чтобы можно было видеть человека, лежащего внутри, — а это была укрытая саваном актриса. На такие роли всегда брали молоденьких девушек или детей. Здесь требовались гибкие тела без определенных очертаний, почти всегда обнаженные, по заказу доктора Корриджа голоса и движения должны были изменяться — вот чем был обусловлен выбор артистов. На том сеансе актриса изображала «воскресение», она выбиралась из гроба, исполняла танец и декламировала текст, специально составленный драматургом ментального театра, — помню, что для того сеанса текст писал мистер Питер Харвил, — и основанный на избранных отрывках любовных писем, которые усопшая писала нашему пациенту во времена их юности. Танец был шокирующий, даже невозможный, и — если бы речь не шла о медицинской процедуре — я бы назвала его непристойным, но ведь это был ментальный, а не художественный театр. Ментальный театр считается врачебной практикой, настолько же неприличной и скандальной, как и раздевание больного перед операцией.

— И что сталось с пациентом? — спросил мистер Икс по завершении моего рассказа.

— Ему стало лучше. Он примирился с воспоминаниями о своей потере.

— Так, значит, действительно существует род театра, который управляет нашим сознанием…

— Но с его помощью невозможно заставить человека совершать поступки…

— А это, как я уже сказал, вопрос спорный, все зависит от степени наслаждения. Вам разве не доводилось слышать, что «каждый человек имеет свою цену»? Уверяю вас: и каждая воля тоже, и если цена поднимается выше определенной черты, то самый стойкий отшельник в конце концов уступает искушению.

— Но ведь Убийца Нищих не имеет ничего общего с театром, — возразила я. — Тела появляются в разных местах, всегда безлюдных, а тот свидетель, Спенсер… он сказал, что на пляже был только Хатчинс и еще эта смеющаяся сущность…

— Как я и говорил, в этой загадке все потрясает воображение, а мне для ее решения не хватает лишь одной детали.

— О чем это вы?

— Об этом двухнедельном интервале между двумя убийствами. Это последний ключ. — А потом мистер Икс добавил нечто совсем непонятное: — Я уже знаю эту деталь, мне остается только ее забрать, посему я прямо сейчас отправляюсь в Хрустальный Дворец.

6

Мне показалось, что я не расслышала. Я всполошилась:

— Вы не можете покидать Кларендон без дозволения…

— Я и не собираюсь покидать Кларендон. И даже эту комнату.

— Но… вы сказали, что отправляетесь…

— Да, отправляюсь. Это совсем ненадолго. Оставайтесь или уходите.

Никогда еще его двухцветные глаза не вызывали во мне столько жалости. Я подошла ближе и заговорила с ними как с закрытыми окнами в надежде, что живущий внутри меня услышит:

— Что вы имеете в виду, мистер Икс? Куда вы все-таки…

— Я Шерлок Хол…

— Да зовитесь вы как угодно! Если вам так хочется, играйте в полицейского… Но, пожалуйста, не смешивайте ваши фантазии с… с этим! Я просто не вынесу!

Мистер Икс шевельнул губами, обозначив легчайшую из своих улыбок:

— Мисс Мак-Кари, почему вы так боитесь, что я окажусь сумасшедшим? Вас ведь и наняли для ухода за сумасшедшим.

— Я… не боюсь.

— Успокойтесь. Хрустальный Дворец — никакая не галлюцинация. Это место, в котором я храню всё: то, что воспринимаю, то, что предчувствую, любые обломки, которые океан выбрасывает на мой жалкий берег. Я не могу пустить все это в дело, поэтому просто храню, а когда мне требуется что-то забрать, остается только войти и обнаружить искомое.

— Куда… войти?

— В Хрустальный Дворец, куда же еще, — повторил он со стоическим терпением. — Мисс Мак-Кари, я ведь старьевщик, который собирает реальность: я прихватываю все, что попадается на пути, поскольку никогда не знаю заранее, что может пригодиться. В этом дворце двери достаточно проницаемы, чтобы пропускать внутрь все, что угодно, а жизнь взрослого человека достаточно продолжительна, чтобы собрать коллекцию, какой позавидовал бы и Британский музей.

— С каких пор… вы этим занимаетесь?

— С самого детства, разумеется. С тех пор, как я решил, что знаю слишком много и бо́льшая часть моих знаний мне только мешает. Вот тогда я впервые воспользовался скрипкой, и ее музыка помогла мне проникнуть во дворец…

— Прошу прощения… — Мне было горько это произносить, но я решила, что должна высказаться до конца. — Ваша музыка… она не существует, мистер… мистер Холмс. — Слезы катились по моим щекам, но я продолжала говорить: — Этой скрипки нет, и вы ни на чем не играете… Быть может, прежде вам никто об этом не рассказывал, потому что… они оставили вас совсем одного! Ваша семья оплачивает ваши пансионы, и этого им достаточно! Доктора и медсестры терпят вас по той же причине, но вы никогда никому не были нужны! Ну хорошо, кроме меня. — Я вытерла слезы. — Простите меня.

— Зачем вы плачете? — мягко спросил он.

— Простите. Я потом вычищу ковер.

— Я не спрашивал над чем, я спросил зачем.

— Я… я расчувствовалась.

— И почему же?

Я шмыгнула носом, вопрошая себя, к чему так настойчиво подбирается этот бедняга.

— Потому что я не хотела вас ранить, мистер Холмс, но я не могла… Я должна была это сказать.

— Не хотели меня ранить?

— Да. Потому что вы — это единственное, что у меня есть, единственное, что у меня осталось! — Я села на стул, приходя в себя.

Якорь, подумала я. У меня больше нет якоря.

— Я не могу выносить, когда вы рассказываете мне эти бредни о скрипках и о… «мистере Игрек»!.. Вы просто не можете!.. Вы должны считаться с реальностью!

— Мисс Мак-Кари, вы снова понимаете меня превратно. Дышите глубже, успокойтесь и ответьте мне на простой вопрос. Вы сказали, что не хотите меня ранить. Чем? У вас с собой нож?

Я растерялась:

— Ну при чем тут нож?

— Спрашиваю вас еще раз: вы имели намерение причинить мне физический вред?

— Нет. Я имела в виду, что не хотела ранить вас… моими словами, — пробормотала я.

— Вашими словами! Вот как! — Мистер Икс как будто удивился. — Может быть, ваши обладают лезвием или острием? Они способны прикоснуться? К ним можно прикоснуться?

— Конечно же нет, но…

— Но ими можно нанести глубокую рану.

— Именно так. Но это — не телесные раны.

— Но они причиняют боль.

— Сильную боль, — согласилась я.

— А в некоторых случаях — смерть.

— Да.

— Стало быть, слова могут быть реальными, хотя они и невидимы. Можно нанести раны тем, чего мы не способны ни видеть, ни осязать, — например, музыкой скрипки, которую никто не видит. Мы можем восторгаться без слов, убивать без убийц и путешествовать, не вставая со стула… Вы вчера страдали из-за того, чего не могли ни увидеть, ни потрогать, ни ощутить иными органами чувств, но вам было больнее, чем от ударов о ствол дерева. Реальность всегда рассказывает одну и ту же историю, только на тысячу разных ладов: я читаю реальность лучше, чем вы, — вот и вся разница. — Я молча смотрела на своего пансионера. Сказать мне было нечего. А мистер Икс продолжал: — Времени у меня немного. Я отлучусь, а вас прошу остаться. Порой это для меня болезненно, но я должен отправиться на поиски совершенно конкретной вещи.

— Я останусь, — отозвалась я, не раздумывая. — Я пробуду здесь столько, сколько вы мне скажете.

Мистер Икс улыбнулся и поднял руки.

Мы были там, в полумраке, при зажженной лампе и задернутых шторах, и его маленькие ручки с тонкими пальцами играли на абсурдной скрипке.

— Вы ее слышите? — спросил он через некоторое время.

— Нет, — призналась я.

— Еще услышите. Муха услышал ее сразу же.

В такое мне верилось с трудом, но вот по прошествии нескольких минут глаза моего пансионера открылись.

— Хрустальный Дворец… — прошептал мистер Икс. — Ах, мисс Мак-Кари… если бы вы только могли его видеть! Полюбоваться им во всем великолепии!.. — Движения скрипача теперь уступили место дирижерским взмахам. Он медленно помавал руками, как будто задавая темп. Это было подлинное безумие. Двухцветные глаза мистера Икс смотрели в потолок. — Он такой большой… Такой… просторный… У вас кружится голова?

— Немного, — откровенно призналась я.

— Не беспокойтесь, если вы его не видите. Он ведь хрустальный, а хрусталь виден только тогда, когда на нем помещено нечто другое. Что не есть хрусталь… Но сам дворец — это только хрусталь.

Я кивала и всхлипывала, говорить я не могла.

Еще какое-то время прошло в махании руками и разглядывании потолка. А потом я увидела, что мой пансионер трясется, как в лихорадке. Он пролепетал:

— Эта лестница… Сюда? Нет, я не хочу туда подниматься… Боже мой, я должен его найти… ради Дэнни…

Голос его звучал тихо и печально, как у покинутого ребенка. Я поняла, что таким он всегда и был, именно это он скрывал за стеной из льда и гениальности. У мистера Икс не было имени, потому что он едва успел родиться. То было существо без любви, приговоренное человечеством к бесконечному одиночеству. Я бросилась на пол, прижалась головой к креслу, а руками к нему, неуклюже пытаясь его успокоить, дать понять, что я здесь, что я никогда его не покину. Он больше ничего мне не сказал: он как будто заснул, только вздрагивал время от времени.

Я не знала, о чем мне молиться. Поэтому в конце концов я решилась попросить: Боже мой, излечи его или излечи нас, всех остальных!

Я по-прежнему прижималась к креслу; в такой позе меня и застали доктор Понсонби и Мэри Брэддок.


Этюд в черных тонах

Семья мистера Икс

1

— Мистер Икс давно так себя ведет?

— Прошу прощения, доктор?

Мы смотрели друг на друга в кабинете с пронумерованным черепом; на сей раз никто не садился. Сестра Брэддок стояла здесь же, являя собой третью вершину треугольника.

Пожалуй, лучше сказать «четырехугольника», потому что сцена не обошлась без присутствия миссис Мюррей, — сидя в своем углу, старушка вязала, вязала и слушала.

А еще она ела: миссис Мюррей то и дело протягивала руку к тарелке с пирожками от миссис Гиллеспи. Что абсолютно не мешало старухе внимательно следить за нашим разговором.

— Вы меня слышали. Я выражаюсь ясно. Ой, я не имел в виду, что всегда выражаюсь ясно, однако сейчас я выражаюсь ясно.

— Да, доктор.

— Вот и отвечайте. С каких пор он так себя ведет? Не притворяйтесь, что не понимаете моего вопроса, мисс. Несколько дней назад уличные мальчишки нарушили безопасность нашего пансиона и проникли на территорию. А сегодня сэр Лесли слышал детский плач в комнате мистера Икс. Сэр Лесли — человек со странностями, однако ему никогда не доводилось слышать детский плач без веских на то оснований. И последнее: мисс Брэддок, здесь присутствующая, утверждает, что, когда дети проникли в Кларендон, вы и доктор Дойл вели себя… встревоженно.

— И больше она, чем он, доктор, — уточнила Брэддок.

— Понсонби, я тебя предупреждала: этот человек — особенный, — высказалась миссис Мюррей, и — хвать — еще один пирожок исчез с тарелки.

— Я бы попросил, — призвал к порядку доктор, но извинения принесла только мисс Брэддок.

Я, как ни странно, была совершенно спокойна. Холодная голова, холодное сердце. Если они собираются меня уволить, пускай увольняют. Я знала, что провинилась, и знала, что ни в чем не провинилась. Вы, быть может, меня не поймете, ну и ничего страшного. Лучше объяснить я все равно не сумею.

Понсонби сурово смотрел на меня:

— Я спросил, давно ли он так себя ведет: разговаривает с посторонними — возможно, даже и с уличными мальчишками, — вступил в сообщничество с этим доктором и, что еще хуже, с вами.

— Доктор, я никогда не видела, чтобы он разговаривал с уличными мальчишками, — беззастенчиво солгала я. — Мне неизвестно, чем он занимается в мое отсутствие. А доктор Дойл — никакой не сообщник, по крайней мере, насколько я могу судить.

Я сама поражалась естественности, с какой произносила все эти лживые слова. Неужели я настолько переменилась? Это он заставил меня измениться?

— А сегодня? После жалобы от сэра Лесли мисс Брэддок предупредила меня, что вы надолго уединились с мистером Икс. Я захожу — и что я вижу? Чем вы занимались возле дивана, в такой… — Тут ход его мыслей помутился. Понсонби не мог подобрать подходящее слово. — Я не говорю, что это была непристойная поза, однако…

— Простите, доктор… — Я тоже не знала, что сказать. — Мне показалось, что мой пансионер впал в нервозность. Я пыталась его успокоить.

— Я еще не закончил. — Распрямившись и выпятив грудь, Понсонби чудесным образом исхитрился указать на меня кончиком подбородка. — Мистер Уидон беспрестанно жалуется, что его помощник Джимми постоянно выполняет какие-то поручения нашего пансионера. И последнее, хотя и не менее важное: после двух этих прискорбных преступлений наш пансионер отказывается принимать пищу. Вы знали об этом?

— Да, об этом я знала. Полагаю, его так удручили городские новости…

— Удручили? Мы все удручены, весь Портсмут удручен! Неужели у мистера Икс имеется привилегия на удрученность? Или, возможно… ой… возможно, дело в его нездоровом интересе к преступлениям? — Если бы кабинет доктора Понсонби был пещерой, эта фраза отозвалась бы от сводов гулким эхом. Я ничего не сказала. Мое молчание меня приговаривало: «Виновна!» — но ведь я и так это знала. — Он что, снова взялся за свое?

Я не отвечала. Брэддок и миссис Мюррей сделали это за меня: «Естественно», «Да разве ты сомневался?».

Главный врач еще больше выпятил грудь и принял решение:

— Оставьте меня ненадолго наедине с мисс Мак-Кари.

Брэддок, как всегда, двигалась бесшумно, словно бы ее тело, как буек, дрейфовало в невидимом море. У старшей медсестры проявился тик. Тик был только на правом веке, но из-за него дергалось все ее сплюснутое лицо. Проплывая по комнате под своим гигантским чепцом, Брэддок в какой-то момент обратила трясущееся лицо ко мне. Мне стало ее жаль. Бедняжка, подумала я. У меня-то, по крайней мере, был Роберт, но кто же мог быть у нее? Конечно же, ей нравится доктор Дойл, вот почему она привела Понсонби в комнату к мистеру Икс. Мне захотелось признаться Брэддок, что молодой доктор был со мною только вежлив и что его готовность сходить со мной в театр — это вообще не то, что она себе воображает. Я не обижалась на Брэддок за ее ревность. Она ведь так же одинока, как и я, заключенная в тюрьму страждущей плоти.

Миссис Мюррей покинула комнату следом за Брэддок, вцепившись в тарелку с пирожками, точно в спасательный круг, и бросая на остающихся неодобрительные взгляды.

Понсонби долго ждал, прежде чем прервать молчание. Я подумала, что даже дверь уже позабыла, что ее закрывали, когда вновь прозвучал голос доктора. Я ожидала категорических распоряжений, однако главный врач заговорил мягко:

— Послушайте. Как вам известно или должно быть известно, мисс, ваш опыт работы в клинике весомо повлиял на решение принять вас в Кларендон. — Понсонби поправил узел галстука и пробежался пальцами по жилетным пуговицам. — С другими пансионерами у нас таких проблем не возникает, но вот мистер Икс… Скажем так, он сложный пансионер. И, должен признать, при вас с ним произошла некоторая перемена… Ой… я не имел в виду значительную перемену или перемену однозначно к лучшему, но это действительно перемена, какой бы крохотной она ни была, и определенно скорее к лучшему, нежели наоборот. Он сейчас более активный, более счастливый. Выходит на пляж. Все это мне нравится. Однако же остаются слабые места. И должен предупредить вас, мисс…

— Мак-Кари, — подсказала я.

— Мисс Мак-Кари. Я должен вас предупредить.

А затем он протянул руку к ящику своего стола. Я поняла, что наступил решительный МОМЕНТ. Вот в чем состояли цель и смысл всех его околичностей. Понсонби вызвал меня сюда, чтобы я увидела это (быть может, мое увольнение), и это оказалось бумажным прямоугольником, абсолютно ровным и абсолютно белым. Он одновременно выглядел — ну, в той степени, в какой так может выглядеть предмет, — крайне невинным и крайне опасным. Понсонби поместил бумагу на стол, на расстоянии вытянутой руки от меня — так игрок выкладывает выигрышную карту, — а сам продолжил свою речь.

— Семейство мистера Икс не совершенно о нем позабыло, — сказал он. Я непонимающе перевела взгляд с доктора на конверт. — Да-да, я помню, — согласился Понсонби, — я говорил, что его с детских лет держат в пансионах, что с тех пор о нем перестали беспокоиться, однако они беспокоятся. Главным образом потому, что они его знают. И теперь они желают, чтобы мистер Икс находился здесь, под нашей опекой. А я желаю, чтобы они продолжали этого желать. Ой… Семья мистера Икс весьма щедро поддерживает Кларендон-Хаус, но иногда, в свою очередь, выставляет определенные условия. Когда мистер Икс поступил к нам, эти условия казались мне ясными и определенными, однако недавний визит инспектора и новости, которые я получаю от мисс Брэддок, оживили во мне прежние опасения… Инспектор даже пытался, не ставя меня в известность, задавать вопросы непосредственно членам семьи, а такое поведение, естественно, совсем не понравилось этим высокопоставленным особам. Я получил это письмо. Ой, оно не содержит ничего компрометирующего… Не хочу сказать, что совершенно ничего, я имею в виду, что оно не содержит никаких имен, зато в нем есть полезная информация. Прошу вас прочитать его здесь и сейчас, вслух, и очень внимательно.

Я вытащила из конверта — дрожащими пальцами — сложенный вдвое лист бумаги. Я провела по нему ладонью и ощутила странную шероховатость. Развернув письмо, я разобралась, в чем дело: оно было напечатано с помощью одной из тех американских машинок, которые в нашей стране начинают использовать для деловой переписки, но за которыми лично я не вижу никакого будущего. Только американцу придет в голову писать с помощью машинки, ведь при этом бесследно исчезает красота каллиграфии, личный характер слов и рисунок мыслей. Как можно напечатать письмо о любимом человеке на страшной машине? Это говорило мне многое — и ничего хорошего — о тех самых «высокопоставленных особах».

Но содержание письма оказалось еще более невероятным.

Я прочитала его, как меня и просили, вслух, время от времени поглядывая на Понсонби, чтобы убедиться, что все это — не одна большая шутка.


ИНСТРУКЦИИ КАСАТЕЛЬНО ОБРАЩЕНИЯ С МИСТЕРОМ ИКС

(только для сведения квалифицированного персонала)


Поскольку данная семья (именуемая в дальнейшем «С») располагает сведениями о сложностях, каковые сопровождают проживание мистера Икс, ранее являвшегося одним из С, в его нынешнем пансионе (именуемом в дальнейшем «П»), господа С находят целесообразным снабдить персонал П нижеследующими правилами, каковые, будучи используемы в качестве инструкций (именуемых в дальнейшем «И») касательно обхождения с мистером Икс, способствуют устранению вышеуказанных сложностей. Вышеуказанные И должны надлежащим образом соблюдаться с момента принятия мистера Икс в П. И состоят из следующих пунктов:

1. Мистер Икс страдает психическим расстройством (именуемым в дальнейшем «ПР»). В компетенцию С не входит более точное определение ПР мистера Икс, однако вышеназванные господа считают целесообразным, чтобы персонал П, напрямую взаимо действующий с мистером Икс, выразил согласие с этим пунктом И, без чего нижеперечисленные пункты И не возымеют должного эффекта.

2. Одна из одержимостей (именуемых в дальнейшем «О») мистера Икс состоит в желании высказать свое мнение по поводу любого незаконного деяния, нераскрытой тайны или события криминального характера (именуемого в дальнейшем «КС»), известие о котором может достичь его ушей или же случайно появиться в свежей прессе.

3. Ни при каких обстоятельствах не следует ободрять, воодушевлять или же хвалить мистера Икс за всякого рода вывод, суждение, предположение либо мнимое открытие, которое вышеуказанный господин совершит по поводу КС, поскольку речь идет об одной из его О, вызванных его ПР.

4. Со скрипкой мистера Икс…


Здесь я была вынуждена прерваться и посмотреть в глаза доктору Понсонби, который все так же стоял выпрямившись, точно слушая гимн.

— Со скрипкой мистера Икс? — озадаченно повторила я.

— Продолжайте, — велел Понсонби.


4. Со скрипкой мистера Икс (именуемой в дальнейшем «СК») следует обращаться аккуратно, избегая резких движений, любовно и бережно, как с хрупким и чрезвычайно важным предметом. Хотя господам С хорошо известно, что СК — это еще одна О при ПР мистера Икс, им также небезызвестно благотворное и успокоительное воздействие, каковое ее воображаемое использование оказывает на мистера Икс.

5, и последнее. Принимая во внимание все О, связанные с ПР мистера Икс, господа С желают, чтобы в П исполнялись данные И. В противном случае О, обострившиеся вследствие КС (за исключением СК), повлекут за собой незамедлительный перевод мистера Икс в другой П, ко всеобщему неблагополучию.

(Без подписи)

ХВПД мистера Икс


Я встретилась взглядом с доктором Понсонби; мы оба моргнули.

— Я не понимаю последнюю строчку.

— «Хранить вне пределов досягаемости мистера Икс», — перевел Понсонби. — Мне уже приходилось видеть такое в других письмах. И каково ваше мнение?

— Не знаю, что и сказать… Я… я бы поставила им «отлично». Это похоже на экзамен.

Понсонби не улыбнулся. Он потер пальцем о палец — обычно такой жест означает «деньги».

— Соглашусь, им не хватает… Ой… Разумеется, не хватает какого-то проявления чувств… Я не говорю, что совершенно не хватает, но в чем-то — да. Хотя нужно учитывать и то, как сильно занята семья мистера Икс. Очень сильно. Кто-то может сказать, что это не оправдание, но лично я считаю это оправданием, достаточным, по крайней мере, чтобы извинить их нехватку эмоций. Представьте только, как они страдают из-за того, что член их семьи вынужден жить в таких обстоятельствах.

— Я пытаюсь, доктор.

Понсонби, не отводя от меня взгляда, забрал у меня листок, сложил вдвое почти без усилий — правильнее сказать, что листок сложился сам, — и аккуратно поместил его обратно в конверт. Не знаю, что Понсонби разглядел в моих глазах, но уверена, что он не разглядел и половины того, что я чувствовала. Доктор ровным шагом прошествовал к двери.

— Когда я брал вас на работу, мисс, мне казалось, что я принимаю одно из удачнейших решений для Кларендона — за последние годы. Не заставляйте меня раскаиваться. С настоящего момента не давайте никаких поблажек детективным одержимостям мистера Икс. — Я смиренно кивнула в ответ, а когда я была уже на пороге, доктор добавил: — И никаким другим одержимостям тоже.

— Да, доктор.

Но, проходя по коридору, я едва сдерживала ярость. Письмо заставило меня о многом задуматься — но вовсе не о том, что имели в виду его составители или составитель, кем бы они ни были. Да разве может существовать подобная семья? Разве можно с такой холодностью оформить документ, который касается любимого человека, больного, с самого детства заключенного в пансионы? Кто такой или кто такие эти «господа С», помимо того что они бездушные, расчетливые, абсурдные создания изо льда? Мне хотелось плакать. Бедный мистер Икс. После прочтения этого письма все дефекты его характера представлялись мне объяснимыми и даже логичными. Каковы бы ни были цели этого клана, начисто лишенного чувств, воспоминания о котором мистер Икс запер на замок в своем «Хрустальном Дворце», со мною они добились ровно противоположных результатов.

Теперь я была готова помогать мистеру Икс, готова поймать Убийцу Нищих.

2

Однако на следующее утро мой план был нарушен непредвиденным обстоятельством — самим мистером Икс. Меня предупредила еще служанка, приносившая ему завтрак: мой пансионер вошел в очередной период апатии и одиночества, с задернутыми шторами и запретом на посещения. Когда я зашла в комнату, мистер Икс не поднял подбородка от груди и ничего мне не сказал. Понсонби не возражал против его просьбы об одиночестве, он всегда был готов удовлетворить более-менее приемлемые пожелания своих пансионеров.

Но я-то знала, что одно исключение существует: Джимми Пиггот точно к нему заходит. По нескольку раз в день.

Доктору Дойлу, тоже приходившему утром, не удалось увидеться с мистером Икс.

— Со мной он тоже не разговаривает, доктор, — сообщила я в холле. — И аппетита нет.

— Наш дорогой Шерлок… — Дойл улыбнулся и печально вздохнул. — Он, видимо, чувствует себя ответственным за то, что случилось с этим бедным мальчиком…

— Вчера, когда мы в последний раз разговаривали, он еще надеялся, что вот-вот поймает преступника…

— Он что, продолжает расследование?

— Сейчас он ничего не делает. Сидит в кресле и никого не хочет видеть.

Конечно, за исключением Джимми, но я не знала, зачем тот приходит. Быть может, он приносил газеты или письма или деньги от семьи. Я приняла решение это выяснить. И я приняла еще одно решение, и теперь мне был нужен Дойл.

— У него есть какая-то теория? — спросил доктор.

Я бы охотно передала ему все, что изложил мне мистер Икс, вот только я не знала, с чего начать. И мне было немного стыдно рассказывать о театре бесконечного наслаждения — эта история напоминала мне о чудотворцах, о «магическом театре» — все это сказочки для детей, но мой бедный пансионер, кажется, воспринимал их всерьез. Мне будет неприятно, если Дойл узнает, насколько болен мистер Икс.

— У него слишком много теорий. Он упоминал о другом больном, из Оксфорда, который рассказывал истории о некоей группе… или секте. Просто безумие. И он по-прежнему одержим мыслями о театре.

Дойл растирал лицо ладонями.

— Понятно. Возможно, кое-что из этого — плод его безумия, однако несомненно, что жертвы преступлений каким-то образом связаны с «Милосердием»…

И вдруг я вспомнила:

— Тейлор был машинистом сцены, а Дэнни репетировал в «Милосердии»!

— Снова «Коппелиус» и Петтироссо… — Дойл закивал, его голубые глаза так и сияли.

— Все жертвы имели отношение к театру «Милосердие»… Доктор, это неоспоримый факт.

— Безумный убийца в труппе «Коппелиус». Боже мой, звучит как газетный заголовок… Однако мы не можем идти в полицию без доказательств. И остается четыре дня до следующего… или следующих.

В конце концов я решилась.

— Доктор, вы помните ту закрытую дверцу за сценой? — тихо спросила я.

Он помнил. И ответил мне на удивление быстро:

— Да, вы мне показывали! Возможно, мисс Мак-Кари, там располагается подпольная сцена, не думаю, что это как-то связано. За кулисами многих театров есть комнатки, где устраивают маленькие представления для избранной публики. Театры зарабатывают на этом больше, чем на официальных спектаклях. Подпольная сцена, в общем-то, финансовый источник для их больших постановок. Но мне не кажется, что это как-то связано… — Дойл замолчал, глядя мне в глаза. — Хотя, быть может, кто-нибудь из посетителей…

Подпольные спектакли были мне хорошо знакомы, последний раз я посещала такой вместе с Робертом несколько дней назад. Они были непристойны, они выходили из печей адского воображения, но ведь это куда менее фатально, чем убийства. Они доставляли наслаждение. Мне снова вспомнились фантастичные идеи мистера Икс: может ли существовать театр, приносящий такое наслаждение, которое заставляет зрителей совершать поступки против своей воли?

— Доктор, простите, что спрашиваю… — Я покраснела. — Не могли бы вы устроить…

Дойл подверг меня внимательному осмотру и в результате ответил кивком. Вследствие чего я покраснела еще больше.

— Я понимаю, что́ вы пытаетесь мне предложить, мисс Мак-Кари. Да, я смог бы устроить. Но должен предупредить: такие спектакли — неподобающее зрелище для женщин…

Непристойность меня не тревожила. Я желала знать, что скрывает труппа «Коппелиус».

— Я могу пойти, — твердо заявила я. — Но я должна объясниться с доктором Понсонби.

— Проще всего будет, если с ним поговорю я. Я обладаю определенным влиянием, поскольку некоторые из моих пациентов — будущие кандидаты в пансионеры Кларендона.

Прощаясь с Дойлом, я заметила спускающегося по лестнице Джимми Пиггота. Он заскочил в кабинет Уидона, а вышел уже в шляпе. Проходя мимо нас, юноша поздоровался. Куда он направляется? Какие у него дела с моим пансионером? Погоди, я еще с тобой разберусь — решила я про себя.

Меня почти насмешило новое открытие: я, в общем-то, вхожу в роль детектива именно в то время, когда мистер Икс от нее, по-видимому, отказывается.

3

Джимми Пиггота я поймала на следующий день. Я специально поднялась пораньше и снова увидела, как юноша стремительно спускается по лестнице. Джимми вошел в кабинет своего шефа (Уидона в этот ранний час еще не было), не замечая, что я за ним слежу. Моя теория подтверждалась: Джимми выполнял все поручения мистера Икс как можно раньше с утра, пока мистер Уидон еще не появился в Кларендоне. Я подкралась к двери и заглянула внутрь. Джимми опять держал в руке шляпу, готовый выбежать из кабинета. При виде меня его чуть инфаркт не хватил.

— Ради бога и ради всего святого, мисс Мак-Кари! Как вы меня напугали!

— Новое поручение от человека в кресле, Джимми?

Он схватил со стола лист бумаги и спрятал в карман:

— Что вы имеете в виду, мисс?

— Я имею в виду, что в последнее время ты работаешь исключительно на него. Полагаю, он дает тебе больше, чем платят в Кларендоне. Кому он пишет?

— Пожалуйста, вы же знаете, мистер Икс не любит…

— А ты знаешь, Джимми, что я его медсестра. Мистер Икс — душевнобольной.

— Нет, он не…

— Не знаю, что за чертовщину он вдолбил тебе в голову, но, каким бы умником он ни был, он нуждается в помощи. В помощи, а не в том, чтобы ему во всем потакали. Говори, кому он пишет.

Мне было почти что жалко юного клерка. Джимми удрученно смотрел в пол:

— Я не могу об этом говорить…

— Зато я могу, — пригрозила я. — Я могу поговорить, например, с доктором Понсонби. О коробках с печеньем и о записочках. Да, я потеряю работу, но ведь не только я!

— Пожалуйста, мисс Мак-Кари!.. Вы этого не сделаете!

— Если ты расскажешь то, что мне нужно знать, я обо всем позабуду.

Лицо Джимми Пиггота как будто сделалось полем борьбы добра и зла — или хитрости и глупости, или, быть может, здравого смысла и необходимости. Как бы то ни было, Джимми избрал самое практичное решение. В конце концов ему и самому очень хотелось выговориться.

— Да, он сумасшедший! — выкрикнул Джимми. — Но он мне платит хорошие деньги за несложные поручения! Заставляет меня читать газеты… Старые номера «Портсмут ай»… А теперь он взялся переписываться с католическим священником из Госпорта! Секретные послания, записанные каким-то шифром… Я ничего не понимаю! Пожалуйста, мисс Мак-Кари, только бы он не узнал, что я вам об этом рассказывал!..

Такого я не ожидала. Что еще за священник?..

И вдруг я вспомнила:

— Отец Филпоттс?

— Он самый. Вы его знаете? Католический священник из прихода Госпорт. Теперь, перед открытием этого собора, у нас тут полно католиков…

Джимми имел в виду папский собор в Портсмуте[18]. Это было прекрасное здание, открытие намечалось в августе, и вокруг этого события уже сейчас было много шума.

— Кажется, мы с ним знакомы, — отметила я. — Что это за письма?

— Сам дьявол их не разберет! Я читаю мистеру Икс вслух, он диктует мне ответы.

— Но о чем они?

— Клянусь, я не знаю. Тут проставлено его имя… а потом другие буквы и цифры.

— Его имя?

— Икс. На некоторых письмах проставлен Икс. Я полагаю, это его имя.

— А Игрек тоже встречается? — спросила я, но Джимми покачал головой.

Ну допустим, мистер Икс окончательно лишился рассудка — но как же отец Филпоттс? Почему он движется по тому же безумному пути?

— Умоляю вас, мисс Мак-Кари, — ныл Джимми Пиггот. — Он взял с меня клятву, что я не скажу…

— Успокойся, Джимми, я сохраню все в тайне… если ты поступишь точно так же с нашим разговором.

Джимми был такой же, какой всегда была и я: из той породы людей, что до сих пор верят в слова, верят, что мир неуклонно движется в сторону добра, что единственное обстоятельство, мешающее всем передружиться со всеми, — это что мы недостаточно общаемся между собой. Юноше хватило моего согласия и моего обещания, чтобы снова сделаться доверчивым и счастливым Джимми Пигготом. А вот моя тревога не унялась. Отправлять письма незнакомому священнику — это значит выносить свои абсурдные идеи за пределы Кларендона. А еще это письмо от членов его влиятельного семейства. Одно дело — это частное помешательство мистера Икс: секта Десяти, «чудотворцы», «мистер Игрек», скрипка, — и совсем другое дело — реальность, которая может обрушиться на нас на всех, включая и Джимми, и, возможно, несчастного доктора Дойла, если фокусы моего пансионера приведут к серьезным последствиям.

Мне было все равно, что может случиться со мной, но я не желала зла всем остальным.

4

В то утро я вошла к нему в комнату, ожидая застать его в той же унылой атмосфере, однако мистер Икс приготовил мне новый сюрприз: он пребывал в хорошем настроении. Шторы раздвинуты, голос мягкий.

— Ах, мисс Мак-Кари, небо прояснилось, кхе, вас прислало само Провидение, сегодня почему-то запаздывают с завтраком, кхе-кхе… было бы целесообразно немного поторопить миссис Гиллеспи, у меня волчий аппетит, не могли бы вы за этим проследить? Я знаю, что вы справитесь, вы лучшая из всех сиделок, которые у меня были, кхе…

— Вы кашляете, — заметила я. — Вы что-нибудь разгадали?

Вместо ответа мой пансионер улыбнулся и еще раз слегка кашлянул. В руке он держал трость и теперь поигрывал ею, глядя в окно. Что бы все это значило? Я решила поубавить ему самодовольства.

— Доктор Понсонби получил письмо от вашей семьи, — сообщила я. Кресло не издало ни звука. Тогда я продолжила: — Инспектор Мертон, кажется, на вас нажаловался. Члены семьи ругают Понсонби за то, что вы расследуете дело об убийствах.

— А каково ваше мнение, мисс Мак-Кари? — наконец отозвался мистер Икс.

— Буду с вами откровенна, и не из желания оскорбить. Я считаю это письмо очень странным. Если у вас такие родственники, то я… В общем, теперь я понимаю вас лучше.

— Ах, ну я же говорил: вы просто чудо. — И мистер Икс кашлянул.

— Но это не означает…

— …что вы мне верите, — закончил за меня мистер Икс. — Разумеется, что нет, но не судите и их слишком сурово, у них не было времени на любовь. Да они и не знают, как ее проявлять, что мне отчасти и нравится, поскольку они отодвигают чувства в сторону и сводят все к логическим рассуждениям и следствиям.

— Как и вы.

— Нет, никоим образом, я ведь вам говорил, какое значение придаю интуиции: сами по себе рассуждения и логика не позволяют ни в чем разобраться, тут следует добавить чуточку безумия…

— Доктор Понсонби считает, что вы добавляете слишком много, — не удержалась я.

— Доктор Понсонби заботится только лишь о добром имени Кларендона, что и приводит сюда клиентов, в которых он нуждается, но меня он терпит, поскольку моя семья платит, вот и все.

— И все же ваши родственники вам некоторым образом помогают.

— Им это ничего не стоит… Их ежемесячные взносы позволяют мне жить без забот, а именно это мне и нужно. Да и вам тоже. — Мистер Икс помолчал, кашлянул еще два раза и отставил в сторону трость. — Наш мир — это непроглядный мрак, но вы в нем — один из неожиданных и немногочисленных огоньков.

Я притворилась, что его похвала для меня ничего не значит. Стараясь — да, ценой немалых усилий — не растрогаться, я подумала, что и сама могла бы сказать то же самое об этом человеке. Безумном, но удивительно проницательном. Холодном, но удивительно нежном. Загадочная смесь исключительных в своем роде ингредиентов. Я была уверена, что, если однажды кто-то — доктор Дойл, к примеру, — решит написать об этом человеке (зовись он хоть Шерлок Холмс, хоть еще как-нибудь), ему придется совершить невероятное деяние, достойное Шекспира или Диккенса. Каков же на самом деле мистер Икс? Душевнобольной или здравомыслящий? Холодный или чувствительный?

— И то и другое, — неожиданно изрек он.

Я вздрогнула.

— Нет и еще раз нет, — непонимающе пробормотала я. — Вы не можете знать, о чем я думаю

— Поверьте, мисс Мак-Кари, я этого и не знаю, но вы надолго замолчали, а когда мы о чем-то надолго задумываемся, это всегда означает, что мы выбираем из двух возможностей. А решение на самом деле почти всегда представляет собой их сочетание. Противоположные мнения суть лишь компоненты истины — можете называть это законом Холмса. Истина — это всегда смесь; сказанное справедливо и для нашей великой загадки.

— Вам удалось продвинуться в деле об Убийце Нищих?

— Разумеется, мисс Мак-Кари, разумеется, да, эта загадка великолепна, а наш убийца — хитрый и искуснейший игрок, однако шах и мат уже близится.

— Простите, если я признаюсь, что ничего не понимаю.

— Если рассудок вам не помогает, отодвиньте его в сторону. А сейчас я нуждаюсь в отдыхе. Пожалуйста, мисс Мак-Кари, подайте мне мою скрипку.

Его маленькие руки с тонкими пальцами зависли в воздухе.

Он никогда меня о таком не просил, и не знаю почему, но мне пришло в голову, что именно поэтому он сейчас и просит: еще один шаг в нашем взаимном доверии. Нечто вроде проверки, которую еще предстояло пройти, как и в тот раз, когда при мне в его комнате впервые появились дети.

У меня закружилась голова.

— Где… где ваша скрипка?

— На столике.

На столике, естественно, не было ничего, кроме стакана с водой. Но пока я шла к столику, я успела подумать: притворяться необходимо — если вообще необходимо, — только когда я к нему поворачиваюсь, а сейчас он видит меня со спины, но это ведь будет как ложь! Поэтому я провела руками по воздуху, пытаясь вообразить лакированную древесину, тугие струны, затейливые украшения на деке. Мне вспомнился один из пунктов пресловутого семейного письма: «Со скрипкой обращаться аккуратно». Хрупкая вещь. Я как будто держу что-то на весу. Я обернулась к мистеру Икс:

— Она совсем легкая.

— Благодарю, мисс Мак-Кари, это свидетельство ее хорошего качества.

Мои пальцы почти встретились с его руками, я как будто передавала свое безумие ему.

— Я что-нибудь сыграю для вас.

Мистер Икс, как и раньше, принялся водить руками по воздуху, комично изображая скрипача. Но пока я на него смотрела, я осознала, что никто никогда не играл для меня ничего более прекрасного. Никогда в жизни. Что было одновременно и правдой и ложью.

А сейчас я скажу, что, когда мистер Икс опустил руки, наступила тишина. Считайте меня сумасшедшей, но клянусь вам: я почувствовала разницу с предыдущей тишиной. Если рассудок вам не помогает, отодвиньте его в сторону. И вот посреди этого духовного преображения — или припадка безумия — я вновь услышала его голосок:

— Не забудьте, кхе, распорядиться насчет завтрака.

Быть может, мистер Икс все-таки прав: совершенство таится в беспорядочной смеси компонентов. Закон Холмса.

5

Конечно же, я ничего ему не сказала. Таков был мой план. К тому же я подумала, что он так или иначе обо всем узнал — или почувствовал, с его-то сверхъестественной способностью догадываться о чужих делах. А если я поняла все верно, мистер Икс не попытался меня разубедить, что было воспринято мною как знак: он хочет, чтобы я продолжала расследование, раз уж его дети-лазутчики теперь помочь не в силах. Дойл к этому времени успел пообщаться с доктором Понсонби, и, как он и предсказывал, ему без труда удалось добиться от директора разрешения. Проблемы пришли с неожиданной стороны — от моих товарок. У Нелли Уоррингтон и Джейн Уимпол набралось много работы, они не захотели брать на себя еще и мистера Икс. Я надеялась, что меня снова выручит Сьюзи Тренч, но случилось так, что наша старшая медсестра как раз взяла отгул на полдня, и, следовательно, Сьюзи пришлось бы в одиночку отвечать за весь пансион. Просить ее о такой жертве было бесполезно. И все-таки я это сделала — ну и получила предсказуемый отказ. Мы обе расстроились — я знаю, Сьюзи не притворялась. И все-таки она не удержалась от своих вопросиков:

— Он снова тебя пригласил?.. — (Я кивнула в ответ.) — Это уже серьезно

— Клянусь, это не то, что ты думаешь.

Сьюзи недоверчиво хихикнула как раз в тот момент, когда из комнаты лорда Альфреда появилась Брэддок с подносом, заваленным использованными бинтами. Мы всполошились, как голубки на окошке.

— Что здесь происходит? Вы что-то затеваете?

Сердце мое ёкнуло, а я застыла на месте. И Сьюзи тоже. Я догадывалась, что Сьюзи осталась не только из-за старшей медсестры, но еще и из-за меня, в качестве поддержки, однако присутствие Сьюзи вовсе не пошло мне на пользу: при ней у меня пропала всякая охота врать и отпираться. Я была готова просто взять и объявить, что доктор Дойл снова пригласил меня вечером в театр.

Я помолчала, а потом взглянула ей в глаза. На лице Брэддок было написано презрение, с которым она, вероятно, появилась на свет. Тик на глазу сильно портил картину… Прощай, разрешение доктора Понсонби, подумала я.

— Сьюзи, ты не оставишь нас на минутку? — попросила старшая сестра. В Кларендоне не было предусмотрено место для приватных бесед, посему мы уединились на лестничной площадке. — Энни, после того разговора с Понсонби ты считаешь, что я настроена против тебя.

Это был не вопрос, но я все-таки ответила учтивой ложью:

— О нет, мисс Брэддок, ни в коем случае.

— У тебя есть основания, чтобы так думать, — продолжала Брэддок, оставив мои слова без внимания. — Но Энни, верь или не верь, я отношусь к Кларендону и к своей работе очень серьезно. И хотя, с одной стороны, я вижу, что при тебе мистер Икс в чем-то улучшился, с другой стороны, я не совсем в этом уверена. Ты чересчур увлеклась… Дай мне закончить. Этот человек очень хитер, он, сидя в своем кресле, добивается от других всего, что ему нужно… Когда тебе кажется, что ты изобрела новый способ ему помочь, на самом деле это он чего-то пожелал. Он заставляет тебя верить, что это твои мысли, но на самом деле это его мысли. Этот человек — дьявол.

— Но ведь он болен, мисс Брэддок, — мягко ответила я, а про себя добавила: «Она права, и если я не признаю, что она права, так это из гордости».

— По-твоему, я не знаю? У тебя, конечно, есть опыт работы в лечебнице, но я занимаюсь этим делом дольше твоего. Он сумасшедший. Вот почему я считаю, что ты чересчур увлеклась.

«Я чересчур увлеклась? — повторила я про себя. — Но кем? Дойлом или моим пансионером?» Сейчас мне было горько думать, что слова Брэддок правдивы, но, даже несмотря на боль, я различала за ними ревность.

— Он вас использует, тебя и Дойла. Он использует, кого ему заблагорассудится. — Я так на нее посмотрела, что Брэддок добавила: — Скажи мне, что сегодняшний поход с Дойлом в театр никак не связан с убийствами. Поклянись.

Я покачала головой и что-то забормотала. Мое «умение» лгать, кажется, меня покинуло. Я предпочла перейти на полуправду:

— Мисс Брэддок, мистер Икс многое знает. Сумасшедший или нет, он… он многое предчувствует.

— Я знаю.

— А доктор Дойл склонен доверять его интуиции…

Брэддок кивнула тихо и неторопливо, глядя на меня из самого центра своего круглого лица. Но сейчас я смотрела на эту женщину иначе: я начала понимать, что ее работа — это ее жизнь, точно так же как и для меня. Если в Брэддок и была ревность, то она жила в ней как подземный огонь. Быть может, ревность пламенела еще и сейчас, только никто об этом не знал. Она сама постаралась ее спрятать.

— Доктор и мистер Икс расследуют убийство этого паренька, ведь так? — Старшая сестра прищурилась, пресекая любую попытку обмана. Я кивнула. — Но при чем же здесь ты, Энн?

— Я им нужна… Они вышли на след и попросили меня о помощи.

Вообще-то, дело обстояло не совсем так. Это я попросила Дойла о помощи. Это было мое расследование — даже мистер Икс был ни при чем, дело, с которым я решила справиться сама для себя.

— А это не опасно?

Этот вопрос меня удивил, я сумела только покачать головой.

Брэддок отвернулась, теперь она смотрела в окно. Все черты ее лица собрались для выражения необычного чувства.

— Нищеброды — это одно, а вот ребенок — совсем другое, — сказала Брэддок. — Моему отцу не нравились нищие, даже нищие дети, но я-то считаю, что ребенок-попрошайка — это в первую очередь ребенок. Если ты думаешь, что твое присутствие каким-то образом поможет, я останусь в Кларендоне.

Это неожиданное предложение помощи меня ошеломило.

— Нет! Ваш отгул… Мисс Брэддок, вы ведь собирались в театр…

— Ой, да это всего лишь кукольная постановка, «Мореход Пинтопп уходит навсегда», в театре «Ройял», но я не сильно-то и хочу. Мне никогда не нравился театр с живыми людьми, и моему отцу тоже, но теперь даже марионетки меня не радуют. Я собиралась составить компанию своей приятельнице, весьма докучливой особе, так что теперь я спасу себя от двух часов беспримерной скуки… — Мы улыбнулись друг дружке. — Помоги Дойлу, только не попадись в сети мистера Икс. Да, я пожаловалась на тебя доктору Понсонби и нажалуюсь снова, если увижу, что твой пансионер слишком сильно на тебя влияет. Энни, я не хочу, чтобы тебя уволили; я хочу, чтобы тебе поменяли пациента. Этот человек опасен. Будь осторожна.

Я была так ошарашена ее словами, что последовавшие за ними объятия восприняла как дело почти естественное. Брэддок уходила по коридору медленно и одиноко, бочкообразная фигура с громадным кузнечиком на голове.

Этот человек опасен. Вот о чем я размышляла, когда подошло время отправляться в театр.

Я поднялась в его комнату и, стоя на пороге, объявила, что сегодня у меня свободный вечер. Он ничего не ответил. Я решила, что ему просто неинтересно. Мне бы только порадоваться, что он не вмешивается в мои дела, но полюбуйтесь на нашу Энни! В тот момент мне хотелось, чтобы он сказал то же самое, что сказала Брэддок: «Будь осторожна».

С тех пор как Роберт ушел из моей жизни, я нуждаюсь в людях, с этим не поспоришь.

Кстати, а где сейчас Роберт? — подумалось мне на пороге Кларендон-Хауса. Уже вернулся на «Неблагодарный»? Стоит, опершись о борт, посреди открытого моря и проклинает медсестру из Портсмута?

Я пожелала Роберту всего самого хорошего, где бы он ни находился.


Этюд в черных тонах

Кукольная мелодрама

Марионетка — это кукла, считающая себя человеком.

Б. В. Моррис. Британский театр марионеток (1873)

Роберту кажется, что не сможет ее позабыть. Но почему же нет? Ой, да что там: были у него и другие до этой треклятой медсестры, будут у него и еще!

Роберт переходит улицу и заходит в тусклую гостиницу: здесь он ночует. Отсюда придется выматываться. Куда? Потом разберемся: моряку вроде него весь мир открыт для житья. Но сперва ему нужно покончить с одним дельцем. Совсем простым. Это будет даже забавно.

Он уже стар. Вот о чем он размышляет, отдуваясь на старой скрипучей лестнице, ведущей наверх, в его комнату. Он уже не тот, что прежде. И виновата во всем, конечно же, она. Роберт, старый дурень, ты отдал этой курве свои лучшие годы! Ну, не то чтобы все. Что его бесит сильнее всего — так это что она как будто взялась думать своей головой. В первый раз он это заметил, еще когда они подрались из-за ее решения перебраться в Портсмут, но теперь это так же ясно, как горизонт в мертвый штиль. Что на нее нашло? Кто ее так сильно переменил? Этот мерзопакостный докторишка?

Он мучается, потому что не понимает, откуда взялась такая перемена. Он ведь такой же, как и был, Роберт Милгрю! Он прошел через бури на море и на суше — и вот, полюбуйтесь, ничего ему не сделалось. Но теперь… Эта проклятая баба — да, проклятая, из-за нее он начисто лишился свободы, — это бездушное создание, которое пользовалось им для собственной выгоды… Теперь она порешила, что может обойтись без старого бесполезного Роберта! У этой потаскухи теперь имеется собственное жалованье, так что проваливай, Роберт Милгрю! Ну разве не так — ты проиграл, и теперь остается только поднять паруса и отдаться на волю ветра?

По счастью, корабль его ждет.

В комнате совсем темно. Роберт движется на ощупь. Безбрежная, абсолютная чернота океана на его маленьком корабле-острове.

Когда он путешествовал — черт подери, когда он путешествовал, когда он был настоящим моряком, гораздо раньше, чем познакомился с этой женщиной, даже не миловидной, зато уж точно щедрой (или, по крайней мере, так ему показалось сначала), когда он был моряком и ноги его прочно стояли на воде, кто-то ему сказал: «Кто раз попробовал ходить по морю, тот никогда не будет счастлив, ступая по земле, запомни это навсегда, юнга». Ходить по морю. Это как парить в воздухе, ноги всегда колышутся. Роберт, ты будешь ненавидеть земную твердь.

Ты знаешь, Роберт, что́ по-настоящему может сравниться с морской твердью?

Только две вещи: одна — это напиваться допьяна. И тогда, даже находясь на суше, ты будешь ходить как по морю. Вся земля сделается твоим океаном.

Не хочешь пить? Тогда тебе остается другая возможность.

Раздумывая об этом, Роберт натыкается на чьи-то туфли.

— Да, Роберт, проклятая.

Он узнает голос прежде, чем успевает зажечь лампу. Вот она, медсестра Энн Мак-Кари, дожидается в его комнате. Глаза ее улыбаются, губы смотрят на него. Она какая-то чужая. Можно бы сказать, что Энни переменилась, но Роберт знал это и раньше, он убедился в этом сразу по приезде в Портсмут: она переменилась. Совершенно.

— Что ты здесь делаешь? — неуверенно спрашивает он.

— Я раскрыла твою маленькую тайну, ты знаешь, о чем я. — Голос у нее как у сирены.

Что правда, то правда: теперь, когда наступает последний отрезок его долгого путешествия на этом темном корабле, неплохо бы ей признаться. «Ну ладно, — начинает он. — Я хочу быть с тобой искренен, пока смерть не разлучит нас. Энни, я люблю тебя, но я не тот мужчина, который привязывается, — забавно, ведь он как раз собирался отдать швартовы, — к одной-единственной женщине. Я человек свободный. Мы, моряки, — люди свободные. Если бы не это, ты стала бы моей избранницей, уж поверь мне. Но теперь…»

Драматические фортепианные аккорды. Ну точь-в-точь как в театре марионеток, Роберт: с внезапными тревожными паузами, с ужасно звонкими нотами — как удары колокола.

— Теперь я могу выбрать только свободу… — Мрачные аккорды. Погребальные колокола. — Ну давай, скажи мне… Скажи, что есть еще один способ парить над землей — помимо кораблей и выпивки. Скажи это, Энни…

И тогда Энн сбрасывает маску. Здесь, в его сумрачной комнате.

Ну конечно, она ПЕРЕМЕНИЛАСЬ. Роберту страшно на нее смотреть. Но вместе с тем он испытывает наслаждение.

— Я назову тебе еще один способ, Роберт, — шепчет это существо, похожее на Энни, но только это не она и не что другое, что Роберт когда-либо видел. — Ты можешь парить как марионетки, вися на ниточках…

Слушая этот голос, Роберт Милгрю понимает, что она права. Он поднимается на галеон, отталкивает ногой деревянную лесенку, развязывает все узлы, его наполняет счастье.

И ноги его действительно раскачиваются, как будто он парит в воздухе.

За закрытой дверью

1

Я помню, какой печалью был окутан весь Портсмут, когда я вышла из Кларендон-Хауса. Ветер был холодный, как визитная карточка зимы. И хотя в театрах по-прежнему было полно народу, улицы словно вымерли, и единственными, кого можно было встретить тут и там, были полицейские, стоявшие под фонарями — в этот час фонари как раз зажигали с помощью длинных шестов — или кружащие у входов в театры и пабы. Весь город превратился в тюрьму, и все мы выглядывали из-за решеток с недоверием, не зная, где скрывается преступник, кому нанесет он следующий удар. И даже не хочу воображать, как чувствовали себя бродяги, самая очевидная цель для безжалостного убийцы. За исключением нескольких отчаянных бедолаг, паника выгнала их с улиц — теперь бездомные предпочитали ютиться вместе, в тесноте, чтобы не превратиться в очередную новость об Убийце Нищих.

Доктор обещал зайти за мной в Кларендон, однако я вышла пораньше и решила встретиться с ним по пути или даже возле его дома. Мне было тревожно. Понимала ли я, во что ввязываюсь? За этой закрытой дверью могла таиться улика, которая поможет раскрыть убийства, а могла притаиться и смерть! Меня поддерживала только мысль, что я занимаюсь своим собственным расследованием. Я делаю это не из удовольствия, а из чувства долга. По крайней мере, так я убеждала сама себя.

Ну да, а еще потому, что подпольные спектакли — это всегда скандальное зрелище.

Ну а кому здесь не нравится скандальное? Даже не отпирайтесь. А мистер Икс употребил бы слово «наслаждение».

Я быстро отыскала здание консультации в спокойном и благопристойном Элм-Гроуве. Скромный двухэтажный особняк с названием Буш-Вилла, ничего примечательного. Табличка на калитке гласила: «Артур Конан Дойл, доктор медицины». Доктор быстро отозвался на звонок, пиджак он надевал уже на ходу.

— Мисс Мак-Кари, какой сюрприз!

— Я решила сама за вами зайти. У меня свободное время.

— И очень хорошо поступили. Простите, что не приглашаю вас в дом, там все вверх тормашками.

— Все еще не обустроились после переезда?

— Вообще-то, да… — Дойл улыбнулся своей кошачьей улыбкой и закрыл дверь. — Признаюсь, я провожу в консультации не много времени. Я в основном навещаю пациентов на дому, у меня до сих пор недостаточно клиентов, чтобы принимать их у себя. Ну что ж, идемте?

И мы отправились в путь по совершенно безлюдным улицам. Мы болтали о всяких пустяках, притворялись, что у нас самая обычная прогулка, хотя ни один из нас не чувствовал себя непринужденно.

— Портсмут стал похож на кладбище, — заметила я.

— Вы совершенно правы. Известия о смертях появились и в лондонских газетах. Убийца Нищих — это очередная тема для разговоров полушепотом в светских кругах. Все задаются вопросом, почему был убит ребенок. Общественное мнение содрогнулось от этой жестокой новости. На бродяг внимания не обращали, но вот ребенок…

Я вспомнила о перемене, происшедшей с сестрой Брэддок.

— Этот демон как будто хочет, чтобы его поймали.

— Возможно, — рассуждал Дойл, — но самое печальное, что до этого мальчика никому не было дела, когда он выходил на арену сражаться с такими же, как он, — эти дети и сейчас живы, и до них никому нет дела. Но вы же понимаете — на сцене допускается многое, что за пределами сцены порицается за скандальность. Кстати, мисс Мак-Кари, могу я задать вам вопрос личного характера?

Я дала разрешение. В эту минуту я бы разрешила ему почти все.

— Почему вы хотите пойти на подпольный спектакль?

— Мне уже доводилось на таких бывать. — Я улыбнулась, но имя своего спутника упоминать не стала.

— Ну разумеется, многие женщины их посещают, но почему именно этот спектакль?

— Я хочу помочь вам в расследовании. Быть может, труппа «Коппелиус» как-то связана с убийствами.

— Но вы никогда не относились всерьез к нашим занятиям. Что же изменилось?

И тут я задумалась. Действительно, понимаю ли я сама, почему это делаю? Вскоре у меня уже был ответ, и я не видела причин скрывать его от Дойла.

— Думаю, что делаю это ради мистера Икс. — Я искоса наблюдала за реакцией доктора. — Он ведь такой одинокий. Никто не должен оставаться один в этом мире, пусть даже и сумасшедший.

— Я не знаю людей, похожих на него. Возможно, поэтому он и одинок, — признал Дойл.

— Он болен, — добавила я, хотя мне было неприятно это произносить.

Я ничего не сказала ни о странных письмах отцу Филпоттсу, ни о «Хрустальном Дворце», я больше не упоминала его теории о тайных злокозненных сектах, но Дойл меня, кажется, понял.

— Мистер Икс — интереснейший случай для психиатра и вместе с тем — блистательный ум, гений. Мой Шерлок Холмс переменился благодаря нашему общему другу — переменился однозначно в лучшую сторону. Я уверен, что, когда я опубликую свою историю, она будет иметь успех. Мне хотелось бы познакомиться с его семьей… Правда, что они оборвали все связи?

— Его семья чудовищна, простите, но это так. — Я скривилась, вспомнив их невозможное письмо. — Не понимаю, как можно бросить ребенка на произвол судьбы, каким бы сумасшедшим он ни был. Я с ними незнакома, но по тому, что мне удалось о них узнать, я могу сказать: пускай эти аристократы благородны, чувств они лишены совершенно.

— Вы хорошая женщина, — определил молодой доктор.

— Спасибо, но я плохо обходилась с людьми. Наверное, как и все мы.

— Ну конечно. Никто не вправе первым кинуть камень. Да, кстати…

— В чем дело, доктор?

Дойл никак не мог решиться.

— Этот… этот ночной господин… Он больше вас не тревожил?

— Нет. Я больше ничего о нем не слышала. Надеюсь, сейчас он уже в Лондоне. Благодаря вашей помощи, доктор.

— Я поступил так же, как поступил бы на моем месте любой джентльмен. Мисс Мак-Кари, я не хочу задевать ваши чувства, но этот тип… — он не для вас.

— Он в каком-то смысле тоже болен и одинок. И я не желаю ему зла.

— Как я и говорил: благородная женщина. Ну а мы уже на месте.

Действительно, мы шли по Сент-Мери, впереди показалась церковь и закрытый приют. Но как же все переменилось с того достопамятного вечера! На улице никого не было, только вдалеке лаяла собака — из тех особых собак, что всегда лают вдалеке, чтобы подчеркивать царящее вокруг безлюдье. Пар от моего дыхания вырывался в такт биениям моего сердца, когда мы беспрепятственно подошли ко входу. Я думала, что все будет заперто, но Дойл спокойно открыл дверь. Внутри висели афиши других постановок труппы «Коппелиус», но молодой врач уверенно провел меня через фойе в зрительный зал. Меня потрясло это зрелище: пустые ряды кресел с невидимой публикой. Как будто они ждут нас. Как будто мы — актеры.

— Ни о чем не беспокойтесь, — шепнул Дойл. — Я предупредил заранее. Здесь знают, что я приду с вами.

Я разглядела боковую дверь, притаившуюся за кулисами. Ее охраняли двое мужчин. Двое незнакомцев, по крайней мере для меня, и я сильнее сжала локоть Дойла. Стражи смотрели на нас, доктор заговорил с одним из них. Я чувствовала на себе взгляд второго, изучавшего меня с циничным блеском в глазах.

Первый мужчина посторонился от двери, второй последовал его примеру. Нас наградили вежливым приветствием.

Мы проникли в помещение, которое я уже описывала: механизмы, веревки, рычаги, машины для подъема и спуска. И та закрытая дверца, которая теперь была открыта и озарена светом. Впрочем, ни в какую таинственную комнату она не вела — за дверью была узкая лестница вниз, тут и там горели свечи. Дойл спускался первым. Наши ботинки грохотали по деревянным ступенькам. Внизу нас ожидала еще одна открытая дверь. И комнатка, которая поначалу меня разочаровала. Затхлый запах, десяток неудобных стульев, маленькая сцена без занавеса и декораций, похожая на коробку из-под обуви. Справа от меня, во втором ряду, сидел какой-то джентльмен, слева, в первом — еще один. Мужчина справа был лыс, мужчина слева — седоволос.

Вот и все.

Зрители не обернулись в нашу сторону и не общались между собой — места указал Дойл. Эти двое вообще были как куклы.

Я запомнила тишину. Абсолютную тишину, нарушаемую лишь скрипом стульев. «Не бойся того театра, что звучит как гром и сверкает как молния, — говорил мой брат. — Бойся театра темного и тихого».

Маленький, замерший в ожидании прямоугольник сцены был освещен тем необычным способом, какой встречается только в подпольных театрах, — с помощью карбидных ламп, меняющих цвет задника. На подпольных сценах, которые я видела прежде, всегда помещались хоть какие-то декорации (как будто для проформы). Здесь же был только картонный задник без всяких рисунков. «С вами все в порядке?» — шепнул Дойл. «Да». Мужчина в первом ряду шевельнулся. Мы подождали еще чуть-чуть, зрителей в зале не прибавилось, и я решила, что спектакль будет не слишком хорош. Сама не знаю почему — возможно, от нервов — я продолжала думать о Роберте. Мне представилось, что он сейчас возьмет да и появится на сцене, прямо передо мной.

А потом лампы окрасились в бирюзовый цвет, сразу же преобразив маленькую сцену.

Из боковой кулисы вышла девушка.

2

Я вспомнила ее имя: Эбигейл. На ней было розовое платье со сборками и серебристые туфельки. Как будто маленькая девочка нарядилась в честь праздника. Эбигейл на самом деле выглядела гораздо более юной, чем мне запомнилось. Собранные в пучок волосы придавали ей совсем детский вид.

Актриса села на пол. Взгляд ее больших синих глаз в синеватом свете был обращен ко всем и к каждому из зрителей в отдельности.

Раздалась музыка.

Пианино играло где-то за стеной. Не все клавиши звучали чисто, но мелодия была простая, напоминала колыбельную. Девочка в это время начала разуваться. Просто разуваться, не гонясь за грациозностью, вытянув сначала одну худую ногу, потом другую. А потом она встала, повернувшись к нам спиной. Платье на ней зашевелилось. Я знала, что актриса его скоро снимет и что под ним — я различала это по движениям тела — ничего нет.

Вот она стоит вполоборота, все еще прижимая платье к телу. Да, она совсем еще девочка. Лет двенадцати, не больше. И танцует она плохо. Если это вообще называется словом «танцевать».

Ее движения совершенно не совпадали с музыкальным ритмом. Они были как фразы, иначе я не могу определить: движение, пауза, еще одно движение. Все это она проделывала совершенно спокойно. Спокойствия не было только на ее лице — напряженном и сосредоточенном. Как будто все, что совершала актриса — каждое перемещение, каждая пауза, — имело громадное значение.

Я вдруг почувствовала, что щеки мои пылают.

Это пришло внезапно.

Я начала злиться — на нее, на доктора Дойла (посмотреть на него я не отваживалась), на всю труппу «Коппелиус». Ведь это же надувательство! Что это за спектакль? Бессмысленная глупая забава для тех, кому по вкусу детские тела.

Свет между тем переменился, сцена окрасилась ярко-алым. Невидимый пианист все громче брал один и тот же аккорд.

Девочка, уже скинувшая платье, натягивала на худенькие руки перчатки без пальцев. Она подняла голову и посмотрела на меня. Да что это за шутка? Я не видела в ней никакого смысла. И хотела уйти. Мне хотелось сказать ей: у тебя неплохо получается, но ты для меня не представляешь интереса. Просто-напросто девочка без одежды, со светлыми волосами, собранными в неаккуратный пучок. Девочка, которая на меня смотрит.

Надев перчатки, актриса повернулась к залу спиной.

Это зрелище даже не казалось мне скандальным. Чтобы посмотреть на таких девочек, не было нужды покупать билеты на подпольный спектакль.

Именно в тот момент мне показалось, что все это мне нравится. Что покраснела я от нетерпения: пускай она наконец начнет что-то делать со своим телом на этой сцене, такой же голой, как и она сама, но только теперь я осознала, что мое нетерпеливое ожидание мне больше всего и нравится.

Я с потрясающей ясностью узнала кое-что о себе самой. Я поняла, что в детстве, в возрасте трех лет, не сделала того, что должна была сделать. Я вспомнила все до последней мелочи.

У меня была тряпичная кукла, которую мой отец называл «медведь». Это не был медведь, даже ничего похожего на медведя, но отец смастерил его сам, чем-то набил и пришил черные пуговицы на место глаз. Я ненавидела эту куклу. Теперь мне стало ясно. Я ее ненавидела. И все-таки, когда я играла с «медведем» — особенно если отец находился поблизости, — я пыталась перебороть эту ненависть (лучше сказать, отвращение) и полюбить его. Однако, помимо моего желания, игры с «медведем» были полны насилия. Вместо того чтобы баюкать и оберегать куклу, я колотила ею об пол. Я убедилась, что «медведь» не поддается разрушению — почти не поддается. И такая прочность только подстегивала меня, пробуждала во мне ярость, эти игры нравились мне все больше и больше. «Медведь» сделался моей любимой игрушкой. В его абсолютном безобразии, в страшной сути «медведя», сделанного из тряпок и с пуговичными глазами, в его устойчивости к моим яростным наскокам я чувствовала вызов. Мне нравилось мое нетерпеливое желание его уничтожить, я ощущала скандальность этого нетерпения.

Я хранила этого «медведя» всю жизнь, я его берегла — пока наконец из-за наших постоянных переездов и продажи дома я не потеряла его навсегда.

Прошло столько лет, и я о нем вспомнила. Но теперь я знала, что я должна сделать.

Пальцы мои изогнулись, как крючья.

3

Не буду хвастаться, что я познала в своей жизни много наслаждений, однако ничто из испытанного мною прежде — ничто в моем теле, в моей крови, в моем рассудке — даже отдаленно не походило на чувство, которое я испытала, мысленно «растерзав» этого проклятого «медведя». Я представляла себе эту казнь. «Медведь» распадался под ногтями трехлетней девочки, но это происходило не наедине: я расправлялась с ним в присутствии отца. Первый глаз — отец стоит и смотрит; второй глаз — он продолжает смотреть; лоскуток за лоскутком — отец хмурится; отобрать у него всю телесность, обнажить его до полного исчезновения, до бесформенности, до надругательства над всем, что казалось мне священным.

Прощай, прощай, прощай. Уходи из моей жизни.

Пускай мне потом и будет стыдно за это признание, я скажу: рот мой наполнился слюной. Это был тот вид наслаждения, который мы не связываем с конкретными вещами, от которого мы, возможно, получаем мельчайшие капли, когда, например, потягиваемся затекшим телом после долгого сна в одной позе или делаем первый глоток воды, когда давно мучились от жажды. Это лишь слабые подобия. Наслаждение от насыщения после воздержания.

Музыка смолкла.

Девочка, теперь одетая в синее платье, сидела на сцене и смотрела на меня.

Конечно, дышала она прерывисто, но рот ее был закрыт. Затем она легко поднялась на ноги. Ушла в боковую кулису. Я увидела гармоничные линии ее спины в вырезе платья. Вот и все.

А потом я услышала хор.

4

Слов было не разобрать, но это были человеческие звуки. Наши звуки.

Звуки нашего дыхания. Четыре дыхания: три мужских и одно женское. Мое дыхание.

В течение какого-то неопределенного времени мы ничего больше не делали: просто дышали. Когда ко мне вернулась способность видеть, мужчин в первых рядах уже не было. Я еще раз посмотрела на сцену, и мы с Дойлом прошли к двери. В темноте мелькнуло улыбающееся лицо Петтироссо, а еще я разглядела тощую бледную фигуру его юного ассистента, мистера Константина. Я вышла в ночной воздух, посмотрела на часы и в первом за долгое время проблеске здравого смысла определила, что мы просидели в тесной каморке больше трех часов.

Я медленно брела по пустой улице. Я смотрела на звезды — разбросанные по небу точечки, как будто кто-то распылил по черной бумаге белые чернила. Дойл шел рядом, как моя тень, только с неверными очертаниями. В полнейшей тишине.

Я чувствовала себя хорошо. Хорошо и бесприютно.

Это ощущение — хорошо и бесприютно — было для меня новым. Я совершенно одинока, покинута и благодарна за то, что все так, за то, что я такая.

Вскоре это ощущение миновало. То был спокойный неторопливый закат, оно погасло, как лампы на подпольной сцене, и ушло раньше, чем я сумела как-то его назвать или определить.

Когда впереди показался Кларендон-Хаус, черная громада на фоне моря, я снова была собой — или тем, кем всегда себя считала. Мне вдруг представилось — надо сказать, не без оснований, — что я провела несколько часов в комнате с запахом пота и дерева, глядя на светловолосую девочку, милую, хотя и не красавицу, которая ничем особым не занималась, только вот разделась донага. Я даже не могла вспомнить, в какой момент девочка осталась без платья, и куда оно делось потом, и когда она успела снова одеться. Без танцев, без слов. Эбигейл одетая, Эбигейл обнаженная. Все это было так банально, что я даже не могла возвысить увиденное знаковым словом «неприлично».

У меня осталось только воспоминание о простом событии. Странное ощущение рассеялось. Осталась только чуть неприятная сухость во рту.

В одном я была уверена. Точнее, сразу в двух вещах. Но доктору я сказала лишь об одной:

— Я считаю, все это не имеет ничего общего с Убийцей Нищих.

— Я тоже так полагаю, — ответил Дойл. — И все-таки мне интересно, почему вы так считаете.

— Потому что… Потому что это театр. Как выразились бы вы, совсем другой мир. Это был спектакль. Пусть и необычный, но все равно спектакль. А театр — это неправда.

Дойл ответил мне кивками и улыбками, как будто я в нескольких словах выразила то, что он и сам чувствовал.

— Мне было приятно сходить туда вместе с вами, — сказал он наконец.

— И я благодарна вам за то, что вы были со мной.

Последнее, о чем я подумала, прежде чем крепко уснуть, — это о втором открытии, которым я не захотела поделиться с доктором Конан Дойлом.

Вот в чем оно состояло: никогда в жизни я больше не пойду смотреть подпольный спектакль.

Вечер не принес мне ни счастья, ни горя, просто это было не мое. Как алкоголь. Приятно было вскружить себе голову этой безумной ночью, в компании изысканного джентльмена, но подпольный театр для меня слишком замысловат. Я предпочитаю более обыденные развлечения.

5

Должно быть, спала я крепко, потому что мне приснились звуки скрипки. Мелодия была не то чтобы прекрасная, но сложная и необычная, как у цыган, неблагозвучная, как у новичка. Но самое удивительное было в том, что все прочее оставалось незримым: во сне не было ни скрипки, ни мистера Икс, ни меня. Существовала только мелодия. А потом из-за занавеса появилась голова: «Мадамина, это все театр».

Голова принадлежала Петтироссо.

А за занавесом, красным занавесом, слышался детский плач.

«Театр!» — повторил Петтироссо, но теперь у него было лицо Роберта. Оглушительные вопли за занавесом теперь прерывались то ли бульканьем, то ли лопаньем громадных пузырей, то ли рубкой сырого мяса… «ТЕАТР!» — выкрикивал Роберт, и брови его поднимались на невозможную высоту: они стали как два рога, тянули наверх кожу со лба и курчавые волосы, сплетались между собой, как черные гусеницы. Но самое страшное выползало изо рта: длинный дряблый язык белесого цвета, в отвратительных пупырышках — я до сих пор вижу его перед собой, и сейчас, когда я его описываю, у меня снова дрожит рука, — и я была не в силах отвести взгляд от этого немыслимого языка. Я смотрела на него с отвращением. С обожанием.

Я проснулась в поту, дрожащая, от стука в дверь и криков из коридора.

— Энн? Энни? Открой. — Ко мне стучалась сестра Брэддок. — Там!..

Я открыла, как была, в ночной рубашке и оказалась лицом к лицу с мужчиной, стоявшим рядом с Брэддок. Я узнала его прежде, чем он заговорил.

— Мисс Мак-Кари? Я инспектор Мертон из Скотленд-Ярда, мы уже знакомы. Одевайтесь и следуйте за мной. Вы арестованы.

6

Мои шотландские предки перебрались в Портсмут, чтобы эмигрировать в Америку, — так рассказывал мне отец, — но мы происходим из той ветви Мак-Кари, которые решили задержаться на полдороге — не то чтобы насовсем, всегда готовые сняться с места. Так и мы с братом, можно сказать, вроде бы эмигрировали, но совсем не уехали. Кажется, Мак-Кари не умеют доводить дело до конца. Мы до сих пор принадлежим к маленькой общине кропотливых тружеников моря с их шпилями на церковных крышах, с большими каминными трубами в стоящих рядком домах, с причалами и крепостями. Мы с Энди — портсмутцы. Я, по крайней мере, являлась таковой до того самого дня. Мы были эмигранты отовсюду, живущие на промежуточной остановке, которая в итоге сделалась частью нас.

Однако в то незабвенное утро, когда я шла по дорожке прочь от Кларендон-Хауса под охраной инспектора Мертона и двух полисменов, я неожиданно осознала (я была еще слишком перепугана, чтобы плакать, слишком сбита с толку, чтобы понимать), что я уже навсегда изгнана из этого города. А дальше — будь что будет.

Весь персонал Кларендона выстроился вдоль узенькой дорожки, чтобы вынести мне приговор. Я видела Уидона, моргающего и бледного, как будто его работа превратила бухгалтера еще в один лист бумаги, он смотрел на меня, подслеповато щурясь. Уидон решил не лишать себя зрелища, хотя ему и пришлось оторваться от своих отчетов. Следом — жалкое изумление растерянности на лице Джимми Пиггота. «Но… вы?..» — от немого вопроса в его глазах у меня сжалось сердце. Группа медсестер собралась в конце моего тернистого пути — мне вспомнился сон о туннеле, по которому я могла двигаться только вперед, — и, к чести своих товарок, я должна сказать, что Мэри Брэддок, Сьюзи Тренч и Нелли Уоррингтон взирали на меня с печалью и даже с жалостью — каждая в свою меру. Было в их взглядах и возбуждение — теперь я стала их театром, — но я не заметила на их лицах того презрения, которым награждали меня уличные зеваки, созерцавшие мой позорный проход (некоторые даже прервали свою прогулку или остановили велосипеды). Не обошлось и без присутствия миссис Мюррей с ее водянистым рыбьим взглядом; она единственная не выглядела удивленной. И последнее, но не менее важное: место возле калитки занял сам доктор Понсонби. Он стоял особняком, с растерянным — как мне хочется верить — видом, но с металлическим блеском в черных глазах и с подбородком, направленным на меня, точно кинжал.

Какое же выражение я должна была придать своему лицу, чтобы соответствовать происходящему? Существует ли выражение лица, уместное в ситуации, когда посреди запуганного и разъяренного города полиция выводит тебя из твоего дома и препровождает в участок? Мне хотелось заплакать, но я думала, что мои слезы откроют дорогу жестокости. А если я покажусь чересчур спокойной, не воспримут ли это как признание вины? Буду ли я смотреть в лица встречных или не буду — разве от этого они перестанут смотреть на меня и пачкать меня своими взглядами?

Я помню, что в конце концов для меня осталось единственное прибежище.

Это случилось, когда меня сажали в полицейскую карету, дожидавшуюся у калитки: первым занял место сержант, потом, придерживая края юбки, поднялась я, инспектор садился последним. И тогда я внезапно вспомнила о закрытом глазе на стене Кларендона.

С этой стороны я не могла его видеть, но я знала, что он оставался все там же, позади меня, и это была самая прекрасная картина, она-то и придавала мне уверенность.

— Уродина! Ведьма! — закричали мальчишки, убедившись, что я надежно упакована в карету. Первые выкрики подстегнули других детей, и вскоре они верещали уже громче чаек: — Носатая ведьма! Убийца! Уродская ведьма!

Я не улыбалась, я думала о нем. Я ничем не могла объяснить, почему так безгранично доверяю его глазам, воспоминанию о его маленькой руке с бьющимся пульсом и особенно его словам. Прекрасная и отважная Энн. Быть может, я больше не принадлежала Портсмуту, зато у меня появилось другое место для жизни.

Я бы поселилась там, куда приходит он, — в Хрустальном Дворце. Потому что мы связываем себя не с местами, а с людьми. А места могут перемещаться, могут растягиваться, пока не доберутся туда, куда мы хотим попасть.

Полицейский экипаж тронулся, унося мое место обитания внутри меня.

7

Участок на Виктори-роуд был осажден журналистами с блокнотами на изготовку. Они кричали, задирали голову, закидывали инспектора вопросами, а полицейские отталкивали их, освобождая нам дорогу. Карета остановилась, я вышла наружу, и меня посетило необъяснимое чувство: жалость ко всем на свете. Сколько усилий, печалилась я, сколько страданий в каждом из нас! На лицах репортеров читалось любопытство, нетерпение, а еще страх, но главное — усталость. Я не знала, в чем меня обвиняют, но обращались со мной бесцеремонно: подхватили под локти и втащили в здание, не обращая внимания на выкрики («Инспектор, несколько слов для „Портсмут ай“!»), но о себе самой и о своей судьбе я почти не тревожилась. Потому что внутри этого суматошного полицейского участка я почувствовала себя другой. Я не совершила ничего дурного (по крайней мере, я так полагала), однако в этом бумажном царстве с запахом чернил, заплесневелого картона, крепкого табака и пота, с портретом ее величества на самом видном месте я почувствовала себя виновной.

Вина была здесь повсюду, как фон.

Меня почти как посылку доставили в маленький кабинет. Дверь закрылась, оставив всю неразбериху снаружи, меня обступили инспектор Мертон и сержант Джеймсон. Я почувствовала, что оба они уже дошли до крайней черты. С делом нужно покончить немедленно, и им не хватает только моего сотрудничества, чтобы его закрыть. Эти двое — горожане в деревне неотесанных рыбаков и матросов, они мечтают вернуться в свои лондонские квартиры и рапортовать начальству, что загадка раскрыта. Никакого предисловия, никакой паузы. Никто не предложил мне стакан воды. Они торопились.

Мертон положил передо мной на стол лист бумаги:

— Вы узнаёте почерк?

Листок был помятый, чем-то выпачканный, но я поняла, что это такое, еще раньше, чем прочла.


Роберт.

Мне необходимо все обдумать. Для меня это очень важное решение, и мне нужно быть уверенной. Если ты не можешь меня подождать, возвращайся в Лондон. А если ты считаешь, что мой удел — беспрекословное повиновение, тогда я должна сказать тебе, с великим сожалением, что наши отношения закончились. Я сохраню в своей памяти счастливые моменты. Спасибо за всё.

Энни


— Вы узнаёте почерк? — повторил Мертон.

Рот перестал мне подчиняться. Он пересох и окаменел. Я сидела вся мокрая — кроме этого органа, этой тесной пещеры. Все остальное было в поту.

— Повторяю вопрос: вы узнаёте этот почерк? — Мертон хлопнул бумагой по столу, я отозвалась:

да.

Ответ, который я дала, не заслуживает ни тире, ни большой буквы.

— Так говорите, черт побери, чей это почерк!

За спиной у меня раздалось хихиканье.

мой.

Судя по шуму, народу за моей спиной прибавилось. Но я совсем перестала соображать.

— Кому адресовано письмо?

— Ро… Роберту Милгрю, — ответил моими пересохшими губами чей-то чужой голос.

— Какие отношения были у вас с мистером Милгрю?

Хороший вопрос. Какие у нас были отношения? «Он был мой тряпичный „медведь“ с черными глазами», — едва не вырвалось у меня, но я сдержалась. Я поняла, что такой ответ создаст дополнительные сложности.

— Он… был… мой… друг.

— «Был». — Мертон ощупывал это слово, глядя на шипастые усы, как будто оно застряло в волосках. — Он больше не ваш друг? — (Я покачала головой.) — Прекрасно. Но…

— Всегда отыщется «но», — довольно воскликнул сержант Джеймсон. Он записывал мои ответы.

— Но как это… переводится, мисс Мак-Кари? Вы были любовниками?

Вопросы Мертона походили на выстрелы по убегающему оленю. Только потом, уже опустив ружье, охотник давал себе время проверить — есть ли кровь, хромает ли животное или до сих пор невредимо.

— Мы расстались две недели назад, — сказала я. — С Робертом что-то случилось?..

Мертон наклонился надо мной так резко, что я подумала — сейчас он меня ударит.

— Мисс Мак-Кари, вы позволите нам делать свою работу?

— Простите.

— Когда вы в последний раз видели мистера Милгрю?

— Почти неделю назад… на пляже.

— В ту ночь, когда были убиты Дэвид Тейлор и малолетний Дэнни Уотерс?

— Да. — Я кивнула.

— Почему вы находились на пляже в такое время? Вы работаете медицинской сестрой в Кларендон-Хаусе…

— Я вышла немного освежиться… У меня болела голова.

— Голова болела после того, как вы вечером сходили в театр с доктором… — Мертон сверился с какими-то записями, — …Дойлом?

Отпираться было бесполезно. Я еще раз кивнула.

— А до вашей встречи на пляже? Когда вы виделись с Робертом Милгрю?

Мне показалось, что они и так знают все ответы и просто дожидаются, когда я совру и угожу в западню. Вспомнив, как мы с Робертом ходили в ресторан, я задумалась об Эбигейл. Девочка, обнимающая сама себя. Ее тело — это вертикальная линия в центре и симметричное пространство плоти по обе стороны. Я не хотела о ней думать, но этот образ впечатался в мою память.

— Но если вы не желали его больше видеть, почему же вы снова встретились на пляже?

Я ответила, что в тот вечер, когда я вышла из театра, Роберт за мной следил.

— Вы поссорились?

— Да.

— Из-за чего?

— Он хотел, чтобы я отказалась от работы в Кларендоне.

— Почему?

— Чтобы я уехала вместе с ним в Лондон.

— Так вы жили вместе?

— Нет. Но… он сказал… что предпочитает Лондон.

— Он намеревался жить с вами?

— Нет.

Мертон скрестил руки на груди. И насмешливо уточнил:

— Значит, вы намеревались отказаться от своей работы в Портсмуте и проживать в Лондоне одна, потому что он так захотел…

— Нет. Я сказала ему, что не поеду.

— Вот почему вы отправили ему эту записку. — (Я кивнула.) — Но каков же был ваш план? Вы, по-видимому, друг друга любили. Он захотел, чтобы вы перебрались в Лондон…

— Он хотел, чтобы я жила там, потому что так нам было бы спокойнее, когда… он будет меня навещать.

— Когда он будет вас навещать. — Мертон понимающе кивнул. — Чем занимался мистер Милгрю?

— Он моряк на торговом судне, на «Неблагодарном».

Мертон скинул пиджак и теперь сидел на столе, держась с краю, чтобы не создалось впечатление, будто он подбирается ко мне поближе. Руки в карманах, как и всегда. Услышав мой последний ответ, инспектор переглянулся с сержантом. Это вытянутое покрасневшее лицо перегруженного работой чиновника ничуть не походило на лицо Мертона-триумфатора, каким он месяц назад явился из Лондона, чтобы разобраться в деле об убийстве бродяги Хатчинса. Теперь на лице его залегли суровые складки. Черты его окаменели под грузом ответственности.

Джеймсон ответил неопределенным жестом. Мертон снова перевел взгляд на меня:

— Откуда вы знаете?

— Он… он так говорил.

— А что еще он вам говорил?

— Говорил, что приехал в Портсмут, чтобы увидеть меня.

— Чтобы увидеть вас, — повторил Мертон, как будто мои ответы представлялись ему невероятными.

— Да.

— Вы знаете, в какой гостинице он остановился?

— Нет.

— Он что-нибудь рассказывал вам о своей бродячей жизни на улицах Лондона?

Я не поверила своим ушам:

— Роберт?.. Нет, он ведь…

— Вы упрекали его за безденежье, ведь у него не было денег для совместного проживания, это правда?

— Я…

Мертон склонился надо мной, усы его сделались пугающе громадными.

— Все верно, мисс Мак-Кари? Быть может, вы не упрекали его в бедности? Женщины, как правило, презирают мужчин, неспособных их содержать…

— Я… я… не презирала его.

— Но когда он приходил, он просил у вас денег.

Я что-то почувствовала. Такое ощущение возникает, когда проводят грубым предметом по нежной коже. Словно внезапная вспышка. Я поняла это, посмотрев на Джеймсона, который раздувал щеки и записывал нашу беседу, поглядывая на обожаемого инспектора. Все вокруг стало красноватым. Воздух пропитывался напряжением, словно в ожидании развязки.

— Да, — ответила я со слезами на глазах.

— Он сильно разозлился на вас в Лондоне, узнав, что вы собираетесь переехать. Ему внушал отвращение этот город, полный старых нищих матросов, напоминавших о его собственном позорном бродяжничестве… Но вы, такая здравомыслящая, практичная, как и все женщины, презирали его за жизнь в нищете…

Я плакала, я не могла ему отвечать. Мертон смотрел прямо на меня. Потом он поднял голову. И это было как условный сигнал.

Смешки у меня за спиной могли бы меня успокоить — при таком смехе человека не будут обвинять в тяжком преступлении, — но я почему-то занервничала еще сильнее.

— Могу я попросить… стакан воды?

Просьба моя потонула в общем гуле. Мертон, во всяком случае, оставил ее без внимания.

— Проституткам, по крайней мере, платят за их клиентов, — добавил инспектор, обращаясь к своей публике. — А эта мисс сама ему платила. Что ко всему прочему свидетельствует о ее глупости.

За раскатами хохота последовали аплодисменты. Как будто в переполненном театре опустили занавес. И Мертон действительно поклонился в ответ.

— Перед нами образчик скудоумия, — объявил инспектор. — Я угадал это еще при нашей первой встрече.

На меня он больше не смотрел — не из соображений приличия, а просто потому, что я перестала интересовать этих людей.

8

Все собравшиеся в участке стоя аплодировали инспектору. Вдалеке, за кордоном из полицейских, приученных действовать силой, остались репортеры — они кричали и махали шляпами. Но шум сразу затих, когда Мертон шагнул вперед и поднял руки, — опытный оратор, призывающий к тишине. Инспектор торжественно возгласил:

— Господа, город Портсмут СПАСЕН!

Еще один всплеск ликования. «Это был трудный путь, но мы прошли его до конца» — вот о чем шумела толпа. Напряжение Мертона, которое он сдерживал перед лицом восторженных портсмутцев, снова нашло выход в моем лице. Мертон опять заставил всех умолкнуть, как на веселой попойке, где самый пьяный — всегда самый громкий.

— А что до вас — убирайтесь вон, чтоб меня черти взяли! Вы, определенно, не обладаете красотой трех граций, так не ухудшайте ваше положение еще и глупостью! Ступайте прочь с моих глаз!

Обо мне все как будто позабыли. Что вполне логично, ведь я служила — уже послужила — для них всего лишь источником информации. Как только моя роль завершилась, все глаза — совсем недавно так внимательно за мной следившие — от меня отвернулись. Мне потребовались все мои силы, чтобы добрести до выхода. Торопившийся навстречу полисмен отпихнул меня плечом, но я удержала его за руку:

— Простите, не могли бы вы сказать, что случилось с Робертом Мил…

Полицейский прошел мимо. Я попробовала поговорить с другим. Этот детина посмотрел на меня так, как будто я оскорбила его своим вопросом, и тоже оттолкнул в сторону. В тот момент для полицейских было важно проявить себя на глазах у Мертона. Любой, кого инспектор благословит своим взглядом, мог бы получить повышение или — кто знает? — даже перевод в Лондон, когда придет его срок. Я здесь была совершенно не к месту. Но я хотела выяснить, что случилось с Робертом. Я больше не любила его, нет, но его судьба тревожила меня и теперь, потому что когда-то я его любила и он меня тоже любил, пускай только в самом начале.

Крепкие руки полицейских, оборонявших дверь, едва справлялись с напором вопящих глоток, взъерошенных усов и алчных до новостей ушей. Я встала перед голодными репортерами, и тут произошла пугающая смена ролей: я задавала им вопросы, они были призваны отвечать.

— Кто-нибудь может мне сказать, что случилось с мистером Мил…

— Каково это — чувствовать себя бывшей любовницей убийцы? — выкрикнул один из газетчиков.

И тогда страшная правда постепенно, слепым кротом, начала прокладывать себе дорогу в моей голове.

— Вы что-нибудь знали?!! Вы были его сообщницей?!! Мисс Мак-Кари?! Это правда, что вы МЕДСЕСТРА?! Вы ухаживаете за больными преступниками?! Почему вы плачете, мисс Мак-Кари?! Вам жаль Убийцу Нищих?! МИСС МАК-КАРИ?!

9

Рукав.

Вот что я увидела.

Рукав форменного сюртука, который вытягивался как веревка или как сеть, словно бы обладая способностью изолировать меня от голосов и людей. Рукав тянул меня за собой. Он выволок меня из месива блокнотов и оглушающих разинутых глоток.

— Оставьте ее в покое! — командовал обладатель рукава. — Оставьте ее в покое! Эту женщину ни в чем не обвиняют! Пропустите!

На улице передо мной материализовалась полицейская карета. Держащий меня рукав заставил меня поднять голову. Я увидела лицо молодого полисмена со светлыми усиками. Он смотрел на меня с таким же презрением, как и все остальные, но в его взгляде все-таки было и понимание.

— Он повесился ночью в своей комнате, гостиница «Павлин», в Пойнте… — Юноша говорил быстро и неприязненно. — Он оставил рядом с вашим письмом собственноручное признание, он сознался во всех преступлениях. Он жил в Лондоне, нанимался на поденные работы в порту — в море не выходил, вот почему он не хотел, чтобы вы его навещали. Инспектор считает, что он бродяжничал уже много лет, а ваше решение уехать из Лондона привело его в ярость — он решил, что вы его ненавидите из-за бедности. Он приехал в Портсмут за неделю до вас и принялся убивать людей, так похожих на него самого, — местных бродяг. Отправляйтесь домой и в следующий раз будьте осмотрительнее в выборе друзей.

Рукав усадил меня в экипаж. Дверь закрылась.

Я не могла понять только одного. Пожалуйста, я хотела уточнить…

Собственноручное признание? Роберт почти не умел…

10

Кошмар повторился в обратном порядке.

Дорожка, ведущая к Кларендону. Я захожу в холл. Не хочу ни о чем думать, как будто у памяти тоже есть спина и я не могу увидеть то, что осталось позади. Двигаюсь вперед на трясущихся ногах, без подсказок зная, куда я должна попасть, — зная задолго до того, как мистер Уидон (хочется верить, что не без сострадания) сообщает мне, что доктор Понсонби ожидает меня в своем кабинете.

Что бы там со мной ни случилось — это пустяки, думала я. Пустяки по сравнению с тем, что со мной уже произошло.

На сей раз доктор Понсонби пригласил меня сесть.

На сей раз доктор Понсонби помнил, как меня зовут.

Я больше не плакала. Я вообще ничего не чувствовала. Я погрузилась в эмоциональный хлороформ, это было почти приятно. Я смотрела, как Понсонби ходит взад-вперед (он не стал присаживаться), очертания его тоже были расплывчаты, нечетки, разбавлены моей анестезией. Время от времени я его слышала.

— …долгие годы… мисс Мак-Кари, именно это я стремился поддерживать любой ценой! Потому что мы зависим от нашей репутации! Ой, я не хочу сказать, что это все, чем располагает Кларендон, но… мы здесь не заглаживаем морщины, не принимаем роды и не удаляем бородавки! Это частный пансион для нервнобольных, но уважаемых людей, из благородных семейств…

Пока он говорил, я рассматривала свои руки. Совершенно верно. Я не ассистировала при операциях. Мое сострадание и мой опыт работы распространяются только на безумцев. В моем сердце находят прибежище только сумасшедшие и преступники. Я недостойна, во мне нет необходимости. Душевнобольные живут взаперти. Мистер Икс живет взаперти. Почему кто-то должен во мне нуждаться? Чем я на самом деле занимаюсь? Милосердием. Я — это только сострадание. И как однажды верно заметил мистер Икс, я ищу, кого бы пожалеть, чтобы люди вернули мне немного милосердия. Я нуждаюсь в чужой жалости!

— …чего мы, повторяю, не можем допустить, поскольку на кон поставлено наше доброе имя. Поэтому вы должны собрать вещи и завтра ранним утром покинуть Кларендон. Без выплаты жалованья. И не ждите от меня рекомендательных писем. Откровенно говоря, будь на то моя воля, вы бы уехали прямо сегодня, однако мистер Икс…

Это имя прозвучало как стук в дверь. Я тотчас вышла из спячки и посмотрела на Понсонби.

— …отказался допустить, чтобы вы уезжали сегодня. Он хочет, чтобы вы уехали завтра.

— Что? — прошептала я как будто во сне.

— Вы меня вообще слышите? Мистер Икс тоже хочет, чтобы вы уехали, он не желает, чтобы за ним ухаживала женщина такого пошиба. Но вы покинете наш пансион завтра. Вы — не человек Кларендона. У вас нет никакого права именовать себя медсестрой, и я лично приложу все усилия, чтобы об этом узнало врачебное сообщество нашей страны. — (Я продолжала изучать свои руки, сложенные на коленях одна поверх другой. И думала об этих жестоких словах: «Мистер Икс тоже хочет, чтобы вы уехали».) — Кажется, судебного преследования вам удалось избежать… Утром у меня был разговор с инспектором Мертоном. Он сообщил, что, хотя ваш допрос являлся простой формальностью, сейчас можно считать почти доказанным, что вы ничего не знали о преступлениях этого изверга… Complex ignorantia![19] Дела сложились для вас удачно — я не хочу сказать, что совсем удачно, но все-таки удачно, потому что в противном случае вы бы уже сидели за решеткой! Да, в глазах закона вы себя спасли. Но в глазах уважающих себя джентльменов, достойных леди да и достоинства как такового вы получили свой приговор! Остается только очистить доброе имя Кларендона. А теперь будьте так любезны убраться с моих глаз. Я желаю, чтобы завтра на рассвете вас уже не было в этом доме. У меня все.

Я осталась сидеть на стуле как дура, понимая, что малейшее дуновение ветра унесет меня прочь.

11

Меня одевали чужие руки, не мои.

Они возникли передо мной, умелые и уставшие от повторения одних и тех же движений. Чужие глаза смотрели на меня в зеркало. Вот оно — мое лицо, мой нос картошкой, мой маленький, почти не существующий подбородок. Мои слишком близко посаженные глаза. Чужие руки в последний раз увенчали меня сестринским чепцом. Именно этого от меня и ждали.

А потом я приступила к перемещениям. Я вышла из комнаты, прошла по коридору, миновала кухню, где миссис Гиллеспи украдкой взглянула в мою сторону, и холл, в который Гетти Уолтерс ввела меня в мой первый день и где она, кажется, решила оказаться специально, чтобы попрощаться со мной, одновременно улыбаясь и плача.

Я превратилась в скандал. В несчастье. Это несчастье заключено в определенное тело, на которое все пялят глаза. Короткие медленные шаги. Руки сложены на животе, как будто я получила смертельную рану и истекаю кровью.

Остановиться я не могла.

Я поднялась наверх, как будто паря над ступеньками. Мэри Брэддок в это время шла вниз, она не сказала мне ни слова. Мистер Конрад Х. высунул голову в коридор, но, увидев меня, тотчас захлопнул дверь. Я, вероятно, заразилась от него паранойей: решила, что даже он все про меня знает. Я подошла к самой последней двери. Я ее открыла. И тогда наконец-то я остановилась.

12

Все здесь казалось прежним, но прежним уже не было.

— Чувствуйте себя как дома, мисс Мак-Кари, — произнес голос из кресла.

Но я ничуть не растрогалась.

— Вы тоже, — ответила я. — Не беспокойтесь, сэр, я уеду завтра рано утром, как вы и пожелали. Могу я узнать, для чего я понадобилась вам сегодня?

Слова давались мне с трудом, как будто я отхлебнула адской смеси у этого демона, который был моим — любовником, Энн, — спутником на протяжении нескольких лет. Но даже это не ранило меня так больно, как безразличие мистера Икс.

— Я хочу, чтобы вы кое-что сделали, — сообщил он. — Я вас извещу. Завтра вы уедете.

Чтобы не разреветься снова, я повернулась и притворилась, что занята уборкой.

Это не так больно, думала я. Да, болезненно, но не чересчур, а если ты рассудишь здраво, Энни, то поймешь, что это самое разумное решение в отношении тебя, и так с тобой волен поступить любой — даже такой человек, как мистер Икс, пускай тебе в какой-то безумный момент и показалось, что ты можешь быть ему нужна и что он понимает тебя лучше, чем понимаешь ты сама. Но теперь на тебе клеймо. Ты давала пристанище и деньги Убийце Нищих. Ты предоставила свое тело и душу дьяволу. С этим не примириться даже мистеру Икс. Вполне разумно.

Он заговорил со мной всего однажды — спросил своим обычным мягким тоном:

— Вам пришлось очень тяжело в полицейском участке?

— Немножко.

— Там наверняка были и репортеры… — задумчиво прибавил он. — От «Портсмут ай» кто-то был? Вопросов задавали много? — Я дважды ответила утвердительно (того репортера я хорошо запомнила), и тогда он произнес как будто про себя: — Конечно, теперь они нуждаются в информации…

Я не поняла, что он имел в виду. Больше мы не разговаривали.

13

Я не могла ничего делать рядом с ним. Находила любые предлоги, чтобы выйти и заняться другими пациентами, которые, к счастью, не так много думали или не думали вовсе и даже не слыхали великую новость о моей связи с Убийцей Нищих, которую сейчас уже, наверно, продавцы газет выкрикивают и здесь, и в Лондоне. У меня возникло странное ощущение, которое только усиливалось с каждым моим появлением в комнате мистера Икс: он сейчас не такой, как всегда, я это чувствовала даже в своем замороженном состоянии. По временам он даже напевал какую-то песенку — я такой и не знала. Он доволен, потому что завтра я ухожу, — с горечью убеждалась я. Боже мой. Это было такое глубокое и страшное чувство, что я черпала в нем силы, чтобы не сдаваться, — как будто вычерпывала гниль из колодца. Чтобы выпрямиться и оказать сопротивление. А моему пансионеру не было никакого дела до этих треволнений. Он почти не притронулся к еде и рисовал узоры в воздухе своим воображаемым смычком, пока вскоре после полудня тихий стук в дверь не возвестил о приходе доктора Дойла: тот сначала просунул в комнату голову, улыбнулся своей широкой улыбкой, а потом одним скачком переместил в комнату и все тело.

— Добрый день прекрасному и досточтимому собранию! Как ваши дела, дражайший юноша? Вижу, что гораздо лучше! И это тоже стоит отпраздновать! Мисс Мак-Кари…

Под мышкой доктор принес коробку. Я узнала название одной из лучших винных лавок Портсмута.

— Уверяют, что это лучшее импортное шампанское из Франции!.. Дорогие друзья, вам нечего сказать? Полагаю, что, хотя газеты здесь не в чести, вы все-таки проживаете в том же мире, что и я… По крайней мере вы, мисс Мак-Кари, ведь о нашем премудром Шерлоке известно, что он живет на далекой звезде… Боже мой! Почему у вас такие унылые лица? Его же поймали! — Доктор широко раскинул руки в ожидании хоть какой-то реакции; наше молчание он истолковал превратно. — Ну хорошо, все вышло, скажем так, не идеальным образом… Наш любимый проклятый преступник нас опередил и испортил праздник полиции. Вероятно, он подозревал, что по его следу уже идут. Вы ведь, наверное, знаете: его нашли мертвым в гостинице «Павлин»… — Секунду поколебавшись между нами двумя, Дойл предпочел обращаться ко мне: — В вечерних газетах об этом еще не писали, однако… мне сказали… что он был… моряк… О господи… — Доктор побледнел. — Это он? Какой же я болван!

От его веселья не осталось и следа, я поспешила подбодрить его улыбкой.

— Ничего страшного. У меня было достаточно времени… чтобы с этим свыкнуться… — солгала я.

Дойл моментально ссутулился, плечи его обвисли. Он взял меня за руку:

— Боже мой, боже мой… Простите…

У меня защемило сердце, — оказывается, есть кто-то, кто-то, человеческое существо, которое по-настоящему мне сочувствует и не стремится от меня избавиться ни сегодня, ни завтра… и я не устояла на ногах. Меня подхватили крепкие руки Дойла.

— Мисс Мак-Кари… Энн… Боже мой, как это печально…

— Теперь… теперь я могу больше не переживать из-за него, — шептала я в его объятиях. — Он… он лгал мне. Он говорил, что до сих пор ходит в море, а сам уже много лет сидел без работы… Вот почему он не хотел, чтобы я уезжала из Лондона… Там он перебивался на те деньги, которые давала я. Я была ему нужна только из-за денег… И я смогла бы ему все это простить!.. — Мой голос дрожал, я стыдилась собственного плача и от этого рыдала еще безутешней (и безобразней). — Но только не преступления! Сколько бы ненависти он в себе ни носил… Ненависти к жизни… и ко мне!

— Ах, мисс Мак-Кари… — Славный доктор утешал меня, крепче прижимая к себе.

— За то, что он сделал с Дэнни Уотерсом, гореть ему в преисподней! — выкрикнула я и наконец-то смогла отдаться ярости, а это чудесное средство, осушающее любые слезы. Уж поверьте.

— Вашей ответственности тут нет, — мягко произнес мистер Икс.

От этих слов я вновь разревелась, теперь уже вне объятий Дойла.

— Я в ответе за то, что не слушала вас! Вы меня предупреждали, вы советовали быть с ним осторожной! — Я снова пылала осушающим огнем ярости. — Да и вообще… Какое вам дело до моей ответственности?!

Я затряслась, рыдая без слез. Но теперь я оплакивала не свою жизнь с Робертом, а невероятную холодность человека, которого считала таким особенным, таким возвышенным, а сейчас эта вера превратилась в смертельную рану. Мой зажмуренный глаз. Моя «прекрасная и отважная». Дура! Попалась в сети сумасшедшего после того, как отдала себя в пользование другому! В этом вся я.

Дойл положил мне руку на плечо и заговорил, как Господь из небесной выси:

— Я узнал сегодня утром от одного пациента; он упомянул, что убийца — моряк, а я даже не подумал… Какой же я болван! — (Теперь уже я утешала доктора, мне было горько видеть, как увяла его юная радость: такое поражение в самый миг победы!) — Этот бездушный человек… Он все время вас обманывал… И вам было очень страшно узнать всю правду…

— Каждый из нас влачит свой собственный страх, — высказался мистер Икс.

Дойл помолчал, а потом взглянул на меня, определенно давая понять: «Гениальная и загадочная личность».

— Ну что же, я вижу, нам сейчас не до шампанского, — вздохнул доктор, — но все-таки я рад. Потому что мы избавились от больного чудовища… Простите, что выражаюсь без экивоков, мисс Мак-Кари… — (Я молча дала ему понять, что любые его слова будут хороши.) — Этот человек определенно был сумасшедший. Для вас случившееся явилось облегчением, а для всего Портсмута — концом кошмара… К тому же если учесть, что сегодня тот самый день…

— Тот самый? — переспросила я.

— Сегодня ровно неделя со дня смерти Дэнни Уотерса, — вмешался в разговор мистер Икс.

Это напоминание меня потрясло. Отчасти я разделяла радость Дойла, но от тона мистера Икс у меня по спине пробежал холодок. В его голосе не было облегчения, только неумолимая констатация — он был как маятник, отмечающий роковое время.

— Да-да, я тоже об этом подумал, — признался молодой офтальмолог. — Поэтому я и считаю, что у нас есть повод для праздника… Быть может, ваши теории… наши теории о преступнике были неверны, однако… Только не обижайтесь, мой дорогой друг: Шерлок Холмс существует лишь в моем воображении. Мистер Икс, вы не присоединитесь к моему тосту?

— Дорогой доктор, я бы попросил его отложить.

— Почему?

— Потому что мы должны будем отпраздновать мою победу, но только позже. Я еще не победил.

— Клянусь вам, я ничего не понял.

— А тут и нечего понимать. Воспринимайте мои слова буквально.

Я слушала их разговор, а взгляд мой блуждал за окном. Вдалеке, за деревьями, волновалось море — темно-серое, недосягаемое. Я вспомнила, как Роберт кричал с этого самого пляжа. Вспомнила Роберта и его письма, записанные другими людьми. Но полицейский, который удостоил меня объяснением, говорил, что Роберт оставил «собственноручное» признание. Он никогда бы не сумел этого сделать, ведь ему пришлось бы изложить на бумаге такие запутанные обстоятельства. Совсем на него не похоже…

Я вздрогнула, как будто холодные волны прикасались ко мне через мой взгляд, точно призрак.

Осмелюсь ли я открыть эту подробность? Не покажется ли это попыткой in extremis[20] защитить добрую память убийцы, когда никто и ничто уже не в силах его защитить?

Но я подумала, что эти двое для меня — не случайные люди, поэтому решилась заговорить и уже открыла рот, когда в дверь снова постучали. Мистер Икс улыбнулся и как будто выпрямился в своем кресле:

— Вот она, если я не ошибаюсь!

— Кто? — с присущим ему простодушием изумился Дойл.

— Моя победа, что же еще! Она уже здесь! Доктор, будьте так любезны, откройте дверь.

Когда доктор открыл, наступило мгновение абсолютной тишины и абсолютного изумления. А затем прозвучал бодрый голос:

— Ну полно, полно!.. Я еще снаружи вас услышал. Так вы намерены сегодня победить, мистер Холмс? Простите, но я сомневаюсь!

Я узнала этого мужчину с белыми волосами и в черной сутане. Это был отец Филпоттс.


Этюд в черных тонах

Последние ходы

1

— Доктор Дойл, вы тоже здесь! Какой сюрприз!

Поначалу мы с Дойлом не могли вымолвить ни слова. Однако священник явно чувствовал себя как рыба в воде: поздоровавшись с Дойлом и кивнув в мою сторону, он обратил внимание на шампанское и рассмеялся:

— Ага! Французское шампанское! Рановато вы празднуете, сэр… Вы, по-видимому, и есть мистер Шерлок Холмс…

— Рад нашему знакомству, святой отец. — В нарушение своей укоренившейся привычки мистер Икс энергично пожал большую ладонь священника. — (Мы с Дойлом снова изумились.) — Спасибо, что вы здесь.

— Сэр, все это лишь благодаря вам и вашей настойчивости. Мистер Холмс, сегодня прольется кровь, если только не вмешается Всевышний!

— И я того же мнения.

— Лучше нам сразу приступить к делу, иначе я пропущу последний паром. Добраться сюда из Госпорта — это вам не шуточки. — Священник приехал с небольшим чемоданчиком, и теперь он достал оттуда коробку и увесистую деревянную доску с белыми и черными клетками. Только теперь отец Филпоттс обратил внимание на наше с доктором недоуменное молчание. — Ах, но мне кажется… Неужели мистер Икс ничего вам не сказал?

— Дело в том, что я не знал, приедете вы или нет, — объяснил мистер Икс. — Я попросил у Джимми Пиггота, чтобы он получил для меня разрешение от доктора Понсонби, и все так и вышло.

— Прекрасно! — воскликнул толстенький священник, убирая со столика бутылку шампанского и раскладывая доску. — Я-то решил, что мистер Холмс упоминал о нашем споре по переписке, который мы ведем уже несколько дней… Всего-навсего семь ходов, но жертвы уже есть.

Мистер Икс с довольным видом закивал:

— Я написал отцу Филпоттсу, что больше не в силах жить в таком напряжении: мы во что бы то ни стало должны завершить нашу партию сегодня. К счастью, он любезно согласился приехать в Кларендон. Впрочем, я боюсь, что когда он увидит результат, то пожалеет, что вообще покинул сегодня свой приход.

— Не надейтесь, сэр, что я готовлюсь к поражению. — Священник опять рассмеялся. — У меня еще есть пара тузов в рукаве…

— Я к этому готов, — надеюсь, ваши фигуры навяжут мне упорный бой.

— Прошу прощения… — это наконец-то заговорил Дойл, смущенный и удивленный не меньше моего, — но… как давно вы знакомы? Мистер… кхм… Холмс мне ничего не говорил…

«По почте» и «по переписке» — вот что ему ответили. Мистер Икс, давший первый ответ, уточнил:

— Помните, мисс Мак-Кари, как вы рассказывали мне об отце Филпоттсе и его увлечении шахматами? Я подумал, что он сможет оказаться достойным соперником. В конце концов, доктор Понсонби ведь желает, чтобы я развлекался? Чтобы я перестал терзаться всякими одержимостями…

Священник кивнул в подтверждение этих слов:

— У меня есть опыт общения с шахматистами из других городов, которые предлагали мне сыграть. Но этот джентльмен сильно меня удивил… Несколько дней назад он прислал мне приветственное письмо и вызвал на быструю партию, почти по ходу в день. Последствия этого вызова легли на плечи наших несчастных курьеров, но что поделаешь… Дело того стоило.

— Я целиком согласен, святой отец, — благодушно отозвался мистер Икс, а священник в это время расставлял на доске фигуры, повторяя позицию, изображенную на листке бумаги.

— Доктор Дойл мог бы вам рассказать, насколько я опасен, — предостерег Филпоттс.

— В этом нет необходимости, святой отец: вы сами это доказали, причем весьма убедительно. Я считаю, что мы оставили наш поединок в самый напряженный момент и дело может разрешиться по-разному, но у меня имеется определенное преимущество, и я всем вам заявляю, что намерен извлечь из него максимальную выгоду, чтобы в конце концов смести моего соперника с этой доски…

— Вы крайне самоуверенны. — Священник добродушно улыбнулся. — И я не скажу, что без оснований, основания у вас есть. Однако повторюсь, кое-что припасено и у меня. Что ж, если никто не возражает, давайте приступим?

Мистер Икс выступил со своим предложением:

— Простите, святой отец, вы не могли бы передвигать мои фигуры за меня? Я чувствую легкую слабость в теле, и, если я буду перемещать маленькие предметы, пальцы мои начнут дрожать.

— Не имею ничего против.

Что еще за слабость? — удивилась я. Я же видела, как мой пансионер без труда управлялся со столовыми приборами и чашками. Быть может, эта слабость появилась совсем недавно? К собственному неудовольствию — и как бы ни был мне неприятен в тот момент мистер Икс, — я почувствовала, что встревожена и огорчена… Однако эти чувства были со мной недолго, потому что в следующую секунду мистер Икс произнес:

— И вот еще что, мисс Мак-Кари, пожалуйста: записывайте наши ходы в точности, потому что, как я уже говорил отцу Филпоттсу, эта партия станет бессмертной, ее следует запомнить навечно. Вы же согласны, мисс Мак-Кари? Ну, если это вас не затруднит…

Я смотрела на него с изумлением: эта улыбка, это оживление при виде фигур на черно-белых клеточках… Ради этого он меня оставил до завтра? Чтобы я записала эту проклятую партию? Клянусь, я была готова врезать ему по голове его же собственной тростью.

Вместо этого я сухо ответила:

— Я не знаю, как это делается. Я незнакома с этой игрой, сэр.

— Ах, ну в этом никакой беды нет! — бодро заверил меня мистер Икс. — Вы будете записывать ходы под диктовку: мы с отцом Филпоттсом вам подскажем — верно, святой отец?

— Совершенно верно!

— Ну так приступим.

Обменявшись изумленным взглядом с Дойлом, я вытащила из кармана передника мою записную книжку и карандаш и вот так, стоя и негодуя на бесцеремонное обращение, приготовилась записывать под диктовку.

— Мой ход, — объявил Филпоттс, поправляя черные фигуры. — Слон два конь ферзь[21].

Я записала произнесенное и вскоре поняла, что «таинственный шифр», который передавался от одного к другому беднягой Джимми, являл собой шахматные ходы двух необычных соперников.

Нас удивила стремительность ответа мистера Икс:

— Пешка четыре ладья король.

— Интересно. — Священник переставил указанную фигуру. — Это заготовленный ход. Ну посмотрим, чем вы ответите на такое: пешка четыре слон король…

— Мой ответ: слон два ферзь…

— Ваше отступление, сэр, не предвещает ничего хорошего. Вы готовите мне ловушку…

Я записывала. Бездумно и быстро. Я бросила взгляд на доску. Даже не зная правил, я поняла, что бо́льшая часть фигур пока остается в игре. Вероятно, это предвещало, что партия займет долгие часы. Я в замешательстве посмотрела на доктора — тот был растерян не меньше моего.

— Боюсь, в конце концов мне придется пить шампанское в одиночку, — вздохнул он.

— Да, кстати, а что мы празднуем? — поинтересовался Филпоттс, раздумывая над позицией. — Если уместно об этом спрашивать…

— Найден Убийца Нищих, — ответил Дойл, и я мысленно поблагодарила его за краткость.

— Ах да, ведь правда! Глупая моя голова! Отец Эванс, который чувствует себя уже лучше, говорил, что собирается опубликовать что-то по этому поводу в нашем журнале «Огонь святого Эльма»! Да, я что-то об этом слышал, достойный повод для праздника. Что у нас тут… пешка пять слон ферзь… Я рискну разрушить вашу защиту, Холмс.

— Ферзь три слон король…

— Безжалостный ответ. — Священник порозовел. — У меня остается единственный выход: конь три слон ферзь.

— А я так: ферзь три король…

— Я вас блокирую. Моя королевская пешка несокрушима, мистер Холмс.

— Не существует ничего несокрушимого, — миролюбиво ответил мистер Икс. — Доктор Дойл, я не буду пить спиртное и не помогу вам расправиться с шампанским, но я бы не отказался от стакана воды.

— Понимаю, у каждого свои пороки, — пошутил Дойл и потянулся за кувшином.

— Доктор, давайте я сама.

— Не беспокойтесь. Вы сейчас нужнее для записи «бессмертной» партии.

Филпоттс рассуждал, глядя на доску с фигурами:

— Разумеется, я рад, что преступник обнаружен… Я никому не желаю зла. Все мы достойны Господнего милосердия, и только Всевышний имеет право карать… но после того, что он сделал с этим мальчиком… В общем, его прощение в руках Господа… Мистер Холмс, у вас есть что сказать перед казнью? — Филпоттс улыбался, делая очередной ход. — Слон четыре конь ферзь.

— Да, это сильный ответ, но я без боя не сдамся: конь четыре слон ферзь.

— Ой-ой-ой. Это щипок за то место, где спина теряет свое благородное имя. Простите за выражение, мисс…

— Святой отец, здесь вы в кругу семьи.

Мистер Икс отпил глоточек воды из стакана, который передал ему Дойл.

Я смотрела на доктора такими чистыми глазами, что молодой офтальмолог попытался — не очень убедительно — скрыть улыбку. При этом его восхищение мистером Икс только возросло. Дойл шепнул:

— Это потрясающий человек. Я никогда не встречал такого, как он, мисс Мак-Кари. Никогда. Он странный, он единственный в своем роде.

— Пешка шесть ладья ферзь…

— Ага. — Филпоттс замурлыкал себе под нос: — Уважаемый сэр, вот и ваша ошибочка… Конь бьет пешку ладья ферзь.

И он поставил одну фигуру на место другой. Мистер Икс прищурился:

— Вот он, недостаток этой игры. Порой у тебя возникает замечательный план, но ты упускаешь из виду одну фигуру. А потом эта забытая фигура становится решающей. К счастью, ее еще возможно вернуть. И когда такое происходит, противник должен готовиться к худшему. — Мистер Икс улыбнулся. — Ладья бьет коня.

— Необычный способ «возвращать» недостающие фигуры, мой дорогой друг… Ферзь бьет ладью. Повторюсь: вы допустили ошибку…

Первым утратил надежду Дойл:

— Сочувствую, мистер Холмс, но, полагаю, ваши дела складываются не лучшим образом. С вашего разрешения, я пойду, потому что не желаю наблюдать за вашим разгромом. А еще потому, что меня с нетерпением дожидаются два важных пациента. А потом я вернусь, если вам не надоело мое общество, и ради вашего же блага, Шерлок, надеюсь застать вас здесь — вдруг вам удастся свести дело к ничьей… Святой отец, проявите милосердие к мистеру Холмсу.

Последнее замечание развеселило Филпоттса, который уже наслаждался лучшей в своей жизни шахматной победой.

— Сын мой, я жертвую собой только ради ближнего, но никак не ради противника. — (Дойл рассмеялся вместе со священником.) — Мистер Холмс действительно великолепный игрок, но ситуация явно складывается в мою пользу.

— Вы можете оставить шампанское себе, но я запрещаю его открывать до моего возвращения. Мистер Холмс, мисс Мак-Кари, до встречи.

— До встречи, доктор, — ответила я.

— Мы будем здесь, — проворковал мистер Икс, — и мы откроем это шампанское, чтобы отпраздновать мою истинную победу. Святой отец, вы уверены, что не хотите изменить свой последний ход?

— С чего бы я стал это делать? — нахмурился Филпоттс.

— Просто если вы съедите мою ладью, я выиграю партию.

Священник надолго задумался.

— Непростительная ошибка! Я не заметил ловушку со слоном! Стоит мне сдвинуть ферзя — и я освобождаю путь слону! Ох, какая ужасная ошибка!..

— Ваша религия учит прощать. Не убивайтесь так, откажитесь от этого хода, и мы продолжим. Мисс Мак-Кари, пожалуйста, вычеркните его из записи.

— Вы великодушный противник, сэр, — серьезно изрек священник и переставил фигуры обратно.

Уходя, Дойл посмотрел на меня и комично поднял брови. «Вы медсестра, — как будто говорил он. — Страдайте за меня».

2

Я не страдала, по крайней мере вначале (мне пришлось пострадать позже, в ту самую страшную ночь в моей жизни); наблюдение за этой экстравагантной парой и шифрованная запись ходов отчасти отвлекали меня от моего собственного кошмара. Мужчина в кресле диктовал свои ходы с самым невозмутимым видом. Я не замечала в нем и намека на сожаление о моем отъезде, назначенном на следующий день, — он действительно хотел, чтобы я уехала. Ну а я — на что я надеялась? На его сочувствие? Возможно, дело просто и без прикрас состояло в том, что мистер Икс невыносим? Его семья, все его родственники вычеркнули его из своей жизни. Теперь мне предоставлялась возможность сделать то же самое. Почему это было для меня так сложно? Что объединяло меня с этим большеголовым человеком помимо нескольких воображаемых понятий, заключенных в кавычки, — «скрипка», «дворец», «тайная группа», «театр наслаждения» — и… нескольких слов?

«Слон пять конь ферзь».

Он назвал меня прекрасной. Так все и было, Энн Мак-Кари. В его глазах ты красива. До него меня так никто не называл. И сколько бы мой рассудок ни предупреждал, что это всего-навсего комплимент, я услышала в его словах искренность…

«Ферзь три ладья ферзь».

— Сын мой, ваша манера приближаться, отдаляясь, по меньшей мере любопытна… Вы держите меня, держите, но не наносите последний удар. Чего вы добиваетесь? Попробуем тогда так…

— С вашего разрешения, — вклинилась я, потому что внезапно поняла, что больше не могу. — Мистер Икс… Мистер Холмс.

— Да, мисс Мак-Кари?

— Простите, что прерываю вас, но я должна навестить других пансионеров.

Я решила, что язвы лорда Альфреда С. влекут меня куда сильнее.

— Ну разумеется, мисс Мак-Кари, вы же на работе. И добавлю, не беспокойтесь за нас: мы с отцом Филпоттсом можем сделать перерыв. Или вы не согласны, святой отец?

— Даже Господу понадобился отдых на седьмой день. Но умоляю вас, мисс, возвращайтесь к нам раньше семи дней… Последний паром…

— Святой отец, я совсем ненадолго, — пообещала я, не в силах оставаться там ни минуты.

Когда я вернулась после перемены бинтов, измерения температур и раздачи лекарств, уже темнело. Мужчины были погружены в беседу, из которой мне удалось услышать только несколько слов.

— Как любопытно! — воскликнул Филпоттс. — Но ваша семья имела право… Ох, да что это с вами, сэр?

Я увидела, что мистер Икс с ног до головы охвачен дрожью. А потом его маленькое тело изогнулось дугой, раздался душераздирающий крик. Мистера Икс выгнуло так, что ноги его ударили по доске и фигуры взлетели на воздух, как будто внутри каждой из них что-то разорвалось.

3

В первый момент мы со священником только и могли, что защищаться от града деревянных фигурок. Но я помню, что оказалась рядом с моим пансионером еще прежде, чем последняя фигура упала на пол.

— Он задыхается! — крикнул Филпоттс.

Лицо мистера Икс налилось краской, воздух перестал поступать в трясущееся горло, с губ его слетали ужасные хрипы.

Да, он задыхался, но все еще дышал. Изо рта его вытекала струйка (определенно, это была желчь), а я в это время наклоняла его голову, пытаясь сохранять хладнокровие, — ну пожалуйста — и вспомнить по крайней мере — давай, Энни, давай, тупица, — навыки первой помощи… Я держала его крепко, под моими руками билось тело дикого зверя. Волосы выбились у меня из-под чепца. Энни, теперь это точно они. Это конвульсии, а не скрипка. Теперь это не музыка, раньше тоже была не музыка, но теперь… я пригибала его голову к плечу, я удостоверилась, что он дышит. Руки, мокрые от рвоты, соскальзывали с его подбородка. Нет, нет, пожалуйста! Энни, ты все делаешь неправильно. Нет, не так. Конвульсии начали затихать, но глаза его были как два белесых полумесяца, а тело оставалось твердым как камень. На губах висела слюна. Я попыталась нащупать пульс — безрезультатно.

— Боже мой… — произнес кто-то за моей спиной — не знаю кто, я забыла.

— Помогите… — попросила я этого не-знаю-кого. — Помогите перенести его на постель.

— Сейчас-сейчас, — откликнулся голос.

Голос и я, мы объединили наши усилия в этом нечетком мире, похожем на окно зимой. Но сильно утруждаться не пришлось. Мистер Икс почти ничего не весил. Тело его было эфемерным, ничтожным. Его могло бы и не быть, и мы бы ничего не заметили, мелькнула у меня мысль.

Но я сыграла эту пантомиму. Боже мой, я все это проделала. Я несла его со всей возможной заботой и бережностью, несла эту хрупкую человеческую филигрань со всеми предосторожностями, а потом медленно уложила на простыни.

— Что с ним могло случиться? — твердил глупый голос рядом со мной. — Вы чувствуете пульс?

— Позовите доктора Понсонби, — выдохнула я. Мои пальцы на его шее не рождали никакого эха. Внутри у него не было ни звука. — Позо… Позовите…

Я расстегнула его пижаму и приложила ухо к груди. Музыка наверняка звучала, вот только я ее не слышала. Дефект был во мне. Я была глуха к его крошечной музыке. Теперь я это понимала. Давай, музыка, давай! Я схватила его за ноги и подняла ступни над головой. Потом прижалась губами к его пересохшим губам. Я открыла ему рот и вдохнула воздух жизни. Моя жизнь входила в его мертвый рот. Я решила, что либо умру сама, либо передам ему это — чем бы оно ни было — неощутимое, невидимое, то, что заставляет меня двигаться и вибрировать, мою скрипку, мою бесценную скрипку жизни, чтобы она стала его скрипкой.

Голос вернулся, с ним пришли другие голоса. Не знаю, сколько их было, — я ни на кого не смотрела. Что они говорили, я тоже не помню. Слуха мне хватало только на молчание его тела, осязания — на недвижность его артерий. Но в конце концов один голос ко мне пробился. Этот голос как будто дергал меня, вытягивал меня изнутри, из темноты, в которую я погрузилась, к миру света. Единственный голос, обладающий такой властью, не считая его собственного голоса.

— Мисс Мак-Кари, пожалуйста, отойдите.

Доктор Дойл мягко держал меня за плечи, я потрясла головой — «не отойду». Почему это я должна отойти? Я не могла. Я не могла уйти без него.

— Энн… — теперь говорила сестра Брэддок. — Пожалуйста, позвольте доктору…

— Энни… — Это Сьюзи подвывала рядом с Брэддок.

— Мисс Мак-Кари…

От меня как будто хотели отделаться. Это было больно.

Дойл, тяжело дыша, склонился над телом. Вот он, мой мир: темный пиджак молодого доктора, его швы и складки. А за ними — побелевшее, потерянное лицо священника, чье имя я успела позабыть.

— Как давно он в таком состоянии? — спросил Дойл.

Мы со священником заговорили почти одновременно. Ответить было несложно: все началось не больше минуты назад. Или, может быть, пятнадцати, или десяти, или меньше. Дойл ничего не отвечал. Он слушал. Он был молодой профессионал. И я его обожала. Я отдала ему всю свою любовь, всю свою силу.

Дойл попросил фонендоскоп доктора Понсонби. Мэри Брэддок бросилась в кабинет главного врача.

— К счастью, мне пришлось подождать, пока мистер Уидон не выправит мне нужные бумаги, — пояснил Дойл.

Я наблюдала за происходящим, ни в чем не участвуя. Я наблюдала за трагедией. Каждое движение, свершавшееся на моих глазах, было огромным, незабываемым. Я слышала тиканье — не знаю, откуда оно исходило, — и разговор двух персонажей, врача и священника, как будто отрепетированный заранее. — Как это случилось? — Вы сказали, тошнило? — Да, ведь правда, мисс?.. — Но… он жив?

— Он жив, — четко ответил Дойл, и в руках у него был фонендоскоп, и время как будто скакнуло вперед, без остановок. — Но он в агонии.

— А если в больницу? — робко предложил мужчина в одежде священника.

Дойл снова слушал пульс, потом он качал головой — в одну сторону, в другую сторону. Потом была пауза, потом он встал. Я пристально изучала взглядом одну точку на полу. Я не могла понять, откуда там взялся этот предмет: маленькая конская головка из дерева.

— Нужно вызвать доктора, — сказал Дойл.

— Он живет за городом, — сказала Мэри Брэддок. — На Норт-роуд. Но мы не можем покинуть Кларендон. Мы отвечаем за всех пациентов, а сейчас нас всего…

— Я не сдвинусь с места, — объявила я со всей определенностью.

— Не беспокойтесь, поеду я, — решил Дойл. — Святой отец, я вас подвезу. Вы же со мной?

— Я… Нет… Полагаю, что нет… — ответил священник (Филпоттс, теперь я вспомнила). — Полагаю, что я остаюсь.

— Святой отец, я мог бы подвести вас в Госпорт.

— Нет, я остаюсь…

— Как вам угодно. Сколько времени? Мои часы правильно идут? — «Почти одиннадцать», — ответили ему. — Послушайте: я еду за Понсонби. Медсестры, кроме мисс Мак-Кари, — выходите отсюда. Делать здесь сейчас нечего; важно не допустить, чтобы сюда заходили и вмешивались другие пациенты.

Опасения Дойла были разумны: мистер Конрад Х. уже заглядывал из коридора, да и сэр Лесли, жизнерадостный сифилитик, тоже. Нет ничего более притягательного, чем чужая смерть. Мы как будто вынюхиваем ее издалека. Мы, как падальщики, бродим вокруг тела, которое готовится к уходу.

— Будет сделано, доктор, — ответила Мэри Брэддок, принимая бразды правления.

Я не забуду, что обе медсестры, прежде чем выйти, подошли ко мне, чтобы утешить — каждая на свой лад. Больше нежности проявила Мэри Брэддок, женщина с вечно недовольным выражением в середине широкого лица. В этот момент я подумала, что она хороший человек. Брэддок взяла меня за руку и сжала ладонь. Мои глаза наполнились благодарностью, ее глаза — сочувствием.

— Я не помешаю, если сяду здесь, рядом с ним? — спросил отец Филпоттс. Он собрал с пола шахматные фигурки (судя по участившемуся дыханию, это дело далось ему не без труда) и снова поставил доску на стол. Теперь священник придвинул к кровати стул и уселся в изголовье. Для меня медсёстры принесли второй стул. — Бедняга… что могло с ним приключиться?.. Он ведь прекрасно себя чувствовал!

Дойл обернулся ко мне:

— Мисс Мак-Кари, я приведу подкрепление. Охраняйте замок в мое отсутствие.

И тогда — это «тогда» могло длиться одну секунду или, возможно, одну минуту — я заглянула Дойлу в глаза и кое о чем вспомнила.

4

— Доктор! Подождите!

Я отвела его в сторону, подальше от Филпоттса, хотя славный священник и так не проявлял интереса к нашему разговору: он сидел, положив ладонь на бездвижную руку мистера Икс.

— Готовьтесь к худшему, — сказал Дойл. — Я не считаю нужным подслащать пилюлю…

— Я понимаю, просто скажите…

— Я не знаю, что с ним случилось. — Доктор нетерпеливо оборвал предсказуемый вопрос. Он надел шляпу и торопился уйти. — Много чего могло произойти. Человек он слабый и немолодой. Я склоняюсь к апоплексии, однако…

— Нет-нет, я спрашиваю совсем не об этом. Пожалуйста, выслушайте меня.

Я начала говорить быстро и довольно связно: такую привычку я выработала для самых чрезвычайных ситуаций — конечно, не таких, как теперь, — такого со мной никогда не случалось. Я сообщила, что подслушала из-за двери часть их разговора в тот день, когда доктор Дойл познакомился с мистером Икс. Я слышала, что мистер Икс говорил о какой-то «тайне, — так я и сказала, — которую я не должна знать». Я улыбнулась, стараясь передать свою отвагу доктору.

— Это ведь болезнь, правда? Мистер Икс страдает тяжелым заболеванием, ведь так? — Дойл смотрел на меня озадаченно. Я поняла его так, что он ни в коем случае не собирается нарушать врачебную клятву. И тогда я опустилась перед ним на колени. — Доктор Дойл, умоляю… Я знаю, что это неправильно, но я должна узнать, а другого шанса у меня, возможно, не будет… Я вас прошу. Скажите мне все как есть, я готова…

Я готова? Да, я готова. Что бы от меня ни скрывал этот мужчина, обнаруживший во мне красоту. Мужчина, назвавший меня прекрасной.

Что бы это ни было.

— Ах, да неужели вы до сих пор не знаете? — простодушно воскликнул Дойл. — Простите, я думал, за столько времени… Вы мне, должно быть, не поверите, и все же…

— Он приходит в себя! — позвал священник.

Мы бросились к постели.

Да, он шевельнулся.

Одно маленькое сокращение мышц, движение шеи или торса. Как искорка посреди дымящегося пепла. «Мистер Икс?» — разом позвали мы с Дойлом. «Кто это „мистер Икс“?» — не понял Филпоттс. Доктор снова щупал пульс. И хмурился. Я давно привыкла быть терпеливой, чтобы не отвлекать врачей, но как же для меня было важно услышать в тот момент хоть слово надежды!

После мучительной паузы Дойл поднял голову.

— Ложная тревога, — сообщил он. — Сердце бьется, но очень слабо. Я должен торопиться. Понсонби знает, что делать дальше.

На пороге Дойл снова обернулся и поманил меня дрожащим пальцем:

— Мисс Мак-Кари, эта комната закрывается на ключ?

Я ответила, что один ключ от комнаты у меня, а дубликат — в кабинете у доктора Понсонби.

— Прекрасно. Запритесь на ключ. Не впускайте никого до моего возвращения. Пока мы не знаем, что происходит, лучше соблюдать изоляцию. Я постараюсь вернуться как можно скорее. Не отходите от него.

— Никогда.

Только когда я заперла дверь на два оборота и вернулась к постели, я поняла, что Дойл так ничего мне и не рассказал.

Тайна.

5

— Прошу прощения, мисс, но я знаю, — тихо сказал отец Филпоттс.

— Что вы знаете?

— Эту тайну. — Священник улыбнулся.

Я как будто окаменела.

Это случилось уже после ухода молодого врача, когда я приставила второй стул к постели и приготовилась ждать. Охранять. И тогда сидевший напротив священник заговорил:

— Вы должны меня простить, но я не мог не услышать: вы спрашивали доктора о «тайне» мистера Холмса.

Я кивнула в ответ, не совсем понимая, что последует дальше. Само присутствие отца Филпоттса в этот судьбоносный момент было для меня так удивительно, что я не могла постичь его смысл, однако то, что он знает «тайну» мистера Икс, поражало еще сильнее. Филпоттс наверняка следил за моим лицом, он поспешил добавить:

— Нет, это не тайна исповеди, я имею право рассказать. Он не запрещал этого явным образом, хотя, конечно же, попросил меня быть осмотрительным… Да убережет меня Господь от неосмотрительности, однако… Я видел ваше отчаяние, когда вы стояли на коленях перед доктором… — Священник поправил воротничок, который был виден, только когда он поднимал подбородок. — В конце концов в этом нет ничего страшного.

А я возмутилась: «Да здесь все, кроме меня, знают эту проклятую тайну!» Мы сидели лицом к лицу, освещенные только маленькой лампой в изголовье кровати, между нами лежало неподвижное тело; отец Филпоттс как будто дожидался от него какого-то знака, чего-то вроде разрешения. Определенно, этот человек привык находить откровение в самых обыденных вещах.

— Святой отец, поступайте так, как велит вам совесть, — прошептала я.

Филпоттс провел руками по лицу, словно бы надеясь обнаружить на нем свою совесть и выяснить, что она велит. После секундного размышления он улыбнулся:

— Видите ли, когда вы вышли из комнаты, прежде чем с ним случилось… это, мистер Холмс вкратце рассказал мне свою жизнь, которую вы, думаю, тоже представляете себе в общих чертах: пансионы с самого раннего детства, одиночество… Весьма прискорбно. Но обратите внимание! — Священник воздел толстенький палец. — Он сказал, что научился быть сильным благодаря своей семье.

— Своей… семье? — Я была поражена.

— Да. Кажется, это такие великодушные, сердечные люди…

— Ой, — вырвалось у меня.

— А потом он сделал мне признание, которое, по его словам, не предназначено для широкой огласки, потому что это на самом деле никого не касается, и тут он совершенно прав. — Розовое лицо священника подернулось печалью. Он заговорил тише. Я наклонилась вперед. — Он крещен в католичестве. Вы знали об этом?

— Нет.

— Он из католической семьи. — Филпоттс заговорил еще тише, я придвинулась еще ближе. — Кажется, Холмсы занимают высокое положение в аристократических кругах и не желают…

— Холмсы?..

— Разве я неправильно произнес фамилию? Его зовут Шерлок. Точнее, Джон Шерлок — после крещения…

— Ах да, — сказала я.

Я вздохнула и уже с упреком посмотрела на неподвижное маленькое тело, лежащее между нами. Вот пройдоха, подумала я без злости. Насмеялся над доверчивым пастором. Или он действительно считал себя Шерлоком Холмсом, действительно верил, что происходит из «великодушной» и даже «католической» семьи. Кто знает? Он ведь сумасшедший.

— Он отойдет с миром, — заверил священник, похлопывая по маленькой ладошке на одеяле. — Я решил остаться, чтобы… Ну это в самом худшем случае, — подбодрил меня Филпоттс.

Я начала постигать смысл недоговорок отца Филпоттса. И посчитала, что это вполне приемлемо. Ничего страшного не случится, если пастор его исповедает: а может быть, он и в самом деле католик. Мистер Икс — человек странный, циничный, и это далеко не все. Он мог бы быть и католиком. Но даже если он пошутил, он уже сотворил немного добра для отца Филпоттса: полное добродушное лицо пастора светилось радостью. Священник чувствовал себя полезным и нужным, он даже мог утешиться после того, как не успел проиграть партию.

Мы помолчали и вернулись к нашей драме при закрытых дверях. Я разглаживала редкие волосы на лбу мистера Икс. Холодная кожа. Он действительно умрет. Скоро. Слезы нежно гладили мои щеки. Мистер Икс умрет, подумала я. Подумала без печали. Как человек, принимающий свою судьбу. С воодушевлением мученика. Моя судьба — находиться рядом с ним в этом последнем путешествии. Я провела рукой по его лицу: орлиный нос, выступающие скулы. Я вспомнила, что точно так же сидела с моим умирающим отцом. Но прежде чем потерять сознание и погрузиться в болото последних вздохов, отец мне сказал: «Знаешь, Энни, что мне нравится больше всего? Сознавать, что я был хорошим человеком», а я смогла только кивнуть в ответ, хотя и не знала, был ли он на самом деле хорошим — отец всегда оставался для меня загадкой, — но я подтвердила правоту его слов. Потому что ему так хотелось.

И сейчас я сделала то же самое, как будто голос из прошлого сказал мне эти слова о мистере Икс.

Он был экстравагантный — возможно, и сумасшедший — и, когда ему требовалось, умел замечательно лгать. Но он был хороший человек. Он хотел меня возвысить. Он хотел, чтобы я стала женщиной, которая видит в себе красоту. Он похвалил меня, чтобы я похвалила сама себя. Он создал для меня любовь, хотя сам меня и не любил. Мою любовь к себе самой. Его глаза были зеркалами, отражавшими меня в двух цветах. Он сделал мне чудесный подарок, самый лучший и самый важный подарок — каким один человек может осчастливить другого.

Он подарил мне меня.

— Смотрите, смотрите… — Священник указывал на маленькую ладонь умирающего, которая сейчас лежала поверх его большой ладони, покрытой пигментными пятнами старости и белыми волосками. — Кажется, он хочет исповедаться… Сын мой, ты слышишь меня? Ты раскаиваешься в своих грехах?

Я не стала мешать Филпоттсу. Я не католичка, но я верую, и в ту минуту я была убеждена, что мистеру Икс — или Шерлоку Холмсу — предначертано находиться рядом с Господом.

— «Ego te absolvo»[22], — нараспев проговорил отец Филпоттс, осеняя мистера Икс крестом.

6

А затем в комнату вернулась тишина: упорная тишина, исполненная атеистического величия. Не важно, во что мы веруем, англиканцы мы или католики, — тишина всегда возвращается.

Не знаю, сколько еще прошло времени, но потом — о господи! — я заметила в умирающем перемену.

И даже не в нем: в его глазах. Что-то мелькнуло там, внутри, — то ли тень, то ли свет, то ли свет и тень вместе. Отец Филпоттс теперь пребывал в неподвижности, превратился в статую, как будто, исполнив свою роль, он больше не видел необходимости оставаться человеком. Возможно, он задремал и поэтому не заметил того, что увидела я. Если я вообще что-то увидела.

Я наклонилась.

Глаза мистера Икс были полуоткрыты, как и раньше. Ничего странного в них не было.

Я наклонилась ближе. Сосредоточилась на голубом глазе. Только мистер Икс обладал такой радужной оболочкой, и теперь я рассмотрела ее во всех деталях. Небесно-голубые арки по всей окружности, а в центре — круглое возвышение зрачка. Зрачок-колодец.

А его покрасневший глаз был как разверстый рот. Как вулкан.

И тогда я услышала.

Сначала я просто замерла. Мне стало страшно.

— Вы слышите? — спросила я отца Филпоттса, боясь вздохнуть.

Когда я поднимала голову, звук становился тише. Я снова наклонилась.

Это была скрипичная мелодия.

Она звучала во мне, вокруг меня. Она исходила из этих двух полостей, из его круглых глаз, и всему вокруг придавала новые очертания. Мосты, лестницы, башенки, крепостные зубцы, глубина и простор, невероятные выси, порядок внутри хаотичного лабиринта. То же было и у меня под ногами: стул куда-то исчез, растворился. Прозрачный хрусталь; телескопические колонны, тянущиеся сами из себя. Весь цвет его голубой радужки, бледность неба на рассвете. Цвет воспоминаний о море. Я становилась маленькой, крошечной, незначительной, объемля этот прозрачный мир. Я посмотрела вниз и затрепетала от головокружения.

А потом я его увидела. Я стояла, опираясь о стеклянную балюстраду, и сквозь нее были видны мои руки, я нагнулась и наконец-то увидела его — совсем-совсем далеко внизу, за тысячу шагов, со скрипкой и смычком в руках.

Мистер Икс на секунду перестал играть, поднял взгляд ко мне и улыбнулся. А потом приложил к губам палец, призывая к тишине, и снова заиграл.

Его скрипка — я наконец ее видела — была прекрасным существом, живым, прозрачным и красным, как будто ее только что вытащили из пламени. Я поняла, что стоит мне моргнуть — и скрипка исчезнет, вот насколько она хрупка. Тогда я решила не моргать, но не смогла удержаться. Всего лишь раз. Прозвенел колокол, и скрипка вместе со всем дворцом превратилась в град. На меня падали хрустальные шахматные фигуры, меня осыпало красными и голубыми драгоценностями в форме пешек, ладей и слонов. А в это время с высоты рокотал глас Божий:

«Тайна! ТАЙНА!»

Возвращение в комнату было как падение задом наперед.

Я проснулась, продолжая смотреть ему в глаза, и мне почудилось, что я выбираюсь наружу, что меня тянет назад из глубины его зрачков. Я поняла, что заснула и видела странный сон. Колокольный звон исходил из часов на первом этаже: часы били полночь.

Но не это резкое пробуждение заставило меня визжать от страха: я завизжала, когда увидела, что происходит рядом со мной.

7

Комната осталась такой же, мистер Икс по-прежнему лежал на постели, а вот отец Филпоттс переменился ужасным образом.

Кожа его сделалась белее мрамора, все черты его застыли, и лицо священника выглядело как гипсовая маска отца Филпоттса.

И лишь одно осталось неизменным: его рука лежала под маленькой ладонью мистера Икс: пальцы моего пациента изогнулись в когти и с силой вцепились в руку священника.

От ужаса — тогда я еще точно не знала, чего я так испугалась, — у меня хватило сил, только чтобы подняться со стула и отскочить назад. Я поняла, что на моих глазах разворачивается борьба. Священник пытался высвободить руку, а мистер Икс не выпускал, все сильнее сжимая хватку. И все-таки отец Филпоттс постепенно брал верх над моим пансионером. Он тоже вскочил на ноги. Его стул от резкого движения упал назад. Но и в этом положении мужчин соединяла пуповина из пальцев. В этот момент мистер Икс (или та сущность, которая им завладела) был наделен невероятной силой и до сих пор удерживал крепкую руку священника. А самое страшное было в том, что отец Филпоттс по-прежнему оставался с закрытыми глазами, а глаза мистера Икс были открыты; оба молчали, оба тряслись: первый стремился освободиться, второй его не отпускал.

А потом я заметила, что между их ладонями что-то есть. Кровь.

В этот момент она струями полилась на простыню.

Я никогда не видела ничего страшнее, чем эта немая сцена.

— Отец… Отец Филпоттс?.. — завизжала я. — Мистер Икс?..

Напрягшись в неожиданном усилии, статуя отца Филпоттса рванулась вбок и отступила на шаг, избавившись от хватки. Священник зашатался, но не упал.

И тогда — только тогда, я в жизни этого не позабуду! — мистер Икс, как на пружине, выпрямился и сел. Глаза его были широко открыты, а лицо пугало даже больше, чем мысль о его смерти.

— Мисс Мак-Кари, немедленно покиньте комнату! — выкрикнул он. — Вы меня слышите? УХОДИТЕ ОТСЮДА и закройте дверь!

Я никогда не слышала, как он кричит. Мистер Икс никогда не кричал. Этого обстоятельства уже было бы достаточно, чтобы переполнить меня ужасом, — если бы только я не перевела взгляд на отца Филпоттса.

Потому что существо, извивающееся посреди комнаты, больше не было отцом Филпоттсом. Оно походило на куклу в человеческий рост: им никто не управлял, оно само двигалось в абсолютной тишине, не сходя с места, словно марионетка в руках обезумевшего кукловода. Я увидела, как он поднял руку, за которую держал его мистер Икс, — правую руку; теперь она была сжата в крепкий кулак и с невероятной силой обрушивалась на своего владельца. Отец Филпоттс нанес себе несколько ударов в левый бок через сутану. Я решила, что это могут быть неосознанные конвульсии, но дело обстояло куда серьезнее. Удары повторялись в точном механическом ритме. Они гремели как барабанный бой. Мистер Икс без всякой видимой причины снова закричал, хотя удары и так разносились по всему Кларендону:

— Мисс Мак-Кари, не беспокойтесь, он уже не сможет причинить себе вреда! — И мистер Икс показал мне свою окровавленную ладонь: на ней блеснуло стальное лезвие — маленькое, но острое, что-то вроде ножа для разрезания бумаг. — Я ОТОБРАЛ У НЕГО НОЖ! НЕМЕДЛЕННО УБИРАЙТЕСЬ!

Я собиралась повиноваться, но что-то удерживало меня на месте и заставляло смотреть на священника. Завершив монотонную серию ударов, отец Филпоттс поднял свою правую руку и провел ею по горлу: ужасное движение, перерезание глотки без оружия, полная достоверность, как будто великолепный актер разыгрывает собственную смерть.

И Филпоттс упал на пол.

8

В этот момент дверь в комнату открылась.

Это был Дойл. Доктор посмотрел на меня и подал такой же знак, какой в моем сне подавал мистер Икс: палец у губ. Тишина.

Повиноваться знаку было очень просто: я не могла произнести ни слова. И шевелиться не могла.

Мистер Икс перестал обращать на меня внимание: он, кажется, решил, что это я хлопнула дверью, выходя из комнаты. Мой пансионер спрыгнул с постели, на которой остался лежать смертоносный окровавленный нож.