Book: Дети Силаны. Натянутая паутина. Том 1



Дети Силаны. Натянутая паутина. Том 1

Илья Крымов

Дети Силаны. Натянутая паутина. Том 1

© Илья Крымов, 2017

© Художественное оформление, «Издательство Альфа-книга», 2017

* * *

Любая идея, подавляющая свободу орудиями террора, вместе со своими сторонниками обречена на гибель – рано или поздно страх умирает и начинается бунт.

Эпитафия

Часть первая

Предпосылки

Папки с документами лежали передо мной в правильном порядке. Я прочитал и досконально изучил все их содержимое, каждый снимок, экспертное заключение, показания свидетелей и информаторов. Я проштудировал семь толстых томов дела и готовился вынести приговор, поставить точку.

Окинув зал взглядом сквозь прорези серебряной маски, я откинулся на спинку кресла и обратился к приставу:

– Введите подсудимых.

Два тощих желтоглазых субъекта в черных плащах ввели сквозь правую дверь троих людей и одного люпса, закованных в стальные цепи. Еще два таких же мрачных субъекта ввели на серебряной цепи тэнкриса, за которым семенил монах ордена Безголосых. Тэнкриса остановили поодаль, а низкорожденных подвели к судейской ложе.

Когда подсудимых ввели, от трибун, где сидели зрители, потянуло страхом, злобой и болью. Особенно сильно боль исторгали близкие и родственники жертв, а их там находилось больше полусотни душ, и это только те, кто смог приехать в Старкрар на время процесса. Одна немолодая женщина человеческого вида порывалась покинуть свое место и приблизиться к подсудимым, но сидевшие рядом люди удерживали ее.

– Подсудимые предстали перед вами, мой тан!

Я наклонился вперед, рассматривая их лица.

Женщина с черным каре, растрепанная, испуганная, измученная, такая тонкая и изящная, что трудно поверить в ее человеческое происхождение. До того как ее схватили и бросили в холодную камеру, она, должно быть, казалась невероятно красивой, изысканной, неземной…

– Феличе Анна Легуарди… – Она вздрогнула, услышав свое имя. – Симер Растерти, Морт Кович, Ноле Альпельт. Вы обвиняетесь в преступлениях против закона Мескийской империи. Вам инкриминируются следующие правонарушения: похищение, заточение в неволе, пытки, принуждение к занятию проституцией, работорговля, учреждение подпольных тотализаторов, многочисленные убийства. Ваша вина в глазах этого суда доказана. Вы признаете ее и раскаиваетесь?

Феличе Легуарди не могла ответить, она судорожно пыталась проглотить ком, который застрял в ее горле, слезы текли из карих глаз, потрескавшиеся губы дрожали. Ее спутники смотрели в мраморный пол – на черно-белый герб Мескии – и молчали, зная, что стены этого зала глухи к мольбам. Люпс глухо заворчал. Его волчья природа требовала сопротивления, драки, однако желтые глаза ташшаров-надзирателей пристально следили за ним, и люпс чувствовал потустороннюю опасность этих существ.

– Засим я, как Великий Дознаватель Мескийской империи, властью, данной мне Императором, приговариваю вас к пожизненной ссылке в Настронг без права на помилование. Глас возмездия имеет возражения?

– Никаких возражений, мой тан! – широко улыбнулся Элшир эл’Фэй, поправляя красную манжету своей черной мантии.

– Глас милосердия?

– Мой тан! – Альвейн эл’Драза поднялся со своего места и приблизился на несколько шагов, поддерживая полы белой мантии. – Могу лишь напомнить вам, что обвиняемая Легуарди беременна и должна родить через три месяца, и это… – молодой тан посмотрел на четверку преступников, – это очевидно. Я прошу вас о послаблении…

– О милосердии. Вы просите меня о милосердии.

– Да, мой тан! И…

– Я понял вас. Легуарди, встаньте с колен.

Она повиновалась с трудом.

– В связи с вашим положением и по ходатайству тана эл’Дразы суд намерен проявить милосердие. Вы будете обследованы докторами с целью установить вашу способность к рождению здорового ребенка. Если таковая подтвердится, до дня родов вы будете содержаться в госпитале под надзором и уходом. – Я сделал паузу, изучая ее меняющийся эмоциональный фон. – Но как только разрешитесь от бремени, ребенок будет определен на поступление в Схоллум Имперрус[1] и продолжит свой путь как будущий служитель Имперры. Вы же разделите судьбу своих подельников.

Истерика началась сразу, и Феличе Легуарди упала на пол, захлебываясь рыданиями. Я дал ей робкую надежду и немедленно отнял, причинив боль еще более страшную.

– Я считаю это более чем высокой честью, – продолжил я, перекрывая раздражающие звуки, издаваемые этим извивающимся человеческим существом, – и актом истинного милосердия. Мы взрастим ваше чадо и превратим его в орудие священной воли Императора, мы сделаем из него или нее достойного и честного человека, которого никогда не смогла бы воспитать женщина вроде вас, госпожа Легуарди. Оттащите эти отбросы в сторону, выведите в центр главного подсудимого.

Их отвели на цепях к левой стене и приковали внутри большой клетки для подсудимых. Передо мной встал тэнкрис, мой сородич… хотя многие благородные таны предпочли бы побрататься с бездомной дворнягой, нежели признать мое родство.

– Лайотрадо эл’Шимар, вы умудрились пасть так низко, как не всякому под силу.

– Тан эл’Мориа! – радостно и нагло улыбнулся он, демонстрируя длинные клыки. – Могу лишь сказать, что я пал с тех высот, на которые вы, мой добрый друг, никогда не сможете взгромоздить свое мохнатое паучье брюшко!

Я посмотрел на трибуны и, распалив Голос, постарался вычленить эмоции нескольких тэнкрисов, совсем терявшиеся на фоне волн возмущения низкорожденных. Эти тэнкрисы, высокородные, среброглазые и беловолосые, облаченные в дорогие костюмы, сидели молча и безучастно взирали на судопроизводство, однако же их чувства бушевали. Они видели своего сородича в цепях и оковах, вынужденного беседовать со мной, глядя снизу вверх. Это задевало их гордыню.

– Тан эл’Шимар, вам инкриминируются те же преступления, что и вашим уже осужденным подельникам. Только ваша вина много крат тяжелее. Вы являлись организатором преступного сообщества, которое похищало или обманом отнимало свободу у подданных Мескии, вынуждало честных женщин торговать своими телами, занималось работорговлей. Помимо всего прочего, вы обвиняетесь в пытках…

– Неужели во всей Мескии теперь пытать можно только Жнецам?..

– Убийствах…

– Низкорожденные мрут как мухи по осени, таков их удел…

– Изнасилованиях…

– Они сами этого хотели! – театрально расхохотался он.

– Людоедстве.

Безумец закашлялся, видимо, подавившись слюной.

– Я – тэнкрис, – тихо вымолвил он, восстановив дыхание, – я – хищник, стоящий на вершине пищевой цепи. Кто смеет отнимать право на охоту, данное мне древностью моей крови?!

Под конец он сорвался на громогласный вопль, резко выступая вперед, и ташшарам пришлось натянуть серебряные цепи.

– Кто ты такой, чтобы судить меня, никчемный выродок?! Кто ты такой?!

Я сложил пальцы замко́м перед своей грудью и решил немного помолчать. Нужно было время, чтобы впиться взглядом в этот кипящий котел эмоций, варившихся в голове полного безумца, на котором, видимо, сказались последствия всех кровосмесительных связей его предков. Я хотел запомнить все это, чтобы позже попытаться воссоздать накал страстей, терзавших его.

Я помнил, когда Лайотрадо эл’Шимар впервые появился в столице. Пять лет назад, утром восемнадцатого дня второго месяца одна тысяча девятьсот девятого года от Низложения Кафаэриса, в семь часов утра на перрон вокзала КГМ[2] прибыл локус «Хохочущий Максимилиан». К нему помимо обычных вагонов было присоединено три лишних, дорогих, изготовленных на заказ, украшенных посеребренной лепниной. Они привезли в Старкрар высокородного тана Лайотрадо эл’Шимара вместе с супругой и двумя детьми. Появление никому доселе не известного, но несомненно благородного и весьма состоятельного тана было встречено с помпой, предварительно щедро оплаченной самим гостем столицы, и не осталось без внимания бульварной прессы. В тот же день на мой стол легло небольшое донесение о происшедшем.

Я читал их сотнями в день и сортировал как памятки в большой картотеке. Бесполезная информация со временем отсевалась, самые же ценные донесения попадали в закрытую, тайную и наиболее защищенную малую картотеку.

Вниз спустилось распоряжение найти информацию о новом жителе столицы. Лайотрадо эл’Шимар, как выяснилось через полтора часа, прибыл в Старкрар из южных колоний, с черного континента Ньюмбани. Ушло еще некоторое время, чтобы связаться с колониальными властями и получить от них объемный доклад, скучноватый, сухой, вполне обыденный. Предки тана эл’Шимара несколько поколений назад поселились в колониях, чтобы собственноручно управлять пожалованными им сапфировыми копями. Впоследствии они довольно успешно преумножали свой капитал и никуда не лезли, пока наконец наследник рода не решил устроить триумфальное возвращение в Старкрар.

Лайотрадо эл’Шимар купил прекрасный особняк в Императорских Садах. Еще тогда меня несколько насторожил его выбор – тот самый особняк, в котором некогда жил и, увы, окончил свои дни Сильвио де Моранжак, да пребудет его душа со Все-Отцом. По окончании расследования особняк так и не обрел нового хозяина, год от года приходя во все больший упадок, – богатые покупатели предпочитали держаться подальше от места со столь дурной славой. Эл’Шимар мог бы приобрести куда более роскошный дом с лучшей репутацией, но эксцентричный тан остановил выбор на месте, в котором приняло ужасную смерть множество народу.

В сонме городских легенд Старкрара существовала одна, гласившая, что в самые холодные зимние ночи, когда идет сильный снег и облака затмевают ночные светила, как тогда, когда погибли де Моранжаки, можно увидеть, что в пустых окнах их особняка блуждают некие «белые тени». Глупость, конечно, – де Моранжаки были убиты при свете дня в обеденное время, хотя факт их гибели действительно вскрылся холодной зимней ночью. В городской легенде эти обстоятельства смешались.

После покупки недвижимости в моей голове зазвенели первые тревожные колокольчики, и я подумал, что за этим таном нужно установить ненавязчивую слежку.

Тем временем из-за моря приходило больше сведений. Мы узнали, что благородный тан являлся ценителем ньюмбанийского фольклора и культуры племен каннибалов долины Имрези. Истории о том, как отважный эл’Шимар отправился в добровольный плен к одному из имрезийских вождей, дабы вести переговоры об освобождении пятерых плененных шахтеров, захваченных седмицей раньше, восхищали. Каким-то образом он смог стать лучшим другом вождя и вывести пленников из стойбища невредимыми, что подарило ему славу отчаянного храбреца в кругах старкрарских дворян. Впоследствии тан эл’Шимар еще не раз отправлялся в экспедиции по долине Имрези и писал любопытнейшие очерки о жизни непокоренных аборигенов, которые издавались в журналах Мескийского географического общества.

Этот тан начал активно, но осторожно и мудро осваиваться в высшем свете столицы. Сначала он заводил знакомство с теми, с кем состоятельному аристократу познакомиться легче всего: с банкирами. А как известно, общий банкир связывает состоятельных господ крепче кровных уз. Именно через жрецов золотого бога эл’Шимар стал знакомиться с представителями высшей аристократии. Он придерживался образа далекого от столичной жизни провинциала, который был достаточно остроумен и образован, умел слушать, ненавязчиво льстить и в целом позволял им чувствовать их полное превосходство.

За какой-то неполный год он перезнакомился и завязал дружбу с абсолютным большинством высших аристократов. Оказалось, что у эл’Шимара имелся вкус, стиль, знания в области макроэкономики и геополитики. Представители верхушки партии монодоминантов уже сами с радостью знакомили его со своими друзьями, он выставлял своего чемпиона на скачках, устраивал роскошные приемы для узкого круга, водя гостей по обновленным коридорам «особняка смерти»; жертвовал церкви, выкупал из муниципальной собственности те редкие приюты и работные дома, которые еще не выкупил я, платя втридорога, чем вызывал уважение и зарабатывал репутацию истинного филантропа.

Шел к концу второй год столичной жизни тана эл’Шимара, и монарх пригласил его с семейством на Осенний бал в Императорский дворец для личного знакомства. Я не знаю, что увидел в этом тэнкрисе владыка или чего он не увидел, но с того памятного осеннего вечера блистательное восхождение тана на вершину общества несколько замедлилось, а затем и вовсе остановилось. Император не одарил эл’Шимара особой благосклонностью, и вскоре начались последствия. От чужака не отвернулись, нет, просто наши политические деятели сочли его бесперспективным и со свойственным тэнкрисам прагматизмом перестали тратить на него лишнее время.

Несколько месяцев эл’Шимар безвылазно просидел в Императорских Садах, пережидая зиму, но стоило прийти весне, как он ринулся скакать по Старкрару беспокойной блохой. Его интересовали южные и восточные районы, самые нереспектабельные и самые злачные. Были отмечены многочисленные контакты эл’Шимара с сомнительными личностями. Со стороны это выглядело как длительный загул потерпевшего фиаско дворянина, и мне пришлось перераспределить ресурсы Имперры на более ценные направления. Как выяснилось позже – это было ошибкой.

Я возглавлял организацию со дня, когда она была мною же и основана четырнадцать лет назад. Имперра служила подспорьем прочим органам имперского правосудия, искала, ловила, вела дознание, вербовала, сажала в тюрьму и казнила, защищала государственные секреты и добывала секреты других государств. Порой Имперра расследовала дела, не имевшие яркого политического значения, но вызывавшие широкий общественный резонанс. К сожалению, несмотря на развитую сеть осведомителей и отшлифованные до совершенства методы, даже мы не могли знать всего, что творилось в гигантской стране и ее громадной столице.

В то время страна обеспокоилась участившимися случаями исчезновения девиц и женщин в западных провинциях, откуда за два месяца пропало больше трех десятков особей разного возраста и видовой принадлежности. В конце концов эта весть стала обсуждаться в Старкраре, Скоальт-Ярд и Имперра получили указания свыше и начали действовать. Многомесячное расследование позволило выявить нескольких замешанных в этом деле сутенеров, проследить маршруты перевозки живого товара до самой столицы и захватить нескольких работорговцев прямо на одной из неприметных улочек Клоповника. Схваченных отвезли в Паутину и передали дознанию с пристрастием. Нам предстояло узнать, что мы заметили лишь верхушку айсберга.

На протяжении последовавших месяцев мы вскрывали сеть подпольных казино, публичных домов и салонов с услугами высшей степени оккультного содержания. Всех мерзостей, что там творились, не хватило бы книги описать. Со временем нам пришлось связать с этим делом еще несколько случаев исчезновения детей и подростков. А еще – череду зверских убийств. Истерзанные тела куртизанок оставлялись на улицах столицы, дабы быть найденными, и в первых двух случаях мне удавалось скрыть это от общественности. Потом убийца совершил целых три акции за ночь, дабы точно не остаться в неизвестности, и одной мы найти не успели.

Впоследствии изуродованные куртизанки находились, стоило рассеяться утреннему туману. Их было столько, что Имперра не успевала все спрятать. Представляю, с какой силой разрасталась бы массовая истерия, знай подданные настоящее число жертв. Повторялась кровавая эпопея четырнадцатилетней давности, народ вновь вспомнил о Кожевнике, только тот сдирал с жертв кожу, а этот забирал себе часть органов и мяса. За неуловимость остроумцы прозвали душегуба Саймоном Попрыгунчиком. Несколько раз его видели со спины и даже преследовали прямиком от мест очередного «подвига» констебли, но он неизменно ускользал.

Сначала я не связывал нахлынувшую волну похищений с появлением серийного убийцы, но когда в одной из мертвых куртизанок опознали женщину, не так давно объявленную в розыск, эти два дела объединили. Были пойманы, осуждены и приговорены сотни участников преступного сговора, многих я допрашивал сам, выворачивая их души наизнанку, но личность главаря оставалась в тени. Вся эта организация была похожа на зеркало, по которому пришелся сильный удар камнем, – длинные ломаные линии трещин пересекали его лик, деля на тысячи мелких кусочков, и никакого вразумительного целого отражения они явить не могли.

Трудно поверить, что весь этот фурор устроил один-единственный тэнкрис, владевший Голосом, позволявшим ему быть в двух местах одновременно. Я не мог этого знать, ибо Голос тана эл’Шимара не был занесен в Единый реестр Голосов.



Уже четырнадцать лет Имперра собирала сведения о Голосах всех тэнкрисов Мескии, и это был тяжелейший труд – ведь нас, тэнкрисов, насчитывалось мало лишь в соотношении с другими народами империи. К тому же благородные таны не горели желанием сотрудничать, нам приходилось давить на каждого в метрополии, а уж до колоний руки совсем не доходили.

Честно говоря, следующий мой шаг был полным безумием – ведь я решил устроить обыск в доме одного из высокородных танов, не имея ничего, кроме косвенных доказательств его связи с некоторыми фигурантами. Казалось бы, это мелочь для того, кто обладает почти необъятными полномочиями, однако все меняется, когда речь заходит о серебряной крови. В Мескии есть закон, гарант которого – сам Император, и все без исключения обязаны ему следовать, особенно когда высшая знать чувствует в тебе угрозу и подвергает жесткой критике каждый шажок.

И все же длительная слежка показала, что за время своих скачек по Старкрару Лайотрадо эл’Шимар больше пяти раз лично встречался с субъектами, позже проходившими по делу о пропавших женщинах. Для хорошего юриста этот довод был хрупким узором инея на стекле, а не железной причиной. Тем не менее я рискнул.

В одну и дождливых ночей на особняк эл’Шимара опустился полог тяжелого магического сна. Оперативники подразделения «Серп» проникли в дом, а также установили контроль по периметру. Явился монах ордена Безголосых, и лишь когда все семейство эл’Шимар лишилось Голосов, магический сон развеяли. Опытные сыщики Имперры исследовали каждый квадратный сантиметр здания, от них не должен был скрыться ни один тайник, ни одно подозрительное пятно. Вместе с ними работали маги-криминалисты.

Мы не нашли никаких документов или других материальных свидетельств связи Лайотрадо эл’Шимара с преступным спрутом. Казалось, что это провал, но фортуна улыбнулась нам в конце концов. То, что следователи случайно обнаружили в потайной камере, наполненной вечным льдом, встроенной в стену подвала за старинным пыльным комодом, поразило их. Целый набор подмороженных органов совершенно определенного происхождения. Лайотрадо эл’Шимар был взят под стражу немедленно.

Неожиданно для самих себя мы схватили за горло Саймона Попрыгунчика. Дабы убедиться окончательно, я сам провел допрос, используя свой Голос, и заставил его сказать правду. А всего через седмицу мы схватили эту четверку: Легуарди, Растерти, Ковича и Альпельта – старших руководителей спрута. Выяснилось, что эл’Шимар был их главарем, но без его постоянного руководства эти воротилы преступного мира не смогли держаться в тени долго. После пристрастных допросов они показали на эл’Шимара.

Когда ему был задан вопрос касаемо преступного синдиката, о котором он на предыдущих допросах не заикался, тэнкрис извинился с вежливой улыбкой и заверил, будто не знал, что нас интересовало что-то кроме его гастрономических предпочтений, а так бы, конечно, обязательно поведал все о своем небольшом подпольном предприятии. Это было правдой, к стыду своему признаю, – я так удивился нежданной находке, попавшей мне в руки, что временно забыл, по каким первоначальным подозрениям натравил на него агентов.

Если бы не те дурные привычки, которые эл’Шимар перенял у каннибалов долины Имрези, если бы я, полагаясь на собственные инстинкты, оплошал и обыск в его доме не дал результатов, сколько бы еще этот тан продолжал паразитировать на теле Мескии? Думаю, годы.

– Вы готовы услышать вердикт, эл’Шимар?

– Предпочитаю думать, что фарс, творящийся здесь, меня не касается, – ответил он.

– Властью, данной мне Императором и Силаной, я приговариваю вас к казни через угрызения совести. Часть вашего капитала будет изъята и разделена на компенсационные суммы для ваших жертв, а также для семей тех из них, кого вы убили. Приговор будет приведен в исполнение ровно через час, если у его величества нет альтернативного мнения. Господин Варзов?

Со своего места поднялся высокий стройный человек в костюме-тройке траурного цвета. При взгляде на этого господина на ум всегда приходило слово «безукоризненность». Оно было в состоянии одежды, прически, выбритом с маниакальной тщательностью подбородке, оно сверкало на идеально чистых стеклах серебряного пенсне… и лишь бледно-зеленые глаза убийцы наталкивали на мысль о слове «резня».

И сам не представляю, каким образом «главный уборщик» Императорского дворца оказался занят на нынешней должности, но именно Варзов передавал волю Императора относительно помилований во всех судебных заседаниях, которые я вел.

– Его императорское величество не желает вмешиваться в ход процесса, тан Великий Дознаватель, – объявил Антонис.

– Благодарю.

Он немедленно удалился из зала, поскольку выполнил все свои обязанности.

– Таким образом, приговор вынесен и обжалованию не подлежит! – Я поднялся с кресла, с блаженством чувствуя, как растягиваются затекшие мышцы, взял с подставки свою трость. – Этих троих немедленно клеймить и отправить в Настронг, ее – в госпиталь. Осужденного на смерть отвести в комнату ожидания на последнюю трапезу. Казнь будет проходить на Белом диске, и пострадавшие имеют право на места в первом ряду. На этом все, суд окончен.

Я спустился с судейской ложи, вышел через левую боковую дверь в перипетию дворцовых коридоров и вскоре достиг сравнительно небольшого и почти пустого зала, где меня ждала Себастина.

– Желаете отдохнуть, хозяин?

– Я не устал, утомлен, но не устал.

Себастина, самая лучшая, самая незаменимая, идеальная горничная, следующая за мной по жизни почти столько же, сколько я себя помню. Как обычно, в строгом черно-белом платье, соответствующем ее официальной должности, и чепце, белевшем над длинной челкой.

Она понимающе кивнула и подкатила к обеденному столу сервировочный столик. Я присел напротив дверей, а спустя десять минут ташшары ввели в зал и усадили за стол Лайотрадо эл’Шимара.

– Раскуйте его и идите. Себастина, приступай.

Себастина, получив знак, начала сервировать стол перед приговоренным. Моя горничная разложила перед ним серебряные столовые принадлежности, салфетки, выставила хрустальный штоф с картонесским вином пятилетней выдержки и серебряное блюдо, накрытое крышкой. Эл’Шимар расслабленно постукивал пальцами по подлокотникам.

– Себастина, если наш гость начнет глупить, оторви ему ухо.

– Левое или правое, хозяин?

– На твой выбор.

– Буду действовать по обстоятельствам.

Она подняла с блюда крышку.

– Телятина. Увы, наши повара не нашли в себе сил, чтобы удовлетворить самые эзотерические ваши вкусы, хотя работники морга были готовы проявить понимание, – произнес я.

– Придется довольствоваться тем, что есть, – горько вздохнул он.

Себастина наполнила бокал вином, эл’Шимар пригубил.

– Сойдет.

Он спокойно наслаждался приемом пищи, которую ему уже не предстояло переварить, преступник знал, что умрет, и не питал ложных надежд. Большинство людей на его месте находилось бы в состоянии, близком к истерике, я много раз видел такое – внезапный приход полного осознания своей смертности и ужас перед скорым воплощением этого осознания. Но как тэнкрис эл’Шимар был обязан держаться достойно.

– Знаете, эл’Мориа, когда я еще только-только осваивался в Старкраре, мне очень хотелось разузнать о вас больше. Было интересно, каким вы были без маски, но не нашел ни единого изображения.

– Именно на такой случай я и вымарал память о своем лице из всех анналов истории.

– Но мне все еще любопытно. Что вы прячете?

– Несколько шрамов, и только.

– Поговаривают, что под этой маской работа Кожевника. Любопытный был малый! Мы в колониях увлеченно следили за событиями в Старкраре той зимой.

– Знаю. На фоне тех событий выросли сепаратистские настроения.

– И вы устроили карательную операцию, как только разобрались с малдизцами в Танда-Тлуне. Я помню бомбардировки и десант, быстрые и жестокие операции, показательные казни, устрашение. А еще – грохочущее имя Имперры, доселе никому не известное. Мое вам почтение!

– Благодарю.

Эл’Шимар отправил в рот кусочек изысканной телятины, после чего запил вином и отложил столовые принадлежности.

– Учитывая положение смертника, могу ли я попросить вас об одной мелочи?

– Желаете закурить?

– Нет-нет! – деликатно засмеялся он. – Курение вредит здоровью, знаете ли!

Остроумец, черт его дери.

– Хотелось бы взглянуть в лицо своему палачу. Признаюсь, уродство всегда вызывало во мне чувство восхищения!

– Вы разочаруетесь.

Скинув капюшон, я отнял маску от лица. Будучи магическим артефактом, эта серебряная маска просто липла к моей плоти так прочно, что удалить ее против моей воли можно было лишь вместе с самим лицом и частью лицевых костей. Предосторожность на всякий случай.

Я уложил маску на стол и достал из внутреннего кармана плаща футляр нержавеющей стали с одноразовыми салфетками, пропитанными гигиеническим раствором. Несмотря на все достоинства маски, нагреваясь, она заставляла лицо потеть.

– Да… эти шрамы… эти узоры, конечно, красивы, но я представлял нечто более… более…

– Оплавленную плоть и обугленные кости?

– С языка сорвали! А вот глаза – да! Я просто чувствую, будто смотрю в глаза демону Темноты! Это будоражит!

Я подавил презрительную усмешку. Этот фигляр не имел ни малейшего понятия о том, что испытываешь, заглядывая в глаза настоящим демонам Темноты.

– На меня работает один человек по имени Конрад Кирхе. Он тоже вынужден носить маску, хотя и не стесняется своей внешности. Думаю, вид его лица привел бы вас в небольшой экстаз.

– Правда? А его можно пригласить?

– Видите ли, я слишком высоко ценю и сильно уважаю этого человека, чтобы дергать его по всяким пустякам.

Лайотрадо эл’Шимар покрутил в пальцах бокал.

– Уважаете и цените… человека. Хм. Вы действительно очень носитесь с этими облысевшими гиббонами. У нас в колониях общение с рабом без кнута в руке считается чуть ли не панибратством, а тут[3]… Даже не верится, что мне придется умереть из-за них.

– Вы умрете не из-за низкорожденных. Вы умрете из-за того, что нарушили имперский закон.

– Хм. Вот как? Просто мне казалось, что вы эдакий зверолюб, приютивший под своим крылом всех этих недолговечных пустоголовых существ. Ведь это вы быстро пресекаете любые намеки на межвидовую рознь, где бы они ни возникали.

– Воинствующий видист в многовидовом государстве – это первый враг сего государства.

– А вы не видист?

– Я – не воинствующий.

– Понятно. Неофициальный лозунг: «Мы, конечно, выше всех, но сила – все-таки в единстве»…

– Буду с вами откровенен. – Слегка подавшись вперед, я бросил на стол скомканную салфетку, которую Себастина немедленно прибрала. – Дело не в жизнях, которые вы прекратили, и не в судьбах, которые вы искалечили. Низкорожденных много, плодятся они быстро, и большого ущерба популяции нанесено не было. Ваше поведение бросило тень на весь наш вид, что прискорбно и оскорбительно, но я осудил вас даже не за это. Я намереваюсь казнить вас за то, что вы посягнули на права подданных, гарантом которых является Император. В моих глазах вы не более чем шелудивый пес, посмевший задрать лапу посреди храма. Я вас удавлю и повешу при входе на обозрение остальным шелудивым псам, чтобы уже они не смели совать свои мерзкие морды в мой храм.

– А остальные шелудивые псы – это тэнкрисы?

– В этом случае – да.

– А ваш храм?

– Меския – мой храм. И я соблюду его чистоту к вящей славе Императора. – Я поднялся, надел маску и накинул капюшон. – Пора!

Вошли ташшары и быстро заковали приговоренного в цепи. Следуя за мной, они провели его по узким пустым коридорам, которые десятками обвивали широкие, заполненные народом галереи и залы рабочей части дворца. От главного входа через парк, окружавший императорскую резиденцию, к внешним вратам нас доставил стимер. Площадь перед вратами уже была полна народу. К нужному месту мы прошли пешком под крики беснующихся подданных, изрыгавших проклятия на голову того, кого еще недавно они так боялись. Благо нас защищали солдаты, иначе приговоренный не дожил бы до казни.

Я провел Лайотрадо эл’Шимара к Белому диску. Издревле на нем происходили казни тэнкрисов, признанных государственными преступниками. Ташшары продели цепи сквозь кольца, торчащие из камня, и натянули их, заставляя Лайотрадо эл’Шимара опуститься на колени. Стоявшие кругом солдаты Имперры выставили напоказ заряженные карабины, тем самым делая немое предупреждение горячим головам, а я чувствовал нараставший накал эмоций.

Двое чародеев из ИПЧ[4] аккуратно устанавливали внутрь синематеха сиреневый кристалл ромбовидной формы. Они соблюдали осторожность, работали в перчатках, чтобы не повредить и не запачкать артефакт – носитель информации – кристаллы были крайне хрупки и капризны в эксплуатации. Корпус синематеха закрылся, и чародеи направили объектив на меня, пришел в движение боковой рычаг, пошла запись.

– Лайотрадо эл’Шимар признан виновным в многочисленных преступлениях против народа Мескийской империи и приговорен к смерти через угрызения совести! Приговор будет приведен в исполнение немедленно! Палачом выступает Бриан эл’Мориа, Великий Дознаватель Мескийской империи! – провозгласил один из пяти Жнецов, стоявших рядом с Белым диском.

– Последнее слово? – спросил я.

– Я невиновен! – выкрикнул приговоренный и издевательски расхохотался. – Вы взяли не того!

Я передал трость ближайшему агенту и приступил к эл’Шимару, положил одну руку на его темя, вторую – на шею, нащупал пульс. Прежде мой Голос позволял чувствовать и видеть эмоции живых существ, но после приобретения благодати Императоров он усилился стократно. Теперь я мог внушать эмоции на расстоянии, но по привычке устанавливал физический контакт.

Мой Голос проник внутрь эл’Шимара, и я внедрил в него чужеродные эмоции. Все то время, что его судили, преступник не выказал никаких признаков раскаяния, буянил и смеялся, глядя в лица тем, кому причинил боль. Это животное не могло и не желало раскаиваться. Я заставил его.

Все началось как легкая дрожь озноба, выступил пот, затем его серебряные глаза стали метаться, а на наглом благородном лице проявились морщинки, отражавшие мысли, внезапно появившиеся в больном мозгу. Казнимого начала бить крупная дрожь, такая, что он не мог даже сжать кулаки; из окривевшей трещины, в которую превратился рот, потекли бессвязные звуки, скулеж, стоны. Он начинал осознавать. Я подкрепил свое воздействие сгустком всего того, что жгло души страдальцев, попавших в его руки, и тех, кто любил их. Матерей и отцов, лишившихся дочерей. Мужей, потерявших жен. Братьев, потерявших сестер. Детей, лишенных матерей.

Мой Голос разбил оборону его нигилистского эго и принудил к чувству. Трупы совести и стыда полезли из самых темных частей его сознания, где были давно и глубоко похоронены. Эл’Шимар начал рвать на себе роскошные белые пряди. Он брызгал слезами и слюной, оголяя скальп и даже выдирая небольшие его кусочки, по пальцам серебряными струйками текла кровь, а потом он потянул руки к тем, чьего прощения теперь жаждал. Он не мог быть прощен, но существование с таким огромным чувством вины было мучительнее расплавленного свинца, льющегося под кожу. В визгах и стонах он упал на Белый диск, потеряв все силы, лишившись всего, что делало его высокородным таном, гордым и непреклонным. И он стал молить о смерти.

Один из Жнецов поднес ко мне футляр с лежащей в бархатной формочке серебряной мизерикордией. Я вложил кинжал в окровавленные пальцы осужденного:

– Искупи свою вину.

Он ухватился за оружие, как за последнюю надежду, направил трехгранный клинок себе в грудь и, судорожно дернувшись, вонзил его в сердце. Рев толпы стих на миг, а потом взлетел под небеса торжествующим громом, сопровождаемый аплодисментами. Лайотрадо эл’Шимар прекратил дергаться.

– Правосудие свершилось. Очистите площадь и позаботьтесь о теле.

– Да, митан. – Жнец подал мне трость.

– И еще кое-что. Вон там, в отдалении стоит черная карета, запряженная пегими лошадьми. Отведите ее на одну из соседних улиц и ждите. Никакого насилия, никакого шума. Я желаю поговорить.

– Все будет исполнено, митан, – поклонился Жнец.

Ташшары расковали труп и погрузили его на небольшую каталку, после чего накрыли и повезли к грузовому стимеру с эмблемой Имперры на кузове, мне же предстояло вернуться во дворец. Не имея ни единой свободной минуты, завершив долгое судебное дело и последовавшую казнь, я отправился на аудиенцию к его величеству.

Дворцовый комплекс поражал размерами, его строили веками, постоянно добавляя что-то новое, перестраивая, искажая и извращая замысел зодчих прошлого. В общем и целом он был разделен на три громадных части: владения Императора, владения императрицы и третья, самая большая часть – рабочая. В ней располагалась канцелярия его величества, фактически сердце имперской бюрократии, самая мощная административная машина в ойкумене.



Из-за колонны в одной из галерей выскользнула фигура в черном плаще с капюшоном и в маске.

Инчиваль однажды спросил у меня: зачем все это? Зачем одевать солдат как мрачных вестников смерти? Зачем прятать лица и демонстрировать показательную жестокость? Имперра уже всем доказала, что неприкосновенных нет и преступление обретет возмездие, так, может, хватит этого мрачного маскарада? Я же ответствовал, что страх есть инструмент более тонкий. Враги должны ощутить мои пальцы на своем горле в тот самый миг, когда мысль о предательстве только-только начнет зарождаться в их умах. Они должны предвосхитить свою кару и одуматься. Страх перед Имперрой спас не одну жизнь от виселицы.

Жнец быстро шел ко мне. Я перехватил трость таким образом, чтобы успеть освободить клинок в случае необходимости. Одно из трех наиболее удачных покушений, которые я пережил за последние полтора десятка лет, произошло именно так – убийца в обличье Жнеца приблизился на расстояние удара и… лишился руки, прежде чем я что-то понял. Себастина, облаченная в точно такую же одежду и следовавшая в составе свиты, оторвала ему руку и тут же сломала ногу. Конечно, я сам виноват в том, что подпустил к себе убийцу, но меня порой окружает такое количество недоброжелателей, что их общий негативный фон может затмить что угодно, даже намерение отнять жизнь.

Того наемника я долго допрашивал, и в результате несколько белых голов покинули насиженные места. Когда за ним приехал боевой отряд, тан эл’Керназ использовал магию и превратил в руины несколько домов. Эл’Шаволлет убил десятерых солдат своим Голосом, прежде чем его сковали. Эл’Дарнон сдался без боя, блюдя чувство собственного достоинства и свято веря, что уж такого родовитого тана может ждать только элитная камера.

Я казнил всю троицу через неполную седмицу.

– Митан, мы только что получили последние сведения с тарцаро-кальмирского фронта.

– Вскрой.

Он быстро вспорол плотную провощенную бумагу и передал мне сложенный листок. Перечитав послание три раза, я спрятал лист внутрь плаща.

– Немедленно передайте в штаб, что я объявляю часовую готовность. Через час «Vultur eternatus»[5] должен быть полностью укомплектован и готов к взлету. Сообщите Патанакису, чтобы он тоже готовился, время пришло.

– Слушаюсь! – Жнец унесся исполнять приказ.

В приемной его величества оказалось пусто, лишь деловитый секретарь строчил что-то за своим столом.

– Доложите, пожалуйста.

Он обернулся в мгновение:

– Вас попросят через минуту. Присаживайтесь.

Я опустился на не очень удобный старинный стул и принялся рассматривать противоположную стену. Как и прежде, моему вниманию предстала искусная мозаичная фреска ярких цветов, каким-то чудом не потускневшая за прошедшие тысячелетия. Казалось, я знал ее наизусть. Фреска изображала первого Императора и четырых королей-тэнкрисов, покорившихся ему, признавших власть единого суверена и в символичном жесте наделяющих его олицетворением той власти – венцом. Эти четверо стали основоположниками четырех кланов Мескии, и имена троих из них до сих пор не забыты, а вот имя короля западных земель утрачено, увы.

– Можете пройти.

Я вошел в кабинет и плотно прикрыл за собой дверь. Монарх стоял у огромного, но по большей части зашторенного окна. С высоты, на которой мы находились, открывалась чудесная панорама Старкрара. Правда, раньше, чтобы наслаждаться ею, Император не нуждался в телескопе.

– Я следил за ходом казни. Виртуозно.

– Благодарю, ваше величество.

– И все же знать тебя не простит.

– Мне не нужно ее прощение. Достаточно вашего дозволения творить правосудие.

– Убийство тэнкриса. Тяжелое преступление.

– Он легко отделался.

– Хм. Охота на разумных… Знаешь, в прежние времена за это его осудили бы на пятнадцать лет заключения. Причем, исходя из его статуса, условия были бы вполне сносными. Завтрак, обед, ужин. Утренний моцион по маленькому садику. Еще раньше он заплатил бы виру, и то только если бы эти разумные принадлежали кому-то из тэнкрисов. А сегодня его казнили на радость младшим видам.

– Вы всегда говорили, что мир меняется. Должна меняться и Меския.

– Должна. И более того, я вполне согласен с твоим приговором. Ты поступил правильно. Я лишь говорю, что аристократы тебя не простят.

– Я давно махнул рукой.

Он опять хмыкнул и пару раз глухо кашлянул. Думаю, если бы не мое присутствие, он бы хорошо прокашлялся, чего требовала боль, бушевавшая в его легких.

– Людей много, – осторожно продолжил я, – гораздо больше, чем нас, и с каждым годом разница в численности растет. Когда мы – хребет империи, они – ее мышцы. Как известно, хребет, если он не окутан крепкими тугими мышцами, – это просто длинный гибкий набор костей, безвольный и слабый, а тело без хребта просто складывается пополам, какими бы сильными ни были его мышцы. Они нужны нам, а мы нужны им. И казнь одного вырожденца, как символ верности древним клятвам единства, есть приемлемая цена.

– Но аристократия тебя не простит.

– Он не был первым тэнкрисом, которого я казнил. Не станет и последним.

Император обернулся, чтобы взглянуть мне в глаза.

– Ее имя продолжает кипятить твою кровь? Спустя столько-то лет? Оставь, мой мальчик, она не стоит того.

– Не могу. Она нанесла вред родовой чести моей семьи. Мы защитили ее своей репутацией, поклялись, пользуясь вашим доверием, дали ей свободу. Она этого не оценила. Я не успокоюсь, пока не поймаю и не казню ее.

Император покачал головой и прошел к своему креслу.

– Это твоя месть, она не нужна ни мне, ни стране.

– Я прекращу ее искать, если вы прикажете.

– Лицемер. – Император тяжело опустился в кресло. – Ты ведь уже нашел ее. И если бы не долг и твой план, ты бы уже ринулся в Арбализею.

– Вы знаете меня.

– Знаю. В любом случае ты отправишься в Арбализею. Слишком много линий наших интересов сойдутся там. Но позже. А сейчас поговорим о Тарцаре и Кальмире. Ты уже знаешь?

– Получил сообщение по пути к вам.

– Вылетишь немедленно?

– В течение двух часов. Мой дирижабль уже готовят и эскадру контр-адмирала Патанакиса тоже.

– Приемлемо. Кстати, у меня кое-что есть для твоей коллекции.

Император вынул из ящика письменного стола одинокий листок и протянул его мне. То оказался винтеррейкский политический шарж. Художник изобразил мою гротескную фигуру в маске клоуна и с домашним пауком на поводке. Этим пауком на листке я пугал дряхлого старика в белом кителе, как, вероятно, представляли его императорское величество. В углу имелся винтеррейкский текст: «Не волнуйтесь, ваше величество, я присмотрю за страной и малышом, так что можете уходить спокойно!»

– Видимо, под «малышом» они подразумевают кронпринца? – спросил я. – Он же почти вчетверо старше меня.

– Видимо, они об этом не задумывались. И еще очевидно, что мое состояние становится заметным для всех. Каких-то двадцать лет назад они бы не посмели.

Я не стал отвечать, что не посмели бы. Императоры Мескии жили гораздо дольше простых тэнкрисов. Нам отмерен срок в три века, и то если повезет, но правители нашего народа несли в своих жилах благодать Императоров, они могли прожить вдвое дольше, сохраняя силу и могущество, данные им от рождения, не дряхлея, не теряя ясности ума. Почти до самого конца.

Император уже разменял восьмой век, времена его рождения казались мне древностью, и в последние несколько лет близость смерти сказывалась на владыке все яснее. Силы покидали его, взрывной темперамент тишал, аура подавляющего могущества таяла. Ближайшее окружение не говорило об этом, но все знали, что грядет смена правителя. Больше четырехсот лет он правил Мескией единолично, после того как одолел своего отца в поединке и силой взял право владычества. Но скоро у нас будет новый Император, и это столь же волнительная перспектива, сколь и пугающая, потому что мы предвидели новый катаклизм в Квартале Теней.

Когда умер предыдущий владыка, задолго до моего рождения, Квартал Теней, уже бывший в то время карантинной зоной, пережил рецидив. Маги до сих пор не могли вразумительно объяснить природу того события, но самой правдоподобной версией являлась попытка Темноты захватить душу монарха, прежде чем та ступит на Серебряную Дорогу.

Я не знал, правда это или правдоподобная сказка от волшебников, пытавшихся скрыть собственную некомпетентность? Зато я знал точно, что, если Император умрет и произойдет новый прорыв ткани мироздания, мне придется несладко, так как именно в Квартале Теней был выстроен оплот Имперры – Паутина.

– Я не доживу до финальной стадии плана.

Эти слова упали на меня с тяжестью потерпевшего крушение дирижабля.

– Не стоит загадывать наперед, ваше величество.

– Если бы я не загадывал наперед во всем и всегда, не просидел бы на троне и десяти лет. Нет, мальчик эл’Мориа, я уверен, что не доживу. А это значит, ты должен будешь завершать наше предприятие сам.

– Я сделаю все от меня зависящее.

– Нет.

– Простите?

– Не надо делать все зависящее. Ты должен завершить генеральный план. Ты его составил – тебе его и воплощать, несмотря ни на что и ни на кого.

– Ваше величество…

– Ни для кого не секрет, что мой старший сын недолюбливает тебя. И сколько бы я ни искал причин этой нелюбви, единственное, что приходит в голову, – это приказ, данный тебе в ночь того судьбоносного Йоля. В ту ночь твоя воля довлела над его волей, ты заставил его подчиниться, и он не забыл этого. Он слишком похож на меня, а я помню себя в молодости, и мысль о том, чтобы склонить голову перед кем-то, была для меня неприемлема. Я думаю, именно та ночь послужила причиной его крепкой неприязни к тебе.

– Я исполнял ваш приказ.

– А я ни в чем тебя не виню. Думаю, ты в какой-то мере спас его жизнь.

– Я сыграл на руку врагу империи.

– Но победил в итоге.

Император ослабил твердый воротник белоснежного кителя, ему тяжело дышалось. Эта картина больно ударила по мне. Нестерпимы были мучения медленно умиравшего повелителя, но и я, глядя, как слабеет объект моего долгого и беззаветного почитания, разделял толику его страданий.

– Вокруг него есть сильные и умные политики, которые ненавидят тебя больше самой Темноты и всех ее продолжений. И они станут шептать ему в уши против тебя. А он будет слушать их, крепясь в своем собственном недоверии.

– Когда он станет новым Императором, ему достаточно будет сказать одно лишь слово, и я сложу с себя полномочия.

– И пора молиться Силане, чтобы он об этом не узнал.

– Ваше величество, я буду служить новому Императору так же преданно, как служу вам. Его воля станет моим законом, и…

– Заткнись уже, – поморщился монарх. – Сил нет слышать, как матерый волк заливается верным собачьим лаем. Противно, мальчик эл’Мориа.

Я замолчал.

– Прости, Бриан.

Я вздрогнул. Император не должен просить прощения. Никогда. Он размяк, старость и немощь сделали его слабым, сентиментальным, ему больше не было места на престоле этой страны.

– Ты должен понять одну очень важную вещь – за тобой сила. За тобой Имперра. У тебя есть глаза и уши в каждом благородном доме страны и тебя боятся. Не зря боятся. Мой сын не знает того, что знаю я. Он не поймет и не примет той жертвы, которую ты принес. До тех пор, пока он не станет хорошим правителем, будет наломано немало дров. Сейчас кронпринц даже не уверен, что сможет удержать трон, что ты не попытаешься узурпировать его, пользуясь Имперрой как оружием. Вызывая отца на поединок, я был гораздо старше, чем он сейчас, и руки мои не теряли твердости, однако стоило принять бразды правления, как все изменилось. Это очень тяжело, но такова наша доля. И ему будет тяжелее. Мир меняется, а мое время заканчивается. Так некстати. Поэтому, когда я умру, ты не будешь прыгать вокруг кронпринца, выказывая полную покорность! Держи его в напряжении! Если надо, устрани парочку подстрекателей, это заставит остальных затихнуть на время! Сделай все, чтобы удержаться на посту достаточно долго и завершить начатое!

– Ваше величество, он будет Императором. А подстрекать его будут высшие аристократы…

– Утопи, удуши, закопай живьем, похить семью, мне плевать, что ты сделаешь с ними. На кону стоит благополучие Мескии в грядущих веках. Если ты потерпишь крах, страна просто надорвется и правление моего сына превратится в долгие десятилетия экономического кошмара. Это мой тебе последний приказ, Бриан. Ты должен… должен…

Надсадный кашель прервал его речь, гигант согнулся, зажимая рот ладонью, а когда отнял ее, от меня не скрылись серебристые пятна крови на белой материи перчатки.

– Ты должен довести все до конца. А еще ты должен простить меня за то, что я не смогу помочь тебе. Чувствую себя так, будто сбегаю с поля боя, оставляя тебя одного. Но главное – не открывай перед ним всех нюансов. Я же со своей стороны использую все возможности, доступные мертвецу, чтобы помочь тебе из могилы.

Я терял ощущение реальности происходившего. Словно угодил в кошмарный сон, но до поры воспринимал все его ужасы как должное. В определенный момент явилось навязчивое чувство, будто худшие мысли, обретшие плоть, были не более чем игрой воображения, и пора бы очнуться, открыть глаза в темноте спальни, где я все еще верховный дознаватель Ночной Стражи в Старкраре, управляемом здоровым и всесильным Императором. Однако мне было не очнуться от этого кошмара, ибо все вокруг меня – жестокая явь, а впереди ждет долгая и мучительная дорога.

– Разрешите идти?

– Ступай.

Я направился к двери.

– Мальчик эл’Мориа.

– Ваше величество?

– Напомни им, за что нас следует бояться.

– Повинуюсь.


Меня ждал личный стимер, длинный черный «Хокран» с бронированным кузовом.

За последнее десятилетие эти механизмы значительно продвинулись к совершенству стараниями МКИ[6]. Они стали больше, быстрее, надежнее, обзавелись более долговечными корпусами и мощными паротурбинными двигателями. Великому Дознавателю полагался бронированный «Бертольд Рудз» или «Хокран» с двумя «Холокенами» сопровождения, а в непосредственной близи предписывалось иметь вооруженного шофера-разведчика первой категории и мага-телохранителя на сиденье пассажира. Правда, обычно я обходился лишь шофером и Себастиной.

Стимер, тихо шипя и гудя турбиной, выкатился за ворота дворцового парка, я указал шоферу на одну из прилегавших улиц, где стояла черная карета. Возле нее терпеливо ждали двое Жнецов, а точнее – один Жнец и Себастина в плаще и маске. Я быстро вышел из стимера и пересел в карету.

Благородная тани в траурном платье смотрела на меня из-под вуали воспаленными от слез глазами. Маленькая испуганная девочка лет семи, сидевшая справа от матери, цеплялась крошечными ладошками за ткань ее юбки. Юный тан десяти лет сидел слева, его острое мальчишеское лицо было твердо как камень и бело как снег. Тяжелые чувства наполняли это крошечное пространство между нами.

– Полагаю, тани, вы гадаете, почему я приказал задержать вас?

– Хотелось бы знать, тан.

– Ради беседы.

– Слушаю вас.

– Я не намерен беседовать с вами, тани, – ответил я и повернулся к мальчику. – Я намерен беседовать со старшим мужчиной в роду.

Вдова поджала губы, но промолчала.

– Вы, почтенный тан, насколько мне известно, носите имя Каслерона эл’Шимара?

Он не сразу смог ответить, кажется, даже дышать в моем присутствии ему было трудно.

– Да. Это мое имя, тан Великий Дознаватель.

– Стало быть, моими стараниями теперь вы сирота.

– Да. Это так. Наполовину.

– Что ж. Поскольку теперь именно вы являетесь главой благородного дома эл’Шимаров, я могу лишь пожелать вам удачи и не терять силы воли на пути служения той великой ответственности, которая опустилась на ваши плечи. И я могу лишь принести извинения, которые ничего не исправят и никого не спасут. Извинения за то, что именно по моей вине вам пришлось так быстро повзрослеть. Тан эл’Шимар, я сделал то, что должен был сделать, и я не жалею об этом. В вашем отце жило неизбывное зло нашего народа, которое следовало уничтожить без пощады и промедления. Отныне я буду внимательно следить за вашей жизнью, и если замечу в вас отголоски его безумия, не сомневайтесь, я приду и за вами.

– Вы смеете угрожать моему сыну?! Вы! Убийца его отца!

Я применил Голос, душа материнскую ярость, и холодно заметил:

– Вы должны быть мне благодарны, тани. Я проявил снисхождение, хотя следовало отправить вас вслед за супругом. Вы не могли не знать о его наклонностях, вы знали, но ничего не сделали. Следуя путями священных семейных уз, вы, как верная жена, поступили правильно, но перед имперским законом вы такая же мерз… злодейка, как и ваш муж. Я мог бы казнить вас, конфисковать все имущество, а детей отправить в один из тех приютов, которые содержал ваш супруг и из которых регулярно пропадали дети низкорожденных. Вы до конца жизни должны молиться за меня.

Я сделал паузу, позволяя ей как следует впитать полученную информацию и следя за тем, как крошился ее внутренний стержень, как растворялась в волнах отчаяния ее решимость.

– Я слышал о другой вашей печали. У мальчика никак не пробуждается Голос, что в его возрасте заставляет испытывать тяжкие раздумья. Примите мои соболезнования, ваша боль мне знакома. Посему не могу же я и вас отнять у сына, который даже не наделен Голосом, чтобы защититься от всех опасностей этого мира. – Очень болезненный и подлый с моей стороны удар, добивающий раненую волю женщины. Ребенок-тэнкрис без Голоса не лучше беспомощного калеки, на взгляд моих сородичей, пусть даже и ум его, и тело целы. – Вам лучше покинуть Старкрар. И метрополию тоже. Отныне имя эл’Шимаров проклято для Мескии. Плывите в Ньюмбани и никогда не возвращайтесь назад. Тан эл’Шимар, слушайтесь мать.

Я вышел из кареты, но вспомнил кое-что еще, прежде чем захлопнуть дверцу.

– И на тот случай, если вы решите отомстить мне в будущем, мой юный тан, даю вам совет: не плетите против меня интриг. На этом поприще я вас проглочу не жуя. Лучше вызовите меня на дуэль. Я даже позволю вам самостоятельно выбирать оружие.

Я закрыл дверцу и приказал отпустить карету. Сам же сел в стимер. Себастина устроилась рядом.

– Домой, – приказал я.


Старкрар сильно изменился за неполных полтора десятилетия. Казалось бы, это все тот же Старкрар, непомерно большой, безумно древний, жестокий, грязный и холодный северный город, чья туманная промозглая грусть так сладка для нас, его детей, чьи темные, блестящие от сырой влаги каменные закоулки хранят в себе тысячи легенд и историй. Мой Старкрар, город, бывший свидетелем великих деяний и мелочных делишек всемогущих Императоров и нищих простолюдинов.

Однако если отбросить предвзятость и тянущую боль ностальгии, понимаешь, что Старкрар изменился. Изменился, оставаясь верным себе как самой передовой столице мира, идущей в ногу со временем и даже обгоняющей это время на полшага. И видит Силана, немало моих усилий было положено на воплощение этих изменений. С покровительством монарха я участвовал во всех реформаторских проектах страны, начиная с реструктуризации оборонно-промышленного комплекса и заканчивая широчайшими реформами в экономической сфере. Это дало новый толчок прогрессу и социальному росту.

Революционный источник энергии, известный как ЯСД[7], позволил нам конструировать технику, многократно превосходящую в размерах и мощности прежние модели, и строили мы не только армодромы и шападо[8]. Инженеры колледжа создали и воплотили проекты новых образцов строительной техники, благодаря коим средняя высота столичных зданий возросла примерно на две трети от стандарта предыдущих ста пятидесяти лет, что изрядно украсило и возвеличило город.

Также инженеры представили на суд Императора модель подвесного трамвая на пропеллерных двигателях. Прежде хинопсы предлагали владыке провести по Старкрару трамвайные пути, но тогда эта идея не вдохновила его. Инженеры колледжа переработали концепцию и создали проект трамвайной кабины, подвешенной в воздухе на металлическом канате, которая двигается за счет электричества, подаваемого по канату и заставляющего работать пропеллерные двигатели. Новая идея показалась Императору достаточно свежей и изящной, так что теперь над древними улицами скользили сверкавшие и украшенные искусной лепниной продолговатые кабины обтекаемых форм. В первые же годы своего существования воздушный трамвай привел весь цивилизованный мир в экстаз. Многие инженеры с севера и востока ездили в столицу империи лишь для того, чтобы взглянуть на новшество машинерии и ощутить незабываемое чувство плавного скольжения над улицами города и мутными водами Эстры, когда величественный ансамбль Императорского дворца предстает в совершенно ином свете.

Вскоре встал вопрос о ценности и цене электричества. Старкрар пылал в ночи, но для городов поменьше ручная молния все еще была роскошью, не говоря уж о совсем провинциальных захолустьях, в которых тем не менее тоже жили подданные мескийской короны. Я смог убедить хинопсов отказаться от монополии на распоряжение электричеством и разделить их мощности между тремя конкурирующими финансовыми картелями. Хинопсы согласились, но лишь при условии, что, во-первых, контроль и досмотр за технологиями производства электричества останется при них и лишь они будут осуществлять монтирование и обслуживание бесценного оборудования; во-вторых, все доходы, которых лишатся хинопсы, расставшись с монополией, Меския возместит при первом требовании. По сути, им не нужны были деньги как таковые, просто доходы от электрической компании хинопсы использовали для развития своих проектов, и они решили расстаться с этими доходами, получив взамен дополнительное государственное финансирование. Почти безлимитное. В итоге три компании, возглавляемые тремя новыми акционерными обществами, бросились наперегонки электрифицировать страну, и вскоре они уже вели настоящие тарифные войны за гражданские и муниципальные контракты, заставляя электричество дешеветь не по дням, но наращивая объем производства. Хинопсы строили все новые и новые генераторы, тянули провода, даря новый свет все большему и большему числу подданных, сохраняя при этом все свои секреты. Меския официально стала самой насыщенной по части электроэнергии страной в мире.

Тем временем братья эл’Файенфасы в своем колледже не желали останавливаться на воздушных трамваях. После того как Инчиваль представил мне своего завершенного «Демонического Сверчка», Карнифар заявил, что сможет создать новый летательный аппарат ничуть не хуже… То есть маленькое и такое простое в управлении транспортное средство, чтобы править им мог один носитель разума.

Пользуясь новыми сверхлегкими сплавами и алхимическим газом хелий-32, он сконструировал нечто, похожее на крошечный дирижабль с прикрученным снизу сиденьем, двигателями и системой управления. Больше всего это походило на металлическую рыбу с рулями высоты, похожими на рыбьи же плавники. Сравнительно небольшие пропеллерные двигатели толкали легкую посудину со вполне приличной скоростью, а управлять ею после соответствующего обучения мог любой взрослый человек и даже некоторые люпсы. В среднем это было не сложнее, чем вести стимер, что зажгло пламя в сердцах первых энтузиастов малогабаритного воздухоплавания. То были состоятельные граждане, которые могли позволить себе частный заказ новинки, а после рекламной акции, проведенной корпорацией «Онтис», и начала конвейерного производства получить личный крошечный дирижабль смогли позволить себе многие.

Впоследствии новый летательный аппарат обзавелся и комфортабельной кабиной – в прототипе пилот обдувался всеми ветрами и ничто не отделяло его от небесной выси. Теперь холодные небеса над Старкраром полнились сотнями шустрых маленьких аппаратов, рассчитанных на одного-двух пассажиров. Большинство из них имело одинаковую конструкцию, так как собиралось по стандартным шаблонным чертежам на заводах корпорации «Онтис», но, как водится, были и те, что создавались по частному заказу в этой быстрорастущей индустрии.

Сам Карнифар эл’Файенфас, несмотря на оглушительный успех своего детища, быстро потерял к нему интерес. Он надеялся создать компактное и быстроходное судно сугубо для военно-разведывательных целей, в чем все же потерпел неудачу. Его аппараты не были ни в должной степени быстрыми, ни маневренными, чтобы уходить от огня недавно распространившихся зенитных установок. По иронии судьбы именно он несколькими годами раньше разработал комплекс модификаций для некоторых моделей парометов и пулеметов, превратив их в зенитное оружие, и даже совместно с винтеррейкскими мастерами работал над первым зенитным орудием.

Опять же вооружить новые аппараты пока тоже получалось слабо, не говоря уже о хоть сколько-нибудь достойной броне. По причине разочарования и безразличия изобретателя название этому летательному аппарату было дано с легкой руки младшего брата. Инчиваль назвал аппарат стимвингом. Слово пришлось по вкусу широкой публике, так что теперь каждый тридцатый житель столицы мог передвигаться по Старкрару на высоте птичьего полета на собственном стимвинге.

Стимер быстро ехал по городу, пользуясь привилегиями, обеспеченными гербом Имперры на дверях. В окне мелькнула громада здания парламента, позади остался Мазаракский мост, затем мы пересекли почти весь Эддингтон, переехали через канал в Оливант, устремились к следующему мосту из Оливанта в Эрценвик, направились на юго-восток, последний мост через канал – мы уже в Оуквэйле, буквально в паре шагов от моего родного Олдорна. А дальше был Квартал Теней.

Черная башня-исполин, мрачным монументом нависавшая над восточными районами города, была названа Паутиной. Эту цитадель отстроили в рекордные сроки благодаря новейшей строительной технике и снабдили всем, что я пожелал иметь в своем распоряжении для работы. При этом бо́льшая часть Квартала Теней все еще оставалась опасной для жизни зоной карантина, по которой днем бродили смертоносные потусторонние сущности. Паутина была надежно защищена от них, так же как и внешние стены острова.

На самом верху, пришвартованная к башне, висела устрашающая махина сверхтяжелого дирижабля класса «Император», нареченного «Vultur eternatus». Единственное – пока что – в своем роде боевое судно таких габаритов и такого тоннажа. Построенное по специальному заказу, это бронированное чудовище являлось гордостью Карнифара эл’Файенфаса, самым большим летательным судном, когда-либо бороздившим небесные просторы, и самой смертоносной боевой машиной в мире. При этом «Вечный голод» носил на боку герб Имперры и являлся всего лишь прототипом своего класса. Безумный изобретатель пообещал, что следующий «Император» будет куда более эффективной машиной, а мой «Голод» устарел еще на стадии сборки.

«Хокран» проехался по площади Дуэлянтов и по всей улице Скрещенных мечей, к последнему особняку, за которым были лишь канал и мост в Квартал Теней. Я так и не сменил адреса.

Напротив особняка было припарковано два стимера, один из которых выглядел весьма необычно, такой модели автомобильные концерны Мескии не производили, явно авторская сборка. Второй – «Camilla Regina», роскошная красавица мира стимеров, большая, сверкающая и баснословно дорогая, собранная из лучших деталей и драгоценных материалов.

На газоне перед входом в особняк раскинулся крошечный читальный уголок – круглый участок камня среди травы с четырьмя скамьями. По задумке на них можно было сидеть и читать книги в тени старинного дуба. Я бросил взгляд на могучее дерево, на котором вот-вот должны были распуститься почки, и прошел в дом. Себастина немедленно забрала у меня верхнюю одежду.

– Монсеньор, у нас гости, – сообщил встретивший нас Луи.

– Тан эл’Файенфас и чета эл’Калипса, я понял.

– Совершенно верно, монсеньор. Пьют чай в библиотеке.

Я неспешно направился в сторону кабинета, у двери которого застал сидевшего на корточках двенадцатилетнего мальчишку. Прильнув ухом к старинному дереву, он пытался что-нибудь расслышать.

– Они в библиотеке, мой тан, а вы прослушиваете кабинет.

Он не отшатнулся и не вскрикнул, а лишь вздрогнул и втянул голову в плечи. У юного Товиаса эл’Калипсы была крепкая выдержка и сильный характер.

– Дядюшка, вы ведь не выдадите меня? – серьезно спросил мальчик, повернувшись ко мне лицом. – Отец будет разочарован и лишит меня благосклонности на седмицу.

– Смотря ради кого вы шпионили, мой друг. Быть может, вы вражеский агент?

– Как можно! – возмутился мальчик шепотом. – Я верен Мескии всем сердцем!

Такой серьезный. В двенадцать лет. Я хмыкнул под маской.

– Что ж, мой тан, если мы с вами на одной стороне, я, так и быть, не выдам вас даже под пытками.

Я взъерошил его каштановые волосы, и мальчишка, сверкнув улыбкой, в которой не хватало одного из передних резцов, быстро убежал прочь.

В своем маленьком кабинете я снял маску, обработал лицо и прошел в следующую комнату. К кабинету прилегало несколько полезных помещений, например комната с моей коллекцией. Старая страсть к оружию, созданному для хитрых убийц или самообороны, никуда не исчезла. Следующую комнату занимал зал для боевых тренировок, по которому меня неустанно гоняла Себастина, и лишь после него я оказался в библиотеке – просторной, но уютной зале с потолками высотой под три этажа, уставленной книжными шкафами.

– Надеюсь, друзья, этот дом принял вас со всем гостеприимством в мое отсутствие.

– Бри!

– Бриан.

– Тан эл’Мориа!

Я похлопал Инча по плечу, пожал руку Аррену эл’Калипсе и поцеловал тонкие пальчики его жены Нэнсиди. Себастина, немедля отстранив Мелинду, подала чашку ароматного чаю, и я сел в свободное кресло.

– Казнь прошла хорошо, – скорее констатировал, нежели спросил Аррен.

– Дорогой, – тихо произнесла Нэн, – зачем об этом сейчас?

– Ты кого-то казнил? – с интересом уставился на меня Инч.

– Саймона Попрыгунчика.

– Ах! – Он закатил глаза и изобразил страдание. – А я пропустил!

– Вы ничего не потеряли, тан эл’Файенфас! Мы все видели из стимера, ужасное зрелище, надо сказать! Но Аррен отказался уезжать, хотя я умоляла!

– Прости, любимая, – сдержанно ответил безупречный тан. – Я должен был проследить за этим лично. А теперь, если ты не против, мы бы хотели обсудить некоторые вопросы государственной важности. Потом – домой.

– Я прослежу, чтобы Товиас ничего не забыл.

Благородные таны встали, провожая удаляющуюся даму, Себастина плотно закрыла дверь.

– Как самочувствие Императора? – Аррен переходил к делу при первой же возможности.

– Он слаб, – ответил я.

– Мы все об этом слышали. – На лице Инчиваля не осталось и тени обычной легкомысленной улыбки. – И это держит Старкрар в напряжении.

– Это держит в напряжении всю Мескию. – Аррен отпил из чашки крепкого чаю с молоком, но без сахара. – Ты улетаешь прямо сейчас? Я уже слышал о том, что там случилось.

– Да, – ответил я. – Заехал забрать кое-что.

– Ты улетаешь, Бри?

– В Кальмир. Был инцидент, пора вмешаться. Кто тебе сообщил, Аррен?

Безупречный тан неопределенно повел плечами:

– У меня есть отменный бинокль, и если приглядеться, можно увидеть, что на твой дирижабль поднимаются солдаты.

– Сделаю вид, что поверил, – хмыкнул я.

– Благодарю. Мне пора. – Безупречный тан промокнул губы шелковым платком и поднялся. – Сегодня мы поведем Товиаса в театр, а уже завтра он вернется в лицей. Надо воспользоваться моментом и провести с сыном больше времени.

– Совсем не жалеете малыша?

Задав этот вопрос, я ощутил короткий всполох тревоги в душе Аррена, но он молниеносно взял себя в руки. Даже несмотря на нашу дружбу, безупречный тан никогда не забывал о моем Голосе и никогда не позволял просто так читать себя. Однако мысль о сыне всегда вызывала в нем тревогу.

– Детство коротко, ему нужно учиться еще усерднее, чтобы занять достойное место в обществе.

– У юноши пытливый живой ум, открытый для новых знаний, и отменное логическое мышление, он усидчив, старателен и благороден. Не думал перевести его в Схоллум Имперрус, пока не поздно? Я бы сделал из мальчика первоклассного Жнеца.

– И думать забудь. Мой сын не будет учиться среди сирот, – предпочел он проигнорировать шутливый подтекст.

– Как скажешь, как скажешь.

– Раз уж мы здесь встретились, – вмешался Инчиваль, – раз уж мы встретились с тобой, Аррен, покажи-ка мне свою руку!

– С тех пор как ты установил мне ее, ничто не изменилось.

– Болит?

– Да, немного.

– Сильнее или слабее, чем раньше?

– Слабее.

– Вот! А ты говоришь, не изменилось! Давай-давай!

Аррену явно не хотелось снимать кремово-белый пиджак и закатывать рукав сорочки. Но ему пришлось подчиниться, так как Инчиваль был в праве доктора. Отвинтив пластинку на внутренней стороне предплечья, Инч внимательно изучал содержимое, пока Аррен сжимал и разжимал металлические пальцы своего автопротеза.

– Ощущения в целом?

– Эта модель явно легче и удобнее, большой палец не заедает, и аккумулятор работает корректно, судорог нет.

– Отлично! Я собираю новую модель. Она будет еще легче. Думаю сделать ее на пять процентов меньше этой и возместить их искусственным чехлом, имитирующим кожу. Если ты желаешь продолжить.

– Желаю.

Итак, попытки заменить правую руку, которую я отрубил почти полтора десятилетия назад, продолжались. Увы, отрастить новую при помощи магии Аррену не смогли – то ли его Голос[9] мешал, то ли раны от тленных клинков остаются на духовном теле. В общем, когда Инчиваль изобрел автопротезы, Аррен вызвался стать первым подопытным среди тэнкрисов. Говорят, процедура присоединения нервов не имела эквивалентов по силе боли.

– Через седмицу проверю повторно.

Я лично проводил гостей до двери, и мы распрощались.

– А когда ты женишься? – спросил я Инчиваля, глядя на отъезжавший «Camilla Regina» из окна своего кабинета.

– Я все еще не встретил своей единственной. Пока не теряю надежды. – Инчиваль расставил на моем столе несколько небольших футляров, обтянутых черной кожей и с посеребренными гербами колледжа инженеров на боках.

– Чтобы найти ее, нужно начать путешествовать. Быть может, та, что тебе предназначена, живет где-нибудь в Раххии, Арбализее или даже в Ингре. Сидя на одном месте, ты ее не обретешь.

– Пока что научные изыскания держат меня крепче, чем манит призрачный шанс найти ту, что, возможно, сейчас уже замужем за кем-то. Вот, взгляни.

На протяжении многих лет инженер-изобретатель Инчиваль эл’Файенфас снабжал меня личным оружием, периодически обновляя арсенал. Сегодня как раз был один из дней, когда он явился со своими поделками.

Сначала на столе появилась пара ножей – однолезвийный и двулезвийный. Второй был баллистическим, снабжен тугой пружиной и зарядом газа, встроенным в рукоятку. Такие клинки я, как правило, носил в рукавах.

Из остальных футляров появилось ручное огнестрельное оружие. Там был слегка доработанный винтеррейкский пистолет «Пфальцер-7», которым я поголовно вооружил всех солдат Имперры, его утяжеленная мескийская модификация «У́рта», под патроны калибра не девять, а двенадцать миллиметров. Также Инч предоставил мне шестизарядный револьвер «Тарантул» – простое, надежное и точное оружие. Несмотря на то что барабаны уступали магазинам по количеству снарядов, я все еще предпочитал иметь при себе хотя бы один револьвер. Можно сказать, я был романтиком этого вида оружия.

Ко всем стволам прилагался широкий выбор патронов, как обычных, так и разрывных, алхимических и с магической начинкой.

– Всем ли твоя душенька довольна? – спросил мой друг, следя за тем, как я кручу оружие в руках.

– Всем.

– Тогда двигаемся дальше! – Убрав со стола оружие, он перешел к артефактам. – Подарочек из КГМ.

Он открыл самый длинный футляр и изъял из бархатного гнезда длинную черную трость с набалдашником в виде черного же каменного шара, удерживаемого восемью серебряными паучьими лапами.

– Внутри меч, покрытый магической тайнописью, сплав алхимический, гибкий, прочный, посеребрен, все зачаровано лучшими мастерами. В теории этот клинок может наделать дырок даже в демоне.

– Надо будет потренироваться с новым оружием, хозяин.

– Разумеется, Себастина.

– Вот-вот! А мне пора!

– Постой, ты же поедешь в Арбализею?

– Конечно! – Мой друг нахлобучил на голову нелепый коричневый котелок. – Мне обещали собственный зал, где я смогу прочитать лекцию. Буду показывать свои автопротезы, а оружие пусть Карн рекламирует. Все равно его никто не купит. Мы ведь выставим на всеобщее обозрение АМ-5?

– Да, покажем мускулы.

– И Гарганто?

– Ну… мы и его покажем… как пугало. Пусть побоятся как следует.

– Знаешь, Бри, это уже не похоже на игру мускулами. Скорее уж на то, как если бы Меския прилюдно скинула портки и начала бесстыдно размахивать…

– Я понял твое сравнение.

– Я ведь не для того участвовал в проекте «Колосс», чтобы дать воякам новую игрушку. Я делал строителя. Он мог бы строить каналы, менять рельеф земель в рекордные сроки и при мизерных затратах, осушать болота, разрушать скалы, останавливать наводнения. А вместо этого…

– Да, новое оружие. По крайней мере, Карнифар изначально видел в этом проекте именно оружие. Я всегда говорил, что, когда вы с братом работаете вместе, результаты получаются более чем…

– Со временем я начал лучше понимать ту иронию, которая мучила старика Мозенхайма. Он всю жизнь пытался сделать мир лучше, а его самые востребованные творения неизменно этот мир загаживали.

Вроде бы и времени немного прошло, но он успел заметно измениться. Легкомыслие стало куда-то исчезать, и чем больше Инчиваль вкладывал в имперскую военную промышленность, тем задумчивее становились янтарные глаза гения.

Когда-то Инч делал оружие только для меня, создавал прототипы ради удовольствия, в подарок. Но со временем трудные задачи привлекли пытливый разум вызовами, и он начал творить вещи, которые я всегда находил очень полезными и поощрял его в этом. Инчиваль создал электрическую перчатку, несколько новых видов пороха, завершил работу над своим «Демоническим Сверчком» и поучаствовал в проекте «Колосс». Прошло четырнадцать лет, мескийская наука укрепила свои передовые позиции, мескийское оружие остается лучшим в мире, а Инчиваля начинали одолевать демоны, которые терзали его учителя Мозенхайма до самой смерти.

Стремясь отогнать их, я натолкнул Инча на мысль поработать в области медицины, и он сотворил чудо – автопротезы, новую надежду для тысяч калек, которая стала и его новой надеждой. Но мне все еще казалось, что я понемногу убивал душу своего лучшего друга.

– Удачно слетать, Бри, возвращайся живым и невредимым.

Инчиваль эл’Файенфас вышел за порог как ни в чем не бывало и двинулся к своему стимеру оригинальной конструкции, насвистывая какую-то веселую мелодию.

– Себастина, позови Луи и Мелинду, мы все покинем дом сегодня.

Вскоре вошел в кабинет, застегивая дорожный пиджак, высокий светловолосый картонесец Луи с тонкими аккуратными усами, служанка Мелинда семенила следом – невысокая, ладная, все еще молодая женщина с красивым круглым лицом, чьи щечки постоянно красил румянец, а глаза прятались за огромными очками.

– Вы отправитесь в Арбализею сегодня. Билеты, деньги на дорогу, покупку дома, документы. Я ничего не забыл?

– Нет, монсеньор, – ответил Луи. – Все при нас, включая подробные инструкции.

– Тан эл’Файенфас несколько дополнил мой груз, так что эти футляры тоже прихватите.

– Всенепременно, монсеньор.

– Удачи, Луи. – На пороге дома я надел маску и плащ, взял трость. – Полагаюсь на вас.

– Мы не подведем, митан, – присела в неуклюжем книксене Мелинда.


И дураку было с самого начала ясно, что вести строительство в Квартале Теней, по крайней мере, неразумно. Однако, поскольку не являлся дураком, я стройку инициировал. Главной проблемой этой территории были даже не хищные тени, а пространственные и временны́е аномалии, которыми кишела зона карантина. Однажды мы искали пропавшую группу сантехников две седмицы, а когда нашли, эти болваны объяснили, что отошли за выделенный им участок покурить всего на пару минут и сейчас же, докурив, примутся за дело.

Маги КГМ по первому времени были бесполезны, они практически не совались в квартал три предыдущих века, мало о нем знали и не горели желанием узнавать больше. Когда же я стал давить на господ магов, кто-то из них откопал в архивах всеимперского патентного бюро нечто, ныне носившее название «навигационная сфера Урмана». Маги из КГМ посчитали, что, если довести до ума этот незаконченный проект, получится решить проблему пространственно-временных аномалий.

Как ни странно, им это удалось. Вскоре небольшая часть пространства в квартале и над ним превратилась в безопасную территорию, внутри которой заложили фундамент башни, начали возведение оборонительного комплекса и создание обитаемого подземелья. Мы использовали последние новинки в области строительной техники, дабы возвести над Кварталом Теней мощные колонны и водрузить на них сложную систему сцепления и реконфигурации подвесных дорог, чтобы можно было передвигаться днем, пока на земле бесновались тени.

Дежурные инженеры выстроили мне прямую дорогу от внешних ворот к главному входу в цитадель. Под рев и вой теней мы въехали во чрево башни, кишевшее солдатами подразделения «Жернова» и Жнецами. Пересаживаясь с одного лифта на другой, я и Себастина забрались на самый верх. Весь путь я имел возможность слушать тихое хихиканье моей горничной – лифты не перестали странно влиять на нее.

– Добро пожаловать на борт, мой тан!

Обдуваемый сильным ветром, заложив за спину руки и стараясь не дать крыльям инстинктивно поймать ветряной поток, меня приветствовал Эльтек Во́рчи, крепкий зеленоголовый селезень из подвидовой касты авиаков анаси, облаченный в строгий черный китель.

– Капитан, как вам погода? – Ревущий ветер и меня заставил повысить голос.

– Пока ничего! Но я бы посоветовал все же скорее подняться на борт!

Мы прошли по широкому рукаву и оказались на борту «Вечного голода». Дальнейший путь лег по узким коридорам гондолы на капитанский мостик, где я занял место на железном троне вдали от непосредственно аппаратов управления. Памятуя об одном печальном факте из биографии верховного дознавателя Ночной Стражи, флотские чувствовали себя в большей безопасности, когда меня и штурвал разделяла пара десятков метров.

– Митан, – протянул мне капитан Ворчи жезл переговорного устройства с висевшим на медных пружинках сиреневым кристаллом, – прошу.

Я взял техноартефакт.

– Говорит Бриан эл’Мориа. Сообщаю, что дирижабль «Вечный голод» покидает воздушное пространство Старкрара. Полет санкционирован мной.

Короткая пауза – и из небольшого громкоговорителя последовал ответ:

– Вас поняли, «Вечный голод». Код, пожалуйста.

Я взглянул на карманные часы и продиктовал длинную череду цифр, диспетчер сверился со своим списком, поблагодарил, объявил, что данный код отныне недействителен, и пожелал удачного полета. При этом суеверные воздухоплаватели, начиная с капитана и заканчивая последним палубным в хвосте дирижабля, раздосадованно выругались – кто про себя, а кто и вслух.

К этому и сводилась моя роль на собственном дирижабле – к санкционированию полетов. Закона, запрещавшего дирижаблям летать над Старкраром, никто не отменял, и единственное исключение, сделанное для меня, сопровождалось жестким контролем. Во дворце, в охраняемой комнате, сидели диспетчеры, которые только и делали, что следили за «Вечным голодом». Именно они сверяли коды, которые менялись каждые четыре часа, и в случае несанкционированного вылета или посадки могли ожить все оборонительные системы дворца, которые разнесли бы нас в пыль.

– Отправляемся.

– Слушаюсь! Ворчи – на мостике, командуй судном!

Селезень обратился к переговорным трубам с приказом сообщить о готовности. Трубы незамедлительно ответили голосами старших офицеров:

– Маг-навигатор готов.

– Армадирмейстер[10] готов.

– Бортмеханик готов.

– Борталхимик готов.

– Сувоир, мастер Шисс, начинаем набор высоты. Зеленгриди, курс проложен?

– Так точно, капитан, – отозвался маг-навигатор, – передаю координаты.

– Рулевой!

– Правлю, капитан!

В глубинах дирижабля сонное урчание начало превращаться в рык, который все крепчал, а когда душа механизма окончательно пробудилась, взревела яростно, свирепо. Она наполняла «Вечный голод» жизнью, волей, стремлениями, превращала груду мертвого металла в небесного исполина, который стремился делать лишь две вещи – летать и стрелять.

Я не стал задерживаться на мостике дольше необходимого, ибо пехотинец – флюрерам[11] не подмога. На борту у меня имелся свой «уютный уголок», куда мы с Себастиной и поспешили.

В просторной каюте было довольно пыльно – ведь палубным воспрещалось посещать эту часть гондолы. Там обитало нечто враждебное всему живому, и оно просыпалось, стоило лишь переступить через порог с демонологической рунописью.

– И кто к нам пожаловал! – донесся ехидный голос из черного саркофага, привинченного к противоположной стене. – Сам Бриан эл’Мориа! Вот это гости! А у меня тут не убрано! Прислуга на этом корыте ратлингов не ловит, между прочим…

– Заткнись, Беххерид.

Себастина приняла верхнюю одежду, и я устроился за огромным столом в кресле.

– Чего желаете на обед, хозяин?

– Я не голоден.

– В таком случае тренировка? – Себастина стукнула по одной из стен, и на той вскрылось потайное отделение с холодным оружием. – Желаете на саблях или на палашах?

– Пожалуй, я не откажусь от супа с зайчатиной и устриц на первое и седла барашка с пюре – на второе.

– Трески?

– Нет.

– Десерт?

– Суфле из черного хлеба. И чай не забудь.

– Всенепременно.

Она удалилась на камбуз.

– Ну вот, теперь, когда эта унылая мымра растаяла, мы можем как следует повеселиться! – донеслось из железного саркофага, увешанного печатями сдерживания. – Давай, открывай!

– Нет.

– Открывай же! Протяни руку и ощути свободу!

– Как же ты мне надоел.

– Я устал здесь сидеть! Мне скучно! Я хочу на волю! Я хочу развернуться так, чтобы плечам не было тесно! Я хочу заявить о себе! Я ОКО-СЛЕДЯЩЕЕ-ИЗ-ТЕМНОТЫ! КАК СМЕЕШЬ ТЫ, СЛИЗЕНЬ, ДЕРЖАТЬ МЕНЯ В ЗАТОЧЕНИИ?! Я…

– Та-хи-ге-ва, – прошептал я, сцепляя пальцы нужным образом, и резко дернул кисти, заставив суставы хрустнуть. Беххерид мгновенно заткнулся, оглушенный этими действиями. – Вот так и сиди.


Мое обиталище на дирижабле являлось приютом аскета, но никак не благородного мескийского тана. Металлические стены, минимум мебели, привинченной к полу, никакого декора. Только огромный стол, огромное кресло, кушетка и саркофаг у стены. И книжный шкаф, разумеется.

Пожалуй, только собрание работ в этом шкафу действительно было роскошным. Книги стояли на полках, удерживаемые поперечными полосами металла, дабы не повалиться на пол во время маневра. Труды по оккультизму, демонологии, теогонии, культурологии, алхимии, теории магии, медицине, истории, экономике, социологии, криминалистике, токсикологии, фармакологии и даже по новомодному течению медицины – психологии, которое на глазах становилось столь востребовано. Это все, чему я помимо государственной службы и политики посвящал последние четырнадцать лет.

– Генерал Кирхе стоит за дверью, хозяин, – произнесла Себастина, не отрываясь от чистки палаша, с которым только что гоняла меня по помещению.

Раздался деликатный стук.

– Входите, генерал!

Дверь открылась, и он переступил порог, позвякивая серебряными офицерскими шпорами. Себастина немедленно выросла рядом с гостем, придвигая для него кресло.

– Чай, кофе, пирожное?

– Благодарю, я поужинал в своей каюте. Мой тан, прошу простить, что мешаю. Я собирался уточнить план операции, если вам удобно.

– Удобно, генерал. Если хотите, можете снять аппарат, я, как видите, открыт к общению.

– Пожалуй.

Сначала он отцепил свой металлический пикельхельм, который крепился к оскаленному серебряному черепу, скрывавшему лицо и служившему противогазовой маской. Затем генерал ослабил ремешки и уложил тяжелый лик смерти на стол. Я протянул ему гигиенические салфетки.

– У меня свои, спасибо.

Помнится, когда я впервые увидел это лицо, порадовался, что на мне была моя маска и глаза оставались в тени. Я бы, конечно, смог удержать мимические мышцы в подчинении и не поморщиться, но глаза наверняка выдали бы. У него не осталось щек, губ, носа и век, слегка асимметричное лицо скалилось жуткой улыбкой из тридцати двух серебряных зубных протезов, – родные раскрошились от жара. Чудом спасся язык, который больше не чувствовал вкуса, и глаза, хронически воспаленные, блестящие, налитые кровью и быстро устававшие от яркого света. Конрад Кирхе, полковник регулярной армии в отставке, был принят на службу в организацию Имперра, возведен в чин генерала и назначен главой тактического подразделения «Жернова» и вспомогательного подразделения «Коса».

– Как вам маска? Ремни не жмут? Дышится легко? Окуляры зачарованы как положено?

– Да, благодарю вас, митан. Господа из университета Калькштейна недавно предоставили мне новый специальный состав для смачивания глазных яблок. Мало того что он антисептический, так еще и эффект увлажнения длится до шести часов.

– Как пахнет?

– Сиренью, если судить по ярлыку на флаконе.

– Любимый мой аромат. А вы что предпочитаете?

– Прежде я любил запах тюльпанов, но, лишившись носа, стал менее щепетильно относиться к подобным вопросам. Насчет операции…

Инструктаж был короток, генеральный план не изменился. Единственное, на чем я акцентировал внимание, это пробное применение нового типа армодрома – алхимической машины серии «Отравленный кинжал».

– Засим все, генерал, не хочу сглазить, но операция обещает быть простой и быстрой.

– Вас понял, мой тан. Позвольте откланяться.

Он надел маску, воспаленные глаза скрылись за непроницаемыми желтыми стеклами, ремешки оплели череп, и свое место занял пикельхельм. Этот человек жил в муках, которые, как утверждал культ Все-Отца, уготованы лишь самым бесстыдным грешникам рода человеческого уже в посмертии. Жил и не жаловался. Я, тэнкрис, никогда не смогу обратиться к нему на «ты», как бы ни старался.

Не успел генерал добраться до двери, как из саркофага донеслось тихое детское всхлипывание. Кирхе замер.

– Мама! – жалобно позвал тонкий детский голосок. – Мама! Мамочка! Где ты? Мама! Мне страшно!

– Заткнись, мразь! – рявкнул я.

– Мама! Здесь темно! Холодно! Где ты, мама? Мне страшно! Он мучает меня! Мама, забери меня! Мамочка!

Тоскливый детский плач, хнычущий, задыхающийся детский плач, который не тронет лишь самое заледеневшее сердце.

– Конрад, игнорируйте.

– Слушаюсь, митан.

Он вышел за дверь безо всяких колебаний.

– Или самое обугленное, – пробормотал я. – Беххерид!

– Ты окружил себя чудовищами, Бри! – досадливо проворчал узник. – В нем ничто не шелохнулось! Где делают таких людей? Как можно стать таким черствым чудовищем, когда ты слеплен из вкусного мягкого мяса?

– Надо всего лишь пройти закалку через сгорание заживо. Терлох аник таа!

Узник саркофага взвизгнул и, поскулив немного, затих.

– Никогда не смей меня так называть[12].

Поздняя ночь. «Вечный голод» совершил последнюю дозаправку водой и успел набрать прежнюю высоту и скорость. На борту было тихо, лишь мерно гудели трубы с паром и время от времени порыкивала душа механизма. Ночная смена экипажа занимала свои места по штатному расписанию. Судя по звукам, доносившимся из-за закрытых дверей, некоторые флюреры играли в карты вместо сна.

На борту большинства современных имперских дирижаблей военного типа было несколько важнейших отсеков, нервных узлов небесного судна, без любого из которых оно катастрофически теряло свою эффективность: навигационное отделение, машинное отделение, армадирное отделение, алхимическая лаборатория и станция спокхамоса[13].


Навигационное отделение располагалось в задней верхней части гондолы. В отсеке, заставленном техномагическими артефактами, работали трое чародеев-штурманов, в то время как офицер-навигатор безмятежно парил внутри шара мягкого магического свечения, создаваемого артефактом, похожим на огромную быстро вращающуюся армиллярную сферу, – навигационной сферы Урмана.

Работа над этим чудом велась на протяжении последних двадцати пяти лет и, застряв еще в конце прошлого века, не сдвигалась с мертвой точки, пока группа инициативных магов во главе с Инчивалем эл’Файенфасом не смогла уговорить вдову покойного инженера Виго Урмана продать патент на его незавершенное изобретение государству. Получив чертежи, маги приступили к его доработке, активно сотрудничая с хинопсами, а также пользуясь информацией, почерпнутой из более глубокого изучения временных аномалий Квартала Теней. В конце концов произошел прорыв, и в условиях строжайшей секретности научная группа создала работающий прототип.

Изначальной задачей сферы было укрощение аномалий, разбросанных по Кварталу Теней. Позже маги выдвинули смелую гипотезу, ради подтверждения которой сферу установили на первый дирижабль. Серия тестовых полетов, отладка, взрыв энтузиазма, несколько погибших дирижаблей, незначительные жертвы среди испытателей, чьим семьям были выплачены компенсации, и вот теперь благодаря сфере Урмана дирижабли мескийского военного ведомства могли сокращать время пути с седмиц до дней, а с дней до часов. Внезапно мескийские воздушные силы стали не только самыми многочисленными и боеспособными, но и самыми быстрыми, что неслабо напрягло державы остального мира.


Первой точкой назначения было воздушное пространство над базой мескийских миротворческих сил в Хосса-Падикве, небольшом южном государстве, разрываемом межнациональной гражданской войной. Базу назвали Форт-Латуга, и она служила домом для пятитысячного контингента колониальных сил. И эскадры военных дирижаблей, чьей огневой мощи хватило бы на захват всей Хосса-Падиквы за две седмицы. Такой явный разрыв между значимостью захолустной базы и ее военным потенциалом мог бы вызвать подозрение у идейных врагов Мескии, поэтому факт базирования эскадры контр-адмирала Патанакиса в Форт-Латуге Имперра тщательно скрывала последние полгода.

Мы вошли в нормальный временной поток посреди ночи, и по кораблю пронесся приказ: шестичасовая стоянка.

– Капитан, связь с «Коргом Ши» установлена.

Ворчи обернулся ко мне:

– Желаете переговорить с контр-адмиралом, митан?

– Нет. Пусть связисты передадут, что у Патанакиса есть шесть часов, пока не отдохнет наш навигатор. Пополнить запасы воды, швартоваться не будем.

Два «Наместника» заправочной модификации пузатыми бочонками поднялись над базой и пошли на сближение.

Карнифар эл’Файенфас изобрел ЯСД – новейший источник энергии, дающий нашим машинам колоссальные преимущества, но необходимость в воде не отпала. Ее использовали как балласт, главный элемент системы охлаждения, стратегический запас материала для переработки в модифицированный водород на случай утечки хелия-32. Мы укротили электричество, но все еще нуждаемся в кипятке. Вода равна прогрессу.

«Наместники» оторвались от туши «Вечного голода» и медленно вернулись на базу, чтобы заново наполнить емкости водой и в скором времени присоединиться к эскадре Патанакиса.

Контр-адмиралу доверили командовать силами, состоявшими из пары «Тиранов», квартета «Диктаторов» и шестнадцати более легких дирижаблей: восьми «Сатрапов» и восьми же «Вождей». Кроме них в состав эскадры входило шесть «Наместников», два из которых несли на себе десант, еще два являлись водоносами, последняя пара имела на борту по несколько сотен тонн гуманитарной помощи.

Недавно оба «Тирана» эскадры прошли тотальную модификацию. На верхней части «сигар» теперь имелось по целых три вращавшихся полусферических турели с парометами «Цайгенхорн», самыми тяжелыми и мощными парометами в мире. В то же время бортовые батареи «Тиранов» были расширены и переоснащены: орудия «Читар» под снаряды сто двадцать третьего калибра заменены новыми «Лихтвангерами» двухсотого калибра. Тем самым была увеличена защищенность от ударов сверху и общая огневая мощь.

Шесть часов тянулись нестерпимо долго. Устав бродить по огромной гондоле, я уединился в каюте и, пользуясь молчанием Беххерида, принялся прокручивать план предстоящей операции в голове. Как всегда, повторять до исступления все варианты развития событий, сопоставлять факты биографий с картами местности, высчитывать соотношение скорости движения эскадры к мировому времени. Все это имело значение.

Восстановивший силы навигатор вернулся в сферу Урмана, и, заняв свое место во главе эскадры, «Вечный голод» повел ее к цели.

Принцип работы навигационной сферы Урмана был слишком сложен, чтобы я мог объяснить его без шестичасовой лекции по физике и теории астральных энергетических потоков, но на практике все выглядело как-то так: сфера получала рассеянную астральную энергию, впитывавшуюся в корпус дирижабля, нуждаясь при этом также в живом маге для концентрации этой энергии; затем она генерировала управляемое защитное поле, которое укутывало судно и, накопив достаточно энергии, искажала для содержимого этого кокона связь с реальным временем. За счет этого дирижабль двигался в пространстве многократно быстрее, частично выпадая из реального времени в Астрал. Энергия, возникавшая при этой темпоральной аномалии, также уходила в имматериум.

Всегда существовал риск, что кокон исчезнет или даст трещину, после чего материальный объект, частично находившийся в энергетической прослойке бытия, моментально разрушится. Его просто всосет в Астрал, где бесконечные потоки энергии, пронзая материю, расщепят ее до состояния… собственно энергии. Вместе с пассажирами.

Зеленгриди создал огромный энергетический полог, который накрыл эскадру, образовал защитный кокон собственного, искаженного временного потока, и дирижабли двинулись вперед по проложенному навигатором сквозь сжатое время курсу. Один-единственный человек вел почти тридцать кораблей и несколько тысяч живых существ по грани между жизнью и смертью с помощью своих знаний, техноартефакта и железной воли.

Путь завершился без проблем, и в назначенный срок эскадра вышла в полностью материальный мир под яркий солнечный свет. Зрелище было умиротворяющим: сверху раскинулась безграничная ширь лазурного неба с палящим оком светила, а снизу расстилался океан белых облаков, насколько хватало взора.

– Мы на месте, – устало сообщил навигатор из переговорной трубы. – Я спать, а вам удачно пострелять.

– Отличная работа, Зеленгриди. Капитан, я желаю поговорить с генералом Эсмир-пашой. Нужно попытать удачу напоследок.

Не так давно Меския подарила Тарцарскому Султанату работающий, но тщательно опломбированный экземпляр спокхамоса, и теперь бортовой связист «Вечного голода» Кирин Джасл получил приказ связаться с тарцарским артефактом, находившимся в столице султаната Бахрене, а оттуда его должны были перевести на связь с личным магом-адъютантом Эсмир-паши.

Сначала он был не вполне уверен, что действительно разговаривает с Великим Дознавателем, но я быстро убедил тарцарца. Затем я солгал, что нахожусь в Старкраре и только-только получил доклад о том, что тарцарские солдаты ворвались на территорию мескийского храма, которая, по положениям всех международных конвенций, считалась территорией запретной для военных, коли они не просят убежища. Полководец, командовавший наступательной операцией, попытался заверить меня, что значимость этой новости неимоверно раздута, но я гнул свою линию, настаивая на недопустимости таких вещей, на урон, причиненный чести Императора. Эсмир-паша держался хорошо, сохранял хладнокровие до поры, прекрасно понимал, что происходит, но еще пытался вывести ситуацию в более мирное русло. Когда же понял, что я был намерен сделать, он позволил себе резко высказаться относительно мескийского вероломства. Мы-де сначала поставляли им оружие, давали ссуды на войну, а теперь препятствуем процессу сбора выплат, превращая Тарцарский Султанат в долгового раба. Я резко оборвал эти речи и огласил ультиматум: в течение суток тарцарские войска должны покинуть город Сударцант. Подготовка к эвакуации военных сил должна была начаться через час после нашей беседы, иначе Меския предпримет решительные меры.

Я оборвал связь и поерзал на железном троне.

– Мой тан?

– У него есть час.

– Вы дали ему сутки, – заметил селезень.

– Я сказал, что в течение часа он должен начать выводить свои силы. Как там облачность?

– Стабильная.

– Передайте алхимикам, чтобы следили за облаками, а маги пусть следят за ветром и будут готовы укрыть нас иллюзией. Не хочу терять укрытия раньше времени.

И вновь ожидание. Я не любил это больше всего, но особенности работы подразумевали умение сидеть в засаде. Стрелка хронометра медленно переползала с цифры на цифру, а я не отводил от нее глаз.

– Час прошел.

– Никаких изменений внизу, мой тан, – быстро отрапортовал Кирин Джасл. – Более того, могу с уверенностью утверждать, что к городу приближается армоэскадрон, две тысячи пехотинцев и пять военных дирижаблей. Тарцарцы, разумеется.

– Не внял. Приказ по эскадре: действуем в соответствии с планом! Капитан, господин вице-адмирал, я рассчитываю на вас.

Дирижабли опустились ниже уровня облаков, и уже не только маги смогли увидеть Сударцант, древний город, бывший столицей Кальмира на протяжении веков. Полуразрушенный, израненный войной, истекающий черным дымом, но все еще живой.

«Тираны» разошлись в стороны, перед ними поставили задачу установить контроль над как можно бо́льшим пространством. К каждому тяжеловесу присоединились по четыре «Вождя» и по столько же «Сатрапов». Оставшаяся часть эскадры Патанакиса двинулась на северо-запад, чтобы встретить спешившее в город подкрепление для Эсмир-паши. Патанакис разбил свое основное каре на две пары, оставшиеся легкие разведчики и рейдеры перестроились и теперь прикрывали их.

– Передайте десантным бортам приблизиться и повторять маневр за нами, капитан, а водовозы и грузовики пусть отходят под защиту небесной артиллерии. Ждем донесения от Патанакиса. Дальше действуем исходя из обстоятельств.

– Слушаюсь, мой тан.

Не прошло и получаса, как вдали загрохотали залпы «Диктаторов». Сквозь телескопы, трубы и бинокли мы наблюдали, как рвутся снаряды на земле и в небе, однако ни техника, ни солдаты тарцарцев не пострадали. Контр-адмирал дал серию предупредительных залпов, убеждая и без того явно припугнутых тарцарцев не связываться. Дирижабли на вооружении у аборигенов стояли наши, мескийские – один «Диктатор», один «Сатрап» и три «Вождя». При этом они были стары, хоть и надежны, не прошли ни одной модификации, которым мы подвергали нашу собственную технику, и посему даже в бою с равными силами имели меньше шансов на победу.

– Тарцарцы меняют курс.

– Подключите меня ко всем внешним громкоговорителям, а также пускайте трансляцию в ментальный эфир без шифрования.

Получив приказ, Кирин Джасл, маг, управлявший работой спокхамоса, вскоре сообщил о готовности. Приняв трансляционный жезл, я собрался с мыслями и начал говорить:

– Я Бриан эл’Мориа, Великий Дознаватель Мескийской империи. В соответствии с двадцать третьей статьей Четвертой Скваговской конвенции о законах ведения войны и властью, данной мне Императором и Союзом разумных существ, я объявляю город Сударцант, а также территорию радиусом в пятьдесят километров вокруг него демилитаризованной зоной, находящейся под протекцией мескийских миротворческих сил. Любая военная активность между сторонами тарцаро-кальмирского конфликта в этой зоне будет немедленно прекращена путем уничтожения нарушителя. Засим объявляю, что демилитаризованная зона будет являться прибежищем для всех беженцев, а также для солдат, не желающих продолжать сражаться, к какой бы стороне они ни принадлежали.

Я покинул рубку управления, или капитанский мостик – никогда не давал себе труда узнать, как правильно, – и ринулся вниз через палубы, в огромный трюм-ангар гондолы, где уже заканчивались приготовления к сбросу десанта и началу операции. Командовал всем, естественно, Кирхе.

– Мы в полной готовности, мой тан! – доложил Конрад, отдавая честь.

Поверх черного кителя, расшитого серебряной паутиной, он надел кирасу, а поверх нее повязал алый кушак с эмблемами подразделений «Жернова» и «Коса». От форменной шинели пришлось отказаться: климат в этих широтах был слишком жарок. Из оружия генерал имел при себе армейскую саблю и стандартный «Пфальцер-7». Поверх высоких сапог он также надел еще один элемент брони – уникальные тяжелые поножи, сопряженные с броней ступней.

Мало кто знал, что кровеносная система генерала получила сильнейший тепловой удар в свое время, и теперь, чтобы иметь возможность спать и не испытывать боли от внутричерепного давления, он должен был каждый день перегружать свое тело физическим трудом. Поскольку, будучи военным чиновником, он не мог часами заниматься со штангой, Конрад прибегал к обвешиванию тела утяжелителями, такими, как, например, чрезвычайно тяжелый доспех.

Операции по высадке десанта в городской местности давно и упорно отрабатывались до мелочей. Передовой ударной силой в этой операции обычно являлось либо подразделение «Серп», либо «Плуг». Первых мы применяли, если требовалось соблюдение режима тишины вплоть до самого последнего момента, вторых – для немедленного громкого удара с устрашением демонстративной жестокостью.

В штурмовые бригады «Плуга» набирали исключительно представителей вида люпсов: скорость, сила, а главное, жестокость этих волкоглавых приносили огромную пользу в выполнении поставленных задач. В стандартное вооружение люпсов входил полный доспех из алхимической стали, шлемы со встроенной в них оптикой и дыхательными фильтрами, короткоствольные дробовики с большим радиусом поражения, ибо стрелки из люпсов всегда были скверные, а также прикрепленные к ручным доспехам короткие сабельные клинки с крючьями на обратной стороне.

Конфигурация помещения пришла в движение – вся носовая часть гондолы являлась одним огромным трапом, открывавшим трюм-ангар для начала десантирования. Внутрь ворвался горячий ветер, и я поспешил на ближайшую десантную платформу, Себастина последовала за мной.

Палубные подвели к краю раскрывшейся секции закрепленные гарпуны на подвижных лафетах. Два выстрела – и огромные копья унеслись вниз, натянув между дирижаблем и землей стальные тросы.

– Передовая бригада, вперед!

С рычанием люпсы ринулись к зияющему провалу и, цепляясь за тросы крюками, почти полетели вниз. Отработка этого способа сброса десанта снизила летальный исход до нуля, а вероятность травматизма до четырех процентов.

Следующая волна десанта – солдаты подразделения «Коса», тяжело бронированная пехота поддержки, закованная в металл с ног до головы и несущая на спинах рюкзаки с пулеметной лентой или баллоны с зажигательной смесью. Их доспехи создавались лучшими алхимиками-металлургами Мескии, дабы держать удар большинства видов ручного оружия, но все равно были настолько тяжелы, что лишь самые выносливые ветераны «Жерновов» могли вступить в «Косу».

На каждую из трех квадратных десантных платформ, имевшихся в днище гондолы, встало по пять латников. Начался спуск, почти сразу послышались выстрелы – внизу уже рыскали люпсы, а теперь их поддерживал свинцовый ливень. Задачей «косарей» на данном этапе являлось сокращение вражеской численности в поле зрения и подавление огневых точек, дабы враг не помешал высадке остального десанта.

Платформы вернулись, и на них загнали технику. Тяжелых армодромов мы не возили, «Голод» имел огромную, но не безграничную грузоподъемность, да и не всякую машину можно было запихнуть в трюм. Для операции были взяты БМПП-23[14] «Керамбит», сравнительно небольшие бронемашины, вооруженные несколькими пулеметами, курсовым водометом и башней с парометом «Маскилла» на крыше.

На третий подъемник вместо «Керамбита» загнали новинку, еще ни разу не испытанную в бою, – БМАП[15] «Отравленный кинжал» темно-зеленого цвета и совершенно новой конфигурации, украшенный гербом Алхимического университета Калькштейна. В носовой части этот армодром имел две башни, из которых задняя располагалась чуть выше передней. В передней башне размещался кислотомет, питаемый тремя разными жидкостями из трех разных цистерн, которые, смешиваясь в полете, образовывали салтасовую кислоту. Вторая же башня несла в себе мортиру, способную вести стрельбу широчайшим разнообразием снарядов, включая зажигательные и световые.

Бронетехнику высадили в два подхода, и следующими на десантные платформы были поставлены рядовые солдаты. Вместе с ними спустились и мы с Конрадом и Себастиной. Оставив генерала выполнять задачу по установлению контроля над городом, я поднялся на борт «Отравленного кинжала» с бортовым номером 62 и направил свою колонну в западную часть Сударцанта. БМАП возглавил отряд из трех десятков воинов, споро продвигавшихся по улицам, БМПП «Керамбит» шел замыкающим.

Когда мы выехали на аллею, ведшую к мемориалу памяти эмира Юнсефа Альбиди йан Саллаэха, религиозного и политического деятеля прошлого, кого-то там когда-то освободившего, по нам открыли огонь с крыш нескольких домов. «Керамбит» развернул свой паромет и немедленно ответил шквалом свинца. Коммандер[16] Макензи, управлявший «Отравленным кинжалом», отдал алхимикам-стрелкам приказ уничтожить противника – передняя башня развернулась и вдарила по вражеским позициям тугими струями кислоты, способными прицельно поражать цели на расстоянии до полутора километров.

– Бомбардиры, зажигательным! – скомандовал Макензи.

Вторая башня подняла короткий ствол и изрыгнула в небо снаряд, который, описав дугу, рухнул на цель первого залпа. В принципе, кислотной струи было достаточно, однако коммандер стремился испытать машину и экипаж в боевых условиях как можно лучше.

– Вражеская техника на двенадцать часов! – доложил водитель. – Тяжелые бронестимеры, кажется, «Тотенкопферы»! Подтверждаю! Четыре единицы, двигаются от мемориала!

– Сигнальте Русу, пусть идет за нами и не высовывается до поры!

Пехота получила приказ рассредоточиться и найти укрытия, а «Отравленный кинжал» и «Керамбит» двинулись навстречу бронестимерам.

Модели «Тотенкопфер» являлись самыми тяжелыми видами бронетехники, производимыми в Винтеррейке, и самыми новыми к тому же. Продолговатые грузные паровые механизмы серого цвета, поставленные на частично колесную, частично гусеничную подвеску, они могли иметь в задней части либо кузов для перевозки десанта, либо бронированное отделение с башней, из которой торчало дуло пятидесятимиллиметровой пушки. Армодромам серии АМ такой калибр был – что слону дробина, но более мелкие модели вроде нашего алхимического или «Керамбита» могли пострадать. Кроме того, враг превосходил числом, скоростью и вариацией тактических ходов.

– Сделаем им «огненную стену»!

«Отравленный кинжал» прибавил ход и открыл огонь из курсовых пулеметов, «Тотенкопферы» разъехались веером – БМАП новой конфигурации не мог их не насторожить. По уму им бы разделиться и, пытаясь зайти в борта и корму, вести по нам огонь из пушек да больше маневрировать – ведь из мортиры по мельтешащим целям не попасть, а характеристики кислотомета все еще загадка.

Раздался звон и лязг, когда о борт армодрома срикошетил первый вражеский снаряд; под гул двигателя и приказы Макензи водитель круто довернул корпус машины, работая левым траком, а алхимик-наводчик выдал короткую кислотную струю, которая едва не попала на один из «Тотенкопферов». Вместо этого кислота принялась есть желтый камень, которым была вымощена площадь вокруг мемориала. Пристреляться врагу не дал «Керамбит» под командованием старшего лейтенанта Руса. Грохоча гусеницами, этот сравнительно быстрый транспорт открыл огонь из всех стволов. Своим главным калибром он разнес бронестимеру гусеничный трак, но едва не схлопотал снаряд в двигатель от другой вражеской машины. В это время «Отравленный кинжал» бил мелкими кислотными струями по еще двум увертливым винтеррейкским машинам и уже получил два попадания. Одно из них пришлось в кормовую часть – и великое счастье, что баллоны с реагентами были защищены дополнительной броней!

– Довольно! Зажигательным!

Бронестимеры успешно избегали кислотных струй, нарезая круги вокруг нашей машины, при этом, правда, их гусеницы и колеса все же страдали от пролитого на землю салтаса. Но все это было лишь невинной игрой, пока вторая башня не выплюнула зажигательный снаряд, который ринулся в небо и, рухнув вниз, взорвался мириадами раскаленных искр, разлетевшихся в радиусе тридцати метров. Кислота воспламенилась, превратив все вокруг в раскаленное пекло.

– Теперь никуда не денутся! Первая башня, огонь по готовности!

Дуга кислотного залпа накрыла замедлившийся «Тотенкопфер» и превратила боевую машину в расползающуюся, оплывшую кучу шипящего металла. Второй залп разъел носовую часть следующей вражеской машины. Третий «Тотенкопфер» попытался отступить. Он вырвался из огненного лабиринта и ударил по парам, но бомбардиры вовремя развернули свою башню и дали залп прямой наводкой. Снаряд с магической начинкой разорвал винтеррейкский транспорт на клочки.

– Коммандер, вы и ваш экипаж будете представлены к награде.

– Служу Мескии, тан Великий Дознаватель!

В это же время «Керамбит» покончил со своим противником: Рус подвел машину вплотную к охромевшему подранку и дал струей крутого кипятка из курсового водомета. Я прекрасно слышал недолгие крики.

Наши солдаты рассредоточились по периметру, высматривая засады и снайперов, в то время как я, Себастина и командиры бронемашин исследовали тела, а механики пытались оценить состояние вверенной им техники.

– Форма тарцарская, но если он не винтеррейкец, то я раххийская крепостная девка, – поделился своими соображениями старший лейтенант Рус.

– Он не южанин, но с той же вероятностью может быть из Таленмарка, – процедил Макензи, рассматривая ту часть лица трупа, которая не была обезображена ожогом. – Таленмаркцы закупают у ви́нтов[17] эти гробы на паровой тяге сотнями.

– Не уважаете винтеррейкскую технику, майор?

– В сравнении с нашими механизмами их образцы – болезные калеки-лилипуты, тан Великий Дознаватель, – с искренней гордостью ответил коммандер.

– Двигаемся дальше, господа офицеры, а то нас действительно скоро удильщики[18] перещелкают!

Я вел свой маленький отряд не вслепую, а точно зная, куда мне надо было попасть: в окрестности городского рынка, одного из древнейших в мире. Считалось, что рынок Сударцанта стоял на одном месте вот уже больше полутора тысяч лет, и у самых древних торговых династий страны было обыкновение содержать старинные особняки-подворья вблизи благословенного сердца товарооборота. Мастера купеческих гильдий редко жили в тех особняках без удобств, по старинному укладу, однако владение такой собственностью являлось вопросом престижа. По моим расчетам Эсмир-паша облюбовал один из этих особнячков и сделал его своим командным центром. Внедренные агенты в штабе тарцарского командования сообщали не раз, что приказы полководец передавал с помощью магов, а отследить каналы, не привлекая внимания контрразведчиков Тарцара, не представлялось возможным.

Остановив колонну в обусловленном заранее месте, я вылез на броню, надеясь, что какой-нибудь вражеский удильщик не поймает меня в перекрестье прицела. С ближайшей крыши спрыгнула проворная фигура, облаченная в экипировку подразделения «Серп». Оно было первым, которое я создал. Диверсии, убийства, похищения и прочее подобное входило в его прямое предназначение. Самые жесткие критерии, самые тяжелые тренировки, самое сложное оружие. Элита элит.

– Митан.

– Говори.

– Мы исследовали указанную вами территорию. Одна из старинных построек, в отличие от прочих, не заброшена, ворота закрыты, из некоторых окон торчат стволы пулеметов, во внутреннем дворе стража.

– Эсмир-паша внутри?

– Мы не можем этого подтвердить. – «Взгляд» зеленоватых линз закрытого шлема с системой противогазовой защиты был бессмысленным, но эмоции свидетельствовали об искреннем сожалении. – Однако мы видели Измаил-бея, личного адъютанта Эсмир-паши.

– Рискнем. Диверсионную операцию одобряю.

– Мы откроем вам ворота.

– Этого не требуется. Посейте панику.

– Будет исполнено.

Агент сообщил мне примерное число охранников, после чего забросил на крышу цепь с «кошкой» на конце и проворно вскарабкался, цепляясь за стены шипованными подошвами. Я вернулся в брюхо бронемашины.

– Мы на верном пути. Коммандер, нам понадобятся снаряды с газом.

Когда усеченная пирамида особняка попала в поле зрения, над ним уже клубился дым и звучали выстрелы. Окна начинались с высоты второго этажа, первый обходился лишь вентиляционными отверстиями, а небольшие резные воротца вели во внутренний двор.

– Стоп машина! – приказал Макензи, глядя в опущенный перископ. – Бомбардиры, цель по курсу, дальность – сто метров, градус подъема орудия – двадцать три! Заряжающие, газовый снаряд! Доложить о готовности!

– Наводка произведена!

– К стрельбе готовы!

– Огонь!

Мортира изрыгнула снаряд, начиненный сжатым под давлением газом, который рухнул на древний особняк и заволок все ядовитым облаком.

– Экипаж, противогазовые маски надеть! Полный вперед, вынесем ворота, парни!

Воинственно зарычала душа механизма, и БМАП ворвался в крошечный для огромного военного транспорта внутренний двор. В непроглядном дыму раздавались приглушенные выстрелы, пули бессильно лязгали о броню. Где-то сзади загрохотал «Маскилла», подавляя тарцарцев кинжальным огнем, разрывая стены и тех, кто пытался прятаться за ними.

– Себастина, за мной!

Поправив противогазовую маску, я вынул револьвер и взвел курок. Крышка люка откинулась сравнительно тихо, позволяя высунуться в белесую муть газового облака. Воцарилась испуганная тишина, отрава медленно заползала внутрь машины.

Три источника эмоционального раздражения затаились в ядовитом тумане, три пули покинули барабан револьвера, три трупа упали наземь. Послышался шорох и звук открывавшегося окна на уровне второго этажа – револьвер поднимается на два градуса выше, выстрел, глухой удар упавшего во двор тела. Вспышка яркого страха справа – разворачиваюсь, стреляю, звук рикошетящей пули. Враг в укрытии, мне его не достать.

– Себастина, враг на четыре часа, угол наклона ствола тридцать пять градусов.

– Поняла, хозяин.

Стрелком она всегда была неважным, поэтому носила на поясе две лупары[19], заряженные картечью, и дробовик «Лупарь».

Себастина высунулась, вслепую развернулась и выстрелила патроном с черной ртутью, уничтожив и укрытие, и того, кто им пользовался, – будто свечку задула. Именно так это выглядело для меня: когда кто-то погибал, его эмоциональный фон мгновенно гас, как свечной огонек, но остаточные следы эмоций висели в воздухе еще некоторое время.

Мы спустились с брони «Отравленного кинжала» и залегли у его гусениц, ко входу во внутренние помещения выдвигаться не спешили, ибо тяжелый газ начал рассеиваться, давая врагу обзор для стрельбы из пулемета, чем он немедля и воспользовался. Ко мне подполз старший сержант Ольдман, командир пехотного отряда, который я взял с собой.

– Мой тан, прикажете штурмовать?

Голос из-под маски звучал глухо, но я уже давно привык к этому.

– У нас есть гранады, и при должном везении потери будут минимальны.

– Лезть на кинжальный огонь не стоит.

– Нам бы штурмовиков или мага!

– У них другие дела – зачищают город. Я пойду.

– Как можно, митан!

– Отставить. Дай свой пистолет, мне не хватает кучности стрельбы.

Перезарядив револьвер и получив дополнительное оружие, я подполз к краю гусеничного трака, прислушался к грохоту пулемета, к лязгу и визгу рикошетивших о броню пуль, после чего высунул руку и дернул спусковой крючок. Стрельба прекратилась.

– Себастина!

– Я рядом, хозяин.

Мы выкатились из-за машины, вскочили и ринулись к двери. Себастина легко меня опередила и высадила дверь ударом ноги, затем отправила внутрь два заряда картечи, отшвырнула опустевшую лупару и вошла внутрь.

Я осторожно ступил в отделанную кафелем прихожую, насчитал три сильно поврежденных трупа. Себастина ушла в северную часть дома – кажется, там находилось человек семь, – я же направился в западные помещения, туда, где, как мне доложили, должна была быть лестница на второй этаж. Я услышал, учуял и одновременно с этим увидел эмоциональный фон пятерых противников. Один притаился за ширмой, второй за стеной, третий наверху лестницы, еще двое – за дверью. Решили не лезть на рожон. Я сделал шаг, половица под ногой скрипнула, и началась стрельба.

Правая рука в сторону, выстрел, левая вперед, выстрел, присел на корточки, пропуская над головой две пули, обе руки вперед, два выстрела, перевел оружие на лестницу, но засевший там враг не показался. Вновь перевел оружие, прострелил ширму, затем тонкую стенку; двое за дверью успели выскочить и открыть огонь, кувырнулся в сторону, уходя от пуль, убил обоих из положения лежа, собрался расстрелять того, что прятался на лестнице, но эмоциональный фон уже погас. Кто-то убил его за меня.

Лестница была старой, очень узкой и скрипучей. На единственной промежуточной площадке в смешной позе лежал труп тарцарского солдата в противогазе. Судя по следам на коже и состоянию волос, его убили электричеством. Я двинулся дальше, навстречу источнику сильного страха, держа перезаряженное оружие наготове. На вершине лестницы обнаружилось еще три трупа: двое тарцарцев, а третий – мой диверсант. Метательный кинжал пробил куртку с кольчужной подкладкой и вошел в сердце. Какой силой надо обладать, чтобы так метать клинки?

Я тихо проскользнул в комнату, из которой тянуло страхом, и увидел на полу генерала Эсмир-пашу, отчаянно пытавшегося отбиться от повалившего его убийцы. Тот уселся на тарцарца сверху и навалился всем весом, чтобы вогнать нож старику в грудь, но Эсмир-паша к своим сединам еще хранил завидную удаль и отчаянно боролся за жизнь. Я навел револьвер на убийцу, и, клянусь, тот словно почувствовал опасность – вздрогнул всем телом, молниеносно перетек в сторону, оттолкнулся от пола и совершил сальто, уходя от пуль. Мячом отскочив от одной из стен, убийца буквально вышвырнул себя в небольшое окошко. Я бросился к проему, прицелился и дернул за спусковые крючки, но кончились патроны, а через миг гибкая черная фигура скрылась из виду.

– Холера! Без глупостей, генерал, я пуст, но у нее патронов еще предостаточно!

– У кого? – Эсмир-паша замер, почти дотянувшись до именного револьвера.

– Хозяин говорит обо мне, эфенди, – приблизилась Себастина, держа тарцарца на мушке. – Здание под контролем, хозяин.

– Пленные?

– В погребе пряталась группа гражданских. Три старых женщины, видимо, служанки; десять юношей и девушек возрастом от семнадцати до двадцати двух.

– Возите с собой гарем, светлейший?

– Иногда очень хочется человеческого тепла. Да и положение обязывает, – не меняя позы, ответил старик. Он боялся, но ему было не отказать в самообладании.

– Себастина, проводи генерала вниз, окажите всем раненым помощь, а солдатам передай, что мы двинемся обратно к точке десантирования. Операция проведена успешно.

– Слушаюсь, хозяин. Вставайте, эфенди.

– Нет, постой! Откуда у вас это? – Я указал на его левую ладонь, где не хватало среднего пальца, а рана была кое-как перевязана лоскутком белого шелка, оторванным от подола халата.

– Хотите верьте, хотите нет, но я понятия не имею, куда делся мой палец, – был дан ответ.

Он не врал.

Моя горничная отправилась конвоировать высокопоставленного пленника до транспорта, а я смог осмотреться. Судя по богатой обстановке, именно эту пропахшую кальянными парами комнату Эсмир-паша выбрал своим основным обиталищем. Также, если судить по положению некоторых предметов, хозяин спешно собирался покинуть дом, когда мы напали… И несколько капель крови на полу. Скорее всего, с раненой руки. Поняв, что не успеет сбежать, Эсмир-паша вылил в сундук масло из лампы и спалил все документы, которые успел сложить внутрь. Разумно.

Я вышел в коридор, прошелся по комнатам, изучил трупы. Один из убитых являлся агентом «Серпа». На его правой руке все еще покоилась боевая электрическая перчатка, входившая в стандартную экипировку диверсантов. Именно ею он убил нескольких телохранителей, включая того, что был на лестнице. Он пробрался через окно.

Мои диверсанты были великолепно обучены и крайне дисциплинированны, но вот этот ослушался, вмешался, хотел помочь и умер. Убийца, чуть не порезавший генерала, тоже вошел через окно, только в другой комнате, а значит, имел соответствующую выучку. Он пришел, когда мой агент уже убил троих телохранителей, чужак ворвался в это замкнутое пространство, увидел тела, увидел моего диверсанта, принял решение в мгновение ока и уничтожил конкурента. Затем попытался ликвидировать саму цель, но появился я. Сальто, отскок от стены, полет в окно, падение на соседнюю крышу, которая ниже на этаж.

– Внушительно.

– Тан Великий Дознаватель?

– Ольдман, готов двигаться?

– Так точно!

– Проблем не возникло?

– Никаких.

– Даже с Измаил-беем?

– Кем?

Я напрягся.

– Измаил Итлэк ибн Зудаф аль Курхам, личный адъютант генерала, боевой маг.

– Простите, митан, но никакого мага в здании не оказалось…


Имея достаточное количество опорных точек, характер переменных, можно просчитать вероятности и добиться результата в любом деле. Пользуясь этой системой, я и нашел Эсмир-пашу.

Он родился простолюдином, в семь лет лишился привычной жизни из-за долгов отца, бежал от судебных приставов, пытавшихся отвести всю семью должника на невольничий рынок. Потом бродяжничество, вступление в армию, весьма неплохая карьера. Умелого офицера усыновил видный военный аристократ, не имевший своих детей, и перспективы Мархмадуннина стали совсем уж хороши. К старости Эсмир-паша превратился в авторитетнейшего военачальника Тарцара. Однако, несмотря на все его достоинства, с годами человек становится сентиментальнее, его характер размягчается, приходит ностальгия.

Какова была вероятность, что старый параноик, отделившись от штабной ставки, выберет в качестве жилища старинный дом рядом с рынком кальмирской столицы? Тридцать два процента. Это немного, но другие варианты были еще менее вероятны. Близость рынка напоминала ему о родном доме, а штат личных телохранителей нуждался в пространстве, так что оперативники «Серпа» получили директивы изучить большие постройки в обозначенном районе.

Однако в общем уравнении кое-что не сложилось – адъютант генерала бесследно исчез. Какая своевременная прыть. Но если его успели предупредить, почему он не прихватил с собой дорогого командира?

Я посмотрел на магическую репродукцию облика Измаил-бея. С плотного листка картона ответил взглядом высокий крепкий крючконосый тарцарец слегка за тридцать в феске и темно-синем мундире с орденами.

После нескольких допросов появились подозрения, что с памятью нашего пленника кто-то успел поиграть, Эсмир-паша путался, отвечая даже на простейшие вопросы. Раз за разом он менял свою точку зрения, допускал неточности в деталях, но при этом оставался искренен. Энхель Алексий, главный бортовой маг «Вечного голода», проведя некоторые исследования, заключил: на разум генерала в недавнем прошлом воздействовали магическим путем, то есть довольно грубо была удалена часть воспоминаний. Являясь прежде всего боевым магом, Алексий не мог сказать больше, но был уверен, что совсем скоро на генерала нападут все старческие болезни, связанные с ослаблением мыслительных способностей.

Что ж, игра началась, и противник сделал свой ход одновременно со мной.


Винтеррейк и Гассельская империя выразили свое недовольство вмешательством Мескии в тарцаро-кальмирский конфликт.

С гассельцами все было понятно, они превратили противоборство с Мескией в основную доктрину своей внешней политики. Что же до Винтеррейка, то двадцать – тридцать лет назад это человеческое государство не посмело бы и пискнуть, но за это время оно стало очень сильной державой с развитой экономикой, промышленностью, крепкой идеологией и толковым правителем.

Сын прежнего кэйзара Карла Третьего Вильгельм Второй, несмотря на все жизненные преграды и работу мескийской агентуры, смог стать кэйзаром, достойным своего титула. После мягкого миролюбивого отца, кэйзара-просветителя, Вильгельм Второй, идейный наследник своего деда, кэйзар-полководец, пробудил Винтеррейк ото сна и провозгласил начало новой эры. «Я дам вам цель и поведу к ней!» – заявил он.

Намного важнее было то, что Вильгельм говорил от лица всех значимых членов Северной коалиции: Таленмарка, Остеркрецце, Кравеции, Мергера, стран, с которыми расчетливый кэйзар давно и успешно налаживал дипломатические и родственные связи. В частности, он женился на старшей дочери Густава-Августа, короля Таленмарка. В то же время старый Густав-Август намеревался выдать младшую дочь за имезрийского грандрекса Вигго Адриана Меллета, а Имезрия – это еще одна страна с большой армией и сильным флотом. Север поднял голову.

Установление контроля над демилитаризованной зоной заняло три дня, после которых древний город перешел под полный контроль мескийского миротворческого контингента. Дирижабли с продовольствием разгрузились, была расчищена территория под огромный госпиталь, в котором сразу появилось множество пациентов. Мы кормили, выхаживали и всячески помогали жертвам войны, женщинам, детям, старикам, раненым защитникам города. Из Мескии привезли кучу корреспондентов вместе с чародеями для создания карточек. Огромный лакуссер[20] привез множество журналистов из северных стран, в том числе из Раххии, Валензи, Урзана, Картонеса. Ко всем приставили опытных агентов, которые следили, чтобы съемка велась только там и только тогда, когда нам это было нужно. Даже несмотря на то, что я щедро платил иностранным газетным издательствам, с акул пера не следовало сводить глаз.

В принципе эту операцию можно было считать завершенной, хоть и не идеально. Нам удалось взять под контроль военные действия, обезглавить тарцарскую армию и подтвердить кое-какие старые опасения. К сожалению, всех целей мы не достигли, но результат вышел вполне удовлетворительным.

А потом через спокхамос из Мескии пришла страшная весть: Император умирал и желал немедленно увидеть Великого Дознавателя.


Движение дирижабля в материальной вселенной зависело от силы двигателей и ветра. Когда включалась навигационная сфера Урмана, физические факторы отходили на второй план, а главной движущей силой становилась воля мага-навигатора. Зеленгриди выложился по полной, чтобы выбросить тушу «Вечного голода» в небо над Старкраром как можно скорее. Голос диспетчера, требовавшего код, выдавал некоторую нервозность. Обычно «Вечный голод» выходил в полную реальность на расстоянии километра от столицы, но времени оставалось мало, и мы появились практически над Императорским дворцом.

Код был получен, и дирижабль направился к причальной мачте.

Над столицей повисла пелена мрачного предчувствия, небо оказалось непривычно чистым от стимвингов и авиаков. Запрет на полеты вступил в силу по особому распоряжению лорда-душеприказчика, который уже поднял свои «Тираны» над Императорским парком.

К моменту, когда неизбежное случится, в Квартале Теней все уже будет готово – система подвесных дорог подтянется к внешним стенам, открывая прострел того самого заветного места, на котором три века назад неудачно пытались открыть торный путь в иной мир и где реальность до сих пор оставалась истонченной. Сама Паутина находилась на почтительном расстоянии от него и куталась в многослойные защитные поля, так что не должна была пострадать.

Ворчи встал за штурвал и с ювелирной точностью подвел «Голод» ко дворцу. Я почти бегом преодолел перипетию дворцовых переходов, в которых царила тишина, нарушаемая лишь эхом наших с Себастиной шагов. Ближе к покоям императорской четы в прилегающих помещениях собрались придворные. Чем ближе к самим покоям, тем больше было в залах высокородных тэнкрисов. Господа Голоса, главы четырех кланов Мескии, самые породистые и могущественные, старшая кровь.

У входа в спальную залу стояли провожатые, гвардейцы его величества, по образу которых я создал свою армию. Высокопрофессиональные солдаты-фанатики, которых тренировали и закаляли с детства, чтобы убить в них все человеческое и предоставить его величеству машины смерти, не обсуждающие приказов.

– Вас ждут. Только вас.

– Себастина, останься.

Темно. Спальная зала была не так уж и велика – много ли надо супружеской паре? Одно большое ложе, две большие гардеробные комнаты, два помещения для водных процедур, оборудованных самой современной сантехникой… нет, не серебряной, это все байки.

Император и императрица заключили брак по любви. Редчайший случай – ведь обычно владыкам империи не хватало времени, чтобы искать свою половинку. Однако мой Император встретил ту, что была предназначена ему. Они спали вместе, не имели ни фаворитов, ни фавориток, зачали пятерых здоровых детей, и теперь она рыдала на коленях подле ложа, целуя его огромную ладонь. Ее величество была маленькой и хрупкой, словно фарфоровая статуэтка, исполненная руками божественного скульптора, – исконная красота женщины чистых кровей. Я невольно поражался тому, что она родила пятерых детей от такого гиганта, как Император.

Все наследники тоже были рядом – дочери тихо утирали слезы, а принцы следили за гаснущим отцом внимательно, но холодно. Казалось, они ждали мига его смерти, дабы своими глазами увидеть, как ноша монаршей власти покинет их родителя и перейдет на кронпринца, но я видел, что глубоко в душе каждый из них переживал. Император сознательно растил сыновей в жесткости, был холоден с ними, черств, многого требовал и почти не хвалил. Им было уготовано править стальной волей, а правителей, способных на это, следовало сызмальства закалять в пламени и охаживать молотом.

Кронпринц ожег меня неприязнью. Прежде она пылала в нем, но теперь лишь тлела, как горячий уголек, попавший за воротник.

– Оставьте нас.

Принцессы мягко отстранили рыдающую мать от Императора и увели. Принцы последовали за ними, а провожатые плотно заперли двери.

– Подойди.

Я откинул капюшон, снял маску и опустился на колени подле ложа, почти там же, где раньше сидела императрица.

– Ты преуспел?

– Тарцар по уши в долгах, наше влияние на юге усилилось. Я нашел следы винтеррейкской агентуры, генералу Эсмир-паше подтерли память, скорее всего, его адъютант. Великая Тарцарская Порта ведет тайные дела с Винтеррейком, я в этом уверен, но прикажу своим агентам поработать и над другими гипотезами. Враг точит острый кинжал для нашей спины, владыка.

– Мы подозревали.

– Они хорошо прятались. Я разберусь с этим.

– Да… ты сможешь. Бриан.

– Ваше величество?

– Я вот-вот умру.

– Эта утрата будет невосполнима.

Он хрипло рассмеялся. Мой господин ослеп, его невидящие глаза буравили тонувший во мраке балдахин.

– Мы уже все обсудили. Ты продержишься. Ты обеспечишь нам великое будущее. Тебе будет тяжело.

– Без вас, ваше величество, все будет тяжелее.

– Я подготовил для тебя хорошее начало, сделал все, что мог.

– Я знаю…

– Моя жена тебе поможет.

– Ее величество?

– Она знает. Единственная душа в мире, которой я мог поведать. Она окажет влияние, даст тебе немного времени. Бриан?

– Владыка?

– Ты не подведешь меня?

– «Костьми поляжем, долг исполнив лишь», – так говорят эл’Мориа.

– Верю. Пора. Подай мне меч.

Я поднялся и на негнущихся ногах направился к стене. Меч. Меч первого Императора висел на стене. Клинок метеоритной стали длиной в полтора человеческих роста, широкий, напоминавший громадный боевой серп своим хищным изгибом, с рукоятью на две огромные ладони и широким перекрестьем. Ни серебра, ни жемчуга, ни перламутровых вставок – рожденный служить горю, но не красоте. Это страшное оружие отнимало жизни на заре Мескии, а позже стало одним из главных атрибутов священной власти Императоров. Корона, скипетр – все это напускное, пришло со временем, частично было позаимствовано от людей. Изначальный символ власти тэнкрисов – меч. Потому что мы не сеем и не жнем, не ловим рыбы, не валим леса, не лепим горшков и не пасем стад, мы народ воинов и предводителей, который всегда признавал лишь власть сильного над слабым. Поэтому Император должен умереть с мечом в руках. Пусть на своем ложе, от старости и болезни, но он должен умереть с мечом в руках.

Клинок весил как бетонная свая – едва не падая, я перенес его через спальню и уложил на тело монарха. Следя за его эмоциями, я понял, что навалившаяся тяжесть внушает умирающему спокойствие. Руки Императора были аккуратно уложены мною на рукоять, пальцы медленно сжались.

– Бриан, если они узнают…

– Я возьму все на себя.

– Дурак. Мертвецу нет дела до того, что о нем будет написано в истории. Сейчас я понимаю это.

– Вы останетесь в истории великим Императором, я не дам запятнать вашу честь, я буду защищать ее так, как никогда не защищал свою.

– Дурак. – Он тихо закашлялся и прикрыл глаза. – Позаботься о моем наследии.

– Клянусь.

– Меня зовут Ордрадис.

– Вы оказали мне великую честь…

Этих слов он уж не услышал.

Протяжный хриплый вздох – и могучая грудь больше не поднялась. Император умер.

Трудно описать пустоту, которая ширилась внутри меня, поглощая все чувства. Дрожащие руки пытались накрыть лицо. Но от кого мне было прятать эти предательские слезы в пустой темной комнате, пропахшей болезнью и смертью? Я так сжился со своей маской, что проявление настоящих эмоций ввергало меня в ужас! Что за узилище я выстроил для себя, если не имею права уронить несколько слез?

Мой повелитель умер, единственный среди живых, кого я втайне имел наглость считать отцом, больше не заговорит со мной. В этом мире стало ровно вполовину меньше смысла.

Я надел маску и распахнул двери. Все внимание десятков тэнкрисов и присутствовавших высших чиновников из иных видов обратилось ко мне.

– Владыка мира мертв!

Все взгляды устремились к следующему Императору, пока еще кронпринцу, но скоро…

– В соответствии с последней волей владыки, – Зарнол эл’Валорус, верховный канцлер парламента, выступил вперед, – от сего момента и до восшествия следующего Императора на престол на плечи тана эл’Мориа ложится титул лорда-протектора Мескии со всеми регалиями. Воля Императора неоспорима, поэтому мы ждем приказов.

Я вдохнул глубже.

– Немедленно объявите воздушную тревогу. Предоставьте мне двухместный стимвинг и начинайте подготовку к погребальному церемониалу.

Стимвинг подготовили мгновенно, один из ограниченной партии с черной «сигарой» хищных форм. Под ней располагалась обтекаемая кабина-кокпит с иллюминаторами, две небольшие двери-люка вели к одиночным сиденьям, зажатым между стенками и аппаратами управления. Я занял переднее сиденье, закрыл люк, пристегнулся и взглянул в лобовой иллюминатор, дававший хороший обзор. Себастина устроилась за моей спиной. Крепления разъединились, я переключил рычажки на панели управления и взялся за штурвал. Загудела турбина, заработали лопасти движителей. В «сигаре» началась алхимическая реакция, наполнявшая баллоны модифицированным водородом, рули высоты приняли нужное положение, и стремительный стимвинг взмыл вверх. Я развернул его и вскоре догнал медленно ползшие по небу боевые дирижабли. Гондолы «Тиранов» последних модификаций оснащались бортовыми захватами и креплениями для швартовки стимвингов. Вскоре, крепко цепляясь за поручни узенькой выдвижной лестницы, обдуваемый воющим ветром, я попал в объятия военных флюреров, помогших подняться на борт.

В командной рубке ждал лорд-душеприказчик Август Кродер, низкорослый, но широкоплечий, человек, адмирал небесного флота, один из лучших военных, бороздивших воздушные просторы Мескии, ученик и духовный наследник грандмаршала Махария Стузиана. Он уже был стар, когда я впервые встретился с ним, но за прошедшие годы ничуть не изменился, не сдал. Разве что седые волосы сильно поредели и табачной желтизны в усах стало больше.

Лорд-душеприказчик – это почетный титул, который Император жалует самому уважаемому из отставных военных флюреров. Он обязан постоянно находиться на базе, расположенной в Императорском парке, и ждать, что правитель Мескии вдруг умрет. Именно так, лорд-душеприказчик не оглашает последней воли, он следит за исполнением самой последней, самой важной воли – защитить город любой ценой, ведь может случиться так, что сама Темнота вырвется в подлунный мир, привлеченная соблазном захватить душу Императора. Сразу после смерти отца моего покойного господина внезапный катаклизм потряс город, и когда его наконец смогли подавить, было решено, что три «Тирана» должны стать на страже, ожидая будущего повторения.

– Слышите, как надрываются? – без приветствия спросил Кродер.

Над городом выли сирены, предупреждавшие об авианалете. Их установили после того скорбного дня, когда один боевой дирижабль внезапно атаковал столицу четырнадцать лет назад.

– Передайте на «Вечный голод», чтобы следовали за нами и повторяли маневр.

– Не нужно. У меня под командованием пятьдесят четыре орудия, заряженных алхимическими и магическими снарядами. Я сровняю с землей весь мир с этими тремя дирижаблями!

– А с моим пушек будет вдвое больше. Передавайте сообщение, это приказ.

Старик поморщился, но приказ ушел магам-связистам через переговорные трубы. Когда «Тираны» вышли на оптимальное расстояние для стрельбы, адмирал скомандовал замедлить ход и наконец зависнуть.

– Он мучился?

– Его съедала боль. Агония длилась постоянно, но он терпел. Думаю, это один из тех случаев, когда смерть стала избавлением.

– Империя будет скорбеть.

– Будет. Еще как будет.

– Но есть и положительный момент.

Я посмотрел на него сверху вниз.

– Я столько лет думал, что умру, так и не узнав, был ли вообще нужен Мескии лорд-душеприказчик? Однако я дожил. Я узнаю.

Август сжал крупный кулак так, что громко хрустнули пораженные артритом суставы. Слегка опомнившись, старик сунул руку за пазуху, достал трубку, набил ее табаком, закусил мундштук, но так и не закурил.

Мы ждали. Себастина успела дважды предложить мне чай, значит, в среднем прошло два часа. Во время ожидания по ней можно было сверять часы.

– Ни-че-го. – Кродер не переставая вертел трубку в пальцах, продолжая при этом сверлить взглядом огромный пустырь посреди Квартала Теней, в центре которого высились пять кварцевых столбов. – Ничего нет.

– Мне всегда было интересно…

– Что?

– Рубка управления и капитанский мостик – это разные вещи? А если не разные, как их отличить?

Адмирал посмотрел на меня как на идиота.

– Пихота, – пробормотал он, намеренно коверкая слово. – Рубка – это часть корабля, в которой находятся командные пункты, то есть связисты, рулевые штурвалы. А мостик – это огороженная площадка палубы, надстроек, рубок. Она также предназначена для размещения постов связи, и их, как правило, несколько – сигнальные, ходовые, дальномерные. Прочие обычно расположены под открытым небом. Есть и капитанский мостик, который, как правило, находится над ходовой рубкой. Той самой, из которой рулевые управляют кораблем на ходу. Со временем строение кораблей менялось, термины заменялись, срастались воедино. Так как морской флот родился раньше небесного, мы, воздухоплаватели, позаимствовали многое у моряков. Так вот запомните, тан Великий Дознаватель, что у нас, в воздушном флоте, капитанский мостик есть только у военных дирижаблей! А грузовики и транспортники оснащены ходовой рубкой! Или рубкой управления, если угодно! В сущности, это одно и то же, но путать эти термины неприлично. Я ясно объясняю?

– Энциклопедические знания?

– Многолетняя практика! – прорычал оскорбленный адмирал. – Чему вас только учили?!

– Строить люнеты, ходить строем, атаковать строем, стрелять, махать саблей, бегать марш-броски, – припомнил я. – Тактика, стратегия, военная история…

Кродер громко хмыкнул в усы, прерывая меня:

– Очешуенно нужные вещи! Люнеты! Ха!

– Они устарели сравнительно недавно.

– А я бомбил их еще в те времена…

– Господин адмирал, ваше высокопревосходительство! Замечено движение!

Все звуки стихли, Кродер напрягся, как хищник перед рывком, вперил взгляд в вожделенную точку – середину пентагона между кварцевыми столбами. Туда, где реальность извивалась спиралью и выдыхала черный дым. Зрелище было завораживающим.

– Это оно, – сипло прорычал Кродер, сжимая мундштук в зубах. – Клянусь именем Все-Отца, это оно!

– Ваши приказания, господин адмирал?

– Ха! Я знал, что последний бой еще впереди!

– Ваше высокопревосходительство, явление… расширяется!

Пространственная аномалия действительно стала крупнее, а густые дымные потоки рванули ввысь.

– Адмирал, стреляйте. – Меня затрясло. Кроме черного дыма я видел то, что крылось за ним, и оно вновь, как уже было прежде, выжигало глаза. – Это Темнота.

Темная Мать пришла в мир под Луной, и я видел ее и не сомневался, что она тоже видела меня. На заре этого века Темнота признала во мне своего пасынка и тем пообещала, что после смерти душа моя падет в ее ненасытное чрево. Она дала мне Слово, она дала мне Маску, она возложила на мои плечи миссию, не оставив шанса ослушаться. Она видела меня и… смеялась.

– Всем орудиям по моей команде – залп! – грохотал голос Августа Кродера. – Дальше – беглым огнем по готовности! Самому расторопному орудийному расчету – ордена! Пли!

«Тиран» содрогнулся. Такое нечасто бывало, чтобы все восемнадцать орудий громыхнули в единое мгновение, это могло повредить самому судну, изувечить каркас, расколоть его пополам, но Кродер приказал, и артиллеристы подчинились. Десятки снарядов с начинкой из убийственных заклинаний и алхимической дряни достигли аномалии, и дальше пушки не переставали взбрыкивать, а лорд-душеприказчик не переставал повторять:

– Огонь! Пли, детишки, пли! Накормите эту тварь мескийским металлом, как завещал Дед[21]!

Первый звук, который перекрыл несмолкающую канонаду в моей голове, был неясным, необычным, но я интуитивно понял, что это вдох. Темнота вдохнула, чтобы затем исторгнуть вопль, от которого содрогнулся весь подлунный мир. Звуковая волна ударила по дирижаблям, оттолкнув их, оглушив артиллеристов, сбив наводку орудий. Толстые алхимические стекла капитанского мостика, способные выдержать удар парометной очереди, покрылись сеточками трещин.

– Доложить о повреждениях! Обновить наводку и продолжить огонь! Вперед, дети, мы все жили ради этого боя!

Дирижабли выправили курс, стабилизировали угол крена относительно земли, стрелки́ навели орудия, и обстрел продолжился. Я подошел к переговорным трубам.

– Связист, передай на «Вечный голод» мой приказ: огонь из всех орудий! Из всех!

Один дирижабль класса «Император» нес на борту столько же орудий основного калибра, сколько три «Тирана», вместе взятые. Еще на нем были скорострельные автоматические «Онзай» и, конечно, два монструозных «Сотрясателя» в передней части «сигары» – два осадных орудия, предназначенных для пробивания стен самых современных крепостей.

Внизу разливалось море разноцветного магического огня. Зелено-сине-фиолетово-красно-оранжево-золотистое море. Клубящиеся потоки Темноты тем не менее тянулись вверх и в стороны, она была противна этому миру, она была его старой болезнью, а огонь служил лекарством. Наводчики били в основание, в пространственную аномалию, сквозь которую выливался нескончаемый черный поток, они пытались «запихать» туда как можно больше металла и огня, чтобы Темная Мать подавилась. Снаряды пронзали ее плоть, как дым, а она выла и визжала на тысячи голосов, рычала и ревела. Оглушительно громыхнуло – один из «Сотрясателей» проснулся. Стрелять из обоих орудий сразу категорически воспрещалось, иначе даже «Голод» могло разорвать на части.

Этот кошмар продолжался почти двадцать минут. Снарядов, уложенных в Квартале Теней, хватило бы, чтобы сровнять с землей всю столицу, и адмирал намеревался уже отдать приказ бомбардировать цель, как только крюйт-камеры опустеют, но этого не понадобилось. Потоки Темноты, тянувшиеся в сторону Императорского дворца и расползавшиеся по земле, постепенно начали терять прежнюю прыть. Раскаленными ударами артиллерия загоняла непрошеную гостью обратно в ее мир, и та с тоской и обидой вынуждена была подчиняться. Она уходила прочь, на прощанье посылая мне «воздушный поцелуй». Темнота была многогранна, одна ее часть могла стремиться пожрать твою душу, а другая в это время кокетничала и заигрывала, маня сладкими посулами. Никаких противоречий, никакого смущения, таковой она являлась еще до Эпохи первых песен.

– Не могу поверить! Они стоят! Эти столбы стоят!

Да, они стояли. Посреди изуродованного, изрытого воронками и заполненного огненным морем пустыря высился одинокий островок, на котором был выстроен пентагон из пяти кварцевых обелисков с запертыми внутри магами-отступниками. Темная Мать оставила для себя маленькую дверку, обещая прийти в следующий раз. Быть может, через триста лет, быть может, через пятьсот, но она пообещала вернуться, когда умрет следующий Император.

– У меня еще есть бомбы. – Адмирал понимал ситуацию точно так же, как я. – Думаете, она сможет так же защищать это место с другой стороны? Может, произвести бомбардировку?

– Вряд ли это принесет пользу. Маги пытались уничтожить эти обелиски по-разному, но не преуспели.

– Ох, вот как… – Старый адмирал медленно сел в кресло и зачиркал спичкой. – Вот как, м-м-мать. Ну что ж, я свое дело сделал, дальше вы сами вертитесь.

– Ваше высокопревосходительство, – обратился старпом, – маги сообщают, что снимают оцепление.

– Было оцепление? – удивился я.

– Так точно, тан Великий Дознаватель. В общей сложности сто пятьдесят магов, вися в небе над нами, образовали круг, и пока мы вели огонь, они готовили ритуал изгнания. К счастью, мы справились, опасность миновала.

– Вы знали, что у нас есть подстраховка, адмирал? – спросил я.

Август Кродер безразлично пожал плечами и выдохнул облачко табачного дыма, хотя на капитанском мостике курить строго воспрещалось, а в следующий момент его эмоции испарились. Вот так, глядя сквозь потрескавшееся стекло вперед, на хмурый близкий горизонт, он умер с осознанием того, что исполнил свой долг и что служба его имела наивысшее значение до самой последней секунды.

– Старший помощник.

– Тан Великий Дознаватель?

– Принимайте командование и ведите дирижабли на место постоянной дислокации. Господин адмирал только что скончался.


– Пять часов, хозяин, время пить чай.

Себастина подошла к небольшому круглому столику, неся поднос, на котором приборы не издавали ни единого звука. В чашку тончайшего фарфора сначала была залита теплая вода, чтобы осторожно нагреть хрупкий материал, а затем полился ароматный чай. Моя горничная не предложила ни молока, ни сливок, прекрасно зная, что я этого не люблю, опустила в чай кусочек сахара и половину лимонной дольки.

– Что ты думаешь о жизни и смерти, Себастина?

– Я думаю, что нужно защищать вашу жизнь как можно дольше.

– Потому что моя смерть обозначит конец и твоего существования?

– Нет, хозяин. Я не дорожу своим существованием, ибо оно есть не что иное, как придаток. – Открылась вазочка с песочным печеньем, вазочка с джемом. – Служение – это смысл моего существования. Служение, а не выживание.

Ей было легко, она не умела сомневаться, не принимала мучительных решений, просто получала приказы и неукоснительно исполняла их. Если же возникала непредвиденная ситуация, мое благополучие диктовало Себастине оптимальную линию поведения, которой она придерживалась едва ли не против моей собственной воли.

Сам же я задумывался о смерти все чаще. Говорят, что когда уходит старик, это естественно, это легче принять, нет чувства несправедливости, как когда погибает молодой. Но это не так. Личная привязанность является единственным критерием, обусловливающим силу скорби. При условии, что такие эфемерные материи вообще можно подчинить системе вычислений.

К чему это я? Ах да! На меня была возложена обязанность руководить погребальными мероприятиями, так как я оказался единственным, кто знал имя почившего. По тэнкрисской традиции это считалось обстоятельством, имевшим сакральное значение. Первый хранитель имени был у каждого тэнкриса. Ему доверяли честь оберегать в секрете имя новорожденного вплоть до пятилетия оного, дабы имени того не узнала Темнота. Считалось, что это помогало оградить неокрепшее существо от поползновений Вечно Голодной. С владыками Мескии все обстояло не так, их имена оставались государственной тайной на протяжении всей жизни и даже после нее.

Накрытое магическим стазисом тело Императора было доступно для скорбящих в течение семидневной панихиды. Погруженный в серебряный гроб, отделанный перламутровыми вставками, Император возлежал на ложе из белоснежных лилий, и сотни тысяч подданных приехали со всех концов Мескии, чтобы преклонить колени перед ним.

– Настали черные дни! Владыка мира мертв! Наш гордый повелитель ушел от нас! Он был нашим солнцем, светочем, указывавшим путь! Отцом народов и пиком всех мыслимых амбиций! Империя осталась вдовой, а мы осиротели, когда он покинул нас! Но даже за самой темной ночью грядет новый рассвет, и недолго нам оставаться сиротами! Наступит час – и новый Император воссядет на древнейшем из престолов! Проводите ушедшего молитвами, утрите слезы и встретьте нового повелителя клятвой верности, ибо так было, есть и будет тысячи лет! Одна Меския – и один Император!

Панихида завершилась, тело было перевезено во дворец, дабы проститься с ним могли правители иных стран. Со всех концов ойкумены в Старкрар спешили дирижабли.

Явились монархи Севера: матерый Вильгельм, старый, но твердый как скала Густав-Август, молодой и полный огня Вигго.

Кэйзар – длинноусый, черноволосый, с выпуклым лбом мыслителя и глазами волка. Тяжелое появление на свет и некоторые грешки предков оставили на этом человеке печать – одна нога короче другой на два сантиметра, а два пальца на левой руке сращены так плотно, что разделить их не взялся ни один маг-целитель. В молодости дефектов было еще больше: искривление шеи, позвоночника. Но кэйзар боролся с ними, преодолевая невыносимые для ребенка муки, что впоследствии стало залогом развития стального характера.

Густав-Август – кумир своего народа, этому высокому худому, но прямому как жердь человеку с обширными залысинами и пышными бакенбардами удалось прекратить гражданскую войну в своей стране, не прибегая к массовым казням. Острым умом, хитростью, местами аккуратно приложенной силой король Густав-Август Миротворец объединил Таленмарк, после чего закрепил успех рядом превосходных реформ.

Вигго был молод, но не юн, бесшабашен, но не глуп. Высок, красив, статен. Молодой грандрекс принял корону совсем недавно… да и неверно будет сказать, что «принял». Он взял то, что считал своим по праву, а когда к нему поднесли священное писание культа Все-Отца, лишь рассмеялся. «Склонитесь! Пришло время моей власти, время, которого я ждал десять лет! Отныне предо мной все вы в ответе, ибо не от Церкви, а от Господа моя власть! Я избран повелевать самим провидением! Молитесь за меня, ибо Он мой защитник, и моя воля есть Его воля! Я рожден править!» Перечитывая эту цитату, которая прогрохотала на весь собор во время церемонии коронации, я не верил своим глазам. Вигго провозгласил себя первым после бога и напрямую указал Церкви – традиционно сильной в Имезрии – место пса у ног хозяина. С того момента его слово стало непререкаемым, его воля исполнялась немедленно, любой усомнившийся подвергался радикальным репрессиям. Все рексы, пытавшиеся сохранить хоть капельку независимости сверх того, что позволял Вигго, отправлялись на самое дно, власть централизовалась. Грандрекс оказался законно коронованным тираном, и… имезрийцы обожали его, потому что все реформы имели смысл, экономический план создавал рабочие места, идеи улучшали жизнь, а его победы над раххиримами в последнем конфликте овевали молодого правителя славой.

Эта троица китов держалась близко один от другого, но были правители и помельче: премьер-министры и даже парочка президентов из стран победившего народовластия. Прибыл Солермо эл’Азарис, король Арбализейский, лично выразил соболезнования и сообщил, что в связи с трагедией он перенесет начало Всемирной выставки достижений алхимии и прочих наук. Я поблагодарил короля.

Прибыл выразить глубочайшие соболезнования тсарь-Император Раххии Александр Четвертый, двухметровый мужчина с заметно поредевшими волосами и длинной густой бородой. Я слышал, что он играючи завязывал гвозди в бантики, чтобы потешить детей, а однажды, когда его любимый конь сломал ногу во время прогулки, Александр пять километров нес раненое животное на своих плечах.

Из Пайшоаня вместо трехлетнего императора прибыло несколько высокопоставленных евнухов. Старая императрица-мать слишком боялась заговоров, чтобы покинуть палаты Запретного дворца. Тарцарской делегации по понятным причинам я не увидел, зато кальмирские эмиры явились все вместе. Прибыла правительница Кель-Талеша Королева Стрекоз Ки’Ре’Син’Ай и многие другие. А еще гассельцы. Делегация из пяти разумных особей разных видов во главе с чулганом по имени Эззэ ри Гмориго, самым молодым адмиралом Гасселя, племянником нынешнего императора Орро ри Зелиро. Эззэ передал извинения за то, что его императорское величество не может прибыть лично, и выразил отлично сыгранные, но насквозь лживые соболезнования.

Последними достойными отдельного упоминания были ингрийцы, которые всегда намеренно являлись с опозданием, ибо считали, что никто не имеет права заставлять их ждать, но все обязаны были ждать их. Феодалы пришли вместе, все восьмеро, горделивые и статные носители древнейшей крови, но, в отличие от мескийских танов, внешне более тяжеловесные, массивные. По случаю траура они облачились в эместрисы соответствующего цвета[22] и распустили обычно собранные в десятки тонких косиц волосы.

Соболезнования принял я, так как обычаи воспрещали нарушать скорбь семьи усопшего. От имени прочих феодалов говорил Зефир эл’Нариа, негласный их предводитель, который громко продекламировал на тэнкрисском языке все сакральные словоформулы, приличествовавшие событию, после чего ингрийцы стали по выверенной жребием очереди – уступать первенство добровольно еще и в этом ни один из них и не подумал бы, – приближаться к гробу и делать то, что редко можно было увидеть при иных обстоятельствах. Они кланялись. Сгибали несгибаемые спины и опускали всегда поднятые головы. Они не признавали Императора своим повелителем, не видели в нем главу своего религиозного культа, они были независимыми правителями, но даже гордые ингрийцы понимали его величие и принимали его более высокое положение относительно всех остальных тэнкрисов. Соболезнования были высказаны, поклон усопшему совершен – и точно так же вызывающе гордо феодалы двинулись прочь, чтобы вскоре вновь сесть на свои дирижабли и отправиться в Ингру.

Похороны перешли к следующему этапу: гроб накрыли тяжелой крышкой, и все члены Ковена, сильнейшие и опытнейшие маги Мескии, приступили к своим обязанностям. Они запечатали гроб всеми мыслимыми и немыслимыми способами, чтобы сон мертвеца не был осквернен и через десять тысяч лет. Затем верховные клирики запели одну из последних бережно хранимых первых песен, одну из тех, что звучали над просторами юного мира, когда тэнкрисы, наивные и нагие дети, сбежавшие от матери, впервые пришли сюда. Смысл ускользал, скрадываемый тайной эпох, но лишь боль и чувство скорби проливались в души слушавших.

Гроб подняли на борт сверкавшего серебром дирижабля-яхты «Северная Аврора», который вместе с эскортом из десяти «Диктаторов» отправился к усыпальнице Императоров монастырю-крепости Зильвериор-Атаунлош[23]. Летели только члены семьи, гвардейцы и я.

Монахи встретили «Аврору» на стенах монастыря всем орденом – всей неполной сотней братьев. Гроб перенесли в глубокую крипту мимо просторных ниш со множеством других серебряных гробов. В самом первом из них спал основатель Мескийской империи, в последнем – предыдущий Император. Гроб установили на невысоком каменном блоке, и ко мне подошел настоятель, старый… нет, древний тэнкрис с заметными морщинами на лице и выцветшими глазами.

– Его звали Ордрадис.

Настоятель кивнул и удалился без слов. Теперь имя Императора выбьют на каменном блоке, как выбивали имена всех его предков, правивших империей прежде, а потом накроют надпись дополнительным каменным щитком.

Ритуал погребения мог считаться завершенным, а ритуалы приготовления к восшествию на трон нового Императора должны были вскоре начаться.

Его высочество кронпринц должен был принять на себя власть нового главы культа и пройти через десятки древних ритуалов очищения, чтобы подготовиться к принятию императорского титула. Ведь Император – это не только монарх и глава Церкви, это еще и первейшее средоточие священной благодати, которая передается от одного монарха к другому на протяжении примерно тридцати пяти тысяч лет. Подразумевалось, что после всех ритуалов в новом владыке воплотится величие всех его предков.

Мне оставалось надеяться, что кронпринц сможет пройти сквозь все, как завещал его отец. Потому что если он закусит удила и рванет к трону, никто не сможет ему помешать, корона утвердится на голове слишком рано, и все, для чего я столько трудился, будет пущено люпсу под хвост.

– Еще чаю, хозяин? – Себастина вырвала меня из воспоминаний и тревог.

– Нет. Хм, насколько я помню, скоро должно начаться занятие по баллистрадуму у молодняка?

– Да, хозяин.

– Пойдем, поглядим.

Я создавал Имперру с пониманием того, что идеальных агентов для нее мне придется взращивать самостоятельно. Можно найти и натаскать талантливых индивидов вроде Конрада Кирхе, Николетты Инрекфельце или Адольфа Дорэ, но чтобы Имперра была совершенна, будущих агентов-дознавателей и солдат следовало воспитывать с отрочества.

По всей стране было куплено либо построено множество сиротских приютов и детских домов, в которых помимо рядового персонала служили выборщики Имперры, выбиравшие из тысяч детей тех, у кого был потенциал для несения службы. Этих избранных свозили в Старкрар, под обширные своды дворца Схоллум Имперрус, где учителя, наставники, тренеры и инструкторы ковали из полученного сырья будущих Жнецов. Прошло четырнадцать лет, а первый выпуск все еще не был готов, но всего через полтора года новое поколение наденет маски и получит инсигнии.

Схоллум Имперрус находилась в самом престижном районе столицы, под нее был отдан Вишневый Сад – роскошный дворец моей двоюродной бабки, который я получил в наследство. Теперь он служил школой-лицеем военного типа, где одновременно учились и тренировались сотни молодых людей, авиаков, люпсов, найтири, хешебийцев и других носителей разума. Обширные парковые угодья, окружавшие Вишневый Сад, обзавелись высокой стеной и превратились в военные полигоны, полосы препятствий, спортивные площадки, гаражи и тиры. Периметр защищали солдаты подразделения «Жернова», военные собаки, пулеметчики на башнях и боевые маги.

Я шел по пустым коридорам – учебный день был в разгаре. Голос лектора, доносившийся из-за неплотно прикрытой двери аудитории, заставил меня остановиться. Проходило занятие по теории допроса, параграф 36: «Поведение в плену врага; перенесение пыток малой и средней тяжести; противостояние психологическому давлению».

– …Запомните, кадеты, самой природой тела большинства из вас не предназначены для длительного перенесения боли. Какими бы стойкими вы ни были, рано или поздно пытка заставит вас выдать врагу секретную информацию. На этот случай обязательно иметь при себе ампулу с быстродействующим ядом, дабы не позволить захватить себя в плен.

Я плотнее прикрыл дверь и двинулся дальше, оставив лектора продолжать обучение восьмилеток. Стоило поспешить: занятия по стрельбе, наверное, уже шли.

Когда Гремящий Никола предоставил мне первые наброски теории нового стиля ведения стрелкового боя, я сначала искренне озадачился. Позже, совмещая прочитанную теорию с наблюдением за практикой, я постепенно понял, что стрельба из револьвера уже никогда не будет для меня тем, чем была прежде. Николетта Инрекфельце утверждала, что если знать несколько базовых правил, которые она изложила в своей работе, а также пройти полный курс медитативных и физиологических тренировок, призванных помочь обострению рефлексов и органов чувств, то можно довести эффективность стрельбы до ста процентов, а в случае особой одаренности ученика – и до ста двадцати. Звучало нелепо с точки зрения математики, но стоило увидеть, как она управлялась с парными пфальцерами, чтобы понять – это не просто стрельба, а боевое искусство.

Площадка для тренировок по баллистрадуму была одной из самых высокотехнологичных в ведении школы. Она напоминала огромную грядку с «росшими» на ней металлическими полусферами. Когда я подходил, Николетта стояла у одной из этих полусфер, а перед ней выстроилась уставными шеренгами группа учеников.

– А когда нам дадут пистолеты? – раздался тонкий голосок умильной девчушки со стянутыми в хвост золотистыми волосами.

Несколько мальчишек поддержали этот вопрос.

– Потом! Сначала я научу вас…

– А как же мишени? Где мишени?

– Эй, все по порядку! Значит…

– А вы можете попасть белке в глаз со ста шагов?

– Я не стреляю по белкам, но это не так сложно…

– А правда, что…

– Кадеты.

Малыши повернули головы, раздались испуганные вздохи, а потом прозвучало громкое:

– Hiell Imperador![24]

– Alle hiell Imperium![25] Дети, слушайтесь наставника. Будьте терпеливы! Пока что вам никто не даст пистолетов и не позволит стрелять, потому что вы слишком маленькие и еще не освоили как следует стилетов! Ну-ка, кто ответит мне, чего нельзя делать со стилетами?

– Бегать с ними!

– Тыкать в друзей!

– Терять!

– Правильно, дети! Стилеты нужно прятать в рукаве, будьте осторожны, потому что они очень острые, резать ими нельзя, но в будущем, если рядом окажется враг Мескии, вы сможете отлично его уколоть! Кто скажет, куда правильнее всего направлять удар стилета?

– В глаз!

– В горло!

– В ухо!

– В живот!

– В бедренную артерию, – пискнула златокудрая девочка, – или в пах!

– Молодцы! А теперь смирно!

Дети немедленно подчинились, окаменели, став молчаливыми статуями.

– Спасибо, мой тан, – поблагодарила Николетта, подойдя ближе.

Не слишком высокая, но и не коротышка, худощавая и почти плоская. В ней с трудом угадывалась женщина, а не остроносый стриженный коротко паренек-подросток с пшеничными волосами. Это впечатление дополнял висевший на узких плечах артиллерийский китель, потертый, выцветший, с тусклыми пуговицами и кривовато пришитым на плече шевроном 37-го артиллерийского полка Пятой армии. У Николетты был острый подбородок и широкие скулы, а еще глаза! Два огромных блюдца, обрамленные густыми ресницами, глядели на меня с преданностью. Она родилась с полной гетерохромией, отчего один глаз был небесно-голубым, а второй изумрудно-зеленым. Полноту картине придавала частая россыпь веснушек на скулах и переносице и небольшой скол на одном из передних резцов.

– У меня нет преподавательского таланта, – сказала она со вздохом. – Детям не терпится начать стрелять. Может, покажете, чего можно добиться, если слушаться учителя? Вы же мой лучший ученик.

У нее всегда было при себе оружие, под мешковатым кителем ждали своего часа шесть пфальцеров. Два из них немедленно оказались в моих руках, и я понял, что отвертеться не выйдет. Странно было чувствовать, что меня поставили перед фактом.

Я вошел в одну из полусфер и встал посредине круглой площадки диаметром всего-навсего тридцать метров. Поначалу новичков обучали попадать на сверхмалом расстоянии, а поднабравшись опыта, они выезжали на полевые занятия.

– Двадцать выстрелов! – донесся снаружи приглушенный голос. – Вслепую! Я запускаю машину!

Инженеры месяцами проектировали паровой механизм, который стоял под каждой полусферой, потакая всем требованиям Николетты. Струи пара вышвыривали из дыр в полу ажурные металлические шарики с бубенчиками внутри. Бубенчики звенели – ученик разворачивался и стрелял на слух.

Руки разведены, два выстрела, разворот, руки сведены, два выстрела, правая рука изгибается под углом в двадцать градусов, выстрел, левая направляет пистолет за спину, выстрел, вторая, третья, четвертая смены позы, я стреляю и представляю, как ухожу от вражеских пуль, что, в принципе, необязательно. С шариками было трудно, они не испытывали эмоций, глаза оставались закрыты, а я стрелял и менял позиции до тех пор, пока не израсходовал боезапас. Под ногами валялись мелкие обломки мишеней и стреляные гильзы, влажность и температура немного поднялись, но это пройдет, как только откроют вентиляционную отдушину.

– Семнадцать из двадцати.

Три целых шарика лежали на полу, три пули ушли в губчатую массу, покрывавшую стенки купола, а ученики стояли у узкой полоски непробиваемого алхимического стекла. Я выбрался наружу.

– Ты сделала бы двадцать из двадцати, Николетта.

– Так точно, мой тан!

– Вот поэтому ты учитель, а я все еще ученик. Завтра я вылетаю в Арбализею, а тебя ждут в Гастельхове-на-Орме. Все готово к началу проекта «Триумвират». Не подведи меня.

– Ни в коем случае, мой тан!

Себастина обождала, пока мы с ней достаточно отдалимся от группы учеников, и едва слышно прошептала на ухо:

– Мне только что сообщили, хозяин, его привезли.

Библиотека Вишневого Сада была небольшой, но прекрасно декорированной. Помимо бесценных экземпляров магических и философских трудов за хрустальными дверцами шкафов покоились антикварные инструменты древних астрономов, чародеев, врачей. На дальней стене висела карта ойкумены – все, что мы смогли открыть за тысячи лет путешествий и исследований. Дальше только воды, которым мы так и не дали имен, и расстояния, на которые не летал ни один дирижабль и не ходило ни одно судно. Пока что.

– Здоровенная такая люстра.

– Горный хрусталь из шахт Кель-Талеша, – ответил я и сел за длинный дубовый стол рядом с человеком.

– Я захотел немного пожрать, и мне притащили прямо сюда. Вроде как жрать в библиотеках не принято, но если что, я потом доем.

– Нет-нет, приятного аппетита.

Он откусил большой кусок хлеба, и крошки разлетелись вокруг тарелки с тушеным мясом.

– Рад, что вы живы и здоровы, – сказал я.

– Как вы, – он выпил пива из большой кружки, – нашли меня?

– Случайность. Вас приметил агент, выполнявший задание. Приметил и не смог забыть. Его можно понять. Потом он санкционировал историческое исследование, сопоставил все возможные варианты, отрапортовал в штаб, и мы пришли к единственному верному выводу.

– Быстрые вы, хитрые.

– Опыт и практика. Признаюсь, мы крайне удивились тому, что вы еще живы и относительно хорошо сохранились. А еще никто не ожидал увидеть такого человека с помелом в руках. Дворник? Серьезно? Это лучшее, что вы смогли найти?

– А что? Подумал, что поработать над чистотой и порядком вокруг не повредит. К тому же типу вроде меня нелегко спрятаться, а на дворников никто обычно не смотрит.

– Это верно.

Я еще раз оглядел его и подумал, что, если бы не знал точно, что передо мной… человек, решил бы, что он мангуда. Мне приходилось встречать представителей этого редкого вида, и должен сказать, невероятные размеры и мощь собеседника ввергали в смущение.

– Так чего вам надо от меня?

– Мы хотим вернуть ваши таланты на службу империи. Негласно пока что. Все же Меския считает вас давно умершим.

– Хм…

– Вы против?

– Да как сказать! Я хотел устроить себе спокойную старость, пенсию, но теперь, раз уж вы меня поймали, отлынивать не получится.

– К тому же смерть – не повод нарушать присягу. Ваши слова, верно?

– Глупость ляпнул, сознаюсь, – хмуро ответил мой собеседник, отодвинув тарелку.

– А вот мне они в душу запали.

Он залпом допил пиво, вытер рот рукавом древнего, латанного во многих местах сюртука и запустил пальцы в седую нечесаную бороду.

– Так чего надо-то?

По моему знаку Себастина молниеносно прибрала с читального стола, а затем положила перед гигантом две папки с грифами «совершенно секретно». Одна именовалась «Золар Ауперкаль»[26], а другая – «Вклад в будущее». Заскорузлые пальцы ловко принялись перелистывать страницы. Прикрыв одно веко, гигант читал… нет, не читал, просто просматривал. Судя по тому, что о нем писали когда-то, этот человек обладал совершенной зрительной памятью: увидев что-то, он запоминал каждую деталь в мгновение ока, в том числе и страницы с сотнями письменных знаков.

– Так, – тяжело выдохнул он, закрыв вторую папку. – Скажи мне, красноглазик, выражение вроде «имя, проклятое в веках» тебе знакомо?

– Вроде слышал прежде. Кажется, так отзывались о Кафаэрисе.

– Тогда какого черта вы с Императором затеяли?!

– Это не мы. Это мир и Меския.

– Что?

– Мир меняется, – сказал я спокойно. – Он менялся и раньше, поменяется и в будущем. Если Меския хочет оставаться доминирующей силой в этом мире, она тоже должна измениться, сохранив свою основу. Подобные коленца наша родина в прошлом откалывала регулярно, и путями мудрых предков придется пройти нам. Я отправляюсь в Арбализею, на Всемирную выставку, и там попытаюсь повлиять на стороны грядущего конфликта. Запах войны витает в воздухе.

– Мне можешь не говорить, – проворчал он.

– Вот-вот. Я почти уверен, что война начнется, но я все же отправляюсь в Арбализею и буду делать все возможное, чтобы исполнить свой долг. Арбализейцы надеются на протекцию Мескии, а Винтеррейк жаждет опробовать свои силы вновь, взять реванш за прошлое поражение. За Вильгельмом стоит почти весь Север, а за Арбализеей только мы, – сказал я, – и если разразится война, даже Мескии придется тяжело. Поэтому нам грех бездействовать сейчас, пока мечи еще в ножнах.

– Понятно. И все же, – он похлопал по папкам, – если это предадут огласке, вы станете позором и бесчестием страны.

– Смерти или позора я не боюсь. Я боюсь не исполнить своего долга. Вы с нами?

Он хмыкнул, сцепил ладони на животе и откинулся на спинку жалобно скрипнувшего стула.

– Не с вами, а с Мескией. В конце концов, без меня ей придется тяжелее, а я все еще люблю империю.

– Рад, что не ошибся на ваш счет. Под строжайшей тайной вы будете доставлены в Гастельхов-на-Орме, где сможете следить за завершением проекта «Золар Ауперкаль», там будет располагаться ваша временная резиденция. Пожалуйста, не покидайте город до особого распоряжения, о вас не должны узнать раньше времени.

Я поднялся, надел маску и принял из рук Себастины плащ. Моя горничная взяла папки и бросила их в камин, после чего как следует поработала кочергой, чтобы раззадорить огонь. Ни один фрагмент засекреченных документов не должен был уцелеть.

– И все-таки вы, тэнкрисы, жуткие твари, – сказал он мне, улыбаясь как-то сонно, с прищуром. – Вам совсем не жаль чужих судеб?

– Лишь судьба Мескии имеет значение. К тому же наша кровь течет и в ваших жилах, и за время своей службы империи вы не раз доказывали, что жестокость и абсолютная уверенность в своей правоте – это эффективные инструменты победы.


Мерно гудела система ЯСД, изредка взрыкивала душа «Голода». Мастер Шисс успокоил ее, и теперь душа дремала, «ворочаясь» во сне.

В конференц-зале собралась тесная компания высших чинов Имперры, не просто подчиненных, а соратников, которых я нашел, объединил и которых не смог бы заменить ввиду их идеального соответствия занимаемым должностям. По левую руку от меня сидели Конрад Кирхе и Адольф Дорэ; места справа заняли удаленной трансляцией миража[27] Герберт Ивасама, оставшийся в Паутине, и Горе Ультвельт. За прошедшие два часа в обстановке строжайшей приватности мы обсудили многое, прошлись по общему плану, повторили некоторые детали. Остальное время Кирхе и Ивасама пытались убедить меня, что Великому Дознавателю негоже самому выходить на полевую работу, – мало, что ли, хороших Жнецов в отделе внешней разведки? Я прибег к аргументу спесивого тана: «Если есть оперативник более опытный, чем я, назови его имя».

– Ну вот, его лордство задрали нос и никого слушать не желают! Любые аргументы бесполезны! – раздраженно хмыкнул Герберт, после чего достал из кармана пудреницу с зеркальцем и стал пристально инспектировать наличие новых морщинок.

Я знал его много лет, еще по службе в Ночной Страже. Когда старый Паук[28] Тарзин эл’Реко сложил с себя полномочия и новым Пауком стал я, Ивасама был среди тех, кто подал в отставку. Ничего удивительного, многие служили в Ночной Страже, исключительно следуя убеждениям личной верности. Та организация была не просто ведомством, она была сплоченным кланом единомышленников, объединенных вокруг непререкаемого лидера. Когда я создал Имперру и стал искать опытного агента, который смог бы замещать меня по части администрации, старик эл’Реко посоветовал найти и предложить работу Ивасаме. Я согласился и не прогадал.

Недавно Герберту исполнилось сорок пять, но юбилей он не праздновал и вообще не любил напоминаний о возрасте, хотя дать ему больше тридцати пяти никто бы не осмелился. Он был высок, крепко сложен и всегда тщательно следил за своим внешним видом, начиная с маникюра и заканчивая гардеробом. Герберт имел привычку бриться пять раз на дню, обесцвечивал волосы, носил серебряную серьгу с рубином в правом ухе, а по своему дому передвигался исключительно нагишом. Он любил искусство, дорогие вещи, роскошные стимеры, жизнь на широкую ногу и мужчин с чувственными губами, а еще он был одаренным шпионом, отменным руководителем и неплохим убийцей.

– Итак, план утвержден, мы прибудем в Арадон через семь часов, и тогда все начнется. После открытия выставки нам придется играть осторожнее, Герберт, на тебя лягут все обязанности Великого Дознавателя в мое отсутствие, связь будем держать через ташшаров.

– Фу! Ненавижу этих тварей!

– Мы вас тоже очень любим, – раздался бесцветный шепот откуда-то из-за спины Ивасамы, и он вздрогнул.

– Дорэ, Ультвельт и вы, генерал, я надеюсь провести операцию, как можно дольше не прибегая к помощи ваших солдат, однако не я обычно формирую реальность, а она гнет меня. Основные наши силы будут расположены в Форт-Ваймсе и на территории мескийского посольства.

– Мы будем готовы в любой миг, мой тан, – ответил Кирхе.

– Все пройдет как по маслу, шеф, – протянул Адольф, не отрываясь от своего занятия – он медленно водил точильным камнем по клинку огромного охотничьего ножа.

Люпс кивнул, соглашаясь с человеком.

– Всем спасибо, до подлета к Арадону все свободны.

Остаток времени от пути я провел сидя на капитанском мостике, с которого открывался чудесный вид на землю.

Арбализея – страна большая, красивая и чертовски жаркая. На ее груди нашлось место и горам, и долинам, и пастбищам, и степям. Зеленые земли располагались ближе к морю, там, где дул освежающий морской ветер, а жара была еще не так беспощадна, как в южных и центральных областях. Королевство делилось на тринадцать комарок, главной из которых являлась комарка Арадон, названная в честь столицы королевства.

Город стоял на побережье Дароклова залива вот уже две с половиной тысячи лет. Его основали тэнкрисы, они же и правили все это время, передавая корону от одного члена династии эл’Азарисов к другому. Нынешний король Солермо сидел на троне уже четверть века. Он был молод по нашим меркам, энергичен и считался просвещенным монархом. Подобно Императору, Солермо подарил своему народу парламент, а также начал проводить политику реформ, дающих младшим видам больше прав, вместе с тем отменяя старые дискриминационные законы. Именно Солермо попросил Императора о дозволении провести Всемирную выставку в Арадоне, хотя фаворитом в гонке за это право был Сквагов.

Арбализейское королевство всегда поддерживало теплые отношения с Мескийской империей, пользуясь ее протекцией во многих политических вопросах, а также ее финансовыми траншами и льготами на закупку оружия. Трудно назвать второе государство в мире, которое было бы так же близко Мескии. В столицу этой державы мы и держали путь.


Броню «Вечного голода» выкрасили в черный цвет. Довольно сомнительное решение с военной точки зрения – днем он становился прекрасной мишенью даже на фоне грозовых туч, а ночью его туша заслоняла слишком много звезд, так что даже самый неопытный зенитчик мог блеснуть внимательностью. Когда дирижабль шел над Арбализеей, проявилось еще одно неудобство черного цвета: он впитывал солнечное тепло заметно лучше любого другого.

Под днищем прополз Форт-Ваймс, временная база мескийских броневойск в Арбализее, призванная обеспечивать спокойствие во время проведения выставки. В Дарокловом заливе в это же время стояла эскадра, собранная из кораблей нескольких государств.

Арадон немного уступал Старкрару в размерах и возрасте… хотя сравнивать две эти столицы было некорректно, они просто слишком сильно разнились во всем и вся. Мой возлюбленный Старкрар был древен и мудр, история творилась на его холодных улицах, и промозглые северные ветра следили за ней, витая среди башен соборов и дворцов. Арадон же был юн и горяч, он дышал соленым бризом и пил тепло раскаленного солнечного диска, его извилистые улочки бежали к морю каменными ручейками, обрамленные берегами из белых стен и коричнево-оранжевых черепичных крыш. Арадон любил сонливую послеобеденную сиесту и танцы на освещенных огнями ночных улицах, слушал переливчатое пение цыганских скрипок и бубнов, бандурийных струн, треск кастаньет и маракасов вокруг стен Портового города. Арадон был другим, и его иной дух витал в пряном душном воздухе, который, казалось, можно было пить как настоявшийся на травах орухо.

Панорама столицы впечатляла.

Королевский дворец горделиво выпячивал свою изысканную воинственность, угнездившись на исполинском треугольном утесе, врезавшемся в море. У его врат лежала площадь Святой Луны, а от нее с севера на юг шел прямой как копье проспект Гигантов. Главная улица Арадона делила пополам парк Последнего Праведника, который был обновлен и расширен ради проведения выставки. Высокими стенами отгородился от остального Арадона Портовый город, самый большой порт и рынок морепродуктов в этой части мира. Еще более высокие белые стены очерчивали громадный полумесяц, внутри которого зиждилась основа Зильбетантистской Церкви – священный град Фатикурей. У моря восточнее порта раскинулся район богачей Арена-Дорада.

Еще у Арадона были великолепные ботанические сады, самый современный и большой в мире аэровокзал, прекрасные маяки, а залив Луиса Кардеса защищала мощная морская крепость, в которой базировалась эскадра охранного флота. На окраинном востоке и западе столицы лежали кварталы бедноты, а также видовых меньшинств: Чердачок, Рыжие Хвосты, Карилья, Островное королевство.

Однако несомненно самой знаменитой достопримечательностью этого города были борумм – живые дремлющие утесы, торчавшие из моря невдалеке от берега.

Диспетчерская указала швартовочную башню и курс следования к ней. «Вечный голод» вплыл в воздушное пространство аэровокзала, как кашалот в нерестилище морского тунца. Блестящие сигары лакуссеров и изящных яхт торопились убраться с дороги.

Аэровокзал имел форму распустившегося бутона с четырьмя широкими кремово-белыми лепестками, из которых росли изящные швартовочные башни. В сердцевине этого бутона сверкал стеклянный купол, под которым находился главный зал ожидания, билетные кассы, несколько ресторанов, десятки лотков, магазинчиков, уютных кафе.

Дирижабль пришвартовался к башне, и, пропустив вперед охранников из числа бойцов Кирхе, мы покинули борт. Под звуки хихиканья моей горничной лифт доставил мескийскую делегацию к подножию башни, где ждала встречавшая делегация арбализейских танов. Министры, промышленники, военные.

Пока происходил обмен церемониальными приветствиями, с дирижабля спустили «Керамбит», которым планировалось дополнить мой охранный кортеж, а на неозвученный вопрос встречавших я ответил соответственно – молчанием, будто ничего не заметил. Не дождавшись никаких комментариев, арбализейцы решили вернуться к запланированному сценарию, и вскоре мы уже ехали в салоне роскошного «Camilla Regina».

Если заезжать с юга, проспект Гигантов начинался на огромной площади Луиса. Это неказистое, казалось бы, имя площадь получила в честь народного героя Арбализеи адмирала Луиса Кардеса, чьим именем также был назван залив. На ней даже стоял бронзовый памятник адмиралу. Хотя и не ему одному. На постаменте отважный адмирал Кардес пожимал руку другому великому военному – грандмаршалу Мескийской империи Солнечному Лорду Махарию Стузиану Необоримому. Правда… с габаритами скульптор ошибся. Или же не ошибся, а просто не стал акцентировать внимание на том, что Стузиан был головы эдак на две с половиной выше Кардеса.

Несмотря на необъятную ширину проспекта Гигантов, для стимеров на нем отводилось места не больше, чем на любой другой современной дороге. Все остальное пространство использовали велосипедисты, пешеходы и конный транспорт, коего в Арбализее было не в пример больше, чем парового. На этой улице любили проводить парады-маскарады и красочные сезонные фестивали для гостей Арадона.

Проспект обрывался перед границей парка Последнего Праведника, который в скором времени примет в своих новых павильонах экспозиции стран-участниц. В качестве исключения мы могли не огибать закрытый парк, а проехать насквозь, чтобы преодолеть и вторую часть пути до площади Святой Луны.

Я уже упоминал, что обитель арбализейских королей строили как жилище воинов – крепость. При этом оно не могло не отвечать природной тяге тэнкрисов к красоте: дворцовый комплекс сверкал розовым мрамором и перламутром куполов, тонкие острые шпили и ажурные балюстрады придавали ему сказочный образ, а в общем и целом дворец неуловимо напоминал прекрасную розовую морскую раковину.

Солдаты отстали от основной делегации Имперры, и на аудиенцию мы отправились сами – я и двенадцать моих болванов в масках и церемониальных плащах. Виднейшие чиновники, военные и политики приветствовали нас в тронном зале. На самом троне, охраняемом парой поистине громадных шерхарров[29], восседал король Солермо эл’Азарис, молодой и красивый тэнкрис, облаченный в ослепительно-белый с золотом монарший китель. Правильное вытянутое лицо обрамляла грива темно-красных, почти бордовых волос со всполохами сусального золота в некоторых прядях. На фоне удивительно смуглой кожи благородные серебряные глаза сверкали особенно ярко.

Рядом с королем находилась его сестра принцесса Луанар. Прелестное существо. Казалось, когда Силана творила этих двоих, Солермо она напитала светом солнца его родины, ну а в сестре воплотила все истинно тэнкрисские понятия о чистой красоте: она была невысока, тонка и изысканно изящна. Кожа ее, нежно-белая, отливала благородным перламутровым блеском, волосы вьющиеся, белые, спускались до ягодиц молочным водопадом, а в огромных глазах на треугольном личике сверкали серебряные отражения самой луны с яркими синими искрами. Во всем мире Луанар эл’Азарис считалась прекраснейшей женщиной из всех благородных тани, и пока что никто не смог оспорить ее права зваться таковой. Я всерьез намеревался сделать ее новой императрицей Мескии.

– Как вам Арадон, лорд-протектор? – вместо традиционного приветствия спросил король.

– Жарко, но морской ветер восхитителен, и панорама залива заставляет сердце трепетать.

– Понимаем, – ответил король, – ведь именно красота залива и шум моря привлекли основателя нашего рода к этому месту.

– В целом взбудораженная и праздничная Арбализея мне понравилась, и если бы не те причины, по которым я решил нанести визит…

– Мы понимаем, – произнес он спокойно. – Для нас почетно приветствовать вас здесь. Мы намерены дать в вашу честь прием. Надеюсь, вы успеете отдохнуть до вечера, либо же мы можем перенести мероприятие?

– Буду польщен вкусить арбализейского гостеприимства, ваше величество. – Я слегка заметно поклонился. – Полагаю, что могу рассчитывать на приватную беседу с вашим величеством?

– Всенепременно! Мы примем вас вечером.

– Благодарю.


День прошел быстро, даже несмотря на то, что я не покидал отведенных мне покоев. На страже стояли солдаты из «Жерновов», это было одним из условий моего пребывания в гостях у арбализейской короны, а прислугу заменяли мои собственные болваны, которых я выдавал за агентов.

Расположившись за столиком перед большим зеркалом, я ждал, пока Себастина разложит на нем косметику и набор для создания сценического грима. Вскоре ее ловкие пальцы уже орудовали кистью, наносившей на мой подбородок фальшивые шрамы из клея. После нескольких часов кропотливой работы два «старых шрама» были словно настоящие.

Свой черный плащ я променял на мундир особого кроя: черный китель и черные брюки, заправленные в высокие черные сапоги; на манжетах и твердом воротнике серебрилась вышивка в виде паутинных узоров; к середине груди был приколот блестящий прямоугольник инсигнии – символ высшей власти и всех тех полномочий, коими я обладал. В противовес мрачной скромности одеяния я выбрал специально привезенную старую трость, которая выглядела крайне примечательно из-за серебряного паучка на набалдашнике. В манжетах сорочки угнездились старинные отцовские запонки в форме треугольных щитов, со вставленными в них крупными кусочками янтаря.

– Вы выглядите великолепно, хозяин, – сообщила Себастина.

– Приемлемо.

– Будем закалывать волосы?

– Пожалуй.

Она достала из отдельной шкатулки заколку моей матери, тоже украшенную пауком. Это неприятное существо преследовало меня по всей жизни. Пауки жили в террариуме моего отца, Пауком звалась моя должность в Ночной Страже, паук был нанесен на гербы Имперры, не говоря уж о моей Маске. А ведь я терпеть не мог арахнидов.

Я надел второй вариант своей маски – скрывавший только верхнюю часть лица. Для этого и нужны были фальшивые шрамы: если кто-то в будущем захочет вычислить меня по особым приметам, пусть ищет изуродованное лицо.

Прием в честь мескийского посольства, по сути, являлся светским раутом, то есть танцы не подразумевались. Вместо этого в богато украшенный бальный зал по очереди прибывали высокопоставленные гости. Дорогие напитки, изысканные яства, ненавязчивая медленная музыка, сверкающее серебро, золото, горный хрусталь, потолки высотой в четыре этажа. Лакеи в красно-белых ливреях лавировали между группками гостей, разнося игристое вино из картонесской Палшани. На подносах подавались знаменитые арбализейские сигары и не менее знаменитые марки табака.

Я прохаживался по залу, приветствуя гостей, улыбаясь, раздавая комплименты дамам и тани высшего арбализейского света. Мой подбородок произвел небольшой фурор. «Знаменитые» шрамы, обезобразившие мое лицо, успели стать частью легенды, так что искусные фальшивки притягивали к себе взгляды.

– Видишь кого-нибудь интересного? – спросил я, после того как раскланялся с бенгским послом.

– Я вижу гассельцев, хозяин. Среди них тот самый, что выражал соболезнования на похоронах его величества.

Эззэ ри Гмориго.

Чулган стоял в окружении арбализейцев с бокалом палшанского в когтистой руке и, судя по его мимике и эмоциональному фону, вел светскую беседу. Также рядом с адмиралом присутствовали двое из тех, что сопровождали его на похоронах. Один из них микота – разумный антропоморфный гриб, высокий, устрашающе крепкий тип в мундире полковника сухопутных войск. Он имел тело белого цвета, безносое лицо, широкий рот и характерной формы «шляпку» на голове. Второй принадлежал к виду мукузианов и являлся разумной слизью. Мукузианы, как метаморфы, были способны придавать своим телам любые конфигурации, поэтому часто держались в антропоморфном облике для упрощения процесса общения. Одежды на мукузиане не наблюдалось, ибо в ней не было смысла.

Гриб и слизняк помалкивали, позволяя чулгану с самодовольным видом чесать языком, то и дело привставая на цыпочки и опускаясь обратно на пятки. Вскоре ри Гмориго заметил меня, но предпочел проигнорировать.

– Хозяин, я вижу великого князя Алексея Александровича. Кажется, вы положительно относитесь к нему.

– Хоть одно приятное лицо за вечер.

Великий князь раххийский Алексей Александрович, чрезвычайный посол Раххии в Арбализее, вел веселую беседу с министром финансов страны и еще несколькими видными чиновниками-людьми. Внешне он был почти полной копией своего правящего брата, но волос на голове сохранилось больше, борода была короче, да и намек на талию где-то еще сохранился. Широченная грудь сверкала орденами, на плечах блестели огромные эполеты, а в громадной руке едва виднелся бокал с игристым вином.

Под правый локоть Алексея поддерживала его жена великая княгиня Мария Карловна, герцогиня де Баланре. Это была женщина дородная, но идеально балансировавшая на той тонкой грани, на которой полнота не губит красоту. Она источала потоки природного здоровья, наполнявшего ее округлое тело, которое являлось эстетическим идеалом женственности с точки зрения раххийских мужчин. Помимо изысканного платья княгини можно было обратить внимание на умопомрачительной длины и толщины русую косу, которую дама уложила вокруг шеи на грудь и украсила бриллиантами размером с перепелиное яйцо. Эдакое колье.

– …А я ему и говорю: «Милейший, это не кулич, это жаба»! – Великий князь расхохотался с непринужденностью ребенка. – Вот так я и упросил тсаря-батюшку начать производство броненосных крейсеров новой серии!.. Тан Бриан эл’Мориа!

– Мое почтение, великий князь. Как поживаете?

Собеседники раххирима расступились с вежливыми поклонами. Похоже, мое появление стало для них долгожданной возможностью сбежать от веселого медведя.

– Лучше всех! – отозвался он. – Мари, это тан Великий Дознаватель Бриан эл’Мориа! Тот самый, видишь маску? Я говорил тебе о нем!

– Очарован!

– Польщена.

– Еле вывез ее из дому! Не хотела ехать! Вот видишь, чего ты могла лишиться?

– Право, знакомство со мной не такое уж и событие, – сказал я. – То ли дело знакомство с вами, княгиня.

– Не скажите, – ответила она бархатным чарующим голосом, по которому сходил с ума весь мир. – Вы очень знамениты и популярны в Раххии!

– А вы звезда, которая светит всему миру, и для меня великая честь познакомиться с вами. Я имел счастье слушать вас в Тсарском оперном театре, и, знаете, я… не нахожу слов, чтобы передать ту феерию восторга.

Она прикрыла рот веером и деликатно засмеялась, польщенная таким нехитрым комплиментом.

– Чего вы ждете от переговоров, тан? – спросил посол.

– Мира, любви и взаимоуважения.

Его хохот пронесся по залу как лавина, подминая под себя все прочие звуки.

– А если без шуток, сложно делать прогнозы. Камнем преткновения между Винтеррейком и Арбализеей являются старые неразрешенные дела в колониях. К тому же кэйзар продолжает бубнить свои речи о великой нации, достойном будущем и так далее. О его нелюбви к моему виду тоже всем известно, так что переговоры обещают быть тяжелыми.

– Кстати, винтеррейкский посол тоже здесь. Все думали, что Вильгельм пришлет своего дядю эрцгерцога Фридриха Ларийского Толстого. Он известен своими миролюбивыми взглядами. Однако вместо него приехал младший брат кэйзара, Эрих.

– Забавно, что тсарь-император также возложил посольскую ношу на ваши плечи.

Он рассмеялся и сделал крошечный глоток игристого, после чего отдал почти полный бокал лакею.

– Вон, вон он! Видите? Болтает с чулганом, лис.

Высокий, стройный, холеный и статный офицер с превосходно навощенными усами. На своего августейшего брата Эрих Штефан фон Вультенбирдхе походил отдаленно. Чувствовалась одна порода, но если Вильгельм напоминал матерого волка, от великого кёнига Эриха тянуло лисьим духом в понимании раххиримов. Я многое успел узнать о нем и в сухом остатке мог констатировать его опасность. Ох и не нравилось же мне, как он шептался с ри Гмориго.

– О! О! Смотрите туда, видите даму в черном? В шляпе и вуали. Знаете, кто это?

– Судя по описанию, это леди Адалинда. Я так и не смог достать ее изображения без вуали.

– Похоже, не вы один наловчились прятать свой славный лик, – пожурил меня великий князь. – Эта ведьма, или бруха, как она называется на местном языке, служит при дворе Солермо. Что-то вроде консультанта по мистике и… прочей чепухе. Наша тайная служба тоже копала, но мы так и не поняли, владеет она магией или нет. Никто никогда не видел, не слышал, не… в общем, никто и никогда.

– Я слышал, она набрала нешуточный вес при дворе.

– Это правда, как и то, что двор ропщет. Никому не нравится видеть такую сомнительную особу рядом с монархом, но вот что интересно, граф де Барбасско и Сигвес эл’Тильбор, те, кто больше прочих стремился избавиться от брухи, скончались загадочным образом. Хотя не знаю, сколько уж загадки в том, что де Барбасско зарезала ножницами обезумевшая любовница, а эл’Тильбор… вообще-то я не знаю, как он умер. Обстоятельства сокрыты, представьте себе!

Дама в черном скрылась из виду, сопровождаемая высоким кавалером.

Я раскланялся с раххийскими аристократами и продолжил лавировать по залу, изучая общий эмоциональный фон. Все было вполне легко и доброжелательно, но напряжение тоже ощущалось. Сначала я не намеревался идти на сближение с винтеррейкским посланником, но заметил его приглашающий кивок в сторону балкона.

Ох уж эти балконы! На каждом балу или рауте найдется один-два таких балкона, где можно уединиться от посторонних глаз и ушей.

Он ждал меня, поставив бокал на мраморные перила, а его телохранители замерли в сторонке.

Один из этих двоих точно был телохранителем, мощный рыжеватый здоровяк, затянутый в китель пепельных драгун[30]. Его глаза так и сверкали настороженностью, а макушка казалась какой-то неестественно плоской – хоть тарелку ставь, видит Силана! Второй человек, скорее всего, был магом. Он носил синевато-серую шинель без нашивок, но с полами до пят и капюшоном, на груди поверх ткани при этом сидел необычного вида нагрудник, украшенный гербовой птицей Винтеррейка. На пряжке пояса виднелось число «47». Сутулый и тощий, этот второй повис на своем металлическом посохе как на последней опоре, удерживавшей от падения. Судя по тому, как его раскачивало из стороны в сторону, он дремал.

Себастина тоже стала в стороне, обеспечив нам некоторую приватность.

Мы обменялись любезностями, начав с пустой ерунды, после чего плавно перешли к серьезным темам. Каждый попытался ненавязчиво выведать у другого номинальную цель приезда в Арадон: моя заключалась в способствовании мирному урегулированию разногласий между Арбализеей и Винтеррейком; великий кениг сделал вид, что никаких серьезных разногласий нет и вообще весь конфликт не стоит выеденного яйца. Тем не менее притязания его страны на определенные арбализейские колонии никуда не делись, и мы еще некоторое время обсуждали философский вопрос различия между всеобщей истиной и личной правдой каждого. Постепенно отойдя от словесного кружева, мы обозначили взаимопонимание сил на поле Великой Игры: Винтеррейк возглавлял коалицию северных стран, но за Арбализеей стояла вся Мескийская империя. В случае неудачи на переговорах эти две великие силы могли сцепиться в кровопролитном конфликте.

– Дух войны витает над миром. Такой войны, какой не было с начала этой эпохи. Хотите поучаствовать? Уверены, что она не перемелет вас в муку?

– Война – не самоцель, – ответил великий кениг.

– А что тогда?

Его взгляд был красноречивее слов, однако ответ в моей голове вспыхнул сам: «Давно пора подняться в полный рост и сбросить оковы мескийской гегемонии».

– Разумеется, Винтеррейк мечтает, прежде всего, о долгом мире, и ради него я приехал в этот прекрасный город – договариваться.

Ложь.

– Полагаю, разговор исчерпан.

– Разговор даже не начинался, мой кениг. Но на сегодня, боюсь, нам действительно нечего больше обсудить.

– Тан Великий Дознаватель, – успел обратиться он, прежде чем я отвернулся, – можно задать вам откровенный вопрос?

– Прошу. Но не обещаю, что дам откровенный ответ.

– Я к этому готов. Скажите… скажите мне, есть ли пределы аппетитам и амбициям Мескии? Когда она пресытится территориями и богатствами настолько, что прекратит тянуть руки во все стороны?

– Не понимаю вас.

– Чего желает Меския? – прямо спросил он, заглядывая в прорези моей маски. Отчаянный храбрец, однако. – Какова ее наивысшая цель?

Я покрутил в пальцах бокал с нетронутым вином, тщательно подумал и дал совершенно искренний и честный ответ:

– Munda unus.

– Весь мир, – задумчиво повторил он.

– Да. Один мир – одна империя – один Император.


– Ваше мнение?

– Они хотят войны, – ответил я, усаживаясь в предложенное кресло.

– Я не сомневаюсь. Коньяка? Вина? Могу угостить вас восхитительной сангрией.

– Нет, благодарю.

Его величество лично встал у небольшого буфета и предложил мне напитки. Мы были в его рабочем кабинете наедине, и я мог изучить книжную коллекцию, выставленную на полках шкафов. Изучить и понять, что это помещение было мертво. Книги, стоявшие на полках, – сплошь собрания сочинений, многотомные труды, которым «приличествовало быть» вблизи государя. Атрибутика. Их никто не читал и никогда не прочтет. Лишь состояние писчих инструментов на столе говорило о том, что это все-таки используемое рабочее место.

– Вопрос лишь в том, с кем именно они хотят воевать. С нами или с вами? – Король уселся за свой стол и сделал глоток коньяка, затем расстегнул плотно прилегавший к шее воротник и вздохнул свободнее.

– Винтеррейк хочет воевать со всем миром, потому что Вильгельм во сне видит свое знамя над руинами Императорского дворца в Старкраре.

– Вы думаете, у него настолько… огромные амбиции?

– Сегодня я сказал Эриху фон Вультенбирдхе кое-что… и по его эмоциям понял, что он удивлен. Кениг явно слышал эти слова прежде. Думаю, от своего брата и в несколько ином виде: «Один мир – один Рейк – один кэйзар». Поэтому я уверен.

– Заговор, – сказал король. – Нам следует бояться заговора. Нас попытаются вынудить напасть первыми.

– Моя задача состоит в предотвращении данного сценария.

Он вздохнул и сделал новый глоток.

– Что конкретно вы намерены делать, тан Великий Дознаватель?

– Я? Я буду в Арадоне, чтобы контролировать ситуацию и следить за всем с вашего дозволения. Выставку посмотрю. А поскольку старые раны и непосильные труды больше не позволяют мне работать в поле, поручу это дело самому лучшему своему агенту.

– Имени спрашивать не буду, оно едва ли мне что-то скажет. Он справится?

– Лучше его был только я в свое время. Этот агент выпестован лично мной, и он, при условии вашего всестороннего содействия и невмешательства, сделает все возможное и невозможное. Можете мне верить, мы в Мескии веками боремся с заговорщиками и предателями.

– Я знаю.

– Кстати, о сотрудничестве…

Он понял мою паузу, отставил бокал и вынул из ящика стола небольшую шкатулку черного дерева.

– Здесь жетон тайной службы со всеми соответствующими документами и все остальное из вашего списка. Подлинники, разумеется.

– Благодарю.

– Но вы учтите, что старик эл’Рай был не в восторге.

– Не нравится раздавать места в своей организации?

– Он старомоден и упрям, мой дорогой дядя, и эти его черты не раз хорошо послужили Арбализее.

– Можете положиться и на меня, ваше величество. – Я поднялся. – А теперь прошу простить, усталость дает о себе знать. Воспользуюсь так гостеприимно предоставленными палатами.


Вскоре я оказался за закрытыми дверьми и под охраной солдат. Мои гомункулы[31] стояли вдоль стены, ожидая приказов.

Себастина закончила удалять грим и успела собрать набор, а также все, что нам могло понадобиться в будущем: документы, оружие, кое-какую одежду. Свою я уже почти полностью снял.

– Вы ведь здесь, верно?

– Да, хозяин.

С балдахина спустился один ташшар, из темноты под кроватью показался второй. Они пребывали в своей истинной форме, костлявые, покрытые черным мехом и перьями, со страшными когтями-крючьями, большими желтыми глазами и кривыми хищными клювами. Демоны Темноты, пусть и мелкие, но настоящие.

– Отлично. Так, ты, – я указал на одного из болванов, – займешь мое место.

– Слушаюсь, – ответил он моим собственным голосом.

– А вы двое, – я посмотрел на ташшаров, – переодевайтесь в плащи. Будете изображать недостающих Жнецов.

– Исполним.

– Или подчистим.

Они поклонились, изменили рельефы своих птичьих лиц, надели плащи и маски, затем изменили рост, чтобы соответствовать остальным. Способности сих тварей к метаморфизму пусть и были ограниченны, но оставались крайне полезными.

Я передал всю одежду Себастине и несколько минут простоял у окна, готовясь к болезненной, но необходимой процедуре. Маска напоминала о том, что я слишком долго не надевал ее, требовала внимания, признания наиболее темной стороны моей сущности. Ее напоминания проявлялись по-разному: то рука онемеет, то челюстей разжать не могу. Трансформация прошла болезненно, будто что-то быстро выросло внутри тела, заполнило и разорвало меня на части, чтобы вырваться наружу. Восприятие изменилось, просторные покои сузились, стали казаться меньше, хотя на самом деле это я подрос, мозгу требовалось привыкнуть к новой картине мира, ибо глаза теперь располагались на ладонях, обрамленные когтистыми пальцами, словно гигантскими ресницами. Еще одна насмешка судьбы – моя Маска имела восемь членистых ног и тяжелое паучье брюшко. Помнится, в первый раз я был очень удивлен.

– Залезай, Себастина. – Голос мерзкий, скрежещущий, низкий.

– Благородному тану не пристало возить прислугу на собственной спине.

– Это приказ.

– Слушаюсь.

Окно радовало большим размером, я смог вылезти на внешнюю стену дворца, но двигаться по вертикальной поверхности оказалось непросто: мешал большой вес. Выбрав подходящую точку на одной из башен, я открыл пасть и выплюнул несколько канатов черной паутины, по которым перебрался вниз, на основание дворца, коим служил величественный клиновидный утес. Уже по его отвесным, изъеденным ветрами и солью камням я пустился в долгий путь к воде. На половине пути, устав перебирать ногами, я выплюнул паутину и быстро спустился на каменистый пляж с ее помощью.

Оказавшись внизу, я с тихой мукой содрал с себя хитиновый панцирь, сбросил лишние конечности и сорвал с головы слепую костяную маску, заменявшую лицо.

– Никогда не смирюсь с этой мерзостью.

– Вы двигаетесь гораздо лучше, чем раньше, – заметила Себастина, подавая простое мещанское платье.

На самых низких оборотах к берегу приблизился паровой катер без сигнальных огней, который вскоре повез нас в порт Арадона. Затем мы пересекли весь город с севера на юг, сменив нескольких извозчиков, и выбрались за город. Стимвинг ждал на заросшем бурьяном пустыре. Черный летательный аппарат, один из тех вытянутых юрких, быстрых, специально созданных для Имперры. Он был заправлен и разогрет. На путь до базы Форт-Ваймс ушло полчаса.

Встречавший на взлетной площадке офицер Имперры Орсон Вугенброк, одетый в мундир артиллериста, доложил, что помещение для ночевки готово, что личный состав не проинформирован о визите высокого гостя и лишь коммандер в курсе. Также коммандер просила передать мне приглашение на ужин. Вспомнив, что действительно давно не ел, я согласился и пошел приводить себя в порядок.

То была не первая наша встреча. Прежде я следил за карьерой коммандера со всем вниманием, ибо Сюзанна Андреевна Ива́нова, самашиитка с раххийскими корнями, подданная мескийской короны в третьем поколении, зарекомендовала себя едва ли не как талантливейший офицер-тактик, выпущенный Высшей академией броневойск.

Мы познакомились во время военной операции на юге империи, когда армодромовые колонны форсировали реку Хеларба и двинулись на Ухаду, столицу Толхарской Республики. Промескийский президент был свергнут бунтовщиками, и в стране воцарилось правление совета старейшин. Деньги, разжегшие пламя внезапной революции, имели гассельское происхождение, а полевая артиллерия и техника революционеров пришла из Таленмарка.

Коммандеру Ивановой пришлось брать Ухаду сразу после тяжелого марш-броска и почти без воздушной поддержки, когда отовсюду лупили орудия семьдесят пятого калибра. Армодромы раскаленными утюгами прошлись по городу, предварительно раздавив несколько вражеских батарей, разрушив старинную крепостную стену и смяв чудовищными гусеницами десятки домов, а потом вырвались наружу, облитые горючей жидкостью. Благодаря таланту коммандера и воздушной разведке тяжелые машины смогли выжить в горячих степях и пустынях Толхара, избегая постоянных засад и артобстрелов.

К моменту подхода Варманской воздушной эскадры бронекорпус сохранил численность личного состава и технопарка почти полностью, а те машины, что пришлось оставить из-за поломок либо из-за попадания фугасных снарядов по гусеницам, были заминированы и послужили ловушками для любопытного врага.

Следующие наши встречи проходили на испытательных полигонах, когда Иванова в составе делегаций военных экспертов оценивала новинки военно-промышленного комплекса, в частности тяжелые армодромы прорыва АМ-4 и АМ-5.

– Скажите, как вы управляетесь с ними?

– С моими служащими? – переспросила она.

– Да. В Форт-Ваймсе четыре тысячи мужчин, каждый из которых лишь в кошмарном сне видел женщину своим командиром.

– Не стоит так говорить о защитниках Мескии. У меня служат дисциплинированные воины: стоит показать им крепкую руку, и они становятся по стойке «смирно».

– У вас сильный характер, коммандер, я всегда знал, что вы не упустите своего.

– Служу Мескии.

– Я, представьте себе, тоже.

Мы тихо посмеялись и свели бокалы над столом.

– Не имел возможности посмотреть на Гарганто. Он готов к выставке?

– Мы проверяем его состояние каждые шесть часов, чтобы быть полностью готовыми к началу, которое, как говорят, состоится дней через десять-одиннадцать. Машина так несовершенна, что диву даешься – как она еще передвигается?

– Повторюсь: нам нужна только демонстрация.

– Да-да, не станем же мы жечь город. Или станем?

– Я еще не решил.

Наблюдать за ее эмоциями было занятно. Люблю, когда собеседник не понимает, шучу я или говорю серьезно. Неловкая пауза, сопровождаемая тихим позвякиванием приборов.

– Это была шутка, коммандер.

– Слава богу, – выдохнула она.

Я потянулся за новой булочкой, и ее рука накрыла мою.

У Ивановой были красивые карие глаза, черты свежего лица отличались от догм утонченной тэнкрисской красоты, но все равно восхищали, полные губы, не нуждавшиеся ни в какой подкраске, густые темные брови, так элегантно подчеркивавшие каждую ее эмоцию, черные волосы, собранные в не очень длинный хвост. Такую женщину даже строгая униформа не смогла лишить сильнейшей притягательности, лишь подчеркнула ладность крепкой фигуры и идеальной осанки. А ее эмоции казались такими яркими и такими горячими, что в них можно было бы растаять.

Я деликатно сжал ее пальцы и, не отпуская, поднялся из-за стола.

– Мои глаза видели почти весь мир. Мои глаза видели тысячи прекрасных женщин, но ни одну из них я не находил равной вам по прелести, коммандер. Ни одну, кроме той, которую взял в жены. Мир не знает об этом, но вы знайте отныне, что у меня есть возлюбленная, и потому, польщенный вашей благосклонностью, могу лишь выразить вам свое искреннее восхищение. – Короткий, но не поспешный поцелуй руки. – Вы многого добились, коммандер, и я буду с удовольствием следить за вашим дальнейшим восхождением. Вы ведь не подведете меня?

Протяжный вздох.

– Я не подведу вас, мой тан.

– Это все, что я хотел услышать. Спокойной ночи.


Чем лучше должна быть легенда, тем дольше и тяжелее ее готовить. Сидя перед зеркалом и разглядывая свое отражение, впервые за долгие годы я действительно готовился кардинально сменить внешность.

Когда-то я был не настолько высок и широк, волосы имели черный цвет, как у человека, а красные глаза было легко скрыть. Мои глаза… как и Маску, и Слово, и право на владение Себастиной, хоть и с оговорками, эти рубиновые зрачки перешли мне по наследству от отца. Будто мало было особых примет, так после событий четырнадцатилетней давности я стал выше, заметнее, мне стало труднее прятаться, а набор фальшивых личин катастрофически ограничился.

Пока Себастина коротко остригала меня, из зеркала угрюмо глядел тэнкрис с лицом слишком резким, чтобы считаться красивым по меркам старшего народа: слишком широкие скулы, острый нос с горбинкой и узкий подбородок, тонкогубый твердый рот.

Закончив с волосами, моя горничная открыла большую шкатулку, наполненную магическим веществом, похожим на глину. В этом веществе имелся оттиск лица, истинный хозяин которого уже некоторое время был мертв.

Я вложил свое лицо в форму и стал ждать. Когда время пришло, я выпрямился, и Себастина очень ловко прорезала линию нового рта, дыхательные и глазные отверстия. Ощущение после смены личины неизменно было таким, будто на лицо наложили тонну грима и оно онемело от непривычной тяжести. Теперь из зеркала смотрел совсем другой тэнкрис, черты его лица хранили благородную правильность: более широкая челюсть, твердый подбородок с «упряминкой», красиво очерченные скулы, волевой рот с чувственными губами. Мужественная красота, суровая, преисполненная внутренней силы. Только глаза остались родными.

– Посмотри на меня, Себастина. Тэнкрис, который не только чернит свои уста, называясь чужими именами, но и скрывает себя за ликами мертвецов.

– Нужно обладать великой волей, хозяин, чтобы делать то, до чего остальные не желают опускаться. Исполнять свой долг, несмотря ни на какие трудности.

Мне оставалось лишь смиренно кивнуть нам обоим из зеркала.

В качестве одеяния был выбран дорожный костюм серого цвета с темно-синим бархатным жилетом и черные остроносые туфли, блестевшие лаком. На мизинце сверкал серебряный с золотой жемчужиной перстень, серебряная же цепочка карманных часов играла бликами на солнце. Глаза скрылись за черными стеклами «кротов».

Себастина для путешествия сменила обычное одеяние на замечательный костюм бронзового цвета, состоявший из свободных брюк и длинного дамского сюртука с изящными лацканами. На сиреневый шейный платок она поместила кулон с профилем моей прабабушки по материнской линии, а обулась в удобные сапожки на низком каблуке со шнуровкой до середины голени. Видит Луна, столь непривычное платье в равной степени шокировало нас обоих, но конспирация есть конспирация. Красные зрачки моей горничной спрятались за контактными линзами.

В таком виде мы вернулись на территорию Мескии и сели на скорый поезд, мчавшийся по маршруту «Старкрар – Арадон». Локус, тащивший нас за собой, звали «Хохочущий Джон», но когда он врывался в земли Арбализеи, местные именовали его «El Juan Riendo». За ревущим от восторга и любви к скорости тягачом мчались по широкой колее роскошные вагоны первого класса, затем вагон-ресторан, вагоны второго класса, вагоны третьего класса и плацкартные вагоны. Почти тридцать лет назад «Хохочущий Джон» вышел из врат Острова Хинопсов и с тех пор без устали носился по железным дорогам мира, пожирая уголь и выплевывая облака пара и дыма.

Себастина поставила передо мной чашку кофе и тарелку с пирожными. Приятный обед завершился изысканным десертом, особенно под свежую прессу.

«Почтальон Арадона» оказался развлекательной газетенкой, не испорченной обилием сплетен. Он честно перебирал некоторые столичные новости, рассказывал о грядущих торжествах и предоставлял скромную колонку некрологов. Даже не знаю, что мне так понравилось в этой листовке?

– Хм. Пишут, что в Арадон приехал знаменитый цирк.

– Вы не любите цирк, хозяин.

– Правда? Хм.

– Хотите пойти?

– Не до того. Меня заинтересовало другое: этот цирк прибыл из Ньюмбани, где и был основан. Большая редкость, Себастина. Умирающие со скуки помещики, пытающиеся научить слуг, рабов и захолустных полупрофессионалов играть на сцене, как правило, быстро перегорают и бросают это дело. Но у «Цирка Барона Шелебы», как пишет нам обозреватель, фееричная программа, которая… э… «повергает в экстаз неподготовленного зрителя». Особенно финальный номер в исполнении самого барона. С маленькой буквы. Обозреватель ведь даже не подозревает, кто такой Барон Шелеба.

– Вас что-то заинтересовало?

– Нет. Просто… цирк из Ньюмбани. Никогда не думал, что такое может быть. Сколько там до Арадона?

Себастина выглянула в коридор и поймала проводника.

– Прибудем через час, хозяин, – сообщила она, обернувшись. – Поезд забит пассажирами.

– Выставка привлекла уйму народу, но не меньше разумных едет в Арадон по религиозным соображениям. В газете сказано, что волны паломников-зильбетантистов с половины ойкумены стремятся попасть под стены Фатикурея. У них там какое-то чудо нарисовалось, надо будет разузнать подробности.

Вскоре локус миновал пригороды и въехал в самую южную часть Арадона, на Мавертанский вокзал. Мы неспешно покинули вагон и устремились по заполненному народом перрону под большой навес, скрывавший часть зоны ожидания, чтобы пройти сквозь здание вокзала со всеми его павильонами и добраться до стоянки извозчиков.

Нанятый кеб вывез нас из Тиля и повез через Этрильго, Лесказу, в Тельпахо – знаменитый ремесленный район Арадона. Там я занял номер в гостинице «Под крылышком Клариссы» на улице Чугунной стрелки. Вполне милое местечко, которое было давно забронировано, ибо в преддверии выставки количество свободного пространства под жилье в городе стремилось к нулю.

Просидев в номерке полчаса, я вышел из гостиницы один, поймал под газовым фонарем новый кеб и заплатил кучеру пару арбализейских кахесс, попросив покатать по столице и показать достопримечательности. Проделав это еще несколько раз и убедившись, что хвоста нет, я отправился в Тельпахо на улицу имени Адриано де Вальехо, где располагалось небольшое кафе «Часики Маззи» – место встречи. Отпустив кеб за два квартала до цели этого запутанного путешествия, завершил путь пешком.

Он полусидел-полулежал на ажурном легком стуле, надвинув на глаза черную шляпу с широкими полями. При этом его пиджак был радикально зеленым в коричневую клеточку, а брюки – зелеными в желтую полоску. Завершали картину ужаснувшие меня до глубины души малиновые мокасины с серебряными пряжками.

– Здесь свободно?

– Да, – донеслось из-под шляпы.

– По инструкции ты должен продолжить пароль. Ты этого не сделал, и теперь по инструкции я должен тебя убить.

– Ты сам писал эти инструкции – ты их и выполняй, – ответил он. Шляпа сдвинулась на затылок, открывая острое породистое лицо с желтыми бровями. Серебряные глаза смотрели нагло, но без настоящего вызова.

Я присел напротив.

– Интересное у тебя лицо, Бриан, под стать росту и ширине плеч. Как бишь тебя теперь?

– Шадал эл’Харэн, к вашим услугам.

– Ох! – Мой собеседник подался вперед. – Близкий родственник императорской династии? Какой ты по счету претендент на престол?

– Семнадцатый, – с неохотой ответил я.

– От чего умер настоящий эл’Харэн? – спросил мой собеседник.

– Черная меланхолия. Метался седмицу, ожидая смерти. Дождался.

Он поморщился, выдавая сочувствующую гримасу, и откинулся на спинку.

– Какая жалость. Никому не пожелал бы так умереть.

– Уйди он в угаре пьяной драки, отстаивая сомнительную честь проститутки под стенами самого захудалого борделя в какой-нибудь заднице мира, – ты бы его одобрил?

– Раньше я сам мечтал так уйти.

– А как мечтаешь сейчас?

– В объятиях Ив, слушая ритм ее сердца и чувствуя на своем усталом лице ее дыхание.

Мы молчали, пока официант расставлял высокие бокалы со сладковатым холодным чаем.

– Итак, к делу, Золан.

– Пожалуй, можно. Я прохлаждаюсь здесь уже три месяца кряду и думаю, мы сделали для тебя хорошую работу, Бриан. Подробные отчеты лежат в саквояже под столом.

– Можешь дать краткую характеристику?

– Хм, пожалуй. – Он снял шляпу и несколько раз взмахнул ею, как веером: солнце Арбализеи жарило беспощадно. – Этот город сейчас как растревоженный муравейник. Выставка – с этим все понятно. Вторая напасть – зильбетантистское паломничество. Говорят, один местный святоша сотворил чудо, когда на него снизошло благословение Силаны, и тысячи мракобесов со всего мира ринулись лобызать то место в благоговейном трепете. Все санктуриархи[32] тоже собрались.

– Об этом я слышал. Кажется, его зовут Томаз эл’Мор, он тоже санктуриарх.

– Да-да, именно. Однако странные дела творятся на улицах Арадона уже давно.

– Я слушаю.

– Ты ведь знаешь о Железном Братстве?

– Прогрессоры-экстремисты, борцы против «монархической тирании» и «межвидовой эксплуатации», глашатаи грядущей «всемирной социал-технократической революции». На самом деле террористическая организация с хорошим финансированием. Впервые заявили о себе в начале этого века. Совершают террористические атаки по всем странам Севера, появляются вообще везде, где видят высокий потенциал технического и социального прогресса, – якобы такое состояние общества является заделом для пролетарской революции. Пытаются убивать магов, религиозных деятелей и аристократов, активно поддерживающих действующую модель мироустройства, особенно тэнкрисов.

– Недавно они прислали в местные газеты свой очередной манифест.

– Получил доклад, – кивнул я.

– И как тебе? – Он ехидно осклабился.

– Так же, как и все предыдущие. Автор один и тот же, он превосходно образован и владеет словом, изящен, но прост, а еще безумно тщеславен и явно неуравновешен. Он жаждет почитания и поклонения, считает себя избранным.

– Согласен. Короче говоря, технократы сейчас в Арадоне, и Корпус следил за их ячейками некоторое время, но это оказалось нелегко. Мы успели понять, что они активизировались, получили численное пополнение, но потом вдруг залегли на дно, поменяли дислокацию, растворились. По всему видно, кто-то крупный приехал в Арадон. Мы подозреваем, что это сам Грюммель.

– Его видели?

– Нет. Но мы заметили Оскара Дельфлера. Мелькнул буквально на секунду и скрылся, однако сомнений нет, это был Саламандра.

Пироман, один из старших руководителей братства и личный телохранитель лидера.

– Иногда он проводит акции самостоятельно.

– А Угорь? – ухмыльнулся Золан эл’Ча, гладя пальцем запотевший стакан с чаем. – Он тоже здесь.

Значит, скоро начнут действовать. Железное Братство зарекомендовало себя организацией, готовой на все ради достижения целей, и сколько бы жертв ни понадобилось для этого, технократы не побоятся их принести… как по-тэнкрисски. Рано или поздно я найду и уничтожу главный источник их финансирования, после чего борцы за власть прогресса перемрут, как мухи по осени.

– Они привлечены выставкой, я думаю, – произнес эл’Ча. – Технократы не раз, порой удачно, пытались захватить образцы нового оружия. Возможно, они хотят спереть у вас АМ-5.

– Очень смешно.

– А чем не гипотеза? К тому же прежде они в Арбализее не шалили и в Мескию особо не лезли. Но когда выставка проходила в Гасселе[33], они там широко развернулись, и даже самые матерые ищейки из чулганской внутренней безопасности обломали зубы.

Так и было. В тысяча девятьсот третьем, когда Гассель в ожесточенной борьбе вырвал право принимать выставку, технократы устроили пять налетов на исследовательские лаборатории военно-промышленного комплекса и оружейные заводы. Искали чертежи новых гассельских крейсеров. Несмотря на то что объекты отменно охранялись, четыре из пяти нападений увенчались успехом. В конце концов их выследили, и на захват были брошены отборные подразделения внутренних войск. Что пошло не так при штурме доходного дома, в котором засели технократы, доподлинно неизвестно, но от здания осталось озерцо расплавленного камня, а останками служителей закона не удалось бы наполнить и спичечный коробок. Нескольким агентам Имперры, следившим за этим со стороны, выжгло сетчатку.

– Диспозиция предполагаемого противника? – спросил я.

– Это ты о винтах? Они сидят тихо. Правда, их посольство больше похоже на крепость. Фон Вультенбирдхе передвигается только с охраной, при нем постоянно эдакий мясной шкаф с плоской башкой и какой-то задохлик, а драгуны на своих тарахтелках сопровождают посольский стимер. При желании можно будет устранить великого кенига в любой момент.

– Не обманывайся так, Золан. Фон Вультенбирдхе с кем-нибудь связывался? Удалось перехватить его переписку?

– Ах, если бы! Винты закусили удила, их служба внутренней безопасности хватает любого при малейшем подозрении, и наш контингент в Винтеррейке тает. Здесь полегче, но великий кениг еще больший параноик, чем ты. Он не ошибается.

– Невозможно быть большим параноиком, чем я. И все ошибаются.

– Значит, его ошибки впереди.

– Еще что-нибудь странное или интересное? Какие-нибудь советы перед тем, как я начну работать?

– Угу. Берегись старика эл’Рая, он с королем на пиках и не в восторге от присутствия твоей агентуры в стране. Обязательно сходи в цирк, я давно не испытывал такого восторга. Мм… в небе над Орлеской зажигаются ставшие знаменитыми в последнее время «арбализейские огни». В Старом порту бродит безумный пророк, предрекающий Конец Времен; призрачный вепрь скачет по крышам ночами; по полнолуниям в городе видят зеленого водолаза. Подробности в отчетах.

– Все это звучит как бред, но раз ты счел нужным об этом упомянуть…

– Это выжимка самых непонятных и странных вещей, начавшихся за последнее время, как просил. А знаешь, кого еще мы заметили в городе? Одного пропавшего тарцарского военного, как его звали?..

– Измаил-бей.

– Рослый бритый детина в феске. А знаешь, кто еще там был?

– Золан, клянусь, я тебя…

– Агенты Винтеррейка. Они почувствовали слежку и оторвались, использовав заранее заготовленные препятствия, но наблюдатели все же смогли довести стимер до винтеррейкского посольства, где мы их достать не можем. Есть над чем поразмыслить, верно?

Этот вопрос я расценил как риторический.

– Арадон превратился в столицу мировой политики, Бриан, он оживлен, взволнован, он ждет. Не упусти возможности навестить одного из моих лучших информаторов, он художник и двойной агент, докладывающий нам о действиях винтеррейкской тайной службы в Арбализее, оперативный псевдоним – Маляр, имя в документах. Удачи, мой друг, я поцелую Ив от твоего имени…

Позади меня что-то взорвалось, рука дернулась к револьверу, но я взял над собой контроль и осторожно повернулся, чтобы увидеть, как какой-то человек среднего возраста рыдает над пузатым баллоном браги, выпавшим из тележки, на которой его перевозили. Обернувшись, я обнаружил пустой стул напротив, два пустых стакана из-под холодного чая и официанта с неоплаченным счетом. Как же меня раздражал Золан эл’Ча!

Себастина ожидала напротив антикварного магазинчика на узкой улице района Лесказа, что под светлыми стенами Фатикурея.

– Как прошел ваш день, хозяин? – спросила она, садясь рядом и кладя себе на колени протянутый мной саквояж.

– Трогай! – приказал я кучеру. – День прошел отлично, Себастина. Я покатался по жаре, вспотел, встретился с одним из самых раздражающих танов в мире, получил порцию информации. В целом я доволен.

– Хозяин изволит шутить.

– Изволит. А как ты провела свой день?

– Как вы и приказали. Перевезла вещи, запутала следы, убедилась, что за мной никто не следит, проверила наше будущее жилище и встретила вас в назначенном месте.

– Умница. Как тебе дом?

– Это не место для жизни высокородного тана, – в своей обычной категоричной форме заявила она. – Дом маленький, расположен в неблагополучной местности низкого престижа, он стар, грязен, скрипуч, полон сквозняков, плесени и явно дешев. Вам не пристало жить в таких условиях.

– Но дом соответствует моим запросам?

– Увы, полностью. Посему я одобрила его. Желаете отправиться немедленно?

За кебом увязалась, выпрашивая милостыню, галдящая стайка босых мальчишек и девчонок разных видовых принадлежностей. Я рассматривал их общий эмоциональный фон и не видел ни горя, ни боли – дети нищеты были веселы, занимаясь своим нехитрым ремеслом. По моей просьбе извозчик метнул за борт горсть мелочи, а Себастина принялась указывать дорогу.

Луи и Мелинда прибыли в Арбализею с точным списком критериев моего будущего логова в столице – все должно было быть максимально приближено к моему настоящему дому в Старкраре. Усердные слуги долго искали, пока не нашли подходящее здание в Карилье, восточном районе Арадона, граничившем с гетто под говорящим именем «Зверинец».

Особняк номер восемьдесят восемь по улице Невинно Казненного был стар, мал и все еще грязен, несмотря на попытки слуг прибраться к приезду господина. Они явно проделали большую работу, но уборка не поможет там, где необходим капитальный ремонт. Временная обитель не выделялась среди остальных зданий на улице – двухэтажный гонтовый особняк с острой крышей, небольшими балкончиками и широкой верандой перед входом. Мне понравилось, несмотря даже на облупившуюся краску и рассохшиеся оконные рамы.

– Добро пожаловать домой, монсеньор. Позволите ли подавать обед?

– Добро пожаловать домой, митан, я принесу постельное белье, как только вы выбирете себе спальню!

Повар склонился в поклоне, служанка сделала книксен, и хотя серый холл пустовал, я почувствовал себя почти как дома.


После ужина я засел за разбор документов, собранных эл’Ча. Пришлось расположиться во временной кухне за простым столом, так как слуги не стали покупать мебель – побоялись, что Себастине не понравится их выбор.

Прежде чем делегация Имперры официально прибыла в Арадон, Корпус советников уже давно был там. Он являлся самой тайной организацией из когда-либо существовавших в Мескии – ведь если о молодой Имперре знали все, то Корпус советников официально не существовал на протяжении уже многих веков. Он не имел финансирования, начальства, ни перед кем не отчитывался и ни от кого не получал приказов, за исключением лично Императора. При этом КС продолжал упорно работать во благо мескийских интересов.

Советники всегда оказывались там, где было нужно подготовить плацдарм для вторжения мескийской армии, они подкупали, шантажировали, лгали, предавали, вымогали, запугивали, угрожали, ну и, конечно, убивали. Их работа заключалась в использовании абсолютно любых, пусть даже самых низких, способов достижения цели ради ослабления позиций противника. У них не имелось ни герба, ни девиза, большинство из них даже друг друга не знали, но корпус существовал и имел незримое влияние.

Поэтому, создав Имперру, я взял за правило всячески укреплять дружбу между нашими организациями и был приятно удивлен тем, с какой охотой советники пошли навстречу. При этом я водил знакомство лишь с одним – эл’Ча.

Следующий день обещал быть загруженным, а я глотал духоту, стараясь вникнуть в суть напечатанных на бумаге букв – имен связных и «надежных волонтеров» в городе. Все завербованы корпусом, пароли, конспиративные квартиры, должники корпуса, все те, кто мог оказать услугу, потому что советники так сказали.

Окончательно устав, я открыл двери, ведшие на небольшой балкон, и вышел в душную арбализейскую ночь – не ради глотка свежего воздуха, но ради звезд. Небо над Арадоном славилось своими звездами, теми же самыми, в сущности, что и звезды всего другого мира, но только над Арадоном они порой сияли другими цветами. Зеленые, красные, голубые, оранжевые и золотистые, непередаваемо яркие.

Стоило начаться лету, и моряки-ныряльщики отправлялись к борумм, великим дремлющим утесам, чтобы на глубине двадцати метров сколоть с ног каменных исполинов кораллы тертува. Затем этот улов, росший только на борумм, отправлялся на портовый рынок, где его с нетерпением ждали закупщики из Пруаура – столичного квартала-фактории алхимиков. Именно в процессе переработки коралловых масс в алхимических цехах над городом и поднимался дым, который действовал словно огромная газообразная призма, изменяющая цветовые характеристики света. Чарующее зрелище.

Внезапно над Орлеской зажглась новая звезда, зажглась совсем низко, такая яркая и такая близкая. Она прогорела зеленым секунду, мигнула и пропала. Кажется, именно об этом упоминал эл’Ча среди прочего.

Позже, улегшись спать, я долго ворочался в духоте. Южный климат нравился мне все меньше. Внезапно что-то появилось наверху, что-то чужое и разумное. Я замер на миг, быстро вынул из-под подушки револьвер и поднялся с измятых простыней.

В прежние времена Голос не раз спасал меня, позволяя замечать засады в джунглях, выявлять убийц, притаившихся за углом. Для него не существовало материальных преград, и вот теперь Голос утверждал, что где-то наверху, над головой, появился непрошеный гость.

В дверь осторожно постучали.

– Войди.

– Хозяин, – ее глаза сверкнули алым в плотном полумраке, – я почувствовала вашу тревогу.

– Слишком сильное слово. Я немного обеспокоен тем, что в доме чужак.

– Чужак, хозяин? – Горничная вынула из поясных ножен длинный кинжал.

– Да. Ты, я и Луи с Мелиндой на первом этаже. На втором никого, а вот на чердаке ворочается чье-то сознание.

– Желаете, чтобы я проверила?

– Пойдем вместе.

Вскоре мы поднялись по скрипучей узкой лестнице, ведшей к чердачной двери. Себастина шла впереди, тесак в боевом положении, я не отставал – с револьвером в опущенной руке. Свечей мы не взяли, так как оба сносно видели в густой темноте. Встав на последнюю ступеньку, моя горничная легонько подергала ручку двери – заперто. Она все так же осторожно смяла и насколько возможно тихо выдрала ручку вместе с той частью двери, в которой находился замок. Только дерево негромко потрещало.

– Простите, хозяин. Мы поставим новую дверь.

Она вошла на чердак. Свет звезд и ущербной луны, проникавший сквозь слуховое окно, красил пыльную пустоту в густой синий, зеленый и оранжевый полумрак. Себастина прошлась по грязному полу, выглянула в окно. Кругом пусто, лишь пыль да паутина.

– Такое состояние недопустимо. Они забыли про чердак.

– Не возмущайся. Луи и Мелинда проделали над домом отличную работу, а чердак терпит.

– Лишь самые расторопные и старательные могут рассчитывать на честь служить вам, хозяин…

Я приложил палец к губам и указал револьвером вверх, туда, где с одной из поперечных балок свисал крупный кожистый кокон. Вокруг него и роились тусклые обрывки эмоций.

– Желаете, чтобы я убила это?

– Не стоит. – Я громко прочистил горло. – Прошу прощения, сударь, но вы спите на моем чердаке.

Кокон дернулся, раскрываясь, и из него высунулась довольно уродливая голова с большими глазами, огромными острыми ушами, вдавленным носом и широким ртом.

– Доброй ночи.

– Доброй, – сонно ответило оно.

– Вам удобно?

– Не могу пожаловаться. – По тому как расцвел его страх, я понял, что незнакомец полностью проснулся. – Полагаю, я вторгся в частные владения?

– Судя по всему.

– Хм… могу ли я надеяться на возможность благополучно покинуть их в обмен на обещание больше никогда не обременять вас своим присутствием?

– Можете. Или можете присоединиться ко мне за поздним ужином. Или за завтраком для вас?

– За ужином. Из-за того, что я веду лунарный образ жизни, наименование приемов пищи не меняется. Правда, предложение больно неожиданное. Рукокрылых тэнкрисы за стол обычно не зовут.

– Я думал, ваш народ называется туклусзами.

– Так и есть, добрый зеньор…

– К благородному мескийскому тэнкрису следует обращаться не иначе как «тан», – вставила слово Себастина.

– Я это учту, спасибо. Видите ли, мой тан, даже для здешних мест это слово слишком сильно выкручивает язык, приходится идти на компромиссы. Но мы не жалуемся. «Кровососами» кличут реже – уже хорошо.

– Так вы соизволите поужинать?

Туклусз висел, вцепившись в балку десятью довольно длинными когтистыми пальцами и двумя особенно длинными когтями-крючьями, торчавшими из пяток. Строение его тела было на удивление приближено к человеческому габаритами. В свои руки-крылья туклусзы могли заворачиваться как в плащи.

– Пожалуй, я дерзну отказать доброму тану. Ночь наступила, и я должен сделать несколько дел, но если тан не возмутится моей наглостью, я могу пообещать быть гостем на его завтраке.

– Тан не возмутится. Ваши предпочтения?

Туклусз уже открыл слуховое окно и собирался вылезти наружу.

– Рыба, фрукты, насекомые. Хотя насекомыми не извольте утруждаться, этого я и сам наловлю.

Хлопнула старая рама.

– Стоит ли мне надеяться, что хозяин пошутил, обещая пригласить это существо на трапезу?

– А что, высокородному тану не подобает?

– Не подобает.

– Ах, ну вот, я опять проявляю свой бунтарский дух!

– Да, хозяин, вы великий бунтарь.

Часть вторая

Расследование

Первый день расследования

После освежающего купания в старинной ванне на львиных ножках в доме без водопровода, после завтрака в пустой комнате с одним лишь столом и стулом я стал собираться. Себастина нарядила меня в новый серый костюм с темно-синим жилетом; отцовские запонки, как всегда, заняли свои места в манжетах сорочки; в каждом рукаве утвердились специальные ножны с клинками Инча; в кобуре на левом боку угнездился «Тарантул». Перед выходом я надел белую шляпу с широкими полями, водрузил на нос солнцезащитные «кроты» и взвесил в ладони новую трость.

– Полностью готов. Ты тоже хорошо выглядишь, Себастина.

– Я – Аделина Грэйв, мой тан, ваша помощница, секретарша и, возможно, любовница. А вы Шадал эл’Харэн, близкий родственник императорской династии, основатель и генеральный директор компании «Мескийская военная торговля». Вы прибыли на Всемирную выставку достижений алхимии и прочих наук, дабы оценить технологические новинки и, в частности, новые образцы оружия.

– Отлично, отлично, только не пересказывай нашу легенду каждому встречному, пожалуйста.

– Поняла.

Себастина оделась подобно мне – в тонкую одежду светлых тонов: приталенную кремово-белую жилетку, белоснежную сорочку, брюки под стать жилетке и пару светло-коричневых женских ботинок мягкой кожи. Единственной деталью, которая прикрывала этот слишком откровенный наряд, был длинный изящный сюртук с широкими рукавами.

Найти кеб в Карилье нелегко. Западная часть района казалась попросту заброшенной, множество домов, а порой и целые улицы, как, например, наша, находились в полном запустении.

Тлетворное сие влияние на тихий район распространялось из восточной части Карильи – Зверинца. История у гетто была богатой и давней. Во времена молодой Арбализеи и ее участия в колониальных экспансиях в этой местности держали рабское поселение. Людей, шргала, авиаков, утрогов, гилзбори, бахонов, зумгату и многих других свозили из колоний, чтобы торговать ими. Со временем мир менялся, Мескийская империя отказалась от института рабства, и Арбализея последовала этому примеру, как следовала всегда. Но что делать с размножившимися потомками рабов? Перебить всех? Мир не поймет. Дать свободу! И заодно укоренить на том месте, на котором их пращуры дожидались своей судьбы среди клеток и надзирателей. Решение, достойное «истинных пророков» политического мира.

С тех пор мир еще много раз менялся, и низкорожденные расселялись по столице, занимая немногие доступные ниши. Кому-то это удавалось, кому-то – нет. Низкое происхождение и многие отличия от сильных мира сего не оставляли потомкам рабов большого выбора жизненных путей. Они становились преступниками.

Через некоторое время мы уже шли по грязным и пахучим трущобам. Повсюду встречались группы низкорожденных, и ощущение заброшенности постепенно исчезало. На нас стали обращать пристальное внимание с самыми неприятными намерениями. Единственное, что пока останавливало глазевших из переулков личностей, – это обескураживающая наглость чужаков. Ну еще и то, что все родители сызмальства учат своих детей: в ссоре с тэнкрисом можно ожидать чего угодно, ибо у него есть Голос, а у тебя Голоса нет.

– Нам следует нанять стимер с шофером, хозяин.

– Так и сделаем в ближайшее время. Посмотри-ка, вон тот вроде бы на ходу. Давай одолжим, сил нет плестись по этой жаре.

Возле старой, с виду заброшенной церквушки Все-Отца стоял старенький, просевший на рессорах стимер, оккупированный группой шумно переговаривавшихся обитателей Зверинца. Часть из них сидела в салоне при открытых дверях, чтобы не свариться живьем, другие расселись прямо на тротуаре, предпочтя жар солнца душной вони салона. Все пили какую-то бурду.

– Добрые зеньоры, не окажете ли мне услугу? – Я остановился в десяти шагах от стимера. – Не будете ли вы столь любезны подвезти нас до бара «Десять клеток»? Разумеется, не безвозмездно.

Аборигены немного удивились такому обращению. Сидевший на корточках зумгату распрямился, сделал шаг и навис над нами. Эдакий четырехрукий здоровяк в сальной рубахе и с пастью, полной острых зубов.

– Вы заплатите, – пробасил он, – не сомневаюсь! А ну-ка, ртутная кровь, выворачивай кар…

Себастина шагнула вперед и ударила его под подбородок. Охнувший здоровяк рухнул на спину, а облепившая транспорт шпана постаралась скрыться с глаз как можно скорее. Отчего-то никто не додумался воспользоваться собственно транспортным средством.

Трофейный стимер завелся не сразу, но все-таки завелся, и моя горничная бросила его по узким улочкам. Манера езды Себастины соответствовала ее характеру – была резкой, стремительной и угловатой, но филигранно точной и выверенной. Порой казалось, очередной головокружительный поворот станет последним на жизненном пути, но в конце концов до нужного местечка мы добрались без единой новой царапины на кузове.

Баром «Десять клеток» оказалось двухэтажное здание из серого кирпича, не отличавшееся от большинства построек Зверинца ничем, кроме грязной вывески. У входа околачивались несколько местных. Как и прежние хозяева нашего стимера, они занимались тем, что можно было назвать «праздным общением».

– Приехали, хозяин.

– Мне определенно понадобится более… умеренный водитель. – Земля под ногами предательски кренилась в разные стороны, когда я выходил из машины.

Окунувшись в атмосферу «Десяти клеток», мы словно попали лет эдак на семьдесят-восемьдесят назад в какое-то захолустье. Примерно так выглядели придорожные харчевни на окраинах отсталых стран в то время. Грязь, копоть, свечи и чаши с маслом вместо электрических или хотя бы газовых светильников, низкие потолки; стоял запах кислого пива, звериного мускуса, немытых тел и плохой пищи. Подозрительные взгляды и внезапно напавшая на посетителей немота окрасились оттенками скрываемой агрессии, заметными лишь мне.

– Все как всегда. – Я неспешно прошелся к центру питейного зала, стараясь обходить подозрительные пятна и объедки. – Хорас Кабо!

При упоминании этого имени эмоциональный фон немного поменялся, но вокруг одного из посетителей чувства «завихрились» особенно сложно: страх, настороженность, острая неприязнь.

– Это ты Хорас Кабо, – сказал я, глядя на него.

За тем столом сидели пятеро субъектов, из них трое являлись шргала, один был темнокожим человеком, а пятый – утрогом. Хорасом Кабо звали одного из шргала. Эти существа приходились родней люпсам – они были канидатропами и даже происходили из того же семейства, но если люпсы явно вышли из диких волков, то шргала повели свой род от шакалов и койотов. Эволюция сделала их мельче, слабее, наделила более прямыми позвоночниками, но оставила мохнатые шкуры и длинные зубастые морды. Люди и тэнкрисы считали шргала существами ненадежными, склонными, так сказать, к предательству, что могло быть как истиной, так и навеянной предрассудками напраслиной.

Я положил на стол половинку мескийского империала в виде ассигнации. Шакал помедлил, но потом притянул часть банкноты и положил рядом вторую часть.

– Сходится. Садитесь, сударь.

– К благородному мескийскому тану принято обращаться не иначе как «мой тан», – жестко встряла Себастина, – и мой тан ни за что не опустится на это ветхое подобие стула.

Кабо сморщил морду и попытался ослабить красный шейный платок.

– Боюсь, раздобыть сейчас трон для тана нам не удастся, а заранее мы не озаботились, уж прост…

– Очень непредусмотрительно.

Шакал дернул большим ухом и посмотрел на меня, словно спрашивая, что происходит и чем он провинился, чтобы оказаться в такой ситуации?

– Аделина, не груби зеньору Кабо, пожалуйста. Я по делу. В этом помещении не слишком много лишних ушей?

– Это верные парни, они много слышат, но ничего не говорят.

Я обвел взглядом сброд, который «верные парни», и позволил себе мягкую улыбку.

– Раз уж вы отвечаете собственной честью, я вынужден верить.

– Честью, – хихикнул кто-то с одного из соседних столов.

– Но если вы моего доверия не оправдаете, я освежую вас, добрый зеньор, а шкуру пущу на воротник.

Один из шргала потянулся за ножом, но Кабо тихо зарычал на него. В течение следующей минуты все остальные столы опустели, а на место плохого стула поставили сносный. Состав пятерки не изменился. Я присел, Себастина встала за моей спиной справа.

– Прежде всего, Антрог, опиши нам гостя.

Утрог по имени Антрог повернул свою уродливую башку в мою сторону и втянул воздух сквозь ноздри огромного рыла.

– От него пахнет железом, в рукавах наверняка метательные ножи. Еще пахнет оружейной смазкой и порохом. Один ствол. А еще магией. Скорее всего, тросточка зачарована, да и от морды прет чем-то непонятным. Есть какой-то странный запах, не оружие, не тело, не благовония, не лекарства, что-то другое… похоже на пепел, будто от костра, не знаю. От самки… я не знаю, кто она, но точно не человек и не тэнкрис. От нее веет… э… пеплом… нет! От нее пахнет как от погребального костра, только духи почти все скрывают. Огнестрела нет, но холодным металлом просто обвешана.

И все-таки запаховое зрение – весьма полезная вещь. Как существа, эволюционировавшие под землей, утроги были совершенно слепы, у них не было даже зачатков глаз, да и слухом выдающимся они отчего-то не обладали, зато обоняние и осязание имели поистине непревзойденное.

– Кто предупрежден…

– Тот предупрежден, – нетерпеливо перебил я его. – Итак, вы были предупреждены?

– О том, что работодатель изменится? Был.

– Работодатель тот же – связной другой. Теперь это я.

– Прежний мне нравился больше, – буркнул шргала.

– Вы ударили меня в самое сердце, хотя я могу вас понять, зеньор Кабо. – Эл’Ча всегда имел талант располагать к себе всяких сомнительных личностей. – Но теперь здесь я, а не он. Условия те же, но вам действительно придется отрабатывать золото, которое оседает в ваших карманах.

– Не так уж и много там оседает.

– О надбавке говорить рано. Вот вам первое задание, Аделина.

Себастина положила на стол конверт.

– Внутри изображения: мужчина-тарцарец и женщина-тэнкрис. Найдите их и сообщите мне на улицу Невинно Казненного, дом восемьдесят восемь. Желательно послать кого-нибудь неприметного и надежного. Увы, я не смогу сам регулярно посещать это прелестное местечко.

Эмоции шргала свидетельствовали о том, что я ему не понравился, однако Хорас Кабо все же вскрыл конверт когтем и взглянул на чародейские карточки-репродукции.

– В городе сейчас тысячи чужаков со всего мира. Из Тарцара и Мескии в том числе. Как мне искать эту парочку?

– Это не парочка, а две отдельные личности. Что касается остального, осмелюсь напомнить, сударь, что это не моего ума забота. Арадон наводнен не только иностранцами, но и коренными жителями особого толка, чей глаз наметан на состоятельных чужаков. Надеюсь, у вас есть достаточно таких внимательных друзей. Мужчина, возможно, находится на территории винтеррейкского посольства. Не попадайтесь тамошней охране, они сначала стреляют, а потом не спрашивают. Удачи.

Я поднялся, давая понять, что разговор окончен, и, не прощаясь, вышел под палящее солнце.

– Куда теперь, хозяин?

– За покупками. Нам действительно не помешает новый стимер, а еще мебель, предметы интерьера и артель профессиональных уборщиков. О внешнем ремонте думать пока что не хочу, но внутри все должно быть на уровне.


Помешивая чай в фарфоровой чашечке за новым ореховым столом, я в очередной раз перебирал бумаги эл’Ча и прокручивал в голове немногочисленные события минувшего дня.

Приходили размышления о том, что преступники очень часто становились моими первейшими помощниками в оперативной работе. А что поделать? Если вокруг тебя одни преступники, приходится создавать осведомителей и помощников именно из преступников. Больше не из кого. Увы, в Арбализее я пока не мог пользоваться возможностями аппаратов власти, так что предстояло положиться на завуалированные угрозы и звон золота.

– Хозяин доволен выбором меблировки и прочего?

– Безусловно.

Поездка в один из лучших мебельных салонов столицы «Интерьер двадцатого века» принесла массу положительных эмоций. Не подозревал, что это может быть так интересно. Сметливые и опытные работницы, как ни странно, преимущественно женщины, окружили богатого тана всесторонней заботой и завалили полезными советами, наперебой подсовывая каталоги.

– Закуски, хозяин.

Она поставила поднос на край стола.

– Знаешь, что меня смущает, Себастина? Слова великого князя Алексея.

– Раххийского медведя? Я не удивлена, хозяин, этот человек является живым воплощением того, как не должен вести себя дворянин.

– Он хорош. Если даже ты повелась, Себастина, он действительно хорош.

– Хозяин?

– Алексей Александрович не только реформатор и военный, он руководит Опричниной[34]. Внешне может сойти за простака, но как только ты в это поверишь, он переломит тебя через колено. Нам вообще не повезло с данным историческим периодом, Себастина: в мире не осталось ни одного коронованного идиота. Куда ни плюнь, попадешь в хитреца на троне. Предкам было легче.

– Вы говорили, что смущены, хозяин.

– Да. Леди Адалинда нервирует меня. Видишь эти два листка? Это ее досье. То, что КС имеет наглость называть «досье». Я бы предъявил им это как упрек, если бы сам смог найти что-нибудь более существенное. Антонио де Барбасско и Сигвес эл’Тильбор погибли, и все подозрения падают на нее. Де Барбасско отправила к праотцам любовница, некая Валери де Тароска, некогда румяный сладкий персик двадцати лет от роду. Она вспорола ему горло ножницами, причем когда это обнаружилось, она все еще была с ним. Вернее, на нем. Сидела нагишом на таком же нагом мертвеце и размеренно била ножницами в рану. На появление слуг не отреагировала, но когда ее схватили и стали оттаскивать, взбесилась, начала отбиваться, сломала взрослому мужчине челюсть, из плеча второго выгрызла кусок мяса. Следователи после беглого осмотра признали ее безумной и отправили… отправили… в дом скорби святого Жозе Нельманского. Это не так уж далеко отсюда.

– Вы солидарны с мнением арбализейских придворных, хозяин?

– Ничего не могу сказать заранее. Хочу посмотреть на труп и, если получится, на убийцу.

– Если получится?

– Мы здесь на крысьих правах. С керубимами[35] можно сладить, но не с церковниками. Им плевать на жетоны тайной службы Арбализеи, да и во мне легко признать мескийца, а значит – имезрианина. Они обращают на такое внимание. К тому же чем ближе мы будем соприкасаться с местными властями, тем быстрее меня станут связывать с мескийской разведкой.

Откинувшись на спинку кресла, я с силой потер усталые глаза. Себастина отерла мне лицо, шею и верх груди влажной губкой, слегка отгоняя душный жар.

– Завтра расследование перейдет в активную фазу.

– Я возьму больше ножей. Хозяин изволит отужинать?

Я уже направился в столовую, когда глухой стук со стороны парадной двери прервал этот путь. Себастина вихрем выметнулась из кабинета, где приводила в порядок бумаги, и пошла открывать. Заинтересованный, я постарался не отстать от нее, но моя дракулина легко оторвалась. Когда я вышел к парадной, она что-то втолковывала незваному гостю, который упорно прорывался внутрь.

– А я еще раз повторяю вам, добрый зеньор, что мой господин занят, и если вы желаете встретиться с ним, то вам лучше заранее записаться.

– Да что вы, милая барышня, – басил гость, – я же не с официальным визитом! Это же добрососедское приветствие, ха-ха! Я принес бутылочку восхитительного кьянти и хочу познакомиться!

– Зеньор, мой господин очень занят, он крайне…

– Аделина, что происходит?

Себастина развернулась ко мне, при этом продолжая надежно перегораживать дверной проем.

– Мой тан, этот зеньор настойчиво пытается пройти в дом, хотя мы его не ожидали.

– Гость в дом – счастье в дом. С кем имею че…

Мне показалось на миг, что к нам в гости заявился призрак покойного адмирала Кродера. Незнакомец оказался невысоким, почти квадратным человеком с седой, как у луня, головой и твердым морщинистым лицом. Маленькие серо-стальные глаза тускло сверкали в глубине глазниц, разглядывая меня. На широченных плечах висел потертый темно-серый пиджак, напоминавший поношенный китель. Гость поднырнул под руку Себастины, промаршировал ко мне и с улыбкой протянул широкую ладонь.

– Джек Ром! Очень приятно! А это вам, сосед! – громыхнул он.

Я принял бутылку кьянти «Чинкита Мортена».

– Не стоило. Шадал эл’Харэн, к вашим услугам. А вы, значит, мой сосед?

– Единственный, ать-два левой! Решил нанести визит вежливости! А чем это тут так пахнет?

– Вы не окажете мне чести, присоединившись к ужину?

– Окажу! Как не оказать!

– Только я ожидаю еще одного гостя.

– Чем больше гостей, тем лучше, ха-ха!

За тот неполный час, что мы ужинали, я узнал о Джеке Роме лишь то, что он умел много и громко разговаривать с набитым ртом. И еще то, что в его квадратной голове хранился мировой запас солдатских баек, скабрезностей и шуток. Слушая их, я также утверждался в мысли о том, что Джек Ром был урожденным ларийцем и, разумеется, солдатом.

– …И тогда я ей говорю: «Мадлен, если после этого пойла я проснусь в канаве без порток, то вернусь сюда со своими парнями и наведу в твоем бардаке такой бардак, что ты поймешь, что прежде не понимала настоящего значения слова «бардак», ха-ха!» – Кадык Рома заходил ходуном, пока лариец заливал в глотку очередной бокал черного перченого вина.

– Аделина, наш гость появился. Приведи его.

– Слушаюсь.

Вскоре в комнату, клацая когтями по полу, вошел туклусз. Вошел, щурясь от слишком яркого для его огромных глаз света и старясь не задевать сложенными крыльями элементов интерьера. Чтобы удобно усесться, ему понадобился табурет без спинки, на который рукокрылый уселся с ногами. Зато со столовыми принадлежностями проблем не возникло. Несколько минут мы с Ромом наблюдали, как новый гость аккуратно режет филе лосося четырьмя работоспособными пальцами.

– Друг мой, будете пить фалеску, кьянти или игристое? – бодро осведомился лариец.

– Я бы не отказался от свежего виноградного сока, почтенные зеньор, тан.

– Отлично! Кстати! А я рассказывал вам, как однажды мне и еще двоим парням приказали покрасить корову в зеленый цвет, чтобы…

Покидая мою обитель, Джек Ром слегка покачивался, но в целом надежно стоял на ногах и даже почти полностью владел языком. Он благодарил меня за гостеприимство, приглашал с ответным визитом к себе и источал огромное количество положительных эмоций, смешанных с перегаром. Этот квадратный человек без посторонней помощи приговорил три бутылки вина и чувствовал себя отменно.

С чердачным гостем все обстояло иначе. Туклусзы с алкоголем не дружили, потому нетопырь сохранил полную ясность рассудка и согласился побеседовать после ужина.

– Право не знаю, чем могу быть вам полезен.

– Вы ведь абориген?

– Родился и рос в Арбализее, да.

– Очень интересно. Путешествовали?

– Сезонные миграции в Ньюмбани, гнездились в прибрежных пещерах Гуандараники и Сингуборо-Талеки. Один раз был на берегу Красного песка.

– Далекие путешествия.

– Летал всего трижды. Зов природы слабеет от поколения к поколению.

– Понимаю. Пожалуйста, расскажите мне о том, как вы видите Арадон? Я хочу знать от местного жителя.

– Не лучшего кандидата вы выбрали, митан. Голос со дна помойки, знаете ли…

– С самого дна много чего можно разглядеть, вы уж поверьте.

Туклусз пожал плечами и поведал мне довольно печальный рассказ о том, какое место судьба отвела его виду в этой стране. Он рассказал, что из-за отдаленного сходства с малодиусами туклусзы натерпелись в свое время обвинений в вампиризме. Потом их нарекли главными разносчиками бешенства и еще долго преследовали, чиня кровавые расправы. Будучи свободными от материального имущества, нетопыри не платили Арбализее никаких налогов, а потому считались бесполезными и правами приравнивались к животным. В неурожайные годы виноградари обвиняли их в обжорстве из-за любви к фруктам, а когда в море переводилась рыба, тем же грешили и рыбаки. В последнее время мученикам стало немного легче благодаря новым королевским законам. Если раньше убивать их мог кто угодно и где угодно, то теперь это позволялось, лишь если нетопырь заберется на частную собственность. То есть вчера вечером я мог просто убить это в высшей степени разумное существо безо всяких негативных последствий для себя.

– Прежде большинство моих сородичей гнездилось на борумм, в телах утесов есть неглубокие, но вполне вместительные пещеры. Но после того как пожар основательно растерзал Чердачок, мы облюбовали поврежденные, а затем и заброшенные хозяевами здания. Недавно власти города начали что-то делать на востоке этого района, кажется, там что-то строят. Если они возьмутся за дело всерьез, придется вновь выселяться. К сожалению, в Рыжих Хвостах нам прибежища не найти.

– Цыганский район?

– Район? – Огромные уши туклусза широко оттопырились, выражая хозяйское замешательство. – Там голые песчаниковые холмы, облизываемые ветром и раскаляемые солнцем. Это не район, а местность. Три цыганских клана устроили там стойбище лет сто назад и до сих пор никуда не делись. Город вырос с тех пор, подошел вплотную к их территории, и лишь поэтому Хвосты стали считаться его частью.

– А что в Двуличье?

– Если тан заговорил о Двуличье, он, должно быть, знает, что там нельзя купить себе дом, там можно лишь родиться. Однако тамошние обитатели не так плохи. Когда по Чердачку побежал красный петух, в поджоге многие обвиняли цыган, их ловили, забивали насмерть, кто-то смог убежать от погрома на запад, а кто-то бросился в Двуличье.

– Они нашли там убежище?

– Нашли. Навстречу сотням разъяренных людей, авиаков, шргала и прочих вышло всего два десятка местных. Этого хватило, чтобы погромщики быстренько вернулись восвояси.

– Но Рыжие Хвосты все еще стоят.

– Стоят, конечно. Цыган трудно передушить, если они постоянно в дороге, но и оседлых передушить непросто. В Рыжих Хвостах самый большой черный рынок Арбализеи, продают все и всем, особенно бойко идут запрещенные церковью артефакты и экзотические наркотики. Таборы передвигаются по миру постоянно, перевозят украденные диковинки, часть из которых приезжает в Арадон. У цыган много золота с контрабанды, и они готовы щедро делиться с властями…

– Потому что если за выселение возьмутся керубимы, Рыжие Хвосты опустеют раз и навсегда.

– Керубимы – это ерунда, мой тан, их офицеры больше любят взятки, чем закон. Гораздо хуже будет, если за дело возьмутся храмовники. Этих не купить, они верят, что за ними присматривает сама Луна.

– Что ж, – я прочистил горло, – передайте своим сородичам, что примерно через месяц их не должно быть в Чердачке. Мне доподлинно известно, что примерно в это время район сровняют с землей.

Я попрощался с туклусзом и на прощанье позволил дневать на моем чердаке.


Второй день от начала расследования

Ранним и довольно свежим утром респектабельный, но не роскошный «Гаррираз» повез нас с Себастиной по делам в город. Целью поездки был выбран городской морг.

Через полтора часа мы уже шли по коридорам этого заведения, выискивая путь в прозекторскую. Жетон тайной службы легко обеспечил нам допуск в учреждение. Судя по отчетам керубимов, тело де Барбасско все еще не подлежало погребению и хранилось на магическом леднике. Странно. Наверное, следователи пытались отличиться, изображая серьезную сыскную работу, хотя убийцу обнаружили на теле самой жертвы. Паяцы.

Патологоанатомом оказался тучный неопрятный человек в грязном халате. Когда мы вошли в прозекторскую, он как раз ел за одним из металлических столов для вскрытий. Уточню: в тарелке были тефтели.

Помещение наполнял запах разложения, с которым безуспешно пытались бороться мятной мазью. Толстяк без удовольствия выслушал указания и, тяжко вздохнув, пустил нас в ледник – длинное полутемное помещение, заставленное глыбами грязного магического льда, который помимо жуткого холода источал запах сотен трупов, лежавших на нем за годы.

При жизни граф Антонио де Барбасско был придворным антрепренером, чуть ли не министром культуры по местным понятиям. А еще он был чернокожим, чем сильно отличался от прочих влиятельных придворных. Являясь сыном предыдущего графа де Барбасско, потомственного арбализейского гранта, в матерях Антонио имел чернокожую служанку и был рожден вне брака. Однако маленькому ублюдку повезло – ведь он оказался единственным живым потомком довольно знатного рода, и старый отец признал его наследником.

На этом, видимо, везение Антонио закончилось. Несмотря на титул и унаследованную землю, никакого особого богатства он не получил. Пытаясь построить военную карьеру, в молодости мулат добровольно вступил в Арбализейский колониальный легион и отслужил в нем около десяти лет, прежде чем вернуться в метрополию. Именно после этого и началась его карьера антрепренера.

На службе он не только руководил всеми увеселениями арбализейского двора, но и работал с зарубежными артистами, зазывая их в Арадон. В частности, годами умолял Марию де Баланре оказать честь и дать хотя бы один концерт, но тщетно, божественная дива была матерью множества детей, которых не торопилась всецело доверять нянькам. Иронично, что она все-таки согласилась выступить в Арадоне, но не при жизни де Барбасско и даже не благодаря ему.

Ныне сей добрый муж лежал под грязным покрывалом и безмерно удивленно таращился в потолок. Он умер с открытыми глазами и успел околеть в таком виде, теперь веки было уже невозможно опустить.

– Множественные колотые раны в области шеи слева, сонная артерия разорвана в клочья, орудие убийства не раз и не два достигало шейных позвонков. Следов, указывающих на иные причины смерти, нет, зрачки расширены.

Я достал из внутреннего кармана маленький железный кулон в виде двух пятиконечных звезд, наложенных друг на друга таким образом, чтобы лучи их не совпадали. Несколько минут кряду над трупом звучали заклинания, но пользы процедура не принесла – кулон не шелохнулся.

– Признаков колдовского вмешательства нет. Ты закончила осмотр?

Себастина выпрямилась и сняла гоглы с системой увеличительных стекол.

– Никаких следов от возможных инъекций или следов, указывающих на распад плоти под воздействием яда, хозяин.

– Перчатки можешь выбросить прямо здесь. – Я не удержался и приложил к носу слегка надушенный платок. Определенно руководящая должность избаловала меня. Раньше, бывало, по пояс в крови и дерьме увязал – и ничего, не морщился. – Идем.

Мы двинулись к двери, но на полпути я замер, услышав нечто. После стольких тренировок с Инрекфельце, после тысяч упражнений, направленных на обострение инстинктов и органов чувств, я стал неплохо слышать сквозь двери, стены, полы и потолки. И вот мой слух сообщил, что там, за дверью, происходило что-то странное.

– Ты слышишь?

– Да, хозяин. – Себастина от природы слышала лучше, чем я когда-либо смогу. – Кажется, это квохри[36].

– Кто-то поет, приказывает кому-то встать… и…

Подсознание, как всегда, сработало раньше сознания, выводы были сделаны, я вновь вынул цепочку с амулетом, который тут же начал метаться на ней как пес, пытающийся сорваться с поводка.

– У меня в револьвере только обычные пули, доставай тесаки.

– Слушаюсь, хозяин.

– Продвигаемся к двери, сейчас они…

И это началось. Сначала мертвецкая наполнилась неясным бормотанием и постаныванием, которое будто подпевало веселой песне, раздававшейся из прозекторской. Неизвестный весельчак громко подвывал и смеялся, приказывая им встать, и они повиновались. Неловкие из-за окоченения трупы поднимались на ледяных глыбах, срывали с себя грязную ткань и шарили в полумраке. Нас они не видели, ибо были слепы, зато могли слышать.

Я по привычке взвел курок, и ближайший мертвец, издав рокочущий вой, зашагал к нам. Остальные развернулись на зов. Несколько секунд это было даже забавно – толпа мертвецов, схваченных трупным окоченением, пыталась бежать неловкими расшатанными рывками. Они падали, задевая друг друга, спотыкались, падали вновь, но упрямо вставали и двигались дальше.

Шесть выстрелов – шесть лопнувших голов, стреляные гильзы выпали на пол, патроны мгновенно запрыгнули в каморы, движение кистью – барабан занял положенное место. Шесть выстрелов – шесть лопнувших голов. Себастина двигалась к двери, рубя тех, что нападали с ее стороны, я же отправлял в цели пулю за пулей, ведя счет оставшимся патронам. К счастью, без голов эти трупы были почти неопасны, хотя и продолжали двигаться, а уж после встречи с Себастиной нарубленные куски не смогли бы причинить вред даже ребенку.

Мы вырвались в прозекторскую, я захлопнул дверь, а Себастина схватила один из шкафов с хирургической утварью и буквально швырнула его на заходившую ходуном створку, затем она схватила аптекарский комод и придвинула его к шкафу.

– Вроде спаслись. – Я потерял платок, когда выхватывал оружие, и, сдвинув шляпу на затылок, вытер лоб рукавом. Поймал слегка неодобрительный взгляд Себастины. – Что? Нас никто не видит.

Врываясь в помещение, я инстинктивно применил Голос и, не обнаружив ни одного источника эмоций, временно успокоился. При вторичном осмотре нашелся патологоанатом – несчастный неряха лежал на операционном столе, за которым недавно трапезничал. Разумеется, он был мертв.

Я приближался к телу медленно, внимательно ощупывал взглядом каждый предмет, каждую деталь обстановки, а посмотреть было на что.

– Итак, живот жертвы вскрыт крестообразным разрезом. Судя по краям, резали чем-то чрезвычайно острым, убийца действовал сноровисто и уверенно. На правой руке след от подкожной инъекции – скорее всего, седативное. Он был жив, когда его резали. Другой участник действа рассыпал по полу мел. Видишь этот магический круг? Восхитительная точность расположения элементов, видна опытная рука. И черные свечи присутствуют. Скорее всего, их было не меньше двух, первый резал, второй наводил красоту, пока мы с тобой занимались телом де Барбасско. Я не почувствовал предсмертной агонии жертвы, потому что его эмоции были приглушены действием введенного препарата, а еще над трупами в леднике витали призраки их собственной агонии. Некоторые умерли насильственной смертью, и совсем недавно. Ты понимаешь?

– Нас пытались убить темной магией.

– Нет. Это худдуви[37].

Я отложил трость и, восстановив в памяти правильную последовательность словоформул, расставив акценты и интонации, пропел заклинание, оканчивавшееся очень важной фразой на квохри:

– Папа Хогби, закрой врата!

Стуки в дверь прозекторской со стороны ледника и глухие стоны немедленно прекратились.

– А теперь идем!

Я почти бегом ринулся к главному входу и испугал вахтера до полусмерти, потребовав сказать мне, кто недавно проходил через его пост. Бедный бахон поклялся, что мы с Себастиной были последними, больше он никого не видел. Думая о том, что ему могли отвести глаза, я выскочил на улицу и свистнул временному шоферу, предоставленному салоном, в котором был куплен стимер.

– Монзеньор?

– Ты следил за входом? Кто-нибудь входил или выходил?

– Э… нет, монзеньор!

– Черт побери. – Я бросился обратно, узнал у вахтера, где расположен черный вход, и направился туда, уже зарядив револьвер патронами с «Улыбкой Дракона» и черной ртутью.

Вырвавшись на маленький задний двор, я не заметил ничего более примечательного, чем старая помойка и… незакрытые кованые ворота, ведшие на улицу. Одна из створок была прикрыта наполовину, а вторая открыта настежь.

– Себастина, видишь ту дверь? Скорее всего, это помещение сторожа.

– Поняла.

Она ринулась вперед, сорвала дверь с петель и ворвалась внутрь.

– Мертвое тело, хозяин. Ему сломали шею.

Спустя час я все еще наполовину проходил допрос, наполовину раздавал указания следователям-керубимам. Получилось, что я был единственным свидетелем и по совместительству старшим по званию среди присутствовавших служителей закона. Ложь придумалась по ходу дела, что было несложно: торговля телами и внутренними органами. Это показалось мне единственным объяснением, которое могло хоть как-то сойти за правду.

– Так, все, я должен рапорт писать, а вы делайте свою работу, зеньоры следователи!

Из черной кареты, подкатившей к оцеплению, показались двое – белые шерхарры с сабельными клыками, которые на самом деле звались не шерхаррами, а викарнами. Настоящие следователи тайной службы Арбализеи.

– Уходим, – прошептал я Себастине.

Солнце поднималось в зенит, жара, волной затапливавшая улицы Арадона, совсем скоро погрузит город в послеобеденную дрему. Приближалась сиеста, а я садился в раскаленный душный салон стимера и думал лишь о том, что теперь мне совершенно точно следовало выкроить время и сходить на представление «Цирка Барона Шелебы».


В баре царил полумрак. Окна закрывали старинные тяжелые жалюзи, набранные из планок темного дерева, двери были открыты настежь, но свет не проникал внутрь, потому что солнце уже переползло на другую сторону и теперь выход на улицу был в тени. Бармен доверительно дремал за стойкой, подперев щеку широкой ладонью. Мухи сонно жужжали вокруг старинной свечной люстры, им тоже было жарко. В целом местечко казалось неплохим, но…

– Благородному тану не пристало тратить время в заведениях столь низкого уровня, хозяин.

– Пока мы не дома, называй меня «господин» или «монзеньор», Аделина.

– Простите, господин.

Я сделал глоток из кружки. С настенной иконы смотрел какой-то святой из культа Все-Отца, кажется, Притозо, защитник пьяниц. Представьте себе, есть и такой, оберегает несчастных выпивох, чтобы они не замерзли ночью, заснув на улице, и не ломали шеи, спьяну спотыкаясь. Это показалось примечательным, потому что Арбализея была религиозной страной, но последователей культа Все-Отца в ней насчитывалось немного – зильбетантизм был силен и агрессивен.

– Сиеста почти закончилась, господин, мы можем выйти.

– Хм, я думаю вот о чем, Аделина, мы должны навестить ту, что лишила де Барбасско жизни, Валери де Тароска. И было бы неплохо изучить останки тана эл’Тильбора, но в документах не сказано, где они. В них даже не сказано, как он умер, черт подери. Мы напали на след с этими мертвецами. Если это Адалинда убила де Барбасско и эл’Тильбора, нам необходимо найти мотив, способ и доказательства ее связи с темными искусствами. Оккультизм сам по себе не приветствуется в Арбализее, но он не противозаконен. Если она владеет чем-то серьезным и если появятся неоспоримые доказательства, церковь сожрет бруху живьем, и король ее не спасет, а если попытается – сожрут и его.

– Великий теогонист посмеет поднять руку на монарха? Как дико.

– Вот что бывает, когда в стране отсутствует единство власти… Вспомнилось, что у нас есть и другое дельце сегодня. – Я поднялся, надевая шляпу. – Сударь, время!

Дремавший в углу шофер вздрогнул и неловко заторопился к дверям. Себастина выложила на стойку несколько кахесс, и мы покинули бар.

Отправляясь в Арбализею, я заблаговременно озаботился созданием готовой агентурной сети. Было ясно, что, зная о чужих агентах, коим будет дозволено орудовать в его владениях, Хайрам эл’Рай бросит все силы своей службы, чтобы установить контроль над мескийскими соглядатаями. Фактически информация – это главная ценность, за которую ведется война разведок, и хороший шпион всегда об этом помнит. Всех моих агентов старик эл’Рай не нашел, но он изъял множество звеньев из длинной цепи, многие шептуны оказались бесполезны, а поэтому я обратился к эл’Ча. Тот задействовал свои связи, более старые и скрытые.

Как бы то ни было, оставалось искренне радоваться, что кроме банды подкормленных кавандеро[38] эл’Ча оставил мне в помощь еще одного весьма полезного индивида. Как следовало из бумаг, Жан-Батист Лакроэн, урожденный гражданин Республики Картонес, был завербован винтеррейкской разведкой более пяти лет назад, а последние полтора года служил и Мескии, являясь двойным агентом. По заданию Винтеррейка этот картонесец уже некоторое время жил и работал в Арадоне под своим обычным прикрытием.

Жан-Батист Лакроэн принадлежал к немногочисленным счастливцам от мира чародеев-художников, которым удалось получить признание при жизни. Более того, довольно рано. Талантливый пейзажист, маринист, баталист, мастер натюрмортов, анимализма и каприччо, он в первую очередь прославился своими портретами и полотнами, выполненными в аллегорическом жанре. Работы Лакроэна желали заполучить многие состоятельные коллекционеры, ему готовы были предоставить место при многих дворах мира, его ценили, его желали, он был востребован, но при всем при этом ухитрялся вечно жить в долгах. А все по причине стиля существования, избранного гением. Жан-Батист Лакроэн не мог и не хотел жить без алкоголя, наркотиков и беспорядочных любовных связей.

Как и многие иные служители искусства, он нашел себе пристанище в Окарине, довольно большом районе к востоку от Портового города. Музыканты, художники и писатели беспокойной мошкарой слетались на свет сотен разнообразных баров, салонов и ресторанов Окарины, где ночи напролет проводили шумными пьяными компаниями, а дневали в дешевых маленьких квартирках, отсыпаясь после бурного веселья. Этот район славился доступным съемным жильем, доступными съемными женщинами и добрыми керубимами, которые на многое могли прикрыть глаза, если усладить их слух шорохом новеньких купюр.

Однако были в Окарине и такие места, которые превозносили этот район, – ведь именно там бились сердца богов искусства, там стоял роскошный дворец Оперного театра, сверкала огнями картинная галерея Агюста Севилора, а на площади Согласия, второй по размеру площади Арадона, проводились самые массовые народные гуляния, не имевшие статуса национальных праздников.

Я решил лично встретиться с информатором. Нужный дом стоял на улице Золотого пера. Оставив водителя парковать стимер, мы с Себастиной неспешно поднялись на самый верх, в мансарду.

Она встретила нас непередаваемым букетом ароматов, объединявшим запах спертого воздуха, старого перегара, масляных красок, растворителей и сладкого дыма игиша. А еще секса. Этот характерный запах спутать с другими сложно. В помещении была устроена настоящая свалка – видимо, склонная к саморазрушению натура художника подстраивала окружающую среду под стать себе. Среди немногочисленной мебели, испачканной красками, среди мольбертов и стоявших под голыми стенами холстов совершенно неуместно выглядело огромное, некогда роскошное ложе с резным гербом на изголовье. В ворохе одеял и подушек угадывались очертания четырех тел, а у изножья выстроилась батарея пустых винных бутылок.

Я приблизился и тростью приподнял край одеяла, дабы узреть изгиб спины, ягодицу и округлое бедро с татуировкой бабочки. Если бы не особенности волосяного покрова, можно было бы принять все это за женское достояние, но увы. Более того, этот юноша не являлся Лакроэном. Рядом с ним сопел еще кто-то, укрытый одеялом, я разглядел лишь округлое смуглое плечико, видневшееся из-под копны угольно-черных волос.

– Я обнаружил неких особ.

– С моей стороны тоже особы, господин, – доложила Себастина, обошедшая ложе справа, – две самки, одна человеческая, родом с Востока, судя по разрезу глаз, а вторая, кажется, относится к семейству кошачьих…

Приближение источника эмоций я ощутил заранее, но предпринимать каких-либо действий не стал, ибо раздался знакомый звук – взведение курка.

– Кажется, – послышалось из-за спины, – у вас в долг я еще не брал. Чем обязан, зеньоры?

Я обернулся, мысленно приказывая Себастине не торопиться с применением силы.

Мужчина, высокий и поджарый, с длинными каштановыми волосами, тонкими усами и аккуратной бородкой. Приятное лицо портили излишне яркие красные губы – следствие пристрастия к игишу – и налитые кровью, скорее всего от злоупотребления вином, глаза. Вдобавок ко всему он был совершенно наг, но с револьвером.

– Добрый день, месье Лакроэн.

– Время к вечеру идет.

– Не суть. Вам не холодно?

– В этом климате? Вы шутите?

– Может, уберете ствол…

– Желательно оба, – позволила себе вставить слово Себастина.

– С этим повременим, зеньорита. С того раза, когда мне сломали нос и пару ребер, не вынимая из постели, я предпочитаю иметь при себе вот такой вот дискуссионный буфер с барабаном на шесть патронов. Повторяю вопрос: кто вы такие?

– Я – ваш новый работодатель.

– Записывайтесь в очередь, зеньор, мой график расписан на три года вперед.

– Меня направил наш общий знакомый, знаете, такой веселый и компанейский тан с плохим вкусом в одежде.

– Ни слова больше! – Художник вдруг улыбнулся и опустил оружие. – Сейчас оденусь – и поедем!

– Куда, позвольте спросить?

– Есть! Я страшно есть хочу, сударь, а карманы пусты! Вы меня и накормите!

– Что ж… пусть будет так. А…

– А эти пускай спят дальше, они к нашим делам не имеют никакого отношения, да и последние сутки выдались очень напряженными.

– Понимаю, вы творили…

– Чего мы только не творили, это верно!


И он действительно оказался голоден. Нормальная беседа смогла завязаться лишь после третьей порции жареных свиных ребрышек с пряностями. Этот поджарый, если не сказать худой, человек ел почти не останавливаясь и требуя добавки. Что ж, такие побочные эффекты от игиша и травки-муравки давно стали общеизвестными.

Сыто отрыгнув в кулак, художник откинулся на спинку стула и отпил вина.

– Значит, теперь я должен помогать вам, сударь?

– Благородного тэнкриса родом из Мескии принято именовать «таном», – высокомерно заявила Себастина.

– Эти имперские, хм, традиции пускай остаются на родине, зеньорита. В свободной и независимой Арбализее все обращаются друг другу не иначе как «зеньор», «зеньора» и «зеньорита». Еще можете рассчитывать на «благородного сударя», но не больше.

– Мы учтем, – согласился я покладисто. – А теперь расскажите, что вы делали для моего предшественника?

– Для Золана эл’Ча?

Я был удивлен тем, что несуразный тан решил открыть двойному агенту, сиречь предателю на две ставки, свое имя.

– В основном мы расхаживали по ночному городу и развлекались! Мы пили, смотрели на бесстыдные танцы, немного курили…

– И ночевали в домах терпимости?

– Я ночевал, но почему-то именно на пороге таких заведений веселый дух почтенного сударя эл’Ча куда-то исчезал, и приходилось отправляться совершать подвиги в одиночку. С вами мы будем заниматься тем же?

– Увы, я не могу себе позволить столь поздних прогулок. Режим сна нарушать нельзя, знаете ли.

– Прежний тэнкрис нравился мне больше. А теперь серьезно. Его интересовал город и горожане. Я уже порядочно пожил в Арадоне и, так случилось, пообщался с выходцами из практически всех слоев общества.

– От клиентов-аристократов до кормильцев из ближайшего проулка?

– Как-то так, да.

– Что конкретно его интересовало?

– Настроение в обществе.

– И оно?..

– Все очень плохо.

Он коротко поведал о напряженности в обществе, связанной с опасностью войны, и о том, что арбализейская тайная служба всюду выискивала шпионов. Мое присутствие в столице косвенно подтверждало полезность этих усилий. Дальше Лакроэн пересказал новые городские слухи и легенды, о которых я уже узнал от Золана. Сам художник, впрочем, тоже в них не верил, а когда его попросили перейти к чему-нибудь более существенному, поведал об исчезающих детях.

Уже некоторое время в Арадоне пропадали дети, преимущественно низкорожденные, из бедных семей. Керубимы и тайная служба пытались расследовать таинственные исчезновения, но ни те ни другие не преуспели.

Я все еще не получил никакой особо ценной информации, хотя сведения о пропаже детей все-таки постарался закрепить в памяти. К таким вещам не стоило относиться наплевательски. Лакроэн же, поняв, что работодатель не впечатлен, вдруг пообещал в скором времени передать мне некий предмет, имеющий чрезвычайную ценность для винтеррейкцев. Нечто, чего они давно искали и что скоро окажется в посольстве Винтеррейка в Арадоне. У художника там имелся надежный сообщник.

– О чем конкретно идет речь?

– Понятия не имею. – Он попытался наконец прикурить от второй спички, но Себастина щелчком выбила ее из пальцев художника.

– В присутствии господина не курят, – сказала моя горничная таким тоном, что он предпочел не спорить. – Позвольте, я выкручу ему руку, господин.

– Все, что мне известно, – быстро заговорил Лакроэн, – это предмет чрезвычайной важности, и получить его желал сам великий кениг Эрих фон Вультенбирдхе. Завтра, почтенный сударь, мы узнаем, что это, и надеюсь, моя служба будет хорошо вознаграждена. Я несколько поиздержался в последнее время.

В свои слова Лакроэн верил. На вопрос о личности внедренного в посольство агента он ответил кривой усмешкой, что было ожидаемо, но давить я не стал. Еще будет время.


Третий день от начала расследования

Помимо кофе с круассанами и восхитительными слоеными пирожными, присыпанными сахарной пудрой, за завтраком следующего дня мне были поданы некоторые газетные издания: «Почтальон Арадона», «Шабитон» и «Седмичный вестовой».

Почти сразу же я понял, что читать только «Почтальона» было ошибкой. В нем не нашлось и слова о пропадающих детях, одна только выставка, выставка, выставка. А вот «Шабитон» – тоненькие новостные листки, которые и газетой-то назвать было трудно, – большими порциями вываливал на читателя неприглядные новости. Признаться, именно он понравился мне больше всего своей скупой на пустые слова и мелкие события информативностью.

К концу завтрака я собрался подняться к себе, чтобы переодеться, но прежде чем добрался до лестницы, в парадную дверь постучали.

– Сам. – Я жестом остановил Себастину.

На пороге стоял мужчина в неброском коричневом костюме, серой шляпе-котелке и с огромным чемоданом. Он был чуть выше среднего роста, плотно сбит, широкоплеч, имел короткую шею, аккуратно зачесанные к затылку черные с заметной проседью волосы, густые брови и роскошные длинные усы. Маленькие черные глазки блестели в глубоких глазницах.

– Я по объявлению. Вам нужен профессиональный шофер?

– Водите стимер?

– Я вожу все, от лошадей до паровых самосвалов.

– Замечательно. Стаж работы или рекомендации имеются?

– Стаж работы больше двадцати лет. С рекомендациями хуже, мой бывший работодатель сущий гад, разозлился на то, что я вырвал у него выходное пособие, и отказался писать мне рекомендацию! Ну не сволочь ли?

– Не переигрывай, Адольф, – посоветовал я, щурясь от солнца. – И заходи уже, тут палит нещадно.

Адольф Дорэ внес себя вместе с чемоданом в прихожую и бодро встряхнулся, будто пытаясь избавиться от прилипшего к одежде арбализейского жара.

– Как добрался?

– Без проблем и слежки. В этом городе столько народу, что и дахорача можно потерять, шеф! Народ как взбесился! Все куда-то летят, куда-то торопятся, мальчишки-газетчики совершенно оборзели, тычут товаром прямо в глаза, а карманники вообще – брр! Куда только керубимы смотрят! Я две руки сломал, пока от вокзала к трамвайной станции шел, и еще одну в трамвае!

Шеф подразделения «Серп» скинул пиджак и шляпу на вешалку, взял у Мелинды принесенное полотенце, пропитанное холодной водой, и с удовольствием вытер лицо.

– Я собирался отправиться по делам. Желательно, чтобы ты тоже был готов.

– Да-да! Буду твоим шофером и телохранителем, легенду помню! Дай только перекушу!

Переодевшись, я посмотрел в зеркало и поправил фамильные отцовские запонки. Не могу сказать, что подвластен сантиментам, но их стараюсь всегда иметь при себе как талисман.

Адольф справился со всем быстро, нанял извозчика, ринулся к гаражу, забрал стимер с платного места и вернулся обратно. Успел залить на станции кипятка и даже покопаться под капотом.

– Куда едем, шеф?

Встреча с Лакроэном была назначена на вторую половину дня, ближе к вечеру, а до того я намеревался лично проверить кое-что.

– В Орлеску, нам нужен дом скорби Жозе Нельманского.

– В психушку, так в психушку! Дорогу покажешь?

Морской ветер предпринял попытку выгнать из Арадона духоту и временно преуспел. Жителей на улицах было немного, все, кто собирался провести этот день в трудах, просыпались затемно и отправлялись работать по холодку.

Приличной публики в Карилье днем с фонарем было не сыскать, но тут и там попадали на глаза типы, обитавшие в переулках и на перекрестках. После недолгого наблюдения становилось ясно, что это толчки, они же пустышки, они же кормильцы, они же барыги, если угодно. Наркотики в Карилье продавались при свете дня, и чем дальше на восток, тем бесхитростнее это действо происходило.

Дом скорби святого Жозе Нельманского находился в Орлеске, сравнительно близко от моего нового обиталища. Это было большое побеленное здание, носившее черты церковной архитектуры: несколько скромных башенок с куполами, флюгер-полумесяц и простая, но узнаваемая по стилю лепнина на фасаде. Улица оказалась довольно широкой и чистой, аккуратные дома не превышали в высоту двух этажей, первый из которых, как правило, являлся частной лавкой, в этой местности – аптекарской. Все это казалось очень уютным на фоне величественных белых стен священного Фатикурея, вздымавшихся за каналом на юго-западе. Средний класс любил благополучную Орлеску, и, пожалуй, кроме беспрерывно чадившего Пруаура, в этом районе все было замечательно. Легкий запах реактивов, кстати, доносился и до дома скорби.

Когда мы приблизились к пункту назначения, я не смог сдержать мучительной гримасы: эмоции сумасшедших, пропитывавшие то место, причиняли сильнейшее неудобство. За свою жизнь среди прочих я уяснил одну важную вещь: боль – не эмоция, но она вызывает букет эмоциональных переживаний, очень заметных для моего Голоса. Однако даже на бранном поле не было такой оглушительной какофонии чувств, какая обычно витала вокруг мест содержания душевнобольных. Солдаты на войне погибают, оставляя порой лишь призраки самых сильных своих мучений, а вот безумцы страдают прижизненно, словно неутомимые генераторы агонии. Пришлось постараться и как можно основательнее усыпить Голос.

Жетон агента тайной службы не произвел на привратника особого впечатления. К безмолвному негодованию Себастины, он оставил нас перед закрытыми воротами и отправился докладывать руководству. Вернулся быстро и пропустил во внутренний двор. Крепкий человек в ноской серой одежде и с кулоном в виде полумесяца на шее назвался провожатым и попросил следовать за ним. То ли санитар, то ли монах, хотя, если заведением управляла церковь, возможно, и то и другое.

– Высокопреподобный Тома́з санктуриарх эл’Мор ждет вас. – Провожатый остановился возле ничем не примечательной двери.

– Простите, кто? Томаз эл’Мор?

– Высокопреподобный Томаз…

– А, теперь понял. Просто не успел подготовиться к такой чести.

В маленьком скромном кабинете нас ожидал тэнкрис. Он сидел в кресле-каталке под многослойными теплыми одеяниями, походившими на шерстяной кокон, поверх которого покоилась серебристая мантия санктуриарха зильбетантистской церкви. Вид тэнкриса-калеки с первых же мгновений поражал своей неправильностью и непривычностью. Крайне редко можно было наблюдать сородичей в столь слабом и жалком состоянии, особенно если они являлись не древними стариками, а молодыми, подкошенными неизлечимым недугом.

Прежде о Томазе эл’Море мне доводилось слышать всего несколько раз, да и то вскользь, как о некой диковине. Мало того что семья эл’Моров не являлась ни известной, ни особо влиятельной в Арбализее, так юный Томаз, ее последний представитель, еще и родился неполноценным. С малых лет он жил и воспитывался в Фатикурее под приглядом лекарей и монахов, а главным наставником его стал сам Зирамил эл’Хориго, великий теогонист. Слабый телом, но невероятно могучий духом, эл’Мор смог быстро продвинуться по иерархической лестнице, ему была оказана честь служить духовником самой Луанар эл’Азарис, а через короткий промежуток времени он стал самым молодым санктуриархом. Многие сказали бы, что эл’Мор всего лишь выскочка под протекцией, но никто не смог этого сделать, когда юный санктуриарх оказался чудотворцем. Ведь это именно из-за него в Арадон слетелась целая армия паломников.

– Ваше преосвященство. – Я снял шляпу и неглубоко поклонился.

– Проходите.

Санктуриарх Томаз эл’Мор посмотрел на меня, перевел взгляд на Себастину и едва различимо кивнул на кресла для посетителей.

Если бы не болезнь, он, скорее всего, был бы очень красивым тэнкрисом. Волосы его были белы как первый снег, глаза необычно ярко сверкали серебряными бликами, а лицо имело правильные мужественные черты. Разве что тоненькие старые шрамы – два на правой щеке, три на левой – могли незначительно испортить идеальный образ.

– Должен сказать, никак не ожидал встретить вас здесь, ваше преосвященство.

– Да? Я управляю этой обителью уже несколько лет. Разве вы не знали об этом… хм, агент?..

– Шадал эл’Харэн, а это моя помощница Аделина Грэйв. Боюсь, что никто не счел нужным как-то упоминать персону вашего преосвященства.

– Угу, угу, понимаю. Что ж, на мне свет клином действительно не сошелся. Чем обязаны вашему визиту?

– Я на задании, ваше преосвященство. Суть его проста и обыденна – расследую одно дело, фигурант коего содержится в этом самом заведении.

– Вот как?

– Ее имя Валери де Тароска.

– Ах… я слышал о трагедии, случившейся с несчастным де Барбасско. Если вы желаете посетить скорбную разумом, не вижу тому препятствий. Прошу, не отставайте.

– Уместно ли нам отнимать ваше драгоценное время?

– Тан эл’Харэн, – клирик слабо улыбнулся бескровными губами, – я настоятель приюта для измученных душ, и на этой должности у меня есть обязанности. Не отставайте, зеньоры.

Кресло санктуриарха едва заметно оторвалось от пола и, паря на высоте полутора сантиметров, медленно заскользило к двери. Было общеизвестно, что Голос Томаза эл’Мора позволял ему левитировать, а также наделял способностью летать все и вся, к чему этот тэнкрис прикасался голой кожей, вне зависимости от размеров и массы объекта. Так что в мобильности он ограничений не знал.

Кресло летело по коридорам, где кроме танцевавших в солнечных лучах частичек пыли было разлито еще и безумие. Мы неспешно шли следом, стараясь не обгонять нашего внезапного проводника.

– Могу ли узнать, как продвигается расследование? Инцидент произошел довольно давно, однако газеты так и не написали ни о закрытии дела, ни о его успешном завершении.

– Боюсь, что закон запрещает мне разглашать подробности следственного процесса.

– Что ж, закон надо уважать, – тихо согласился он, – хотя в итоге, если это дело не похоронят окончательно и если вы окажетесь более-менее талантливым следователем, несомненно, придете к выводу, что к сему злодеянию приложила руку бруха.

– Ведьма?

– Да, бруха Адалинда, паучиха, соткавшая себе паутину в королевском дворце.

– Вы придерживаетесь такого мнения, потому что?..

– Кому выгодно? Ей. Значит, если не множить сущности, это сделала она.

– Мм. Откладывая до лучших времен дискуссию о переоцененности принципа неприумножения сущностей, я осмелюсь спросить ваше преосвященство – откуда вы знаете, что ей было выгодно? Я, конечно, проинформирован о том, что граф де Барбасско желал бы ее удаления от двора, но…

– Еще как желал. Вы ведь знаете, как она вообще появилась при дворе?

– С его подачи.

Я действительно уже читал об этом в тех скудных сведениях, которые эл’Ча посвятил леди Адалинде, – бруха появилась при дворе с легкой руки антрепренера. Тогда она была развлечением на один вечер, наемным артистом, окруженным ореолом дешевой таинственности и фальшивого мистицизма. Ее пригласили как гадалку, способную прозревать будущее, что всегда и везде было экзотичным. Даже в Мескии, где существовала так называемая академия оракулов, с достоверными предсказаниями будущего имелся заметный дефицит. Придворные по достоинству оценили артистический дар, с которым Адалинда водила руками над черным шаром, однако никто тогда не мог и представить, как сильно выступление впечатлит Солермо эл’Азариса, какой щедрой окажется его благосклонность.

– Она совершила редкий «подвиг», – продолжал клирик тихим голосом, – выбилась из массовки на ведущую роль. Впоследствии внезапная счастливица щедро вознаградила своего бывшего покровителя, однако, как говорят, ему было мало.

– Де Барбасско считал, что леди Адалинда ему обязана?

– В принципе он был прав, и это чувство правоты подогревало тщеславие. Не скажу, что был близко знаком с графом, да пребудет душа его в Шелане, однако человек этот очень высоко метил и не умел остановиться в нужный момент.

Я смог сохранить внешнее спокойствие, услышав о загробном мире. Никогда не был особо религиозен, но отчего-то при личном столкновении эта зильбетантистская ересь прошлась по моему самообладанию крупным наждаком.

– Значит, вы уверены, что его погубила ведьма, ваше преосвященство?

– Несомненно.

– Посредством колдовства, осмелюсь предположить?

– Конечно. Она играла роль обычной балаганной актрисы, позволила де Барбасско недооценить ее, а подобравшись вплотную к королю, пустила в ход свои истинные колдовские силы.

– И вы доводили эти умозаключения до сведения других заинтересованных лиц?

– Упаси богиня, конечно нет, – с легким весельем ответил Томаз эл’Мор.

– Хм, я пребываю в некотором замешательстве.

– Для других следователей, для керубимов, это не столь важно. Ни один из них не посмеет даже попытаться приблизиться к правде, его просто раздавят связи, которыми обзавелась злодейка. Вы же, как благородный тэнкрис, да еще и сотрудник службы досточтимого зеньора эл’Рая, возможно, распорядитесь этим знанием с умом. Только на меня не ссылайтесь, заполняя официальные отчеты, я буду отрицать факт этой беседы.

– Вы не устаете ставить меня в тупик, ваше преосвященство.

На этот раз он тихо-тихо рассмеялся, но даже такого мизерного усилия хватило, чтобы заставить клирика закашляться.

– Я обязан, кхех, блюсти тайну исповеди.

– Ах вот оно что. – Тайна исповеди, еще одна блажь, придуманная еретиками-зильбетантистами, а позже перехваченная и некоторыми другими культами, например, поклонниками Все-Отца.

Я хотел задать санктуриарху эл’Мору еще один вопрос, но забыл об этом, как только ударился о настоящую стену из концентрированного тяжелого и неизлечимого безумия, которая проявилась посреди коридора. По сравнению с ней все остальные эмоции душевнобольных казались едва различимыми всполохами. Даже с погруженным в дрему Голосом мне пришлось тяжело, все силы были брошены на то, чтобы абстрагироваться от этого кошмара, не допустить его внутрь себя. Через некоторое время я ощутил, что приближаюсь к эпицентру сферы неистового безумия.

– Это здесь?

Кресло, парившее над полом, замерло, после чего развернулось. Я стоял рядом с цельнометаллической дверью, обвешанной засовами сверх любой меры.

– Нет, агент. Это наша особая палата для самых буйных и опасных пациентов. Сейчас ее занимает своего рода знаменитость. Слышали о пророке из Старого порта? Уверен, что слышали, так вот он теперь живет здесь.

Кажется, Золан эл’Ча упоминал что-то такое.

– Я думал, он все еще бродит на свободе.

– Многие так думают, хотя этого не может быть. Несчастный был доставлен сюда уже давно и больше этих стен не покидал.

Происшедшая заминка, казалось, не слишком удивила клирика, он терпеливо ждал, пока я нагляжусь на большую металлическую дверь. А потом я попросил открыть.

– Хочу увидеть собственными глазами. Честно говоря, не до конца верил в его существование, позволял себе думать, что это еще одна городская легенда.

Разумеется, я лгал – настоящий мотив заключался в том, чтобы пополнить арсенал. С тех пор как мой Голос окреп от благодати Императоров, я стал использовать «слепки» чужих эмоций как оружие. Следовало лишь объять чью-то сильную эмоцию своим пониманием, запомнить ее краски, ее ощущение, а потом внедрить этот заготовленный снаряд в ментальное поле другого разумного существа, – и эффект был сравним со взрывом боеукладки внутри армодрома: башню отрывало мгновенно. Неподготовленные умы просто-напросто выгорали под ударами чужого безумия. Главным было – не поддаться самому.

– Вы позволите?

Узник особой палаты обещал стать донором одного из наиболее разрушительных «слепков» моей коллекции.

– Не вижу ничего плохого. Открой.

Маячивший поодаль монах-санитар резво бросился исполнять приказ. Потребовалось время, чтобы снять все замки и отодвинуть тяжелые засовы.

– Предупреждаю, зеньор эл’Харэн, этот человек, хоть по нем и не скажешь, в приступах буйства становится очень сильным и опасным. Храните бдительность.

Дверь медленно открылась, и служащий дома скорби замер сбоку от проема, держа в руке короткую дубинку. Комнатка была небольшой, ни окон, ни ламп, кромешная темнота, переходившая в безумие, и обратно. Но она не мешала мне видеть его, это существо, отдаленно напоминавшее человека. Пророк Старого порта забился в дальний угол и сидел на полу, подобрав под себя ноги, укутанный в смирительную рубашку с разорванными ремнями. Черными провалами казались запавшие глаза на костлявом лице, торчала клочками борода, редкие волосы, свисавшие со скальпа, делали его похожим на облезлого пса. Нельзя было также не обратить внимания на пол и стены, покрытые сетью странных, смутно знакомых значков и преимущественно треугольных чертежей, нанесенных, судя по запаху, кровью.

Я ступил в горячую зловонную духоту и приблизился к так называемому пророку.

– У него такой вид, будто он вот-вот умрет.

– Ложное впечатление. Этот человек действительно практически ничего не ест, но в приступах ярости его изможденное тело словно наливается бычьей силой…

– Ты пришел. – Пророк Старого порта поднял голову и посмотрел мне в душу двумя разверзнутыми ранами глаз. – Ты пришел. Пришел. Пришел. Ты пришел, двуликий.

Я присел на корточки.

– Пришел.

– Он ждал тебя. Лучезарный ждал тебя. Свет его нестерпим, но он боится твоей тьмы и твоего яда.

– Правда? А лучезарный – это кто?

– Тот кто ослепляет сиянием своим. Он так ярок, что ослепил даже себя самого! А голодная рядом! Она рыщет, рыщет, рыщет среди врагов, стравливая их! Она рыщет и шепчет святым о величии богов! Она шепчет, а святые внимают ей и не видят, как кровь наливает возносящие их крылья железной тяжестью! А она рыщет, на цепи… она хочет на волю!

– Кто такая голодная? – шепотом спросил я, чувствуя, как нарастает гул у меня в голове.

– Та, которой и целого мира мала! Она хочет поглотить все! Все и всех!

– А кто такие святые?

– Овчарки, что больше не служат слепому пастырю и не желают вести стадо за ним! Берегись клыков их, двуликий! Берегись, ибо они ненавидят тебя и того, чей венец сверкает над всем миром!

– Овчарки святы?

– Нет! – гаркнул безумец. – Нет! Но блеяние наивных агнцев красит их в белый цвет праведности, хотя они волки теперь! Голодные волки!

– Что ж, полезно было узнать. А что до тебя? Кто ты?

Он рассмеялся, показывая щербатую улыбку, совершенно безумный и дрожащий.

– Нет меня!

– Что?

– Нет меня! Он все забрал! Он забрал меня себе! Забрал! Больно мне!

– Кто?

Пророк Старого порта подался вперед – санктуриарх позади издал предупреждающий возглас, но безумец не напал, а лишь шепотом выдохнул:

– Дракон Времени!

Я невольно вздрогнул и отступил.

– Аделина, уходим.

– Нет! Нет! – возопил пророк. – Двуликий, убей меня! Убей! Он терзает меня, он не дает мне жизни! Убей, и все закончится сейчас!

Его эмоции обрушились горным камнепадом. Вместо членораздельной речи посыпались резкие несвязные выкрики. Меня оглушило, так что, когда он бросился, чтобы вцепиться мне в лицо зубами, спасла лишь реакция Себастины, которая отшвырнула безумца назад. Перед глазами мелькали огрызки картин: меня оттаскивают назад, двери закрываются, меня куда-то тащат, затем все заканчивается.

– Кажется, вы пришли в себя, зеньор эл’Харэн?

– Я почти уверен, что это так, – отозвался я. – Что произошло?

– Видимо, вы установили с ним контакт, почтенный сударь. На каком языке вы говорили?

– Что?

– На каком языке? – повторил клирик, глядя мне в глаза слишком пристально, чтобы это не заставило колокольчик тревоги зазвонить в голове. – Он постоянно говорит на этой тарабарщине и лишь изредка выкрикивает отдельные фразы на арбализейском.

– Кажется, на имберийском. Его акцент и выговор отдельных альвеолярных меня смутили сначала, но я быстро нашел нужный диалект. Он нес что-то о Конце Времен, о грядущем суде над грешниками и о том, что он сам Все-Отец и пора бы нам поклониться ему. Когда же я назвал его сумасшедшим, он изрядно разозлился. Но я сам виноват.

– Если мы что-то можем сделать…

– Я должен закончить с делом, ваше преосвященство, этот инцидент не выбьет меня из колеи. Где содержится Валери де Тароска?

Вскоре я наконец-то смог вырваться из обители безумия. Хлопок двери стимера показался слишком громким. Адольф щелчком выкинул за окно окурок и поерзал на водительском месте.

– Ну как результаты, шеф?

Я принял от Себастины платок и стер с лица вновь появившуюся испарину.

– Магическое воздействие имело место. Женщину, ради которой мы приехали, околдовали и заставили убить любовника. Я ничего не могу сделать для нее, теперь это не человек, а сломанная марионетка.

– Понятно. Есть хочешь?

– Как ни странно, да. После сиесты мы должны наведаться в гости к информатору, но времени еще много, не хочу явиться слишком рано и спугнуть кого-нибудь. Правь, Адольф, найдем приют в каком-нибудь приличном местечке и немного подкрепимся.

Я выбрал «Жемчужную лагуну», потому что она находилась сравнительно недалеко от жилища Лакроэна и мне понравилась яркая вывеска с голубой раковиной, в которой блестела крупная жемчужина. Оказалось, что это был один из самых дорогих ресторанов столицы, даром что совсем небольшой. Уютный, с открытой верандой, где под зонтами стояли круглые столики.

Духоте почти пустого зала была предпочтена веранда, куда немедленно подали бутылку охлажденного белого вина. Паэлья на первое, спагетти с мидиями на второе и огромный синий омар на третье; выбор напитков был предоставлен официанту. Опрятный молодой авиак из подвида пелеканди одобрительно потряс кожистой сумкой и аккуратно намекнул, что в данный момент, ох, какая удача, на кухне появились совершенно бесценные образцы мяса, о да! Иглобрюхий кит, черные крабы и даже, ох ты боже мой, мясо китового кальмара[39]!

Все три упомянутых морепродукта были баснословно дорогими и считались чуть ли не самыми изысканными дарами моря из-за великолепного вкуса и трудностей ловли. Иглобрюхие киты, сравнительно небольшие рыбки, имели в теле железу со смертоносным ядом, который наполнял все ткани, если кит был неправильно пойман или же неправильно разделан. Черные крабы обитали на такой глубине, на которую опускались только кашалоты, и добыть их можно было только в сезон миграции из одной морской впадины в другую. Что же до китового кальмара… трудно не ценить мясо существа, взрослая особь которого может смять и утащить на дно современный броненосец. Кальмаробои во все времена считались героями моря и, несмотря на высокую смертность, так и не вымерли как профессия – деньги, которые получал даже самый обычный юнга на кальмаробойном флоте Мескии, были баснословными.

Адольф вызвался оценить мясо иглобрюхого кита и кракена. Он присоединился к нам, несколько надламывая свою «легенду», ибо слуги обычно не обедают в одной ресторации с господами. Что ж, пусть лучше сидит рядом, чем получает тепловой удар в стимере.

Адольфу принесли высокий запотевший стакан с пивом.

– Вот это жизнь! Вот это пиво! Вот это… ох… посмотри-ка, шеф!

– Мм?

«Жемчужная лагуна» находилась на небольшой площади с фонтаном, от которой отходило всего три улочки. Местечко скромное для одного из лучших ресторанов города, зато уютное, и до пляжа можно дошагать за считаные минуты. У одной из высоких стен, окружавших площадь, под побегами фирдонеловой лозы, происходило действо – трое уличных артистов развлекали небольшую толпу зрителей. Один из них, немолодой фукс, извлекал из скрипки бойкую мелодию; помятый человек в черных очках и с надписью «памагите слиппому витерану» на свисавшей с шеи табличке хлопал в ладоши, периодически поднося к губам гармонику, и наконец… молодая цыганка отплясывала перед толпой, звеня бубном.

Она была восхитительно красива, а ее танец захватывал дух. Смуглым лепестком огня цыганка извивалась под зажигательный ритм, задаваемый скрипачом и «витераном», отдаваясь танцу со всей страстью! Своей красотой она гипнотизировала зрителей, вызывая схожие знойные чувства как в мужских, так и в женских сердцах. Грива черных волос вздымалась и опускалась, когда танцовщица резко запрокидывала голову, крутилась на пыльных босых ступнях и звенела бесчисленными браслетами. Подол безразмерной юбки взлетал ввысь, ухитряясь при этом не открывать ничего выше тонких коричневых щиколоток, тоже унизанных сверкавшими побрякушками. Она била в бубен ладонью, а порой, чтобы ввести зрителей в еще больший восторг, особенно сильно колотила в него толчками крутых бедер.

– Какова чертовка! – тихо прорычал себе в усищи Дорэ.

Цыганка бросила бубен «слиппому витерану», и тот легко поймал его – судя по всему, тренировался годами. Он принялся бить в бубен, а прекрасная танцовщица откуда-то выхватила кастаньеты, и в музыку вмешался новый быстрый ритм.

Я мог бы очень долго смотреть на этот гипнотизирующий танец, ибо еще не нашлась на свете услада более желанная для тэнкриса, чем незамутненная чувственная красота… Но вдруг началось резкое движение слева.

Большой белый грузовик с гербами священного Фатикурея по бортам выехал на площадь, и из кузова посыпались кирасиры с карабинами наперевес. Их вел тэнкрис в длинном белом плаще с капюшоном – отличительная черта ордена Безголосых. Появление стражи Фатикурея в клочья разорвало чарующую атмосферу, и зрители стремительно отстранились.

Монах совершил рывок, обгоняя солдат, оказался рядом с цыганкой и схватил ее за плечо. Я подавил внезапный порыв ринуться на подмогу. Конечно, истинный тан всегда обязан быть готовым помочь даме в беде, но цыганка дамой не являлась и в помощи не нуждалась. Она сорвала с расшитого пояска украшение в виде синего полумесяца, оказавшееся спрятанным кинжалом, и вонзила его монаху в правую ладонь. Раздался крик боли, но тэнкрис и не подумал отпускать добычу. Тогда она рванула назад, оставляя в его окровавленных пальцах клочок шали, и ланью метнулась к ближайшему проулку. Монах ринулся следом, а едва подоспевшие храмовники принялись вязать руки фуксу и человеку, которые не сопротивлялись.

Через десяток минут клирик показался. Я ожидал увидеть его гнев: ведь он вернулся ни с чем, разве что к первой ране добавилась вторая – по ткани на плече расползалось пятно крови. Но нет, Безголосый был спокоен, как море в штиль.

– Странно. У той девчонки была всего лишь железная зубочистка, а у этого под плащом меч и боевой кинжал. Тем не менее она его покоцала и сбежала. Замечаешь, как он двигается, шеф?

Я не ответил, все было слишком очевидно. Монах, если только он действительно являлся монахом, судя по движениям, был опытным бойцом. И все же цыганке удалось от него улизнуть, предварительно попортив шкуру.

– Зол, наверное, как росомаха, – предположил Адольф.

– Хозяин, ваша паэлья остывает.

После трапезы мы отправились заказывать сантехнику. В салоне «Интерьер двадцатого века» меня встретили как старого друга, усадили в удобное кресло, налили фруктового чаю и, услышав заветные слова «всего самого лучшего», принялись за работу. Спустя несколько часов расторопные зеньориты, как следует прошерстив каталоги сантехники и получив мое одобрение на те или иные образцы, а также пройдясь по несметным запасам керамических облицовочных материалов, принялись составлять смету.

Сиеста была уже далеко позади, когда я покидал салон в несколько даже приподнятом расположении духа. Тяжелое ощущение, оставленное визитом в дом скорби, почти полностью растворилось в душе, что несказанно радовало. Тем временем пришла пора встретиться с двойным агентом.

На улицу Золотого пера мы подъехали в ярких арбализейских сумерках. Оранжево-желтые лучи закатного солнца множили непомерно длинные тени, проскальзывая сквозь зазоры меж домов. Я недолго наслаждался внезапно возникшим ощущением легкости, ибо в гармонию чувств вмешался привкус смерти.

– Что-то не так. Адольф, сторожи вход, Себастина, за мной.

В мансарду поднимались не спеша, держа наготове оружие. Я распалил Голос и внимательно изучал все сгустки эмоций сквозь стены и двери. Всюду царил страх, жильцы доходного дома притихли в своих квартирах как мыши под половицей, на которой прилег вздремнуть кот, а наверху витали эмоциональные фантомы особенно сильного страха.

Дверь была приоткрыта, я осторожно толкнул ее стволом «Тарантула» и прошел в мансарду. Первичный обыск не занял и минуты.

– Хм, кажется, беспорядок со вчерашнего дня не изменился, но крови точно было меньше. И трупов тоже.

– Хозяин изволит шутить, – констатировала Себастина, не убирая тяжелого тесака.

– Так, Лакроэн… а это, кажется, один из тех, кто был с моей стороны кровати вчера.

– Судя по той и вон той картине, он позировал художнику.

Я посмотрел на указанные полотна, с которых белозубо улыбался красивый молодой человек. У Лакроэна отлично получался жанр ню, следовало признать.

– Мальчишке просто перерезали горло. Лакроэна, очевидно, пытали.

Я приблизился к нагому трупу, который убийца так и оставил привязанным к стулу. Ступни и кисти рук посинели. Тонкие, но прочные веревки врезались в грудь, судя по следам, он пытался освободиться, но лишь разодрал кожу. Кровь сочилась из носа, рта и глаз, причем склеры были залиты ею полностью от обилия лопнувших капилляров, а вот нижнюю губу Лакроэн сам себе откусил. Его терзала очень, очень сильная боль, и не надо было уметь видеть остатки эмоций – хватало одного взгляда на посмертную гримасу. При этом на теле не виднелось ни единого пореза, ожога, лишнего отверстия. Зато из тела торчали иголки, причем не швейные, а самые что ни на есть пайшоанские, тонкие и гибкие, предназначенные для акупунктуры.

– Его нервные узлы подвергались сильной точечной стимуляции, убийца заставлял чувствовать боль ткани, которые были ответственны за ощущение боли как таковой, после чего… последняя игла вошла в шейный нерв. Полагаю, к этому моменту он рассказал все, что знал.

– Логично будет предположить, что убийца желал получить посылку из посольства, хозяин.

– Логично, если мы сразу отметем вероятность совпадения. – Я вновь осмотрелся. Богиня милосердная, тут все изначально выглядело так, словно кто-то уже провел бесцеремонный обыск. Придется нам провести свой, и поскорее.

На самом деле я понимал, что можно было и не спешить. Во-первых, потому что покойный Лакроэн отдал своему убийце то, что тот желал получить. Не мог не отдать. Фактически я был удивлен тем, что картонесца пришлось пытать: при жизни он не походил на человека, готового умереть за Мескию. Во-вторых, судя по состоянию тела, сердце перестало биться всего несколько часов назад, даже мух на такой-то жаре порядочно слететься не успело. В-третьих, если бы кто-то все-таки действительно осмелился позвать керубимов, они были бы на месте задолго до нас.

Несмотря на обилие тюбиков с засохшими красками, старых палитр, кистей, емкостей со скипидаром, пустых холстов и бутылок, поиски продлились недолго – Себастина заметила выступавшую деталь в боку деревянного каркаса огромной кровати. Это было неплотно закрытое потайное отделение, в котором мог бы уместиться небольшой предмет. Оно оказалось совершенно пустым.

Продолжать поиски было бессмысленно, и мы спустились вниз, где ждал не прекращавший пыхтеть стимер. Вскоре Адольф притормозил возле крохотного поста керубимов, подобные которому были разбросаны по Арадону тут и там, я продемонстрировал жетон и сообщил о происшествии. Отвечать на вопросы, разумеется, не собирался и сразу же приказал ехать домой.


Четвертый день от начала расследования

Ночь выдалась тяжелой, от первых звезд до рассветной зари я просидел в духоте кабинета, которой не прогонял даже ветерок, проникавший сквозь распахнутые ставни. На одну из стен Луи повесил большую доску для визуализации хода расследования, на другой уместилась карта Арадона. В прежние времена я не нуждался в таком подспорье, но с тех пор как память стала ухудшаться, этот нехитрый прием начал себя оправдывать. Себастина также работала, без устали заполняя свой дневник описанием событий, имевших место в течение дня, предварительно шифруя записи.

Признаться, я был удивлен тем, что она завела себе дневник, и подозревал, что толкнуло мою горничную на этот поступок знакомство со сборником дневников Махария Стузиана. Чуть больше года назад я позволил ей ознакомиться с текстами Сияющего Лорда из чистого любопытства – она никогда прежде не проявляла интереса к книгам, читала лишь то, что было нужно ей для лучшего служения, а мне внезапно взбрело в голову выяснить – есть ли у Себастины литературные предпочтения? Через столько-то лет жизни бок о бок. Лишь жанр биографической литературы кое-как ее заинтересовал, особенно биография Махария Необоримого. Слишком поздно я понял, что моя горничная самовольно решила стать моим биографом, для чего исписала уже несколько дневников.

– Утро, хозяин, – сказала Себастина, захлопнув книжку и поднявшись из кресла. – Изволите пить кофе или чаю?

– Крепкий кофе.

– Осмелюсь предложить к кофе изысканный флан[40].

Я лишь кивнул, не отрываясь от чтения докладов, доставленных этим днем.

После добровольного отстранения от непосредственного контроля над дипломатической миссией в Арадоне и над собственной организацией мне оставалось лишь читать получаемые отчеты о деятельности двойников во дворце и работе Герберта над проектом.

Сначала для получения этих сверхсекретных сведений собирались создать глубоко законспирированную сеть, но стараниями эл’Рая это стало невыполнимо. Потом хотели использовать магические способы, которые были небезопасны. Затем шли совершенно несостоятельные и довольно глупые идеи. Под конец мозгового штурма я раздраженно хлопнул ладонью по столу и сказал, что если у вас в руке есть молоток, то не надо изобретать другого инструмента для забивания гвоздей. Моим молотком в этой ситуации были ташшары.

Отложив бумагу, я потер глаза и просидел с прикрытыми веками минуты полторы. Затем, осмотревшись и убедившись, что утренние сумерки еще густы, прикрыл рот ладонью и позвал:

– Си́мон.

Ташшары, один из многих подвидов демонов Темноты, считали себя прирожденными убийцами. Они и были таковы, сильные, быстрые и беспощадные, но я ценил их не за это, а за скрытность и умение проникать туда, куда иным путь был закрыт.

– Жду ваших распоряжений, хозяин, – прозвучал тихий хриплый голос из-за спинки кресла.

– Вот эти документы передай Ивасаме, а вот эти инструкции – во дворец, пусть гомункулы продолжают вести себя тихо.

– Будет исполнено, хозяин.

Прошло немного времени.

– Что-то еще? – спросил я, скорее угадывая, что демон не ушел.

– В нескольких домах вокруг вашей обители засели шпионы, хозяин.

– Я знаю.

Я действительно знал об этом. Они появились ночью, скрытно проникли в заброшенные особняки, окружив мой со всех сторон, и стали наблюдать. Было занимательно следить с помощью Голоса, как сгустки живых эмоций движутся в непроглядном ночном мраке.

– Желаете, чтобы мы избавились от них?

Я задумался.

– Можешь дать описание?

– Приблизительное. Мы не знаем, кто они, обычные люди, авиаки и шерхарры.

– Шерхарры? – удивился я.

– Да, хозяин. Белые шерхарры.

– Белые… с сабельными клыками и короткими хвостами?

– Как всегда верно, хозяин. Желаете, чтобы мы их убили?

– Наблюдайте, но не показывайтесь и не вмешивайтесь.

– Будет исполнено.

И вновь он не ушел.

– Что еще?

– Герберт Ивасама попросил задать вам вопрос при встрече.

– Хм?

– Он спросил: как вы справляетесь с таким потоком работы?

Я тихо рассмеялся. Бедолаге Ивасаме приходится нелегко на моем месте.

– Передай ему, что верный рецепт к успеху – это спать в среднем по три часа в сутки, делать перерывы только для трапез, отправления естественных нужд и пятичасового чая. Все остальное время надо просто – слава богине, что Себастина этого не слышит, – рвать задницу на работе. Как-то так и живу последние четырнадцать лет с редкими перерывами.

– Я обязательно передам: рвать задницу на работе, – прохрипел ташшар. – Всего доброго, хозяин.

Мышцы ныли, а суставы пощелкивали, когда я принялся прогуливаться по кабинету, разглядывая через окна утреннее небо. В Старкраре такого яркого и красочного великолепия обычно было не увидеть. Конечно, жара, царившая в этой стране, казалась мне, северянину, беспощадной, но, созерцая восходы и закаты, я допускал мысль, что оно того стоило.

Вернулась Себастина с кофе, и я поведал ей, что этой ночью по соседству от нас поселились агенты арбализейской тайной службы. Моя горничная с убийственной серьезностью сообщила мне, что я неподражаем. Затем наверху раздались хлопки крыльев – чердачный постоялец вернулся с ночной охоты. Я попросил отправить Мелинду наверх и осведомиться, не желает ли он позавтракать, если она уже проснулась.

– Слуги могут спать лишь тогда, когда спит хозяин. А вставать они обязаны еще раньше.

– Стало быть, они с Луи тоже не ложились.

К тому моменту как дрожащая служанка вернулась доложить, что чердачный постоялец вежливо отказался, ссылаясь на усталость, я уже допивал кофе. Казалось, визит в гости к рукокрылому соседу несколько нервировал бедняжку Мелинду.

Приняв ванну, которую Себастина приказала готовить задолго до восхода, и позавтракав на заднем дворе в свежести, предшествовавшей новому знойному дню, я внезапно обнаружил, что не знаю, куда мне податься теперь.

– Куда мы должны податься теперь, шеф? – спросил Адольф Дорэ, похрустывая гренком. Он расположился в одной из множества свободных комнат особняка и был, пожалуй, единственным его обитателем, который проспал прошлой ночью хоть пару часов.

– Даже не знаю, что тебе ответить. Вокруг расселись наблюдатели, которые будут отслеживать каждый наш шаг. Я отправил Ивасаме запрос на информацию об арадонском отделении кланов «Сайджэн» – уж слишком откровенно этого требует способ, которым запытали художника. А пока информация не пришла… Себастина, знаешь, о чем я думаю?

– Возможно, о том, что господин Дорэ тащит из вашей тарелки уже четвертый гренок, хозяин. – Моя горничная излучала неодобрение в сторону провинившегося, при этом оставаясь внешне хладнокровной.

– Мм, нет, я думаю о цирке, Себастина.

В тот момент я совершенно случайно заметил, как изменился эмоциональный фон усача, тянувшего руку к моей тарелке. После упоминания цирка разум Адольфа исторг рябь волнения. Что это, страх? Один из самых бесстрашных людей, которых я встречал в жизни, испугался?

Укорениться эта крамольная мысль не успела.

– Простите, хозяин, – высунулась Мелинда. – На улице замечено оживление.

– Нас штурмуют?

– Ой, нет! Просто много людей идут мимо нашего дома к тому, что дальше, кажется, это жилище зеньора Рома. Они собираются там и выглядят расстроенными.

– Расстроенными как «ах, как грустно» или расстроенными как «давайте ворвемся в это здание и убьем всех, кто внутри»?

– Скорее что-то между, хозяин.

– Вот как? Что ж, взглянем.

Себастина воздержалась от ворчания на тему, что благородному тану не пристало покидать жилище без верхней одежды, когда я вышел на улицу и неспешно двинулся к дому, вокруг которого собиралась толпа. На моих глазах к ней присоединилось семеро человек, и подходили другие. Все они являлись ларийцами – серый цвет волос и глаз однозначно выдавал их происхождение. Эмоциональное «облако», поднимавшееся над ними, сквозило гневом, страхом и… горем. Все они, так или иначе, злились и боялись, но некоторые вместе с тем испытывали еще и сильную душевную боль.

Дверь старого, неопрятного особняка со скрипом отворилась, и на широкое крыльцо-веранду выступил Джек Ром. Старый лариец смолил самокрутку и рассматривал притихших сородичей, пока один из них, тоже довольно немолодой мужчина, не вышел вперед.

– Здравствуй, Эрл.

– Здравствуйте, герр Ром.

– Кто на этот раз?

– Малышка Дора Кап, герр Ром.

– Созывайте людей и отправляйтесь на поиски.

– Герр Ром, надо идти к королю, надо требовать…

– Созывайте людей и отправляйтесь на поиски, – выдохнул облако вонючего дыма Ром, – я присоединюсь позже.

Их эмоции были неоднородны, но лейтмотив выделялся вполне ясно – люди роптали, но безмолвно, в душах. Такое случается, когда, грубо говоря, группе приходится не по душе решение лидера, но его авторитет еще был силен, и группа подчинялась. Люди потянулись прочь, а Ром провожал их взглядом, храня непроницаемое лицо… хотя внутри у него тоже бушевала гроза.

– Доброе утро, тан эл’Харэн, – скрипнул старик, спустившись с крыльца. – Хотя, если по чести, то клянусь печенкой Единого[41], дерьмовое это утро и день тоже будет дерьмовым.

– Простите, если сую нос в чужое дело, но не поведаете ли, что здесь сейчас произошло?

Он глубоко затянулся и выкинул окурок на плешивый газон.

– Ночью в Островном королевстве пропал еще один ребенок, девочка из рабочей семьи ларийских эмигрантов. Далеко не первая и, боюсь, не последняя. Когда такое происходит, они считают нужным сообщить мне, потому что я неофициальный олдермен.

– Что-то вроде главы диаспоры?

– Что-то вроде, – согласился Ром.

– Должен заметить, их было довольно много.

– Хотят идти к королю, – проворчал старый лариец, – пытаются убедить меня, что нужно проявить… Эх, негоже мне вас обременять нашими заботами. Время не терпит, пора ехать в Островное королевство…

– Герр Ром, я поеду с вами. Я краем уха слышал, что в Арадоне пропадают дети. Если память не изменяет, их объединяет лишь возраст. Шесть лет.

– Именно.

Он стоял некоторое время, глядя на меня снизу вверх, и думал о чем-то, что было от меня сокрыто, но что заставляло его чувствовать недоверие.

– Тан эл’Харэн, буду откровенен, вы показались мне славным тэнкрисом, лучше многих, кого я знал и с кем был вынужден иметь дело, но касаемо данной ситуации я не могу не спросить: а вам-то что?

– Я всего лишь проходил мимо и решил предложить свою помощь, – сделал я сострадающее лицо. – Пропадающие дети – это ужасно.

Но этого квадратного человека оказалось нелегко пронять.

– Тан эл’Харэн, мы с вами почти незнакомы, однако и вы и я знаем, что тэнкрисы ничего просто так не делают. Не потому что они плохи, а потому, что они не сочувствуют чужакам, не входят в чужое положение и не ставят себя на чужое место. Никогда. Какой у вас мотив?

Мы стояли под набиравшим силу солнцем и рассматривали друг друга. Он ждал ответа, а я думал, что этот лариец удивительно хорошо понимал природу моего вида.

– Ладно. Я заинтересованное лицо, герр Ром. Меня интересует все странное, необычное и неправильное, что начало происходить в Арадоне за последнее время.

– За последнее?

– Именно.

Не знаю, что он услышал в моих в общем-то правдивых словах, но это «что-то» внезапно его убедило.

– Что ж, тогда извольте следовать. Я знаю, где в этом заброшенном районе еще можно найти смелого извозчика.

– Не стоит, у меня стимер и шофер. А по дороге обрисуйте мне, пожалуйста, диспозицию.

Отдав распоряжение прислуге насчет доставки новой сантехники, я покинул свой особняк, и вскоре «Гаррираз» уже вез нас на север, к каналам. Развалившийся рядом лариец мастерски скручивал новую цигарку и рассказывал о том, как почти год назад начали пропадать дети.

– То у одной семьи, то у другой, всегда ночью и всегда шестилетние мальчики и девочки. Девочки чаще. Причем не только у нас, они пропадали по всему городу, у разных существ из разных сословий, но больше всего на западе, у людей. Они просто исчезают ночью из закрытых помещений. Никаких признаков взлома, никаких следов, ни шума, ни крови. Единственное, что было несколько раз замечено, – это свет.

– Свет?

– Мм… как называется этот полудрагоценный камешек, знаете, такой, то ли синий, то ли зеленый? Постоянно забываю.

– Не бирюза ли?

– В точку, ать-два левой! Курнете? – протянул он мне самокрутку.

– Не курю, спасибо. Вы говорите, бирюзовый свет?

– Именно. Отец одной из жертв видел вспышку через щель под дверью. Он ворвался внутрь, но его ребенка и след простыл, окна были целы и заперты изнутри, кровать еще хранила тепло, но чадо пропало. Также есть свидетель, видевший бирюзовую вспышку ночью в окне соседского дома, где наутро обнаружилась аналогичная пропажа. И так еще три раза.

– Что сказали керубимы? – спросил я, заранее готовясь услышать неутешительный ответ.

– А что они могли сказать? Почесали свои тыквы, осмотрелись, ни хига ослиного не поняли и поспешили нам об этом сообщить. Потом они еще несколько раз приезжали в разные части Островного королевства, но все повторялось. А потом они стали нас игнорировать.

Впереди показался широкий каменный мост, соединявший северные границы Карильи с самым южным из островов, составлявших так называемое Островное королевство. В этой местности река Панхиор впадала в Дароклов залив, образуя множественное разветвление водных потоков, которое, в свою очередь, создало несколько крупных обособленных от большой суши островов. Изначально Арадон находился много западнее, но со временем разросся и острова стали его восточными районами.

– В расследовании участвовали маги?

– Нет. В Арбализее магия – это редкое ремесло, представители коего, тан, в основном являются военнообязанными с долгим сроком службы. В органах правопорядка их служит мало, все на вес золота, и ради всяких разных ларийских оборванцев их в ход не пускают. Но мы собрали денег и наняли мага, который добросовестно облазал все до единого места, откуда пропадали дети, и сказал, что он не чувствует магии. Что-то чувствует, но это не магия, и точка, а что это такое, сказать не может, ибо не понимает. Кое-кто порывался намять ему бока за такой «результат», но… потом решили не горячиться.

Ясно, Ром не позволил озлобленным ларийцам распускать руки, действуя притом в интересах их собственной безопасности.

– Что было дальше?

– Мрак и отчаяние. Дети продолжают пропадать, а мы… мы продолжаем пытаться искать их, но скорее не в надежде найти, а оттого, что если бросим попытки, то останется лишь повеситься. Правьте к следующему мосту, нам нужно попасть на остров Вараом.

Некогда пустынное и почти необитаемое, за исключением нескольких рыбацких деревушек, Островное королевство превратилось в заводскую часть Арадона, когда столица поглотила его. Вынесенные на острова заводы и фабрики быстро обросли кварталами рабочих трущоб, которые год от года ширились, а вода в каналах Панхиора портилась от сливавшихся в нее отходов производства.

Эта часть города была давно и плотно заселена ларийскими не-подданными. Более двадцати лет назад после оккупации Ларии Винтеррейком поток сероголовых беженцев заструился на юг, и Солермо эл’Азарис пожелал принять их. Тогда ларийцы заняли нишу, которую занимали и по сей день: люди второго класса, дешевая рабочая сила. С тех пор они заметно прибавили в численности, но не в правах.

Из строительного материала в Островном королевстве превалировал серый кирпич и некрашеная доска, большинство окон на первых и вторых этажах уродливых коробок были надежно зарешечены, а сами здания стояли так тесно, что, не считая фабричных дорог для перевозки сырья, эти кварталы состояли из одних тесных улочек-зигзагов.

Место, указанное Джеком Ромом, когда-то являлось складом для угля, ставшим ненужным после изменений в местной инфраструктуре. Со временем это серое здание, окруженное небольшим пустырем на глинистом берегу канала и старым забором без ворот, было облюбовано ларийцами и превращено в некое подобие… полагаю, самым подходящим понятием стало бы «рабочий клуб». Множество людей, находившихся во дворе клуба, с удивлением наблюдали за въезжавшим на территорию «Гарриразом» – видимо, в этих местах редко видели иные стимеры, кроме больших уродливых грузовиков с коксом или чугуном. Вылезший первым Джек Ром ознаменовал своим появлением легальность этого вторжения, и мы с Себастиной последовали за ним.

Внутри кирпичной коробки расположилось нечто вроде штаба поисковых отрядов. Несколько людей постоянно крутились вокруг стола с картой города, другие раздавали указания, кому и куда следует отправляться на поиски пропавшей девочки, третьи готовились к самым настоящим столкновениям с вражескими группировками.

Джек Ром, потихоньку объяснявший мне происходившее, поведал, что банды есть столь же неотъемлемая часть Арадона, как жаркое солнце и синее море. Территории восточных районов столицы уже давно были разделены между большими и малыми группировками: разношерстным звероподобным сбродом в Зверинце; ларийскими «рабочими» бригадами в центре и на юге Островного королевства; Бурерожденными на крайнем севере Островного королевства, в Каса Побре и в Старом порту. Чтобы как можно шире раскинуть радиус поисков, ларийцы должны были рискнуть и сунуться на территорию Бурерожденных, а эти пернатые твари очень жестко пресекали такие поползновения.

– Жаль, в Старый порт нам никак не пробиться. Поодиночке это еще можно сделать, но даже небольшая группка ларийцев будет замечена враз, – бормотал Ром, склонившись над картой. – Впрочем, до нас доходили слухи, что и там пропало несколько детей, не знаю точно, правда ли это.

– Понимаю, что, скорее всего, задам наивный вопрос, но а керубимы не могут провести эти поиски? Или хотя бы помочь вам?

Последовавшее изменение в эмоциях окружавших было мною предвидено: недоумение, презрение, гнев.

– Островное королевство прозывается «королевством» за свою отчужденность, до него мало кому из властителей есть особое дело, тан эл’Харэн, – ответил Ром. – Нам приходится решать свои проблемы в одиночку.

Снаружи послышался какой-то шум.

– Мошре Ицбах привел своих людей, герр Ром, – сообщил заглянувший в окно парень.

– Почти в одиночку, – поправился тот и зашагал к выходу.

Выглянув в окно, я наблюдал, как во двор рабочего клуба входила группа мужчин в одинаковых черных пиджаках и черных же широкополых шляпах. Все они отращивали усы и бороды, все были довольно смуглы, а впереди прочих шагал седобородый старец, державший под мышкой массивный том. Самашииты.

Ром, вышедший навстречу, приблизился к старику и дружески приобнял его за плечи, после чего жестом пригласил внутрь. Остальные сорок пришельцев влились в толпу ларийцев и тоже стали ждать.

– …Явились, как только услышали, – донесся до меня голос старца, когда они входили в помещение.

– Спасибо, мошре. Нам понадобится каждый человек.

– Верно, но будет ли польза? Мы столько искали, так старались, но все тщетно.

– Нельзя терять надежду, Ицбах.

– Особенно если это все, что нам осталось.

Новоприбывший подошел к карте местности, лежавшей на столе, и снял шляпу. Стала видна длинная красная линия, проведенная от его переносицы, через все темя и макушку по аккуратно выбритому пробору до самого затылка – отличительный знак любого ортодоксального самашиита.

– Позволь, я представлю тебе гостя. Это тан Шадал эл’Харэн, который случайно услышал о нашей беде и изъявил желание узнать больше.

– Тан? – Дивалл[42] подслеповато уставился на меня. – Мескиец?

– Приехал на выставку изучить новые изобретения лучших умов мира. – Я принял и слегка сжал узкую сухую ладонь. – Очень приятно познакомиться, мошре.

– А, в последнее время этот город лопается от гостей. Я – Ицбах Бернштейн…

– Уважаемый дивалл и книготорговец, верно?

– Вы не уверены? – слегка повернул голову набок самашиит. – Разве зеньор Ром невнятно обо мне рассказал?

– Я ничего о тебе не рассказывал, Ицбах.

– Тогда тебя использовали, друг, чтобы подобраться ко мне, – с философским спокойствием заключил дивалл. – Вы шпион, тан эл’Харэн?

– Все гораздо проще, мошре. Я угадал. То, что вы дивалл, понятно по тому, как к вам обращаются, а на то, что вы книготорговец, указывает запах. Книжная пыль, древний пергамент, усмарский порошок, убивающий крыс, грызущих кожаные обложки, и пропитка из корня лиферы, необходимая для травли жучков, пожирающих бумагу. В принципе все это могло бы указывать на вашу принадлежность к обычным библиотекарям, однако пропитка лиферы очень дорога, простые книги ею не защищают, а уж о том, что экземпляр Арховы, который вы носите с собой, является антикварным изданием огромной ценности, напечатанным в количестве всего шести сотен экземпляров больше пяти веков назад, и говорить не стоит.

Самашиит выслушал меня молча, пошевелил бровями, посмотрел на Рома, на меня, вновь на Рома и спросил:

– Он что, издевается?

Лариец не нашел что ответить и лишь пожал широкими плечами.

– Это похоже на глупый розыгрыш, и я бы так и подумал, кабы не ты, Джек. Ты бы так шутить не стал. Что до вас, досточтимый тан, скажу следующее: через мои руки прошло много книг, а о тех, что через мои руки не проходили, я хотя бы слышал. Мне рассказывали, что современная литература полнится потоками шлака, в том числе и дешевыми бульварными романами особого жанра, которые называют «детективами». Популярный жанр в последние годы, и всюду, куда ни плюнь, герои-сыщики, балующиеся такой вот ерундой. «У вас сахарная пудра за ухом, зеньор, вы любите принимать ванну по четвергам!» – и прочая чушь в том же ключе, создаваемая бесталанными, ленивыми графоманами. Бумага все стерпит, ицмер ках ла’раф шмигурив, да простятся мне эти слова! Любой набор признаков может иметь любое количество объяснений, которые влекут любое количество выводов. Не стыдно взрослому тэнкрису баловаться подобной псевдонаучной ерундой? Говорите быстро, откуда вы меня знаете?

И что я мог сказать? Попытаться убедить его, что действительно кое-что заметил и сделал кое-какие выводы, при этом попав в точку? Судя по его эмоциям, он бы ни за что мне не поверил.

– Стыжусь и каюсь, не сдержался от такой глупой и неуместной шутки. Разумеется, я узнал о вас через других книготорговцев. Собираю раритетные издания, в особенности те, что посвящены оккультным наукам, демонологические атласы разных эпох, трактаты восточных и западных алхимиков. Это моя страсть. В мире книготорговцев ваше имя довольно известно, зеньор Бернштейн. Однако…

– Какие труды, скажем, по оккультизму вы имеете в своей коллекции? – перебил он меня.

– Хм… «Когибузарус» Али-Беш Жакхуливари; так называемый Гримуар из Неатонды; «Плач» безумного иредейрянина; «Восемь шагов в Ад» преподобного Филиппа из Деконы и многие другие. Но жемчужина моей коллекции – это «Черная книга» Штайнберзена, которую я получил всего полгода назад. Пришлось отдать гору золота и перерезать пару глоток, но в итоге она теперь у меня. – Я улыбнулся, обозначая прозвучавшую шутку, но старый самашиит и не думал смеяться. Он точно знал, что ради проклятой «Черной книги» творились дела намного более страшные, чем простые убийства.

– Впечатляет. Что ж, хотя это знакомство началось немного криво, думаю, оно еще выправится, тан эл’Харэн. Посетите как-нибудь мою лавку в Ишкер-Самаше, побеседуем.

– С удовольствием, мошре. А теперь я приношу извинения за отнятое время. Мы собрались здесь по очень важной причине, так займемся же ею.

Покидая ларийский штаб и садясь в стимер, я никак не мог отделаться от мысли, что где-то уже слышал эту фамилию – Бернштейн. Только где? Нет, не в среде книготорговцев, это точно. И хотя фамилия была довольно распространена среди самашиитов, у меня самого не имелось особо близких знакомых из этой среды и никто из них не являлся Бернштейном.

– Где же я слышал эту фамилию?

Вся поисковая деятельность ларийцев и примкнувших к ним самашиитов сводилась к разделению на группы и прочесыванию улочек Островного королевства. Также ищущие брали на себя смелость входить в любые сомнительные заведения, притоны и проводить беглый обыск, невзирая на протесты обитателей. Особенно хорошо с этим справлялись члены так называемых «молодежных бригад», сплошь состоявших из подростков. Молодые стриженые ребята целеустремленно маршировали по улицам, чеканя шаг, и хранили на лицах каменные выражения. Все они носили на рукавах одинаковые серо-черные повязки – цвета флага некогда независимой Ларии.

Молодежные бригады были созданы и на протяжении лет возглавлялись Джеком Ромом. Явление это являлось сугубо ларийским, вполне свойственным менталитету суровых горцев, славных своими военными традициями. Каждый ларийский мужчина отдавал армии шесть лет жизни, но еще до принесения присяги, с детства готовился физически и обучался ведению партизанской войны. Могучему Винтеррейку пришлось заплатить великой кровью, чтобы захватить Ларию, когда ее обороняли такие люди. Тем не менее оккупация и аннексия состоялись, и потоки беженцев принесли эти свои воинские традиции с севера на юг.

Родители нынешних членов бригад, в подавляющем большинстве рабочие люди, гнувшие спины с утра до ночи, были очень благодарны Рому, ибо молодежные бригады явились неким спасением от засилья банд, они помогали детям сплачиваться, вместе защищать себя и соратников от разлагающего влияния улиц. Разумеется, всех было не уберечь, но те, что состояли в бригадах, олицетворяли надежду на лучшее завтра. Они патрулировали улицы, вместо того чтобы толкать на них разбавленный мелом хурус и умирать в пятнадцать лет.

Я следовал то за одной розыскной группой, то за другой, с острова на остров, запоминая местность и малоприметные пути, известные только ларийцам. Порой приходилось покидать стимер и идти напрямик за людьми, после чего Дорэ долго искал нас с Себастиной, колеся по более-менее пригодным дорогам.

– Хорошо шмонают юнцы, – бросил он между делом, стараясь осторожно провести «Гаррираз» в особенно узком месте, – наглые, нахрапистые.

– Они здесь вместо керубимов. Те, кому исполняется восемнадцать, либо покидают бригады и идут работать, либо становятся новыми офицерами, а к двадцати переходят в ряды местной милиции. Формирования неофициальные, но, видимо, власти смотрят на это благосклонно. Чем больше у ларийцев автономии, тем меньше нужно обращать на них внимания. Идиоты. Это же военизированный социум – случись что, они дадут отпор кому угодно, в том числе и властям.

– Политика наплевательского отношения к жизни ущемленных меньшинств никогда не доводила до добра, – изрек тот, кто в свое время подавил не один колониальный бунт.

– Поэтому я и подгонял пинками социальные реформы с самого начала этого века. Нам не нужно еще одно Танда-Тлунское волнение.

С Адольфом Дорэ я познакомился во время службы на востоке. Мы с Инчивалем тогда состояли в рядах дивизии «Сангуашлосс», занимались проведением карательных операций и подавлениями волнений в оккупированном Малдизе. Порой возникали ситуации, когда требовалось действовать с особой сноровкой, и в дело вступали «Черные таксы» – особый отряд под командованием тогда еще майора Дорэ.

Эти спецы проводили сложнейшие операции за считаные минуты, они могли скрытно проникнуть либо взять штурмом почти любое укрепленное здание и особенно эффективно сражались в ограниченном пространстве. Узкие коридоры, лестничные площадки, места, где любые другие солдаты теряли маневренность и эффективность, для «Такс» были лучшим полем боя. Дорэ сам разрабатывал экспериментальную программу тренировок, тяжелейшую, травмоопасную, беспощадно выбраковывавшую недостаточно крепких физически или ментально, и воспитал по ней некоторое количество элитных штурмовиков, которые отлично послужили империи.

К сожалению, впоследствии генштаб оценил его наработки как слишком затратные и тяжелые в освоении. Зачем тратить три года на тренировку одного, пусть и отличного, но очень дорогого солдата, если за те же деньги и за то же время можно подготовить тысячу рядовых пехотинцев? После Малдизской кампании Адольфу пришлось уйти в запас, и следующие шесть-семь лет он был вольным псом войны, продававшим свои услуги за хорошие деньги везде, где были состоятельные клиенты. Лишь два ограничения он возложил на себя и всех, кто состоял под его рукой: первое – никогда не работать против Мескии, ибо даже наемник должен чтить свою родину; второе – никогда не работать на Гассель, ибо все, что делал и к чему стремился Гассель, прямо или косвенно противоречило первому ограничению.

Став Великим Дознавателем и основав Имперру, я разыскал Адольфа, чтобы предложить ему должность одного из высших офицеров моей организации. Деньги тогда заинтересовали его мало, усатый крепыш слушал меня вполуха, любовно водя промасленной тряпицей по лезвию своего жуткого ножа, который он именовал Клементиной, а под конец спросил лишь – будут ли использованы его авторские наработки? Впоследствии с его помощью были созданы целых два подразделения военных сил Имперры: «Плуг» – штурмовая пехота люпсов – и «Серп» – агенты для скрытных диверсионных операций, слежки и устранения особо важных целей.

– А ведь за нами хвост, босс, – скучающе мурлыкнул Дорэ, бросая взгляд в зеркало заднего вида. – Грузовой стимер.

– Весь день ползает за нами, – кивнул я, возвращаясь из воспоминаний.

– Заманим куда-нибудь и перебьем?

В его предложении не было ни грана сомнений в выполнимости озвученной задачи, этот коренастый человек обладал таким смертоносным потенциалом, что даже я три раза подумал бы, прежде чем вступать с ним в поединок.

– Нельзя, это агенты арбализейской тайной службы. Если мы их убьем, благородный зеньор эл’Рай очень огорчится. Это ведь как плевок в лицо.

– С нашими информаторами он особо не церемонился, выбивал пачками.

– На своей исконной территории. Опять же никого из действительных агентов не убрал – помял бока и депортировал без права на возвращение. Местных перевешал, но разве с ними можно иначе? В предателях никогда дефицита нет, новых завербуем…

Стимер резко затормозил, и нас дернуло вперед.

– Адольф?

– Видимо, простой слежки им стало мало, шеф.

Впереди улица была перекрыта большой старомодной каретой, запряженной белыми лошадьми, а перед ней стояли двое – человеческий мужчина в дорогом костюме и женщина из викарнов.

– Мы все еще не хотим их убивать?

– Дай мне секунду.

Я прикрыл глаза, распаляя Голос, и дотянулся до эмоций тех, кто преградил нам дорогу, а затем и до тех, кто преследовал нас и теперь перекрывал путь к отступлению.

– Они готовы к проблемам, но явного намерения причинять нам вред не чувствую. К тому же три авиака уже вылезли из грузовика и вспорхнули на крыши. Думаю, это снайперы.

– Улочки здесь узенькие, уверен, и до них доберусь.

– Умерь свой пыл, будь так любезен. Себастина, посылаю тебя в качестве парламентера.

– Слушаюсь.

Моя спутница вышла из стимера, неспешно направилась к карете, коротко переговорила с женщиной-викарном и вернулась обратно.

– Они хотят куда-то вас отвезти, хозяин. Говорят, что не намерены угрожать вашей безопасности, но поездка пройдет тайно.

– Я не почувствовал лжи, пока вы говорили.

– Но это не причина соглашаться, – вставил свое мнение Адольф, сжимая руль в огромных кулаках, – мне это не нравится.

– Как и мне, но это самое вежливое приглашение, на которое можно рассчитывать. Ты сказала, что если она хочет куда-то меня везти, то ей придется пригласить меня лично?

– Разумеется, хозяин. Но, кажется, ей это не понравилось.

– И тем не менее киса идет сюда, – прокряхтел Адольф.

Огромная прямоходящая кошка в строгом белом костюме подошла к «Гарриразу», выпустила из пальца коготь и постучала по стеклу.

– Чем могу служить, прелестная зеньорита?

– Покиньте стимер и следуйте за мной.

– С превеликим удовольствием, но куда мне за вами следовать?

– Сначала в карету, а потом – увидите.

– Хм, это нетрудно. Но я все же спрошу, так, для более ясного понимания картины, что будет, если я откажусь?

– Вас заставят, – мурлыкнула тигрица, окатив меня небольшой волной презрения.

Она верила в себя, не блефовала и не боялась тэнкриса. Могла ли она знать, с кем говорит? Вряд ли. Она просто была опытным солдатом, считавшим, что сможет дать отпор кому угодно.

– Пожалуй, искушать судьбу действительно не стоит. Вы не против, если я возьму с собой секретаря?

Вскоре мы погрузились в темное и душное нутро кареты, которая быстро тронулась с места. Напротив расположились наши конвоиры, человек и викарн. Тигрица не сводила с меня глаз, которые в том освещении постоянно вспыхивали, стоило ей слегка повернуть голову; ее напарник сидел смирно и рассматривал Себастину с тщательно скрываемой симпатией. Моя горничная показалась ему привлекательной.

Путь выдался долгим и скучным, агенты не собирались чесать языками. Казалось, вся эта поездка предназначалась лишь для того, чтобы хорошенько вымотать нас с Себастиной, хотя в действительности нам просто пришлось пересечь весь город с востока на запад.

– Почти приехали. Пожалуйста, наденьте на головы эти мешки.

– Нет.

– Это необходимо. Мы обязаны хранить место назначения в тайне.

– Зеньорита, за кого вы меня принимаете, за картошку? Даже если бы я не знал, куда мы держим путь, то ни за что в мире не позволил бы надеть на себя какой-то мешок. Пусть кучер поторопит лошадей, здесь воняет потом, страхом и крупным животным, а я хочу вдыхать аромат тропических цветов, я это заслужил за свой покладистый нрав.

Тигрица прижала уши к голове, и ее морда пошла морщинами в приступе гнева, который тут же был подавлен. Им стало ясно, что, несмотря на предосторожности, гости каким-то образом проведали об одной из их тайн, и дело пошло несколько легче.

Юго-западные районы Арадона разительно отличались от юго-восточных, да и от восточных вообще. На юго-западе столицы находилось Гедержельское водохранилище, большое озеро пресной воды, окруженное буйной зеленью, а также огороженная лесопарковая зона. Если быть точным, лесной она была с восточной части, где раскинулся лес Фалура, а парковой – с западной, где находился парковый район Паронго. Именно внутри Паронго располагалась Арбализейская аграрная академия с прилегавшими к ней обширными садово-тепличными угодьями, огромным дендрарием и ботаническими садами Иеронима Уваро.

Именно туда нас и привезли.

Окунувшись в царство благоухающих цветов, я брел по аккуратным дорожкам меж обширных клумб, каждая из которых являлась произведением искусства. Пели птицы, искрились бриллиантовыми россыпями брызги фонтанов и оросителей, а впереди возвышался стеклянный дворец, пылавший в лучах арбализейского солнца. Главная оранжерея, построенная по заказу давно покойного, но увековечившего свое имя мецената Иеронима Уваро, действительно походила на дворец. Она уступала размерами лишь знаменитому стеклянному куполу Большой феодальной оранжереи Ингры и главной оранжерее Императорского ботанического сада Мескии.

Кроме нас по территории этого прелестного места передвигались бесчисленные садовники, а гиды вели за собой группы посетителей.

– Прелестное гнездышко, богиня мне свидетельница. Ведите нас, зеньорита.

– А сами вы не знаете, куда идти? – прорвалось из нее накопившееся раздражение, смешанное с ехидством.

– Господин, мне кажется, эта кошка слишком много о себе возомнила. Позвольте, я вырву ей тот крохотный позор, что по шутке природы она считает своим хвостом.

Ярость тигрицы вскипела с такой силой, что, будь она чуть менее сдержанной, пролилась бы кровь.

– Мне стыдно за твое поведение, Аделина.

– Простите, хозяин, этого больше не повторится. Простите, зеньорита.

Тихо рыча, тигрица двинулась вперед, оставляя за собой шлейф красного гнева.

Главный вход в стеклянный дворец тщательно охранялся. Охранники прятались за специально выращенными живыми изгородями, откуда присматривали за всеми входящими и выходящими, но сами оставались незримы. Перед дверьми нас попросили сдать оружие. Круглыми глазами рассматривали привратники горку колющего и режущего, которую Себастина сдала им по моему приказу. Они просто не верили, что можно носить все это на себе так незаметно. Я расстался с револьвером и изъял из рукавов ножи; трость тоже проверили, попытались открыть, но не смогли, и им пришлось поверить, что это лишь обычная трость. Когда же мы наконец попали внутрь оранжереи, к беспощадному жару Арбализеи прибавилась еще и удушливая влажность. Однако я не мог не признать, что там было красиво.

Под стеклянными сводами раскинулся сад, который воссоздавал лишь слегка окультуренный участок тропического леса. Повсюду раскинулись высокие заросли папоротников, арум и фикусов, мшистые ковры покрывали стволы деревьев, лианы свисали с ветвей, тут и там пылали яркими красками бутоны каттлей, дендробиумов, пафиопедилумов, иных орхидей, а еще гибискусы, антуриумы, мединиллы, бромелии и другие восхитительные творения природы. С одного фруктового дерева на другое перелетали красочные райские птицы, и под стеклянным сводом слышались нескончаемые трели, а внизу меж кустарников и древесных корней текли ручьи и целые речушки, вливавшиеся и выливавшиеся из прудов и прудиков, составлявших последний штрих в картине воссозданной экосистемы тропического биома.

Оранжерея была открыта для посетителей всего два дня в седмицу, и в те дни она пользовалась ажиотажным интересом. Остальные же пять дней управители ботанического сада держали стеклянный дворец закрытым, ссылаясь на постоянную необходимость поддерживать хрупкую экосистему. Отговорка эта, прямо скажем, являлась брехней. Пять дней в седмицу внутри оранжереи работал и практически жил тот, кому на данный момент она и принадлежала и кто содержал немалую часть ботанических садов Иеронима Уваро на собственные деньги. Этим таинственным богачом являлся некогда знаменитый путешественник, художник, отставной офицер арбализейского военного флота, действительный королевский советник, глава тайной службы государственной безопасности Арбализеи Хайрам эл’Рай.

Чтобы попасть в убежище местного хозяина, следовало сойти с одной из выложенных гранитом дорожек и ступить на растительную экспозицию, где в зарослях раскидистых папоротников пряталась тропа вглубь леса. Двигавшиеся по тропе люди находились под присмотром незримых наблюдателей сверху. В кустах, за стволами и на ветвях деревьев прятались телохранители и опытные убийцы, которых я мог различить лишь по наличию эмоционального фона.

В «сердце» леса, в самой недоступной и невидимой ниоткуда точке, сокрытой зелеными зарослями, пряталась крохотная круглая площадка, выложенная редким зеленым мрамором и окруженная мраморными же бортиками, к которым были приставлены картины. Много картин. Там же имелась изящная садовая скамья и восьмиугольный дастархан с серебряным чайным сервизом, а чуть поодаль расположился уголок художника: низкий мольберт, раскладной столик с быстросохнущими красками, палитрами, банками и кистями. Сам творец как раз работал кистью, нанося мазок за мазком. Заслышав наши шаги, он передал палитру одному помощнику, а двое других принялись тщательно вытирать сухие старческие ладони.

Хайрам эл’Рай был не стар, нет, его возраст уже давно перетек в категорию «древность», и мало кто из тэнкрисов когда-либо достигал того же предела. Императорская фамилия Мескии не в счет, разумеется. Ему было чуть больше четырехсот, и признаки старости уже составляли всю его внешность. Эл’Рай был настолько стар, что давно потерял возможность ходить, его кожа покрылась сетью морщин, волосы полностью поседели, тело ссохлось и ссутулилось, но глаза сохранили природный яркий оранжевый цвет. По-юношески дерзновенный взгляд лишь чуть смягчала старческая мудрость и затаенная улыбка.

Стоило позволить себе обмануться этим образом – и жизнь твоя уже не стоила ни единой медяшки, ибо Хайрам эл’Рай имел стальную волю, острый разум и не ведал пощады. Истинный тэнкрис, помноженный на многовековой опыт.

– Как же я благодарен, что вы смогли выкроить время и навестить старика, – прошептал эл’Рай, чье колесное кресло подкатил к дастархану рослый викарн.

– Давно мечтал познакомиться с вами, монзеньор, – кивнул я, снимая шляпу.

– Прошу, присаживайтесь, друг. Форхаф, налей нам чаю, пожалуйста. Оцените эти засахаренные лимонные дольки, плоды для них растут в наших садах. Поистине восхитительные лимоны, их аромат чарует. Думаю, лишь благодаря им я все еще не ступил на Серебряную Дорогу.

Относительно лимонов он не преувеличивал, они действительно благоухали. Аромат чая немного меня озадачил, он оказался крайне тонким и приятным, но сорта угадать не удалось. Однозначно присутствовала мята.

– Как вам наши места? – спросил старик, громко прихлебывая из подрагивавшей в руке чашечки. – Жара не утомляет?

– Разве что немного, монзеньор, спасибо, что спросили. Через некоторое время привыкнем.

– Через некоторое время? Хм, значит, задержитесь… А я вот, извольте наблюдать, кутаюсь в утепленный халат. Даже при такой жаре и влажности мне постоянно холодно, проклятое сердце отказывается качать кровь. Маги-целители говорят, что сделать ничего невозможно, дескать, в такую ветошь больше жизненных сил не вольешь, ресурс выработан. – Эл’Рай тихо рассмеялся. – Но они твердили мне это и десять, и двадцать, и тридцать лет назад. Некоторые уже преставились, а я все дышу.

Громко хлопая крыльями, на стол опустилась большая яркая птица, красный ара. Попугай, неловко переваливаясь, подобрался к вазочке с печеньем и сунул туда клюв.

– Какая красота, – вздохнул старик, – птички у нас совсем непуганые, извольте видеть, никого не остерегаются, живут вольно, порхают тут и там – и вдохновляют, вдохновляют…

С некоторых картин, из тех, что стояли вдоль бортиков, действительно сверкали сочными красками райские птицы, но на большинстве художник изобразил вещи куда менее приятные. В частности, он часто рисовал чудовищ, иначе этих тварей нельзя было охарактеризовать. Также холсты несли на себе изображение различных солдат, воинов, крупных хищников, реалистичных и не очень; мифических тварей, богов и демонов. Лишь немногие, особенно большие и детально проработанные, полотна изображали пейзажи, цветы и безобидных птах.

– Порхают птички, порхают вольно, прямо как вы по столице.

– Прямо как, – согласился я, вежливо кивая, – и даже будто не замечают, что находятся под большим прочным колпаком. Под крышей оранжереи то бишь.

– Вот-вот, – улыбнулся старик. – Слышал краем уха, что наведывались в гости к его преосвященству Томазу эл’Мору. Как поживает добрый богомолец? Как его здоровье?

Первым ответом, пришедшим на ум, было: «Не намного лучше, чем вы, тоже раскатывает вокруг в кресле». Я даже удивился: откуда такая ересь появилась в голове?

– Печально, что столь молодой тэнкрис разбит врожденной немощью, однако нельзя не признать той стойкости, с которой он преодолевает недуг.

– Да, да… жаль, что его чудодейственная сила не может исцелить его самого. Богиня, за что ты так жестока к своим детям? Неужели мы до сих пор не выстрадали твоего милосердия?.. – Эл’Рай закашлялся, и викарн немедленно оказался рядом, забирая блюдце с чашкой, вкладывая в судорожно скрюченные пальцы платок.

– Также мы смогли взглянуть на скорбную разумом Валери де Тароску…

– Буйная сомнамбула… кхэм! Кхак!

– Согласимся. Еще я видел безумного пророка из Старого порта.

Совладав со своей глоткой, эл’Рай наконец расстался с платком и расслабленно осел в кресле.

– По-вашему, он все же безумный или пророк?

– Безумный, – ответил я, – без сомнений, совершенно безумный несчастный человек.

– Наши мнения совпадают. Но скажу так: на фоне всего того, во что превратился этот город накануне выставки, он не так уж и сильно выделяется.

– Да, да. Увы. Ждете неприятностей?

– Жду ли? – усмехнулся старик, щуря глаза. – Как говорил один мой старый заклятый друг: «Если все идет плохо, ты можешь копнуть глубже и выяснить причину. Если же все идет слишком хорошо, ты обязан копнуть глубже, ибо может статься, что на самом деле все вот-вот станет очень плохо».

– Всегда держи ухо востро, – согласился я и добавил, делая вид, будто не узнал этих слов: – Кто сказал?

– Стыдно не знать, юный тан. Эти слова принадлежат ныне покойному Таленору эл’Мориа, самому выдающемуся мескийскому дипломату прошлого века, который пятьдесят лет стоял во главе Министерства иностранных дел Мескии. Неужели не слышали о таком?

– Разумеется, о нем слышал, но не о его изречениях, простите.

– Угу, угу, – покивал эл’Рай, мягко улыбаясь. – Сарави, дочка, оторви ему голову.

Белая тигрица, что привела нас к старику, с началом беседы отступила назад, в зеленые дебри, но там и осталась среди прочих телохранителей. Получив приказ, она, рыча, вырвалась из-за листвы с распахнутой пастью и выпущенными когтями. Для меня это явилось полнейшей неожиданностью, ибо тэнкрис, отдавший приказ на убийство, нисколько не изменился в эмоциях. С самого начала он был спокоен, а по медовому цвету его чувств явственно наблюдалась даже некоторая благожелательность.

Себастина действовала самостоятельно, она молниеносно топнула ногой, проламывая мрамор, одна из плит раскололась, ее части задрались, моя горничная схватила кусок мрамора за край и швырнула в тигрицу. Кабы не кошачьи рефлексы, ту разорвало бы надвое. Саблезубая ловко ушла с траектории полета снаряда и тут же подобралась для нового прыжка, но тихий оклик эл’Рая положил едва успевшему начаться действу конец.

– Я видел достаточно, – заявил старик. – Все, пойдите вон. Все-все. Кроме вас, дорогие гости.

Тяжело дыша и скалясь, названная Сарави отступила, за ней последовали и остальные помощники, а потом с деревьев исчезли скрытные телохранители. Голос позволял следить, как они все дальше уходили, оставляя хозяина наедине с нами. Могло показаться, эл’Рай стал беззащитен, но это было не так, ибо рядом с художником остались его творения.

– Итак, – он сложил совершенно не дрожавшие пальцы домиком, – еще раз добро пожаловать на арбализейскую землю, тан Великий Дознаватель.

– Еще раз спасибо, зеньор директор, – улыбнулся я. – Когда вы меня разоблачили?

– Подозрения появились сразу, как только получил описание от агентов, но уверился лишь сейчас.

– Что же меня выдало?

– Она. – Оранжевые глаза скользнули по Себастине.

– Моя горничная?

– Горничная? – удивился старик. – Исходя из того, как именно это существо служит вам, я бы сказал, что она, скорее, камердинер, а не горничная.

– Согласен, но мне привычнее считать ее горничной. Черное платье с белым передником и чепчиком всегда особо шли Себастине. Стало быть, вы узнали меня по ней.

– Да. В отличие от вас ее подробного описания никогда не существовало, никто никогда не мог вспомнить ее точной внешности, даже если его прямым заданием было эту внешность запомнить. Но мне было известно, что вы всегда водите за собой сие существо. Даже во время военной службы не расставались. Четырнадцать лет назад вы надели маску и планомерно вымарали память о своем истинном облике, заставив всех забыть, однако некоторые привычки все же слишком сильны…

– Нам трудно друг без друга. Мне нужен верный слуга, а ей – указывающий путь господин.

– Ведаю, ведаю, – мелко покивал эл’Рай. – Ваш покойный дедушка упоминал об этом в те славные времена, когда мы вели переписку.

– Вы переписывались с Таленором эл’Мориа?

– Ну разумеется с ним, а не с другим вашим дедом. Мы с Тале много лет стояли друг против друга по долгу службы. Он превосходно знал толк в том, как нужно распространять власть и влияние Мескии на все стороны света, умел не только прекращать, но и развязывать войны, если то было угодно Императору, да достигнет он Шелана в краткий миг. Я же стоял на страже независимости моей Арбализеи, и так получалось, что именно с кознями Тале мне приходилось сталкиваться. Позже, когда он ушел в отставку, мы постоянно переписывались. После того как необходимость в профессиональной вражде отпала, я мог с чистой совестью сказать, что он был мне другом.

Вот и щелчок по носу такому сведущему, такому всезнающему мне. О противостоянии этих старцев, что длилось в прошлом, я знал неплохо, однако факт, что они поддерживали связь после ухода Таленора на заслуженный покой, оставался сокрыт от меня. Таленор отошел в Шелан во времена моего юношества, и особого горя я по этому поводу не питал, а все его связи и дела перешли по наследству к дяде Криптусу.

– Что ж, хорошая работа, монзеньор, вы, как это называется, перешли через пропасть по паутинке[43]. Каковы ваши дальнейшие планы?

– Послушать вас, тан эл’Мориа… Все-таки любопытно встретить коллегу, тем более такого, которого никак не ждал в гости. Расскажите старику, что вас заинтересовало, в какую сторону вы решили двигаться, в чем заключается ваша цель?

– Рассказав вам все, я дискредитирую себя как агента.

Он тихо рассмеялся.

– И все же какова ваша главная цель?

Я пожал плечами:

– Наведение порядка. Мне нужны технократы, в особенности их лидер. Я хочу обеспечить максимальную безопасность выставке, а также проследить за благоприятным прохождением арбализейско-винтеррейкских переговоров.

– Благоприятным для кого?

– Для нас всех, разумеется.

– М-да, да. Двух собак одним куском мяса не накормить, трех – тем более, но никто не запрещает пытаться, верно?

– Всегда стремись к абсолюту, иные цели недостойны внимания тэнкриса.

– Еще одно изречение Таленора, – узнал эл’Рай, – очень напыщенное и высокомерное, но оттого не менее правильное. А как с этими благими намерениями соотносится визит в морг? Да и в доме скорби какие могут прятаться тайные заговоры?

– Эти мои поездки связаны с одной особой…

– Я так и подумал.

– Да. Ее присутствие подле короля несколько напрягает представителей мировой политики и многие благородные семейства. Решил начать с покойников.

– Хорошее решение. Обычно труп обозначает конец какого-то пути. Если видишь труп, то можно не сомневаться, что есть цепочка следов, которые ведут к нему, а следовательно – и от него. Впрочем, кому я это рассказываю, вы ведь гениальный сыщик, не так ли?

– Лучший из известных мне, – ответил я, прекрасно видя его издевку.

– Да, да. Не собираетесь ли сходить в цирк? Судя по отзывам, представления там дают воистину великолепные.

Он знал о происшествии с разбуженными мертвецами, несомненно. Но что значили его слова? Предупреждение или совет?

– Собирался сходить, но отвлекся на дела ларийской диаспоры.

Судя по эмоциям старика, это был хороший ментальный удар.

– Мне известно об их беде. И не только об их.

– Что-то удалось узнать?

Морщины на его лице проявились глубже.

– Дети исчезают, и все. Я направлял на расследование своих лучших нюхачей, магов, следователей, но ничего не добился. Нельзя достичь успеха, если следа просто нет.

– Только бирюзовая вспышка – и все, верно?

Он не ответил, но кустистые брови сползлись к переносице, а глаза закрылись. Я не мешал, прекрасно понимая, как необходима для личности мыслительного труда возможность сосредоточиться и подумать. К тому же ему было не все равно, эл’Рай испытывал искренние… страдания, что ли? Такое среди моего народа было редкостью, если беда не касалась семьи или тебя самого.

А еще в нем бушевали сомнения уровня накала великих философских дилемм. На моих глазах Хайрам эл’Рай принимал тяжелейшее решение, отчего эмоции его сменяли одна другую, словно сражающиеся насмерть воины. Страх, гнев, отчаяние, стыд, вновь страх и гнев, а потом вдруг, будто все солдаты полегли на бранном поле, остался лишь тяжелый и скорбный дух решимости.

Оранжевые глаза открылись и взглянули на меня. Старик прикоснулся к губам и слегка задержал руку возле рта – я понял по этому жесту, что он сомневается, будто хочет что-то мне сказать, но не может решиться. У себя в голове эл’Рай уже принял какое-то очень важное, внезапно монументальное решение, а теперь он наверняка соображал, стоит ли доверять мне свои умозаключения.

– Каково это, – прошептал старец, – быть чудовищем?

– Простите?

– Я… не стремлюсь оскорбить вас, тан эл’Мориа. Просто… издали следя за вашей карьерой, я вижу, сколь великий труд вы проделали. Права национальных и видовых меньшинств на выбор профессий, отмена черт оседлости, беспрецедентное приближение в правах к становым видам[44], открытие учебных заведений для бедняков, инженерные, технические училища, щедрые стипендии, усиленное финансирование тяжелой промышленности, земельные, налоговые, военные реформы… особенно военные.

– Это не похоже на лесть, монзеньор.

– Это и не лесть, митан. Даже не похвала. Не станем же мы льстить мечу, который исправно разит врагов. Служение нашим державам есть наша основная… функция. Вы со своей справляетесь хорошо, но нельзя накормить одним куском мяса двух собак, а значит, всегда будут недовольные. Для одних вы благодетель, хотя они могут этого и не понимать, для иных же вы просто воплощение зла, средоточие страха, чудовище. Сие есть мера необходимая, но… каково это, быть чудовищем? Как вы с этим справляетесь?

Он смог меня озадачить, но ненадолго.

– Изначально нельзя справиться или не справиться с тем, что я делаю. Этим нужно либо являться, либо не являться. Я открыл в себе дар внушать страх и повиновение, я использую этот дар во благо моей страны. Просто потому что такова моя внутренняя потребность, я так чувствую.

– Хм. Кажется, я понимаю. То, что мы делаем во имя себя, мы забираем с собой в могилу, но то, что мы делаем во имя других, обретает бессмертие и увековеч…

– Вы не поняли, – покачал я головой, – дело не в увековечении, не в бессмертии. Что бы я ни делал, как бы ни старался, те, ради кого я рву жилы, никогда не оценят этого. Самое яркое, что лично я оставлю после себя, это стойкая память о страхе, которым я ширил и укреплял Мескию. Но поскольку страх отвратителен, поскольку никто не захочет помнить о нем, когда я умру, они предпочтут забыть обо мне, как только последняя горсть земли будет брошена на безымянную могилу. Зато им останется сильная, обновленная, измененная Меския, готовая к новому тысячелетию славы.

Старик прищурился и молчал почти минуту, после чего наконец вымолвил:

– Мне трудно поверить в чужое бескорыстие, тан эл’Мориа.

– И не верьте. Прежде я делал свое дело во имя священного долга. Теперь мой господин мертв, и я остался один. Пожалуй, сейчас я делаю то, что должен, ради детей.

– Ваших детей?

– Конечно. Миллионы маленьких мальчиков и девочек. У некоторых видов рождаются гермафродиты или вовсе бесполые особи. Дети Мескии, новые поколения подданных. Мое наследие им – держава, над которой никогда не заходит солнце, которая даст им все возможности и заставит гордиться тем, кто они есть. В отличие от меня, которому редко какая дорога была открыта и который имел право на гордую фамилию, но не на саму гордость. Разве не это есть суть стремлений хорошего родителя, желание дать своему чаду все лучшее, особенно то, чего не имел сам?

Старик некоторое время изучал меня, хмуря морщинистый лоб и перебирая артритными пальцами, после чего кивнул какому-то умозаключению и произнес:

– Наверное, вам пора идти. Простите, что это прозвучало так негостеприимно.

– Пора идти? Это все, ради чего вы нас пригласили?

– Теперь, когда, фигурально выражаясь, маски сброшены, тан эл’Мориа, я по-новому взглянул на ситуацию. Вы помогли мне принять очень тяжелое и важное решение. Завтра вы увидите его последствия. Все увидят, полагаю. Всего наилучшего, и да пребудет с вами благословение богини.

Покидая лес и оставляя старца один на один с неким принятым решением, я чувствовал, что ничего не получил от этой встречи, когда местный хозяин обрел нечто очень важное. Оставалось лишь порадоваться, что эл’Рай не потребовал моего немедленного возвращения на положенное место, то есть во дворец. Следовало набраться терпения и дождаться завтрашнего дня. Старик не сомневался в своих словах, когда обещал, что завтра все изменится.

«Гаррираз» ждал напротив центрального входа, так как Адольф имел особые инструкции как раз на такой случай. Дорога домой заняла порядочно времени, и в Карилью мы вернулись уже затемно. Под конец в квартале от моего особняка стимер встал, и, оставив ругавшегося на чем свет стоит Дорэ разбираться с поломкой, мы с Себастиной добрались пешком. Разумеется, слуги не спали. Мелинда сбивчиво сообщила, что чердачный постоялец уже улетел, а Луи отправился разогревать ужин.

Позже, после опробования новой ванны с горячей водой, я вошел в свой кабинет, держа чашку чая. Следом неслышно проскользнула Себастина. Остановив ее от зажигания света и расположив свое усталое тело в кресле, я приказал внести изменения на следственную доску.

– Пропадающие дети, Себастина.

– Отмечено, хозяин.

– Это не в приоритете, но пусть остается, у меня такое ощущение, что это важно, как и цирк. Нужно больше узнать об этом странствующем балагане.

– Всенепременно, хозяин, займемся этим завтра?

– Нет. Есть приоритетная линия расследования. Художник мертв, и след от его трупа ведет к пайшоанцам.

Отчего-то чувствуя себя совершенно разбитым, я прошел к открытому настежь окну и встал там, любуясь звездами. Голос утверждал, что слежка все еще не снята, но теперь агенты эл’Рая сидели только в доме через улицу. Меня это не беспокоило, голова занималась другим, пока глаза следили за небом. И я увидел то, чего ждал: внезапно над Орлеской вспыхнула новая звезда, так низко, что, казалось, она парила над крышами, а не в небесной черноте. Какие-то мгновения посветив зеленым, звезда исчезла.

– Простите, хозяин, кажется, я кое о чем забыла упомянуть сегодня.

– Забыла? Ты?

– Да, хозяин, простите.

Я повернулся к темноте, в которой угадывался силуэт моей горничной. Забыла. Себастина. Она никогда ничего не забывала, помнила буквально каждое прожитое рядом со мной мгновение. А теперь… хотя стоило ли удивляться? Моя память давно перестала быть безупречной, разум притупился, а способность контролировать эмоции ослабла. Я все еще был лучше многих, но с собой прежним соперничать не осмелился бы. Себастина же являлась неотъемлемой частью меня, помещенной в обособленный организм. Ее ментальная деградация была лишь вопросом времени.

– Слушаю тебя, Себастина.

– Сегодня мы познакомились с женщиной по имени Сарави. Но я уже встречала одного викарна, хозяин.

– Неужели?

– В день нашего первого визита в обитель Лакроэна под одеялом с моей стороны находилась одна из их вида.

– Вот как? Сарави?

– Нет, другая.

– Хм. Покойный придерживался крайне либеральных взглядов не только относительно пола, но и вида партнеров. Значит, рядом с ним ошивался агент старика эл’Рая, целью которого, возможно, была все та же посылка, но киска упустила добычу. Я все же придерживаюсь актуальности пайшоанского следа.

– Наши дальнейшие действия, хозяин?

– Время покажет, Себастина. Пожалуй, завтра мы все же сходим в цирк.

Позже Себастина помогла мне устроиться в постели и удалилась. Я знал, что она отправилась заполнять страницы дневника, и теперь это показалось мне грустным.


Пятый день от начала расследования

Раздавшийся где-то наверху грохот вырвал меня из неверных объятий сна, я немедленно вытащил из-под подушки револьвер. Так и лежал в тихих предрассветных сумерках, пока в дверь спальни не постучались.

– Тревожные вести, хозяин, – тихо произнесла Себастина. – Что-то случилось на западе, в ботанических садах Иеронима Уваро.

Я поднялся в тот же миг, указывая на гардероб, дабы Себастина помогла мне одеться.

– Подробности.

– Не лучше ли будет узнать все из первоисточника, под которым я подразумеваю нашего соседа с чердака?

– Нетопырь?

– Да, хозяин, он прилетел пятнадцать минут назад, в плохом состоянии.

– Надеюсь, ты переполошилась не из-за того, что его кто-то подстрелил? Достаточно было вызвать врача. Или ветеринара.

Тем не менее вскоре я поднялся на чердак, где в темноте – заря все еще не занялась – лежал туклусз. Себастина поднесла подсвечник, никаких ран, кроме нескольких кровоточащих царапин, не виднелось.

– Мне сообщили, с вами случилось какое-то несчастье, – сказал я, жестом приказывая потушить свет.

– Спасибо, что озаботились, – тихо ответил он. – Вы видели вспышку?

– Вспышку? Нет. Себастина?

– Около часа назад, хозяин, имела место вспышка, небо над городом на долю секунды просветлело, будто днем. Луи, стоявший на часах в это время, сказал, что небосвод просиял и тут же потух.

– Про это я и говорю, – согласился нетопырь. – Я летал над Чердачком и Зевильей, ловил мотыльков, ветер дул с северо-востока, как часто бывает по ночам, охота не шла. Тогда я решил полетать над Паронго, там всегда больше ночных насекомых и птиц. С высоты я увидел, что на земле что-то происходит, какие-то вспышки, какой-то шум. Опустившись ниже, я стал летать кругами над оранжереей. Я понял, что там кто-то сражался, кто-то стрелял, кто-то кричал как перед смертью. Какие-то люди… или кто-то похожий на людей, стремились попасть наружу, а внутри… не знаю, мне кажется, там был огонь и даже молнии, но потом – вспышка! Я ослеп мгновенно, будто само солнце ударило по глазам. И все стихло внизу. Добрался домой на слух, правда, причердачился не очень удачно.

Потребовалась почти минута, чтобы я смог переварить и усвоить услышанное. Кто-то напал на ботанические сады Иеронима Уваро. Кто-то получил жесткий отпор. Потом что-то вспыхнуло, и нетопырь ослеп. Обратно добрался благодаря эхолокатору.

– Вам что-нибудь нужно кроме врача?

– Врача? Было бы очень кстати, хотя не уверен, что кто-то станет лечить меня.

– Был бы специалист, а остальное сделает золото.

Спустившись, я приказал Луи отыскать врача. Мелинда была определена в ночной караул. Дорэ отсутствовал, он отправился вместе со сломавшимся стимером в ближайшее ремонтное депо на конном эвакуаторе.

– Получается, нам не на чем пересечь город, – сказал я, ступая с порога в раннее утро.

– Я могу понести вас на себе, хозяин, как тогда…

– Ни за что в жизни. Нужно взять извозчика или стимер, да где же его найти в такое время?

– Может, попробовать тот, что принадлежит зеньору Рому.

– У него есть стимер?

– Сбоку у дома зеньора Рома я заметила небольшой навес, под которым стояла пыльная колымага. Если она на ходу, мы могли бы испытать удачу, хозяин.

– Хм, будет неловко будить старика.

Как вскоре выяснилось, будить Рома не пришлось. Он быстро открыл нам дверь, со стаканом виски в одной руке и обрезом – в другой. Впрочем, разглядев ночных визитеров, оружие лариец убрал.

– Доброй ночи, митан.

– Герр Ром, простите за столь поздний визит, мне, право, крайне неловко…

– Рад видеть вас живым и невредимым. Несколько парней заметили днем, как вас увезли местные жандармы.

Я объяснил ларийцу ситуацию, и тот великодушно разрешил воспользоваться его стимером, но при условии, что за рулем будет сам Ром. На мои попытки это условие отменить сосед пояснил, что без особого опыта данное ведро с гайками не доедет даже до конца улицы.

Когда лариец все же смог нагреть котел стимера, мы выехали.

Система парового нагнетания свистела и… издавала иные звуки старыми клапанами, надсадно гудела и дребезжала турбина, скрипела подвеска, а из двух курсовых фар мало-мальски светила лишь одна. Тем не менее старый стимер на удивление быстро мчался, хотя Рому и приходилось поминутно проделывать какие-то сложные ритуалы с рычагами на панели управления и отплясывать замысловатый танец по педалям пара, тормоза и сцепления. Так и перебрались через Орлеску, Окарину, Тельпахо, Агерру, промчались через ухоженные улицы Нобилитэ, затем перебрались через канал в Абачикаму и наконец оказались в Паронго.

Чем ближе мы подбирались к цели, тем сильнее проявлялись понемногу охватывавшие столицу волнения. Вдали от ботанических садов никто ни о чем не ведал – подумаешь, вспышка в ночи! Но чем дальше на запад, тем заметнее становилось, что жители столицы чем-то взбудоражены.

В ярком свете расцветшего арбализейского утра мы подъехали к парадному входу ботанических садов, оцепленному двойным кордоном керубимов.

Оставив ларийца снаружи, я жетоном открыл себе путь за кордон и вскоре смог увидеть тот ужас, что случился с прекрасной коллекцией растений. Почти все погибло, будто на клумбах бушевал свирепый суховей, сделавший зеленое серым, коричневым, мертвым. Но первое впечатление меркло при взгляде на останки оранжереи. Фасад сохранил приблизительные очертания, но металлические элементы, потеряв прочность как от сильнейшего жара, прогнулись под собственным весом. Лопнувшие стекла осыпались и теперь кучами валялись везде.

Но настоящий масштаб разрушений представал лишь внутри разрушенной оранжереи. Если передняя часть еще хоть на что-то походила, то за нею не осталось почти ничего. Вся задняя часть стеклянного дворца была уничтожена. Металл и стекло, частью испепеленные, частью расплавленные, превратились в оплывшие куски черно-серого нечто.

Лес погиб почти полностью, все, что находилось близко к эпицентру… событий, обратилось золой и пеплом, все, что находилось на пути события, – тоже. Ближе ко входу да в отдалении от эпицентра флора частично сохранилась. То, что не сгорело сразу, иссохло от ужасного жара, лишь немногие поистине большие деревья еще стояли. Те части их, что обращались в сторону события, обуглились и все еще исходили дымком.

На этом угнетающем полотне смерти сомнамбулическими кляксами смотрелись сыщики тайной службы: люди, авиаки, другие разумные. Они не исследовали место происшествия, а вяло шатались туда-сюда с пустыми глазами, их эмоции свидетельствовали о сильнейшей деморализации, черно-сиреневые и темно-синие, как набухающие синяки, разводы отчаяния и апатии заполняли мой обзор. Лишь немногие действительно взяли себя в руки и пытались принести пользу.

Самое же откровенное безобразие творилось в центре, там, где в кругу почерневшего, местами прекратившего существовать мрамора собрались почти два десятка викарнов. Они обступили каменное пятно и стояли, опустив мохнатые головы. Столб скорби над ними казался почти осязаемым.

– Видишь это, Себастина?

– Да, хозяин. Они зря тратят время, топчась на весьма вероятном месте преступления.

– И это тоже, но прежде всего они скорбят, провожают не смертное существо, даже не великого тэнкриса, они прощаются со своим богом. Не кем иным, как богом, он был для них. А теперь нам придется им помешать.

И я пошел вперед, потому что передо мной уже обозначилась новая цель.

– Прекратите это, – ровным голосом потребовал я. – Все, кто не задействован в расследовании, должны немедленно покинуть это место.

Они поворачивались на чужой голос, и в потоках горькой скорби вспыхивали нотки гнева, подогретого непониманием, возмущением.

– Место для скорби – кладбище, все иное неуместно. Отныне вы должны положить все силы на то, чтобы свершить возмездие, а дотоле не мешайте приближать его.

Они начали уходить. Один за другим викарны брели прочь, будто не горело в них совсем недавно желание наброситься и растерзать кощунника. Лишь двое остались.

– Форхаф и Сарави, если не ошибаюсь?

Тигрица подалась вперед, щеря пасть, но тигр тихо рыкнул, чего хватило, чтобы сдержать ее порыв. Мне пришлось сделать нечто подобное с Себастиной, только невербально.

– Тан эл’Харэн, – слегка наклонил он лобастую голову. – Зачем вы здесь?

– Прилетел на свет, как мотылек в ночи. Вы уже знаете, что произошло?

– Нет.

– А даже если бы и знали, то с какой стати… – подала голос тигрица.

Во второй раз тигр зарычал громче, отчего она втянула голову в плечи и прижала уши к черепу. Гнев бурлил в ней как вода в паровом котле, но авторитет сородича неизменно оказывал большее давление.

– Простите мою младшую сестру за несдержанность, она еще слишком молода и неопытна.

– А потеря великого лидера нанесла по ней сильнейший удар. Великая утрата.

– Невосполнимая, – согласился он смиренно.

– Я найду и покараю виновного.

– Мы бы предпочли сделать это самостоятельно.

– Не сомневаюсь, но расследования – это моя стезя.

– Мой господин совершенно четко давал понять в своих размышлениях, что не одобряет присутствия мескийских резидентов в стране.

– Однако вчера он принял меня как гостя и даже не посоветовал убраться подальше.

– Что не делает вас очень уж желанным гостем, митан, простите мне эту дерзость. Если на то пошло, я осмелюсь выразить еще одно мнение, одну мысль: последним гостем моего хозяина перед смертью были вы.

– Именно! – взревела тигрица, бешено сверкая глазами.

– Сестра, поди прочь.

Он произнес это очень тихо, но она переступила через бурю эмоций и не смогла ослушаться.

– Зеньор Форхаф…

– Я не зеньор и никогда им не был. Я – Форхаф.

– Хорошо. Форхаф, я уже решил, что сделаю это, и если вы хорошо изучили природу тэнкрисов, должны понимать, что я не отступлюсь.

– Я понимаю.

– Вчера он решился на что-то грандиозно важное. Он верил, что сегодня мир изменится благодаря его воле, и я тоже ему поверил. Кто-то ощутил угрозу и поспешил убить его. Видит Луна, он приложил огромные силы. – Я указал тростью на окружавшую картину. – Узнать причину и совершить возмездие – отныне мой долг, и если вы не захотите мне помочь, я это изменю. А дотоле проследите, чтобы здесь все исследовали маги, возьмите пробы почвы, камня, металла, любых останков, которые сможете найти, и подготовьте отчеты.

Он выслушал с каменным равнодушием. И верно – сколько бы ни ярились ветра, горы им не кланяются. Что ж, придется пока умерить запросы.

Сразу я не ушел, огляделся, пытаясь сориентироваться, и направился к высокому обугленному стволу хакорабодиса, древесного великана из лесов бассейна реки Таракоды. Ладонь ощутила внутренний жар погибшего дерева, когда прикоснулась к нему… ну, как погибшего? Почти мертвого, державшегося из последних сил.

– А теперь расскажи мне – что произошло?

«Это было Железное Братство, митан, отряд в полсотни боевиков ворвался на территорию, перебил охрану и попытался убить Хайрама эл’Рая».

– Попытался?

«Они не смогли. Некоторые погибли в схватке с его телохранителями, а потом старик призвал Голос, и стало ясно, что все террористы здесь и полягут. Однако появился их предводитель».

– Уверен?

«Огромного роста человек с металлическими руками и маской-черепом. На спине было некое приспособление, от которого к рукам тянулись металлические шланги».

– Стальной пророк Грюммель. Что было дальше?

«Блаженство, несущее смерть».

– Выражайся яснее.

«Свет, словно поцелуй всеблагого солнца, наполняющего тело силами для Складывания. Но он был слишком силен, слишком зол, он не дарил жизнь, но жег и убивал. Все умерло вокруг, и я тоже умер. Это все».

– Ты хорошо послужил. Не сомневайся, твое семя скоро вновь прорастет в питательной почве.

«Служу…»

Обугленный ствол дрогнул, раскололся по всей длине от вершины до корней и, едва я успел отбежать, стал падать кусками дымящего угля и золы. Агент-оок, уже долгое время служивший ушами Имперры в святая святых арбализейской тайной службы, огромными усилиями протянул до моего прихода и, передав последнее донесение, погиб. Правда, смерть его не была конечной, ведь внутри раскрошившегося ствола среди иссушенных древесных волокон поблескивало семя размером с персиковую косточку. Я взял этот пульсирующий сгусток жизненной силы и положил во внутренний карман.

– Себастина, уходим, нам нужно спешить.

– На нас смотрят, хозяин.

– Взгляды – не удары, потерпим.

Напротив главного входа в ботанические сады уже собралась приличная толпа. К моменту нашего появления она достаточно насытилась теориями о происшедшем, и многие горлопаны попытались выкрикивать вопросы, кои я игнорировал. Откуда ни возьмись появился Адольф и, работая локтями, стал споро расталкивать зевак.

– Служанка сказала, что ты отправился сюда, шеф, ну я и помчался.

– Теперь помчимся обратно. Я срочно должен раздать некоторые указания и подготовиться. Этой ночью возвращаюсь во дворец.

У Джека Рома оказались проблемы со стимером: он так гнал свою колымагу на запад, что в итоге совсем ее добил. Пришлось брать на буксир и везти обратно, что изрядно замедлило путь, но дало время для размышлений.

Хайрама эл’Рая убили технократы. Заплатили они за его жизнь большую цену, но, видимо, размен был приемлемым. В конце концов Грюммель повторил свой трюк: испепеляющий свет и жар… Оок называют «Складыванием» фотосинтез, процесс преобразования солнечной энергии в химическую. Складывание – жизнь оок. И самое пугающее заключалось в том, что я не понимал – какой тип оружия мог дать такой результат? Даже наши эксперты в области магии не могли назвать подходящего боевого заклинания, сколько ни совещались. Получалось, что технократы владели чем-то непозволительно мощным, и получение этого оружия в наше распоряжение становилось вопросом государственной безопасности.

В Карилью вернулись к полудню, в самое беспощадное пекло. Получив от Луи доклад относительно врача для нетопыря, отправив Адольфа помогать Рому с его развалюхой и распорядившись насчет ванны, я отправился в кабинет, где постарался создать как можно более густую тень.

– Симон.

– Хозяин.

Я приказал демону немедленно довести до сведения Герберта все, что мне удалось узнать о гибели эл’Рая. Также он должен был отправиться во дворец и предупредить болванов, что этой ночью я вернусь на свое законное место. Следовало действовать быстро, не упуская инициативы.

На закате мы с Себастиной и безликим агентом, сидевшим у штурвала, рассекали морские волны в паровом катере, проплывая между пугающе огромными живыми утесами борумм. Их действительно окутывала тонкая дымка невнятных, сонных эмоций, тягучих как патока, но снаружи гиганты были просто огромными красными утесами. В те редкие разы, когда какой-нибудь из борумм просыпался, это, как правило, приравнивалось к стихийному бедствию с соответствующими последствиями. Дотоле их предпочитали считать достопримечательностью.

Широким клином королевский утес нависал над волнами, а на нем сиял в лучах светила дворец. Когда зашло солнце и мы остались на пустынном пляже вдвоем, а катер скрылся вдали, была призвана Маска, и новая мучительная трансформация разбила тело. Уже в облике чудовища я поднялся по скале, неся на себе Себастину. Главным было не попасться на глаза дворцовой страже. Укрытый темнотой, я влез через окно в свои покои, где ждали гомункулы и ташшары.

– Добро пожаловать, хозяин, – прошептал один из демонов, накидывая мне на плечи плащ. – Со времени последнего отчета не произошло ничего примечательного.

– Аудиенция назначена?

– Завтрашнее утро, хозяин. Будут ли новые указания?

– Нет, ступайте.

Ташшары ушли в густую темноту, после чего гомункулы зажгли свет.

В то время, пока я начинал постигать Арадон и его проблемы, тан Великий Дознаватель тихо сидел в своих покоях, ожидая начала выставки, никому не доставлял лишних хлопот, изредка выходил погулять по дворцовым садам и насладиться видом моря со смотровых площадок. Использование двойников, выращенных из твоей собственной крови, создало идеальное алиби.


Шестой день от начала расследования

Свита осталась позади, и в зал для аудиенций я вошел один, метя́ истоптанную ковровую дорожку полами плаща. Огромные шерхарры-гвардейцы, стоявшие по сторонам от трона, громко втягивали ноздрями воздух. Они были натренированы, чтобы легко обнаруживать порох, алхимическую взрывчатку, оружейное масло или другие запаховые маркеры опасности; они даже могли слышать сердечный ритм просителя, предвосхищая покушения.

Аудиенции Солермо эл’Азарис давал без неуместной помпы и роскоши. В тот день король выглядел намного хуже, чем в последнюю нашу встречу. Красивое лицо как-то осунулось, глаза потускнели, как и цвета красно-золотой гривы, а кожа обзавелась нездоровым восковым блеском. Движения его стали вялыми, в душе царила такая тоска…

– Хайрам эл’Рай ступил на Серебряную Дорогу, ваше величество. Примите мои искренние соболезнования.

Пустые глаза прикрылись на несколько секунд, король перебарывал приступ боли.

– Я узнал об этом одним из первых, – сказал он тихо. – Дядя Хайрам погиб, и его больше нет. Еще одна потеря в нашей семье за последнее время, но надеюсь, что последняя… Мне больше некого терять, кроме сестры и нескольких совсем уж дальних родичей.

– Хм, не то чтобы я сомневался в доблести ваших защитников, но если пожелаете, лучшие мои солдаты станут на страже вашего покоя.

Он вымученно улыбнулся и покачал головой в ответ:

– Не стоит, у меня надежные защитники.

– У покойного эл’Рая они тоже были.

Мои слова будто кнутом по нему стеганули.

– Знаете, тан Великий Дознаватель, дядя Хайрам с самого детства оберегал нас с сестрой от всех опасностей, обучал и воспитывал. Он всегда был рядом. Лишь повзрослев и поняв, насколько такая близость необычна, начинаешь по достоинству ценить и беречь ее. Как же горько, что его больше нет…

Я позволил королю немного перевести дух. Было жалко смотреть на молодого и сильного тэнкриса, который так плохо владел своими эмоциями. Благо все оставалось за закрытыми дверьми.

– Не хотел бы бередить свежую рану раскаленной кочергой, но все же сделаю это. Очень важное место в государственной структуре Арбализеи стало вакантным, враг нанес сильный удар в надежде, что система рухнет в критический момент, будучи и так перегруженной. Брешь надо закрыть.

– Я об этом еще не думал…

– А я, будучи старым и сметливым пауком, взял на себя такую смелость. Ваше величество, прошу отдать управление секретной службой Арбализеи в мои руки до времени окончания выставки и подписания мирного договора.

Он замер как громом ударенный и поднял на меня взгляд, полный сомнений.

– Вы хотите получить управление над вотчиной дяди?

– Именно. Сейчас эта организация обезглавлена, она понесла тяжелейшую потерю и может просто исчезнуть, если не поддержать ее. Я попадал в ситуации и более плачевные. Таким образом, прошу вас во имя дружбы между нашими державами и благополучного разрешения проблем действительных и потенциальных, назначить исполняющим обязанности директора тайной службы моего ставленника Шадала эл’Харэна.

– Помилуйте, тан, вы хотите, чтобы я назначил на эту должность мескийца? Я превращусь в посмешище! – воскликнул король.

– Если мы станем трубить об этом на каждом углу. А этого не будет. К тому же это временная мера, и необходимая. Мой агент уже взял след, но, будучи внедренным резидентом, он имеет лишь прикрытие в виде жетона, когда нужны реальные полномочия.

– Взял след? – Солермо эл’Азарис сделал несколько глубоких вдохов, успокаиваясь. – Он знает, кто это сделал?

– Стальной пророк Грюммель.

При звуках этого имени искренний страх расцвел в душе короля.

– Ст… технократы?

– Их лидер.

– Но откуда вам это известно?

– Ваше величество, – я подбавил в голос каплю самодовольства, – мы – Имперра. Всеведущи только боги, но сразу после них стоим мы. Мой агент провел в городе три дня, но он уже собирает мозаику чего-то большого, и если вы хотите, чтобы убийца понес кару, прошу, проявите понимание.

Король замер в кресле, глядя сквозь меня остекленевшим взглядом, а внутри него варился бульон из страха и сомнений. Я уже почти решился на воздействие Голосом, чтобы принудить смятенный разум к повиновению, но этого не понадобилось.

– Я решил удовлетворить вашу просьбу, тан эл’Мориа. Документ будет отослан в канцелярию тайной службы сегодня же, а завтра вступит в силу. Хотя вашему агенту лучше не надеяться на всецелую покорность арбализейских коллег. Многие из них были преданы лично моему покойному дяде, особенно его телохранители.

– Не беспокойтесь об этом, Шадал эл’Харэн умеет воздействовать на умы и увлекать за собой.

Мои слова не воодушевили короля – когда я покидал зал для аудиенций, над Солермо эл’Азарисом клубилась туча негативных эмоций. Впрочем, мысль об этом не задержалась в голове – ведь стоило дверям закрыться, как я столкнулся с дамой в черном платье.

– Простите, митан, – присела она в поклоне, – я так несобранна сегодня.

– Это моя вина, зеньора… леди Адалинда, если не ошибаюсь.

– Не ошибаетесь, тан Великий Дознаватель, – ответил нежный глубокий голос из-под вуали. – Давно мечтала с вами познакомиться.

– Верю, – кивнул я, исследуя ее эмоции, в которых неожиданно искренняя симпатия перемешивалась с таким же искренним испугом. Далеко не всегда столь чуждые друг другу эмоции переплетались в одной голове. – Это мой темный шарм так действует на прекрасный пол.

– А вы и рады этим пользоваться, не так ли, сердцеед?

– Не так. В юности меня это не занимало, а теперь и подавно.

Как ни странно, эти слова ее огорчили. Мне даже показалось, что ведьма действительно была рада пофлиртовать со мной.

– Я думала, что буду первой на аудиенции у его величества сегодня. Такая трагедия…

– Простите, но я успел принести свои соболезнования раньше.

– Несчастный наш король, столько потерь за последнее время! Покойный был ему вторым отцом.

– А вы кем ему доводитесь, миледи?

Вопрос не сбил ее с толку ни на мгновение.

– Сердечным другом, доверенным советником, тем, с кем можно поделиться. Сильным мира сего порой тоже нужно выговариваться.

О, эта женщина играла с огнем, так близко подобравшись к королю. Тот момент, когда целью всех враждующих дворянских группировок станет устранение внезапной пиявки, являлся лишь делом времени. Правда, если ее враги продолжат умирать с таким же завидным постоянством…

– Но простите, монзеньор, вам же не назначено!

Чуть в стороне от нас один из королевских секретарей, заведовавший списком посетителей, пытался задержать рослого широкоплечего зеньора в необычной для дворца простой одежде: пропотевшей рубахе, заношенных брюках, жилетке и грязных сапогах. Особенно странным в его облике казался выбор оружия – традиционная тэнкрисская гаффора на поясе. Он двигался вперед так уверенно и целеустремленно, будто секретарь был бестелесным мороком, не способным задержать.

– С дороги, бруха, – рыкнул наглец, приблизившись. Меня он, проходя, задел плечом.

При этом Себастина и импозантный кавалер Адалинды одновременно развернулись в сторону агрессора. Я ментально приказал горничной успокоиться, а леди Адалинда сделала своему спутнику предупреждающий жест. Незнакомец едва ли не ногой распахнул двери в зал для аудиенций и с силой хлопнул ими, оставив секретаря снаружи. Бедняга, казалось, находился на грани инфаркта.

– Что за стихийное бедствие сейчас пронеслось мимо нас?

– Ах, вы еще не имели удовольствия знать зеньора эл’Травиа? Каким же счастливым вы были! Ганзеко Родриго эл’Травиа, троюродный кузен короля, тэнкрис, чья наглость не знает никаких границ. Еще один, кто опередил меня сегодня.

– Тэнкрис? Этот… брюнет?

– Удивительно, правда? Два поколения подряд его предки продолжали род с женщинами людского вида, якобы по любви. Будто богиня Силана связывает души тэнкрисов с душами людей. У него даже бородка и усы есть, а он все равно считает себя тэнкрисом, и никто не смеет возражать, ибо трое уже были зарублены на дуэли. Нрав у эл’Травиа непомерно крут, за что король его с трудом переносит.

– Мне кажется странным, что король не находит управы на дерзкого родственника.

– О, ничего странного! Эл’Травиа – самый богатый род в Арбализее, даже богаче царствующей династии, и эл’Азарисы не раз одалживали у них деньги.

– Королевский кредитор…

Возникла неловкая пауза, нарушить которую решила она.

– Что ж, думаю, он надолго, а у меня, как назло, есть еще одно неотложное дело. Позвольте откланяться, митан. Эрнест, за мной.

Таинственная леди Адалинда и ее спутник удалились, а ко мне приблизилась Себастина.

– Они пришли через минуту после того, как вы вошли, хозяин. Она пыталась говорить со мной, но я решила, что лучше молчать.

– Разумно, разумно… Где и когда я слышал это имя – Ганзеко эл’Травиа?

Возвращаться на полевую работу сразу же не следовало, сначала я хотел посетить похороны. А раз уж мы застряли во дворце на целый день, было бы грешно провести это время без дела.

Вернувшись в свои покои и опять затемнив их, я приказал Симону осторожно проследить за передвижениями леди Адалинды по дворцу. Какими такими важными делами собиралась заняться ведьма?

Вскоре демон вернулся и доложил, что леди Адалинда вошла в покои ее высочества Луанар эл’Азарис, но он не может попасть внутрь.

– Я не понимаю.

– Простите, хозяин, но ни один из нас не смог попасть внутрь теневыми дорогами. Какая-то преграда не пускает.

Сказать, что я удивился, значило бы промолчать. За четырнадцать лет, что клан ташшаров служил мне, у них не возникало никаких проблем с проникновением и слежкой. Никогда. Обычные защитные чары эти демоны игнорировали, стены и двери для них ничего не значили, а теперь вот внезапно мне сообщают такое.

– Призови всех свободных братьев, я хочу, чтобы вы облазали весь дворец и выяснили, есть ли еще такие места.

– Будет исполнено, хозяин.

За несколько последовавших часов ташшары нашли еще три места, оказавшихся закрытыми для них: покои леди Адалинды, кабинет и покои короля.

– Какие интересные дела творятся, черт подери.

Остаток дня демоны только и делали, что выслеживали ведьму из теней да докладывали мне о ее передвижениях. Ночь же я провел у распахнутого окна. В него задувал соленый морской ветер, и постепенно все мысли о работе, о технократах, пропадающих детях, восстающих мертвецах, пайшоанском следе, выставке и винтеррейкцах исчезли, уступив место Бельмере.

Отринутая до времени тоска по любимой жене вернулась и ударила с новой силой. Заключив брак в начале этого тысячелетия, мы оба понимали, что обычная супружеская жизнь нам будет недоступна. Я в одночасье стал главой только что основанной Имперры, а она происходила из старинного рода кель-талешских флотоводцев. Ее жизнью было море, а моей – служение Мескии. Я не мог отринуть своего долга, просить же Бель покинуть флот и идти по жизни рядом со мной не было смысла – зачем отнимать у любимого его душу? Зачем приближать к себе самое драгоценное, если эта близость грозит смертью? Нет, моей жене было безопаснее там, в бесконечной морской охоте на пиратов под ударами шквального ветра в сезон бурь.

До безумия захотелось прикоснуться к ней, увидеть ее улыбку, услышать смех, поцеловать… но нет. Вместо мягких губ жены мое лицо покрывал поцелуями теплый морской ветер, а ночь тем временем разверзалась далеким, но громким ревом тысяч тигриных глоток.


Седьмой день от начала расследования

Тэнкрисы не питали сакрального почтения к мертвым телам своих сородичей. Мой народ понимал, что плоть – это лишь временная оболочка, кусок мяса, который не более чем инструмент для достижения целей, поставленных духом и разумом. Когда дух отходит в Шелан и тэнкрис возвращается туда, где ему до́лжно находиться, его временное пристанище теряет смысл, и с ним нужно что-то делать.

Бросать тела мертвецов как мусор тут и там было изначально не принято, все же стоило проявлять аккуратность в память о содеянном с помощью их. Поэтому предки придумали зарывать трупы в землю и устанавливать над ними мнемоны – надгробия, иначе говоря. По сложившейся тэнкрисской традиции мертвых укутывали в белое полотно, клали на каменный диск и погружали в круглую же могилу. Диск символизировал око Силаны, нашей матери, и похороны происходили, как правило, через ночь после смерти. Считалось, что за ночь все скорбящие должны были успеть попрощаться и отпустить дух почившего[45]. Вот и все.

Разумеется, Императоры были исключением, их плоть, как и их имена, считалась священной и подлежала особому обхождению.

Люди тоже обычно закапывали своих мертвецов, да и прочие недалеко от них ушли: люпсы их поедали; авиаки почти всегда жгли; ухтоны делали из них мумии и оставляли в своих жилищах; аликайцы – разбирали на амулеты и ингредиенты для зелий; дахорачи выбрасывали в море; фиш-хе в былые времена собирали из трупов целые памятники архитектуры, особенно после кровавых битв. И так далее, далее, далее.

Строго говоря, хоронить было нечего, не осталось даже пепла. В подобных обстоятельствах устраивались символические похороны, на диск клалась фигура белого воска, в которую, прежде чем укутать ее, вставлялись жемчужины на место зрачков.

Похороны проходили за городом, в фамильном имении рода эл’Раев, на фамильном кладбище, куда съехалось великое множество тех, кто желал выразить почтение памяти умершего. Хайрам эл’Рай прожил не только чрезвычайно длинную, но и крайне насыщенную жизнь, и, несмотря на минувшие века, многие еще помнили, за что его стали считать великим при жизни.

Церемонию оплатил король Арбализеи, служить на погребальном ритуале прибыл сам великий теогонист Зирамил эл’Хориго – еще один древний старец, который ухитрился дожить до слепоты. Вместе с ним явились пятеро санктуриархов, среди коих был и Томаз эл’Мор. Министры, генералы, адмиралы, финансисты, мастера изящных искусств, знатоки наук, все, кто хоть чего-то добился в этой стране, пришли на прощание. Но лишь немногие искренне скорбели, как король и его сестра.

– От него действительно ничего не осталось? – раздался голос рядом со мной.

– Ничего.

– Странно. Хайрам был не таким тэнкрисом. Он всегда оставлял за собой глубокий след. Так и говорил – я-де оставлю в истории след! А я ему и отвечал – мол, наследить – дело нетрудное.

Удосужившись наконец повернуть голову, я увидел ухмылявшегося великого теогониста. Будучи погруженным в свои мысли, я потерял внимательность к окружавшему до такой степени, что ко мне незаметно подкрался древний старец, чьи суставы громко скрипели от песка. Что ж, очередное дно пробито.

– Вы были знакомы с покойным? – спросил один из наиболее влиятельных клириков известного мира.

– Недолго, к сожалению.

– Я спрашиваю, потому что многие из присутствующих никогда не видели его при жизни, да и после смерти не смогли. Иные же наверняка старались избегать его внимания.

– Это можно понять. Когда на тебя пристально смотрит глава внутренней безопасности страны, поневоле испугаешься.

– Дрожит всякий, чья совесть зрима на первом снегу, – ухмыльнулся старик. – А ваша зрима?

– Зрима. Если правильно помню, зильбетантисты верят, что даже младенец грешен перед Силаной, ибо виновен в родовых муках своей матери.

– Слышу скептическую улыбку в вашем голосе.

– Вы ослышались, я не улыбаюсь. Вы знаете, рядом с кем стоите, святейший отец?

Он кивнул:

– Никогда мне не давалось лукавство.

– Хорошая черта для слуги божия. А зеньору эл’Раю лукавство давалось?

– О, не назову его отъявленным лжецом, но когда было нужно, он мог… мог обмануть кого угодно. Мне даже показалось, что это какая-то шутка… нет, какая-то афера, прости богиня, когда я узнал, что он все же ступил на Серебряную Дорогу. Возможно, подстроил свою якобы смерть, как… Ну…

– Как я когда-то.

– Да-да.

– Боюсь, что это не так. Почтенный Хайрам эл’Рай ушел от нас по-настоящему и навсегда. В отличие от меня, в таких делах он придерживался честных правил.

Великий теогонист тяжело вздохнул от такой вести. Ему и в голову не пришло усомниться в моих словах, хотя он пришел ко мне именно в поисках тонкой соломинки надежды.

– Когда-то мы поспорили, кто из нас отойдет первым. Были еще юнцами, не знали, что так заживемся. Оставшийся обязывался выпить в память об ушедшем. Этот глупый спор имел место быть без малого триста лет назад, а наградой за, прости Луна, победу была бутыль молодого коньяка… которому сейчас уже чуть больше трехсот лет. Все это время она хранилась в идеальных условиях, чтобы не превратиться в какую-нибудь гадость. Пришло время, но я, правда, не пил ничего крепче сливового сока уже лет семьдесят и, наверное, потерял навык. Посетите меня как-нибудь, разопьем заветную бутыль и… побеседуем.

Слева появился молодой человек в одеянии клирика и незаметно вложил мне в ладонь некий предмет, который я секундой позже передал стоявшей сзади Себастине. После этого помощники бережно отвели старика к могиле и под звук его моментально окрепшего голоса, возносившего Силане молитвенные строки, церемония подошла к концу.

После формальных похорон мой кортеж вместе с остальными вернулся в Арадон, но, в отличие от прочих, я намеревался посетить еще и настоящее прощание с Хайрамом эл’Раем.

С самого утра лесные дебри Паронго обшаривали несколько отрядов солдат Имперры. Одетые в форму защитных цветов без знаков различия, они искали скрытые позиции возможных наблюдателей, чтобы обезопасить обширную зону от нежелательного внимания. Маги «просвечивали» округу, держа связь и готовясь к моему прибытию на скрытую временную базу. Нужно было место, чтобы переждать день и встретить ночь.

– Никаких признаков присутствия противника, мой тан, – доложил маг-офицер, координировавший поисковые группы.

– Хорошо. – Я сел в тени под матерчатым навесом, и Себастина вложила в мои пальцы бокал ледяной воды с лимонным соком. – Будь проклята эта жара. Они уже там?

– Некоторые, мой тан. Небольшие группы приходят и уходят в течение дня, но, полагаю, как и вчера, к ночи они все соберутся.

– Соберутся, несомненно, – сказал я, вспоминая имя офицера, – их прощальный обряд очень долог, Кейкаст, он продлится еще пять ночей. После заката удвойте частоту патрулей, вызовите подмогу с «Вечного голода».

– Повинуюсь, мой тан.

Со склона заросшего лесом холма открывался вид на пепелище, что осталось от ботанических садов Иеронима Уваро. Деревья и защитные цвета хорошо скрывали нашу наблюдательную точку. Так, в прохладной тени я переждал сиесту, а потом долго следил за изменениями палитры небосвода, пока солнце шествовало с востока на запад. Наконец-то настала ночь, и на ее черном покрывале зажглись звезды.

Внизу среди останков оранжереи и за их пределами стали расцветать костры. Десятки и сотни их тянулись к звездам и взошедшей луне извивающимися языками, исторгая яркие искры, а свет их красил белые шкуры викарнов в оранжевый и красный, заставляя черные тени плясать и переплетаться.

– Сколько их там? – спросил я наконец.

– Точно сказать не могу, мой тан, примерно пять тысяч. Мужчины, женщины, дети и старики.

– Значит, все.

А потом ночь разорвал в клочья неистовый многоголосый рев, низкий, гудящий, рокочущий. Он продлился недолго, но, ринувшись во все стороны, заставил будто от ураганного ветра гнуться деревья.

– Ядрен Халон! – громко прошипел Адольф Дорэ, от неожиданности даже присев.

– Нет. Здесь этой ночью есть место только для одного бога, и имя его Хайрам эл’Рай.

Едва оправившуюся от удара ночь вновь разорвало ревом пяти тысяч тигриных глоток. Клянусь именем своего рода, мне чудилось, что он разносился по всему миру, что его слышали все, отсюда и до островов Рё, все – от северных до южных полярных снегов. Будто весь мир должен был знать, что за горе случилось здесь и сколь многие оплакивали его.

Они вновь взревели.

– Да чтоб им… – прорычал бесстрашный Дорэ, чьи волосы становились дыбом, а по коже бегали мурашки. – Зачем так орать?!

– Жутко, да?

– Да, черт подери! Мне кажется, что я должен бежать, но я не понимаю, куда и от кого.

– Это настоящая скорбь, мой друг. Настоящая боль. Запомни. Когда я подохну, такого не будет.

– Мм… мы за этим сюда пришли? По… позавидовать?

– Нет. Я пришел сюда в поисках союзников. Идем, Себастина, ночь не бесконечна.

Отказавшись от вооруженного сопровождения, я все же позволил упрямому Дорэ идти следом.

– Так и почему же шерхарры считают мертвого тэнкриса своим богом? – спросил он, оглядывая темный лес, по которому мы шли, сквозь зачарованные линзы ночных гогл.

– Потому что они не шерхарры, а викарны, мой друг. Викарны с Прии.

– Прию знаю, но о викарнах слышу впервые.

– Это не странно. Их нет там больше. Почти три века назад они жили на Прийских островах, когда те были еще никому не нужны. Холодные, обособленные, суровые территории, одни заснеженные равнины да горы. Потом гассельские геологи нашли в них залежи золота, угля и железа. Экспансия не заставила себя долго ждать, и поскольку на Прии не было настоящих армий, полная оккупация заняла год. Других островитян быстро прогнули, но викарны сражались с безоглядным фанатизмом, и даже когда их штыками распихали по угольным шахтам и концентрационным лагерям, продолжали устраивать восстания. Они подыхали в муках, но не ломались, от слова «никак».

– Догадываюсь, каким способом чулганы решили разобраться с этой проблемой, – хмыкнул мой спутник, – всех убить.

– Верно, – улыбнулся я. – Старый добрый метод, любимый всеми империями. Гассельцы стали сажать викарнов и немногих иных упрямцев на корабли и увозить с островов, якобы для переселения. На самом деле их просто убивали в море и бросали трупы за борт на радость морским леопардам. В те времена мир еще не настолько прогнил лицемерием, все было честно: сильные державы вели себя как грабители, слабые – как куртизанки, и никому ни до чего не было дела. Однако и в те времена уважительное обращение к поверженному, но отважному врагу высоко ценилось, и чулганы старались работать тихо.

– Но не получилось.

– Всего не предугадать, от всего не предохраниться. Особенно от двух десятков истощенных, лишенных когтей и клыков, но не свирепого боевого инстинкта викарнов, вырывающихся из заточения и устраивающих на корабле бойню, поднимая на бунт остальных рабов.

– Они захватили корабль.

– Но допустили ошибку – убили всю команду, когда сами ничего не понимали в настоящем мореходстве. Захваченный корабль дрейфовал, бунтовщики подъели запасы, потом принялись за трупы гассельцев. Так бы и передохнуть им в море, но судьба распорядилась иначе. На судно наткнулась эскадра арбализейских фрегатов, патрулировавших воды своей страны. Услышав рассказ спасенных прийцев, командир эскадры капитан «Души художника» посоветовался со своим бортовым капелланом и приказал идти на Прию. Викарны вывели арбализейцев к бухте У-тхэ, где стояла главная база-порт Гасселя. Эскадра вошла в бухту на рассвете, атаковала и захватила сторожевые суда. На очереди был порт, в котором освободители устроили резню над поработителями. Набрав на захваченные сторожевики столько рабов, сколько помещалось, арбализейцы бросились наутек, а вдогонку генерал-губернатор Прии послал охранные суда со всех более мелких портов, все, что смог немедленно собрать. Менее загруженные, они смогли догнать «Караван Свободы», и арбализейский капитан дал им победоносный бой, потеряв почти половину фрегатов, но защитив свои сторожевики. Путь продолжился, и когда на горизонте уже была видна арбализейская земля, беглецов настигла настоящая боевая эскадра Гасселя. Так бы они там все и потонули, но случилось чудо – от берегов Арбализеи шли три тяжелых линкора, над которыми реяли знамена Мескийской империи.

Несмотря на то что мой рассказ безбожно затянулся, Дорэ продолжал слушать и не стал сдерживать веселья на этом моменте. Как и большинство рядовых мескийцев, он не имел близкого знакомства ни с чем гассельским, но образ, вызывающий отторжение, в своей голове сформировал. Конечно, серьезных столкновений между нашими державами не случалось уже довольно давно, однако холодная вражда – все еще вражда.

– Гассельцы не решились атаковать и развернули свои корабли. В том столкновении победа была одержана не пушками, а знаменами. И потому она так особенно прекрасна, что мескийские корабли вообще не имели на борту пушек.

– Что? В смысле?

– Совпадение. Примерно в то же время, когда освободители покинули Прию, в арадонском порту стояло несколько мескийских кораблей, потрепанных штормом. Весть о выходке разведывательной эскадры достигла родины через магическое послание, и это был настоящий скандал. Арбализея совершенно не могла позволить себе злить Гассель, тем более из-за выходки одного моряка. Арадонское начальство оказалось парализовано страхом, и никто не знал, что делать. Никто, кроме одного молодого мескийского дипломата, атташе по сельскому хозяйству. Не спрашивая разрешения старших коллег, он приказал всем способным выйти в море мескийским кораблям сделать это. Прежде для ремонта их облегчили, сняли все пушки, удалили из крюйт-камер порох и боеприпасы, времени на вооружение не оставалось, да без него и корабли должны были идти быстрее. Дипломат смог убедить командира эскадры подчиниться безумному приказу, он умел управлять и вдохновлять примером, сам взошел на борт и приказал отчаливать. Если бы гассельцы в тот день не испугались мескийских знамен, если бы атаковали, они, несомненно, победили бы без потерь. Но они испугались и ушли, а «Караван Свободы» добрался до порта.

– Капитаном арбализейской эскадры был эл’Рай, верно?

– Конечно.

Он тихо засмеялся.

– А дальше что было? Счастливый конец? Награды? Почести?

– Дипломатический скандал небывалых масштабов. После трибунала и разжалования Хайрам эл’Рай был списан на берег с волчьим билетом. Кабы не близкое родство с королем, сидеть бы ему в тюрьме. Однако же для трех с лишним сотен выживших викарнов этот молодой тэнкрис навсегда стал богом. Тогда он спас от истребления целый вид, ибо все оставшиеся на Прии викарны были уничтожены.

– Триста душ. Подумать только.

– Впоследствии район Кошкин Дом получил такое имя потому, что эл’Рай построил там жилища для своих подопечных. Во всей Арбализее его стали считать воплощением героизма и отваги, но вернуться на флот это не помогло. Еще в годы обучения на молодого тэнкриса положили глаз вербовщики из военно-морской разведки, и когда с первой карьерой эл’Раю пришлось расстаться, они вновь постучали в его дверь. Годы спустя, когда он возглавил службу, армия неподкупных и смертельно опасных слуг пришлась очень кстати.

– Громкое получилось событие, однако.

– Весьма. Причем величина его измеряется не только участием самого эл’Рая, но и других тэнкрисов, которым было суждено стать великими. Например, бортовой капеллан «Души художника» возвысился до сана великого теогониста, а молодой мескийский дипломат стал министром иностранных дел Мескии. Никто не смел называть его Бульдогом в лицо, но сие прозвище наиболее точно описывало хватку этого тана. То был Таленор эл’Мориа. Если бы он погиб тогда на безоружных линкорах, моя мать никогда бы не появилась на свет. Я соответственно тоже.

Прежде чем вплотную приблизиться к кострам, я приказал Дорэ и Себастине остановиться и передал горничной свой плащ вместе со всем оружием. Телохранитель по привычке хотел уж начать протестовать, но нарвался на просьбу не утомлять и не нервировать. Через несколько минут мне предстояло оказаться среди сорока пяти тысяч когтей, десяти тысяч сабельных клыков и пяти тысяч носов, способных унюхать страх, так что последнее, в чем я нуждался, – это воздействие на мои нервы.

– На всякий случай, шеф, поясни – что мне делать, когда эти твари начнут тебя есть?

– Я не боюсь тех, кто способен испытывать эмоции. Это они боятся меня.

Викарны знали о моем приближении заранее, ибо поднимавшийся ветер был переменчив и постоянно носил запахи из стороны в сторону. Если на то пошло, они и о рыскавших по лесам солдатах знали, только не проявляли интереса.

Им не было дела до чужака, который вышел из темноты и двинулся среди костров от края к центру, туда, вглубь, где на развалинах оранжереи собрались самые важные члены диаспоры. По пути общий рык несколько раз оглушал и лишал ориентации. Добравшись до центра, я вышел на круг оплавленного мрамора и, заложив руки за спину, стал ждать. Всю ночь.

Ритуал скорби не прерывался, викарны, рассевшись вокруг костров, отправляли в небеса свой громкий рык, а я стоял в самом сердце и всякий раз держал удар, хотя каждый новый взрыв наносил мне больше вреда, чем предыдущий. Решив отстоять всю ночь, я понимал, что все это время меня будут бить сильнейшими волнами горя. Концентрированная негативная энергия плескалась вокруг, но пропускать ее через себя мне было не с руки, ибо без жесточайших приемов абстрагирования чужое горе, собранное со столь многих, просто разорвало бы мою ментальную сущность в клочья. Поэтому пока викарны скорбели, я пытался защитить свой разум.

Рассветное солнце поднялось из-за восточного горизонта и помимо всего прочего стало свидетелем того, как один до крайности отчаянный тэнкрис едва стоял, шатаясь, среди пяти тысяч разумных хищников. Осталось совсем немного, я знал, я верил в это, они прекратили реветь, они соизволили обратить внимание на меня… но как же трудно было достаивать эти последние минуты.

Наконец-то один из них поднялся. Целая ночь сидения по-тарцарски сказалась на нем – заметно поубавилось кошачьей грации и гибкости, викарн явно испытывал боль, потому что кровь вновь свободно текла по его онемевшим членам.

– Эта маска, – с сильной хрипотцой сказал он, – не скрывает от меня вашей личности.

– Вы лишь думаете, что знаете, кто я, Форхаф. Впрочем, если бы я захотел, просто сменил бы парфюм, спрятал свой прежний запах.

– Такие маски, как ваша, носят только мескийские Жнецы, а нам известно, что вы один из них, тан эл’Харэн.

– Шадал эл’Харэн мертв. Уже давно. – Я отнял от лица маску и вытер жгучий пот ладонью. – Мое имя – Бриан эл’Мориа.

Разные эмоции вызвало это заявление, но, как и ожидалось, никто не пал ниц, обуянный священным трепетом, – в их душах было место лишь для одного великого существа, все остальные не умещались.

– Зачем вы пришли, тан эл’Мориа?

– Чтобы возглавить вас и повести.

– Тогда вы пришли зря, – ответил тигр, глядя мне в глаза безо всякого интереса. – Нам не нужны такие лидеры. Если на то пошло, нам вообще больше не нужны предводители извне.

– Неужели? Народ, который триста лет слепо шел за одним тэнкрисом, лишившись его, сразу же сможет обрести самостоятельность? Не верю.

– Нам нет дела до вас, вашей страны и того, во что вы верите, тан. Вы чужак здесь, непрошеный и ненужный. Уходите.

– Что ж, отказ был ожидаем. Но никаких обид. Я пришел с открытым лицом, чтобы выказать дань почтения умершему, простите, что не ревел в ночь, у нашего народа это не принято. В любом разе само то, что мне удалось открыть вам лицо без страха быть преданным, есть великое благо. Я так устал скрывать его под масками…

– Маски носят те, кто хочет сокрыть свои дела от чужих взглядов либо избежать ответа за содеянное, что недостойно почтения, и вы сами избрали для себя такой путь. Мы не хотим иметь с вами дел, как этого не хотел наш господин.

– Не спорю, моя репутация оставляет желать лучшего, особенно в глазах тех, кто много думает о чести. Но! Никто и никогда не скажет, что смог уйти от моего правосудия. Убийца Хайрама эл’Рая враг мне, а потому я найду и покараю его. Раньше вас. Если вдруг захотите быть причастны, помогите мне. Не хотите – я все сделаю сам. Ну а если попытаетесь мешать… не будем о грустном. Вы собираетесь скорбеть еще четыре ночи, верно? К сожалению, не смогу присоединиться, буду искать убийцу, имя его у меня уже есть, дело стоит за малым. Но душой буду с вами. Прощайте.

Надев маску, я покинул мертвые сады Иеронима Уваро, не веря, что эта утомительная ночь наконец-то закончилась.

Позже, когда солдаты Имперры покинули Паронго, а я, уже в образе Шадала эл’Харэна, мчался в «Гарриразе» домой, состоялась одна забавная беседа.

– Говори уж.

– Ты это мне, шеф?

– Тебе.

– А что говорить-то?

– Говори, что думаешь.

– Мне платят не за разговоры.

– Адольф, я слишком устал, чтобы проявлять понимание и терпеливость сейчас.

Он оскалился в усы и глянул на меня через зеркало заднего вида.

– Прости, шеф, но раз уж должен говорить, я скажу, что со стороны это выглядело не особо впечатляюще. Ты промаялся там всю ночь, потом снял перед ними маску – я до конца не верил, что ты это сделаешь, клянусь рукой, – чем оказал этим котам невиданную честь, потом предложил помощь, но они послали тебя в Шелан через задний путь. И ты ушел. Что-то не срослось, а?

Я прикрыл глаза, дико хотелось спать, а не спорить. Благо за хозяина вступилась горничная:

– Вы явно ничего не поняли, агент Дорэ, все прошло по плану. Эти глупые кошки не смогли бы проявить гибкость и признать, что им нужен новый лидер, а хозяин сделал главное – первый шаг. Они были сильными солдатами и верными телохранителями, но не шпионами. Вся столица знала, кому служат «белые шерхарры». Лишившись Хайрама эл’Рая, они выпадут из системы государственных служб, ибо не согласятся служить никому, назначенному свыше. Однако хозяин сделал важный жест – открыл свое лицо и предложил помощь. Он не заставляет их служить, но предлагает сотрудничать. Хозяин также дал понять, что уже на два шага впереди них. Рано или поздно викарны дадут согласие на «сотрудничество», когда на самом деле будут полностью подчинены воле хозяина. Иной жизни они не знали, а репутация тэнкриса, который всегда достигает цели, сама по себе есть яркий путеводный свет. Теперь вы все поняли, агент Дорэ?

Он молчал еще долгое время, а потом вдруг гулко расхохотался:

– Никогда прежде не слышал, чтобы она так долго разговаривала! Наверное, это хороший знак, шеф!


Одиннадцатый день от начала расследования

Ничто не должно было помешать началу выставки. Солермо эл’Азарис влез с большие долги, чтобы провести ее на должном уровне, поддержать престиж своей страны и обеспечить ей будущее как одной из значимых держав. В его столицу стеклись бесчисленные разумные со всех концов мира, и ударить в грязь лицом король не имел права. А я, как глава его тайной службы, обязан был всячески этому способствовать.

С того дня, когда я присутствовал на похоронах Хайрама эл’Рая, многое случилось. Вместе с назначением на должность я получил все полномочия главы тайной службы, но и обязанности тоже к ним прилагались. Состоялись совещания со старшими офицерами, на которых произвела впечатление лишь одна простая вещь – когда я говорил, за моей спиной стояли молчаливые викарны.

Их община дала ответ в течение двенадцати часов, и члены ее подчеркнули, что они не слуги, не подчиненные, и я им даже не нравлюсь, но они желают быть равными партнерами и получить свой кусок кровоточащего мяса, когда враг окажется в наших руках. Эти существа намертво прикипели к образу арбализейского архишпика и стали восприниматься остальными коллегами чем-то вроде неотъемлемого атрибута. Присутствие лояльных тигров способствовало скорейшей легитимизации моих полномочий на всех уровнях.

На мои плечи тут же легли обязательства по организации безопасности выставки. И началась работа. Прежде всего я начал восстанавливать сеть осведомителей, подгребая под себя то, что имел и чем пользовался мой предшественник. Банда блохастых тварей из Зверинца в качестве соглядатаев потеряла свою необходимость, но впоследствии я о них почти забыл. А вот они обо мне не забыли.

Совершенно внезапно в мой дом заглянул неприметный типчик, принесший пачку картинок, несколько списков и смету. Наглые кавандеро, следившие за посольством Винтеррейка, ухитрились сделать несколько дешевых снимков с неподвижными изображениями, а также составить график частоты въезда и выезда с территории объекта разных стимеров. И им удалось заметить одного из разыскиваемых – женщину с синими волосами, которую ввозили и вывозили из посольства несколько раз за последние двое суток. Алхимические бумажки не отличались качеством, но были подлинными и даже показывали цвет… синие волосы.

– Пусть продолжают следить. – Золотые монеты одна за другой переходили в руки посыльного.

– Очень приятно иметь с вами де…

– Да-да, не говори без надобности, пожалуйста. И вот еще что, передай зеньору Кабо, что меня интересует банда так называемых Бурерожденных. Хочу знать о них абсолютно все. Денег не пожалею. Добавь также, что если он вдруг не проявит резвости, я откажусь от его услуг. Все, ступай с миром.

Когда посыльный покинул дом через черный ход, Себастина задала мне закономерный вопрос:

– Почему бы нам уже не отпустить этих низкорожденных, хозяин? Когда мы начинали, нам не хватало глаз и ушей, но теперь их более чем достаточно.

– Можно было бы просто зачистить ту клоаку огнем, но знаешь… мне кажется, что Золан эл’Ча – это как кроличья лапка.

– Простите, хозяин?

– Люди верят, что ампутированные конечности кроликов приносят удачу. Ересь, не спорю. Но эл’Ча всегда преследует необъяснимая удача. Он выбрал Кабо, и шакал уже проявил себя лучше, чем я ожидал, так и посмотрим, сгодится ли еще на что-нибудь? Хм, надо кое-что сделать.

Войдя в кабинет, я зашторил все окна, прикрыл рот и позвал Симона. Ташшар явился немедля и получил приказ разведать, что творится на территории винтеррейкского посольства. Теперь, когда стало точно известно, что эта территория представляла для нас не только гипотетический интерес, я решил послать туда лучших шпионов.

– Если мы обнаружим там Кименрию эл’Дремор, желает ли хозяин, чтобы она умерла? – осведомился Симон, глядя на меня из тени.

– Да.

– Будет исполнено.

Посмотрев на карманные часы, я понял, что церемония открытия выставки скоро начнется, а в городе не протолкнуться от стимеров и народу. Следовало торопиться.

До места мы с Себастиной добирались на белом стимере представительского класса с государственными гербами, иначе просто не успели бы. «Тарантул» остался дома, уступив место на левом боку «Пфальцеру-7» с несколькими запасными магазинами. В рукавах прятались ножи, тяжесть трости действовала успокаивающе, и я чувствовал себя готовым ко всему в этот жаркий солнечный день.

Для церемонии открытия выставки поперек проспекта Гигантов воздвигли огромную сцену. Сначала для развлечения толпы выступили несколько популярных в Арбализее артистов, а потом вдоль ряда вывешенных флагов стран-участниц прошел король в сопровождении сестры и государственных деятелей первой величины.

На прекрасном лице Солермо не осталось и следа скорби, улыбка короля сияла, эмоциональный фон был под стать, а речь оказалась короткой и воодушевляющей. Он пригласил свой народ и гостей страны на выставку, первый день которой обещал стать захватывающим аттракционом, чтобы в оставшиеся дни чудеса науки и техники смогли по достоинству оценивать ученые, предприниматели, закупщики и промышленники.

Слушая речь из толпы, я вспоминал позиции, на которых расположились мои снайперы, и какой радиус обзора они имели. Солермо эл’Азариса защищали гвардейцы, маги, растворенные в толпе агенты тайной службы, и все равно я опасался, что в любую минуту произойдет покушение. Где-то там координировал работу групп и направленный мной Адольф.

Как только речь закончилась, небеса расцвели фейерверками и повсеместно пошел дождь из конфетти. Выставка была официально открыта. Сцену немедленно начали разбирать, а кроме того, по договору с организаторами мескийцы добились временного перекрытия солидной части проспекта Гигантов.

– Что ж, пройдемся.

Огромный парк имел форму правильной восьмилучевой звезды, а внутри ее раскинулась целая страна чудес. Все начиналось при входе, где посетители могли выбрать, гулять им по тенистым аллеям пешком, плавать по каналам парка на десятиместных паровых катерах либо же ездить на «локусиках» по узким колеям. Дети приходили от миниатюрной техники в визгливый восторг.

Территорию парка разбили на отдельные зоны, каждая из которых была отдана в пользование одной из стран-участниц. Конечно, самые развитые и влиятельные державы получили наиболее обширные угодья поближе к центру. Мескии отдали самый просторный участок, на котором был выстроен огромный государственный павильон, отдельные павильоны гигантов мескийской промышленности и науки, таких как корпорация «Онтис» и университет Калькштейна, а также Галерея Механики.

Ингрийцы воздвигли у себя Жемчужный павильон, похожий, как и все, что они любили, на помесь изысканного дворца с неприступной крепостью. Стены этой махины медленно меняли цвет, ибо, как известно, в Ингре выращивали великолепный жемчуг восьми разных цветов по числу существующих феодов.

Гассельцы, словно поленившись, не стали пытаться как-то подчеркнуть свою особенность. Их павильоны, как главный, так и вспомогательные, были красивы, местами изысканны, соответствовали традициям чулганской архитектуры, но и все на том. Ни статуи великих правителей, ни большая позолоченная астролябия на фонтане, ни даже оптический аттракцион «Око Гасселя», способный показать панораму всего города с высоты птичьего полета, не делали обитель чулганов особенно притягательной. По крайней мере, в моих глазах.

Винтеррейкцы, строя свой павильон, явно пытались возвести здание выше мескийского, что им удалось не без помощи особой скульптурной композиции на крыше: статуи языческих винтеррейкских богов красовались там полированной бронзой, обступая одного из своих новых братьев – современного бога войны «Хотарна»[46]. Также отдельных павильонов удостоились виднейшие винтеррейкские компании под началом таких гениев, как Эрих Крупхайнц, Теодор Ганц Лихтер и, разумеется, Родрольф Дейшель, создавший несколько лет назад новый тип двигателей, быстро набиравший популярность.

Экспозиция Арбализеи отличалась особой оригинальностью, она походила на огромный амфитеатр для навмахий. Почти всю территорию занимало глубокое рукотворное озеро, по периметру которого возвышались трибуны. В озере находилось несколько десятков кораблей – частью безумно красивые плавучие павильоны, а частью экспонаты, новинки военно-морского флота Арбализеи. Из военных особенно выделялись броненосец последнего поколения «Солнце Зарихара» и броненосный крейсер «Серебряная стрела».

Прочие страны тоже постарались придать своим территориям какую-то изюминку. Во владениях Картонеса помимо Базилики Мод и «Ресторации Гиганто» вознеслась к небу прекрасная смотровая башня. Это не могло не огорчить таленмаркцев, так как они собрали у себя огромное колесо обозрения.

Раххиримы решили превратить свою экспозицию в царство белой зимы посреди раскаленного арбализейского лета. С помощью магии они создали закрытый купол обособленного микроклимата, в котором нетающий снег сверкал россыпями алмазов на ярком солнце, а все дети бесплатно получали мороженое.

А кроме того в выставке участвовала еще уйма стран, таких как Остеркрецце, Валензи, Мергер, Кравеция, Карахсепия, Кель-Талеш, Бенг, Бержит, Сибуи, Хосса-Падиква, Сингард и многие, многие другие. И хотя стран насчитывалось предостаточно, мало кому из них было что представить, кроме достижений сельского хозяйства, изысков национальной культуры, архитектуры и кухни. Тем не менее посетителям нравилось.

– Пойдем скорее, Себастина, пока очередь к смотровой башне еще не так велика. Хочу увидеть представление с лучшей точки обзора.

Тэнкрис, стоявший в очереди, а не пользовавшийся видовыми привилегиями, все еще был зрелищем несколько удивительным, но очень, очень арбализейским. Социальные реформы короля, прославлявшие идею равенства возможностей, замешанного на меритократических принципах в современном государстве, потихоньку начинали действовать. По крайней мере, живым примером тому было мое поведение.

Себастина громко хихикала, пока мы поднимались в застекленном лифте на смотровую площадку, однако другие посетители аттракциона почти не замечали ее странного поведения, так как с восторгом оглядывали прекрасную панораму. Смотровая площадка имела по периметру двадцать подзорных труб, до которых яростно стремились добраться дети, а над нею реяло большое полотно картонесского флага.

Сверху было прекрасно видно, как массы народу расходятся по парку Последнего Праведника. Бросалось в глаза, что целых два из самых крупных павильонов еще не открылись. Один из них, мескийский, вообще был окружен с фасада шеренгой охранников. Второй, ингрийский, просто был закрыт по той причине, что мескийский еще не открылся. Ингрийцы упорно желали стать теми, кого всем придется ждать до последнего момента.

Перейдя на южную сторону площадки, я заглянул в трубу и удовлетворенно кивнул.

– Себастина, началось.

С юга приближалась черная громада «Вечного голода», тащившая под дном гондолы что-то очень внушительное, укрытое трепещущим под ударами ветра полотном умопомрачительной квадратуры. Огромная тень ползла по городу, затмевая солнце и голубой небосвод, заставляя букашек внизу испуганно приседать и восклицать. «Голод» достиг проспекта Гигантов, подлетел на расстояние половины километра к главному входу выставки и начал медленно спускать ношу на мощных лебедках. В это же время из ретрансляторов дирижабля лилось одно и то же послание на множестве языков: «Не пугайтесь, это часть выставки, никакой опасности нет! Слава Мескийской империи!»

Земля ощутимо дрогнула, когда груз коснулся ее, по лебедкам ловкими металлическими обезьянами спустились три шападо, которые отцепили крюки и, подрезав веревки, позволили полотну соскользнуть вниз. Мир увидел Гарганто.

Когда эта идея пришла в головы братьев эл’Файенфасов, они сочли ее полным бредом, но даже в том редком согласии смогло прорасти семя раздора. Принявшись наперебой доказывать друг другу, почему эта идея так ужасна и невыполнима, они за трое суток разработали базис технологических инноваций, которые позволили бы воплотить ее. А суть состояла в шагающем паровом доспехе размером с осадную башню. Потребовалось полтора года аварий, неудачных опытов и спущенных бюджетных миллионов, чтобы неугомонные братья-изобретатели смогли предоставить мне Гарганто – изделие-прототип проекта «Колосс».

Он имел тридцать два метра в высоту и двадцать шесть в ширину, боевую массу в двадцать тысяч тонн, низкий центр тяжести, короткие сильные ноги и длинные боевые манипуляторы, опускавшиеся едва ли не до земли. На правый манипулятор конструкторы насадили гигантскую клешню, а на левом красовался гигантский огнемет. Тыловая часть корпуса походила на огромный горб, из которого росли чадящие трубы. У Гарганто не было головы, но была бронированная рубка управления, встроенная в середину корпуса. По сторонам и чуть выше рубки в броне имелись две арки, из которых торчали стволы орудия «Читар» и тяжелого паромета «Цайгенхорн».

Душа этому механизму досталась очень мощная, но совсем не воинственная, сильная и спокойная, как вол. Несколько минут Гарганто неподвижно стоял, громко гудя внутренними механизмами. Затем внезапно он вздрогнул и утробно взревел, из труб на горбатой спине ударили потоки пара и дыма.

Три шападо, освобождавшие великана от тряпок, ловко спустились вниз. Сами по себе они тоже являлись новинками – первыми образцами серии «Рыцарь» модификации 1.0. «Рыцари» превосходили устаревших «Воинов» по всем параметрам, кроме незаметности. Они получились более крупными, что было не очень хорошо.

Заранее подготовленные люди прямо на улицах вручили «Рыцарям» длинные пики с мескийскими флагами, и, сверкая зеркальной сталью – исключительно парадный вариант, – они двигались впереди Гарганто.

Великан тоже пришел в движение, его первый шаг выглядел ужасно тяжелым, земля дрогнула вновь. Какой-то миг казалось, что махина рухнет под своим собственным весом, но гений братьев эл’Файенфасов этого не допустил. За первым шагом последовал второй, затем третий, и Гарганто стал набирать свою максимальную скорость – двадцать километров в час при условии отличной дороги.

«Вечный голод» давно улетел, а Гарганто упорно шагал вперед. Расстояние в пятьсот метров он преодолел чуть больше чем за две минуты, после чего началась вторая по сложности часть представления, суть которой состояла в том, чтобы никого не задавить, – ведь дальше начинался парк.

Конечно, любой здравомыслящий носитель разума сказал бы, что следовало доставить Гарганто к павильону, где ему и предназначалось стоять, но для нас было необходимо показать тысячам и тысячам зрителей, что он не макет, что он действительно может идти и нести на себе десятки тонн брони и оружия!

«Рыцари» исправно выполняли свою миссию – отмечали флагами место следующего шага, попутно следя, чтобы рядом не оказалось гражданских. Громадные ступни крушили землю прямо за их стальными спинами, после чего шападо выдвигались дальше. Учитывая габариты и несовершенство конструкции, экипаж Гарганто работал филигранно, чего и следовало ожидать от коммандера Ивановой, первого командира шагающего боевого гиганта… название «шабоги», предложенное Карнифаром эл’Файенфасом, все еще вызывало у офицеров генштаба серьезные сомнения.

Наконец представление перешло в третью фазу, в рамках которой под звуки мескийского гимна Гарганто должен был занять свое постоянное место. Мескийский павильон изначально спроектировали огромным и внушительным, но каким-то… неказистым, что ли? Темно-серая глыба мрачной мощи с парой пустых постаментов перед главным входом. Но теперь очень осторожно, очень медленно главная часть композиции заняла свое место. Левый манипулятор Гарганто поднялся к небесам и выстрелил облаком горящего газа. После первого эффектного залпа пламя умалили, и оно стало постоянным, как вечный огонь, на высоте больше десяти человеческих ростов. Последним, что выдохнули мощные ретрансляторы гиганта, было: «Hiell Imperador!»

Стоило ему замереть и с шипением выпустить из труб излишки пара, как толпа разразилась громом восторженных криков, со всех экспозиций зрители стали стекаться к мескийскому павильону. «Рыцари» обошли Гарганто с тыла, чтобы бережно принять в свои руки членов экипажа, покидавших борт через эвакуационный шлюз. Тех оказалось всего восьмеро – лишь необходимые для непродолжительного движения: коммандер, тактик-навигатор, маг-связист, мастер-оружейник, бортинженер и трое бортмехаников. Народ встречал экипаж возгласами и аплодисментами. Иванова повела себя сдержанно, лишь улыбнувшись зрителям, а вот остальные члены экипажа не удержались от того, чтобы не помахать.

Из павильона вышла группа Жнецов, возглавляемая «Великим Дознавателем», и, поприветствовав экипаж, забрала его с собой внутрь. Лишь после этого павильон открылся. Тем не менее в него не спешили входить, основные массы посетителей выставки стекались ко входу и образовывали там огромную толпу.

– Как и было задумано, хозяин.

– Да. Выходцы со всего света поедают глазами свидетельство военной мощи великой Мескийской империи. Уже к вечеру мир будет знать об очередном воплощении бога войны, на котором серебрятся луны нашей родины. Знаешь, Себастина, я чертовски проголодался за всеми этими волнениями.

– Прямо под нами «Ресторация Гиганто», хозяин.

Оказавшись внизу, мы с Себастиной отправились не к мескийской экспозиции, а к картонесскому павильону высокой кулинарии. Длинное трехэтажное здание с белыми арками и кремово-розовыми стенами имело лишь скромную вывеску возле лестницы, но совсем недавно очередь к этой лестнице казалась бесконечной. Мы же с Себастиной прошли как по пустырю и оказались в приятной прохладе зала.

Метрдотель при нашем появлении отскочил от окна, поправляя белый фрак, и торопливо поклонился.

– Будьте любезны, месье, столик на двоих, желательно с видом на… это громоздкое мескийское чудовище.

– Прошу, монсеньор, – ответил он чопорно, увлекая нас дальше.

Официанты ловко порхали по трапезному залу первого этажа, убирая грязную посуду. Помещение было огромным, столов в нем насчитывалось больше сорока, и все практически только что были заняты. Работники не справлялись.

– Эта штука спугнула ваших посетителей, месье?

– Увы, монсеньор. Как видите, свободных столов теперь предостаточно, в чем есть и светлая сторона – приди вы до этого события, мне пришлось бы заставлять вас тратить ваше драгоценное время на ожидание. Прошу, выбирайте любой, который окажется вам по душе.

Из сорока столов занято было всего пять. Недалеко от входа крупный веснушчатый мужчина с морковно-рыжими волосами и усами отправлял в рот мидии и нежнейшие морские гребешки. За другим столом сидел высокий блондин с аккуратными усами и разрезал на ровные кусочки стейк из оленины с кровью. Еще за двумя столами сидели по трое крепких мужчин, цедивших воду и закусывавших самыми дешевыми пунктами меню. Клиент за пятым занятым столом заставил меня остановиться.

– Месье, я вижу своего знакомого. Думаю, он не откажется приютить меня.

Выбрав направление, я решительно зашагал вперед. Шестеро крепких мужчин оставили прочие занятия и принялись пристально сверлить нас с Себастиной взглядами.

– Здравствуй, Инч, можно составить тебе компанию?

Он взглянул в чужое лицо сначала возмущенно, ибо непростительное оскорбление называть тэнкриса коротким именем, не состоя с ним в очень близких отношениях, но спустя несколько секунд хмарь сомнений сошла с его лица.

– А, это ты! Садитесь! Гарсон, вина мне и моему другу! Лучшего!

Метрдотель не повел и бровью, хотя его такое обращение серьезно оскорбило. По щелчку пальцев вокруг стола заплясали официанты, моментально предоставившие меню в кожаном переплете с золотыми уголками, после чего заново сервировали стол и замерли подле.

– А что ел ты, Инч?

– Мм, дай подумать… было это… заливное с мясным ассорти…

– Галантин, – произнес метрдотель.

– Как скажешь, гарсон! Потом подали мне какую-то кроху вроде убитого воробья…

– Перепелка с чечевицей, – дрогнул метрдотель.

– Потом какое-то непонятное сливочное…

– Монсеньор изволил отобедать галантином, перепелкой с чечевицей, жюльеном из птицы, тыквенным рататуем, козьим сыром с артишоками под соусом песто́ и яичным салатом с тунцом. На десерт подали нежнейшие канале. Монсеньор изволил пить…

– Там еще сыр был такой вонючий, весь в белой плесени, – морщась, припомнил мерзавец Инчиваль, – испортился, наверное.

– Ольгри, сыр королей, – дрожащими губами прошептал метрдотель.

Пока несчастного человека не хватил удар, я попросил продублировать заказ и принести легкого вина не старше урожая двенадцатого года.

– Ну и зачем ты вел этого бедолагу к инфаркту, Инч?

– А пусть знает! – прищурился мой друг. – Это тебе удалось попасть сюда запросто, а меня мариновали при входе почти десять минут! Не могли вы начать это представление раньше, а?

– Прости, не согласовали с твоим расписанием, – усмехнулся я, наблюдая, как рассеивается его раздражение.

– Между прочим, отчасти это и твоя вина. Эти бульдоги бегают за мной как привязанные, и им, видишь ли, обязательно было тоже попасть в зал. Три стола вместо одного…

– Всего за десять минут ожидания. С тобой обошлись по-королевски, мне кажется. Но обед все же стоил этих бесценных десяти минут?

– Вообще-то только шести. Но обед был божественным, особенно ольгри. Ты ведь знаешь, я никогда не отказываю себе в посещении мест с хорошей кухней, но это… это храм высокой кулинарии. Неказистый снаружи, прямоугольный, переполненный гордыней и чопорностью, но, несомненно, храм. Ради открытия этого павильона приехали пятнадцать шефов, лучшие мастера Картонеса. Не представляю, какой ад творится на кухнях с пятнадцатью лучшими, но шедевры они выдают бесперебойно.

Мы посидели и помолчали. Мой друг смотрел в окно, на мескийский павильон, на Гарганто, которого сам же некогда и проектировал.

– Криворукие, – сказал он, – узколобые. Навешали брони, присобачили пушку и паромет. Уродство одно, милитаристский гротеск. Ему нужен был подъемный кран, гусеничная ходовая вместо этих обрубков, ковш для рытья, циркулярная пила для уборки леса…

– Да и вообще он должен был стать универсальным строительным комбайном, а не шагающей осадной башней, – покивал я. – Успеешь еще.

Инч поморщился, продолжая смотреть на Гарганто.

– Вы притащили на выставку пугало, однако я знаю, что ты строишь в Гастельхове-на-Орме. Карнифар не смог не похвастаться, показал часть чертежей. Когда и если ты пустишь это в ход, думаю, мой универсальный строительный комбайн очень пригодится, чтобы отстраивать выжженные города.

– Не стоит разбрасываться государственными тайнами за обедом. К тому же превосходящая военная мощь есть гарантия безопасности государства.

– Карнифар никогда не создавал орудий обороны – только орудия наступления, – он любил смотреть, как его творения разбирают этот мир по кусочкам. Не скажу, что сам безгрешен, но это…

– Инч, ему совсем плохо?

Друг вздохнул.

– Когда я видел Карнифара в последний раз, перед отъездом в Арбализею, он едва мог оторвать голову от подушки. Наш семейный целитель говорит, что брату периодически становится лучше, и тогда он возвращается к истощающей работе, после чего опять теряет силы. Я высказал Карну свои сожаления по поводу того, что он не увидит, какой фурор произведет наш уродец… но он рассмеялся мне в лицо. Сказал, что плевать ему на Гарганто и на все остальные старые проекты, что ты поручил ему работу, достойную его ума, и что это будет величайшая работа в его жизни.

– Инч, прости…

– Ни в чем тебя не виню, – перебил меня друг, наконец взглянув в глаза. – Карнифар всегда был склонен к саморазрушению, а безделье ввергает его в апатию столь глубокую, что он не может даже есть. Ты дал ему нечто, заставляющее глаза пылать даже на смертном одре.

– Думаешь, это скоро произойдет?

– Очень скоро.

Отношения у братьев эл’Файенфасов никогда не ладились, и никто не смог бы сказать наверняка, в чем крылась причина этого. Но многие справедливо полагали, что все-таки она была в Карнифаре, которого угораздило родиться ущербным.

Тэнкрисы придерживались древних законов, строго регламентировавших продолжение рода не только в силу своей консервативности, но и потому, что для нас чистота крови не являлась условной социальной ценностью. Люди переняли у тэнкрисов традицию чтить чистую кровь, хотя для них смешение различных подвидов способствовало укреплению породы, усилению иммунитета, улучшенному церебральному отбору, не говоря уже о смешении с высшим видом. С другой стороны, мой народ от межвидового скрещивания только терял.

Ожидание приплода от подобного союза было сродни игре в раххиримскую рулетку. По статистике, собранной Имперрой, при единичном разбавлении тэнкрисской крови в семидесяти процентах случаев рождались вполне нормальные тэнкрисы, в двадцати процентах – явные метисы, порой даже не лишенные Голоса. Последние десять процентов – простые люди. Конечно, с ростом количества человеческих предков внутри одной кровной линии рос и шанс рождения больше человека, чем тэнкриса, что для моего вида было примером вырождения.

Семья эл’Файенфасов являлась весьма состоятельной, но далекой от самых чистокровных аристократов. Когда-то давно в ее кровные линии могла попасть капля человеческой крови, что осталось бы незамеченным, если бы спустя поколения не родился Карнифар эл’Файенфас. Подозревать его несчастную мать в связях с человеком было абсурдом, опять же тэнкрисские генеалоги прекрасно знали, что изредка человеческая суть внезапно «вспенивается» в жилах потомков, и предугадать это невозможно.

В итоге есть очень простая, но и очень сложная ситуация, в которой старшему брату выпало родиться неполноценным и нести по своей короткой жизни вопрос: «Почему именно я?» А младший брат появился на свет полноценным, да еще и не менее талантливым во всем и везде. Некого винить, не за что чувствовать себя виноватым, ибо так распорядился случай… что не мешает этим узам быть одинаково болезненными для обоих братьев.

– В нашем распоряжении лучшие маги-целители империи, Инч, всего мира. Поверь, если бы я мог что-то сделать для Карнифара, обязательно сделал бы.

– О, я верю, специалистов такого калибра надо беречь как зеницу ока.

Не слова причинили боль, а понимание того, что собственной репутацией я их заслуживал, и того, что моему другу приходилось очень тяжело. Когда сосуд боли переполнен, она начинает выплескиваться наружу.

– Прости, Бри, я… я сам не знаю, что несу.

– Ты прав, столь блистательными умами воистину грех разбрасываться.

Я не собирался убеждать друга, что забота моя обусловливалась не столько ценностью Карнифара для Мескии, сколько его ценностью для своего брата. Несмотря ни на что, Инч любил его и страдал, видя, как тот угасает. А боль Инча – это моя боль.

Не довлей над нами священный долг – я бы давно оставил его в покое, пусть бы собирал эти свои строительные комбайны вместо боевых машин. Но долг есть долг, и с годами в Инчивале все яснее проглядывались симптомы болезни, подтачивавшей силы его наставника Гвидо Мозенхайма, – угрызения совести.

– Мне доложили, ты действительно решил устроить свою экспозицию вне мескийского павильона.

– Я сам тебе об этом говорил, еще тогда, в Старкраре.

– Да, но я до последнего надеялся, что ты махнешь рукой на эту идею. У нас обеспечить тебе безопасность было бы намного легче.

– О, мне ничто не угрожает, кроме слишком щедрых подношений. Ты ведь знаешь, что со мной вышли на связь и ингрийские, и винтеррейкские, и гассельские вербовщики?

– Конечно, знаю.

– Суммы, которые они предлагали за сотрудничество в военной сфере, даже мне показались астрономическими. Причем ингрийцы-то ладно, они тоже тэнкрисы, как ни крути, но винтеррейкцы от своих танов давно и благополучно избавились, а гассельские чулганы ненавидят нас по самому факту нашего существования, но и они принялись лебезить, обсыпая меня золотом. Ненавижу тех, кто переступает через принципы ради личной выгоды!

– Я всегда так поступаю, Инч.

– У тебя нет личной выгоды, ты все делаешь для Мескии. К тому же тебя я люблю, а их нет, – подытожил мой друг. – В общем, я попросил себе местечко в Стеклянной галерее. Все изобретатели, демонстрирующие свои поделки независимо от государств и крупных концернов, стекаются туда. Начну через полтора-два часа. Сможешь посетить?

– Ни за что не пропущу.

– Вот и славненько! Держи, Себастина, это билеты, не потеряй.

– Ни в коем случае, тан эл’Файенфас, – серьезно кивнула моя горничная, пряча два цветных прямоугольника во внутреннем кармане.

– Билеты, Инч? Серьезно?

– А ты думал, можно будет просто так зайти и погреться в лучах моего гения? Нет, дружище, становись в очередь!

– Каюсь, грешен.

– То-то же! – Инчиваль поднялся, надевая на голову забавное канотье, невесть где им раздобытое. – Седьмой зал, не путайте и не опаздывайте! А вечером мы с тобой еще выпьем за мой успех и вспомним старые добрые времена.

– Сама наша встреча здесь есть большой пинок под зад моему прикрытию, Инч.

– А мне-э-э-э плева-а-а-ать! – пропел он в ответ.

Насвистывая себе под нос, недавно искренне страдавший, а ныне полностью довольный собой тан эл’Файенфас двинулся к выходу. Шестеро крепких мужчин одновременно поднялись со своих мест и направились следом, подозрительно таращась по сторонам. Телохранителями они были замечательными, отобранными лично мной, пятеро натренированных убийц и опытный боевой маг, плюс еще и то, что Инчиваль сам являлся магом.

И все едино приходилось за него волноваться.

– Ваш заказ, монсеньор, приятного аппетита.

Обед действительно вышел замечательным, а то, что шельма эл’Файенфас ушел, не заплатив, и это пришлось сделать мне, даже позабавило.

Выйдя из «Ресторации Гиганто», мы встали перед выбором: как скоротать полтора-два часа времени? Какую экспозицию посетить сначала? В конце концов выбор пал на братьев-ингрийцев с их менявшим цвета павильоном.

Военная промышленность Ингры во многом воспроизводила мескийские образцы по купленным патентам, ну а то, что ингрийцы изобретали сами, часто имело слишком узкую специализацию и не подходило для нужд империи. Тем не менее было приятно прогуляться по просторным галереям с алебастровыми колоннадами и плафонами чистого серебра, посмотреть на достижения самых передовых технологий по освоению пустынь и новшества мирового флагмана в области гидропоники; сравнить ингрийскую школу кораблестроения с мескийской. Особенно понравились ледоколы, которые ингрийцы некогда купили у раххиримов, а потом доработали на свой лад. С помощью этих уникальных судов они научились транспортировать к себе целые айсберги с южных ледяных широт, растапливать их и восполнять нехватку влаги в сельском хозяйстве центральных областей континента.

Покинув обитель заокеанских братьев и вновь прочувствовав всю мощь солнца, я решил еще раз понизить температуру и отправился в гости к еще бо́льшим северянам, чем являлся сам. На территорию Раххии можно было пройти, предварительно получив в специальном пункте выдачи теплую шубу. Внутри купола искусственного климата падали крупные белые снежинки и росли ослепительные сугробы.

Через «Белые земли» пролегало несколько водных каналов, по которым плавали паровые лодки, да не простые, а те самые, что традиционно ходили по каналам Сквагова. На своей родине они пользовались особенной популярностью во время зимних праздников. Широкие, неспешные, снабженные деревянными навесами, эти лодки возили пассажиров, а те пили горячий чай из огромных самоваров. В экипажи чайных лодок входили специальные чаевничие, готовившие крепкую заварку и растапливавшие самовары. На борту всегда имелось достаточно меда, варенья различных сортов и всего прочего, почитавшегося у раххиримов частью священной церемонии чаепития.

Мы с Себастиной поплавали на такой лодке, кутаясь в шубы и согреваясь чаем с калиной, который подавал огромный бурый урс-ан с добродушной мордой. Когда же все пассажиры были обеспечены дымящимися стаканами в бронзовых подстаканниках, медведь усаживался на свое особое место и услаждал наш слух изысканной игрой на разукрашенной балалайке, напевая мало кому понятные, но очень бойкие песенки-«частушки». Раххийский колорит, однако!

Свой главный павильон раххиримы отстроили изо льда. Они воздвигли огромный дворец в неораххийском стиле, который назывался «Теремом», и стали пускать в него посетителей. Лучшим, что они могли показать и что смогло хоть как-то заинтересовать меня, по итогу оказался макет совершенно нового ледокола «Император Всераххийский Тсарь Николай I». Как и все, связанное с преодолением свирепых морозов, ледоколы у раххиримов получались на славу.

Выбравшись из ледяного царства и взглянув на карманные часы, я понял, что осталось время пробежаться еще по какой-нибудь экспозиции. После мне такой возможности наверняка не представилось бы, так что следовало хватать ее за горло.

Последний выбор пал на большой водный аттракцион, в который хозяева выставки превратили свою территорию. Крупные суда-павильоны двигались по озеру крайне медленно и мягко, а транспортные катера порхали вокруг них и военных экспонатов юркими водомерками. У арбализейцев имелись и сугубо развлекательные суда: корабль-ресторан, корабль-театр, корабль с механическими каруселями, приводившими посетителей в восторг. К тому же часть акватории была окутана сетью поднятых над водой прогулочных мостков с коваными чугунными перилами, удобными лавками и старомодными газовыми фонарями.

Мы с Себастиной сразу же посетили главный плавучий павильон.

За прогулками по выставочным экспозициям время почти закончилось, и мы отправились к выходу, а точнее – к собственному причалу корабля-павильона, где можно было сесть на катер. Только одна вещь привлекла мое внимание и заставила задержаться. Когда мы входили, я не стал останавливаться возле нее, но теперь…

Объектом интереса оказалась статуя, и внимание она привлекала тем, что была одновременно и величественной, и скромной, и довольно оригинальной. Воплощенный в белом полированном камне, на небольшом пьедестале стоял человек, мужчина лет тридцати пяти – сорока, вполне заурядный, с умным вытянутым лицом и крупным носом, на котором громоздились роговые очки. Он был облачен в халат, чем напоминал врача, но специальный фартук выдавал в нем алхимика. В ладони протянутых вперед рук статуи были вмонтированы небольшие грибовидные штучки, между которыми танцевали, гудя, самые настоящие фиолетовые молнии.

К постаменту крепилась табличка, по которой тянулись золотом слова:


«Памяти великого пророка от науки Гелиона Бернштейна, чей просвещенный разум пронзал время и обозревал будущее, дабы делиться с нами светом знаний, недостижимых для рядовых умов. Слава его скромна, но заслуги перед Родиной велики».


Стоило мне прочесть это, как в голове раздался щелчок.

– Вот оно, Себастина.

– Мы уже видели искусственные молнии, хозяин, только что, арбализейцы построили большие катушки в отдельном зале…

– Я вспомнил, где слышал это имя – Бернштейн, – произнес я, вглядываясь статуе в лицо.

– Это важно, хозяин?

– Не знаю, мне кажется, что очень. Нам нужно встретиться с Инчивалем! Немедленно!

Я сел в катер, выгнал из него всех лишних пассажиров при помощи удостоверения и приказал гнать к берегу.

Снаружи Стеклянная галерея напоминала очень длинную и высокую теплицу. Через всю ее длину тянулась собственно центральная галерея – очень широкий проход-павильон, напоминавший рыночную улицу с рядами похожих друг на друга прилавков-экспозиций по обе стороны. Сходство с теплицей создавали внешние стены здания, все сплошь из стекла, а между ними и центральным проходом имелись просторные залы с высокими сценами и рядами комфортабельных кресел.

Я торопился как мог, надеясь, что успею переговорить с другом прежде, чем он начнет выступать, ибо даже время презентации было слишком долгим для вопросов, которые я хотел задать. Увы, моим надеждам не суждено было оправдаться. Возле входа в зал номер семь свободное движение ограничивалось группой людей в темно-синих мундирах, поверх которых блестели кирасы из алхимического сплава. Пепельные драгуны.

– Неужто сами их величество кэйзар пожаловали? – пробормотал я, неспешно приближаясь к ним в густеющем потоке посетителей выставки.

– Нет, – отозвался расслышавший меня квонзикар, двигавшийся рядом, – кажется, его младший брат, великий кениг Эрих.

Когда мы с Себастиной подобрались слишком близко, драгуны немедленно потребовали предъявить билеты, кои моя горничная с нарочитой неспешностью достала.

– Подлинные, – сообщил старшему по званию проверявший солдат. – У вас есть документы, удостоверяющие личность?

– Голос, глаза и клыки – вот мои документы. Я благородный тэнкрис, лучшей рекомендации не найти.

Офицер шевельнул вздернутым усом, выдавая раздражение и презрение.

– Простите, герр…

– Тан, – резко перебила его Себастина.

– Герр, – упрямо повторил винтеррейкец, – без удостоверения личности пропустить не можем никак.

– Послушайте, – я взглянул на нашивку его воротника, – гауптман, я уважаю вашу преданность делу, но вы не вправе меня задерживать. Если не верите, давайте вызовем представителей арбализейской администрации, устроим громкое трехстороннее рассмотрение этой ситуации прямо тут, и хотя выступление тана эл’Файенфаса придется отложить до лучших времен, уверен, в итоге мы доберемся до истины.

Я смог породить в нем неуверенность, ибо срыв выступления явно не мог понравиться великому кенигу, но осознание долга и крепкое упрямство взяли верх. Мне пришлось бы даже применить свой Голос, чтобы сломить волю наглеца, если бы позади вдруг не раздался тонкий, но очень требовательный голосок:

– Немедленно объясните – что здесь происходит?!

Сразу стало тихо. Очень тихо. Все, кто находился поблизости, моментально замерли и умолкли, глядя в мою сторону. Обернувшись, я обнаружил у себя за спиной пятерых ингрийских тэнкрисов, окруженных матерыми телохранителями. Первым среди благородных танов стоял не кто иной, как Зефир эл’Нариа собственной персоной.

– Знаете что, гауптман, а попробуйте-ка спросить документы у них. – Я сделал шаг в сторону.

Один из восьми правителей Ингры по меркам тэнкрисов казался не особо высоким индивидом, да и вообще несколько не соответствовал канонам нашей красоты. Зефир имел мощную фигуру с плечами пловца, выпуклой грудью, плоским животом и широкой спиной, но все члены его тела казались немного коротковатыми, лишенными изящества. Грубоватое, очень мужественное лицо выражало чувство неоспоримого превосходства с примесью скуки, серебряные глаза бродили сонным взглядом по стенам и потолку, не оказывая никому чести быть замеченным, тяжелый подбородок был высоко задран.

– Ах, Бо, почему мы стоим? – капризным басом спросил феодал.

– Простите, мой тан, тут какие-то остолопы стоят на пути, я уберу их сию же минуту! – с великим почтением пропищал Бо Мучази и посмотрел на гауптмана как на слишком много возомнившее о себе ничто. – Сударь, да, вы, с напомаженными усиками, довожу до вашего сведения, что если вы не поспешите убраться с пути его несравненного высокопревосходительства великого феодала феода Нэрован тана Зефира эл’Нариа, то именно здесь и сейчас с этого вашего необдуманного поступка начнется ингрийско-винтеррейкская война!

Мало кто говоривший с пепельными драгунами в таком тоне мог выглядеть убедительно, особенно если он достигал своим ростом разве что уровня человеческого колена, однако Бо Мучази казался просто образцом убедительности.

Он происходил из вида, именовавшегося коалаками, разумными потомками коал, – эдаких маленьких сумчатых медведей, обитавших исключительно в эвкалиптовых лесах Ингры. Несмотря на свой малый рост, этот умилительный господин с серой шерсткой и большими пушистыми ушами, облаченный в строгий черно-серый костюм-тройку, ухитрялся смотреть на огромного солдата свысока, да еще и притопывать когтистой лапкой по полу. Этого оказалось достаточно, чтобы винтеррейкец капитулировал.

Как только драгун молча отступил, взгляд коалака обратился ко мне:

– Только после вас, тан.

– Разумеется, – ответил я, – никто не может заставить благородного феодала ждать.

Зал оказался просторным и отлично освещенным, он вмещал без малого две сотни удобных кресел. Сразу же бросилось в глаза, что едва ли четверть мест занимали посетители в гражданском, а на всех прочих гнездились носители разноцветных мундиров, сплошь старшие офицеры, обвешанные орденами и лентами. Воздух едва не трещал от напряжения – ведь в этом сравнительно небольшом пространстве разместились военные представители держав, порой находившихся в не самых добрых отношениях.

Первые ряды занимали гассельцы, винтеррейкцы, арбализейцы, раххиримы и имезрийцы, а теперь к ним присоединились еще и ингрийские таны.

Двигаясь на свое место, я заметил среди представлявших Гассель чулганов Эззэ ри Гмориго, который не просто сидел вплотную к великому кенигу Эриху, но и о чем-то с ним шептался. Слева от кенига восседал немолодой сухопарый военный, Юстас Иоганн Теодор Райхенхоффер барон фон Виндмарк, генерал армии Винтеррейка и самый авторитетный офицер во всех трех Верховных командованиях Рейккригскрэфта[47].

Сразу за неприятным гассельско-винтеррейкским тандемом расположились ярко-синие мундиры с красными фесками – тарцарцы. В стороне от них истекали ненавистью бирюзовые мундиры кальмирцев. Бородатые раххиримы в зеленых и черных цветах хмурили брови на крикливо-оранжевые кители имезрийцев, а карминные арбализейцы не спускали настороженных взглядов с темно-синих с серыми вставками винтеррейкцев. И только пятерка ингрийских тэнкрисов плевать на всех хотела, им не было дела до низкорожденных.

– Богиня всеблагая, да тут полный аншлаг.

– Даже вдоль стен зрители стоят, господин.

– Это не зрители, Аделина, это телохранители и адъютанты.

– Господин, кажется, вон там сидит собака. При входе я видела табличку, воспрещавшую посещение с животными.

– Шварцен-шатензихель. Все члены семьи кэйзара и самые высокопоставленные шишки в армии и правительстве Винтеррейка имеют таких. Говорят, лучших телохранителей и желать нельзя.

– Значит, это животное великого кенига.

– Как ни странно, нет – генерала фон Виндмарка. Подарок самого Вильгельма Второго. Генерал всегда водит за собой эту псину как личного телохранителя. Двух покушений избежал, между прочим… а у кенига Эриха на собак сильная аллергия, вот и обходится шкафом да задохликом.

Надо сказать, что места Инчиваль нам явно не подбирал, а скорее просто попросил у организаторов выделить ему два кресла, опустив лишние подробности. В итоге получилось так, что мы оказались ближе к задним рядам, среди прочих гражданских. Хм, возможно, кто-то из них и был гражданским, но намного вероятнее – такие же «простые посетители», как и мы с Себастиной. Бедный, бедный Инч, он желал отгородиться от мескийской экспозиции и ее военных разработок, а по итогу его публику составили почти одни вояки.

– Судьба, ироничная ты сука.

Все места были заняты, организаторы поняли, что пора начинать, – и на сцену стали выносить столы и стенды, а после громкого объявления появился и сам виновник собрания.

Оглядев публику, мой старый друг беспардонно поморщился и вздохнул, давая понять, где он видал все эти эполеты, звезды и прочие аксельбанты.

– Я надеялся увидеть здесь сегодня медиков, инженеров, металлургов, алхимиков, психологов и промышленников. Но почему-то явились сюда вы, господа военные. Не знаю, что вы слышали и на что надеялись, но сегодня я намерен широко представить разработанный мной медицинский инвентарь. Гелевский!

На сцену быстро поднялся мужчина, который, подойдя ближе, снял пиджак, и оказалось, что у его сорочки не было правого рукава, благодаря чему все могли разглядеть металлический блеск.

– Этот человек был обычным заводским рабочим, обслуживавшим механизм конвейера. Пять лет назад с ним произошел несчастный случай, в результате которого Гелевский потерял правую руку выше локтя.

Дальше Инч рассказал, как заменил утрату на автоматический механико-электрический протез, из чего тот состоял, какие у него были положительные и отрицательные характеристики. По его команде Гелевский продемонстрировал плавность и легкость работы металлической руки. В зале раздались аплодисменты и множество взволнованных восклицаний.

На этом Инч не успокоился и поведал, что разрабатывает протезы для существ разных видов, более того, он уже был уверен, что сможет воссоздать крыло авиака, а потом и собрать приспособление для свободного полета. Последняя фраза вызвала новый шквал голосов, многие зрители поднялись с мест.

– Прошу вести себя конвенционально, не вчера эволюционировали, чай! – повысил голос мой друг, совершенно не остерегаясь беспардонных фраз.

Над ингрийскими танами всплыло золотисто-оранжевое облачко веселого одобрения.

Мой друг смог успокоить слушателей суровым приговором: доколе вы не авиак, лишившийся крыла, с полетами вам придется обождать.

– Теперь позвольте представить вам второго моего ассистента! Михаэль!

Вторым ассистентом, поднявшимся на сцену, был человек с солидным горбом. Он носил на плечах длиннополый плащ и тяжело опирался на трость при ходьбе. Впрочем, плащ с него сразу же снял все тот же Гелевский, и оказалось, что Михаэль был обнажен по пояс. То есть почти обнажен. Обозримую его плоть, крайне скудную, следует заметить, опутывала сеть ремешков и металлических штырей. Различные элементы этого каркаса соединялись друг с дружкой в районах суставов и были снабжены петлями, шарнирными устройствами и миниатюрными, мудрено собранными цилиндрами, напоминавшими гидравлические поршни. На спине располагалось нечто, что, судя по сему, питало эту конструкцию энергией.

Как поведал Инч, в детстве этот несчастный сломал шею, но не умер – остался паралитиком и жил в таком состоянии до недавнего времени. Будучи выбранным для эксперимента, он прошел через дорогостоящую операцию и исцелился, однако тело Михаэля по-прежнему оставалось немощным, полная реабилитация могла затянуться на годы и потребовать целого состояния. Для облегчения и ускорения процесса Инчиваль сконструировал систему наружного вспомогательного скелета.

Гелевский вынес на сцену две пудовые гири и поставил их на стол перед Михаэлем. В ход пошла пара крюков, имевшихся на вспомогательном скелете рядом с запястными суставами. Михаэль поддел ручки гирь и с видимым трудом, но все же оторвал их от стола. Изобретение Инчиваля сделало этого калеку более сильным, чем многие здоровые люди. Сам изобретатель уже вовсю расписывал широту потенциала своей технологии в строительстве, шахтерской работе, спасательных операциях и так далее. Он намеренно избегал вопроса, который все же оказался задан:

– Полагаю, что всех нас интересует еще один вопрос, – поднял руку великий кениг, – как эта вещь повлияет на облик войны?

Его немедленно поддержал многоголосый гул общего согласия. Инчиваль конечно же в восторг не пришел.

– Облик войны – это уродливая гримаса, отражающая худшие черты всех разумных видов. К счастью для этого истерзанного мира, я подсчитал, что при современном уровне развития оружия, боевой магии, металлургии и алхимии изделие, способное принести ощутимую пользу на поле боя, будет стоить не меньше четверти миллиона золотых империалов.

Мой друг улыбнулся, а по залу прошлась волна испуганных вскриков.

– Ни у одной державы мира, даже у Мескии, не хватит золота, чтобы поставить боевые наружные скелеты на поток, и это даже при условии, что их вообще возможно изобрести, потому что лично я в этом направлении не работал и права на разработку никому никогда не продам.

– А права на производство искусственных конечностей? Сколько ты хочешь за них?

Глубокий гулкий бас Зефира эл’Нариа убил все прочие звуки в зале, но через несколько мгновений, когда высказанную мысль осознали, пространство взорвалось от десятков голосов, а многие вояки и вовсе подскакивали на местах, маша форменными головными уборами. Мне стало одновременно и жалко Инчиваля, и невероятно смешно следить за тем, как он пытался перекричать толпу возбужденных военных, мечась в своем эмоциональном диапазоне от отчаяния к ярости и обратно.

– Я не намерен продавать патенты на свои изобретения! Я никому их не продам ни за какие деньги! – взревел он, тщась прекратить этот стихийный аукцион.

– Пятьдесят миллионов золотых. – Могучий глас феодала вновь перекрыл все и вся, однако на этот раз мощь состояла не в звуке, а в цифре. – Дам тебе пятьдесят миллионов за исключительные права. И еще сто, если примешь ингрийское подданство и станешь служить мне. Построю тебе новый промышленный комплекс со всем самым лучшим, что может предложить наука, дам армию лучших ученых и полную свободу действий за пределами основных обязанностей.

Каждое слово Зефира походило на вагон золотых слитков – являлось таким же тяжелым и таким же дорогим. Но моего друга этим было не впечатлить, Инчиваль эл’Файенфас с годами все более явно становился идеалистом пацифистского толка. Опять же он был достаточно богат, чтобы смотреть на деньги с презрением, и даже озвученные астрономические суммы не зажгли искр в янтарных глазах.

– А основными обязанностями будет являться создание новых образцов оружия, я осмелюсь предположить, ваше несравненное высокопревосходительство тан эл’Нариа?

– В том числе, – спокойно кивнул феодал.

– Нижайше благодарю за щедрость, но вынужден отклонить ваше предложение. Я не торговать сюда пришел, не рекламировать товар в надежде, что его кто-то купит.

– Зачем же тогда? – выкрикнул кто-то громко. Я даже обернулся на голос, но успел лишь заметить, как мелькнула над прочими головами чья-то рыжая шевелюра.

– Зачем? Разве непонятно? Ведь было сказано в самом начале: я надеялся встретить ученых мужей, врачей, инженеров, металлургов, алхимиков, найти единомышленников, альтруистов, тех, кто захочет и сможет помочь мне воплотить задуманное! У меня есть мечта, таны и господа, я хочу принести пользу этому миру, сделать его хоть немного лучше. Для всех! Я сам построю корпорацию и сам буду производить автопротезы. Я сделаю их такими дешевыми и долговечными, что заменить себе утраченную конечность сможет любой, а те, кто все-таки не сможет, получат от меня протез даром! Воплотить это в жизнь будет очень тяжело и дорого, но у меня есть мечта, а следовательно, и цель. Я достигну своей цели, невзирая ни на какие препоны, даже на кучку дегенератов, мечтающих заполучить самую большую пушку и унизить этим других таких же дегенератов!

Его речь вызвала бурю негодования среди высших военных чинов. Что уж и говорить, мой друг не считался с традиционными авторитетами, соблюдал приличия по настроению и никогда не испытывал страха перед власть имущими. Говорят, такое поведение проистекает из наличия высокого интеллекта, но Инчиваль просто не отказывал себе в удовольствии быть таким, каким ему хотелось быть.

Ну а пока военные роптали, те немногие гражданские, что сумели протиснуться на выступление, аплодировали стоя. В них-то альтруизм мескийского тэнкриса пробудил восторг и заставил кричать «браво». Особенно надрывался плотный рыжий господин, несколько часов назад потреблявший дары моря в «Ресторации Гиганто». Он работал ладонями на износ и вопил: «Гениально!»

У меня появились смутные подозрения. Вроде бы ничего примечательного, разве что на редкость яркая рыжина, да и то, что он трапезничал в одном помещении и в одно время с Инчивалем, а потом пришел на его выступление, ровным счетом ничего не значило… но я все равно ощутил какое-то беспокойство. А потом начался полный бардак.

Сцена озарилась ярким бирюзовым светом, который погас так же быстро, как вспыхнул, оставив после себя шесть непонятных личностей. Один из них был облачен в водолазный скафандр – сферический трехболтовый шлем красной меди, привинченный к медной же манишке, – водолазную рубаху и зачем-то парусиновый плащ. Из иллюминаторов шлема текло ровное бирюзовое свечение. Остальные обошлись парусиновыми плащами с капюшонами. Двое из них аккуратно поддерживали водолаза под руки, будто тому было тяжело стоять.

– Простите за внезапное вторжение, – прогудел голос из шлема, – мы сейчас же покинем вас, только заберем Инчиваля эл’Файенфаса и его изделия.

Надо отдать должное телохранителям и адъютантам, не все из них оказались бестолковыми паникерами. Как только до зрителей дошло, что внезапное появление не было задумано в рамках презентации, часть телохранителей ринулась к своим нанимателям, а другая часть открыла огонь. Водолаз вскинул руку, и произошло… что-то. Появилась стена едва зримого бирюзового мерцания, в которой пули завязали, словно в болоте, и прекращали двигаться. Водолаз шевельнул пальцами – свинцовые комочки, звеня, осыпались на пол.

– Осознайте свое бессилие и…

Через распахнувшиеся двери ворвались в зал пепельные драгуны с короткими палашами и «Пфальцерами-7» в руках. Они осознавали лишь то, что великий кениг находился в опасности. Сосредоточенные и молчаливые гвардейцы ринулись на сцену, но вновь произошло что-то. Я видел, как из главного иллюминатора шлема ударил поток бирюзового света, и попавшие в него… истлели. Их плоть сгнила на глазах, кости рассыпались, мундиры расползлись, а броня и оружие распались ржавой пылью.

Вопли ужаса наполнили зал, вновь поднялась бесполезная пальба и прогремел голос водолаза:

– Довольно!

Он щелкнул пальцами – волна бирюзового света прокатилась по помещению, и все разом стихло, все замерло, носители разума обратились неподвижными статуями, пули и клубы дыма зависли в воздухе, звуки умерли.

– Торопитесь, подтащите ко мне изобретателя и его изделия.

Безмолвные слуги принялись исполнять, сгребая все в кучу у ног водолаза, и лишь когда они направились к Инчу, я наконец сбросил с себя оковы оцепенения.

– Себастина, к оружию! Мы должны… Себастина?

Моя горничная смотрела на меня спокойным отрешенным взглядом, такая же неподвижная, как и все вокруг. Ее лицо было твердым и холодным.

– Проклятье! – прошептал я.

Один из подчиненных уже приближался к замершему на сцене Инчивалю, который так и не успел вытащить из потайного кармашка пиджака свои ножницы. Я поднял «Пфальцер-7» и отправил пулю прямо в капюшон. Лязгнуло. Нелепо взмахнув руками, враг упал на пол, остальные развернулись в мою сторону.

– Что это значит? – донесся голос из шлема. – Ты не можешь двигаться, я остановил твой темпоральный поток…

– Меня не остановили даже официальные похороны, – пробормотал я, продвигаясь ближе к сцене по проходу между рядами, где замерли успевшие вскочить зрители.

– Как необычно. Приведите этого индивида ко мне живьем.

Двое подчиненных бросили все и ринулись навстречу, расшвыривая «статуи» в разноцветных мундирах. Я открыл огонь, стараясь не задевать этих самых «статуй», и три выстрела из четырех настигли свои цели, но не остановили их. Враги двигались быстро, между нами находилось много препятствий, и даже я не мог попасть в головы при таких обстоятельствах, а попадания в корпус лишь отдавались громким металлическим лязгом.

Когда враги опасно сократили дистанцию, мне пришлось сунуть пистолет обратно в кобуру и отступить, вынимая из трости спрятанный клинок. Из широких рукавов их плащей со щелчками вытянулись телескопические клинки, которыми они принялись хладнокровно убирать с дороги лишние препятствия. Несколько «статуй» рассекли на части, но из ровных срезов не вытекло ни капли крови, словно то были вовсе и не живые существа, а гипсовые модели из анатомического кабинета.

Наконец наши клинки встретились, и мне сразу пришлось несладко. Краем глаза следя за сценой, я старался не дать распороть себя, а все мои контрнаступления причиняли вред лишь парусине, но соскальзывали со скрытой под ней брони. Отбросив ножны, я высвободил из левого рукава нож и стал орудовать уже двумя клинками, что помогло лишь немного. Не знаю, чем бы закончился этот поединок, не будь он вдруг прерван.

– Слишком долго, у меня нет на это времени!

Один из помощников оставил водолаза и подтащил окаменевшего Инча к груде автопротезов, заодно прихватив и того, кому я прострелил череп. Мои же прямые оппоненты втянули клинки в рукава и бросились к сцене. Выронив холодное оружие, я вновь выхватил пистолет, в рукоятку скользнул магазин, полный ртутных пуль, и через миг одна из них попала последнему убегавшему в поясницу. Он тот же миг упал, разделенный пополам. Я решил, что враг погиб мгновенно, но ошибся – его верхняя половина, быстро перебирая руками, поползла дальше, и только тогда я вдруг осознал, что вокруг врагов не витало ни единой зримой эмоции.

Подхватив свой клинок и догнав ползуна, я не без труда пригвоздил его к полу и ринулся дальше. Выбрасывая в ладонь нож из правого рукава, я запрыгнул на сцену и наставил на водолаза ствол. Все четверо стояли неподвижно, глядя на меня без страха, гнева или интереса, только вокруг предводителя удалось почувствовать эмоции, приглушенные как крик человека, которого душат подушкой.

– Я даже не мог подумать, что такое возможно, – наконец заговорил водолаз. – У тебя два темпоральных потока вместо одного. Поразительно. Я остановил первый, а второй продолжает течь… один из твоих предков родился не в этом мире, верно? Я вижу на тебе печать Черной. Ненавижу Черную. Передай ей, вскоре я найду сердце и явлюсь поквитаться за былое…

Я выстрелил три раза, но двое подручных ринулись на пули, закрывая предводителя, а третью он успел остановить щелчком пальцев, после чего мерцание исчезло, и последний носитель капюшона шумно плюнул в меня чем-то. Три промелькнувших в воздухе снаряда впились в левую руку, грудь и правое бедро, отчего я выронил револьвер и рухнул на сцену, в то время как бирюзовый свет в иллюминаторе усиливался. Явственно предстала перед глазами картина, как мой прах смешивается с другим, усыпавшим все вокруг… Даже подумать не мог, что умру вот так внезапно. Надо было сделать еще столько дел, а я валялся и смотрел, как меня собираются буквально уничтожить. Будь рядом Себастина, такого бы не произошло…

Водолаз издал хриплый стон, и, признаться, это испугало меня настолько, что я чуть не зажмурился, но смерть все не наступала. Он начал заметно оседать, будто теряя силы, а внутри шлема явственно угасало свечение. Стало возможным рассмотреть очертания головы, теперь я знал, что это был человек.

– Проклятая Нэгари… проклятая Нэгари! – хрипел водолаз.

Стекло его иллюминатора не могло быть толще двенадцати миллиметров, а у меня в руке все еще оставался один нож, и, чем черт не шутит, я рискнул. Клинок вылетел из ладони, но мир опять потонул в бирюзовой вспышке, и снаряд лишь разбил одно из стекол, составлявших внешнюю стену зала.

Водолаз исчез. Более того, он прихватил с собой Инчиваля и демонстрационные образцы. Некоторое время в голове царил какой-то молочный туман, мешавший наконец понять, происходило все наяву или во сне, но потом в этом тумане воссияла одна простая мысль, которая пряталась на задворках сознания, пока я дрался за жизнь: мой друг только что был похищен.

Как будто этого было мало, вокруг тот же час разразилось нечто немыслимое, время вновь пошло. Никто ничего не понял, случились необъяснимые события, а потом вдруг оказалось, что некоторые из гостей валяются на полу либо мертвые, либо погибающие. Поднялся вой, раздались взаимные обвинения, переходившие в брань, оставшиеся в живых телохранители жались к хранимым телам, не зная, откуда придет опасность, их нервы натянулись до предела, и как назло, у всех имелось при себе табельное оружие. Внезапно мир очутился на пороге самой настоящей мировой войны, и это было совершенно не по плану!

Засевшие в теле снаряды, чем бы они ни были, оказались не опасны для жизни, тот, что торчал из груди, и к сердцу-то близко не подобрался. Увы, они были слишком короткими и скользкими от крови, так что пришлось вставать так, не вынимая. Расшвыривая взбудораженную публику, ко мне прорвалась Себастина и помогла принять вертикальное положение, после чего на свет появился жетон тайной службы. Они смогли услышать мой голос, лишь когда я распалил свой Голос и стал выкачивать из огромной толпы страх и агрессию.

– Прошу сохранять спокойствие! Тайная служба безопасности его королевского величества уже работает, господа, зеньоры, эфенди и таны!

Дальше, пользуясь прилагавшимися к жетону полномочиями, я распорядился оставить прикрытие всем агентам службы безопасности и мескийским резидентам. Для последних пришлось во всеуслышание назвать кодовую фразу, после чего в моем распоряжении оказалась дюжина мужчин и женщин разной видовой принадлежности. Был отдан приказ немедленно принять меры по сокрытию от посторонних глаз останков одного из нападавших, а также инициировать эвакуацию посетителей выставки на неопределенный срок. Последним указанием я распорядился призвать на место инцидента лучших следователей Имперры во главе с Великим Дознавателем.

Спустя полчаса Стеклянную галерею окружало тройное кольцо солдат Имперры с поддержкой из полностью укомплектованных шападо. Стальные великаны расхаживали вокруг, лениво водя из стороны в сторону огромными «Цайгенхорнами», а с небес бросала мрачную тень туша «Вечного голода».

Посетителей галереи эвакуировали первыми, при этом иностранные военные делегаты удостоились очень вежливого обхождения, ибо Голос терял эффект без постоянного воздействия, а они все еще находились в сильном нервном возбуждении. Особенно осторожно и вежливо мои солдаты эскортировали ингрийцев, винтеррейкцев и гассельцев, притом что Зефир эл’Нариа изменил своей неизменной привычке и соизволил проследовать к выходу одним из первых.

В отдельном конференц-зале все той же Стеклянной галереи собрался урезанный состав высших офицеров Имперры, созванных на экстренное совещание. Также присутствовали мои болваны, имитировавшие Великого Дознавателя, и бортовой медик с «Голода» Ботхис Парджави. Маг-лекарь извлекал из меня посторонние предметы и сращивал раны прямо во время совещания: времени было мало.

– У нас был похищен ценнейший мозг, господа, это вопрос государственной безопасности. Герберт, возьми выходной, отоспись, на тебя тяжело смотреть. С этой минуты я возвращаюсь на должность.

– Должен сказать: «Слава Все-Отцу», – блеклым голосом выдал мой сменщик, чье изображение проецировали прямо из Старкрара. Мешки под глазами, нездоровый цвет лица и – о боги, щетина! – свидетельствовали о том, что он уже несколько суток не спал.

– Мы начинаем развернутую поисковую операцию? – спросил Кирхе. – Мне нужен приказ, и уже к середине дня в городе будут тысячи солдат.

– Ни в коем случае, – ответил я. – Арадон полон иностранцев, всей нашей армии не хватит, чтобы должным образом его прошерстить, только панику и возмущение посеем. Не говоря уже о том, что Инчиваля эл’Файенфаса уже может и не быть в столице. Его забрали при помощи… даже не знаю, как это называется… имматериальное перемещение?

– Кстати об этом, шеф, – подал голос Дорэ, – такое вообще возможно?

– Маги говорят, что нет. По крайней мере, им такое не под силу. В прошлом многие пытались расщеплять материю на мельчайшие частицы и переносить ее сквозь пространство, чтобы собирать заново в другой точке, но, как правило, на первом этапе процесса все и стопорилось.

– Любопытно. Напоминает то громкое дело с Саймоном Попрыгунчиком, который будто…

– Друг мой, – наклонился к плечу Адольфа Конрад Кирхе, – давайте дослушаем Великого Дознавателя.

– Благодарю, генерал. Герберт, мне нужна вся информация по Гелиону Бернштейну. Арбализейский самашиит, судя по всему, не ортодокс, уже мертв, четырнадцать лет назад проходил стажировку в университете Калькштейна под началом Гвидо Мозенхайма, считался выдающимся талантом.

– Вот и отдохнул, спасибо.

– Не ной. У тебя достаточно помощников, перепоручи им. Также поднимите все наши связи в Арбализее, и в частности Арадоне, заведите новые любыми способами, работаем по следующим направлениям: похищения детей; банда, известная как Бурерожденные; пайшоанские преступные кланы; убийство Хайрама эл’Рая и «Цирк Барона Шелебы». Наблюдать, искать, вербовать, подкупать, шантажировать.

– Но разве мы не должны работать еще и над похищением эл’Файенфаса? – осведомился Ивасама.

– Его похитил тот же, кто похищает детей. Найдем детей – найдем и Инчиваля эл’Файенфаса.

– Сроки?

– Крайне сжатые, но прошу постараться работать тонко. Не забывайте также, что охрана выставки все еще на нас, а вскоре начнутся дипломатические встречи по арбализейско-винтеррейкской ситуации, за которыми будет следить весь мир. Подключите всех следователей и информаторов, пользуйтесь всеми резервами. Если кому-то и под силу вытянуть такую ношу, то только вам, господа. От военного крыла организации жду, что наши силы также будут готовы в любой момент выступить в указанном направлении. Не смею больше задерживать.

Ботхис Паджави, закончив сращивание тканей, предоставил мне металлическую тарелочку, в которой лежали изъятые из тела снаряды, и удалился.

– Мне кажется или это действительно часовые стрелки, Себастина?

– Я бы сказала, что это снаряды, выполненные в виде часовых стрелок, хозяин. Тяжелые, стальные, остро заточенные часовые стрелки.

– Любопытно. Выгляни-ка в коридор.

Она послушно вышла из конференц-зала и приказала сторожившим солдатам удалиться.

– Вы хорошо держались, хозяин. Позвольте принять эти улики.

– Спасибо. Снаружи больше никого нет? Ты не могла бы…

Не говоря ни слова, моя горничная закрыла дверь снаружи, и я остался один. А потом отпустил бразды контроля и, кажется, выпал из реальности на несколько минут. Вернувшись же в нее, я обнаружил разгромленный конференц-зал с переломанной мебелью, трещинами в стенных панелях и разбитыми бутылками в развороченном баре. По помещению прошелся ураган тупой ярости.

Себастина вошла без стука, неся в руках кувшин с водой, полотенце и чашу для умывания.

– Я найду того, кто похитил Инча, и…

– Вы сделаете с ним все, что пожелаете, хозяин, это само собой разумеется.

Когда мы входили в зал под номером семь, повсюду копошились криминалисты и маги, опытные лаборанты собирали образцы. Трупы уже унесли, как и, с позволения сказать, тело одного из нападавших. То, что мы увидели под остатками парусины… Удалось понять лишь, что ничего подобного нам видеть прежде не доводилось. Я приказал снять это на кристалл для синематеха и отослать в Мескию, Карнифару эл’Файенфасу лично в руки. Если он не поймет, что это, пожалуй, никто не поймет.

Я же старался не мешать профессионалам работать, но хотелось рычать, требовать и угрожать, чтобы Инчиваля немедленно вернули живого и невредимого, а его похитителя оставили со мной в комнате дознаний на час-другой.

– Митан, – обратился ко мне офицер следственной группы.

– Что-то обнаружили?

– К сожалению, ничего существенного. Никаких следов магии.

Это было ожидаемо, еще бы. Бирюзовый свет, пропадающие дети, никаких следов магии. Гипотеза о том, кто совершал все те похищения, уже сложилась, но я не мог понять двух вещей: как и зачем? Да и полностью утвердиться в ней мешал страх. Я боялся того, с чем мне внезапно пришлось встретиться, хотя и знал, что эта встреча рано или поздно состоится.

– Митан, мы нашли снаружи здания нож. Кажется, это им разбили вон то стекло. – Один из специалистов показал мне мой собственный нож.

– Присовокупите к делу, потом изучу, а стекло надо заменить… и, похоже, не только в этом месте.

– Митан?

– Чуть левее поврежденного участка, видите, капитан, вставлено стекло с изъяном. Явный брак.

– Я ничего не вижу, митан, простите.

– Правда? Что ж, а мои глаза видят. Эффект минимальный, без абсолютного зрения можно не заметить, но там пятно… пятно…

Я быстро приблизился к стеклянной стене, сквозь которую открывалась панорама опустевшей выставки, и пригляделся к едва заметному пятну на большом стеклянном листе.

– А теперь и я вижу, – пробормотал следователь, приблизившись.

– Стекло стареет. Очень медленно, но все же. Разрушаются кремнийкислотные связи, и меняются оптические свойства. Капитан, вы можете мне сказать, почему этот стеклянный лист, произведенный недавно на заводах Пруаура по государственному заказу, выглядит совершенно новым за исключением вот этого участка?

– Я… боюсь, я не знаю, митан.

– Я тоже не знаю, но хочу узнать. Пусть маги и алхимики проанализируют это стекло, пусть будут сделаны замеры и снимки. Такая чепуха, но тонущий и за соломинку ухватится.

От дальнейших размышлений отвлекло срочное донесение особой важности, в коем сообщалось, что около часа назад одновременно с похищением Инчиваля эл’Файенфаса в городе произошло еще одно важное событие: Железное Братство, и это было точно установлено, напало на секретную лабораторию Научно-исследовательского института оборонных технологий Арбализеи.

– Едем.

Пока колонна, состоявшая из посольского стимера и двух бронестимеров сопровождения, выезжала за пределы парка, нас подвергали освистанию. Эвакуированные посетители не спешили расходиться, надеясь, что вскоре все недоразумения будут улажены и выставку откроют вновь. Во время эвакуации им не объявили причин, чтобы не вызвать паники, так что со стороны казалось, будто всему виной являлись взбалмошные мескийцы. Я разрешил пустить всех этих горлодеров обратно, но Стеклянная галерея оставалась под запретом.

Пока мы ехали на северо-восток, к морю, в голове вертелась схема многомерной головоломки. Вращая ее то так, то сяк, я пытался взглянуть на все свежим взглядом, увидеть что-то незаметное, но лежавшее на виду. Параллельно с этим Себастина зачитывала скомканный рапорт от арбализейской службы безопасности относительно инцидента на засекреченном объекте.

– У арбализейских братьев есть от нас секреты. Вот те на.

– Удивительно не то, что они есть, хозяин, а то, что мы действительно о них не знали.

– До сих пор.

Из рапорта следовало, что группа вооруженных лиц, носившая на амуниции знаки Железного Братства, ворвалась на охраняемую территорию, известную как Маяк морских звезд. Внутри и под этим объектом располагалась секретная лаборатория. Перебив охрану, террористы похитили и вывезли некоторые образцы экспериментального оборудования и часть персонала на грузовиках, приписанных к парку самого объекта.

– Перечень похищенного и похищенных?

– Только наборы букв и символов, что-то вроде регистрационных номеров изделий, и имена сотрудников, но личные дела не приложены. Составляли донесение в спешке.

– Либо не очень хотели посвящать меня в детали.

Район Арадона, носивший имя Старый Шавалар, располагался на длинном, уходящем в море мысе, конец которого приподнимался над волнами в виде утеса. Кварталы в Старом Шаваларе были старинными и считались памятниками архитектуры, а на конце мыса располагалась одна из первых твердынь Арадона – замок под названием Маяк морских звезд. Именно оттуда правили первые арбализейские короли.

Путь преградила древняя крепостная стена с надвратным барбаканом и несколькими башнями, которая перекрывала острие мыса от края до края. На древних камнях виднелись совсем свежие следы боя, выбоины от пуль, копоть; ворота были вырваны огромным тягачом с лебедкой. Тела погибших охранников уже убрали, но следов крови смыть не успели. Мы въехали за охраняемый периметр и смогли оценить еще больший масштаб разрушений.

А еще двор замка кишмя кишел викарнами.

– Стоило им услышать два заветных слова – и они все слетелись сюда как пчелы на цветочный луг, хозяин, – произнесла Себастина, осматриваясь через окно.

– Они будут впереди собственного рыка нестись туда, где промелькнет эмблема Железного Братства. Никакие приказы им не помеха, а значит, они наплюют на дисциплину при первой же возможности и полагаться на них никак невозможно. Однако не думал, что кошки так скоро решат нарушить наш договор.

Викарны обнюхивали каждый квадратный дециметр территории, все фиксировали, за всем следили. На появление чужаков они отреагировали сдержанно, молча дали допуск внутрь замка, а точнее – в обустроенные там научно-исследовательские лаборатории. Ничего интересного не обнаружилось, все было украдено до нас. И вот когда я попытался узнать, что именно крылось за безликими порядковыми номерами образцов, наткнулся на стену молчания. Тигры наотрез отказались передавать Имперре эти сведения, государственная тайна-де является достоянием одного отдельного государства, и точка.

Таким способом викарны прямо дали понять, что, несмотря ни на какие договоренности, сдавать тайную службу со всеми потрохами они не намерены. Досье на похищенных сотрудников тоже не предоставили, и это не на шутку взбесило. Давно я отвык от пререканий и даже от самой мысли, что кто-то может безнаказанно мешать мне работать. Хотелось еще разок отпустить бразды и сотворить что-то ужасное, но я смог совладать с собой.

Кое-какие сведения все же удалось получить, самые общие и не имевшие отношения к секретности, хотя от этого не менее странные. Нападавших было не больше двадцати, они приехали на паровом тягаче, покинули грузовое отделение и немедленно атаковали ворота замка. Исходя из показаний, все нападавшие носили неизвестный тип брони и глухие маски со встроенными противогазами, у них были гранады, огнеметы, оружие с алхимическими боеприпасами. Амуниция, достойная спецвойск. Но не это странно, мы всегда знали, что Железное Братство имело ресурсы и доступ к довольно продвинутому вооружению.

Самым удивительным показалось то, с какой точностью свидетели описывали невероятные боевые качества нападавших. С их слов, боевики Братства двигались с огромной скоростью, уклонялись от пуль, стреляли точно, словно без отдачи, подпрыгивали на несколько метров в высоту, а когда сходились врукопашную, крушили и ломали солдат охранного гарнизона будто щуплых новобранцев. Из сотни охранников выжило меньше половины, а террористы потеряли ранеными от трех до пяти боевых единиц, и лишь один, несомненно, погиб. При этом тел не осталось, сообщники увезли их вместе с украденным имуществом и похищенными учеными.

– Судя по описанию, – неохотно сообщил викарн, передававший мне сии скудные сведения, – командовал атакой сам Грюммель, а также его ближайшие подручные, известные как Угорь и Саламандра.

– Двадцать против сотни на штурме, один погибший и четверо раненых, при значительных потерях обороняющейся стороны. С ними был боевой маг?

– Саламандра использовал огнемет необычной конструкции, словно метал пламя самими своими руками, Угорь использовал электроток – молнии, иначе говоря. Но, судя по описанию, они тоже были техногенными. В составе охранного гарнизона, кстати, был один боевой маг, но его убил Грюммель.

– Испепелил?

– Именно. Вон там, извольте видеть, участок оплавленного камня. Вместе с магом погибло одиннадцать солдат, которых он прикрывал. Очевидцы получили ожоги сетчатки и ослепли, но все говорят о нестерпимом жаре и ярком свете, будто само солнце спустилось с небес.

Будто само солнце… будто само… Нечто, полыхнувшее в Гасселе, затем убило Хайрама эл’Рая – и вот опять. Оружие, имеющее мощь светила и находящееся в руках международного террориста, а мы даже не способны понять принцип его работы. Сама эта ситуация выводила из себя.

Что еще есть у Братства, о чем я не знаю? Разве могут двадцать, пусть и хорошо подготовленных, солдат победить сотню со столь низкими потерями? Как бывшему военному мне были известны случаи, когда горстка храбрецов останавливала превосходящие силы… Да что там! Я знал, на что способны Конрад Кирхе и Адольф Дорэ, так что пределы человеческих сил для меня были раскрыты очень широко. Но победить при пятикратном перевесе, практически не понеся потерь, – это слишком уж походило на выдумку.

Следовало скорее отправиться во дворец и сжать пальцы на пульсе главной информационной артерии Арадона. После похищения Инчиваля и атаки на Маяк морских звезд король не мог не назначить экстренного собрания высших чинов, и Шадалу эл’Харэну следовало оказаться среди них.

Прежде чем сесть в стимер, я успел заметить кое-что еще. Над замковым комплексом возвышалась башня маяка, полностью покрытая ракушками. Белые служили основным цветом, а красными были выложены узоры в виде огромных морских звезд. Труд древних строителей вызывал уважение… в отличие от конструкции грузового лифта, которую строители современные присобачили к маяку, беспощадно испортив декор во многих местах.

– Поднимемся наверх.

– Там ничего нет, – заметил викарн, услышав меня.

– Не помню, чтобы я об этом спрашивал. Себастина, наверх.

Вскоре мы уже стояли на платформе, которая под звуки хихиканья моей горничной медленно поднималась ввысь.

– Эта модель может поднимать до пяти тонн. Вопрос в том, кому и зачем нужно затаскивать такие тяжелые вещи на древний маяк, да еще и корежить архитектурный памятник при этом?

– Мы можем, хи, допросить персонал, хи-хи.

– Нет здесь персонала. Не чувствую их эмоций. Остатки страданий от творившейся бойни есть, а из живых существ только викарны. Выживших они наверняка уже спрятали. Если кошки решили послать меня вдаль, они это смогут, а у меня даже нет подходящего инструмента, чтобы указать им их место.

Лифт поднял нас в световую камеру маяка. Архаичная жаровня и отражатель давно стояли в музее, а сам маяк перестал выполнять свои функции, когда построили новый, названный в честь мецената Глефириона эл’Ракса в самой восточной из крепостных башен Портового города. Световая камера предстала перед нами в странном виде, в середине ее наблюдалась громоздкая, заметно покореженная конструкция, похожая на монтировку большого телескопа[48]. На полу виднелись свежие царапины и валялись сломанные крепежи, из чего можно было предположить, что из световой камеры чуть ли не с мясом оторвали и уволокли нечто тяжелое.

Переваривая полученные крохи информации, я осматривал восхитительную панораму порта и залитого солнцем города. Чертовски прекрасное было зрелище, казалось, словно в Арадоне не нашлось бы места и пятнышку грязи, таким белым он представал. Совершенно внезапно накатила слабость. Солнце будто заглянуло прямо в лицо, ослепило, и власть над собственным телом куда-то пропала. Оно стало заваливаться набок, прямо в руки к подоспевшей Себастине, и несколько минут я просто лежал, храня сознание, но без сил выдавить из себя хоть звук.

– Сдается мне, этот день оказался переполнен потрясениями, и вам необходим отдых, хозяин. Вас едва не убили, что я, к стыду своему, не смогла предотвратить, вашего друга похитили, вас подводят те, кто должен быть благодарен за то, что вы взяли их под свое крыло, и вам приходится принимать тяжелые решения, напрягая свой разум для расследования. Слишком много всего и сразу.

– Не смей разговаривать со мной как с каким-то человеком. – Голос был словно чужим. – Лучше помоги добраться до стимера, нужно ехать во дворец.

По дороге слабость отпустила, не в последнюю очередь благодаря тумблеру с ячменным виски восьмилетней выдержки. Себастина отметила, что мое лицо цветом напоминало воск, и принялась аккуратно стирать с него пот. Было очень жарко и душно; несмотря на то что время перевалило далеко за полдень, этот раскаленный город и не думал остывать.

Дворец встретил нас внимательным досмотром на воротах и ощущением общей суматохи. Весь охранный гарнизон находился на боевом дежурстве, телохранители-шерхарры носились по коридорам, строя охрану и грозя декапитацией за нерадивость, боевые маги «просвечивали» пространство своими чарами, чтобы не пропустить возможных диверсантов.

Как ни странно, Солермо эл’Азарис в своей резиденции отсутствовал. Мне сообщили, что король только-только покинул выставку, убедившись, что ее работа возобновилась, и все еще был в пути. Нам это оказалось на руку. Вернувшись в свои покои, я оставил личину Великого Дознавателя и, убедившись, что свидетелей нет, появился во дворце уже как Шадал эл’Харэн.

Когда король вернулся, он сразу же созвал экстренное совещание кабинета министров, и исполняющий обязанности главы тайной службы оказался одним из первых явившихся. Помимо пары десятков чиновников высшего звена прибыли главы всех родов войск в порядке убывания значимости: премьер-лорд Адмиралтейства Морэнваль эл’Гахарон, главнокомандующий сухопутными войсками граф де Фалоран, главнокомандующий воздушными силами Тирче Вархас. Тэнкрис, человек и авиак.

Король был несколько взвинчен и то и дело начинал говорить о себе в третьем лице, что немного раздражало. Солермо эл’Азарис довел до присутствовавших информацию о похищении Инчиваля эл’Файенфаса и перечислил ряд мер, которые должны были принять государственные службы, чтобы развернуть широкомасштабную поисковую операцию в нынешних условиях. Все это являлось пустой болтовней, мерами ради мер. Никаких следов, никакого понимания о способе похищения, никакого понятия о личности похитителя. Нельзя найти то, что растворилось в воздухе, особенно когда город переполнен разумными со всего света.

Дав высказаться различным министрам, я попросил слова.

– В связи с последними событиями, зеньоры, тан Великий Дознаватель возложил на меня миссию сообщить первым лицам Арбализеи, что мы готовы ввести в городе военное положение.

Эффект получился как от разорвавшейся в замкнутом пространстве бомбы. Чиновники принялись кудахтать словно куры при виде лиса. Громче всех разорялся граф де Фалоран. Этот рослый статный мужчина позволил себе поведение истеричной старой девы, в то время как его смазливый пухлоротый адъютант сверлил меня взглядом холодной ярости.

– Мы уверены, что зеньор эл’Харэн несколько торопит события. – Голос короля перекрыл общее возмущение. – Военное положение означает срыв выставки, что никак невозможно.

– К сожалению, мы должны пойти на такие меры, ваше величество.

– Но это втопчет международную репутацию нашей страны в грязь прямо перед началом переговоров с Винтеррейком. Мы потеряем престиж и окажемся в заведомо более уязвимом положении.

– Прискорбно признавать такое, но мы не имеем права поступить иначе. Ведущий военный ученый Мескии похищен, ваше величество, в голове этого тана столько секретов, что поиск спустя рукава равносилен самоубийству для империи. Ваше желание помочь похвально, однако с моими урезанными полномочиями поиски займут прорву времени и результатов не дадут.

Так и шло до самого конца. Я гнул свою линию, избегая резкого тона и ультиматумов, а мне пытались доказать, что я не прав и что меры, которые выбрала мескийская сторона, чересчур радикальны. Открыто рубить мою инициативу не смели, ибо за Шадалом эл’Харэном стояла вся империя. В конце второго часа заседания, когда все доводы оказались исчерпаны, все арбализейские чиновники вымотаны, а я, как вежливый попугай, продолжал твердить одно и то же, решено было сделать паузу и продолжить на следующий день.

Шадал эл’Харэн покинул дворец, а вот Бриан эл’Мориа так и оставался у себя. Чтобы сохранить эту видимость, мне не пришлось вновь проделывать утомительный трюк, рискуя быть раскрытым. В образе Шадала я вошел в покои Великого Дознавателя, после чего один из гомункулов их в том же образе покинул, благо у нас еще оставались запасные маски.

Заняв место Великого Дознавателя, я стал ждать, и не зря. Вечером мне нанес визит секретарь короля, сообщивший, что его величество просит о приватной встрече.

– Как вы и предсказывали, хозяин.

– Это было несложно. Он буквально одержим этой выставкой и готов без ножа себя резать, лишь бы мы не запороли такой яркий и грандиозный проект. Идем, Себастина.

В преддверии королевского кабинета под стеной замер уже знакомый кавалер. Прямо передо мной раскрылись двери, и появилась леди Адалинда в своем неизменном наряде скорбящей вдовы.

– Входите, мой тан, но будьте аккуратны, этот день ужасно вымотал его величество.

Я прошел внутрь, а Себастина остановилась на пороге. У нас с ней был небольшой план: моя горничная получила указание постараться войти в кабинет, чтобы проверить действенность пресловутого барьера. Как видно, дракулину он останавливал не хуже, чем ташшаров.

– Подожди снаружи.

Днем я изрядно вымотал короля, но вечером он выглядел много более уставшим, чем мне запомнилось. Это выражалось и в позе, и в более бледном лице, и в эмоциональном фоне. Ему было тяжело.

– Побеседуем как два правителя, тан эл’Мориа?

– Лучше воздержимся. Когда я беседую как правитель… нет, скорее как политик, меня тянет брехать через каждое слово.

Он с усилием улыбнулся, показывая, что понял эту грубую шутку.

– Тогда как тэнкрисы чести.

Здесь я тоже мог внести поправку, но решил, что это будет неуместно.

– Инициатива, озвученная вашим ставленником, исходила от вас, тан?

– Это так.

– Вы считаете эти меры необходимыми?

– Нелишними.

– Думаете, что они помогут в поиске пропавшего эл’Файенфаса?

– С ними больше шансов, чем без них.

– Или вы просто хотите выдавить из меня информацию касательно лаборатории?

– Не без этого. Я как старая сплетница, ваше величество, хочу все и про всех знать. У меня даже есть оправдание – специфика службы.

– Но это государственная тайна.

– Жаль, жаль, да помочь нечем, ваше величество. Моему протеже обещали все полномочия, а дали урезанные, не снабдили всей полнотой информации. Мы, Имперра, не привыкли так работать.

– В том моей вины нет. Тайная служба много десятилетий управлялась дядей Хайрамом, и за это время он полностью приспособил ее под себя. Организация стала частью его самого и клана викарнов, которые были ему вместо семьи. Не надо, однако, обращаться ко мне, если саблезубые показывают норов, я никогда ими не владел.

– Разве возможно такое, чтобы что-то в стране не было подвластно правителю?

Король состроил кислую мину.

– Здесь не Меския, у нас более либеральные взгляды на то, как должен быть устроен мир. К тому же, если вы знаете, откуда явились викарны и каков их нрав, должны понимать, как трудно управляться с такими существами.

– Понимаю и даже принимаю близко к сердцу ваши проблемы, но все это лирика. Эл’Харэн найдет способ надрессировать кошачье племя. Гораздо важнее то, что наш ученый похищен. Мне нужна эта информация, потому что налет на лабораторию произошел одновременно с похищением, а значит, они связаны, и если о похитителе мне совершенно ничего неизвестно, то о Железном Братстве я знаю хоть что-то, и это моя маленькая тонкая соломинка. Вы пойдете мне навстречу, ваше величество, или я должен начать ввод войск в столицу?

Соврать может каждый дурак, а вот хороший блеф есть плод многолетней практики. Не то чтобы я не был готов устроить широкомасштабную военную операцию ради Инчиваля, я просто не видел, как бы это помогло его найти. Однако Солермо знать об этом было необязательно.

Короля мой тон убедил.

– В этой лаборатории разрабатывали лишь один серьезный проект – так называемый «фонарь Бернштейна».

И вновь Бернштейн. Замечательно.

– Вообще-то это целая эпопея, – сказал Солермо эл’Азарис. – Все началось около девяти лет назад на черном континенте, в Арбализейской Нимхидии. Южная часть этой нашей колонии никогда и ничем не была полезна. Труднодоступные земли, саванна, переходящая в джунгли бассейна реки Анхераго, населенные довольно неприветливыми племенами. Именно туда направилась антропологическая экспедиция Рауля Веласкеса. Ему удалось наладить контакт с местными видами и напроситься в гости. В одном племени ему даже показали некую дикарскую святыню – бирюзовый алмаз размером со страусиное яйцо…

– Бирюзовый?

Королю очень не понравилось, что его так бестактно прервали, но он смог усмирить негодование.

– Бирюзовый. Впоследствии утверждалось, что ему подарили этот алмаз, но, судя по тому что из двадцати членов экспедиции выжил лишь сам Веласкес и еще пара проводников, он просто украл реликвию и чудом смог выбраться к цивилизации. Так мы решили сначала, несмотря на рассказы Веласкеса о неизвестных науке чудовищах, преследовавших его экспедицию на обратном пути.

– Мы все еще говорим об этом вашем «фонаре Бернштейна»?

– Терпение, тан Великий Дознаватель. Самое интересное началось после того, как Веласкес вернулся в метрополию. Прежде чем громко заявить о своей находке, он передал ее на анализ алхимикам. Тут-то и выяснилось, что никакой это не алмаз, а минерал совершенно неизвестной природы, хотя тоже беспрецедентно прочный. Многие ясные умы успели безуспешно побиться над ним, прежде чем этим заинтересовался лучший алхимик страны.

– Гелион Бернштейн.

– Да. В свое время я сам обеспечил его стипендией для обучения сначала в Арбализейском государственном университете, а потом и в Алхимическом университете Калькштейна.

– Об этом мне известно. Покойный Мозенхайм считал Бернштейна гением.

– Он таковым и был. Гелион взялся за дело и внезапно открыл невероятное. Он заявил в засекреченном докладе, что новый минерал содержал в себе огромное количество энергии. Спустя несколько опытов наш гений смог создать прототип устройства, способного выделять из кристалла энергию без угрозы взрыва.

– Значит, к вам в руки попал неизученный источник энергии, и, оценив его потенциал, вы начали разрабатывать способы использования?

– Именно так. В Маяке морских звезд для Гелиона оборудовали лучшую лабораторию и снабдили всем необходимым. Тем временем в Арбализейскую Нимхидию были отправлены люди с очень большими полномочиями. Дело в том, что кристалл, добытый Веласкесом, медленно убывал в объеме по мере того как Гелион высвобождал его энергию. Требовались новые образцы. Оказалось, что подобные кристаллы имелись во многих племенах реки Анхераго. С некоторыми удавалось договориться, но большинство отказывались расставаться с реликвиями. А уж как долго моим эмиссарам пришлось выпытывать из дикарей место, где можно найти больше…

– И как, нашли?

– Спустя некоторое время нам удалось приблизительно определить территорию посреди джунглей близ одного из изгибов реки. Ну а пока мои люди гибли, пробираясь через зеленый ад, Гелион все больше увлекался. Ему стало казаться, что образцы приходят из Ньюмбани слишком медленно, он просил отпустить его на южный континент, закономерно получал отказ, но…

– Люди гибли в зеленом аду? Простите, не смог проигнорировать.

– Да, – поморщился Солермо, – через некоторое время стали поступать доклады о гибели солдат и проводников. Сначала все шло вполне удачно, опытные вояки колониального военного корпуса знали, как выживать в джунглях, но потом все изменилось. Свидетели описывали призрачных чудовищ, которые стали являться из чащи, молниеносно нападать, убивать солдат и утаскивать их в лес. Местные предупреждали о проклятии и прочей чуши, ссылаясь на неких хранителей запретного места. Нам также вспомнились рассказы Веласкеса. А потом начался полный кошмар. Представьте себе, по ночам мертвецы стали возвращаться обратно.

– Хм. Оживленная нежить?

– Вы не выглядите удивленным, – прищурился король.

– По долгу службы встречал и не такое.

– Однако.

– Простите, что отвлек. Так что же происходило дальше?

– Паника и бегство. Сражаться с дикарями в джунглях солдаты были готовы, а вот с призрачными кабанами-великанами и ожившими мертвецами – нет. Пришлось послать на место дополнительные войска и больше боевых магов.

– Справились?

– Топором и огнем. Уничтожили несколько акров леса и построили форт, привезли на дирижаблях артиллерию и начали готовиться к более глубоким вылазкам. Нападения чудовищ и аборигенов сократились. А тем временем здесь Гелион все же проел мне плешь и заставил отпустить его в Ньюмбани. Со временем ученый стал одержим новым минералом. Снарядив целую армию телохранителей, я послал его на юг. Обратно не вернулся никто.

– Кораблекрушение?

– Нет. До форта добрались без проблем, Бернштейн устроил там лабораторию и развернул исследования, пошли новые отчеты, а потом все внезапно оборвалось. После двух пропущенных сеансов ментальной связи к месту вылетел разведывательный дирижабль. Экипаж обнаружил форт пустым, ворота были распахнуты, никаких следов боя, ни одной живой души, только пустота и пыль.

– Пыль? В тропическом лесу?

Король пожал плечами, давая понять, что ему нечем это прокомментировать.

– Я отправил туда дополнительные силы, приказал обыскать все и вскоре получил доклад, что в джунглях нашли объект неизвестного происхождения. То был каменный памятник неизвестной архитектуры, фрагмент здания, поглощенный растительностью почти целиком. Единственный обозримый вход носил свежие следы проникновения, а если быть точным, вход этот проделали при помощи взрывчатки. Вот и все.

Я недоверчиво нахмурился под маской.

– Неужели все?

– Да. Ни Гелиона Бернштейна, ни солдат, ни ученых так и не удалось найти, они все исчезли.

– Только пустота и пыль. А что было внутри?

– Хм. Возможно, какой-то храм. Туда отправили отряд, после чего было доложено, что под землей раскинулся обширный комплекс помещений, пустые галереи и залы с исписанными стенами.

– Изображения есть?

– О, этого сколько угодно. Неподвижные фотографии.

– Мне нужен весь материал. Надеюсь, это вы сможете обеспечить?

– Если дождусь учтивой просьбы.

– Прошу с нижайшим почтением, ваше королевское величество. Предисловие вышло длинным и, признаюсь, интригующим, однако вы все еще не рассказали о «фонаре Бернштейна».

Мне показалось, что король скрипнул зубами.

– Это усовершенствованная модель прототипа, изготовленного Гелионом. Прибор, предназначенный для изымания энергии из кристаллов ньюмарина – так Гелион назвал новый минерал. После того как гений пропал, дело пошло куда медленнее, но остальные ученые смогли воспроизвести его изделие и даже улучшить. Благо у нас было еще достаточно ньюмарина и мы продолжали находить новые образцы в изгибе реки близ подземного «храма».

– «Фонарь» – это не самое очевидное название для двигателя. Шифр?

– Мм… не совсем. Фонарь Бернштейна – не двигатель, а устройство, производящее огромное количество энергии. Из него можно сделать двигатель, а можно… и не двигатель.

Я тяжело вздохнул, постукивая пальцами по набалдашнику трости.

– Значит, на маяке вы испытывали новый образец оружия.

– И турель для него, да. С учетом нынешней политической обстановки это совсем нелишнее дело, как думаете?

Он говорил гордо, но все равно казался провинившимся школяром в моих глазах.

– Железное Братство украло у вас новый образец оружия. Опустим вопросы о том, кто слил технократам информацию, которую вы смогли утаить даже от нас. Какова разрушительная мощь оружия?

– В потенциале колоссальная. От реализации этого потенциала мы еще далеки, но даже то, что уже было достигнуто, вызывало уважение.

– Правда? Большое уважение?

– Довольно большое. Как следует из отчетов, слабые и стабильные пучки энергии могут пробивать до сорока пяти – пятидесяти миллиметров стали, а пучки повышенной мощи прожигают на раз все двести – двести пятьдесят миллиметров.

– Ну, это не особо…

– Самый мощный сгусток, который удалось выделить, прожег шестьсот миллиметров стали.

По моей спине пробежал холодок.

– Шестьдесят сантиметров.

– Да, – кивнул король, – я так и сказал. Правда, при этом установка энергетического экстрактора пострадала, но ученые пообещали, что после доработок они соберут более долговечный образец, способный стабильно выдавать столь мощные заряды и с умеренным перегревом…

– И вот это у вас украли помешанные на новых технологиях террористы, выступающие за искоренение монархии и мировую пролетарскую революцию?

– Это, а также персонал для обслуживания и некоторое количество ньюмарина.

Вдох, раз, два, три, четыре, выдох. Вдох, раз, два, три, четыре, выдох.

– Должен сообщить, сударь мой, раз уж мы здесь оба благородные тэнкрисы и говорим с глазу на глаз… вы весьма здорово обгадились. Все в дерьме. Буквально все в дерьме.

– Признаю вашу правоту, – кивнул он, – обгадился, как и ваш ставленник, проморгавший эл’Файенфаса. И если принять за правду гипотезу насчет связи между двумя этими акциями, получится нечто в крайней степени неприятное. Объединение оружия Бернштейна с умом эл’Файенфаса может дать непредсказуемый результат. Так что все мы в дерьме.

Следующие несколько минут мы молча осознавали всю тяжесть нашего положения. Затем я встал.

– Все документы направьте эл’Харэну. С военным положением обождем. Отдохните, ваше величество, скоро нам предстоит сразиться с когтистым винтеррейкским орлом.

Обратно мы с Себастиной шли молча, и лишь оказавшись в полной безопасности покоев, я смог скинуть опостылевший плащ и маску на ложе.

– Симон.

– Готов служить, хозяин.

Составив послание для Ивасамы, который наверняка был достаточно умен, чтобы понять, что разрешение на отдых было шуткой, я отослал демона, но тот не сдвинулся с места.

– Что не так?

– Проблема с вашим прошлым приказом, хозяин. Мы не смогли проникнуть на территорию посольства Винтеррейка.

– Что, и там барьер?!

– Нет, хозяин. Туда можно проникнуть, однако там… там нас ждет смерть. Двое уже погибли, не успев даже выйти из тени.

– Как такое возможно?

– Мы не знаем, хозяин. Это нечто иное. Какой-то… слепой, но всевидящий… разум? Что-то ужасное охраняет это место, оно безошибочно замечает нас и убивает. Если хотите, мы попробуем сызнова.

Я прикрыл глаза ладонью, пытаясь увидеть просвет в сложившейся ситуации. Так много вопросов и так мало ответов!

– Не надо больше лезть в посольство. Отправляйся к Ивасаме.

Вскоре наступила еще одна арбализейская ночь, полная духоты. Благо хоть море, шумевшее далеко внизу, вздыхало соленым бризом через распахнутое окно.

– Себастина, ты помнишь, как я приговорил Кэлмонар к диэкзистусу[49]?

– Конечно, хозяин.

– Когда это произошло?

– Около семи лет назад, хозяин.

– Н-да.

– Вы думаете о Драконе Времени?

– Да. Семь лет назад арбализейские солдаты нашли в глубине джунглей храм, который на самом деле являлся гробницей. Они вскрыли ее и выпустили то, что там спало, попутно расставшись со своими жалкими жизнями. Гелион Бернштейн был там, а то, что он нарек ньюмарином, я не сомневаюсь, является окаменевшей за тысячи лет плотью мертвого, а ныне воскресшего бога.

– Стройная гипотеза, хозяин.

– Дракон Времени грядет, – вспомнил я слова Гоханраталу. – Знаешь, что это значит?

– Что у нас очень большие проблемы, хозяин.

– Ну, чуть больше, чем обычно. Сегодня я столкнулся еще с одним богом, и именно его сердце мне предстоит найти, чтобы передать Эдварду Д. Аволику.

– Вы уже решили, что хотите получить взамен?

– С этим все в порядке. Не знаю лишь, как мне раздобыть это сердце, но надеюсь, что придется выдирать его из грудины твари, которая похитила Инча. Это доставило бы мне удовольствие.


Шестнадцатый день от начала расследования

Следующие пять дней были сущим адом для всей подвластной мне структуры, которой приходилось распылять силы на обеспечение безопасности выставки, обеспечение безопасности переговоров и поиски Инчиваля.

Винтеррейкцы смели выказывать недоверие и к принимавшей стороне, и к мескийцам, взявшим на себя труд за всем следить. Переговоры с самого начала пообещали быть тяжелыми и долгими, особенно благодаря крутившимся рядом чулганам, привлеченным винтеррейкской стороной. Отогнать этих сумчатых тварей я не мог, ибо их статус соответствовал мескийскому. Политика как она есть.

Для встречи делегатов отвели дворец Хебелиса, большой, красивый, светлый, но не очень удобный для несения охраны. Он стоял в Портовом городе близ здания Адмиралтейства, откуда открывался отличный вид на гавань, а также на крепость базы арбализейского флота, что выступала в море из Старого Шавалара.

Начался первый день переговоров. Спустя три часа обсуждений и обмена взаимными упреками решено было прерваться на обед. Это время я использовал, чтобы выйти на один из множества балконов дворца и хоть немного проветриться. Одеяния Великого Дознавателя совсем не подходили к арбализейскому климату, черная ткань словно впитывала тепло и удерживала его на теле, а маска казалась горячей.

С балкона можно было хорошо рассмотреть лес мачт и труб, качавшийся на воде, старинные административные здания, а также часть крепостных стен, опоясывавших порт. На крайней северо-восточной башне возвышался Маяк эл’Ракса, являвшийся главным маяком столицы, и если бы стояла ночь или ненастье, корабли, входившие в гавань тем часом, опирались бы на его путеводный свет.

– Лимонный сок с мятой, хозяин, вам нужно охладиться.

– Спасибо, Себастина. Что это за суда? Кажется, военные, но форма корпусов какая-то необычная.

– Я немедленно узнаю, хозяин.

Горничная обернулась довольно быстро, я даже не успел допить стакан.

– Это кель-талешская Бессмертная эскадра[50], хозяин, прославленные Искатели Ветра. Впереди идет «Танцующий», за ним «Ветер полыни», «Серый», «Ласка», «Искра», «Огонек», «Ходящая», «Целитель», «Демонолог» и «Пепельная дева». Хозяин, вы облились соком, возьмите платок.

– Это катастрофа, Себастина! Я забыл… как я мог забыть?!

– Простите, хозяин. Я тоже забыла вам напомнить. Вы так напряженно работали…

– Если я не способен помнить о том, чего желаю так отчаянно, что вообще может задержаться в этой дырявой голове?! О каких расследованиях может идти речь?! Да я скоро собственный детородный придаток найти не смогу, не то что…

– Хозяин, – ее всегда спокойный и бесцветный голос истончился до острого как бритва шепота, – не теряйте самообладания. Не забывайте, кто вы, и ведите себя соответствующе. Не надо корить себя за то, что вы так сосредоточенно погрузились в работу. Корите меня за нерадивость. А теперь дышите глубже.

Я позволил спокойствию Себастины перейти на меня и восстановил дыхание.

– Когда я увижу ее?

– Уже узнала. Кель-талешский капитан будет представлен на торжественном ужине вечером.

Последовавшие после перерыва часы тянулись втрое медленнее, но наконец первый день закончился. Никакого консенсуса достигнуто, разумеется, не было, дипломаты еще даже не начали разогреваться. Тем не менее вечером состоялся торжественный ужин в честь «успешного начала».

В большом зале все того же дворца собрались все участники переговоров, множество военных и куча разряженных в пух и прах дам – посольских жен. Принимающая сторона решила устроить практически настоящий прием, а не ужин.

Публике среди прочих именитых персон был представлен командир сборной международной эскадры, которая курсировала в водах Дароклова залива по соглашению сторон. Предназначением ее являлось обеспечение мира на море в это неспокойное время, а честь командовать кораблями из восьми держав выпала прославленному флотоводцу королевства Кель-Талеш капитану Бельмере эл’Тренирэ. Моей тайной жене.

Бель вошла в сопровождении верной Клары Осельрод – старпома «Танцующего». По случаю она облачилась в парадный мундир, собрала свои роскошные красные волосы на затылке и одну руку постоянно держала на эфесе сабли. Серебро глаз моей Бель сверкало ярче звезд на фоне шоколадной кожи, улыбка казалась одновременно и открытой для всех, и полной недостижимого величия, а уверенностью в себе она могла потягаться с любым из присутствовавших военачальников. Истинная тани.

У нее на родине женщины обладали почти теми же правами, что и мужчины, так что дама-флотоводец произвела фурор среди западной и северной публики. Она мгновенно притянула к себе внимание мужчин, высокая, божественно сложенная, вызывающе облаченная и превосходно компетентная в вопросах, которые во все времена интересовали мужчин.

Держаться в стороне было невыносимо, но и необходимо ради ее безопасности. Свое личное сокровище я старался оберегать не хуже главнейших государственных тайн.

– Ну что?

Себастина, которую я послал незаметно обойти вокруг толпы, обступившей мою Бель, вернулась с бокалом игристого.

– Я слышала краем уха, хозяин, как тани сказала, что ее корабли будут загружены продовольствием для эскадры и уже завтра выйдут в море. Все, кроме «Танцующего». Тани планирует на время остаться в Арадоне.

– Слава богине…

– Хозяин, позвольте напомнить, что ваше время расписано по часам, вы не…

– Да, это ты мне напомнить не позабыла.

Одетая, как и я, в форменный плащ Жнеца, горничная виновато опустила голову, и со стороны это могло выглядеть странно.

– Узнай, где она собирается ночевать, я отправлю какого-нибудь ташшара с посланием, и пусть Адольф обеспечит скрытный переезд.

– Будет исполнено, хозяин. Что-то еще?

– Идем. Нам здесь больше делать нечего.

Проходя мимо, я почувствовал на себе взгляд жены, которая тянулась ко мне с той же силой, что и я к ней. Но я ушел, а Бельмере осталась. Потому что я давно понял: залогом успешного служения, а потом, как оказалось, и властвования являлось умение жертвовать. Другими, собой – всем, если придется.


Вечером того же дня я вернулся домой, но едва закрылась за спиной входная дверь, снял и передал фальшивое лицо поджидавшей Мелинде.

– Тани в гостиной пьет чай, прикажете подавать ужин?

– Нет, мы не будем ужинать.

– Но как же, митан, Луи приготовил божественные…

– Сегодня ваши услуги больше не понадобятся. – Себастина выложила на столик для ключей стопку банкнот. – До утра свободны, господин Дорэ отвезет вас в какой-нибудь клуб или парк, куда захотите. Поторапливайтесь.

Бель поднялась с дивана, как только я вошел в гостиную. Мы не виделись больше года, она постоянно была в рейдах, а я готовился к началу активной фазы нашего с Императором плана. Это походило на самобичевание – быть наделенным таким подарком Силаны, как любимая жена, и отказывать себе в том, чтобы проживать жизнь вместе. Но мы не могли найти другого выхода: мы не являлись обычной парой.

Объятия длились долго. Может, десять минут, может, двадцать. Мы просто крепко сжимали друг друга, грелись во взаимной любви после долгой разлуки, не понимая – как можно было отказывать себе в таком?

– Это твое сердце так колотится или мое?

– Оба.

Я подхватил жену на руки и пронес ее, смеющуюся, в спальню, где заботливая Себастина уже все приготовила. Воссоединение праздновали до самого утра.


Семнадцатый день от начала расследования

– Мы отстали от них в буре, но мой «Танцующий» был намного быстроходнее, и через три дня плавания нам улыбнулась удача – заметили корабль чуть ли не на горизонте. Правда, вскоре они уже добрались до своего логова, а мы все еще сильно отставали. Подошли к острову утром, но единственная пригодная к десантированию гавань оказалась полностью заминирована, представляешь? У них был угнанный тральщик!

– Совсем отчаялись эти твои пираты.

– Конечно, от меня ведь не уйти, вот и заперлись на крохотном клочке суши. Думали, наверное, что мы испугаемся скал и пошлем за своим тральщиком, а к ним на подмогу кто-нибудь подоспеет.

– Но с тобой такое не пройдет.

– Конечно нет! Я приказала Прету подчинить и созвать со всех окрестных вод тупорылых акул и отправить их на мины. Пришлось идти по красной воде, но очень скоро мы были на берегу, а к вечеру пиратское отродье уже отплясывало танец висельника. – Бель облизнула палец и, прикрыв глаза, издала звук удовольствия. – Луи божественен! Эта панна-котта словно была спущена с небес!

– Первое, что нашел в морозильном шкафу, – пожал я плечами, продолжая массировать ее ступни, – дожидалось с вечера. Луи потом обязательно заявит, что это-де надо есть свежим.

Жена громко вздохнула и застонала вновь, но уже благодаря моим пальцам. Нащупав точку, я сосредоточил на ней внимание и не отступал, пока Бель не взмолилась о пощаде.

– И все же, сердце мое, ты жестока.

– Что? – Бель не поверила ушам своим. – С каких пор ты жалеешь преступников?

– Ни с каких, милая. Мне акул жалко.

– Того не лучше. Эти твари настоящее бедствие для наших широт.

Когда Бель расправилась с кофе и десертом, я убрал столик для завтрака в постели, и она блаженно потянулась на измятых простынях. Волосы-пламя, кожа цвета светлого шоколада, серебряные глаза чистокровной тани, моя жена, мое сокровище.

В первую нашу встречу ее красота поразила меня до глубины души, но и только. Ее разум тогда находился в плену чар, но когда он освободился и Бельмере стала самой собой, мы внезапно узнали друг друга, как могут узнать лишь тэнкрисы, которых Силана предназначила друг другу. Не знаю, кто был больше удивлен – она тому, что ей достался порченый тан, – или я тому, что мне вообще было предназначено встретить любовь? Впрочем, Бель всегда говорила, что я принижаю себя и что я достоин счастья ничуть не меньше всех остальных. Как странно и как прекрасно было понимать, что такая женщина меня любит.

Она заметила мое волнение, закрыла глаза, прикусила губу и развела ноги. Спустя час сквозь знойный полусон мы услышали нарочито громкий хлопок задней двери и шаги по первому этажу. Стояло позднее арбализейское утро, Себастина набирала ванну, и Бель, пожелав быть первой, выскользнула из-под меня.

Завтракали вместе, обсуждая газеты. Она то и дело порывалась начинать кормить меня, отчего-то Бели это нравилось.

– Чем планируешь заняться, жена моя?

– Хм, думаю взять старших офицеров и отправиться на выставку. Мне вчера все уши прожужжали о том, какую махину мескийцы притащили к своему павильону. Почему ты не рассказывал, что у вас такое есть?

– Это неинтересно, – пожал я плечами. – Все, что я делаю, – неинтересно. И секретно. То ли дело ты. Про отважных морских капитанов пишут приключенческие книги.

– Про сыщиков тоже, муж мой.

– Кошмар все это, а не книги. Детективный роман должен интриговать читателя, ради чего автор все усложняет и накручивает, лишь бы запутать, а потом вынуть злодея из шляпы словно кролика – вот, мол, какой я мастер пера. Никакого отношения к работе государственных структур, ни тебе длительных дознаний, ни сбора улик, ни пробуксовок бюрократической машины, ни суток, проведенных в засаде.

– Поверь, приключенческие романы не лучше. Бо́льшую часть времени я гоняю не пиратов, а собственных вахтенных, чтобы не дрыхли на посту, просматриваю накладные, чтобы не воровали продовольствие или снаряды, и вытаскиваю матросов из портовых тюрем после очередной драки. Не говоря уже о том, что регулярное патрулирование – это просто выход в море и возвращение в порт. Раз за разом.

– Но тебе это нравится, – уточнил я, накрывая ее ладонь своей.

– Как и тебе твоя неблагодарная служба, – ласково улыбнулась супруга, – это наша жизнь, Бри, это наше естество.

Было решено, что сначала Дорэ отвезет меня во дворец для рокировки с гомункулом, а уже после позаботится о Бели.

Второй день переговоров начался, и, признаюсь, мне было немного легче страдать, зная, что после часов молчаливого наблюдения за международными склоками я вновь увижу свою жену. Конечно, подобный подход к событию мировой политики мог показаться безответственным, но лишь в том случае, если бы на мне лежала обязанность делать что-то сверх. Попробуй Меския подать голос инициативы – немедленно открылись бы чулганские пасти. Две империи взирали друг на друга в мрачном молчании, покуда две державы помельче предъявляли взаимные претензии.

Наконец пытка закончилась, и я смог покинуть дворец Хебелиса. Пора было отправляться на обратную рокировку, и без конца хотелось торопить шофера… а потом все вдруг изменилось.

– Остановись.

– Посреди улицы, митан?

– Да.

– Хозяин?

– Что я за тэнкрис, Себастина?

– Самый великий из всех, хозяин.

– Хм. Но если я такой распрекрасный, почему забыл о друге, как только встретил любимую женщину?

– Вы не забыли, хозяин. Над этим работают лучшие агенты, их много, и они стараются.

– Не суть важно. Если бы я был хорошим другом, делал бы это сам.

– У вас есть долг и важные обязанности.

– Они заключаются в пустой трате времени. Моя миссия касается только финальной фазы переговоров, а до этого еще далеко.

– Вы желаете знать мое мнение, хозяин?

– Подозреваю, что оно мне не понравится, но говори.

– Вы разрываетесь между долгом и дружбой, по причине чего пытаетесь обосновать свой выбор в пользу дружбы, хотя понимаете, что долг велит выбрать иное.

– Ты чертовски права. Вези нас на выставку и поддай пару!

– Слушаюсь, митан, – отозвался шофер.

– Это не похоже на вас, хозяин.

– Мой разум претерпевает дегенеративные процессы, память ухудшается, возможно, у меня расстройство личности, ты не думала?

К часу нашего посещения выставка была уже закрыта до следующего утра, но попасть внутрь, разумеется, было легко. Вскоре я уже шел по пустому коридору Стеклянной галереи в седьмой зал – единственный не возобновивший работу после ее повторного открытия.

– Зачем мы пришли, хозяин?

– Ищем улики, следы, подсказки.

– Здесь работали двадцать лучших экспертов и следователей.

– Не таких хороших, как я.

– Ваш разум претерпевает дегенеративные процессы, память ухудшается, возможно, у вас расстройство личности.

– Из моих уст это самокритика, а из твоих – неуважение.

– Простите, хозяин.

При свете одной керосиновой лампы я шагал из стороны в сторону меж рядов стульев, стараясь не ступать в обведенные мелом контуры тел. Меня не интересовали новые улики, ведь их просто не могло быть, Себастина верно сказала – лучшие специалисты исследовали каждый квадратный сантиметр. После изучения отчетов мне оставалось лишь обдумывать их, а еще конечно же шагать. Ходьба, как говорили, стимулировала работу мозга, пробуждая творческие способности… правда, через время я осознал, что мне она не особо помогала.

Остановившись наконец, я вспомнил про стекло и приказал Себастине погасить лампу. Снаружи ярко горели электрические фонари на столбах: король хотел, чтобы его выставка не выглядела темной и заброшенной даже ночью.

Как только единственный источник света в зале погас, стало видно то самое место.

– Видишь, Себастина?

– Пятно, хозяин.

Да, пятно. Мы уже получили отчеты от стекольщиков квартала Пруаур: те клятвенно заверяли, что просто не посмели бы поставить брак по королевскому заказу, да и само бракованное стекло смог бы заметить совершенно любой опытный разумный, и работу бы не приняли. Я склонялся в пользу их искренности.

– У него неправильная форма, хозяин.

– Вижу. Не идеальный круг, а немного вытянутый по горизонтали эллипс… Ну-ка.

Я залез на сцену и занял то место, на котором должен был погибнуть несколько дней назад. Воспоминания показались очень яркими: бирюзовый свет, страх, легкое любопытство относительно того, каково это – распадаться пылью? А потом…

– Проклятая Нэгари, проклятая… Себастина, почему Нэгари?

– Не знаю, хозяин.

– Почему Нэгари? Я ведь знаю это имя, Нэгари Ухру, дочь Папы Хогби, Та-Которая-Хранит-Кладбище. Одно ее обличье – кроткий ягненок, другое – свирепый кабан. Как и все главные лоа культа худдуви, она двулика и опасна. Нэгари Ухру следит за тем, чтобы духи мертвых оставались в мистическом царстве лоа Лекреваль, а смертные люди – здесь, в мире под Луной… во всяком случае, она делает это, когда Папа Хогби уходит погулять.

– Погулять, хозяин?

– Погулять. Боги, а вернее, старшие лоа в традиции худдуви не такие помпезные снобы, как Все-Отец и прочие покровители белых людей. Они не сидят у себя «на небе» и не поплевывают с верхотуры на жалких смертных. Чернокожие верят, что Папа любит гулять среди них в облике хромого старика с трубкой, за которым всегда следует большой черный пес. Второе его обличье – ребенок-обманщик, который может сыграть с человеком злую шутку. Причем такую злую, что смерть медом покажется. Папа всесилен, он способен сотворить что угодно

Все это время я не отводил глаз от едва различимого пятна и думал, что с моей позиции оно стало почти идеально круглым. Переступив на место, где стоял «водолаз», он же Дракон Времени, я утвердился во внезапно появившейся догадке.

– Вон там, вдалеке, что за здание?

Моя рука указывала ровно в центр идеально круглого пятна на стекле.

– Можно узнать, хозяин.

– Зажги лампу и оставь ее на этом самом месте.

Вскоре мы уже спешили по ночному парку в сторону кальмирского павильона. Он напоминал красивую мечеть с большим голубым куполом и четырьмя башнями-минаретами. Сторож, узнав, кто пожелал посетить экспозицию его страны, незамедлительно открыл двери. Ему наверняка воспрещалось так поступать по уставу, но с некоторых пор мескийцев в Кальмире очень сильно уважали, особенно лично меня.

Вместе с Себастиной и несколькими охранниками службы безопасности мы поднялись на крышу и начали искать. Все заняло не больше трех минут.

– Сюда, монзеньор.

Охранник повыше поднял фонарь, чтобы осветить северо-западный угол крыши у основания одной из башен. В том месте на ровном камне рыжей кирпичной крошкой был нанесен витиеватый рисунок, а также виднелись какие-то черепки, капли черного воска, следы крови и несколько перьев.

– Попали в самую точку.

Выпрямившись, я посмотрел вдаль, туда, где горела сквозь стеклянную стену лампа, оставленная в седьмом зале.

– Отличная позиция для снайпера, хозяин. С хорошей оптикой отсюда можно было бы убить любого, кто присутствовал на лекции.

– Но у того, кто здесь тогда засел, не было оружия, Себастина. Хотя это еще как посмотреть. Он ведь все-таки выстрелил, и даже попал. Знаешь что?

– Что, хозяин?

– Мы обязательно должны сходить в цирк. Опросите работников павильона, кто имел право выходить на крышу. Не произошло ли чего-нибудь необычного в последнее время? Жду отчета, хотя не думаю, что что-то всплывет. Едем.


Мой гомункул сидел во дворце, ожидая приезда хозяина несколько часов, пока я не соизволил явиться, после чего произошла рокировка. Самым сложным в упрощенном способе подмены было незаметно водить за собой Себастину. Старик эл’Рай был прав, неизменные спутники сами по себе есть отличительная примета. Чтобы обставлять все незаметно, гомункула стала сопровождать женщина-агент в гриме. Выбор пал на надежного и опытного оперативника, который, заменяя Себастину, мог свободно передвигаться по дворцу в облачении Жнеца.

Вернуться домой получилось лишь к середине душной арбализейской ночи. На темной улице лишь в одном доме горел свет. Меня ждали.

– Ужин, митан? – пискнула Мелинда, принимая верхнюю одежду.

– Обождет. Где моя жена?

– В кабинете, митан.

– Она поужинала?

– Без вас не захотела, митан. Митани… она там с раннего вечера, как вернулась, сразу же засела за… ваш стол.

– Спасибо, можешь идти. Себастина, подготовь одежду на завтра.

Бельмере действительно была в моем кабинете, сидела за моим столом, перебирала мои бумаги.

– Ты понимаешь, что это секретные документы, сердце мое?

– На некоторых стоит печать с этим уведомлением, сладкий.

– Ты понимаешь, что теперь по инструкции я должен тебя убить?

– Ты сам писал эти инструкции, муж.

– И что? Теперь мне их нарушать? Какой пример я подам своим служащим?

Бель подняла покрасневшие глаза от текста и усмехнулась.

– Я самая неуязвимая женщина в мире, Бри. Знаешь почему?

– Почему, Бель?

– Потому что, если даже Великий Дознаватель неспособен до тебя добраться, значит, никто не сможет этого сделать. В Кель-Талеше это уже стало крылатой фразой.

– Я неплохо поработал над репутацией Имперры.

– Ага. Мне кажется, дорогой муж, тебе нравится лепить из себя и своих солдат страшные пугала. Все эти черепа, пауки, черный цвет и показательные казни…

– Мои пугала отлично умеют сражаться, и они верны Мескии. А к показательным казням и ты прибегаешь, вешая пиратов на самых видных местах в портах Кель-Талеша.

Я занял кресло напротив.

– Сладкий, я не осуждаю тебя. Но знаешь, в твоем случае тут главное не переборщить, ведь всякому страху приходит конец.

– Как и всякому терпению, жена моя. Что читаешь?

– Сегодня эти милые белые кошки принесли кипу бумаг и сказали, что это, мол, последние дела, над которыми работал Хайрам эл’Рай перед смертью. Меня, разумеется, не видели.

– Что-то интересное?

– Нет, увы. То ли они невысокого мнения о твоих мыслительных способностях, муж мой, то ли старый плут эл’Рай был не таким уж проворным хитрецом. Ну или это я столь скудна разумом. Все, чем он занимался, – это расследование смерти Сигвеса эл’Тильбора. Ты знал, что этот тэнкрис был не только лейб-медиком, но и дальним родственником королевской семьи по линии матери Солермо и принцессы Луанар?

– Хм? Вообще-то нет.

– А он был. – Бель потерла глаза, зевнула и потянулась. – Троюродный брат ее величества Фелираи эл’Азарис, в девичестве эл’Каэраваль, служил врачом королевской семьи много лет и был очень близок к своей кузине, а позже и к ее детям. Здесь сказано, что, несмотря на дальнее родство, будущая королева и будущий лейб-медик росли вместе в доме ее отца. Сигвес с детства был ее наперсником.

– Эл’Рай тоже был близок к королевской семье и тоже являлся родственником, – вслух подумал я. – Теперь оба мертвы.

– Причем при очень схожих обстоятельствах…

– Что-что? – Я подался вперед. – Мне ничего не известно о смерти лейб-медика. Все знают, что де Барбасско заколола любовница, а вот эл’Тильбор просто умер, и все… мои агенты ничего не смогли узнать, и даже шельмец эл’Ча не пролил света на этот вопрос.

– Это не странно, Бри, обстоятельства его смерти были тщательно скрыты по приказу Хайрама эл’Рая, который и занимался делом.

– Ему приказали скрыть их?

– Не указано, дорогой. Есть лишь формулировка: «Во избежание ненужных волнений в преддверии выставки».

– Хм. Ты сказала о схожих обстоятельствах.

Жена кивнула, порылась в одной из стопок и вытянула оттуда листок.

– Специалист, осматривавший останки, описал повреждения словами «крайняя степень обугленности». Сигвеса убили в его собственном доме, после чего здание подожгли.

– Из чего следует, что это убийство, а не несчастный случай?

– Ну, патологоанатому показалось необычным, что на обугленном черепе жертвы имелась вмятина в форме пятипалой ладони. Маги, исследовавшие труп, отвергли гипотезу о том, что убийца пользовался магией, ибо не обнаружили ее остаточных следов. Дело повисло, им никто активно не занимался, но эл’Рай часто пересматривал материалы и не позволял сдавать их в архив. К смерти Антонио де Барбасско он не проявлял такого внимания. Интересно, почему?

– Потому что в точности знал, кто и как убил этих двоих, сердце мое. Старик знал, что антрепренера убила леди Адалинда, у нее был мотив и были возможности.

– У тебя есть доказательства, милый? Я спрашиваю, потому что здесь их нет.

– Нет доказательств, однако есть знания, почерпнутые из колдовских книг.

– Получается, у старика было целых две веские причины для бездействия – не хватало неоспоримых доказательств и беспрецедентное доверие, которым предполагаемая убийца пользовалась у короля, – вывела Бель совершенно точную мысль. – А лейб-медик?

– Я узнал, что он тоже был против ее присутствия. Вроде бы беспокоился за ментальное здоровье короля, но… богиня всевеликая, что же здесь творится?

– Бриан?

– Хайрама эл’Рая убил стальной пророк Грюммель, не оставив от старика даже пепла. Сигвесу эл’Тильбору всего лишь обуглили череп и подожгли дом, видимо, чтобы инсценировать несчастный случай, но не удалось: пожар потушили слишком быстро. Таким образом, мы имеем вот что: антрепренера убила ведьма, лейб-медика – террорист. Эл’Рай об этом знал, хотя документы, предоставленные нам, прямо этого не утверждают. Однако старик не тронул ведьму по понятным причинам и промолчал о подробностях гибели эл’Тильбора. Почему?

– Если бы знать…

– Узнавать такое – моя работа, Бель. Незадолго до смерти старик сказал, что принял некое очень важное решение, и уже на следующий день оно должно было все изменить.

– Что изменить, милый?

– Все. Просто все. К сожалению, он не дожил до следующего дня.

Жена встала из-за письменного стола и прошлась до стенного бара.

Пил я мало, но помнил поучения отца о том, что хороший коньяк есть неотъемлемый атрибут обители благородного тана. От нахлынувших воспоминаний сам не заметил, как стал потирать янтарь отцовских запонок. Бель вложила в мою руку тумблер, а сама со вторым уселась мне на колени, такая теплая, ласковая, такая моя.

– Я думаю, что бруха Адалинда связана с Грюммелем, Бри.

– Я пришел к той же мысли, сердце мое, но не вполне уверен. Хотя гипотеза имеет право на жизнь. Старик об этом прознал, но утаил. Боялся монаршего гнева? Не думаю, он был очень силен, имел за плечами собственную армию, связи и большой вес. Король-реформатор, чьи реформы не пользовались особой популярностью у знати, вряд ли захотел бы создавать себе такого оппонента. Тогда, может, эл’Рай боялся скандала во время международной напряженности? В это гораздо легче поверить, но старик умел хранить секреты, ибо даже мне его тайны были неизвестны. Если так, почему наша встреча заставила его изменить решение? Почему же он сам не решился удалить эту опасную женщину от двора? Что его останавливало?

– А что остановило бы тебя, любимый? – сонно мурлыкнула Бельмере.

– Ничего. Если я вижу угрозу для Мескии, Бель, я ищу решения по устранению. Всегда.

– И ничто тебе не помеха?

– Ничто.

– Совсем?

Я было уже почти собрался возмутиться, но осекся, в тысячный раз подумав, какую мудрую женщину Силана послала мне в жены.

– Если бы мои действия представляли опасность для Императора и его семьи, я бы не смог их предпринять даже во благо страны. С другой стороны, Адалинда – это бомба с часовым механизмом. Если бы кто-то пришел к тем же выводам, что и мы с тобой… представляю заголовки винтеррейкских изданий: «Король Арбализеи держит рядом с собой особу, связанную с террористами, которые нанесли ряд ударов по всем странам Севера!» Это был бы скандал на миллион.

Она вздохнула и поцеловала своего глупого мужа в щеку.

– Ты внушил старику уверенность, и он решил пойти на риск. Если это было связано с технократами, стоит ли удивляться, что они его и убили? Среди слуг старика мог затесаться предатель, докладывавший врагу. Не викарн, эти не предают, но помимо них служили у него и прочие разумные.

– Вот пусть кошки сами и ищут. Я еще должен придумать, как мне их надрессировать. Умом-то понимаю, что нужно работать с «молодыми когтями», но такой возможности нет. Вот и ломай теперь голову. А ведь еще столько дел, стольких надо взять за… грудки и хорошенько встряхнуть.

Ее голова на моей груди, приятная тяжесть ее тела, такого мягкого, но такого сильного. Аромат пряностей от ее волос, морская соль и зной юго-восточного солнца – запах ее шоколадной кожи. До сих пор не мог понять, действительно ли Бель так пахла или же это ореол ее чувств влиял на мое восприятие через Голос? Спрашивать не хотел, жена была полна загадок даже после четырнадцати лет брака. Хотя при том, как мы жили, это было неудивительно. А ведь мы еще хотели завести ребенка…

– О чем ты думаешь, Бри? – спросила мое солнце и луна, не открывая глаз.

– Думаю, что мог бы провести так почти вечность.

– Почти?

– Было бы совсем идеально, если бы мы оказались дома и за окном завывала бы метель. Люблю зиму. Мы устроились бы перед камином в кабинете, ночью, точно как сейчас, но укрытые пледом, и вот так я бы мог просидеть вечно.

– Хочешь сбежать от мира? – спросила она шепотом через время.

– С тобой – хочу.

– Почему ты приехал так поздно?

Ну наконец-то.

– И пятнадцати лет не прошло, как между нами завязался такой разговор. «Где ты был? Что делал? Почему задержался после работы?»

– Не отшучивайся, я знаю, что тебе плохо. Вчера было хорошо, а сегодня стало плохо. Пусть мой Голос не делает меня великим эмпатом, но тебя я чувствую.

– Милая…

– Я знаю, что Инча похитили, все ждала, что ты об этом заговоришь, но вот решила взять дело в свои руки. Бри, вызываю тебя на откровенность.

Нам редко приходилось прибегать к таким вызовам, обычно ведь и поводов не было. Я не скрывал от жены ничего, что она могла бы хотеть знать. Обычно мы делились любыми душевными терзаниями, буде такие появлялись, но изредка наступала необходимость бросить вызов.

– Я посмел забыть о друге, встретив любимую женщину, Бель. Вот и все. Не столь важно, что обо мне говорят другие, но если я сам разочаровываю себя, это бесследно не проходит. После окончания второго дня переговоров я ездил на место преступления и смог кое-что раскопать. Завтра вернусь «в поле» и продолжу расследование.

Она вздохнула и заговорила будто сквозь сон:

– Ты опять начинаешь заниматься самобичеванием, потому что хочешь быть лучше, чем можешь себе позволить. Стремишься к идеалу, который сам себе выдумал, Бри. Прекрати. Я верю, что очень скоро ты найдешь нашего милого оболтуса и покараешь виновных.

– У меня нет ни единой зацепки, а сущность похитившего его… я тебе еще не рассказывал…

– Мой муж Бриан эл’Мориа, для него нет невыполнимых задач и непреодолимых преград. Такой он тэнкрис, что поделать?

Она заснула на мне как кошка, будто так и было положено, а я старался лишний раз не шевелиться, дивясь ее уверенности. Бель любила Инчиваля почти так же, как я, хотя знала его намного хуже, но вот она сказала свое слово, и это успокоило меня. Как странно, казалось бы, разговор – такая мелочь, но если рядом кто-то близкий, и несколько слов могут сбросить с души целую гору.

Я осторожно поднялся и перенес мою Бель в спальню.


Восемнадцатый день от начала расследования

Просыпаться в одиночестве я давно привык, но не думал, что придется проходить через это, когда рядом должна быть Бель. Тем не менее, проснувшись, обнаружил, что благоверная испарилась и даже подушка давно остыла. А ведь раньше я очень чутко спал.

Проходя через утренние процедуры, смог выведать у Себастины лишь, что супруга уже давно на ногах. Спустившись же к завтраку, понял, что что-то не так. Бель перекрасила волосы в черный цвет и облачилась в женское платье. Чего я и опасался.

– С добрым утром, муж.

– С добрым, мое солнце и луна.

– Прости, не стала ждать тебя, эти булочки не простили бы.

– Понимаю, понимаю, сдобные булочки от Луи – это нечто особенное.

Я присоединился к завтраку и, прежде чем углубиться в чтение газет, внимательно посмотрел на жену.

– Скажи, я должен как-то комментировать твою смену образа?

– Если хочешь.

– Мм… я люблю тебя любой, и если перемены нравятся тебе, то и мне они тоже нравятся.

– А ты все еще отлично выстраиваешь стратегию прямо во время битвы. Знаешь, к чему все это?

– Конечно, знаю. Я предугадал этот поворот, когда услышал, что ты засела в моем кабинете, но убедился только сейчас. Бель, я не могу этого позволить.

Она нежно улыбнулась и склонила голову набок, словно умиляясь мне.

– У нас не самая патриархальная семья, сладкий, но если ты скажешь свое решительное «нет», я конечно же подчинюсь. Подумай только, стоит ли мне отказывать? Я могу быть полезной в бою.

– У меня есть Себастина.

– Которая может лишь в рукопашной, а на дальних дистанциях меня не превзойти.

– Ты не имеешь опыта оперативной работы.

– Но имею боевой опыт, а руководить мною может лучший шпик в мире.

– Для того чтобы руководить, я должен сохранять холодную голову, распоряжаться солдатами и агентами как очень ценным, но все же расходным материалом. Если мы попадем в переделку, мне будет трудно сосредоточиться, зная, что ты можешь пострадать.

– Чем, по-твоему, я занимаюсь дома, Бри? Я боевой офицер флота, управляю военным кораблем, а иногда и абордажные атаки возглавляю или десантные высадки. В какую бы заварушку мы ни попали, я не подведу.

Я вздохнул. Бельмере имела огромный боевой опыт, а ее Голос мог сравниться по мощи с небольшим артобстрелом, отличная боевая единица, не хуже Себастины на свой лад, но… Мысли – это одно, а эмоции – совсем другое. И они твердили, что жене рядом со мной не место.

– Предвосхищая твой отказ, – Бель отпила кофе, – могу выдвинуть неоспоримый довод. Готов?

– Пожалей меня, пожалуйста…

– Слово тани – закон для благородного тана.

Прыснули мы одновременно и вскоре, отсмеявшись, продолжили завтрак.

– Так что ты решил? – спросила благоверная, позволяя Мелинде собрать со стола посуду.

– Знаешь, я не так представлял нашу с тобой встречу. Мне хотелось провести с любимой женой хотя бы один день, сделать ей подарок, сводить в оперу, в ресторан, прокатить на старомодной, но романтичной карете вдоль набережной…

– Устроить свидание? Бри, я бы годовое жалованье за это отдала, но у тебя нет времени.

– Ты права, увы. Но на сегодня у меня намечены сравнительно безопасные дела, которые могут сойти за развлечения. Возможно, я смогу частично извиниться за то, что работа отнимает…

Она ликующе воскликнула и бросилась целоваться, чем безумно смутила бедную служанку. Через полчаса мы уже ехали в «Гарриразе», и я повторял инструктаж.

Бельмере слушала историю о моем недолгом знакомстве с Жаном-Батистом Лакроэном, о его незавидной судьбе и о пропавшем предмете, который его неизвестный напарник выкрал у винтеррейкцев. Обстоятельства смерти с применением особых пыток опосредованно указывали на пайшоанский след. Поэтому была запрошена информация об активности пайшоанских преступных элементов в Арадоне. Кланы «Сайджэн» во все времена покровительствовали торговле смоляным маком, контрабанде культурных ценностей и наемникам, обученным в Пайшоане. В частности, шойпейминам.

Некогда эта организация убийц состояла на службе у императорской династии Нефритовой империи, но после ее деградации и потери влияния шойпеймины отреклись от прежних хозяев и ушли в свободное плавание. Имперре было известно, что они уже довольно давно срослись с «Сайджэн» и неплохо зарабатывали, заключая контракты на убийство через посредников. Пытка акупунктурой являлась чем-то вроде их уникальной подписи.

– Я читала доклад с твоего стола, милый, но там говорилось, что активного присутствия кланов «Сайджэн» в Арадоне практически нет, тут свои банды и группировки, а Пайшоань на другой стороне света и никогда не сообщался с Арбализеей.

– Верно. Также там говорится, что единственный влиятельный пайшоанец в столице – это Луянь Чэн, очень состоятельный эмигрант, поселившийся в Арадоне из-за климата много лет назад и создавший «Яхонтовый Дворец» – самый большой аукционный дом в этой части мира.

– Мы едем туда?

– Нет, сейчас мы едем на выставку, погуляем, а через пару часов, как проголодаемся, посетим «Ресторацию Гиганто», места забронированы.

– Но как?! Туда же очередь на седмицу вперед!

– Везде, где ценят власть и деньги, мескийские таны смогут пройти без задержки, особенно родственники императорской семьи. Точно так же я получил пригласительные на сегодняшнюю сессию в «Яхонтовом Дворце». Там мы с тобой сделаем несколько робких шагов на пути к господину Луянь Чэну.

И день пошел просто замечательно. Я водил свою жену по выставке, на всеразличные увеселения, рассказывал о Гарганто и о том, как братья эл’Файенфасы строили его, что он мог, чего не мог и сколько весил.

– Двадцать тысяч тонн?! Как линкор! – восхищенно воскликнула она, разглядывая гиганта сквозь стекла черных очков. – Как он не падает? Как он вообще не разваливается без жесткого каркаса?

– Очень низкий центр тяжести, новейшие стабилизаторы, контролируемые душой механизма, и уникальные алхимические сплавы, для которых такой вес не предел.

– А внутрь можно?

– Увы, нет. К тому же внутри очень тесно, душно и жарко, ты ничего не потеряла. Система охлаждения у Гарганто ужасная, не говоря уже обо всем остальном.

Потом была водная прогулка по арбализейской экспозиции, во время которой моя благоверная пожирала глазами новые военные корабли и вела диалог с самой собой, пытаясь проанализировать их потенциальную военную мощь. Все же она была по-настоящему одержима своим призванием.

Первая треть дня закончилась восхитительным обедом в ресторане, где нас встречали, словно царствующих монархов. Я следовал образу, выбранному для прикрытия, Бельмере тоже легко играла роль, и единственное, что могло бы выдать чернявую госпожу в очках, это не вовремя потекший грим, делавший ее кожу благородно-бледной.

Переждав сиесту в прохладных раххийских угодьях, мы отправились в район под названием Лесказа, что лежал под западными стенами священного Фатикурея. Здание аукционного дома располагалось на широкой и красивой улице среди прочих строений в классическом арбализейском стиле, смешанном со строгой деловой архитектурой последней четверти прошлого века. Над стеклянными дверьми сверкали позолоченные буквы: «Яхонтовый Дворец».

– Я ожидала чего-то с крышами-пагодами, пайшоанскими фресками и крылатыми змеями, – высказала Бель вслух мои мысли.

Перед началом сессии собравшиеся строго по приглашениям толстосумы коротали время в прохладных залах, отделанных красной яшмой, где к их услугам была прекрасно вышколенная прислуга – все сплошь этнические пайшоанцы в традиционных одеждах. Элитный алкоголь и табак по замыслу хозяев могли сделать потенциальных покупателей менее придирчивыми и более щедрыми.

Когда гости достигли нужной кондиции, слуги с почтением препроводили их в зал для проведения торгов. Мы с женой угнездились в удобных креслах, к которым была приставлена миниатюрная девица в цветастом ципао. Себастина немедленно одним суровым взглядом отогнала ее на добрых полдюжины шагов и встала за моим креслом с табличками в руках.

– Сладкий, – наклонилась ко мне Бель, – а что мы должны теперь делать? Этот богатый пайшоанец здесь будет? Мы его схватим?

– Нет, сам он в торгах не участвует. Мы пришли, чтобы купить что-нибудь безрассудно дорогое. У местного хозяина есть обычай отмечать наиболее богатых и щедрых покупателей приглашениями к себе домой на регулярные мероприятия для избранных.

– Значит, мы пришли, чтобы потратить неприличную сумму денег и тем купить себе приглашение?

– Совершенно верно, милая. Я уже кое-что присмотрел в буклете, но если тебе что-нибудь понравится, не стесняйся.

Аукционистом оказался толстый, облаченный в золотой халат евнух, совершенно лысый, с покрытой толстым слоем пудры головой и тонким, но невероятно звонким голосом. Он поприветствовал собравшихся и официально открыл торги. Так и пошло. Помощники выносили лоты, и покупатели то там, то тут повышали цену. Иногда лоты подносились ближе к клиентам, явившимся вместе со своими антикварами. Я присматривался к публике, стараясь узнать и запомнить как можно больше лиц, Бель смирно сидела рядом, попивая зеленый чай с медовыми леденцами. Постепенно сессия приблизилась к завершению.

– Свиток Бу Зилея продан яхонтовой зеньоре в прелестной шляпке за пятьдесят тысяч золотых империалов, – пискляво провозгласил евнух и ударил крошечным молоточком в золотой колокольчик. – И последний лот на сегодня! Яхонтовые зеньоры, обратите внимание! Ожерелье Императора Бездны! По преданию бриллианты, ставшие частью этого шедевра, были получены основателем династии Лянь от дракона, обитавшего на дне моря! Главный из них – Душа Океана, весит сто тридцать пять карат и является самым большим голубым бриллиантом в мире! Стартовая цена семьсот тысяч золотых империалов!

– Наконец-то главный лот, – шепнул я жене, – готовься к представлению.

Некоторые сонные господа и дамы, дотоле не проявлявшие особого интереса, оживились и начали активно сорить деньгами. Евнух громко отмечал каждое повышение звоном колокольчика. Дождавшись, когда поток предложений истончится, я дал знак Себастине, которая подняла мою табличку:

– Пять миллионов империалов.

Интересно было следить за тем, как цифра, в основном состоявшая из нулей, ударила по умам собравшихся богатеев. Она, по крайней мере, вдвое превышала настоящую стоимость украшения и являлась заоблачной даже для очень состоятельных низкорожденных.

– Пять миллионов раз! Пять миллионов два! Пять миллионов три! – На этот раз вместо колокольчика запел гонг. – Продано яхонтовому тану в светлом костюме за пять миллионов! Торги окончены!

По окончании сессии покупатели получали свои новые приобретения в порядке убывания сумм, и аукционист помогал оформлять документы, хлопоча вокруг меня и Бели, словно заботливая наседка вокруг цыплят.

– Хочу, чтобы покупку доставили в местное отделение Банка Мескии, где у меня есть хранилище, персонал предупрежден, моя помощница будет сопровождать груз.

– Всенепременно, всенепременно, о яхонтовый тан! – пел аукционист. – Мы обеспечим охрану…

– Не нужно. Снаружи уже ждут мои разумные, просто передайте покупку им, госпожа Грэйв проследит.

– Всенепременно, всенепременно!

Помощник поднес к евнуху массивную золотую шкатулку, из которой тот извлек костяную пластину, испещренную рубиновыми иероглифами, и протянул нам в низком поклоне.

– Также в знак нашего глубочайшего почтения нижайше прошу принять приглашение в дом моего доброго господина Луянь Чэна на празднество!

– Как мило, дорогой! – прощебетала Бель. – А когда состоится это празднество и по какому поводу?

– Вам сообщат в письме, о яхонтовая тани!

Мы оставили Себастину руководить перевозкой ожерелья, а сами сели в «Гаррираз».

– И вот ради этого ты расстался с целым состоянием, муж? – хмыкнула Бельмере, крутя в пальцах пластину. – Нам надо серьезно поговорить о том, как ты управляешься с семейным бюджетом.

Всегда тэнкрисы, которые находили друг друга, жили вместе, как это говорится у людей, «душа в душу» до самого конца и даже ступали на Серебряную Дорогу вместе, но нам с женой не удалось проверить, так ли прекрасна эта идиллия. Наверное, Бель тоже чувствовала недостаток той самой «повседневной семейной жизни», и ей нравилось разыгрывать тематические сценки так, как она их себе представляла.

– Скоро неизвестный меценат пожертвует в казну вашего Адмиралтейства сумму, необходимую для постройки нового современного броненосца.

– Подкупаешь жену подарками? – прищурилась Бельмере, глядя на меня поверх очков. – Мне нравится, делай так чаще. И не броненосца, а фрегата. Двух фрегатов.

– Двух фрегатов, любовь моя.

– Подскажу лорд-адмиралу назвать их «Сирионом» и «Звездой Носфалема», он не откажется.

В память о брате, я понял.

Сирион эл’Тренирэ тоже был офицером военно-морского флота. Он геройски погиб в сражении при острове Носфалем, где кель-талешцы яростно сцепились с морской группировкой Бинтальского Содружества и королевства Райсэр. «Танцующий» капитана эл’Тренирэ врубился в борт «Адмирала Сантаро» и открыл огонь в упор из всех уцелевших носовых орудий, снаряды пробили цитадель и угодили в крюйт-камеру – бинтальский флагман взорвался. Обезглавленные захватчики дрогнули под свирепым натиском Искателей Ветра, кель-талешцы стали пускать на дно один их корабль за другим.

Бели тогда было пятнадцать, она боготворила брата и собиралась поступать в Лабунскую военно-морскую академию, как это сделал он, а до него делали их отец, дед и прадед.

Тяжелые мысли, так некстати нагрянувшие из ниоткуда, омрачили мою любимую.

«Цирк Барона Шелебы» давал представления лишь в ночное время, а день еще и не думал кончаться, так что я постарался отвлечь Бельмере на оставшееся время.

Дорэ отвез нас на самый север Окарины, туда, где на набережной стоял парк аттракционов «Веселая Пристань». Конечно, не каруселями и сувенирами я хотел занять внимание жены, а видом на море из маленькой уютной лагуны. Все тэнкрисы любили море, а Бель так и вовсе связала с ним жизнь. К тому же аборигены считали это местечко оплотом романтики, и юноши каждый день делали там предложения своим возлюбленным. Гуляя меж аттракционов, ларьков и прилавков, мы с женой наблюдали несколько подобных трогательных сцен и вместе с другими зрителями начинали голосить, когда очередная девушка говорила «да».

– Так мило! Они точно будут счастливы!

– Если проявят мудрость и терпеливость.

– Ну, Бри, не будь таким скептиком! Брак – это же прекрасно!

– Для нас, которых предназначает друг другу сама богиня. У людей поиск любви – это блуждание в потемках, полное ударов о стены и спотыканий.

– Оно того стоит.

– Безусловно. – Я прижал ее ладонь к своим губам. – Любовь стоит всего.

– Сл