Book: Песнь копья



Песнь копья

Илья Крымов

Песнь копья

Пролог. Часть 1. Ищущий


* * *


Многое менялось в Мире Павшего Дракона на протяжении десяти эпох и пятнадцати тысяч лет писаной истории. Появлялись и исчезали народы, возносились и низвергались империи, мир менялся до неузнаваемости, принадлежал то могущественным магам, то повелителям драконов… но где они теперь? Пропали, пересыпались как мягкие дюны под ласками ветра. А всё потому, что вечны только горы.

Драконий Хребет, деливший основной континент мира надвое, был воплощением вечности. Он высился стеной тысяч пиков, давая приют великому множеству видов и рас во главе с гномами. Сама их порода делилась на сотни народностей, которые жили в городах-крепостях под светом солнца, либо в глубине подземных лабиринтов. Вместе они составляли Кхазунгор — самую великую и могущественную державу мира. Кроме Далии, разве что…

При взгляде на тот пёстрый плед владений, неискушённый отказывался верить, что вотчина гномов была единым целым. Однако же все её народы так или иначе повиновались владыке владык, — Горному Государю. Главной же силой, объединявшей Царство Гор в его длани, была сеть дорог, содержавшаяся на казённое золото. Ведь именно по ним Государево войско могло быстро прийти даже в самый отдалённый предел.

Частью той сети являлась служба смотрителей, которая поддерживала дороги в порядке и чистоте, содержала убежища для путников, занималась помощью попавшим в беду. Именно в ней состоял гном по имени Лодбарг.

Свою молодость и зрелые годы он отдал Государеву войску, был ветераном многих битв в горах и под ними, участвовал в усмирениях мятежных владык и обороне рубежей от глубинных тварей. Так уж получилось, что за долгие двести двадцать лет жизни Лодбарг не обзавёлся ни семьёй, ни собственным домом, а старость был вынужден встречать на Государевом дожитии. Таким как он старикам, послужившим короне, полагалось содержание, однако гномы без работы чахли, и потому к содержанию прилагалась должность.

Последние двадцать лет Лодбарг обитал на перевале Дарг’гхабар, служа старшим смотрителем. Его домом стала коренастая трёхэтажная башня с небольшим подворьем, а семьёй, — десяток более молодых гномов, сменявшихся по вахтам. Уединение и спокойствие посреди величия острозубых хребтов очень подходили задумчивому старику.

В тот вечер он и ещё два смотрителя помоложе возвращались от канатной станции. Они вели по серпантину большую телегу, запряжённую шестёркой овнов, а внутри лежало продовольствие и топливо с печатями службы снабжения. К более крупным постам всё это доставлялось непосредственно, однако смотрителям незначительного перевала Дарг’гхабар приходилось самим шевелить мослами. Благо хоть станция находилась не очень далеко, полдня туда, полдня обратно.

Быстро смеркалось и гномы поторапливали животных. Если усиливавшаяся вьюга не убьёт их с приходом ночи, то постараются ирбисы, а погибать в полушаге от убежища было бы обидно. Наконец гномы выбрались на перевал и увидели невдалеке свой пост. Коренастая башня подмигивала им светом из бойниц, подбадривала, придавая сил.

— А ну не теряйте бдительности, — приказал Лодбарг, оглядывая каменистый пейзаж, всё больше скрывавшийся под снегом.

Овны пошли быстрее, чувствуя запах тепла и корма. Один из молодых решил на радостях спеть Быструю Шахтёрскую, но получил затрещину.

— Ишь ты, — проворчал на него Лодбарг, — борода едва с ладонь, за всю жизнь в забой ни разу не спускался, а погорланить всегда готов, а?

Старик отразил обиженный взгляд подчинённого, перекинул топор на другое плечо и запел сам, громко, лихо, чеканным слогом, от которого молодые гномы против воли стали приплясывать:


Хой, шахтёры, храбрецы!

Дзынь, дзынь, дзынь, кайло!

Ювелиры, кузнецы!

Дзынь, дзынь, дзынь, кайло!

Тьмы подземной ждёт простор,

Предков песню тянет хор,

Манит златом глубина,

В шахте не увидеть дна!

В пещере рождён,

Вскормлен Матерью-Горой,

Во мраке взращён,

Гном глубинный, удалой!

Железная плоть,

А кости — гранит!

Гному мил подземный край,

Громче, братья, запевай!


Молодые только рады были присоединиться:


Имя мне — гном, и копать — мой удел!

Глубже, глубже в твердь!

Глубже, глубже в твердь!

Имя мне — гном, и копать — мой удел!

Глубже, глубже в твердь!

В самую глубь!

Нам не дорог солнца свет,

В глуби под горой!

И к луне стремленья нет,

В глуби под горой!

Сдвинем чарки, страх долой,

Враг получит смертный бой,

Не дождётся гномьих слёз,

В колыбели горных грёз!

В пещерах рождён,

Туландара славный внук!

Густой бородой,

Окаймлён твой гордый лик!

Грудью всей врага встречай!

Остёр твой топор!

Смело песню запевай!

Славный воин гор!

Имя мне — гном, и копать — мой удел!

Глубже, глубже в твердь!

Глубже, глубже в твердь!

Имя мне — гном, и копать — мой удел!

Глубже, глубже в твердь!

В самую глубь!


Аккурат развеселившиеся бородачи допели, над перевалом разнёсся громовой рокот, так что им пришлось похвастаться за оружие.

— Гляди туда, старшой!

Молодой смотритель указал дулом мушкета на одну из скал, торчавших невдалеке. В сгущавшемся снегопаде ещё удавалось разглядеть массивного зверя, тот некоторое время провожал телегу взглядом, а потом запрокинул голову и взвыл.

— Никак это Олтаны, — узнал молодой гном. — Значит, и коротышка Намган где-то рядом.

— Твоя голова столь умна, что ею можно колоть алмазы, — сказал старый солдат. — Само собой это пёс Намгана. Почему он не внутри башни, а снаружи, — вот, где вопрос.

Они добрались до ворот без происшествий, всё ещё слыша заунывный вой львиногривого цангао.

— Как добрались, старшой? — крикнул со стены Брокген, во всех смыслах второй по старшинству гном среди смотрителей Дарг’гхабара.

— Намган внутри?

— Да, греется!

— Разгружайте.

Сбив снег с сапог, Лодбарг вошёл в холодную прихожую, за которой находился общий зал первого этажа. В тот час очаг дарил свет и тепло единственному гостю перевала.

Намган, как представитель народности итбечи по меркам иных гномов был мал ростом, узкоплеч, кривоног, имел плоское широкоскулое лицо с узкими глазами, жиденькую бородку и вислые усы. Он нередко посещал Дарг’гхабар, так как земли итбечи находились недалеко. Большую часть года коротышка странствовал верхом на своём яке, перевозя ячью шерсть и изделья из неё, а также ячий сыр и масло, разные безделушки, талисманы, — торговал. Порой они с Лодбаргом подолгу сидели в этом самом зале, торговец часами рассказывал о виденном в пути, а старший смотритель слушал его, восполняя нехватку новостей из внешнего мира.

— Почему твой пёс рыщет вокруг, когда ему положено отдыхать в тепле, Намган? — вместо приветствия спросил Лодбарг, снимая пальто.

— Ах, друг мой, — коротышка поднялся со скамьи и обнял старшего смотрителя, — рад видеть тебя в здравии! Олтаны до сих пор там?

— Воет.

Намган всплеснул короткими руками и зашёлся бранью на родном наречии.

— Я его уже и умолял, и свежей костью манил, а он всё никак не хочет заходить, стоит у ворот и лает только! Клянусь бородой Туландара, я думал он перестал уже дурачиться!

Торговец засеменил к двери где висело его пальто хонь, стал с трудом надевать тяжёлую одёжку поверх многочисленных халатов.

— Всё от этого мертвеца, больше не от чего!

— Какого…

— А! Не знаешь ещё, что за подарок я вам притащил! — Намган запахнулся поглубже, втянул голову в воротник. — Твои унесли. Вниз.

Когда старший смотритель вышел на мороз, торговец стоял у открытых ворот, а его огромный пёс был по другую сторону. Намган увещевал, а Олтаны лаял и скулил, подползал к хозяину, но тут же отскакивал, когда тот пытался добраться до ошейника.

— Разгрузили, старшой. — Смоля трубку, приблизился Брокген, толстый, крепкий и очень подвижный гном.

— Он сказал что-то о мертвеце.

— Мелкий-то? Да, притащил подарочек! Я его поблагодарил!

Старший смотритель направил стопы к входу в крипту, Брокген буркнул под нос бранное слово и заторопился следом. Его, разумеется, не звали, однако толстяк никому бы не пожелал оказаться там в одиночестве. Они сняли с крючков лампы при дверях и стали спускаться по каменной лестнице, чувствуя, как вместе с холодом крепчал неприятный запах.

Горы взымали со смертных дань, подвергая их испытаниям погодой, когтями чудовищ, и зубами зверей. Если мертвецы находились близ Государевых дорог, близ постов, оставлять их просто так не полагалось. Во всяком случае, гномов и хиллфолков[1]. Об остальных, в ком не было родной крови, особо не волновались. Как правило, смотрители собирали покойников в специально отведённых местах и ждали приезда жреца для оправления общего ритуала. Затем их сжигали.

Криптой этот каменный мешок называли потому, что «склад для мертвецов» было слишком долгим именем. Жрец не приезжал к ним уже много лет, отчего на многоярусных деревянных стеллажах стало тесно. А ведь через Дарг’гхабар не пролегали важные торговые пути.

— Где? — спросил старший смотритель, но ответа не услышал. — Брокген!

Помощник вздрогнул и отнял взгляд от стеллажей. Тела лежали там совершенно неподвижные, но из-за неверного света казалось, что изуродованные холодом лица корчились.

— Там, старшой, на пол положили. Он длинный очень, не сообразили сразу, куда засунуть.

Они прошли к дальней стене крипты, где во мраке лежало человеческое тело, действительно длинное, а ещё тощее. Его немного очистили от снега, так что получалось разглядеть задеревеневшую одежду, всю сплошь чёрную. Сапоги, штаны, кафтан с длинным рукавом, перчатки и плащ.

— Ни мехов, ни шерсти. Где Намган его нашёл?

— Сказал, что поблизости.

— Неужто? Как близ наших мест оказался человек, придумавший идти в горы без тёплой одежды?

— Я как-то не подумал…

— Что это?

На мертвеце был странный головной убор, — его затылок обтягивала чёрная ткань, крепившаяся к серебряному ободку, шедшему от уха до уха через темя. От него же на левую половину лица спускалась непроницаемая чёрная вуаль. Попытка заглянуть под неё не удалась.

— Примёрзла что ли?

— Старшой, не трогай лучше.

— Довольно! Либо веди себя как мужчина, либо наточи бритву.

— Говоришь как мой старик.

— Толковый он, верное. Как поживает?

— А что ему сделается, старому грибу? Старшой, оставь ты его уже. Странный покойник.

Из открытой плоти виднелась только правая половина лица, принадлежавшего мужчине. Белая кожа обтягивала скулы и челюсть так туго, будто могла порваться, из глубокой глазницы смотрел снулый глаз, губы растянулись, являя оскал чёрных зубов.

— Видимо, перед смертью он жрал уголь, не иначе, — язык, всё внутри чёрное… клянусь кремнием и камнем, действительно жуткий!

— Старшой, идём, пускай лежит себе.

Они поднялись наверх, в загустевший снежный вечер и увидели, что ворота были закрыты. Лодбарг вернулся в общий зал башни, где застал опечаленного гостя.

— Он не зашёл, — горько воскликнул торговец. — Мой бедный Олтаны один в ночи!

— Интересно, сколько ирбисовых шкур я смогу получить, когда взойдёт солнце. — Попытка ободрить не возымела успеха. — Ладно тебе, этот пёс загрызёт даже медведя, он сможет постоять за себя!

Намган шмыгнул носом.

— Расскажи-ка лучше, где ты нашёл человека?

Малорослый гном печальным голосом поведал, как сам недавно поднимался по серпантину. Он ехал верхом на Бурме, своём яке, а Олтаны разведывал дорогу, взламывал грудью наст, рыл траншеи по глубокому снегу, — веселился. Вдруг Намган заметил, что цангао остановился впереди, раздалось рычание. Это было странно, ведь итбечи с щенячьих клыков учили своих собак хранить тишину на снегу, не призывать лавины громовым лаем. И всё же цангао что-то взволновало. Когда гном приблизился он увидел, что из снега произрастал тонкий чёрный стебель руки со скрюченными лепестками-пальцами.

— И ты решил притащить его? Зачем?

— А что делать? — развёл руками Намган. — Олтаны был необычно взволнован, я решил, что дух этого мертвеца не ушёл на перерождение, а остался прикован к телу! Если бы я просто продолжил путь, он мог бы оскорбиться и последовать за мной, знаешь ли! Мне не нужны такие попутчики, Лодбарг!

В качестве знака, охраняющего от дурных сил, Намган прижал к уху кулак.

— Я провёл краткий ритуал проводов, но решил всё же забрать его к вам. На всякий случай.

— С тех пор собака странно ведёт себя?

— Да, странно… Теперь мне кажется, что Олтаны с самого начала просил оставить труп в покое. Но это ведь он навлёк на меня… это он нашёл…

Оставив гостя, старший смотритель распорядился запереть решётчатые двери крипты и отправился к себе, творить священное действо письменности. Он был обязан вести журнал.

***

В глубокой безлунной ночи над постом разносился вой львиногривого цангао и рык снежных барсов. Одинокий гном в шубе, прохаживался по стене с мушкетом и выдыхал пар. То и дело он замирал, когда эхо начинало метаться между скалами и биться об стены. Казалось, что в темноте то распалялся, то затухал бой между зверями.

— Бедолага, — пробормотал гном, кутаясь в шубу.

Он продолжил движение от одной небольшой жаровни к другой, ненадолго задерживаясь возле искорок тепла. В голове своей гном уже представлял, как будет отогреваться, работая ложкой, пока сменщик морозит бока снаружи. Тёплые добрые мысли… Что-то громко звякнуло внизу, на крошеном подворье, часовой оглядел хозяйственные пристройки со стены.

— Денглад, это ты? Давно пора, мошонка кротовая, я тут уже совсем околел! Денглад?

В тусклом свете ламп он не увидел сменщика, не увидел вообще никого, на дворе было пусто. Снаружи особенно тоскливо взвыл пёс и часовой вздрогнул всем телом. Поразмыслив немного, он всё же решил спуститься во двор.

Медленно падал снег в маслянистом свете, под ногами хрустело. Осмотревшись, гном заметил, что одна из решётчатых створок крипты оказалась открыта. Так быть не могло, ведь он сам давеча наматывал на них цепь и вешал замок. Кому могло прийти в голову спускаться туда в столь поздний час?

Приблизившись, гном заметил, что обе лампы висели на своих крючках при входе. Он сразу понял, что никто в здравом уме просто не мог отправиться вниз без света, а значит… от той мысли тело сковало оцепенение и, когда на плечо гнома легла рука, он не сразу смог понять это.

— Не шуми, — прозвучало за спиной совсем тихое.

Гном сбросил путы ужаса и развернулся только чтобы мушкет оказался вырван из его крепких рук. Высокая тёмная фигура нависала над стражем перевала, её черты были неразличимы, но в верхней части тлела алая искра.

— У меня есть вопрос, — твёрдые пальцы сжали горло бородача и отняли его от земли, — и ты мне на него ответишь.

Дверь башни отворилась, проклятый лентяй Денглад наконец-то покинул уютное тепло и вышел на смену. Часовой попытался закричать, но куда уж ему было с ледяной хваткой на горле, гном едва дышал.

— Вы все мне ответите…

***

Намгана разбудил громкий удар в дверь, итбечи дёрнулся, вываливаясь из сна и откинул пальто, которым всегда укрывался. В одной из комнаток на третьем этаже башни было прохладно, однако теплее, чем снаружи. Удар повторился, такой сильный, будто кто-то хотел сорвать дверь с петель. Намган тяжело соображал, он едва смог уснуть, слушая голос Олтаны снаружи, а теперь тут такое…

— Ради Элбороса, хватит! — воскликнул торговец. — Я иду! Что слу…

Дверь с грохотом упала, и кто-то ворвался в неосвещённую комнату. Послышались страшные звуки, какое-то хрипение, влажное чавканье и рык, по воздуху разлилось незнакомое зловонье. Намган отшатнулся от смутных фигур, вскрикнул и попытался выхватить кинжал, но вместо этого схватили его самого, — чужие руки впились в плечи, шею, выволокли итбечи из комнаты и потащили вниз. Ступени колотили его по ногам, гном вопил в смятении, брыкался, но тщетно. Он почти уже потерял сознание, когда был брошен наконец-то.

Очаг на первом этаже всё так же горел, воздух казался красным, загустевшим и маслянистым, как на скотобойне, а вокруг гнома стояли три жутких существа. Их раздутые лысые головы обвивали толстые вены, по которым текло нечто тёмное; носов не было, из чёрных пастей капала вязкая слюна, на месте глаз зияли провалы. Ужасные существа подрагивали от желания вцепиться в поражённого ужасом Намгана.

Пол был мокрый, липкий и чёрный, в нём отражался свет очага. Итбечи краешком сознания понимал, что зеркалом служила разлитая кровь. Столы и скамейки валялись вокруг перевёрнутые, частью расщепленные; на фоне пламени стоял тёмный силуэт, а у ног его лежали два мёртвых гнома.

— Они сказали, что это ты меня нашёл, — произнёс мертвец тихим голосом.

Намган пытался произносить молитвенные слова сквозь стук зубов, его влажные от крови ладони шлёпали одна о другую, итбечи трясся, ронял слёзы, но кошмар, воцарившийся вокруг, не желал пропадать.



— Кажется, ты меня не понимаешь. Но ничего, нужно лишь обновить чары.

Человек наклонился к одному из гномов с чем-то острым в руке, вырезал язык и засунул его в собственный рот. Затем он отрезал у мертвеца ухо, чтобы приложить к своему.

— Прекрати это, — попросил мертвец голосом гнома, на чистом гонгаруде. — Меня молитвами не прогнать, многие пытались. Ты слышишь? Ах, кажется твоё внимание привлек мой фамильяр.

На полу в сторонке чуть подрагивал кончик длинного хвоста. Огромный чёрный змей обвил телом потолочные балки, свисала только треугольная голова с маленькими рогами. Пасть змея была раскрыта, нижняя челюсть разомкнута надвое и ужасное существо медленно втягивало в себя кого-то. Вот ноги исчезли, и добыча толчками стала подниматься по шее наверх, к балкам. Сквозь чешую виднелись очертания гномьего тела. Чудовище смотрело теперь на маленького, сжавшегося в крови Намгана, красные глаза буравили его душу, раздвоенный язык выскальзывал и пропадал.

Мертвец сделал шаг, другой, он заметно подволакивал левую ногу, а левая рука висела вдоль туловища.

— Это был твой друг Лодбарг. — Тихий голос ворвался в парализованное ужасом сознание. — Ты ведь не хочешь отправиться следом?

Эти слова стеганули гнома кнутом, он закричал изо всех сил, схватился за голову, будто пытаясь её раздавить, обезумевшие от страха глаза метались из стороны в сторону, лишь бы не смотреть на тёмную фигуру.

— Ты не можешь… ты мёртвый! Я не хотел тебя обижать, беспокойный дух! Зачем ты… умоляю! Отпусти! Отпусти меня к семье! Я буду молиться за тебя до конца…

— Тише.

Голос Намгана пропал.

— Забудь, эту ерунду про духов. Смотри в глаза змею и, слушай этот голос. Ты слышишь?

Метавшийся разум Намгана поразило оцепенение, очи рогатого змея пленили его.

— Хорошо, — тихо сказал мертвец. — Сначала поблагодарю тебя. Не жизнь ты спас, но время. Я пролежал бы там ещё не одни сутки, отдыхая под мягкой белой периной, порой такое случается, мне ведь тоже нужен сон. Правой половине, во всяком случае. Ты слушаешь?

«Молю! Отпусти меня!!!»

— Да, я слушаю.

— Хорошо. Ты спас моё время, потому что отдыхать я не вправе, ибо должен искать, — исполнять волю Второго Учителя, Намган. Благодарность располагает меня к тебе, сможешь дать желаемое и останешься невредим. Но если окажешься таким же бесполезным, как остальные, превращу тебя в пустоглазого. Понимаешь?

«О Мать-Гора, за что?! Умоляю, помоги! Дай мне ещё раз увидеть моих детей! О Мать-Гора!»

— Понимаю.

— Хорошо. Намган, я странствую по горам уже шестнадцать лет, ища то, что упало с небес три века назад. Это был посох, Намган, великий волшебный посох, Опора Сильных. Мой наставник, господин и бог приказал мне найти этот артефакт. А вот и вопрос, который я уже задал тысячам живых существ за время поисков: знаешь ли ты, где мне искать его?

— Нет.

Призрачный вздох.

— Как жаль. Я был готов оставить тебе…

— Но я слышал во время странствий, что три века назад с небес упало огненное копьё. Один старый бродяга поведал мне это.

Алый уголёк разгорелся в глазнице мертвеца.

— Где?

— Уединённое местечко в глубине Чёрных гор, где всегда жарко, бьют из-под земли кипящие воды и озёра невиданной красы пожирают каждого, входящего в них.

— Фумаролы, — тихо проговорил человек, — гидротермы, серная кислота…

— Бродяга работал там, собирал серу для продажи. Местные рассказывали, что три века назад в одну ночь небо осветилось и низвергло огненный росчерк. Ещё долго в краю едких озёр, на недоступном островке они могли видеть пылающий стержень, торчавший из земли. Потом он погас.

— Его достали?

— Никак. Жар, кислотные гейзеры, воздух, убивающий при едином вдохе, — ответил Намган спокойно, пока душа его кричала от ужаса.

Волнение мертвеца настолько усилилось, что даже стало слышно дыхание одинокого лёгкого. Чёрные горы, — глубинная внутренняя область Дымных гор, где жили огненные гномы. Одна из самых многочисленных народностей, миллионы душ, обитавшие в жерлах дремлющих вулканов.

— Знаешь, Намган, я — великий колдун, черпающий силу из самой Тьмы, которая поглощает. Но даже мне порой нужен тонкий лучик надежды. Ведь надежда, — единственное, что продолжает сверкать во Тьме. Пусть и урывками.

Рогатый змей, свисавший с балки, пришёл в движение, стал спускаться, не отрывая властного взора от добычи. Его пасть раскрывалась всё шире… пока человек вдруг не ударил чудовище. Оно изогнулось, направив острую голову на хозяина, свирепо зашипело, но получило новый удар и вынуждено было подчиниться.

— Спасибо, Намган, — тихо говорил человек.

Змей опустил голову на плечо хозяина, он спускался, становясь всё меньше, всё тоньше, пока не обратился маленьким аспидом. Изогнувшись, фамильяр целиком заполз под вуаль.

— Ты можешь запомнить, что сегодня навлёк смерть на нескольких ни в чём неповинных гномов, Намган. А можешь запомнить, что сегодня сама Тьма не смогла поглотить тебя. Смотри на всё… со светлой стороны.

Три выдоха, — смех.

Колдун похромал наружу, в снегопад, прошёл по двору. Он вскинул руку и на мгновение длинное чёрное щупальце материализовалось в реальности мира, чтобы сокрушить каменные врата. Из темноты донёсся тонкий свист, призвавший пустоглазых следовать за господином, а в опустевшей башне остался один только Намган.

Маленький гном сидел на коленях в озере густой крови, и рыдал, пряча лицо в ладонях.


Пролог. Часть 2. Сорокопут


На юге континента есть обширный край лесов, древний как сам Валемар. Имя тому краю Лонтиль, и некогда был он домом первым богов мира. Ныне боги те большей частью забыты, их чудовищные дети изгнаны из священных лесов, а край принадлежит уленвари, — свободным эльфам запада.

Во времена Пятой Эпохи оные эльфы, бывшие рабы, приплыли к берегам Лонтиля и основали своё королевство. Ценой великой крови держава расширилась, уленвари захватили сердце лесов, — Колыбель Богов, первый кромлех; а также великий ясень-исполин, что рос посреди него. Там был коронован на владычество Арнадон, эльфийский повелитель, Рогатый Царь Лесов. Там же заложили столицу эльфийской державы, великий город Аскариат[2], названный в честь дерева, на чьих ветвях возвысились его дворцы.

С тех пор минуло больше десяти тысяч лет, Арнадон Освободитель всё ещё владел судьбами своего народа и правил из своей столицы, а на юге Вестеррайха не было силы превосходившей гордый Лонтиль.

Стоял год одна тысяча шестьсот сорок восьмой Этой Эпохи, в жаркую летнюю ночь по Аскариату кралась тень. Она скользила по улицам-ветвям, подрагивая в свете чародейских ламп, паривших тут и там. Неслышно ползла мимо беседок и веранд, где эльфы упражнялись в высших дисциплинах или отдыхали. Тень замирала, когда рядом оказывался какой-нибудь чародей, а потом вновь кралась дальше незамеченная. Она стремилась в ту часть кроны, где эльфы не жили и не было даже света.

Слившись с теменью, тень долго не двигалась, совершенно незримая в царстве шелестевшей листвы. Она нащупывала, готовилась. Тёплый ветерок разгуливал по кроне, а голоса бессмертных звучали издалека, почти бесплотные в душном воздухе. Наконец, тень собралась с силами и совершила рывок. Она пронзила собою как стрелой незримую, неосязаемую стену и замерла, ослеплённая светом.

В той части кроны, сокрытый могущественными чарами, стоял павильон живых лоз. Изнутри сквозь хрустальные окна лилось сияние немыслимой чистоты, которое испугало тень, почти стёрло её. Дальше незамеченной было не пробраться.

Павильон сторожили трое, — высокие эльфы-чародеи дома Филина, чьи посохи-секиры были преисполнены магической мощи, а глаза пылали индиговым пламенем гурханы[3]. Ничто не могло укрыться от их всепронзающих взглядов, и лишь только тень вторглась внутрь сферы, как стражи заметили её. Следовало действовать быстро. Тень метнулась острым копьём, но расплескалась о магический барьер; волшебная чёрная ткань порвалась и лазутчик, что крылся под ней, раскрылся.

Как только чародеи увидели поджарый чёрный силуэт без лица, — подняли посохи, чтобы вымарать его с картины мироздания. Тот же выхватил из-за спины пороховой пистолет и дёрнул за спусковой крючок. В дыму и искрах ствол изрыгнул пулю, отлитую из чистого керберита, которая легко прошла сквозь чародейский щит и ударила одного из Филинов в нижнюю часть лица. Его бессмертие оборвалось.

Другие двое осознали происшедшее в долю мгновения, и потому, когда громыхнули ещё два выстрела, они уклонились от смертельного металла. Лазутчик метнулся сквозь ажурные врата павильона, едва не опередив выпущенные им же пули и в следующее мгновение свет внутри погас. Вор бросился обратно, сжимая в руке небольшой мешочек, и едва не погиб, натолкнувшись на сплетение губительных чар. Волной темноты он ускользнул от боевых заклинаний и пустился в побег.

Лазутчик вырвался из сферы в горячую ночь, и стремительным росчерком темноты заскользил по ветвям царственного ясеня, а за спиной уже звучал, нарастая, гул. По всему Аскариату оживал чародейский набат, возвещавший о закрытии столицы и переходе ея на военное положение; вспыхивали во всю мощь светильники, эльфы бросали дела и, вооружившись, бежали к оплотам воинских подразделений, чтобы стать под командование своих асхаров.

В яркой какофонии лазутчик то крался, то замирал, лихорадочно разыскивая убежище в тенях, которых становилось всё меньше. Почти чудом он смог выскользнуть из смыкавшихся челюстей облавы, спустился по дорогам, опутывавшим могучий ствол, невзирая на кордоны, и углубился в живой лабиринт, что рос под ясенем. Чудовища, звери и волшебные твари, обитавшие там, искали его, но не нашли, лазутчик прошёл коварными путями, добрался почти до самой внешней стены, когда наверху раздались хлопки.

Три огромных нетопыря пронеслись над головой, а их всадники неслышно спрыгнули наземь. Они не разбились и даже не поранились, но встали прямо, — один преграждал путь вперёд, два других не позволяли броситься назад.

— Не вмешивайтесь, — приказал первый эльф, самый старший… нет, древний уже настолько, что в его волосах преобладала седина.

— Повинуемся, — ответил один из молодых, сжимавший в руке чародейский посох.

Старика звали Эгорханом Ойнлихом, и имя то было известно всем эльфам Лонтиля. Оно гремело и сверкало славой во время каждой крупной войны, равно как и имя дома Сорокопута, который Ойнлих возглавлял со дня его основания. Высокий, сухой, но гибкий как ивовый прут эльф; его обезображенное лицо пугало, — вместо плоти на левой щеке поблёскивала прозрачная зелёная ткань, сквозь которую виднелись зубы, дёсны, жевательные мышцы и даже кость скулы. Из сотен ран, которые приняло тело старика, эта была единственной, кою он нанёс себе сам, а исцелять запретил, обойдясь волшебной заплаткой. Именно так Великий Сорокопут расстался с рабским клеймом.

Эгорхан откинул полу лиственного плаща, явив укороченную кожаную хескейю и заткнув за пояс пару перчаток. Он медленно вытянул из ножен меч по имени Травяной Уж; волнистый клинок с двумя остриями отливал зелёным, — эльфийская сталь.

Первый молниеносный выпад разрезал взвывший воздух, и лазутчик едва не погиб на месте. Отскочив, он вытащил из поясных ножен два длинных закопчённых кинжала и отчаянно бросился в бой. Преимущество было не на его стороне, ведь и руки, и оружие Эгорхана оказались длиннее, а за плечами того простирались тысячелетия войн. Но вор держался хорошо, более молодой, более гибкий и не менее быстрый, он утекал от пламеневшего клинка, отчаянно пытался дотянуться до глаз Сорокопута, до горла, хотя бы до покрытых шёлковой тканью ног. Старый эльф не дал ему ни единого шанса, он сражался далеко не на пределе своего мастерства, но и не пренебрегал опасностью, просто выжидал шанса обезоружить и захватить лазутчика.

Наконец Ойнлих совершил колющий выпад, Травяной Уж изогнулся как живая змея, минуя выставленный для парирований кинжал и ужалил вора в плечо. Эгорхан тут же отступил, его меч вновь стал прямым, а враг схватился за рану. Не прошло и мгновения как боль исчезла, он почувствовал прохладную немоту, растекавшуюся по жилам. Разумеется, — зачарованный меч был ядовит сам по себе и носил безобидное имя как насмешку над легкомыслием врагов. Бой был окончен до срока, меньше чем через минуту лазутчик разляжется на траве парализованный.

— Ты будешь схвачен, — сказал Эгорхан, опуская Травяного Ужа — и допрошен со всем пристрастием.

Но лазутчик избрал другую судьбу.

— Тьма поглощает! — хрипло выкрикнул он.

Очертания тела заколебались тёмной дымкой, на лице, лишённом черт, прорезались вдруг глаза, — два маленьких пылающих жерла, из которых повалил дым. С полузадушенным криком вор бросился на Сорокопута, который встретил атаку клинком. Травяной Уж прошёл сквозь грудь самоубийцы, выглянул из спины, однако тот не остановился, и сбил Ойнлиха с ног. Вместе они покатились по земле, борясь, пока враг не затих.

— Прочь! — велел старик сыновьям, поспешившим на помощь. — Это всего лишь царапина!

Эгорхан гибким движением поднялся, вынимая из мертвеца окровавленное оружие. Досада читалась в проявившихся на лице морщинках, — он позволил ценному языку сбежать от допроса. Что за неудача!

— Повелитель, — обратился старший из сыновей, Бельфагрон, — его оружие могло быть отравлено!

Сорокопут отёр Травяного Ужа, вернул его в ножны и поднёс оцарапанную ладонь к лицу. В свете призрачных лилий, что росли на живых стенах лабиринта, он рассмотрел тёмный росчерк, прислушался к ощущениям. Прожив больше десяти тысяч лет Эгорхан Ойнлих столь хорошо познал работу собственного тела, что мог выявить и изменить любое инородное вещество, попавшее в кровь. Мало кто из древних эльфов ещё умел это и, увы, никто из молодых, рождённых свободными.

— Ничего! — ответил он.

— Позволь мне сплести диагностические чары, ведь немудро пренебрегать такими вещами.

— Время! — напомнил Ойнлих. — Пора узнать, отчего весь город так переполошился.

Младший из сыновей, молчаливый Саутамар, наклонился, чтобы точным движением ножа срезать с пояса трупа мешочек. Он растянул тесёмки и немедля прикрыл лицо ладонью, — столь яркий свет полился изнутри.

Отец забрал находку тот же час и, взглянув на источник света, преобразился, его лицо помолодело на тысячу лет, глаза воссияли звёздами, а губ коснулась искренняя улыбка, — редкая гостья после смерти первой жены. Эгорхан Ойнлих, глава дома Сорокопута, был очарован тем, что обнаружил, его сердце билось как в молодости и счастье согревало душу.

Астрал заколебался; чары, препятствовавшие пространственной магии внутри лабиринта, утратили силу и к месту схватки был провешен портал. Сквозь изумрудную воронку прошли Стражи Кроны, — гвардия королевского дворца, и чародеи дома Филина во главе с их предводителем Гильдарионом Алтуаном. Последней из порастала, в компании двух сторожевых рысей, вышла женщина-эльф. Она была облачена в платье из лазурного шёлка со стаей голубых морфо на плечах вместо накидки, высокий лоб венчала рябиновая диадема, созданная из белого золота и рубинов, а в руке сверкал тонкий чародейский посох; на левой щеке чернело рабское клеймо. Королева Цеолантис покинула дворец.

Окинув взглядом представшую картину, объяв её пониманием, владычица Лонтиля испытала ужас. Источником его был Великий Сорокопут, осиянный чистым светом из мешочка. Потребовались все силы, всё умение держать себя, чтобы не вскрикнуть.

— Помнишь ли тот день, — обратился Эгорхан к Цеолантис далёким голосом, — когда я нашёл его, работая в гибельных штольнях? Помнишь ли, когда я принёс его тебе, сестра? Ты всегда была мудра и всегда знала больше чем я. А после ты привела к нам Арнадона, помнишь ли? В тот день начался наш путь к свободе.

— Эгорхан, — обратилась королева к младшему брату, — отдай мне Сердце.

Его взгляд, переведённый на владычицу лесов, казалось, сверкал радостью одержимого, но древний эльф владел собой полностью. Хотя сестра и скрывала чувства великолепно, глаза выдали её. Лицо Ойнлиха исказилось гримасой брезгливого презрения, он оскорбился.

— Ах, вот, что ты решила, вот, что подумала. Стало быть, я хочу забрать его себе? Я изменник? Подлый тать? — процедил он сквозь зубы столь угрожающе, что королевская стража потянулась к эфесам сабель. — Забери немедленно! — бросил Великий Сорокопут.

Королева приняла драгоценнейший из даров чуть дрогнувшей рукой и затянула тесёмки потуже.

— Вот как вы храните его? — продолжал Эгорхан уже со злой насмешкой, следя за сестрой сквозь полуприкрытые веки. — Какой-то жалкий воришка смог украсть Сердце, Цеолантис! Сердце!!!

От его крика все кустодии обнажили клинки, но властный жест королевы предотвратил кровопролитие.



— Мы подумаем над нашими ошибками, — пообещала она примирительно, всеми силами пытаясь сокрыть страх перед братом. — Позволь провести тебя обратно наверх…

— Благодарю, но нет, — холодно молвил владыка Леса Шиов. — Я хожу только через те порталы, которые сплетает Бельфагрон.

Это было оскорбительно, неучтиво, достойно наказания. Но никто не поднимет руку на Великого Сорокопута, который, едва только прибыл в Аскариат, вынужден был броситься в погоню за тенью. Вор ускользнул ото всех, но не от охотничьих глаз Эгорхана.

— В таком случае, мы будем ждать тебя во дворце, брат мой.

— Спрячь Сердце получше, — бросил он, — и если хочешь, я придам твоей страже моих Чернокрылых, чтобы этот позор больше никогда не повторился.

Она стерпела и это, зная, что, если покажет уязвимость, явит боль, её собственный сын Гильдарион набросится на дядю и развяжет войну домов невзирая ни на какие последствия. Он уже едва сдерживал гнев.

Цеолантис удалилась через портал и тело вора было унесено Стражами Кроны вслед за госпожой. Тогда Саутамар сунул два пальца в рот и издал пронзительный свит, — хлопая крыльями, в лабиринт спустились нетопыри.

Возвращаясь в крону, Эгорхан Ойнлих держал поводья левой рукой, а пальцы правой медленно сжимал и разжимал, всё ещё чувствуя тепло Сердца, его вес, твёрдость, пульсирующее биение. Вместе с сыновьями он достиг одной из множества воздушных площадок дворца, под которыми нетопыри смогли удобно повиснуть. Всадники перешли на подвесные мостики и поднялись на саму площадку, куда уже спешила свита.

В столицу Лонтиля Ойнлих кроме сыновей привёл десяток старых, проверенных ветеранов из числа Чернокрылых Сорокопутов и чародеев дома. Он не признавал больших и пышных свит, которые таскали за собой главы других домов, отдавал предпочтение стремительным отрядам.

— Наши гости? — спросил он одного из ветеранов.

— Устроены в покоях и охраняются, повелитель, — ответил тот.

Шествие Эгорхана по поросшим травами и цветами коридорам дворца было стремительным, он скупо кивал придворным, которые кланялись ему, не слышал слов, не обращал внимания на всё незначительное. Великий Сорокопут остановился только единожды, — под вратами, за которыми была галерея, ведшая в покои королевской четы.

Вот уже семнадцать лет эти резные створки охраняли вольные лаушани, пропускавшие внутрь только Цеолантис. С того памятного лета шестнадцать тысяч двести одиннадцатого года[4], когда на небе появилась комета, короля Арнадона никто больше не видел. Владыка лесов объявил, что уходит в затворничество на неопределённо долгий срок и запрещает беспокоить себя кому-либо кроме жены. Он и сейчас там, сияющий светоч свободы, вождь, выведший уленвари из рабства, муж сестры, лучший друг…

Лаушани пристально следили за Эгорханом и его свитой. Эти огромные воины-друиды с лосиными рогами и копытами, убили бы всякого, посягнувшего на покой короля. Присутствие Сорокопутов настораживало их. Наконец, переборов сумасбродное желание, Ойнлих продолжил путь.

Он влетел в гостевую залу своих покоев, где эльфа ждали два не-эльфа. Существа те походили и являлись по сути большими разумными обезьянами, которые умели ходить относительно прямо, носить одежду и говорить. Они были мало похожи друг на друга, ибо являлись потомками разных ветвей одного древа, звавшегося «сару».

Один громадный, с белым мехом и розовой кожей на лице, облачённый в латы, выточенные из лжеакации, — каждая пластина как произведение искусства великих резчиков. Гигант сидел на полу, поджав под себя ноги и на коленях его лежал длинный деревянный же меч, а шёлковый плащ был столь же белым сколь и радужки маленьких глаз. Он звал себя Серебряным Дреммом.

Второй пропорциями тела походил на эльфа, исключая длину рук; высокий, поджарый, с короткой чёрной шерстью и очень длинным хвостом. Его покрывал шёлковый халат, расшитый золотом, на шее поблёскивала цепочка, а на голове, — тонкий железный венец. При ходьбе он громко стучал деревянными сандалиями и держал в правой руке, отведённой за спину, боевой шест. Имя его было Тенсей.

— Я вынужден принести вам извинения.

— Что-то случилось? — спросил Тенсей.

— Ничего серьёзного. — Эгорхан скинул на кресло лиственный плащ.

Из двух не-эльфов, которых Сорокопуты привезли в столицу, белый гигант обладал большим весом среди сородичей, однако он мало говорил и много времени уделял неким духовным практикам, медитации. А вот Тенсей был иным: собранным, внимательным, спокойным, всегда готовым учиться. Он быстро освоил речь уленвари, уже начал вымарывать неестественный акцент и вызвался быть доверенным толмачом для Дремма. Однако за светом ясного ума крылся бушующий пожар воинственности. Великому Сорокопуту нравился Тенсей, нечто родственно близкое видел древний эльф в этом мохнатом существе.

— Будь на то моя воля, — сказал Эгорхан, — всё состоялось бы сегодня. Но они не будут готовы выслушать нас до завтра. Всегда тянут, медлят, думают, что если у них вечность впереди, то можно не спешить.

— Будь у меня вечность впереди, возможно, я тоже смотрел бы на жизнь таким образом, — рассудительно заметил Тенсей. — Хотя такое и непостижимо для существа, осознающего свою смертность.

— Не хотел бы спорить, но и оставить вас в неведении не могу, — многие смертные проводят жизни в праздности, будто у них где-то припасены запасные. Это всегда меня поражало. Рад видеть, что вы не из таких.

Тенсей кивнул венценосной главой.

— Знание о конечности бытия подстёгивает жажду действия. Завтра? — Длинный хвост сару изогнулся несколько раз плавно. — Мы с Серебряным Дреммом постараемся напомнить вашим владыкам о том, что их бессмертие не безусловно.

Эгорхан широко улыбнулся, а Тенсей напрягся, готовясь к нападению, но тут же одёрнул себя. В культуре сару показ зубов являлся вызовом, однако этот не-эльф продолжал учиться эльфийским традициям и тоже попытался изобразить улыбку. Они понимали друг друга.

Предоставив не-эльфов самим себе, Великий Сорокопут посетил спальню, которая предназначалась ему. Излишне богатое убранство и множество бесполезных вещиц вызвали в воине лишь раздражение. Ойнлих вышел на огромный балкон, осмотрел величественный город, раскинувшийся на ветвях ясеня. В его памяти ещё жили времена, когда было лишь дерево и кромлех вокруг него.

Стащив с ложа расшитое золотом зелёное покрывало, он швырнул его на балконе и решил, что ночь проведёт, слушая музыку ветра в листве. Однако стоило Эгорхану расстегнуть пояс с ножнами, упали и перчатки, некогда заткнутые за него. Лишь отточенный рефлекс позволил заметить нечто выкатившееся из правой и не дать этому упасть с балкона. Убрав с находки сапог, эльф поднял кольцо, завёрнутое в многократно перекрученный лист бумаги. Потребовалось аккуратно развернуть его, чтобы на ладони оказалось изделие, блестевшее сотнями треугольных граней. Кольцо было целиком выточенное из зелёного обсидиана. На бумаге читались слова:


«Когда иные оставят тебя, мы будем рядом. Когда ты призовёшь нас, мы придём. Когда ты падёшь жертвой предательства, мы укажем тебе путь возмездия. Потеряв сей дар, ты потеряешь свою родину, Эгорхан Ойнлих, береги его.

Дом Ворона смотрит на тебя».


Когда призванные Бельфагрон и Саутамар вошли, Великий Сорокопут стоял возле напольной жаровни. Они замерли, ожидая приказов своего повелителя и отца, но тот не спешил, стоял спиной.

— Что вы знаете, — раздалось тихое, — о доме Ворона?

Братья были удивлены, переглянулись, обменявшись беззвучными словами.

— То же, что и ты, повелитель. Страшная сказка для детей, об эльфах, которые якобы предались Тьме и свили гнездо в самых непроходимых чащах. «Будешь плохо себя вести, — Вороны заберут тебя и отрежут уши, сам станешь Вороном».

— Страшная сказка, — повторил Эгорхан Ойнлих, задумчиво глядя в ночь, — для непослушных детей. Не помню, чтобы я чем-то подобным вас пугал в детстве.

Братья вновь переглянулись.

— Эта страшилка появилась при нашей жизни, повелитель. Мы ведь старше самой Тьмы. Намного.

— И то верно… — Они не видели, как в его глазах отражалось мерцание пламени и отсветы на зелёных гранях кольца. — Тьма поглощает?

Последние слова были сказаны едва слышным шёпотом и даже острый слух эльфов не позволил различить их.

— Вот что, сыны, я желаю знать всё об этом пресловутом воре, которого убил сегодня. Хочу знать, куда королевская стража уволокла его труп и что с ним сделала. Вообще-то, я хочу получить это тело. Сообщите всем нашим соглядатаем в столице, всем, на кого можно положиться.

Некоторое время царила тишина.

— …Как прикажешь, повелитель. Что-нибудь ещё?

— Нет. Завтра будет насыщенный день и я хочу немного отдохнуть.

Поняв, что объяснений не последует, Бельфагрон и Саутамар удалились, оставив Эгорхана Ойнлиха наедине с его сомнениями и любопытством. Древний эльф же продолжал разглядывать игру пламени на гранях обсидианового кольца, чувствуя, как постепенно уходил из тела гнёт вечности[5]. Какое то было странное и приятное чувство.

***

На следующий день, когда пришла пора, Сорокопуты отправились на вершину башни Созерцания, самой высокой из башен королевского дворца, что выступала из кроны ясеня и являлась наивысшей точкой Лонтиля. Там находилась зала большого совета, — круглая комната, накрытая полусферическим потолком. Тот состоял из зачарованного стекла и всегда показывал ночные небеса, мириады звёзд на нём.

В приглушённом свете десятки эльфов с разных концов Лонтиля занимали места на трибунах. Они были знатью, правителями уделов, предводителями высокородных семейств, главами воинских братств, чародейских лож и друидических кругов. Через них принятые на совете решения начнут претворятся в жизнь, когда всё закончится.

У дальней стены на возвышении зиждился сдвоенный трон, — два узких и жёстких сиденья, выращенных чарами из переплетённых побегов ясеня. Ниже, во внутреннем круге зала располагалось несколько тронов каменных, предназначавшихся главам Крылатых домов, а также владыкам Сокрытых княжеств Элданэ, — младшим сыновьям королевской четы.

Эгорхан занял свой и вспомнил все прошлые разы, когда восседал на этом троне, почувствовал его жёсткость, холодность камня. И верно, ведь власть — это тяжёлая и неудобная ноша, а правитель не имеет права наслаждаться ею. Другие тоже заняли свои места и теперь рассматривали друг друга в нежном свете бабочек.

Сладкоголосый Соловей Ультавиор Симетил, утончённый и красивый эльф, никогда не расстававшийся с лирой, которую привёз из Далии; белоснежное виденье с диадемой трёхцветных фиалок, обрамлявших чело. В бытность рабом сей юный старик являлся столь прекрасным музыкантом и певцом, что услаждал игрой слух хозяев, — ублюдков илувари, попутно передавая рабам ценную информацию из верхов старого общества. О том свидетельствовала татуировка на его левой щеке, проглядывавшая сквозь слои пудры. Доброжелательный, но хитрый, коллекционер чужих секретов, мастер мягкого, но смертельно опасного давления, интриган, воспитатель соглядатаев и наушников.

Одинокий Буревестник Дриомар Гельтавиндаль, вечно хмурый эльф с обветренным лицом, облачённый в простые одежды серого и синего цветов. Из всех присутствовавших именно его облик являл больше всего зримых признаков старости: седину в чёрных волосах, морщинки в уголках глаз и рта. Сухой, неулыбчивый молчаливый, Дриомар старался не выходить на большую землю без необходимости, чувствуя себя живым только на побережье или в море. Будучи рабом, он сотни лет добывал рыбу и сражался с чудовищами глубин за свою жизнь, но обретя свободу стал командовать самым сильным флотом Лонтиля.

Алчная Сорока Алгалия Дайнавейн, увешанная драгоценностями до такой степени, что ещё немного и наряд её стал бы воплощением безвкусия. Прекрасная, вечно юная госпожа с рыжими волосами и глазами-топазами, — редкое сочетание. В прошлом наложница илувари, теперь она контролировала торговлю, а также добычу сырья и производство половины всех товаров Лонтиля. После смерти его первой жены она попыталась соблазнить Эгорхана, желая родить его ребёнка, — не для Великого Сорокопута, а для себя, с какими-то лишь ей понятными мотивами. Алгалия не преуспела. Даже если бы вдовец к тому времени оставил траур, он никогда не прикоснулся бы к женщине, служившей подстилкой ублюдкам илувари. О том и сказал ей прямо, чем вызвал к себе вечную ненависть.

Звёздный Филин Гильдарион Алтуан, первый в очереди претендент на Рогатую Корону. В нём больше чем в братьях отразилась наследственность венценосного отца, — особая стать, рост, крепость костяка и мышц. В схватке на мечах равных себе Вечный Принц не знал, а в искусстве чар уступал лишь родителям. Его нрав был прост и прям, чуждый интригам Гильдарион всегда соблюдал строгий кодекс чести, не марал уст ложью и в гневе был подобен урагану. Молодой, рождённый после исхода из Далии, он основал самый маленький, но очень могущественным дом, куда отбирал лишь эльфов подобных ему, — прекрасных воинов с сильным даром к волшебству. Уже много веков разные благородные семьи лелеяли надежду породниться с ним, предлагая принцу дочерей, но тот неизменно обрубал такие инициативы. Говорили, бездоказательно, правда, что сердце высокого эльфа навсегда принадлежало гениальной художнице Таумиэль из дома Соловья… и её брату-близнецу Аполлиону, чей голос погружал слушателей в царство нежной эйфории.

Кроме глав Крылатых домов на тронах воссели Баарам Златоликий, Нидингаль Чёрный и Арнадон Малый, князья Элданэ, младшие братья Гильдариона. Большой совет собрался в полном составе, не хватало только правящей четы, но вот тонкий звон возвестил об их приближении.

Эльфийские владыки поднялись, выражая почтение, когда, сопровождаемая рысями, в зал вошла королева Цеолантис. Она сверкала платьем из паучьего шёлка с росяными алмазами, одинаково откровенным и целомудренным. Какое-то мгновение понадобилось Эгорхану, чтобы осознать, — король не появится. В душе древний эльф питал надежду, что Арнадон прервёт затворничество ради большого совета, но та обратилась прахом и что-то оборвалось внутри. Великому Сорокопуту стало тяжело дышать, вместе с горькой досадой он почувствовал зуд в царапине на ладони. Сжал в кулаке обсидиановое кольцо.

Цеолантис встала перед с троном и обратила взгляд на высокое собрание, на каждого из глав домов. В глазах сыновей светилась любовь и почтение, глаза брата обожгли её, укрепив те страхи, что давно пустили корни в сердце королевы.

— Да осияет звёздный свет это собрание, да наделят искры ночи мудростью наши умы и да направят нас по путям истины!

Церемониальная фраза положила большому совету начало, королева опустилась на трон и владыки последовали примеру.

— Итак, — Цеолантис призвала многотысячелетнюю выучку, чтобы сохранять внешнее спокойствие, — большой совет созван по просьбе достопочтенного Эгорхана Ойнлиха и князей Элданэ. Причины были изложены кратко в посланиях, кои все вы получили. Ныне выслушаем их в подробностях. Желают ли созвавшие говорить по очереди, или выбирают общий голос?

Эгорхан поднялся излишне порывисто, — по предварительному договору он являлся голосом князей.

— Вы проделали далёкий путь, потому что сочли причину того достойной, и я повторю свои слова, изложенные на бумаге, — грядёт война, какой мы не видели со времён завоевания Лонтиля! Первый ветерок этой бури уже достиг нас, и князья Элданэ почувствовали его касание! Вам известное о нашествии чудовищ из Дикой земли! Твари затопили княжества, явились в огромном числе, такие, каких мы не знали никогда! Прознав о том, я послал на запад лучших воинов, объявил великую охоту и видит Матерь Древ для наших трофеев уже можно строить музей…

— Как приятно знать, что мы собрались ради возможности Великого Сорокопута похвастать огромными успехами в скучном занятии, — промолвила Алгалия Дайнавейн, манерно помахивая веером.

— Я услышал тебя, добрая Алгалия, — ответил Эгорхан Сороке. — Но прошу, ныне и впредь удовлетворяйся тем, что я готов тебе дать, а о том, чего дать не могу, отбрось мысли. — Отвесив словесную пощёчину, древний эльф продолжил: — Прежде чем меня прервали, я хотел сказать, что кроме чудовищ и зверья бессловесного, к границам Сокрытых княжеств явились и те, кто нуждался в помощи. Народ сей зовётся сару, он живёт в глубинах Дикоземья, и я давно поддерживаю с ним связь.

По трибунам прокатилась волна удивлённого бормотания. Многие знали, что дом Сорокопута посылал в глубины Дикой земли разведывательные отряды, но доселе это воспринималось как очередное сумасбродство Эгорхана. Эльфы считали, что с существами, обитавшими там, буде они даже разумны, говорить не о чем.

— Я не припомню, чтобы знание об интересной разумной жизни в отдалённых пределах Дикой земли, — заметил мелодичным своим голосом Ультавиор Симетил, — достигало моих ушей. Вы держали это в секрете, добрый Эгорхан?

— А я не припомню, чтобы обязывался докладывать кому-либо о своих делах, — ответил тот. — В дальних пределах проклятой всеми богами земли существует… существовала цивилизация, с которой мы, Сорокопуты, имели радость говорить, как с равными. Эти наши друзья стали первой жертвой угрозы, ныне нависшей над Лонтилем. Я привёл их к вам.

По взмаху руки повелителя, один из Чернокрылых покинул зал и вернулся вместе с сару. Эльфы внимательно следили за инородцами, о которых по Аскариату уже разнёсся слух. Они оценивали силу, изучали ауры, лишённые магического сияния, следили за игрой звёздного света на резных узорах брони и блеском шёлковой ткани. Гости встали в середине, а Эгорхан сместился ближе к своему трону.

— Представьтесь, — попросила она.

— С позволения прекраснейшей госпожи, — ответил чужак, кланяясь. — Я, Тенсей, военный вождь народа Длиннохвостых, послужу толмачом для Серебряного Дремма, стоящего рядом. Он… паладин народа Каменных, старейшина.

— Для нас великое счастье принимать вас, дражайшие гости, пожалуйста, говорите.

Белый гигант заговорил на чуждом, диковатом, но не лишённом приязни языке, глядя прямо на королеву. Десятки господ ловили каждое его слово и старались слушать беглую речь Тенсея:

— Красный туман пришёл с запада облаком столь огромным, что оно возвышалось над деревьями-великанами. Разведчики наши слышали из его глубин неясные звуки и громкий рёв, вселявший ужас. Туман шёл медленно, но неуклонно, поглощая сначала малые поселения, а потом подобравшись к одному из городов Огненного народа. Тогда из него выступило воинство неизвестных нам созданий.

Бельфагрон, заранее сплетший образы из памяти сару, пробудил их, наполняя залу иллюзиями. Каждый из присутствовавших окунулся в искусно сотканное полотно событий как участник. Перед эльфами предстала стена кровавого тумана, достигавшая высотой небес. Она шла сквозь леса, валя тысячелетние деревья, а впереди неслась волна обуянных ужасом тварей, — зверей и животных, убивавших всё на пути своего бегства.

Красный туман испустил вовне толстые отростки, которые устремились к самым большим городам сару, попутно сжирая малые поселения. Щупальца подбирались к огромным древесным обиталищам, столь сильно похожим на Аскариат, и, рассеявшись, оставляли после себя войска. Десятки тысяч воинов, покрытых стёганой кожей и кольчужной сетью, бросались на штурм, радостно убивая и принимая смерть. Они были несказанно уродливы, походили на горбатых людей, но с лапами и головами псов. Их копья и сабли не знали устали, клыки рвали плоть не хуже стали, а если обезьяны бежали на высокие ветви, враг посылал к ним тысячи горящих стрел.

Один за другим сгорали города сару; выжившие бежали всё дальше на восток, погибая в когтях чудовищ и на клинках беспощадных завоевателей. Те звали себя «шхаур’харрах».

Наконец беда пришла к народу Каменных, которые не умели лазать по деревьям из-за своей тяжести, а потому строили дома на земле, окружая их неприступными стенами. Облачённые в доспехи из древесины, паладины дали врагу смертный бой, усеяв леса десятками тысяч тел. В том помогал им особый дар, некая безымянная сила, наделявшая неуязвимостью. Однако, когда победа казалась столь близкой, к каменным городам пришли новые тьмы врагов, и были среди них рогатые гиганты с необъятными животами. Огры.

Пропавшие из мира тысячи лет назад, они считались вымершими, но вот, настал час, и выведенные древними волшебниками чудовища вновь появились. Они шли в бой, возглавляя несметные орды собакоголовых, в схватке каждый стоил сотни, а из-за молний, срывавшихся с рогов, — тысячи сару! Славные паладины Каменного народа понесли великие потери и укрылись за стенами своих городов. Но тогда враг применил иное невиданное оружие, изрыгавшее облака огня и дыма. Ныне сару знали, что оно звалось «гаубица».

Каменные города пали, как и все остальные в краю народа сару.

— Мы сражались, — с трудом, заставляя себя не дрожать от ярости и боли, переводил Тенсей слова Серебряного Дремма, — но их было бесконечно больше чем нас. Они упивались кровью и смертью. Наконец, когда не осталось ничего кроме отчаяния, мы бросили разорённый дом и устремились на восток. Наши старики и дети, кроме самых сильных, не пережили дорогу. Осколки разных племён… некоторые исчезли полностью. Такими, измученными, голодными и бездомными явились мы к вашим границам, и добрый господин Ойнлих распростёр над нами своё заботливое крыло. Прекраснейшая госпожа, у меня в жизни осталось лишь одно желание, одна мольба, обращённая к вам. Дозволены ли будут эти речи?

— Говорите.

— От имени сару я, Серебряный Дремм молю вас об убежище для того немногого, что осталось от нас. Мы просим места на рубежах, там, где самая опасность, где мы сможем отплатить за вашу доброту, если…

— Ни слова больше. Лонтиль огромен и просторен, в нём найдётся место каждому, кто согласен жить, не мешая жить другим.

— Ваша доброта сияет ярче самого солнца. Мы никогда не забудем об этом, сколько ни осталось нам существовать.

Не-эльфы поклонились трону и отступили в более густую тень, к трибунам, на которых сидели Сорокопуты. Их место подле громадного иллюзорного огра занял Эгорхан Ойнлих. Он совершил полный оборот, оглядывая владетельных господ и чувствуя в сжатом кулаке кольцо; посмотрел на сестру исподлобья.

— По Дикой земле движется огромное воинство! Небесные разведчики докладывают о невероятной просеке, остающейся за ним! Войско сокрыто туманом кровавой магии фа’ун! Мы не добили их когда-то и вот, настал час мести! Враг идёт сюда, в Аскариат! Не сомневайтесь, братья, ведь в корнях ясеня дремлет Алтарь Алтарей, Колыбель Богов скованная чарами Рогатого Царя! Коли рухнут те чары, фа’ун будет открыть путь обратно, и мы потеряем Лонтиль!

Он рисовал картину широкими мазками крови, прекрасно зная, что хочет получить в конце. Другие древние, клеймённые, пережившие войну с Круторогими, помнили кошмары, что обитали в Лонтиле прежде. Свою память они передавали потомкам и оттого никто не посмел бы пренебречь такой опасностью.

— Твои доводы звучат угрожающе, брат, но они, — пока лишь домыслы.

«Жалкая попытка, Цеолантис», — подумал Эгорхан.

— Было сосчитано, что с такой скоростью враг достигнет границ Сокрытых княжеств через два, самое большее, три года! Три года!

Властители Лонтиля ощутили близость угрозы, ведь для вечно живущих три года были мгновением. Эльфы на трибунах переговаривались, знать советовалась с чародеями и друидами, а те — друг с другом. Эгорхан Ойнлих представил им завершённое полотно истины и приказал верить. Обстоятельства требовали действий, а за спиной Великого Сорокопута, полностью поддерживая его, стояли князья Элданэ.

Королева Цеолантис внимательно наблюдала за всем, чувствуя поток настроений и надежду во взорах, обращённых к трону. Всею своей душой она мечтала, чтобы в тот миг рядом был возлюбленный муж, чтобы он, сильный и мудрый, принял своё властное решение и повёл народ, как делал это всегда прежде. Королева не любила власть, она жила, чтобы служить возлюбленному. Она боялась своего брата и подозревала, его в некой каверзе.

«О милый Арнадон, как же тебя не хватает».

Владычица лесов поднялась, заставив гул стихнуть.

— От имени Рогатого Царя повелеваю всем Крылатым домам и владетельным господам уделов начать приготовления к войне! Пограничные крепости Элданэ должны быть усилены, войска отправятся на запад, а мирные жители — на восток. Призовите элкану, айонн[6], вольных лаушани, мохобородов, гоблинов, сэпальсэ[7], чумчаров и всех остальных подданных, бросьте клич по приграничным лесам, пусть придут исполнить вассальную клятву волчьи орды хобгоблинов! Мы защитим наш дом как защищали всегда прежде!

Знатные владыки поднимались с мест, воздевая кулаки к звёздному куполу. Они пропустили сквозь себя импульс, созданный королевой, поток чувства, захлестнувший их сердца, одаривший воодушевлением.

— Кто будет командовать войсками?

Голос Эгорхана перекрыл ликование трибун, главы Крылатых домов и притихшая знать взглянули на него, обратились к королеве. Прямо в глаза сестре смотрел и сам Великий Сорокопут.

— Кому будет доверена сия тяжёлая работа и великая честь? Кто станет во главе защитников наших?

От него вместе с вопросом к королеве перешли взгляды высокородных эльфов. Та ничем кроме затягивавшегося молчания не выдала, через какие муки проходила её душа, но, всё же, провозгласила ясно и твёрдо:

— Известно всем, что нет среди владык юга мастера войны более искусного, чем ты, брат мой! Потому, именно тебе и твоему дому, вручаю будущее Лонтиля! Ты подготовишь страну и возглавишь наши войска! Пусть мои сыновья станут верными твоими помощниками! Желает ли кто-нибудь высказать слово против?

Крылатые дома молчали, ибо правота Цеолантис не подлежала сомнениям. Владычащие семейства также поддержали королеву, а волшебники и вовсе не имели права голоса.

— Посему решение принято и оглашено, его вы разнесёте во все леса. Отныне пусть знает каждый, что Эгорхан Ойнлих стал Разящим Вихрем Лесов! Мудрость звёзд помогла нам, возблагодарим же их!

Пальцы Сладкоголосого Соловья коснулись струн и прекрасный голос Цеолантис завёл песнь, к которой стали присоединяться остальные эльфы. Они обращались к звёздам, олицетворявшим свет разума. Пели все кроме сару, которые не умели, и кроме Разящего Вихря Лесов.

Эгорхан Ойнлих застыл возле трона ровно неживой, хотя внутри него всё агонизировало от духовного яда. Он всё ещё не мог поверить в то, что произошло, — его нарекли главнокомандующим. Она посмела… она… и подала это как нечто само собой разумеющееся! А остальные…

Страшное видение посетило древнего эльфа, он увидел вокруг себя сородичей, певших гимн звёздам, но не таких, какими они видели друг друга, а таких, какими они действительно являлись. Он видел существ, зажившихся на этом свете, таких старых и слабых, что жизнь их была иллюзией. Он видел, как сваливалась их уставшая, мёртвая плоть, как обнажались истончившиеся покорёженные костяки. Уродливое зрелище не вызывало, однако, ничего кроме злости и презрения, — старым, бессмысленным, ненужным, отупевшим помехам! Неужели они ничего не поняли?!

От бури чувств Эгорхана едва не разорвало, он мог немедля возвысить голос, нарушить гармонию звуков и обрушиться на Цеолантис с обвинениями, но вдруг вся эта разрушительная сила покинула его. Остался только холодный покой скорбящего. Древний эльф поднёс к глазам ладонь, на которой лежало кольцо зелёного оникса. В прежде чистейших недрах украшения появился чёрный инклюз. Оно спасло его и его дом только что.

— Вот, значит, как всё будет? Тьма поглощает?

Гимн плавно завершался, голоса утихали, а Разящий Вихрь Лесов надел подарок убитого вора на указательный палец и первым покинул зал совета. Свита догнала уже на воздушной площадке, где стоял летучий экипаж и под которой дожидались нетопыри.

Эльфы дома Сорокопута не задавали повелителю вопросов, они спускались вниз и забились в сёдла, но Тенсей, прежде чем войти внутрь экипажа, решил обратиться к Эгорхану.

— Мнится, это был успех, — сказал он без робости, но осторожно, пытаясь читать лицо эльфа. — Но по вас так не скажешь.

— Зависит от того, что считать успехом, — отозвался Эгорхан, глядя с края площадки на бесконечные леса Лонтиля.

— Ваша благородная сестра приняла мудрое решение. Когда враг придёт вы сможете дать ему отпор. Это ли не успех?

Эльф с хрустом сжал и разжал кулак, он никогда в жизни не носил украшений и к ощущению кольца на пальце требовалось привыкнуть.

— Успех… на данном этапе. Не обращайте внимание, Тенсей, я решаю одну важную головоломку сейчас. Правда, самый вероятный ответ на неё меня пугает. Прошу, составьте компанию Серебряному Дремму, нам предстоит вернуться в Лес Шипов.

Эгорхан Ойнлих проводил не-эльфов взглядом и вновь обратился к изумрудным просторам. Он не намеревался открывать чужакам ужас, сковывавший думы.

Глава дома Сорокопута созвал большой совет не только во имя защиты Лонтиля, но и потому, что верил в душе, — новость об угрозе призовёт Рогатого Царя из отшельничества. Ибо Арнадон был совершенен во всём, включая искусство войны, а Эгорхан являлся лишь его верным учеником. Арнадон должен был в очередной раз, как было всегда прежде, возглавить народы Лонтиля в борьбе за их свободу. Однако…

— Разящий Вихрь Лесов, — процедил Эгорхан высочайший титул словно оскорбление.

То, что произошло могло означать одну из двух вещей: Рогатый Царь отрезан от мира, Цеолантис не открывает ему положения вещей, чтобы править самой, иначе он оставил бы свои года праздности и присоединился к народу как должно поступать предводителю; Рогатый Царь утратил интерес к жизни и, как следствие, к своему народу тоже.

Первая вероятность выжигала нутро Эгорхана огнём гнева, вторая поражала ледяным ужасом, а третьего пути древний эльф не видел. За прошедшие годы он сотни раз обращался к сестре прошениями и даже требованиями, но Цеолантис говорила лишь, что занятие короля имеет наивысшую важность и не должно быть прервано ни под каким предлогом.

— Важность более высокую чем благополучие народа? — тихо спросил Сорокопут у мироздания. — Бред, сестрица, бред.

Наконец он вышел из оцепенения мыслей и отправился вниз, к нетопырю. Пока что следовало вернуться домой и начать подготовку к войне.

***

Королева прошла по луговым цветам, росшим в коридорах дворца, преследуемая рысями. Она благосклонно принимала знаки почтения подданных, хотя мечтала поскорее скрыться с их глаз. Так сиятельная Цеолантис достигла королевских покоев, врата которых сторожили лаушани.

В прошлом эти могучие существа были друидами, чья связь с природой провела их через перерождение в существ леса. Огрубевшие бородатые лица ещё хранили узнаваемые, эльфийские черты. Власть лаушани над всем, живым уступала лишь власти айонн, ими нельзя было повелевать, но можно было давать им поручения. Так и поступил Арнадон, призвав двух древних леших на охрану своего покоя.

Они качнули рогатыми главами, открывая двери, чтобы сразу закрыть их за спиной женщины и вернуться к бдению. Королева прошла через несколько залов, где свет всегда был приглушённым, вечерним, и порхали светившиеся бабочки.

Цеолантис вошла в комнату, где на примятой траве валялись в беспорядке наряды, книги, украшения. Она ступала по бесценным сокровищам как по мусору, водя потерянным взглядом. Кошки нашли себе место, улеглись, но женщина-эльф ещё долго блуждала, живя в прошедшем времени, претерпевая ужас совета раз за разом.

Кроме двери, через которую она прошла, в помещении была и другая, закрытая на множество чародейских печатей-замков. А рядом стояло ростовое овальное зеркало. Королева встала перед ним и коснулась стеклянной глади, стала выводить знаки. В зеркале появились помехи, послышался белый шум.

— Что такое? — донеслось с другой стороны. — Ах, ваше величество. Сейчас я немного занят…

— Я хотела рассказать вам о последних новостях прежде чем это сделают ваши наушники.

— Право слово, Цеолантис, сейчас немного не время…

— Вы знали о том, что надвигается из Дикой земли? — спросила она прямо. — О красном тумане?

Ответ последовал не сразу.

— Мне известно об этом проявлении магии Крови. Оно стало возникать на границах Ривенского королевства и связано с нашествием чудовищ из Дикой земли.

— Значит, и вы не всеведущий. Так вот…

Она рассказал собеседнику о ходе большого совета, о том, что было сказано и о том, что было решено.

— Вот как… что ж, в нынешних условиях вы выбрали самый правильный ход. Я понимаю, чего это вам стоило.

— Мой брат… я боюсь его, — неживым голосом признала Цеолантис и перевела взгляд на запертую дверь. — Он любит Арнадона как бога, от которого жаждет откровений. Если он узнает правду… гнев Эгорхана убьёт нас всех.

— Вы хорошо справляетесь с ролью стража, Цеолантис.

Женщина-эльф не слышала его:

— Казалось, что брат умирал внутри и грозил смертью мне. Казалось, он обнажит меч…

— Я желал бы помочь вам в этой миссии, но сам должен выполнять свою часть дела, как Арнадон выполняет свою. Простите. Скажите лучше, что там с Сердцем?

«Уже? — подумала королева. — Попытка произошла вчера, но он уже всё знает. Разумеется».

— Агент так называемого дома Ворона попытался украсть его и почти преуспел. Я отправила бы в погоню лаушани и свою доверенную айонну, вор не скрылся бы от них, однако не понадобилось. На пути злодея оказался Эгорхан.

— Хм-м-м. Слуга Тьмы пытался украсть Сердце, — проговорил собеседник. — Это плохо. Плохо, потому что непонятно, как Тьма прознала и что собиралась сделать с таким уникальным артефактом. Он ведь абсолютно бесполезен для мёртвых богов.

— Сердце — драгоценнейшее из сокровищ, — напомнила Цеолантис.

— Сердце, — сквозь белый шум донеслись снисходительные нотки собеседника, — лишь символ, ваше величество. Оно и его мощь не принадлежат никому, а оттого и пользоваться им практически невозможно. Вам ли этого не знать?

Вопрос не нуждался в ответе.

— Я подозреваю, что у похищения мог быть скрытый мотив, Цеолантис. Но Сердце лучше перепрятать. Заодно и проследим за вероятными поползновениями. Прошу вас сделать вот что…


Пролог, часть 3. Повелитель разбитых зеркал


Среди неисчислимых долин Драконьего Хребта была одна совершенно особенная, звавшаяся Керн-Роварром, — Могилой Великана. Она являлась именно тем, чем её называли, — огромным углублением в теле гор, где лежало мёртвое тело невероятной величины. Каменная плоть без чётких очертаний: руки и ноги, грудь и голова. Мёртвый великан из числа тех, кого гномы называли Зодчими, уже много тысячелетий покоился на ложе, окружённом пиками.

Когда-то долина принадлежала Горному Государю, однако триста лет назад из ниоткуда появился волшебник, назвавший себя Гедом Геднгейдом. Он изгнал Государевых слуг и объявил Керн-Роварр своей собственностью. В ответ на подобную наглость тогдашний владыка Кхазунгора послал в долину пятитысячное воинство. Затем десятитысячное. Затем привёл в движение триста тысяч щитов, тысячи орудий, рунных мастеров и громадных осадных гулгомов. Та армия могла покорить любой край мироздания, но большая её часть растаяла в бесплодных попытках отвоевать Керн-Роварр.

Восемь мучительных лет отняли у Кхазунгора несметное число жизней и ресурсов. Лишь тогда к долине прибыл сам Горный Государь и они с Гедом Геднгейдом подписали Договор Вечного Согласия и Взаимного Почтения.

С того дня великий маг, как говорили, ни разу и не покинул Могилу Великана. Он возвёл меж ступней ворота, выстроил на окружавших пиках парящие башни, которые отпугивали драконов, а ещё поднял к небесам крепость, прямо на голове исполинского мертвеца, — Зеркальный Оплот.

На мир снизошла ночь, и в ту пору хозяин долины пребывал на вершине своего жилища, в тридцатигранной зале с круговым окном, из которого можно было обозревать все стороны света.

Геднгейд обладал поистине статным обликом, жгучий брюнет не старше тридцати пяти с телом бога войны, каждое движение коего было преисполнено явной и величественной мощи. Мужественное лицо украшала клиновидная бородка и подкрученные усы; чуть длинноватые волосы были уложены к затылку безукоризненно, а глаза оттеняла сурьма.

Архимаг парил, заложив руки за спину и смотрел в овальное зеркало, которое также парило перед ним. По стеклянной глади гуляли помехи из-за активности анамкаровых пород, звук искажался белым шумом, однако слова сквозь пространство и время доносились разборчиво.

— Таким образом, ваше величество, я надеюсь обезопасить Сердце от дальнейших посягательств. Заодно, если кто-то всё же клюнет на нашу приманку, обещаю, я сам настигну его.

— Ваша задумка не кажется мне внушающей… — донеслось с другого конца канала.

— Положитесь на меня, ваше величество. И не забывайте, у каждого из нас есть обязанности, каждый из нас в ответе перед всем Валемаром. Ваш супруг инициировал этот союз, и он верен своим убеждениям. Не подведите его.

Движением брови уснувшее зеркало было отослано под потолок, к десяткам других таких же. В них мелькали картины далёких краёв, облики различных существ, разумных и не слишком. То и дело по зеркалам пробегали помехи, где-то более сильные, где-то терпимые. А кроме зеркал и самого Геда в зале был ещё один парящий предмет, — сфера материального света, которая держалась точно над его головой.

Через некоторое время волшебник материализовал перед собой иное зеркало, на этот раз не волшебное, но отражавшее его неизменный на протяжении веков облик. Рассмотрев знакомое в мельчайших подробностях лицо, Гед сделал глубокий вдох и с силой выдохнул. Зеркало отразило мгновенную перемену, — вместо прекрасного мужчины оно показало седовласого старика с бесцветными глазами и пятнами на коже. Он сохранил крохи былой красоты, но лишь крохи, лишь прозрачный, почти невидимый налёт себя прежнего.

— Какое печальное зрелище.

Чувства, обуревавшие Геда Геднгейда, были связаны не с грустной горечью старости, а с грядущим обновлением. Ещё одним в череде.

— Нужно, — напомнил себе старик, — нужно.

Всякий волшебник всегда знал, что происходило в его обители, поэтому Гед Геднгейд, сосредоточив внимание, увидел, как гигантский ястреб-ягнятник прибыл в крепость. С этого величественного существа сошли двое, а навстречу им бежала прислуга.

Геднгейд следил, как прилетевшие шли по запутанным переходам его дома, вступая в одни зеркальные порталы, выходя из других, пока не добрались к самой вершины. Они вошли в покои великого волшебника через последний портал.

Один был очень, очень высок для человека, длиннорукий великан, жилистый, но вместе с тем и массивный. Вся его кожа походила на лоскутное одеяло шрамов, а волосы — на дикобразовые иглы; из-за спины виднелась рукоять меча. Второй, мужчина в расцвете лет, черновласый, статный, надменный, с красивым сильным лицом и яростью в жестоких глазах. На его шее виднелась замысловатая татуировка, а в ушах блестели рубиновые серьги-гвоздики.

— Добро пожаловать в Зеркальный Оплот, Сергиус. Надеюсь, ты хорошо перенёс полёт…

— Ешь дерьмо, ублюдок — ответил пленник.

Именно пленником он являлся, судя по оковам, охватывавшим запястья. Некоторое время хозяин и невольный гость молча меряли друг друга взглядами. Они были очень похожи, едва ли не как родные братья; сходство читалось в форме носа, разлёте бровей, красивых линиях челюсти.

— Янкурт поведал тебе суть происходящего?

— Янкурт? — Названный Сергиусом обернулся к великану. — так тебя зовут на самом деле, Кат? Грязный предатель…

— Не стоит, — прервал пленника Гед Геднгейд, — ты несправедлив. Понимаю, поступок Янкурта мог показаться тебе спонтанной подлостью, однако на самом деле он всегда был моим верным союзником и все годы вашей с ним дружбы являлись заданием. Не думай о нём слишком плохо.

— Я сам решу, как и о какой мрази думать, — ответил Сергиус кипящим презрением. — Эта тварь что-то там рассказывала, но я понял от силы десятую часть, — пытался скинуть нас обоих с птицы. Какого ахога тебе надо, чародей?

— Чародей, — повторил Гед задумчиво. — Знаешь ли ты, кто я, Сергиус Волк?

Пленник мимолётно облизнул шрамик на верхней губе.

— Отшельник из Керн-Роварра. Многие слышали о тебе, но будь я проклят, если представляю, какого ты…

— Я умираю.

Надетая было личина молодости вновь растаяла, явив гостю истинный облик мага. Тот нахмурился, разглядывая дряхлую оболочку.

— И?

— И это происходит не впервые, Сергиус. Меня считают бессмертным и, отчасти, это так. Но я не вечен в своём живом состоянии.

— И? — повторил пленник.

Маг повёл тонкой, обвитой синими венами рукой, начертал в воздухе правильный круг и линиями разделил его на равных трети.

— Человеческая сущность состоит из трёх частей: разума, души и тела. Моя беда в том, Сергиус, что я являюсь композитной личностью, — у меня два разума, две души и лишь одно тело. Оно изнашивается очень быстро и требует замены.

— Безумие! Допущу! При чём здесь я?! — рыкнул Волк.

— Ты мой потомок.

Сказано было просто, но пленник отшатнулся как от сильного удара.

— Два века назад, Сергиус, отчаявшись найти иной путь, я прибег к последнему известному мне, аморальному и позорному способу продления существования, — отнял тело у одного из своих отпрысков. Впоследствии была создана целая селекционная программа, благодаря которой я контролировал процветание своего рода на протяжении двенадцати поколений и взращивал будущих носителей. Вроде тебя.

Веко Сергиус дёрнулось, словно оглушённый, он уже понимал суть происходившего, но ещё не обрёл силы, чтобы хоть как-то воспротивиться.

— Наиболее подходящих кандидатов я отмечаю подарком, — моими старыми рубиновыми серьгами, которые так идут тебе.

— Сука, — проговорил Сергиус, сверкая глазами, полными ненависти.

— Спасибо, что хранишь силу духа.

— Ты хочешь украсть моё тело!

— Является ли вором фермер, собирающий плоды трудов своих? — ответил на это великий маг. — Всё, что ты есть, само твоё существование, твоя жизнь, — всё это создал я.

— Сука, — повторил Сергиус.

— Все слова, что должны были быть сказаны, прозвучали. Нет смысла дальше растягивать этот болезненный процесс.

По воле архимага одно из зеркал, паривших под потолком, стало спускаться, расширяясь при этом.

— Стой! — воскликнул потомок, чьи глаза лихорадочно блестели. — У меня есть брат! Младший! Он волшебник, понимаешь? Он подойдёт тебе намного лучше, ведь во мне нет ни грана магии!

— Магию измеряют не гранами, а иорами, — заметил Гед Геднгейд, всматриваясь в лицо Сергиуса.

Что ж, он проявил характер, которым прославился. Этот мужчина, среди всех плодов селекционной программы, оказался наиболее совершенной копией Геда в молодости, дерзкий, амбициозный, не чуждый насилию и весьма в нём преуспевший. И их обоих такими сделало детство.

Покинув дом в отрочестве, он прошёл путь от карманника, до великолепного охотника за головами, а когда надоело убивать в малых количествах, вступил в ряды Багровой Хоругви, — самого лучшего наёмного войска Вестеррайха. К двадцати четырём Манс Хароган возвысил его до капитана первой роты. Сергиус был, сильным, одарённым и очень жестоким человеком, который добивался желаемого любой ценой, а любая цена, как известно, всегда платилась из чужого кошеля.

— Поверь, я всё знаю о молодом Игнациусе, которого ты так щедро мне предложил. Знаю я, что из вас двоих ты получил всё здоровье, всю силу тела, в то время как он жив лишь благодаря чарам своей матери и сестры. Бедный Игнациус не перенёс бы процедуры, в то время как ты, Сергиус, легко станешь моей новой инкарнацией. Можешь идти, Янкурт.

Великан, который не выказал интереса к течению беседы, ожил и перевёл взгляд на архимага.

— Хочу остаться.

— Остаться? Что взбрело тебе в голову?

Широкие плечи приподнялись и опустились.

— Я уже четвёртого тебе привожу, а что ты делаешь с ними потом ещё не видел. Мне интересно.

— Ты будешь разочарован, Янкурт, оставь. Ступай лучше отдохни после долгой миссии.

Лоскутный человек несогласно покачал головой:

— Помнишь уговор? Я остаюсь рядом, пока мне интересно, что будет дальше. Хочешь, чтобы я заскучал, маг?

Гед Геднгейд задумался. Пытаться читать мысли или эмоции Янкурта было бесполезно, ведь тот не являлся человеком. Единственное искреннее чувство этого существа — упоение резнёй, а единственный страх, — скука. Последние три века их союз существовал благодаря взаимовыгодному обмену: Янкурт предоставлял свой меч, а Гед обеспечивал его кровавой работой. Что ж, вероятно, даже такому существу может наскучить бесконечное насилие.

— Прежде магия тебя совершенно не интересовала.

— И сейчас не интересует, — ответил Янкурт. — Но речь идёт о манипуляции душами. Души меня интересуют.

— Полагаю… вреда не будет.

Зеркало опустилось и поглотило их, тем самым переправив в другую, затенённую залу. Твёрдые формы, составлявшие её стены, заставляли думать, будто трое оказались внутри гигантского кристалла. Лучи света протягивались от грани к грани, делали некоторые плоскости белыми, в то время как другие оставались тёмными. Пространство в центре занимало небольшое возвышение, по форме напоминавшее верхнюю часть бриллианта. Вокруг него находилось семь кристаллических столпов с острыми вершинами, не достигавших потолка.

— Держись ближе к стенам и не шевелись.

Янкурт кивнул и сложил руки на груди. Хотя он напросился, никакого зримого интереса теперь не выказывал.

По движению брови Геда пленник оторвался от кристаллического пола и вместе они поплыли к центру возвышения. Там из многогранной плоскости как из воды поднялось ложе с захватами, похожими на паучьи лапки, они обхватили Сергиуса Волка, крепко прижав к холодной поверхности. Бывший кондотьер дышал сквозь стиснутые зубы и вращал глазами, ища путь к спасению.

— Поверишь ли, если скажу, что для меня это мучительнее, чем для тебя? — спросил маг.

Ответом ему стал бешеный, налитый кровью взгляд.

— И тем не менее, это так. Ты всего лишь покидаешь мир живых, а я убиваю собственного потомка.

— Прости, что мне тебя не жаль…

— Нет слов, которые бы оправдали меня и убедили тебя в важности происходящего, поэтому увещевать не стану. Посоветую только: не сопротивляйся. Покорись и всё пройдёт безболезненно.

— Другие этим советом воспользовались?

— Никто из них.

— В Пекло такие советы, — оскалился Сергиус в сардонической улыбке.

Гед Геднгейд понимающе кивнул.

Магическая сфера воспарила высоко над центром площадки и её свет усилился. Раскинув руки, маг затянул длинный речитатив; старческий голос звучал чисто, в глазах пылал индиговый огонь магии, свет сочился по венам, а тело спиралями обвивала светящаяся тайнопись.

Всё помещение отозвалось на волшебные слова, сфера передала кристаллическим столпам своё сияние и те медленно поднялись из углублений, сверкая гранями. Столпы начали движение против солнечного хода, постепенно ускоряясь, а голос заклинателя метался от стены к стене, набирая новые силы. Наконец он зажил собственной жизнью, самостоятельно повторяя словоформулы, когда маг умолк; к тому моменту столпы двигались так быстро, что стали сплошной смазанной стеной свечения, в которой то и дело вспыхивали магические знаки.

Сфера, бывшая центром волшебного механизма, издавала мелодичное гудение на грани слуха. Наделённая почти что разумом, она протянула внутрь двух тел энергетические нити и призвала к себе их души, их разумы. Один из людей сопротивлялся и в нематериальной прослойке звучали крики боли; другой покорно вышел из дряхлой оболочки и устремился к сфере, чтобы внутри, поменявшись местами с упорствовавшим, снизойти в молодое, полное сил тело. Процесс потреблял громадное количество гурханы, вся крепость испытывала отток энергий, и всё же процесс шёл медленно.

Янкурт, дотоле наблюдавший, прислонившись к стене, выпрямился вдруг и сделал несколько шагов к механизму. Он потянулся как после сна, хрустнул шеей. Дух Геда отвлёкся от процесса и обратил взор к фактотуму. Пребывая в бестелесном состоянии, маг мыслил медленнее, воспринимал материальный мир смазанным и инертным. Медленная как движение улитки мысль родилась в сознании: «Что ты делаешь?»

Тем временем Янкурт совершил один короткий, но столь быстрый рывок, что успел проскользнуть между столпами за долю мгновения. Заголосили крошечные бубенчики, крепившиеся к волосам-иглам.

«Что ты делаешь, Янкурт?»

Воин достал из-за спины меч, — очень длинный кривой клинок без гарды, с уродливым иззубренным лезвием.

«Янкурт? Нет… Нет!»

И тогда великий волшебник услышал, как вопли Сергиуса сменились на громкий, радостный хохот. Предательство!

«Янкурт!»

Мечник подпрыгнул к сфере и нанёс удар.

***

Когда произошёл взрыв, жизнь в Керн-Роварре остановилась. Жители многочисленных рабочих посёлков, служащие фабрик, созданных повелителем-волшебником, замерли и обратили взоры на блиставший в ночи шпиль. Часть его исчезла вдруг с грохотом и раздалась какофония хаотичных звуков, от которых ужасно болели головы. Видимое небо близ пролома стало искажаться, — появилась огромная переливчатая сфера нестабильного пространства. Она мерцала и подрагивала, испуская скрежещущие звуки разных тонов, от которых с ближайших пиков сходили лавины.

Оправившись от первичного потрясения, жители долины зашевелились как растревоженные муравьи. Многие волшебники, получив приказ от повелителя Узхета, собрались на крыше големостроительной фабрики, где образовали круг призыва и часы напролёт читали общее заклинание. На рассвете их голоса были услышаны.

В центре круга, образованного десятками магов, появилась высокая фигура. То был рослый мужчина очень крепкого сложения, чьё лицо скрывалось под капюшоном зелёного плаща; из-под растрёпанных полов виднелись грязные босые ноги. Волшебники немедленно пали ниц, выказывая почтение высочайшему присутствию. Только старик Узхет направился к носителю плаща, тяжело опираясь на посох.

— О дражайший господин, — продребезжал мажордом Геда Геднгейда, — случилось страшное! Мне отдан приказ взывать к вашему милосердию, если нечто подобное…

— Я вижу. — Неразличимое лицо обратилось к шпилю. — Гед внутри.

— Мы полагаем, о дражайший господин! Вчера Янкурт прибыл с, — маг понизил голос до едва различимого шёпота, — новым телом, и мы оставили нашего повелителя наедине с его скорбью! Что-то случилось…

— Видимо, я должен отправиться туда.

— О дражайший господин, будьте осторожны! — взмолился Узхет. — Авангор повёл внутрь своих воинов, но они не вернулись!

Призванный испарился с крыши, чтобы в тот же миг оказаться внутри Зеркального Оплота. Осмотревшись, он двинулся по лабиринту, который знал не хуже хозяина крепости. Структура реальности была стабильной в большинстве мест, и только в эпицентре возмущения творилось нечто странное. Так носитель зелёного плаща добрался до одной из внешних кромок аномалии. Воздух стал казаться ему смородинным на вкус, потянуло смесью запахов ладана, озона и старых рыболовных сетей.

Дражайший господин двигался по одной из аркад, когда плотность бытия стала ощутимо меняться то в большую, то в меньшую сторону. Он начал слышать звуки, отделившиеся от источников, голоса, которые звучали в прошлом, но теперь повторялись из-за нестабильности темпорального потока. Всё это изрядно забавляло, учитывая, что прошлого не существовало, а будущего ещё не существовало.

Впереди замаячили массивные чёрные фигуры.

«Далеко же вы забрались,» — подумал дражайший господин, нагнав отряд.

Гвардейцы Геда Геднгейда являлись грозной силой. В прошлом волшебники, они присягнули великому повелителю и согласились пройти путями синтеза живой плоти с неживым металлом, — чёрным чугуном. Древний маг наградил их механическими телами големов, снабдил великолепным оружием времён Эпохи Тёмных Метаний и нарёк Нержавеющими. У него было своеобразное чувство юмора. Громадные, тяжеловесные, грозные, с непроницаемыми чёрными куполами, скрывавшими остатки человеческих лиц, они бросились внутрь башни на помощь господину и завязли в неустойчивой реальности.

Вёл гвардейцев, несомненно, Авангор, — самый первый и самый громадный. В правой руке он сжимал молот на длинной рукояти; левая рука являлась шестиствольной чарометающей пушкой; из горбатой спины тянулась дымившая труба, а на лице застыло выражение гнева и решимости.

Члены отряда то и дело подрагивали, их очертания смазывались, фигуры непроизвольно смещались, а наблюдатель слышал, как тяжёлые шаги сотрясали стены под приказы Авангора. Коснувшись предводителя, он укрепил того в реальности и гигант отмер.

— Дражайший господин…

— Как мухи в патоке. Я не намерен сопровождать вас назад или нести вперёд, но хочу уверить, что сделаю всё возможное.

— Благодарю вас, дра…

Отпустив глупца, он продолжил путь сквозь искажённое пространство, больше не отвлекаясь на мелочи. Ушей дражайшего господина достигал громкий и мучительный крик, который раздваивался, перевивался, переходил в вой и вновь раздваивался. Страдание и призыв о помощи. Когда же он добрался до разрушенной части шпиля, застал там хозяина в весьма плачевном, пугающем состоянии.

Гед Геднгейд лишился телесной оболочки и пребывал теперь в форме духа посреди разрушенной залы, где реальность сосредоточенно сходила с ума, пытаясь перемолоть саму себя. Препятствовала ей только могучая древняя воля волшебника. Сам же он ещё существовал лишь благодаря мерцавшей сфере, испускавшей в Астрал звуки агонии. Артефакт получил страшный удар, по нем пробежала трещина и сие грозило Геднгейду окончательной гибелью. Но он боролся. Они боролись.

Дражайший господин воспринимал их в виде белёсого свечения, ещё не утратившего сходства с материальной формой. Очертания духа были то человеческими, то переходили в нечто иное, с массивным лбом и могучими рогами, росшими из висков. Вместе эти две сущности, кричавшие на разные голоса, переливались и путались, то раздваиваясь, то вновь сходясь. Они поддерживали сферу, а она поддерживала их в постоянно повторявшемся мучительном круговороте.

— Как же так? — вздохнул носитель зелёного плаща.

Он приблизился к Геднгейду и обхватил сферу огромными ладонями. Трещины стали неспешно умаляться и по мере того как они исчезали с поверхности артефакта, ткань реальности приходила в норму. Дух архимага тоже обретал целостность, он прекратил быть зыбким. Наконец, исправленная сфера засветилась ровно и воспарила, поднимая бестелесную сущность за собой. Реальность успокоилась.

— Дражайший, — донеслось из-за грани мира живых, — мой долг неоплатен.

— Как всё это произошло, Гед?

— Ошибка, дражайший. Я допустил ошибку. Позор на мою голову, — горестно прошептал дух. — За три века я привык воспринимать его как орудие, послушное верной руке, всегда нуждающееся в направлении, но он решил напомнить мне, что обладает собственной… Нет. Он просто решил, что со мной больше не будет интересно, а с ним, — будет.

— Предательство, — вздохнул дражайший. — Как жаль. Как не вовремя. Где они?

Дух поднял бесплотные свои руки, сжал невесомые кулаки и через некоторое время с пола поднялись два кристаллических осколка.

— Твоя башня всё ещё слушается тебя. Это добрый знак.

Осколки перелетели к гостю и внутри них тот разглядел запертых пленников. Один был чудовищен, — огромный квазичеловек без кожи, ушей и носа, с искажёнными чертами черепа, множеством острых зубов и безумной яростью в глазах; он размахивал клинком, бросаясь на грани своей тюрьмы, но бесполезно. Во втором осколке находился мужчина со знакомыми чертами лица, который сидел, подтянув колени к подбородку и глядел волком.

— Я смог заключить их во временные узилища и свести ущерб к малому. Но машина уничтожена, постройка новой займёт не меньше десяти лет, которых нет у нас. Дражайший, я…

Спаситель перешёл к разлому в стене, из которого открывался потрясающий вид на тело мёртвого великана; на красивой формы поселения, что напоминали яркие грибы, разросшиеся на трупе. Солнце заходило на западе, значит, его краткое путешествие длилось весь день. Взгляд дражайшего господина устремился в вечернее небо, по которому ползла комета.

— Думаешь, король эльфов продержится ещё десять лет?

Геду нечего было на это ответить, он считал, что выносливость Арнадона уже превзошла все мыслимые и немыслимые пределы.

— Я только что говорил с его женой… обстановка в Лонтиле…

— Ты не сможешь исполнить свою часть обязательств, — говорил дражайший, — не сможешь завершить работу над долиной и забрать с собой эльфов, как обещал. Не сможешь ты и найти черновики, ибо за все годы их поиск не был твоим основным приоритетом, а теперь стало поздно.

— Дражайший, я желал обновить тело, чтобы отправиться в Унгиканию, где, как я верю, хранится один из томов…

— Теперь ты не сможешь. Но раз не ты, то никто, Гед? Я не вправе вмешиваться, помнишь? Что делать?

Вопрос не был риторическим, маг понимал это. Но пребывая в состоянии столь плачевном, он не мог дать ответ. Ныне, без тела, ослабленный, Отшельник из Керн-Роварра был неспособен даже покинуть свою крепость. Только внутри неё он обладал ещё какой-то силой; может быть, ещё в пределах долины, но и только. Всё там было пропитано его чарами, его многолетним присутствием, а вовне он стал бы лишь жалким призраком.

— Шестерёнка Хаоса, — прошептал Гед Геднгейд.

— Хм?

— Последняя попытка плащеносцев, дражайший. У такого как он есть шанс преуспеть, надо лишь найти его и попытаться толкнуть в правильном направлении.

— Я помню Тобиуса, — ответил спаситель. — Сначала я питал надежду на отпрыска двух великих древ, но оказалось, что чем сильнее в нём проявлялась очищенная кровь, тем тяжелее мир переносил это. Из всех, кого плащеносцы пытались направить на поиск Ответа, Гед, Тобиус — наиболее опасен, ибо на нём отметина Хаоса. Везде, где он ступает, начинаются войны и катаклизмы. Разве ты не замечал?

— Что остаётся? Все соискатели потерпели крах, спустя тысячи лет из семи черновиков найдено лишь два, а путь к седьмому откроет только наличие шести книг в одних руках. Джассар, уходя, не щадил грядущие поколения, но он хотя бы дал неограниченное время на решение его загадок. Кто же знал, что плащеносцы приблизят конец света и заставят нас суетиться как в горящем доме скорби?

Дражайший господин вздохнул.

— Если б я мог, то расправился бы со всем в мгновение ока, — с тяжестью в голосе сказал он. — Но мать не позволяет мне… глупая старуха! Отправь на поиски мальчика кого-нибудь стоящего! Если повезёт, и он объявится, дай мне знать! Воистину тяжёлые времена настали, если приходится рассчитывать на отмеченного Хаосом.

— У меня на примете есть один… прекрасный охотник за головами. Я найду серого мага и приведу его в Керн-Роварр, — пообещал дух Геда Геднгейда.


Глава 1

Памятка: в валемарском году 12 месяцев; 11 из них состоят ровно из 30 дней, а последний месяц года имеет 31 день; итого 361 день.

Наименования месяцев: дженавь, фебур, мархот, эпир, эйхет, юн, йул, агостар, зоптар, окетеб, неборис, иершем.


День 3 месяца дженавя года 1650 Этой Эпохи, о. Балгабар, архипелаг Аримеада.

Самый большой архипелаг мира Валемар носил имя Аримеада, хотя в древности его звали Хвостовым. Неисчислимые острова были его частью, от крошечных и неизвестных до гигантов величиной с королевство.

Тысячи лет назад Аримеада входила в могущественную Гроганскую империю, а после её гибели стала предана сама себе. Эпохи смут минули прежде чем на архипелаге воцарилась власть династии царей Шакушан и торговых городов-государств. Власть золота и порока.

Кружева, вина, пряности и невольники странствовали на кораблях-сокровищницах от острова к острову, на континентальные владения и обратно, наполняя сундуки королей-купцов богатствами; вольные граждане десятков рас восторженно бушевали на трибунах циркумов, наблюдая гладиаторские бои; земля давала обильные урожаи под жарким солнцем и все краски мироздания смешивались в стенах древних как само время городов.

Ур-Лагаш был и большим, и древним, но не одним из восьми великих полисов-жемчужин архипелага. Он стоял на берегах острова Балгабар, укрытый от внешнего моря обширным заливом, а от остальной суши — высокими крепостными стенами. В порту Ур-Лагаша находили пристанище от частых штормов сотни кораблей, шедших из восточных морей в западные, либо вывозивших на продажу товары с полей и садов.

Владыки архипелага кроме торговли, чтили ещё и богов, — великое множество всяких, — полагая, что обилие небесных покровителей приумножает богатства. В каждом из городов побережья стояли храмы малые и великие, принадлежавшие божествам из разных частей света. Многие поколения назад корабль под драконьими парусами пришвартовался в порту и с него сошла горстка женщин, несших в себе свет Элрогианства. Ныне все храмы Ур-Лагаша были посвящены лишь одному богу, — Элрогу Пылающему.

Самой высокой точкой города являлись Оранжевые скалы, что возносились на сотни локтей над его западной оконечностью. На скалах тех зиждился Анх-Амаратх[8], — закрытая ото всего остального города крепость-храм Элрога. На вершине главной башни Анх-Амаратха денно и нощно пылал Неугасимый Пламень.

В стенах, сложенных из оранжевого камня вели свою набожную жизнь Драконьи Матери, — жрицы культа Элрога. Сокрытые от посторонних взоров они проводили время в молитвах, постах, сакральных ритуалах и боевых практиках. Одной из важнейших обязанностей жриц было поддерживать Неугасимый Пламень, ибо он являлся путеводным светом для моряков на тысячи морских лиг вокруг.

Главный молитвенный зал Анх-Амаратха находился в основании Факельной башни, прямо под Пламенем. То была огромная круглая зала с золотым алтарём в середине, наполненная нестерпимым жаром и приторно густыми благовонными дымами. Стены уходили в неописуемую высь; часть пола являла собой углубление, где постоянно светились горячие угли; из стен торчали крючья, на которых раскачивались подвесные курильницы.

В тот час молитвенный зал был почти пуст, время предыдущей службы прошло, а грядущей — ещё не наступило. Обнажённая женщина сидела на углях подле алтаря, её обритая голова была запрокинута, а руки раскинулись крыльями. Женщина забылась в религиозном трансе. Молодость Верховной матери Инглейв осталась в далёком прошлом, но и ныне, преодолев пятьдесят пятый год существования, жрица была красива. Её не портили ни морщинки на загорелой коже, ни потемневшие искусанные сосцы, ни отметины материнства на животе. Инглейв была соблазнительна, но её тело, как и душа и все порывы разума, принадлежали одному единственному господину, — Элрогу.

Тяжёлые медные врата отворились, и сгорбленная фигура пробежала по короткой галерее, уставленной статуями драконов. Нарушитель молитвенного уединения скрывался от жара под пропитанной водой накидкой, от которой почти сразу пошёл пар. Он подобрался к угольной яме так близко, как только смог.

— Матушка! — отчаянно возопил евнух Эц. — Матушка! Пробудитесь! Матушка! Молю вас, матушка!

Его отчаянные высокие крики вязали в воздухе как в патоке. Пар валил от Эца во все стороны, накидка начинала кипеть, но евнух продолжал звать, невзирая на боль.

— Матушка!!!

Инглейв шевельнула плечами, чуть повернула шею, её дух возвращался в тело. Наконец, ещё скованная от долгой неподвижности, Верховная мать поднялась и пошла по углям к Эцу, стряхивая с ягодиц и ляжек пепел.

— Что ты здесь делаешь в час моего отдохновения? — молвила Инглейв, глядя на корчившегося евнуха холодно.

— Матушка! — закричал тот. — Молю, скорее бегите! В храме мятеж!

— Мятеж? — приподняла женщина брови.

— Крамольница Самшит вернулась в город без дозволения! Она как-то проникла внутрь Анх-Амаратха и стала смущать умы! Призывает к вашему смещению, матушка! Часть жриц уже поддержала её, они затеяли схватки в коридорах, а Огненные Змейки бездействуют!

— Несомненно бездействуют, дурень, — ответила Инглейв безо всякого выражения, — иначе и быть не может.

Огненные Змейки защищали храм и его обитательниц от внешнего мира, но никогда эти воительницы не поднимут оружие на жриц, даже если те поднимают мятеж против матриарха.

— Матушка, надо бежать!

— Беги.

Верховная мать отвернулась к алтарю, показывая, что ни слышать, ни видеть своего первого помощника больше не хочет. Евнух не бросал попыток, но она оставалась глуха и безразлична. Высохшая накидка вспыхнула и Эц с воплями побежал к вратам ровно живой факел; от ужаса и боли он забыл сбросить её. Инглейв было всё равно.

После сбежавшего евнуха медные врата остались открытыми, и скоро в них появилась тонкая фигурка. Три другие фигуры вышли из-за статуй. Все они были выше гостьи, все облачены в доспехи красной бронзы, все рогаты, у каждой в груди горел острый кристаллический шип алого цвета.

— Не чините ей препятствий! — возвысила голос Верховная мать.

Телохранители покорно отступили, Самшит прошла к алтарю. Она ступила на угли и пыльное красно-оранжевое одеяние воспламенилось, его запах прибавился к благовонному дыму, сама же бунтарка осталась невредима. Инглейв обернулась грациозно и посмотрела на Самшит сквозь изгибавшийся воздух.

Она была ослепительно прекрасна, эта дочь народа айтайлэаха, совершенная кожа цвета шоколада, сильное, но уточнённое тело, светло-серые глаза и белые волосы, заплетённые в косицы на задней, не обритой половине черепа. Самшит стояла в нескольких шагах и сжимала в руке крис, пока пламя совсем не обнажило её.

— Ты знаешь, зачем я пришла, матушка?

— Да, дитя, — спокойно ответила Инглейв.

— Этому пора положить конец.

Верховная мать не шелохнулась, разглядывала бунтарку, безмолвно.

— Ты совершила непростительную ошибку, матушка! — сказала Самшит громче. — Ты не разглядела искры истинной силы, избрала какого-то самозванца, ты… из-за тебя мы потеряли время, которого уже не вернуть!

Горячие угли исторгли стебли огненной травы, которая разом поднялась женщинам до колен. Верховная мать ждала.

— Ты не нашла Доргон-Ругалора, ты не смогла родить Доргон-Аргалора, ты всех нас подвела! — вскричала Самшит, подступая ближе. — Этого нельзя, простить! Ты разочаровала Элрога!

Огненная трава достигла их чресл.

— Я ошиблась, Самшит, — едва слышно промолвила Инглейв, не пытаясь ни отступить, ни отвернуться. — Я ошиблась.

— Это непростительно, — стараясь сохранить силу и решимость, с которой шла сюда, ответила молодая жрица. Крис в её руке дрожал всё сильнее. — Этому нужно положить конец, понимаешь ли ты?

Верховная мать молчала.

— Ты изгнала меня из храма, надеялась, что я не вернусь, но тщетно! Я провела годы в проповедях, обращая людей в истинную веру, я боролась, я выжила, матушка! Я побывала во всех больших портах южного моря и где бы ни ступала моя нога, там уже были храмы Клуату! Солодор Сванн топит корабли во славу Глубинного Владыки! Этой мерзости со дна океана! А что мы, матушка? Что можем мы, когда у нас нет ни пророка, ни мессии?!

Огненная трава, подросла до их грудей. Верховная мать слабо улыбнулась, как бы повторяя сказанное прежде: «я ошиблась».

Эта покорная виноватая улыбка заставила сердце Самшит пропустить удар. Ей было бы намного легче исполнить своё стремление, кабы Инглейв впала в ярость, как умела это прежде, кабы она желала постоять за себя. Но эта покорность, эта хрупкость причиняли молодой жрице невыносимые муки. Огненные стебли быстро укорачивались, а пламенеющий кинжал вот-вот мог упасть на угли, так тряслась рука мятежницы. Она обхватила рукоять двумя ладонями, выставила клинок перед собой, словно защищаясь, но это почти не помогло. Обе женщины понимали, что Самшит не хватит силы духа.

Верховная мать Инглейв подступила, протянула руку и сжала пальцы своей бывшей ученицы. Умиротворённая и благосклонная, она поцеловала Самшит в лоб, вставила остриё криса в свой пупок, положила руки на плечи и талию молодой жрицы и соединилась с ней в крепких объятьях. Шипение углей, на которые полилась кровь, было оглушительным, пламя с рёвом поглотило обеих.

— Ты сможешь сделать всё правильно, — шептала старшая жрица, — ты сможешь…

Она упала на угли бесшумно, ещё живая, с кинжалом, погружённым в живот по рукоять. Рядом опустилась на колени Самшит, разрываемая внутренними демонами, задыхающаяся от скорби. Молодая жрица сжимала руку бывшей наставницы и целовала её губы, пока благодать окончательно не ушла из тела вместе с душой и жизнью. Опустевшая оболочка начала гореть.

Воздух зазвенел меж плясавших огненных стеблей, сухой жар возносился по Факельной башне прямо к Пламеню, заставляя его мерцать, а в теле Самшит кипела кровь. Из носа закапала эссенция жизни, которая тут же запекалась на губах; глаза смотрели на алтарь, сверкавший красными отсветами. Бесплотный голос, преисполненный древней мощи, гудел в мозгу, заставляя крошечное человеческое существо трястись от экстаза и агонии единовременно. Женщина проходила сквозь череду взрывов сокровенного блаженства и мучительных распадов сущности, пока не утвердилась в новой своей ипостаси.

Белые волосы Самшит вспыхнули, опали пеплом, вместо них на гладком скальпе отросли другие, — длинные и живые волосы чистого пламени. Роскошные извивистые пряди, неподвластные земной тяжести плясали над головой, делая жрицу похожей на свечу.

Самшит поднялась так, огненновласая, с глазами, светившимися чистой плазмой.

За пределами круга огненных трав собрались её сёстры в вере, все служительницы культа, пережившие усобицу. Многие из них были испачканы в крови, многие держали в руках окровавленные крисы, многие зажимали раны.

Они ждали.

— Под всепроницающим взором Элрога я, Самшит, заявляю о притязаниях на священное право нести Его волю в мир и направлять культ! Кто из вас посмеет оспорить мои притязания?

Младшие жрицы обратили взгляды на старших матерей, которые были ближе прочих к месту Верховной. Среди этих девяти многоопытных женщин, воительниц и интриганок лишь четыре поддержали Самшит, когда она дерзко ворвалась в Анх-Амаратх. Одна из них погибла, осталось три соратницы против пяти уцелевших сторонниц Инглейв. Но в тот час все старшие матери проявили покорность. Элрог уже признал её, противоречить его воле было немыслимо.

Пламя поглотило плоть прежней Верховной матери очень быстро, осталась небольшая кучка пепла и углей, которую старшая мать Кезэт бережно собрала в ладони. Другая старшая мать, Лилинг, поднесла чашу с благословлённым маслом, а старшая мать Вашри, — действительно самая старшая из всех старших матерей — погрузив палец сначала в масло, затем в прах, нанесла его на губы новой Верховной матери.

— Проявите покорность! — провозгласили они втроём.

Жрицы, опустившиеся на колени, начали молитвенный гимн Возрождения, прекрасный и чистый, наполненный особенной силой в этот день, — силой новых надежд и принесённых жертв Пылающему. Неугасимый Пламень наверху разгорелся особенно ярко и весь Ур-Лагаш начал возносить молитвы. Когда жрицы наконец допели последнюю строку, Верховная мать Самшит провозгласила:

— Латум[9]!

***

Позже Самшит призвала в покои, ещё пахшие Инглейв, префекта Огненных Змеек Нтанду и евнуха Эца. Она была не по годам мудра и понимала, что дабы по-настоящему крепко утвердиться на этом месте, ей могло и не хватить одного лишь божественного благословения. Следовало сосредоточить в руках две самые важные вещи, — оружие и деньги.

Префект Нтанда вела род от рабов, некогда привезённых в Аримеаду из далёкой Унгикании, отчего кожа этой поджарой женщины была черна до синевы, а склеры и зубы едва ли не светились на тёмном фоне. Нтанда стала префектом очень рано, едва преодолев порог двадцать второго года жизни. За прошедшие с того дня две декады она лишь подтверждала своё боевое мастерство и полководческие таланты. Огненные Змейки под командованием Нтанды прославились как самое лучшее воинское звено Ур-Лагаша и участвовали в его защите не менее четырёх раз, как на суше, так и на море.

— Пред ликом Элрога Пылающего я клянусь пламенем моей души, моей честью и дыханием жизни, — говорила Нтанда, стоя на одном колене, — что буду верой и правдой служить храму и всем, кто в нём. Я ваш щит и ваше копьё, Верховная мать Самшит, распоряжайтесь мною.

— Встань.

Чернокожая воительница поднялась. Её череп покрывали короткие седые волосы, такие курчавые, что вода стекала по ним, не достигая кожи. Губы Нтанды были очень толстыми, а нос несколько раз сломан и кривизной походил на охотничий лук. Она тихо сопела при дыхании.

Одарив префекта благосклонной улыбкой, Самшит перевела взгляд на Ицка.

— Я желала видеть Эца, Ицк.

— Да, — ответил скопец, безразлично глядя в лицо своей госпоже. — Но его найти не удалось. И приближённых помощников Эца тоже найти не удалось. Он прячется. Пришлось мне самому идти и рассказывать об этом. Вот так.

Как и все храмовые евнухи, Ицк отращивал волосы только на боках черепа и заплетал их в косы, на концах которых висели небольшие медные кольца. Учитывая потерю мужественности, он был странно поджар, этот высокий бронзовокожий потомок джедуи[10].

Самшит была ещё совсем девочкой, когда он явился в храм и попросил принять его на службу счетоводом. Сначала евнухи хотели прогнать нищего юнца, который утверждал, что сам научился читать, писать, а главное, — считать. Но Эц, уже тогда влиятельный и внимательный, дал пареньку шанс. Оказалось, что если бы математика была волшебством, то Ицк был бы великим архимагом.

Расставшись с корнем мужественности, автодидакт на протяжении многих лет служил простым счетоводом под началом Эца. Лишённый каких-либо амбиций, равнодушный к интриганству и восхождению по иерархической лестнице, он до сего дня был доволен своей жизнью среди цифр. Ничто кроме них не интересовало Ицка по-настоящему, ни храм, ни Верховная мать, ни сам Элрог.

— Среди всех постов, которые Эц забрал себе был и пост казначея. Скажи, как давно в последний раз он производил расчёты самостоятельно?

— Три года назад, матушка.

— И с тех пор эти его обязанности исполнял ты.

— Да, матушка.

— Он доверял тебе, Ицк?

— Он полагал, что полностью владел моей жизнью и доверял мне настолько, насколько человек может доверять надёжной вещи.

— И какой вещью был ты? Счётами? Учётной книгой?

— Скорее отмычкой к сундукам.

Самшит раздражённо поёрзала на красиво украшенном биселлиуме. Одеяния Верховной матери были неудобными, чувствовались неправильными, враждебными носительнице. Портнихам лишь предстояло сшить новые по меркам молодой жрицы, но уклад требовал, чтобы она переоблачилась немедленно.

— Довольно острот, каково состояние нашей казны?

Евнух протянул деревянную табличку, которую использовал как опору для бумажных листов. Нужная цифра была обведена. Самшит помрачнела.

— Что произошло? У храма столько латифундий, мы продаём столько товаров, собираем дань и всё равно денег теперь не хватает?

— Денег хватает, — ответил Ицк равнодушно. — Земля обильна, стада тучны, храм получает достаточно золота. Однако по приказу Эца некоторая часть денег продолжительное время уводилась из казны.

— Воровалась, ты хочешь мне сказать.

— Если матушке так будет угодно.

— И сколько же он украл у нас?

Евнух быстро начертал углём на чистом листке и протянул его Самшит. Та помрачнела пуще прежнего.

— Нтанда, найди его.

— Мы уже ищем, матушка, — ответила префект, — я отдала приказ перед тем как явиться.

— Когда найдёте, хочу, чтобы его допрашивали на дыбе, а потом затравили ашгурами[11]. Они наедятся на месяц вперёд.

— Всё будет исполнено, матушка.

— Они его не найдут, — равнодушно сказал Ицк.

— Почему ты так думаешь?

Снулый взгляд сосредоточился на прекрасном лице Самшит.

— Эц прожил в Анх-Амаратхе всю свою жизнь, без малого шестьдесят пять лет. Он знает каждый закоулок крепости лучше, чем любая из жриц и даже больше. Внутри Оранжевых скал есть разветвлённая сеть старых штолен и штреков, заброшенные и запечатанные выработки эмберита. Некоторые из них соединены с потайными ходами, ведущими внутрь Анх-Амаратха. Я уверен, он посвятил годы исследованию подземелий и потайных ходов, отчего его способность появляться и исчезать где угодно стала притчей во языцех. Наверняка Эц спустился туда и спрятался во время мятежа. Весьма вероятно, у него есть одно или несколько подготовленных убежищ, из которых можно выбраться и в город, и за его пределы.

— Ты что-либо знаешь об этом, Нтанда?

— Мне известно о двух потайных ходах из крепости, матушка, — ответила префект. — И мои люди уже обыскивают их.

— А мне о четырёх, — равнодушно сказал Ицк, чем очень сильно досадил последней. — Кто знает, сколько нашёл Эц за свою жизнь?

Верховная мать сжала кулаки и полыхнула очами. Она была прекрасна и страшна в гневе.

— Ты покажешь Огненным Змейкам все ходы, о которых тебе известно, Ицк. Немедленно. После этого ты отправишься в темницу за содействие в воровстве.

— Хорошо. Но не стоит ли мне прежде чем отправляться в темницу, всё же вернуть храму его деньги?

Самшит, уже обратившаяся к другим мыслям, с трудом вернулась обратно.

— Что ты хочешь сказать?

Евнух равнодушно смотрел ей в глаза.

— Деньги, которые Эц украл, — он ведь не в мешки их рассовал и не зарыл. Анх-Амаратх поддерживает связь со множеством банков и торговых домов по всему побережью Палташского и Хамидонского морей, матушка, в том числе и с Золотым Троном. Деньги лежат на множестве счетов, они работают. Покуда Эц не смог связаться со своими поверенными в других городах побережья, я всё ещё могу распоряжаться счетами по доверенности.

— Не может быть, чтобы он доверил тебе свою мошну, — надела образ недоверия Самшит.

— А вы стали бы прятать деньги от сундука, в котором вы их храните, матушка? — пожал плечами Ицк. — Для него я был вещью. Вещь не обворует хозяина и избавиться от неё нетрудно.

— И как же он оставил позади такую ценную «вещь»?

— Он не оставил, матушка. Когда Эц уже почти сбежал, прихватив важные бумаги, один из его доверенных пришёл ко мне с кинжалом. Я зарезал его и оттащил в его же собственную келью, пока жрицы пели гимн Возрождения. Потом я спрятался и вышел лишь когда понял, что Огненные Змейки ищут Эца.

Самшит вопросительно воззрилась на префекта.

— Мы нашли тело евнуха Орца в его келье, матушка, — подтвердила Нтанда.

— Понятно. И чего же ты хочешь, за то, что вернёшь храму его, храма, имущество, Ицк? Ты ведь чего-то хочешь?

— Хочу, матушка.

— Я могу отправить тебя в пыточную камеру немедленно, — спокойно, подражая манере самого евнуха, проронила Верховная мать, — и там ты изложишь все свои желания Змейкам. Помногу раз. А потом ещё один, последний раз, расскажешь их ашгурам.

— У меня всего одно желание, матушка. Я хочу быть казначеем.

— Экий наглый недомуж, — тёмные глаза Нтанды сощурились. — Одно слово, матушка…

— Чтобы никто больше не мог приказать мне путать цифры. Чтобы я отчитывался только перед вами.

Больше всего в тот миг Верховная мать хотела бы остаться одна. Больше, чем отдохнуть после тяжёлого путешествия и содеянного переворота Самшит хотела остаться в одиночестве чтобы предаться своей скорби один единственный раз. Целиком. Но жизнь служительницы Элрога не принадлежала ей тем больше, чем выше она поднималась в сане и теперь Самшит не могла позволить себе ни единой слабости, ни единого эгоистичного поступка. Элрог требовал, чтобы важные деяния были содеяны немедленно.

— Я подумаю.

— Мне этого достаточно, матушка, — согласился евнух без тени выражения на гладком лице.

Верховная мать поднялась с биселлиума и сделала несколько шагов, стараясь не запнуться о полы одеяния, — золотистый, алый бархат, и оранжевая парча, тяжёлые и жаркие ткани. Она не потела в сердце молитвенной залы, объятая огнём, но эта одежда вытапливала из неё воду, грозя обратить мумией.

— Сколько Огненных Змеек служит при храме?

— Если считать учениц, которые ни разу не были в настоящей битве, то почти четыре сотни, матушка.

— Больше, чем я думала. Хорошо. Покуда я ещё не подобрала себе помощника из евнухов, придётся тебе самой отправить сатрапу наше высочайшее повеление: ни один корабль, ни одна лодчонка не покинет порт без ведома храма; на всех воротах должен вестись досмотр. Этот скользкий кусок сала опасен, он знает слишком много наших тайн и, если сможет сбежать, Анх-Амаратх никогда больше не будет в безопасности. За всем должны надзирать Змейки, потому что страже доверия нет. Ещё когда я была ученицей все лейтенанты городского ополчения ели с руки Эца, так что они скорее помогут ему, чем добросовестно исполнят мою волю. Не говоря уже о том, каким количеством связей он оброс среди знати.

— Я всё поняла, матушка.

— Также хочу, чтобы завтра народ собрался перед Нижним храмом на службу, которую сама же и проведу.

— Я укажу и это, матушка.

— И пусть власти приглядывают за лекарями, — встрял Ицк. — Когда мой бывший покровитель готовился к побегу, он едва не помирал от ожогов на голове, спине, руках. Ему очень понадобится лекарь.

Отпустив этих двух, Самшит смогла ненадолго перевести дух.

Покои Верховной матери были ей знакомы, они пахли предшественницей, хранили память в её вещах. Годы назад маленькая Самшит, новообращённая послушница проводила здесь многие дни и даже ночи, ей было так одиноко и страшно, что лишь тепло Инглейв помогало ребёнку выжить и расцвести. Шрамы, оставленные ужасами рабства, были свежи тогда и девочке нужна была мать, а Инглейв нужна была дочь взамен той, которую у неё забрали.

Молодая Верховная мать с тоской брала в руки поделки из древесины и кости, на которые была горазда Инглейв; мелкие безделушки, которые сама дарила наставнице на память, крохотные коробочки с благовонными мазями, бутылочки с маслами… Сама не заметив, как это произошло, Самшит обнаружила себя перед громадным распахнутым гардеробом с одеждами, которые пахли Инглейв. Укутавшись в них как в кокон, она проплакала всю ночь.

***

Когда утром явились слуги, Самшит уже в полной мере владела собой. У неё были дела.

После купания в кипятке Верховная мать призвала евнухов, служивших при покоях Инглейв и оставила им приказ:

— Как только я отбуду, вынесите отсюда всё, что принесла с собой моя предшественница. Всю её одежду, все украшения, всю посуду и мебель, которой не было до неё. Оставьте только книги, свитки, документы.

— Всё будет исполнено, матушка. Что прикажете нам сделать с вещами?

Самшит не задумывалась:

— Драгоценности поместить в казну, остальное придать огню. Покои вымыть с пола до потолка с лавандой и мятой, окурить левоной.

— Всё будет исполнено, матушка.

Разобравшись с этим, Самшит приказала Нтанде послать в город нескольких Змеек, дабы те сопроводили в Анх-Амаратх главу местного отделения Золотого Трона. Ей требовалась беседа с ним.

После завтрака, состоявшего из персика и кубка кипячёной воды, её облачили в царственное ритуальное одеяние красного, оранжевого, жёлтого и золотого цветов. На груди сверкал рубиновыми очами золотой дракон, чьи крылья расходились в стороны, украшая изогнутые острые наплечники. Пальцы оказались в плену множества колец с самоцветами, а на лбу тонкая кисточка оставила хной рисунок священного символа. В таком величественном обличии Верховная мать отправилась в путь.

Сопровождаемая троицей телохранителей она шествовала по переходам Анх-Амаратха в сторону главного двора. Вокруг царило оживление, подвешенные под потолком гигантские опахала гнали горячий воздух, а Самшит перебирала в голове важные слова.

— Госпожа? — глухо обратился к ней один из телохранителей.

Их шлемы полностью скрывали облики воинов, только рога торчали сквозь специальные отверстия; ламеллярные доспехи красной бронзы в виде чешуи покрывали тела едва ли не целиком, из груди каждого гиганта рос красный кристаллический шип.

— Слушаю тебя.

— Должна ли я отправить домой просьбу прислать для вас других телохранителей? — донеслось из шлема.

— Зачем? — не поняла Самшит.

— Прошлым днём мы намеревались убить вас.

— Это не причина отсылать вас прочь, если вы готовы служить мне также, как служили ей.

Троица остановилась посреди длинной аркады и опустилась на колени. Присяга была принесена тут же и движение продолжилось. Это было даже важнее, чем присяга Огненных Змеек ведь те не защищали жриц друг от друга, а Пламерожденные отвечали только за жизнь главы культа. Они всегда несли службу лишь втроём, но этого всегда хватало.

— Н’фирия? — обратилась Самшит к старшей из телохранителей.

— Госпожа?

— Я давно не была дома. Как… как мать Инглейв чувствовала себя в последнее время?

Шагавшая рядом Н’фирия недолго думала:

— Она была подавлена. Не участвовала в службах, не покидала крепости, много говорила с богом и мало — со всеми остальными. С тех пор как Шивариус Драконоликий погиб в Вестеррайхе, она окончательно потеряла интерес к жизни.

Другой телохранитель подал голос, но Н’фирия грубо его оборвала. Увы, Самшит не знала их языка, а старшая не спешила переводить.

— Что это было?

— Ничего важного, госпожа.

— Н’фирия, я хочу знать.

— Повинуюсь. Р’аава напомнила мне, что госпожа Инглейв поместила внутрь потайной камеры своего кольца дозу яда. Ей никого не надо было травить, этим при нужде мог бы заняться Эц. Мы подумали тогда, что госпожа Инглейв лелеяла мысль о самоубийстве и не знали что нам делать. Должны ли мы были защищать её от неё же самой, либо уважать её волю?

— Вот как… Стало быть, я вернулась вовремя.

В главном дворе был готов к выходу резной трон, младшие жрицы сжимали в руках кадила и горевшие жаровни на высоких шестах, а старшие стояли с очень важным видом. Когда Самшит вышла и солнце заиграло на её платье, дробясь тысячами золотистых лучиков, они преподнесли ей Доргонмау[12] — длинное чёрное копьё, принадлежавшее Элрогу, во времена его жизни среди людей.

Верховная мать приняла реликвию, впервые прикоснулась к ней. Копьё было холодным и тяжёлым, словно каменное.

Старшая мать Вашри пристально посмотрела на Самшит.

— Чувствуешь что-нибудь?

— Холодное и тяжёлое.

Остальные старшие матери стали переглядываться и качать головами.

— Инглейв тоже так ответила, — припомнила Вашри.

— Может, позже придашься воспоминаниям?

— Не ярись, матушка, — попросила согбенная годами уроженка Ханду, — это важно. Перед первым явлением народу в качестве Верховной матери мы передаём тебе Доргонмаур, дабы ты была его хранительницей, но напоминаем, что хранить — не значит владеть. Все Верховные матери до тебя хранили это копьё в надежде когда-нибудь передать его Доргон-Ругалору, тому, кого изберёт сам Элрог.

— Мне это известно.

— Безо всяких сомнений. Я лишь хочу выразить надежду в том, что ты не ошибёшься. Когда Верховная мать Инглейв передала копьё Шивариусу Драконоликому, знаешь ли ты, что он сказал?

Самшит молчала, и Вашри продолжила:

— Холодное и тяжёлое. Уже тогда можно было понять, что он не тот. Но мы смолчали, ведь этот человек был самым близким к желанному всеми нами результату. Мы смолчали и убедили себя, за что поплатились. Не смеем больше задерживать тебя.

Вместе с Доргонмауром Самшит утвердилась на троне и была плавно поднята на плечи дюжины евнухов. Перед носилками и позади них выстроилось двойными колоннами по двадцать Огненных Змеек, а в самой голове процессии встали младшие жрицы: жаровницы и кадильщицы.

Врата Анх-Амаратха открылись, почти сразу над городом разнеслись голоса больших медных горнов. Процессия выдвинулась вниз по длинной извилистой дороге, с которой на Ур-Лагаш открывался вид поистине чудесный. Древние улицы, сложенные из жёлтого и белого камня, оштукатуренные заборы, украшенные традиционной росписью, высокие башни пожарных дозоров, дворцы знати, окружённые садами; рынки, трущобы, порт. За линией крепостных стен золотились бескрайние нивы, расчерченные линиями ирригационных каналов.

Дорога змеёй спускалась к подножью Оранжевых скал, где стоял Нижний храм. Площадь перед ним уже была запружена народом, который пришёл в волнение, ибо новорождённое утреннее солнце заставляло процессию сверкать на высокой дороге. Люди и нелюди множества форм загомонили в предвестии чего-то важного.

Процессия втекла в западные врата храма, где ждали тамошние жрицы. Они с поклонами провели Самшит на верхние ярусы, прямо на обширную ложу и стоило сиятельной госпоже появиться там, как громкие радостные возгласы вознеслись к небесам. Снизу смотрели люди множества оттенков, а ещё висса, кааши, фоморы[13], гномы, змеехвостые шиашш, многие иные. Они приветствовали Верховную мать, пока она не воздела длань, призвав тишину.

Против Нижнего храма, на другой стороне площади стоял дворец сатрапа. Сам правитель с семьёй расположился на дворцовом балконе и внимательно следил за Самшит через подзорную трубу.

Девушка глубоко вдохнула и задержала воздух в груди, пытаясь упорядочить перемешавшиеся вдруг слова. В изгнании она прочла тысячи проповедей перед теми, кому был чужд свет истинной веры, но сегодня, представ пред теми, кто всей душой веровал в Элрога, Самшит вдруг смешалась. Мысли сумбурные и невнятные закопошились в голове, ожили сомнения в том, достойна ли она, хватит ли её сил, откуда ей знать, чего желает Пылающий? Вера, прежде несокрушимая, внезапно подверглась сомнению в самый неподходящий миг.

Доргонмаур, холодный и тяжёлый, задрожал в руке. Совсем как живой он трепетал и… пел? Тонкая, божественно красивая нота проникла в саму суть Самшит, изгоняя слабость духа. С какой-то чужой силой, она воздела копьё, указав туда, где на небе растянулся длинный розовый шрам.

— Девятнадцать лет! — её голос заметался по площади эхом. — Девятнадцать лет висит над нами проклятье, предвещающее конец мира, который мы знаем! Днём страхи отступают по милости владыки Элрога, греющего нас своей любовью! Ночью алая рана растягивается всё зримее, лишая нас душевного покоя за себя и близких! Девятнадцать лет мы молимся и надеемся, что Он избавит нас от предначертанного несчастья! Девятнадцать лет нас терзает тревога! Дети мои, чистым душам, посвящённым Пылающему, не пристало жить в страхе! Чада Пылающего живут в битве!

Копьё задрожало так, что руке Самшит стало больно. Никто рядом, и никто внизу не замечал этого. Пение тоже слышала лишь она. По легенде, именно Доргонмаур спас нескольких женщин в тот день, когда эльфы Далии сокрушили Гроганскую империю и началась Эта Эпоха. Весь старый мир рухнул тогда, величие Императоров-драконов померкло, но копьё первого среди них провело избранных женщин через половину мира на юг, сюда, в Ур-Лагаш. С тех пор ни разу в анналах храмовой летописи не упоминалось о копье иначе как о «холодном и тяжёлом». Но сегодня оно проснулось, и Верховная мать ощущала сквозь боль народившееся тепло.

— Элрог посылает своим детям послание: не бойтесь! Он позаботится обо всех нас! Пусть сердца верных наполнятся отвагой, а в руках засверкает оружие! Агнцы ли вы, ждущие заклания, либо же дети дракона вы, изрыгающие пламя? Услышьте волю бога, дети мои: быть великой войне и в ней вести нас будет Доргон-Ругалор!

Копьё едва не вырывалось из обессилевших пальцев, его кристаллическое острие прежде мутное как слюда, воспылало на миг и Неугасимый Пламень в вышине ответил на этот блеск. Краски мира выцвели, всё побелело, всякий, видевший это испытал ужас перед слепотой, но в милости своей Элрог вернул смертным глаза.

Многоголосый рёв восторга.

Верховная мать провозгласила начало молитвенного песнопения и чистейшим голосом повела его, увлекая тысячи душ. Вся площадь пела в унисон, весь город вибрировал от наполнявшей его силы.

— Латум! — провозгласила Самшит, завершив молитву и проповедь.

Содеяв сие, она покинула ложу, и как только жрицу перестало быть видно, Верховная мать со стоном повисла на Доргонмауре.

Всё её тело потеряло энергию, руки едва цеплялись за древко, воздуха не хватало, сознание стремилось куда-то прочь, она жаждала немедля упасть и уснуть.

— Госпожа?

Пламерожденные подступили и мягко придержали её вместе с копьём.

— Оно потянуло из меня силы, — шёпотом сказала Самшит, не отпуская артефакт. — Я чуть не потеряла сознание у всех на виду…

— Прикажете вернуться наверх?

— Нет! Нет… Нет. — Самшит выпрямилась усилием воли. — Необходимо встретиться с сатрапом. Я пройду по площади.

— Это неразумно, госпожа. Там очень много народу.

— Это мои верующие.

— Не все. В городе заперто немало моряков издалека. Стража не позволяет купцам и авантюристам громко роптать, но сейчас они не испытывают к вам любви. Все они там, на площади.

Слова Н’фирии были совершенно верны, однако Самшит уже приняла решение. Ей требовалось то, что могла дать лишь преисполненная религиозной радости толпа верующих, то, что она не успела вобрать, пока стояла далеко и высоко над ними.

Врата Нижнего храма отворились, наружу выступили Огненные Змейки. Они держали безукоризненный ромб, внутри которого шла Верховная мать и Пламерожденные. Воительницы Анх-Амаратха несли в руках круглые щиты с заточенными стальными краями и копья, солнце играло на их островерхих шлемах, украшенных чеканной чешуёй, на красно-жёлтых нагрудниках, на птеругах, ласкавших сильные ноги. За этой грозной и красивой стеной бушевало море лиц и рук, приветственные крики, молитвы и нечленораздельная речь достигали Самшит, и она чувствовала их как прикосновения. Тяжёлый Доргонмаур в руке тоже чувствовал, он подрагивал еле-еле, сонный, холодный. Силы возвращались к Верховной матери, она напитывалась верой.

Дворец сатрапа встретил их прохладой и приятными ароматами. Он был очень богато обставлен и полон лебезящей прислуги, всюду на стенах красовались фрески и мозаики с батальными сценами, стояли разодетые в настоящие доспехи каменные изваяния.

Сатрап вышел навстречу главе культа, опустился на одно колено, поцеловал протянутую руку, поднялся не без усилия. Он был уже немолод, но ещё и не совсем стар, длинная завитая борода серебрилась, на смуглом до черноты лице выделялся огромный нос, густые волосы ниспадали на спину, а больше половины зубов во рту сверкали золотом.

— Матушка Самшит, я безумно рад видеть вас в здравии! — молвил сатрап.

— Это взаимно, владыка Нехей.

— Прошу вас.

Во внутреннем саду дворца на расписном столике ожидал горячий чай и большое блюдо с самыми дорогими сладостями, которые только можно было найти на архипелаге. За листьями раскидистых фикусов притаились музыканты, а вокруг фонтанов гуляли павлины. Когда сатрап и Верховная мать улеглись на кушетки, подле появились опахальщики, лениво подошёл к хозяину домашний леопард.

— Должен сказать, матушка, что сердце моё поёт с тех пор, как вчера вечером из Анх-Амаратха прилетел посыльный висса с письмом! Воистину счастье пришло к нам!

— Всё в воле Элрога.

— Воистину, — повторил Нехей и коснулся пальцами лба в ритуальном жесте почтения. — Какая радость, что воля Элрога совпала с нашей волей, не так ли, матушка? Я не был уверен, что всё получится, но посмотрите на вас теперь! Посмотрите!

Сатрап взглянул на женщину преисполненный почти отеческой любви, поглаживая при этом задремавшего у кушетки кота. Самшит это не понравилась. Невзирая на их союз и давнее знакомство, Верховная мать культа не могла позволить светскому владыке забывать его место.

Она была представлена Нехею довольно давно, совсем юная жрица, которую ненадолго приставили к дочерям сатрапа как духовную наставницу. Но того времени во дворце ей хватило, чтобы мимовольно выделиться. Самшит обладала горячим сердцем, ораторским даром и красотой народа айтайлэаха, что была притчей во языцех. Правитель Ур-Лагаша запомнил юную жрицу и следил за её успехами до дня изгнания и даже после. Именно он помог Самшит тайно вернуться из ссылки.

— Как вам понравилась моя первая проповедь, владыка Нехей?

— О! Она была великолепна, матушка! Я испытал невероятный прилив сил, захотелось вскочить и обнажить меч, броситься на врагов с именем Элрога на устах! — Сатрап не кривил душой. — К счастью, я сдержался. Всё же вокруг меня были родные и слуги…

— В таком случае я жду, что в ближайшее время вы начнёте приготовления.

Нехей подвигал кустистыми бровями и слегка нерешительно потрогал свой нос. Он был весьма умным и сообразительным человеком.

— Вы хотите, чтобы я начал собирать армию.

— Нет, мой дражайший Нехей, — опустила «владыку» Самшит, гладя в тёмные как оливы глаза. — Элрог хочет, чтобы вы начали собирать армию. И не такую армию, которая может защищать стены города или выступать в поход против племён таврид[14]. Элрог возлагает на вас миссию по созданию армии, которую поведёт сам Доргон-Ругалор.

— Стало быть вы…

— Сообщаю вам первому, Нехей, что намерена в скором времени отбыть из города на поиски божественного посланника. Я вернусь обратно вместе с ним и к тому времени Ур-Лагаш должен обладать армией.

Некоторое время сатрап лежал, не шевелясь, лишь зрачки подрагивали. Сразу много разных мыслей стали терзать его разум, много доводов против, много проблем, которые непременно возникнут, много сомнений и страхов… дети Элрога не живут в страхе.

— Это потребует денег. Больших. Армия — дорого. Размещение, питание, закупка оружия… наши соседи Аспан и Зелос очень быстро обо всём прознают, и мы окажемся меж двух огней. Тавриды, которых вы, матушка, упомянули, тоже не знают усталости, нападают на латифундии, крадут пищу, вытаптывают поля, прожорливые твари… но всё это не важно, если воля Элрога ясна.

— На вас можно положиться, Нехей.

— Но время! — воскликнул сатрап, приподнимаясь. — Время, матушка! Оно равно золоту! Мне нужно знать о сроках!

— Здесь я бессильна, — Самшит скорбно прикрыла большие светлые глаза. — Элрог не говорит мне, сколь скоро я вернусь обратно.

— Если ваше путешествие затянется, то моя казна прохудится и Ур-Лагаш себя погубит, матушка.

— Понимаю. Поэтому скоро пришлю к вам своего нового казначея. Он сможет обеспечить значительные вливания из средств храма. Собирайте мужчин, на наших полях много рук, которые можно отнят от сохи без вреда для урожая, земля и сама рада рожать. Учите их и вооружайте, не жалейте злата для офицеров-наставников. Наёмникам, запятнавшим себя неверностью, не доверяйте, — у Аспана и Зелоса денег всегда будет больше, они перекупят всякого, кого можно перекупить. И главное, Нехей, мне нужны солдаты, верующие в Элрога. Наша главная сила не на остриях копий, она — в пламени сердец.

— Я смиренный раб Пылающего, — ответил сатрап, тем подтверждая, что указания приняты и будут исполнены.

Ему предстояло совершить огромное дело, встретиться с ужасными преградами, но всё это не пугало, ведь того желал бог. От понимания этого тело мужчины наполнялось юношеской лёгкостью и задором, Нехей решил, что когда Верховная мать покинет дворец, надо будет навестить любимую супругу.

Вскоре евнухи уже несли Самшит обратно на вершину Оранжевых скал. Величественный способ путешествовать, но ужасно медленный, особенно в гору. Зато было достаточно времени, чтобы подумать над тем, что она скажет гному-банкиру, дожидавшемуся её в Цитадели Огня.


Глава 2


День 14 месяца фебура года 1650 Этой Эпохи, о. Балгабар, Ур-Лагаш.

Верховная мать не обязана была проводить ежедневный ритуал чтобы поддерживать Неугасимый Пламень, но за время что Самшит пребывала в высшем сане, она ни разу не пропустила его. В окружении нагих жриц подле алтаря смуглая красавица возносила хвалу Элрогу, покуда огонь ласкал её тело. Молитвы вместе с благовонным дымом уносились по трубе Факельной башни ввысь и наполняли Пламень силой.

Завершив службу, Самшит покинула молельный зал вместе с телохранителями, которые подали ей одеяние. За медными вратами ожидала Нтанда и евнух Уцт, недавно ставший личным секретарём Верховной матери.

— Матушка, — поклонилась префект Огненных Змеек, — произошло то, о чём вы меня предупреждали. Как было велено, — докладываю.

В ладони, что Нтанда протянула Самшит, лежала золотая пуговица со вставленным в неё турмалином. Драгоценный камень искрился разными цветами.

— Он в Белых палатах?

— Да, матушка.

Большая часть Анх-Амаратха являлась священной территорией, ступать по которой могли только Огненные Змейки, евнухи и сами Драконьи Матери. Крепость была закрыта ото всего остального мира, даже от верующих, живших внизу, однако если кого-то требовалось принять, его проводили в Белые палаты, считавшиеся простой, неосвящённой землёй.

Верховная мать облачилась подобающим образом, но не слишком помпезно, чтобы ожидавший её некто не посчитал себя чересчур важным. Она пересекла большой двор с запада на восток и вошла в Белые палаты — несколько больших светлых зал, увешанных белой тканью. Там было просторно, светло, свежо и пахло кофе.

— Надеюсь, вы не заждались.

Гость обернулся и одарил Самшит белозубой улыбкой, окинул озорным взглядом, ответил:

— Вас, госпожа моя, стоило бы ждать хоть всю жизнь, клянусь последним живым глазом!

Это был красивый мужчина за сорок, загорелый, но не южанин, — по-северному загорелый. Высокий широкоплечий воин в добротной кожаной броне и с тремя короткими мечами, торчавшими из-за спины. У него были светлые, выгоревшие на солнце волосы и клиновидная бородка; правая глазница пряталась под повязкой, а левый глаз поблёскивал как аквамарин.

Сердце Верховной матери пропустило один удар, она опешила слегка. Какие-то мгновения люди просто смотрели друг на друга, он — весело, она — растеряно и смущённо. Наконец, чужак взял бразды в свои руки.

— Верховная мать Самшит, моё имя Кельвин Сирли. — Его шахмери был хорош, хоть и не идеален. — Безумная Галантерея получила ваше послание, подкреплённое денежным переводом Золотого Трона и прислала меня для уточнения деталей. Надеюсь, я вовремя?

— Да, разумеется, — овладела собой жрица.

Она передала пуговицу Н’фирии, а та вернула отличительный знак владельцу.

— Итак, — мужчина поставил на стол крошечную чашку, — вы желаете, чтобы мы, наёмники Безумной Галантереи, помогли вам совершить паломничество на святую землю?

— Именно так, — кивнула Самшит.

— А святой землёй элрогиан ныне считается… Эстрийская земля?

— Мне нужно попасть в святой город Астергаце, да. Ещё его зовут Синрезаром.

Кельвин Сирли задумчиво сложил руки на груди, подумал немного.

— Вы ведь осведомлены, что ныне Эстрэ является сердцем Амлотианской Церкви? Город Астергаце содержит в себе Папский двор, главную цитадель Инвестигации, его охраняют тысячи воинов и монахов культа, весьма враждебного к любым иным религиям, особенно к вашей.

— Это воры, — гордо молвила Верховная мать, — воры, укравшие город, который был построен верующими Элрога для его, Элрога, жрецов. Они сидят там больше полутра тысяч лет уже, но оттого Астергаце не перестал быть нашим по праву. Он хранит память о своих истинных хозяевах и является святой землёй. Когда-нибудь мы, элрогиане, туда вернёмся.

Наёмник молча восхитился тому, как на лице девушки отразился гнев. Красота её была неземной.

— Но известно ли вам, госпожа моя, что Вестеррайх страдает от нашествия чудовищ? В его северных пределах лютует катормарский мор, голод, местами тлеет война. Действительно ли вам нужно отправиться туда сейчас?

Её взгляд был красноречивее любых слов, и наёмник принял ответ.

— Это выполнимо, — заверил он, не отрывая глаза от прекрасного лика. — Но есть условия.

— Слушаю вас, господин Сирли.

— Кельвин, молю вас, просто Кельвин. Безумная Галантерея поможет вам достичь цели, при условии, что вы возьмёте с собой не больше десяти попутчиков.

— Разумно.

— Это ещё не всё, госпожа моя. Вы не будете иметь права выбирать дорогу, вместо вас это сделают гиды, которых назначат на сие предприятие.

— Я согласна.

— И последнее! — наёмник указал пальцем в потолок. — Вы не будете иметь права выбирать гидов.

Верховная мать состроила гримасу непонимания.

— Безумная Галантерея сама выберет тех, кто поведёт вас. Это могу быть я, это может быть кто-то другой, не важно. Вы покорно примите их и будете слушаться до тех пор, пока не окажетесь в своём Синрезаре. Только на этих условиях гиды будут защищать вас и беречь ото всего, ставить вашу безопасность и успех превыше законов, морали и совести. Они будут принимать все решения, а вы будете проявлять покорность, иначе наша сделка потеряет силу прямо в пути.

Самшит это условие показалось странным, непонятно, зачем было обговаривать его особо?

— Полагаюсь на репутацию вашего отряда.

— Я часто и с удовольствием слышу такие слова!

То, как быстро Кельвин оказался рядом, заставило Пламерожденных податься вперёд, но он лишь протянул ладонь, улыбчивый, красивый, сильный. Рукопожатие продлилось немного дольше уместного, и за то время оба оценили толщину мозолей друг друга, силу пальцев, натренированных оружием, тепло…

— Вы должны быть готовы к отплытию через две недели, госпожа моя, то есть к концу фебура. Поскольку городской порт наконец открыт, это не станет проблемой. Отойдём от берега ночью, хотя в вашем городе это прибавит нам мало скрытности. Ждите, через две недели за вами придут.

Он показался Самшит внезапно смущённым, попрощался скомканно и убыл из Анх-Амаратха. Верховная мать поднялась на стены и некоторое время следила за тем, как одинокий всадник спускался по серпантину.

***

За отведённые ей две недели Самшит успела распределить между старшими матерями и наиболее способными евнухами обязанности, надеясь уравновесить взаимное влияние и власть в храме. Сложная система противовесов, которая, быть может, сохранит Анх-Амаратх от разделения внутри себя. Верховная мать не знала, сколько займёт путешествие, но сердце её уже болело за оставляемый дом.

Той светлой ночью, когда Неугасимый Пламень разгонял тьму над Ур-Лагашем, а в храм незаметно прибыл чужак, молодая жрица была готова к дороге. Она с облегчением избавилась от тяжёлых тканей, облачилась в некрашеную шерсть и ноский лён, скрыла голову большим платком, а Доргонмаур укутала в парусину и обвязала бечёвкой.

За право унести эту реликвию из храма ей пришлось повоевать, но в конце концов старшие матери смирились с доводами разума, — конец времён близился, и если она, Самшит, не преуспеет, то копьё останется лишь бесполезной палкой.

Кроме Верховной матери, в путь отправлялись её телохранители и семь Огненных Змеек. Нтанда настояла, что сама возглавит их, передав обязанности префекта доверенной воспитаннице. Шестерых соратниц она тоже выбрала сама. То были очень надёжные женщины разных рас, набранные ещё в детстве по всему архипелагу; покрытые шрамами ветераны. Они сменили яркие доспехи на похожие, но менее заметные, вооружились короткими копьями, саблями, а также, разумеется, каждая несла за спиной большой колчан с композитным луком. Все стрелы Огненных Змеек имели наконечники из драгоценного эмберита.

Посланцем Безумной Галантереи оказался всё тот же Кельвин Сирли. Наёмник улыбался Самшит, а сама Верховная мать не знала, что испытывала. Она стыдилась неясного противостояния радости и страха в своей душе, такого нового, такого непонятного… и волнительного чувства.

— Не волнуйтесь, госпожа моя, — сказал Кельвин, заставив Самшит вздрогнуть, — вы в надёжных руках. Когда-то я много путешествовал по Вестеррайху, так что не заблудимся.

— Верю. Давайте покинем храм через малый, незаметный проход. В скалах есть тайные тропы вниз…

— Да, да, несомненно. Однако прежде я должен сказать, что ваш выбор спутников не сделает дорогу проще. С людьми так-сяк управлюсь, даже с цветными женщинами-воинами, каких в Вестеррайхе никогда не видывали, но везти через море три эти башни с рогами… вы знаете как Амлотианская Церковь описывает демонов? Такие спутники будут выдавать вас…

Он наткнулся на маску едва заметного презрения, которую немедленно надела Самшит. Её прекрасный облик сделался вдруг твёрдым и холодным, огромные глаза чуть сузились, пухлые губы сжались. Этой женщине не требовалось ни единого слова, чтобы всё расставить по своим местам.

— Впрочем, для Безумной Галантереи это не вызов, — продолжил наёмник покорно. — Прошу, ведите.

Отряд из девяти людей и трёх нелюдей покинул храм через незаметную потайную калитку в стенах и долго спускался по тонкой, сокрытой от посторонних глаз тропе на окраины города. Они двигались по бледно освещённым ночным улицам, почти пустым, тихо и незаметно, насколько это было возможно. По пути Самшит жадно вдыхала воздух Ур-Лагаша, запечатлевала в памяти его виды, его ночные звуки. Жрице казалось, что она слышит дыхание мирно спавших людей, которые не ведали ни о ней, ни о её тревогах. Это странное чувство зарождало в сердце тоску.

В огромном порту Кельвин Сирли нашёл нужный причал и отряд поднялся на борт быстроходной армадокийской шхуны. Та отошла от берега почти сразу же. Сложный и стремительный, как все корабли Речного королевства, «Предвестник» за сутки пересёк залив Пяти Праведниц и вскоре покинул его.

В скалах, высившихся по краям от входа в залив ещё во времена великой империи были выточены гигантские статуи драконов, смотревших друг на друга. Великолепный памятник встречал и провожал всех, кто посещал Ур-Лагаш.

Пройдя между скалистыми берегами острова Привратник на севере и берегами Балгабара на юге, шхуна вскоре принялась огибать следующий малый остров-спутник Шергитдар с восточной его стороны. Ветер был благоприятен; команда не досаждала пассажирам, наоборот, моряки держались тихо, оставляя всякое общение капитану. На третий день, когда Шергитдар был ещё близко, Кельвин попросил армадокийца прибрать паруса и лечь в дрейф ненадолго.

— Что-то случилось? — спросила Самшит, поднявшись из тесного трюма.

— Ничего, госпожа моя, — ответил наёмник с улыбкой. — Надо лишь немного подождать. Мне был назначен новый напарник и приказано ждать его здесь. Чей это остров?

Жрица обратила взор на Шергитдар.

— Наш, — ответила она. — Принадлежит Ур-Лагашу, как и Привратник. Довольно большой, но неинтересный, всего народу — рыбаки.

Самшит обернулась на юго-восток, туда, где горел Пламень. Он всё ещё дарил свет их пути по ночам, но с каждыми сутками всё меньше. Там был дом. Прежние годы прошли в изгнании, а вернувшись, дева не успела насытиться любовью к Ур-Лагашу, прежде чем вновь покинула его. Она тосковала.

— Вы там родились?

Кельвин стоял рядом и улыбался одним единственным глазом.

— Нет. Я родилась на одном из тысяч крошечных островков в Палташском море. Не знаю даже на каком именно.

— Народность айтайлэаха, если не ошибаюсь?

— Не ошибаетесь, Кельвин. Во всяком случае, так говорил аукционист, чтобы набить цену, когда меня и других детей вывели на помост. — Её глаза остекленели.

Айтайлэаха — значит, вырастет красивой. А, впрочем, не обязательно ждать, пока вырастет. В городе работорговцев Зелосе всегда было много богатых господ, некоторые из них любили человеческую плоть миниатюрной, беззащитной и тугой. Другие — тушёной в вине…

Ей стало не хватать дыхания, память о событиях пятнадцатилетней давности вырвалась из узилища, в которое Самшит её загнала, и затопила разум. Ужас, скорбь, одиночество, животная жажда жить, всё это вдруг набросилось из прошлого и стало терзать. Она словно бы вновь превратилась в маленькую беззащитную… Из омута памяти вырвал смех.

Кельвин Сирли пытался, но не мог подавить его, лицо наёмника пошло морщинами болезненной улыбки, он безуспешно закрывал рот руками, лишь делая смех глуше. Н’фирия стояла рядом и наблюдала за безобразной сценой; кристалл, росший из её груди пульсировал в унисон с сердцебиением. Одно слово госпожи и от наглой мрази не останется даже пепла.

— Я смеюсь не над вами, — сквозь спазмы воскликнул Кельвин, — не над вашей бедой, молю, не смотрите как на червя! Я смеюсь над совпадением, которое нас роднит!

Он смог наконец уняться, вытер одинокую слезинку и оттянул ворот поддоспешной куртки. На шее виднелось некое пятно, расплывшаяся татуировка, сделанная когда-то тушью.

— Пищевой раб благородного семейства Талис под номером тысяча двести семьдесят три, госпожа моя. Покрывал долг своего отца перед землевладельцем. Год выдался совсем неурожайный, арендаторам пришлось тяжко, но к счастью, у нас в традициях было рожать детей про запас. Мать с отцом дали мне имя Двенадцать. — Кельвин улыбался, как прежде, но в его взгляде Самшит увидела отражение собственных чувств: ужас, тоску, жажду жить.

— Вы родились в Вольных Марках? В стране, где правят сарди[15]?

— В стране, где ни один теплокровный не имеет никакой настоящей воли. Так что я представляю ваши чувства и приношу извинения за то, что растормошил их.

— Только бессмысленная жизнь не оставляет на человеке шрамов, а я уже достаточно толстокожа, чтобы выдержать бремя своей. Расскажите лучше, как вы спаслись от участи… пищевого раба?

Наёмник улыбнулся живее, ступая босыми ногами по палубе, глянул за правый борт. Он и начал бы повествование, да только над головой раздалось истошное:

— Плывёт! Плывёт!

Один из трёх висса, свивших в вороньем гнезде наверху настоящее гнездо, пролетел прямо над палубой, уцепился когтистыми ногами за ванты и повис так вниз головой. Эти существа походили на виверн, только совсем крошечных, величиной с десятилетнего ребёнка. Рукокрылые ящеры с мягкой чешуёй, крохотными рожками и мелкими зубами, лёгкие и безобидные поедатели насекомых, рыбы и фруктов.

— С запада плывёт одинокая лодка, капитан! — крикнул висса.

— Может быть, в другой раз, госпожа моя.

От берегов Шергитдара быстро приближалось каноэ, на котором стояла единственная фигура. Она без устали работала веслом, подводя лодку вплотную к «Предвестнику». Раздался треск, столкновение, но никто на корабле не шелохнулся. Люди и нелюди замерли в каком-то странном недобром предчувствии.

Самшит не понимала, что происходит, почему никто не пытался перегнуться через фальшборт и посмотреть, что случилось?

— Госпожа, что-то не так, — сказала Нтанда, появившись рядом с Верховной матерью, — моряки почти опустошили арсенал.

Все Огненные Змейки приблизились, две из них наложили стрелы на тетивы, остальные держали копья и щиты, совсем рядом высились Пламерожденные.

Теперь и Самшит заметила, что у матросов появилось оружие. Прежде они обходились небольшими ножами, но теперь опоясались ножнами с абордажными тесаками, топорами, достали пистолеты; у некоторых были в руках мушкеты. Что-то назревало, однако центром недобрых ожиданий были не пассажиры, — все смотрели в сторону борта, за которым произошло столкновение.

Верховная мать отвлеклась от прежних мыслей, заметив окрепшее вдруг чувство чего-то неприятного. На её руках и под платком появилась гусиная кожа, рвотные позывы зародились вверху живота, Самшит захотелось сплюнуть, будто она глотнула тухлой воды. А потом за фальшборт уцепилась бледная синевато-серая рука с перепончатыми пальцами.

Массивная горбатая фигура запрыгнула на палубу в ореоле брызг. Доски под ногами вздрогнули, матросы в едином порыве подались назад, многие подняли оружие. Только Кельвин Сирли не отступил. Он стал перед новоприбывшим, смотря на того снизу-вверх. В правой руке существо сжимало тайаху[16], в левой — полдюжины гарпунов, перетянутых ремешками. Большую часть фигуры скрывал плащ, сшитый из акульих кож.

Кельвин что-то говорил гиганту и было неслышно, отвечал ли тот. Затем наёмник обернулся к команде и натянуто улыбнулся:

— Капитан, отдавайте паруса, нужно навёрстывать время!

Моряки не шевелились, боясь отвести от новоприбывшего взгляд, ибо тогда он, возможно, сорвётся с места и… что? Нападёт на них? Наконец подал голос капитан, который проклятьями и угрозами разогнал своих подчинённых по местам.

— Если на корабле вспыхнет бунт, я это защищать не стану, — сказал он Сирли тихо и зло.

— Если на корабле вспыхнет бунт, я вас от этого защищать не стану, — нагло передразнил одноглазый наёмник. — Ты взялся за работу, Эскобар, чтобы отплатить Безумной Галантерее старый долг, да ещё и заработал на этом. Приглядывай за своими, а я пригляжу за своим.

— Это дурной знак!

— Злить меня — дурной знак, — отрезал Сирли.

Гигант уселся там же, где стоял, положил копьё и гарпуны рядом с собой, уронил голову на грудь словно задремал. Кельвин простоял на палубе ещё некоторое время, следя за моряками, после чего вернулся к женщинам.

— Теперь мы в полном составе, госпожа моя.

— Это существо…

— Мой напарник, судя по всему.

— Оно — то, о чём я думаю?

Кельвин глянул себе за спину.

— Ну если вы думаете, что с нами теперь белый орк-гарпунщик, то это действительно он.

Нтанда угрожающе зарычала, две Змейки натянули тетивы, кристаллы в грудях Пламерожденных перестали пульсировать и засветились ровным алым цветом.

— Нападать на гида, посланного Безумной Галантереей, немудро, госпожа моя. — Его голос стал подобен бархатному платку, под которым скрывался отравленный стилет. — Это разорвёт все наши договорённости и сделает нас врагами. На крохотном судёнышке. Посреди моря.

— Мы заперты с чудовищем на крохотном судёнышке посреди моря, Кельвин, вот о чём нужно думать! Оно — воплощение зла и вы знаете это!

— У него есть имя, — Маргу. Он мой напарник волей командования, вместе с ним мы доведём вас до Синрезара. Если вы решили отказаться от своей миссии, говорите сейчас и «Предвестник» вернётся в порт. После этого Безумная Галантерея больше никогда не откликнется на ваши послания. Либо прекратите сомневаться и позвольте нам делать наше дело.

От его доброты и обходительности не осталось и следа, Кельвин Сирли, желавший дотоле лишь потакать обольстительной Самшит, превратился в камень, глухой к доводам разума.

— Я помню, условия были оглашены и приняты, — с достоинством согласилась Верховная мать. — Великие дела требуют жертв и жертвы, видимо, будут.

— Благодарю за понимание, госпожа Самшит.

Она направилась к одной из надстроек, где был вход в трюм, но прежде чем спуститься, сказала Н’фирии и Нтанде:

— Один из Пламерожденных и две Змейки должны присутствовать на верхней палубе денно и нощно. Эта тварь может в любой миг удариться в кровавое безумие.

— Будет исполнено, матушка.

— Слушаюсь, госпожа.

***

Вскоре «Предвестник» вышел на просторы пролива Невольников. По этому огромному морскому пути, что разделял континент и архипелаг, из восточного мира в край эльфов и обратно ходили торговые корабли всех мыслимых народов. Пролив получил своё печальное имя потому что именно теми водами плыли в Зелос корабли-сокровищницы, полные чернокожих рабов из Унгикании, а также диковинных разумных существ с островов Пульче и Мантикоровых островов.

В берегах пролива, как северных, так и южных, было предостаточно укромных местечек, где укрывались банды морских грабителей. Большие флотилии не боялись их, но одиночные небольшие корабли всегда находились в опасности. Потому армадокийский капитан не давал своим матросам спуску, требовал внимательности; корабельный метеомаг почти не покидал своей каюты, сидел там над хрустальным шаром и осматривал всё вокруг, а в небе кружили висса.

Очень часто то с одного борта, то с другого появлялись корабли, тогда летучие дозорные отдалялись от «Предвестника» и встречались над водой с висса другого корабля, менялись сообщениями. Потом они возвращались и докладывали капитану. В основном, если то или иное судно плыло не совсем далеко, предлагалось сближение для обмена, торговли, рассказывалось о товарах на продажу и о том, что незнакомцы хотели бы купить. Эскобар ни разу не дал «добро» на сближение, он не занимался торговлей в этом плавании, а главное, — это было опасно. Многие пираты подманивали к себе жертв таким образом.

На пятые сутки стремительного плавания, когда «Предвестник» приближался к Орхалитовым столпам, впереди появился и стал очень быстро расти абрис. Навстречу шхуне двигалась громада корабля-сокровищницы, над которой реяли знамёна Зелоса. Борта его были выкрашены в черноту, по которой вились красные змеи, пожиравшие младенцев; с плоского носа смотрел резной облик Великого Нага. Корабль имел сто сорок шагов[17] в длину и шёл под одиннадцатью мачтами с пятнадцатью чёрными парусами.

Эскобар загодя отвёл свою кроху в сторону, дабы её не захватил наколдованный ветер, заставлявший плавучую крепость и несколько боевых галер двигаться бодро. От подобных конвоев следовало держаться так далеко, как только возможно, — работорговцы, избалованные безнаказанностью, могли слизнуть случайно подвернувшееся судёнышко просто так, походя, отправив в камеры ещё десяток-другой рабов.

Стоявшая на верхней палубе Самшит наблюдала за плавучим исполином в подзорную трубу. Она видела, как из амбразур выпадали люди и нелюди.

— Испортившийся товар, — сказал один из моряков тихо.

То оказался немолодой кааш, сидевший себе дотоле и чистивший картошку. Существа этого вида походили сложением и размерами на людей, но более худощавых и жилистых. Их тела покрывала жёсткая короткая шерсть глубокого фиолетового цвета, ноги были подобны звериным, большие глаза хорошо видели по ночам, а носы почти не выделялись на лицах.

— Простите, госпожа, нам не велено вас тревожить, — опустил мохнатые уши моряк.

— Нет-нет, договаривай.

Кааш покрутил в трёхпалой руке нож, поглядел на удалявшуюся громадину с прищуром.

— Не все доживают до невольничьих рынков, госпожа, — пробубнил он. — Если раб умирает в пути, его сбрасывают в море, чтобы не началась эпидемия. Но если раб ещё не умер, хотя силы его на исходе, ждать смерти не стоит. Пока такие измученные, ослабленные ещё живы, их можно выбросить за борт во имя Великого Нага. Или…

Грязный клинок украдкой ткнул в сторону белого орка.

За прошедшие дни тот так и не покинул своего места. От еды, что приносил Кельвин, монстр отказывался, но порой подле него появлялись остатки сырой рыбы и пятна крови, — по ночам орк бросал в воду гарпун, привязанный верёвкой к руке. Теперь над палубой разносился такой запах, что висса то и дело забывали об осторожности и в стремительном полёте подхватывали объедки. Им это пока что сходило с когтей.

Работорговцы задабривали Клуату рабами, которые стояли на пороге смерти. Осознав эту мысль Самшит захотела разрыдаться. Она понимала, сколь горька судьба этих несчастных существ. Вечное разложение во чреве Глубинного Владыки, на дне океана, во тьме и отчаянии.

— Элрог, молю, сжалься над ними!

Верховная мать опустилась на колени, сцепила руки перед собой и зажмурилась. Она молилась горячо, отчаянно, страстно, слёзы заскользили по гладким щекам. Кааш приложил ко лбу пальцы. Встал на колени сам и тоже стал молиться Пылающему как умел.

Пара глаз тёмных и холодных как сама бездна равнодушно наблюдала за этим из-под акульего капюшона.

Весь оставшийся день мысли о корабле работорговцев угнетали её. Самшит находила утешение в молитве и вынужденном посте. После появления на «Предвестнике» орка, она плохо принимала пищу, чем заставляла своих спутников волноваться. Нтанда говорила госпоже, что та заметно осунулась.

— Я всё время чувствую его рядом, — отвечала Верховная мать, — и меня тошнит. По-настоящему. Его нутро… эту мерзкую сущность не описать.

Той ночью Самшит как могла устроилась в крохотной огороженной части трюма, которая условно звалась каютой. Здесь она при свете масляного фитилька прочла молитву на сон грядущий и легла. Сон тоже давался нелегко, но близость Доргонмаура успокаивала.

Засыпала Верховная мать долго и тяжело, а когда всё же заснула, ей приснилось, что она проснулась.

***

Одно из тех сновидений, в которых сновидец понимает, что спит. Такие для Самшит были редкостью, в своих снах она просто купалась в благословенном огне.

Во сне Самшит проснулась в пору ясного дня, когда лучики солнца пробивались сквозь щели в бамбуковых циновках, закрывавших окна. Свет слишком резко бил по глазам, она прикрыла их рукой и увидела, что на той всего три пальца; жёсткая шерсть покрывала предплечье кааша. Самшит понимала, что это неправильно, однако не удивлялась, ибо во сне удивлению места нет.

Она лежала на тонкой лиственной подстилке почти голая, с одной лишь повязкой на чреслах. На левом её плече покоилась чужая голова, вся мохнатая с длинными острыми ушами. Женщина, тоже кааш, молодая, судя по всему, пахшая материнством, с округлым животом.

Самшит освободила руку осторожно, встала на нечеловеческих ногах, прошлась по круглой хижине. Почти ничего вокруг не было, скупой быт островных каашей: охотничий лук, несколько ножей, кокосовых мисок, кож, деревянных гребешков. Большего и не нужно, ведь южный мир так щедр на пищу и тепло.

Верховная мать постояла недолго, привыкая к чужеродной сущности, а потом решила выглянуть наружу. Вход перекрывала широкая циновка, из-за которой ударил яркий свет. Когда она смогла привыкнуть к нему, увидела вокруг изумрудный мир крон и множество хижинок, построенных в ветвях деревьев. Воздух был тёплым и сладко пах цветами.

Хижина Самшит качнулась вдруг. Она посмотрела вниз и увидела, как за край круговой площадки уцепилась пятерня. Огромное зелёное чудовище вскарабкалось по стволу и схватило Верховную мать за руку, дёрнуло с непреодолимой силой, — мир вокруг закувыркался, ветер засвистел в ушах, а потом земля ударила больно. Хрустнули кости.

Она лежала у корней, под своей древесной хижиной едва живая. Вокруг бесновались чудовища. Огромные твари с красными глазами и бивнями, торчавшими из пастей, были всюду, они рычали, топали, выли и сеяли смерть. Верховная мать видела, как они отрубили руки вождю, раздавили нескольких детей, разорвали пополам старую женщину, которую Самшит считала своей матерью. Эти ужасные существа легко карабкались по деревьям, сбивая с высоты жилища, стаскивая заспанных каашей. Копья едва ранили их, лёгкие деревянные стрелы были бессильны.

Одно из существ спрыгнуло, сжимая в руке словно куклу молодую женщину с большим животом. Та вопила и брыкалась, хрупкая, ранимая. Чудовище закричало, захохотало, обнажило кинжал и… и… Самшит завопила чужим, нечеловеческим голосом, когда несозревший плот был вырван из утробы. Другие орки радостно заголосили, потрясая кусками тел, бывшими прежде семьёй Самшит. Кровавые брызги наполнили воздух, они падали на жрицу, сломанную и бессильную, трещала пожираемая плоть, хрустели на зубах кости и хрящи.

Появились другие чудовища, мелкие, носатые, но злобные. Они страшно боялись больших, оттого слушались их, но Самшит они не боялись. Тыкали в неё ножами, кусали, били, заставляя ползти. Из всего племени в живых осталась лишь горсточка каашей. Отголоски чужой муки били по Верховной матери, она понимала, что всё ещё спит, и лишь эта защита позволяла ей не потерять разум.

Чудовища забрали всё то ничтожно малое, что было у племени, забрали плоть островитян как пищу, забрали живых как запас, который не испортится. Осталось взять то, ради чего они высадились в первую очередь, — пресную воду. Кааши над водой не селились, но селились достаточно близко, и вот мелкие чудовища уже требуют, мучают, пытают. Вода! Вода нужна! Источник жизни!

Самшит повела их к реке, где рыбачила прежде и где поджидала тапиров на водопое. Когда стал слышен шум воды, она, перебарывая боль, бросилась между деревьями. Жрица знала все тропы, все охотничьи ловушки, — то был её дом. Позади раздались крики, вопли, рык, засвистели копья, но под ногами уже появились скользкие камни. Бурный поток подхватил её и понёс прочь от ужаса, от потерь, от погибшей жизни. Он крутил ею, подбрасывал и притапливал, пока голова не встретилась с камнем и всё не скрылось за пеленой тумана.

Самшит проснулась с криком и выпала из гамака. Ей не хватало воздуха, шерсть по всему телу стояла дыбом, ужасный сон выволок из прошлого самую страшную память. Нужен ром, нужно напиться и опять забыть… а потом ещё раз и ещё… Вечность, залитая ромом… это не поможет! Будет только хуже… нет-нет, нужно другое. Самшит знала, что нужно сделать.

Она достала свой нож, но тут же убрала обратно эту мелкую железную занозу. То ли дело мушкетон. Оружие, сделанное людьми, плохо лежало в её трёхпалых руках, но да ничего, она приспособилась, главное покрепче упереть приклад в плечо. Проверив ещё раз, заряжен ли мушкетон, Самшит прошла меж натянутых тут и там гамаков, в которых храпели матросы, и бесшумно выбралась на верхнюю палубу.

Судьба благоволила желаниям, терзавшим её душу в ту ночь, — на море опустился густейший туман. Скрипели снасти и хлопали паруса, чирикали висса в вороньем гнезде, а Самшит кралась. Слух и нюх уберегли её от встречи с рогатым великаном в металле; с двумя человеческими женщинами она тоже не столкнулась, а прекрасная память позволяла ей избегать самых скрипучих досок. Сокрытая туманом, Верховная мать пробралась к носу корабля, где уплотнилась тёмным силуэтом фигура её врага.

Чавканье и хруст костей достигли уха, Самшит замерла парализованная ужасом, вновь увидев как наяву день крушения своей жизни. Но запах протухшей рыбы вернул её в настоящее и девушка поняла, — орк жрал. Она приблизилась очень медленно, а чудовище и не замечало, продолжая умалять плоть какой-то огромной рыбины. Щёлкнул взведённый курок.

Половина рыбы выскользнула из перепончатых пальцев, орк медленно выпрямился и повернул голову. Мушкетон смотрел туда, где под капюшоном должен был быть лоб. С шумом чудовище втянуло воздух, помедлило немного и… подобрало рыбу.

— Сегодня я не умру.

Голос прозвучал отовсюду и ниоткуда, он был бесцветен, безжизненен, бесплотен, словно и не существовал совсем. Верховная мать вжала голову в плечи и чуть не выстрелила.

— А ты можешь умереть, кааш. Убери оружие и сам убирайся, если хочешь встретить новый день.

— Будь ты проклят! Ты и весь твой род! — дрожа от страха и ненависти выдохнула Самшит.

— Все мы прокляты, кааш. Имя нашему проклятью «жизнь».

— Я убью тебя!

— Сегодня я не умру, — повторил голос из ниоткуда.

— Ненавижу вас… ненавижу всей душой…

Орк вновь потерял интерес к рыбе. Он медленно откинул капюшон и посмотрел на Самшит, отчего та едва не закричала и не бросилась бежать.

— Ненависть — есть уродливое дитя бессилия и страха. Сильные не ненавидят, а слабые ненавидят, но они бессильны.

Белые орки отличались от зелёных, они были ещё страшнее, ещё уродливее, хотя видят боги, такого нельзя было и вообразить. Белые орки не рождались, а прогрызали себе путь из утробы зубами, хладнокровные, лишённые душ и чувств, подобные двуногим акулам чудовища. С самого появления на свет эти твари были нерушимыми узами связаны с Глубинным Владыкой, которого ненавидел и которому поклонялся весь орочий род. Его глашатаи, его избранные, морские пророки, заклинатели ураганов и подводных чудищ. Маргу смотрел на Самшит парой тёмных, холодных глаз, а из пасти текла слюна пополам с рыбьей кровью.

— Все ненавидят нас. — Голос шёл отовсюду и ниоткуда. — Что мы тебе сделали, кааш? Изнасиловали твою мать? Смастерили кисет из мошонки твоего отца? А может… сожрали твоих детей?

Мушкетон изрыгнул свинец в ореоле пламени, Маргу пошатнулся, но не упал, а вскочил на ноги и вырвал оружие из рук Самшит, — что игрушку у младенца отнял. Огромная ладонь сжалась, раздался хруст и обломки упали на палубу. Тогда орк взял Самшит за плечи и заглянул в самое её нутро.

— Так просто ты от меня не отделаешься, жрица.

Акулья пасть распахнулась и поглотила весь мир.

***

Самшит проснулась с криком. Распахнулась дверца каюты, но Н’фирия не смогла проникнуть внутрь, — Пламерожденные едва помещались в тесноте трюма.

— Госпожа?

— Я… я… я жива… жива…

— Вас разбудил выстрел?

Мысли верховной матери понеслись табуном испуганных лошадей, она схватила Доргонмаур и вышла в проход, почти полностью занятый Н’фирией.

— Госпожа, Нтанда уже наверху, она скажет, что произошло, вам не следует…

— Скорее вылезай наружу и освободи мне путь!

— Повинуюсь.

На верхней палубе властвовал туман, который едва могли разогнать фонари. Он приглушал множественные возгласы, брань, проклятья. Кто-то стонал и подвывал.

— Назад! Назад, язви ваши души!

Этот рык принадлежал Кельвину Сирли. Самшит поспешила к источнику голоса, но тут же наткнулась на префекта Огненных Змеек.

— Матушка, случилось то, о чём вы предупреждали, — орк убил матроса и теперь команда хочет отомстить. Белобрысый его защищает, всё идёт к бойне…

Н’фирия подозвала к себе сородича, оставленного на палубе присматривать за чудовищем, но Пламерожденный лишь пожал плечами, — туман был слишком густым, он ничего не видел и слышал только приглушённый голос.

— Голоса, — поправила Самшит, не вполне веря самой себе.

— Нет, госпожа, Р’ухул говорит, что слышал только голос жертвы перед выстрелом, а когда приблизился, матрос был уже мёртв.

— Мои Змейки твердят то же, — сказала Нтанда. — Накажу их позже. Нам лучше не привлекать к себе внимания сейчас, матушка. Когда армадокийцы разделаются с наёмниками, задумаются и о нас. Несомненно, мы вас защитим, но что станет потом с этим кораблём, без команды посреди моря…

— Проложите мне дорогу!

Пламерожденные двинулись вперёд, расталкивая с пути членов экипажа. Так они добрались до носа «Предвестника», где стоял с обнажёнными мечами Кельвин Сирли. Перед ним валялись, держась за свежи раны два моряка, а позади сидел на том же месте белый орк. Он жрал рыбу, не обращая внимание на разъярённых и испуганных армадокийцев.

— Я предупреждал! — разносился голос Эскобара.

— Ты взялся за работу, малодушная мразь — с холодной яростью отвечал ему Кельвин, — так доведи её до конца! Назад отребье, кто ещё попытается подойти — умрёт тут же! Уходите отсюда, госпожа, — попросил наёмник твёрдо, — я всё улажу в самом скором времени.

— Дело идёт к бойне, — ответила Самшит и замерла вдруг.

Она ожидала увидеть это, но когда всё-таки свершилось, не смогла сразу же собраться. Подле орка лежал мёртвый кааш. У него не хватало головы, шеи и части груди. Страшная рваная рана изливала на доски кровь.

Появление пассажиров ударило по решимости моряков. Пламерожденные были угрожающе велики, а Огненные Змейки, хоть и женщины, внушали дрожь выучкой опытных убийц. Могло произойти всё, что угодно.

— Капитан, призываю вас утихомирить людей, — молвила Самшит печально. — Орк защищался.

— Вы не обязаны быть на его стороне, госпожа! — воскликнул Эскобар, пытаясь угадать, не являлась ли броня великанов зачарованной, и возьмут ли её пули? — Как только эта тварь исчезнет с корабля, я домчу вас до порта прибытия быстрее ветра!

Самшит усмехнулась грустно. Она много путешествовала и многое успела понять за двадцать три года. Например, что человек, не способный сдержать своё слово в одном, может не сдержать его и в другом. Верховной матери претила близость Маргу, однако было нечто более важное.

— Я жрица Элрога Пылающего! — При этих словах её прекрасные глаза засверкали. — Бога солнца, огня и жизни! Мне как никому из вас хочется видеть это существо растерзанным и выброшенным в море, но! Элрог не терпит несправедливых суждений! Убьёте тварь, когда она этого заслужит и клянусь Его именем, мы будем с вами! Но на этот раз, я свидетельствую: орк защищался!

— Откуда вы знаете? Вы были внизу, когда моего матроса погубили! — воскликнул капитан.

— Мне было видение, — отвечала Самшит, сама возвышенность и достоинство. — Господь послал его во избежание великого кровопролития на «Предвестнике»! Кааш испытывал нестерпимую муку от потери родных и решил отвести душу. Он получил то, чего желал, — избавление от мучительной жизни! Не идите против истины, дети мои! Лучше помолимся!

Её божественно чистый голос разнёсся в тумане, молитва потекла песней и многие люди, нелюди, опустились на колени. В Аримеаде чтили многих богов и Элрог стоял рядом с могущественными Великим Нагом, Клуату, Соул. Многие питались от света и тепла его, многие слушали пламенных жриц, а у Самшит был великий дар к проповедям, и она применила его. Когда молитва подошла к концу, Верховная мать провозгласила:

— Латум!

Тот же миг часть тумана рассеялась, первый луч солнца озарил корму и верующие восприняли это не иначе как знак свыше. Под строгим взором Самшит они стали расходиться, будто не было той воспитанной страхом злобы, которая превратила моряков в единое кровожадное целое.

— Отныне это существо — моя забота, капитан. Но если кто-то из ваших вновь попытается первым на него напасть, мои люди остановят его раз и навсегда.

Эскобар, который успел тысячу раз пожалеть о том, что согласился на эту работу, ничего не сказал. Но её властный дух заставил его кивнуть.

— Кажется, — с некоторым самодовольством обернулась Верховная мать к Кельвину, — это вы должны были делать моё путешествие легче, а не я ваше…

Наёмник излучал благодарность. Виноватый, уязвимый, такой странно приятный взгляду… Самшит вдруг поняла, что радость этого человека отдавалась радостью и в её собственной душе. Но близость орка отравляла даже такое светлое чувство. Чудовище, окутанное облаком рыбной вони так и сидело на месте, безразличное ко всему миру вокруг.

«Так просто ты от меня не отделаешься, жрица» — слышала она в своей голове.


Глава 3


День 5 месяца мархота года 1650 Этой Эпохи, о. Балгабар, Аспан.

Самое узкое место пролива Невольников называлось Орхалитовыми столпами.

По легенде, во времена Второй Войны Магов на обоих берегах пролива стояли крепости, соединённые великолепным мостом, и обитал в этих крепостях могущественный волшебник. В ту тёмную эпоху большая часть мира была разделена между такими как он, бесконечно воевавшими друг с другом владыками. Доподлинно неизвестно, что стало с волшебником, но легенда утверждает, что он проиграл в войне и пал от руки собрата по Дару. Мост был разрушен, а сами крепости обратились исполинскими столпами золотисто-оранжевого минерала орхалита. С тех времён Орхалитовые столпы считались среди моряков некого рода вратами, разделявшими Валемар западный и Валемар восточный.

По соглашению между городами-государствами Аримеады, ни один из них не имел права владеть этим местом и взимать на нём мзду с торговых караванов, даже Аспан, на землях которого стоял южный столп. Соглашение чтилось свято, а потому Орхалитовые столпы никем не охранялись. Этим пользовались пираты.

Маленькие и беззащитные корабли, которые старались держаться недалеко от суши, часто встречали у столпов банды головорезов, выходивших в море на небольших весельных судах. От многих удавалось уйти, особенно при свете солнца; ночью, однако, пираты порой подкрадывались к вставшим на якорь, либо настигали потерявших ветер торговцев.

Когда «Предвестник» проходил в тени столпов, ни одна морская шайка не соизволила заинтересоваться им.

Шхуна достигла вод, над которыми властвовал Аспан, — великий город, заложенный в древности чтобы снабжать вином всю Гроганскую империю. На землях его и поныне произрастали сотни сортов винограда, а власть принадлежала богатейшим винным домам. Город был безумно богат и велик, развалился на побережье как разжиревший сибарит. Стены пугали высотой, а наёмные армии — выучкой. Что же до аспанского порта, один только он был величиной как добрая четверть всего Ур-Лагаша.

«Предвестник» встал на якорь недалеко от побережья и долго ждал, пока к нему подойдёт лодка таможенной службы. К тому часу на борту уже не было орка, он просто спрыгнул в воду, забрав с собой оружие и больше не всплывал. Таможенники осмотрели шхуну лениво, убедились, что товаров нет и убыли с крохотным сбором.

— Мне кажется, они не заметили бы Маргу, даже если бы он решил не прятаться, — усмехнулся им вслед Кельвин Сирли.

Самшит разглядывала громаду Аспана издали. Город сверкал позолоченными крышами кубических дворцов, сложенных из разноцветного гранита: красного, жёлтого, синего, сиреневого. В небе кричали тысячи чаек, вода была грязной из-за обилия жителей и плававшего мусора, а весеннее солнце мягко ласкало плечи Верховной матери.

На северном берегу, однако, было нечто более величественное, ведь в том месте к морю нисходили склоны Драконьего Хребта. Суша изгибалась грандиозным заливом, над которым взмывали зелёные отроги, выше переходившие в черноту, а совсем высоко, там, где облака рвались об острые пики, — в снежную белизну. Дух захватывало при мысли, что там жили драконы.

— Бывали когда-нибудь в этих горах, госпожа моя? — спросил одноглазый наёмник.

— Нет, — ответила Самшит. — Я путешествовала по Правому Крылу, была в Изумрудном халифате, Дервии, Сайнае, в Индальском царстве, в Ханду и не только.

— Восхищён. А я вот в горах бывал не раз.

— Какие они?

Сирли растрепал кончик бородки.

— Величественные и бескрайние. Гномье царство невероятно, совсем другой мир, закрытый сам в себе и не интересующийся ничем что происходит снаружи. Гномы уверены, что Кхазунгор, их империя, — есть средоточие всего мирового смысла, а потому прочее не важно.

— Они правы?

Наёмник усмехнулся:

— Учитывая, что под землёй он больше чем на поверхности в разы, я сказал бы, что да, они правы.

Матросы спускали на воду шлюпку.

— Я отправляюсь с ними в город, госпожа моя, закупимся провизией и вином. Пригляжу, чтобы не потерялись и не отстали, задерживаться здесь нам не стоит. Ни о чём не беспокойтесь, Маргу где-то рядом, где-то под нами. Ваши защитники внушают доверие, но если понадобится какая-либо особая помощь, просто позовите моего брата по оружию. Мы обязались защищать вас от любых невзгод.

— Жрица Элрога, взывающая о помощи к отродью Клуату? Вы в своём уме, Кельвин? — примерила гримасу высокомерного непонимания Самшит. — Я плохо сплю и почти не могу есть, чувствуя рядом эту тварь, не хватало ещё обращаться к ней за помощью.

Наёмник ничего не смог сказать. За ту неделю с лишком, что они пробыли в море, прекраснейшая Самшит действительно заметно похудела. Она и прежде была лишена запасов жира, точёная, совершенная, гибкая и изящная. Теперь же плоть её заметно истаяла, скулы и подбородок заострились, но пылавшие очи с прежним упрямством смотрели из углубившихся глазниц. Смирившись с неугодным соседством, она впредь ни разу не явила слабость духа, чем вызывала в Кельвине ещё большее восхищение.

— Что вы любите, госпожа моя?

— Бога, — не задумываясь, ответила Верховная мать.

Он улыбнулся.

— А из еды?

Самшит смутилась.

— Я люблю… гранаты, абрикосы, вишню… а что?

— Мясо?

— Любые мышцы, сердце и печень. И рыбу тоже. Что вы задумали?

— Выразить вам немного моей признательности.

— Ненужно!

— Не скучайте, госпожа моя!

Наёмник отбыл в город вместе с несколькими матросами, оставив Самшит в растерянных чувствах. Пожалуй, впервые в жизни за ней по-настоящему ухаживали. Прежде жреческое одеяние и остро заточенный крис отпугивали всякого польстившегося на красоту женщины айтайлэаха.

Через некоторое время Верховная мать призвала команду к молитве на верхней палубе. С той ночи, когда кааш лишился головы, она взяла на себя обязанность присматривать за моряками. В конце концов не это ли должен уметь делать жрец, — вести народ по пути праведному?

Её проповеди успокаивали, клеймя воплощение зла, которое сидело на носу корабля и молчало. Морякам казалось, что служительница Пылающего возводила стену света между ними и отродьем глубин, им становилось легче работать и спокойнее спать, а благодаря этому «Предвестник» мог скорее идти к цели.

Время от времени, перебарывая отвращение, Самшит следила за врагом. Его присутствие причиняло ей почти настоящую боль, но жрица заставляла себя. Глубинный Владыка был воплощением зла в Элрогианстве с незапамятных времён, но мало какие служители Пылающего по-настоящему сталкивались с его порождениями. Ко времени гибели империи они стали мягкими, порочными и бессильными, отчего не смогли сохранить свет истинной веры на западе. В отличие от них Драконьи Матери полторы тысячи лет сражались за своё существование, помогали Ур-Лагашу выживать и процветать меж двух сильных соседей. Знание врага истинного, древнего, должно было сделать Самшит ещё сильнее.

Она заметила, что белый орк приручил висса. Эти бестолковые мелкие летуны, совсем перестали его бояться, носились вокруг сидящей фигуры, сражаясь за остатки рыбы, прыгали даже на самого монстра и устраивали драки на его загривке. Пожалуй, одна лишь Самшит видела, как тот отбрасывал в сторону обглоданные рыбные костяки, а висса их приносили и получали по кусочку мяса.

— О господи, что тут творится? — тихо взмолилась Самшит.

Вечером того же дня Кельвин расстелил на палубе одеяло и заставил его посудой, на которой лежали свежие персики, абрикосы, вишни, гранаты. Он где-то нашёл жаровню, засыпал её углями и выложил на сетку мясо, достал несколько бутылок вина, — не обычного пойла, что моряки закупали бочками, а вина, кувшины которого носили печати богатейших винных домов. Не хватало только свечей, но корабельные фонари давали достаточно света.

— Мы преодолели четверть пути, госпожа моя, надеюсь, вы не откажетесь отметить это небольшое достижение. Вам можно пить?

— Немного можно.

— Какая радость! Я встречал разных служителей разных богов, с некоторыми было весело, как с последователями Нуфуба, например, а от других живьём покрываешься плесенью, — это я о жрецах Джады. С вами намного приятнее иметь дело.

Кроме них двоих на палубе были только телохранители Самшит. Маргу так и плавал где-то в чёрных водах, а команда сидела на камбузе и в трюме. Наёмник из своих денег закупил для матросов несколько бочонков по-настоящему хорошего, хоть и не великолепного вина, и много отличного мяса, чтобы они не показывались наверху подольше.

— Когда я добралась до Сайная, — припомнила Самшит, пробуя восхитительный напиток на вкус, — меня поразила их религия. Двоебожие, в котором один бог безусловно главенствует, а второй существует как пустяк.

— Не надо так, госпожа, Нуфуб не пустяк. Он бог молодых, дерзких, азартных, верящих в шанс и быстрый путь к обогащению. Джедуи говорят: «Кто не веровал в Нуфуба, — тот не был юным; кто не верует в Джаду, — тот не повзрослел».

— А вы ещё юный или уже повзрослевший?

— Я, — Сирли ловко поддел несколько кусков поджарившейся говядины и положил их на тарелку девушки, — думаю, вдвое вас старше. Право, память моя уже настолько плоха, что я об этом забываю время от времени и всё ещё скачу молодым козликом. Потом становится неловко.

Он улыбнулся, она невольно хихикнула и испытала стыд от того, насколько ей был приятен этот вечер.

— Я имела в виду… ну кому вы… какого вы…

— В вопросах вероисповедания ваш покорный подобен вестеррайхским гоблинам, то есть бродячий генотеист. Почитаю тех богов, на территории которых нахожусь. В Сайнае чтил Джаду и Нуфуба, в Вестеррайхе склонял голову во храмах Господа-Кузнеца… пожалуйста, не надо так морщиться, ведь в Ур-Лагаше я безмерно почитал Элрога Пылающего.

— Но у вас же была изначальная вера? В Вольных Марках почитают каких-либо богов?

— Нет, — пожал плечами одноглазый, подливая ей вина. — Вампиры не любят религий, не любят богов, потому что боги не любят вампиров. Знаете, отчего?

Самшит ожидала ответа, медленно откусывая от персика. Этот образ несколько заворожил Кельвина, однако он быстро очнулся и продолжил:

— Потому что богам неугодны те, у кого нет душ. Из-за этого сарди, как вы их зовёте, тяжело ходить по земле, на которой стояли культовые сооружения. Они запрещают религии, а смертным и плевать. Там, в Марках, госпожа моя, кровососы — единственные известные боги.

Они помолчали.

— Право, мне казалось, вы будете больше раздосадованы.

Самшит катала в тонких пальцах виноградину, разглядывая совершенный плод и так, и эдак.

— К вам я испытываю только искреннее сочувствие, Кельвин. Родиться в краю, где ты добыча во власти хищника…

— Не о том речь, госпожа моя. Нас там миллионы таких, и ничего, процветаем. Сарду воюют за нас, сарду судят нас, сарду следят за порядком. Для них мы стадо, которое нужно держать здоровым и довольным, чтобы кровавая дань казалась меньшим из зол. Не о том речь. Я думал, вы будете раздосадованы упоминанием об иных богах. Святые отцы-амлотиане, к примеру, не признают иных богов богами, — демонами разве что. А вы?

Терпкое вино медленно и приятно расслабляло лежавшую на одеяле Самшит. Ей становилось легко и даже весело, разум заволакивало полупрозрачным туманом.

— Как дракон летает надо всеми иными существами, разумными и неразумными, так Элрог парит выше любых иных богов и духов. И всякого из них он волен поглотить… — Она вдруг засмеялась пришедшей мысли, а потом в ужасе закрыла рот рукой.

— Что? Что случилось?

— Я только что допустила богохульство в мыслях!

Жрица отставила глиняный кубок и быстро насовала в рот еды. Выглядела она теперь презабавно.

— И всё же?

Не сразу она набралась решимости:

— Я подумала, что во времена империи эта догма звучала величественно. А теперь, когда весь культ ужался до размеров Ур-Лагаша… мы такие маленькие, такие слабые… мы вдохновляем последователей на битвы, напитываем их силой и яростью, с которой они веками отстаивают земли, принадлежащие городу. Но всё это не жизнь, культ не живёт больше, а выживает. Упорно, из последних сил.

— Полторы тысячи лет выживания? Вы отлично справляетесь, если угодно снизойти до моего мнения.

— Когда я найду Доргон-Ругалора, какой дом и какую армию я смогу ему предоставить? Не посмеётся ли он над нами? Не будет ли разочарован? Когда я найду Доргон-Ругалора, сочтёт ли он нас достойными и наделит ли нас Доргон-Аргалором? Господи…

Самшит не слышала Кельвина, ушла в свои мысли и лишь теперь наёмник понял, что его прекрасная нанимательница совершенно не умела пить. Даже полкубка вина смогли сделать её мягкой и вытянуть из глубин метания, не подобавшие главе религиозного культа. Вместе с тем она стала такой откровенно милой, настолько более уязвимой, живой. Одноглазый с трудом мог отвести взгляд.

А потом он вспомнил, что годился ей в отцы, что был на службе, что она принадлежала ревнивому богу. Кельвин осушил кубок и начал травить байки, коих знал величайшее множество. И как Самшит обладала даром проповедовать, также он умел смешить. Всё что угодно лишь бы увести её от тяжёлых мыслей.

У Верховной матери оказался необычайно сильный и звучный хохот, когда она не сдерживалась.

После ужина Самшит оказалась неспособна спуститься к себе, её телохранители тоже не могли её отнести, с госпожой на руках они просто застряли бы внизу. Пришлось одноглазому. Он осторожно, как величайшую драгоценность нёс женщину в тесноте трюма, слушая, как та пьяно мурлыкала что-то. Кельвин испытывал приятное тепло и пьянел сильнее, чем от вина. Когда он уложил её на узкое ложе, самшит нетвёрдой рукой погладила северянина по лицу.

— Колючий, — сказала она сквозь накатывавши сон, — хороший…

Под бдительными взглядами рогатых, наёмник протиснулся на свободу. Ему хотелось вдохнуть поглубже чистого морского воздуха, однако ветер был южным и удалось попробовать на вкус лишь запах сотен тысяч разумных существ да винные пары. Кельвин чувствовал себя вновь разрумянившимся юнцом, которого мимолётный взгляд девушки наполнял огромной силой и жаждой бравады.

— И всё же она особенная, — сказал он сам себе, — совершенно, совершенно особенная…

Висса успели похозяйничать на одеяле, расхватали недоеденные лакомства, выхлебали и разлили часть вина, хорошо хоть не обгадили всё вокруг. Не животные чай… На носу корабля появилась горбатая фигура. Она стояла возле основания бушприта, изливая на палубу морскую воду с плаща. Кельвин приблизился.

— Ну что, был в схроне?

Кивок.

— Какие-нибудь указания для нас с тобой?

Покачивание головой.

— Стало быть, всё остаётся в силе. — Человек огляделся украдкой. — Эскобар доставляет непозволительно много проблем, хотя должен был быть благодарен за то, что ему дали шанс вернуть долги. Это не дело. Я начинаю задумываться… ты и сам уже это понимаешь, верно, дрессировщик висса?

Два кивка.

— Так тому и быть. Просто держи в голове.

***

«Предвестник» вышел из аспанского порта на следующее же утро и поспешил дальше на запад. Через трое суток после отбытия города вин, когда побережье Балгабара вот-вот должно было остаться позади, уступив просторам океана Наг, небо на горизонте стало быстро темнеть. На четвёртый день прямо по утру капитан приказал позвать наверх корабельного метеомага, а если тот опять перепил, — обливать его морской водой, пока не протрезвеет. Спустя полчаса из трюма появился вейя.

Он походил бы на обыкновенного человеческого карлика, кабы не очень длинные заострённые уши, поросшие волосом, и видавшие виды, обшарпанные крылья мотылька за спиной. А ещё борода! Хотя сам нелюдь ростом не вышел, борода его была длиннее тела раза в четыре; в нескольких местах её перехватывали драгоценные кольца. На существе были выцветшие шаровары, тапки с загнутыми носами и чёрная мантия с воротником из клубившихся туч, в которых то и дело проскакивали крошечные молнии. Такое отличительное одеяние носили все волшебники, вышедшие из Академии Громовержцев, то бишь лучшие метеомаги.

Вейя не шёл, а парил над палубой, он казался очень старым, пропитым и сонным. Солнечный свет явно причинял нелюдю муку, ровно, как и все звуки вокруг, он не понимал, что ему кричал Эскобар. Неровный полёт подвёл метеомага слишком близко к Самшит, стоявшей у правого борта, и вейя чуть не упал на палубу. Коротышка тут же отлетел в сторону испуганный, продравший глаза, с дрожащими ручонками.

— Стоите тут… — квакнул он, — астральную пустоту создаёте!

Верховная мать жестоко усмехнулась, — следуя заповедям Элрога, она не жаловала волшебников любого толка.

— Лети сюда, Хуанито! Сюда, быстрее!

— Ну чего тебе надо-то? — закряхтел вейя.

— Смотри! Можешь что-нибудь сделать?

Метеомаг подслеповато уставился на далёкие тучи, спрятал ладошки в подмышках, причмокнул толстыми губами.

— Могу! Могу посоветовать тебе скорее взять на юг или на север, вот что!

Эскобар с досадой сплюнул.

— А чего ты хотел от меня, ярыть?! Это хуракан, ярыть! Он уже в полной силе, бесится, крутится, я и отсюда слышу его голос! Чтобы задавить такого духа, нужно дюжины две с лишком опытных магов и прорва гурханы! Ну в самом деле! Я ведь не жду, что ты на этой лодочке захватишь плавучую сокровищницу, верно?

Капитану ничего не оставалось, кроме как направить корабль на юг, он избрал открытое для манёвра море и принялся долго огибать ненастье. Вся команда тем временем с тревогой следила за могучим ураганом, словно боясь, что ярость стихии бросится в погоню. Слава богам, что их опасения были тщетными.

Избежав великого ненастья, и убедившись, что бушующий дух погоды стих там, вдали, Эскобар начал разворачивать корабль спустя два дня.

— Беда в том, госпожа моя, — рассказывал Кельвин Сирли, — что ураган преградил нам дорогу к Близнецам. Это два острова, что находятся у южных берегов Лонтиля. Все прибрежные воды континента за Близнецами принадлежат эльфам, хорошие воды, безопасные. Однако, чтобы нам пройти по ним, нужно сначала посетить один из портов на Близнецах.

— Пограничная стража? — угадала Самшит.

— Так. В Близнецах корабли, идущие с востока, проходят полный досмотр, платят пошлины и получают магический артефакт, в котором записано кто мы такие, откуда, куда и зачем. Морская пропускная грамота. Без неё любой военный корабль дома Буревестника будет вправе потопить нас, не вступая в переговоры.

Эскобар, тревожно вглядываясь в горизонт, вёл шхуну на восточный северо-восток, он надеялся скорее увидеть на горизонте один из островов и постоянно высылал висса в небо, однако, вскоре над морем поднялся шквалистый восточный ветер. Он дул так сильно, что как бы моряки ни выставляли паруса, как бы ни выворачивали руль, «Предвестника» сносило на запад. Капитан приказал звать корабельного метеомага, но оказалось, что Хуанито напился вдрызг и лежал теперь у себя почти мёртвым. Проклятья разносились над палубой не меньше часа, после чего армадокиец утратил силы и передал штурвал рулевому. Восточный ветер не ослабевал до середины ночи.

На следующий день, дождавшись астрономического полдня, Эскобар взялся за секстант и морские карты. Он произвёл все вычисления, после чего приказал лить на Хуанито морскую воду.

— Мы здесь, — указал он, отойдя от гнева, — отнесены на юго-запад. Если возвращаться к Близнецам, придётся делать крюк, чтобы зайти с правильной стороны. Потеряем несколько суток.

— Продовольствие? — спросил Кельвин.

— Если не сможем пополнить запасы на Близнецах, немного урежу паёк, ничего, с голоду не передохнем.

— В таком случае удача на нашей стороне.

Однако наёмник даже не подозревал, насколько он ошибался.

Во втором обеденном часу[18] следующего дня висса подняли гвалт, — море за кормой вдруг стало исходить туман. Густые потоки распространялись по волнам как дым от пожара, закрывая часть горизонта. Странное зловонье достигло «Предвестника», дух гнилых водорослей, мёртвой рыбы, выброшенной на берег, плесени и затхлости. Поднялся ветер, который бил словно бы отовсюду, однако невзирая на его силу, туман оставался непоколебим. Когда же ветер стих, туман тоже пропал.

Он рассеялся без следа, оставив посреди открытого моря врата высотой в сто десять шагов[19] и шириной раза в полтора больше. Створки давили на созерцателей своей огромностью, древние на вид, выточенные из зеленоватого камня. Внизу их облепляли ракушки, кораллы, будто врата поднялись с морского дна после векового затопления. Во всю громадную величину их украшал барельеф, изображавший ни то осьминога, ни то солнце с восемью щупальцами вместо лучей и единственным оком посередине. Что бы это ни было, в душе каждого, кто обращал на врата свой взгляд, разливался холод; чувство осклизлого прикосновения заставляло вздрагивать мимовольно.

— Поглоти меня пучина… — Хуанито выбрался из своего пьяного забытья и из своей каюты, разбуженный возмущениями в Астрале. Увидев се явление, он почувствовал, как стиснули его сердце чьи-то холодные пальцы.

— Не смотрите! — возвысила голос Самшит. — Всякий, кто задержит взгляд на Солнце Глубин, потеряет свою душу! Смотрите вперёд!

Она вырвала моряков из бессилия, которое прежде не позволяло им ни отвернуться от врат, ни даже сомкнуть веки. Нескольких членов экипажа тут же стошнило, другие схватились за головы, поражённые сильной болью.

— Хуанито, что это такое?! — закричал капитан.

Метеомаг молчал, уголки его широкого рта были опущены, уши прижались к черепу.

— Хуанито?!

— Мне неизвестно ни о чём подобном.

— Отдать все паруса, курс северный! Хуанито, ветер!

— Он и так попутный, просто уводи нас отсюда поскорее, — отозвался маг, которого тоже разбила мигрень.

Все Огненные Змейки, бывшие уже подле своей госпожи, опустились на колени, запрокинули головы, раскинули руки. Среди них Верховная мать читала громко молитву богу-дракону. Её голос разлетался над морем как вызов всему злому и губительному, а команда «Предвестника» быстро отходила от дурноты. Молитва без сомнений помогала развеять хворь, многие принялись повторять слова на древнем языке, которого не знали.

Раздался громоподобный скрип — створки врат стали раскрываться и огромные массы воды хлынули в проход, где… Морякам было слишком страшно смотреть, только метеомаг видел распахнувшийся портал, из которого один за другим появлялись корабли. Галеон, два фрегата, две шхуны армадокийской постройки, и последним — громадный корабль-сокровищница Индальского царства. Борта всех кораблей конвоя имели грязно-серый, почти чёрный цвет, такие же паруса с огромными разводами плесени, и гальюнные фигуры в виде чёрных лебедей, раскинувших крылья; на плоском носу корабля-сокровищницы красовался резной барельеф, изображавший лебедя. На вершинах мачт реяли чёрные флаги.

— Внимание, экипаж! За кормой шесть пиратских кораблей! Это флотилия Солодора Сванна!

Послышались вопли ужаса.

— Не биться об палубу, медузы безмозглые, ярыть, не пропадём! Будет вам такой ветер, что мачту оторвёт!

Вейя воспарил и завис над флагом Речного королевства, он замахал ручонками, закрутился вокруг собственной оси, старые крылья, которые не держали его с юных лет, расправились, начала твориться магия. Паруса «Предвестника» и без того полные, стало распирать от ветра, снасти натянулись, застонали мачты, шхуна ускорилась.

Маленький нелюдь кружил вокруг вороньего гнезда, где засели испуганные висса и смотрел, как пиратские корабли создавали охранное построение. Галеон шёл во главе, за ним на почтительном расстоянии ползла сокровищница, фрегаты прикрывали громадину с бортов и держались чуть позади, а быстроходные шхуны наверняка служили разведчиками…

— Ярыть! — Хуанито слетел вниз, к штурвалу. — Они нас заметили, Эскобар! Один фрегат и одна шхуна сменили курс и теперь идут следом!

— У нас есть разрыв, сохраним его до эльфийских вод… Почему мы замедлились? Почему паруса обвисают?!

Вейя посмотрел наверх, скрипнул зубами:

— Сыны портовых каракатиц воруют мой ветер!

Он вернулся к флагу и вновь принялся творить погодные чары, отнял ветряных духов, бросил их в паруса «Предвестника», и сам полез к преследователям. На каждом из их кораблей были свои волшебники, на шхуне — один, а на фрегате целых два. При этом Хуанито чувствовал, что ведёт борьбу только с двумя волшебниками из трёх. Короткие пальчики метеомага плели узоры чар быстро и ловко, он отбивал чужие выпады, посылал врагам встречный ветер, ловко закручивал вихри, волновавшие море. Меньше чем за полчаса ясные небеса заволокло хмурыми тучами, над морем то и дело шёл снег, сменявшийся ливнем, переходившим в град и обратно, поднимался и опадал туман. Враги пытались подвести под непогоду «Предвестник», но очень скоро вейя убедился, что даже вдвоём они не могли противостоять ему, мастеру, в искусности! Зато быстро призывали новый попутный ветер, после того, как он воровал у них предыдущий.

— А вот так не хотите ли?

Чародей создал миниатюрный грозовой фронт и послал его на пиратов, которые как ни пытались, не смогли ни подчинить тучи, ни развеять. Те вспучились и громыхнули, исторгнув на фрегат небесное пламя. Тут-то и очнулся третий волшебник, — молнии врезались в мощный защитный барьер, и вся их сила пропала втуне. На том, однако, схватка прекратилась, враги смирились со своей никчёмностью против мага, воспитанного в Академии Громовержцев. Вместо волшебных слов в дело вступили простые слова, — с пиратских кораблей поднялись висса.

Их было больше дюжины, летучие ящеры настигли «Предвестника» и кружили над ним некоторое время, выкрикивая что-то нечленораздельное, пока один пиратский гонец не зашёл с кормы и не уселся там прямо на кормовой фонарь.

— Именем Двухголового Дектро, — прокричал висса, — и Короля Пиратов Солодора Бессмертного, приказываю лечь в дрейф!

— Кто-нибудь, пристрелите этого мерзавца! — крикнул Эскобар.

— Ложись в дрейф, бурдюк с дерьмом, иначе, когда мы возьмём вас на абордаж, твои кишки обмотают вокруг бушприта и швырнут тебя в море! У вас четверть часа на раздумья, после чего мы сами придём! Вы обречены, твари, обречены!

Гонец улетел прочь, злобно хохоча и выкрикивая «Обречены!», прежде чем кто-либо успел прицелиться, остальные висса тоже убрались назад.

— Пустые угрозы! — воскликнул капитан, стараясь подбодрить самого себя и потому, что не имел права показывать страх экипажу. — Даже их шхуна не может нас догнать, что уж говорить о фрегате! Ветер не изменит нам, Хуанито?

— Не изменит, — ответил метеомаг, спускаясь к штурвалу.

Там же стояли Кельвин Сирли и окончившая молитву Самшит. Близость Верховной матери заставляла вейю волноваться, ибо её духовный фон нарушал ток астральной энергии.

— Ворота исчезли, — сказал Хуанито, — как только корабли прошли, створки закрылись и растворились в тумане. Надеюсь никто не думает, что сдача возможна? А, Эскобар?

— Побойся гнева богов, брат!

— Не брат ты мне, ламантин трусливый, — огрызнулся вейя. — Хотя, кто бы тебя обвинил, когда такое несчастье настигло нас посреди ничего… Солодор Сванн, будь он проклят! А я ведь знал его!

Ко времени нынешнему все в юго-восточных морях знали Солодора Сванна, хотя не все — лично, как Хуанито. Над человеком, который почти две декады тому назвался королём пиратов, тогда посмеялись, но теперь в храмах всех богов звучали мольбы защитить от этой напасти, от этого демона во плоти. Жестокость, с которой Солодор Бессмертный вершил расправу, стала легендарной.

— Полагаю, все мы понимаем, что произошло? — спросил Кельвин Сирли. — Нам всем доводилось слышать о том, как малые флотилии Сванна уходили от преследования больших флотов, как они исчезали туманными ночами и появлялись там, где их никто не ждал. Неуловимые. Мы с вами волею судеб стали свидетелями того, что не вправе были видеть наши глаза. Мы не знаем, как Сванн делаем это, но даже то, что мы видели само по себе обязывает его убить нас. Потому пираты не отстанут и никого не пощадят, если мы сдадимся. Выход один, — бежать к эльфам, бежать так, будто за нами гонятся все демоны всех сопредельных миров.

— Что недалеко от истины, — проворчал Хуанито. — Я не дам им нас догнать, однако пираты уверены, что смогут. Это тревожит. До коричневых порток тревожит.

— Время скоро истечёт, — сказала Самшит, — и тогда мы увидим, какую каверзу уготовал нам Клуату. Крепитесь, дети мои.

Эскобар поморщился от этих слов, он не был элрогианином, хотя скоро мог им стать, — молодая жрица за время плавания обратила в эту веру почти весь экипаж, и людей, и нелюдей. Страх перед белым орком заставлял их жаждать её светлого заступничества… да и что греха таить, молитвы этой смазливой сучки имели некую силу. Так или иначе, чтобы сохранять власть над командой, ему придётся сменить веру.

Время на раздумья истекло, все замерли в пугающем предчувствии. Отдалившись от жрицы, Хуанито сотворил из атмосферной влаги несколько линз, с помощью которых приблизил изображение преследователей.

— Что-то началось! — крикнул он своим тонким голоском. — Они… они бросаются в воду!

— Что? Ты не до конца протрезвел?!

— Я разражу тебя молнией, Эскобар! Они бросаются за борт! Пираты! Просто прыгают в воду и… ярыть, они не всплывают!

Первой всё поняла Самшит.

— Н’фирия! Нтанда! Готовитесь к бою! Капитан, все ваши люди должны вооружиться, скоро чудовища полезут из воды!

— О чём вы…

— Это Погружённые! — нагнал мысль нанимательницы Кельвин Сирли. — К оружию! — Все к оружию! Госпожа моя, вам лучше спуститься в трюм, а вот ваши воины сейчас очень нужны наверху!

Самшит метнулась к лестнице в трюм, но через минуту вернулась, неся с собой освобождённый от парусины Доргонмаур. Тяжёлое копьё холодило ладони, кристаллическое лезвие тускло блестело.

— Я встречу их здесь вместе со всеми и не в вашей власти упредить меня от этого, Кельвин! Сражаться со злом — это то, ради чего я живу!

— Напомню, что вы должны слушаться своего гида! — воскликнул мужчина. — Таков был наш уговор!

— Можете расторгнуть его после, но я не стану прятаться! Вы все! — Жрица возвысила голос, чтобы каждый, охваченный ужасом матрос мог её услышать. — Слушайте меня, дети! Зло властвует в бездне вод, над которой все вы ходите! Ваши руки говорят вам, что не смогут удержать оружие, ваши ноги говорят вам, что не смогут удержать вас самих, но слушайте только мой голос, — голос, который говорит вам, что вы сильные! Что на вашей стороне свет и жар Элрога! Держите пламя в своих сердцах и пусть каждый знает, что сегодня смоет с себя всю грязь прожитых лет, всякое малодушие, всякую нечестивость! Сегодня вы будете биться не за свою жизнь, как умеет всякий зверь неразумный, а за бога! Все вы избранные, и все вы любимые, и все встанете рядом с Ним, во славе и величии Его! Я люблю вас и умру за вас, потому что вы достойны этого, мои великие герои!

Слушавшие её изменялись на глазах, их спины становились прямее, оставляла члены дрожь, лица заострялись и выражали мрачную решимость вместо ужаса. Кельвин прожил немало лет, таких насыщенных, что и трём авантюристам хватило бы. Он повидал полководцев, жрецов, законников, правителей и всех иных, что владели речью как оружием, но такого… Эти моряки насадили бы Эскобара на тесаки, попытайся он что-то подобное произнести, они бросились бы на Кельвина и Маргу, ища быстрой смерти, но стоило ей воззвать к их циничным душонкам, как кучка отребья стала боевым братством. Порой мужчине просто нужна женщина, которая в него верит, чтобы воспрянуть из убожества.

— Необыкновенная, — подумал Кельвин вслух.

Тяжёлая рука сжала его плечо, белый орк был рядом. Он склонил голову и ударил тайахой о палубу. Погружённые догнали корабль, — понял наёмник. Всех повело вправо, потому что «Предвестник» вдруг резко стал забирать левее. Закричал рулевой:

— Капитан, руль заклинен!

Самшит стояла у передней мачты, сжимая Доргонмаур, подле неё собрались Огненные Змейки в полном боевом облачении, с луками в руках; там же были Пламерожденные. А вокруг них ощетинилась металлом толпа моряков.

Кельвин Сирли украдкой сдвинул повязку на лоб и поднял веко. В его правой глазнице сидел бронзовый глаз со зрачком, мерцавшим бирюзовыми отблесками. Тот протез, наёмник получил давным-давно от своей боевой подруги, — великой чародейки-мастерицы артефактов. Глаз, который мог видеть ровно на одну секунду вперёд.

Маргу скинул плащ из акульих шкур, остался в коротких штанах скатовой кожи и просоленной жилетке на голое тело. Прямо меж лопаток из спины белого орка рос острый плавник, лицо, изуродованное акульей пастью, казалось безжизненным, тёмные глаза поглощали свет, вместо носа — две вертикальные щели, вместо ушей — две дыры. Нефритовый наконечник тайахи ядовито светился.

На долгие мгновения всё замерло, корабль совершал поворот, который вскоре должен был замкнуться правильным кругом; команда изготовилась к бою, метеомаг парил на уровне рей, пистолеты и мушкеты были заряжены… и тогда Погружённые наконец-то полезли из воды.

Их бледная чешуя блестела от влаги, когти цеплялись за обшивку «Предвестника», топорщились перепончатые гребни на головах. При виде чудовищ, перелезавших через фальшборт с саблями и кинжалами, моряки издавали первобытные вопли ярости, пробуждая в сердцах храбрость. Истекавшие морской водой Погружённые отвечали булькавшими звуками, от которых раздувались алые жабры на их шеях. Началось.

Первыми устремились в атаку наёмники Безумной Галантереи, огромный орк раскручивал над головой тайаху пока не вскрыл одному из рыболюдей череп, после чего безмолвно ввалился в самую гущу тел. Кельвин с мечами в каждой руке тоже совершил самоубийственный шаг, — один, без помощи и прикрытия, он стрижом запорхал меж врагов, взрезая их животы, рубя руки и сухожилья, разминаясь со смертью на расстоянии толщины волоска.

— Ни единого промаха! — приказала Нтанда.

Огненные Змейки спустили тетивы и длинные тяжёлые стрелы наполнили воздух свистом. Каждая находила цель, а когда эмберитовые наконечники оказывались внутри тел, происходил взрыв и отродья бездны превращались в ошмётки. Звенела сталь, предсмертные крики и стоны раненных перемешивались с бульканьем, трещала плоть и хрустела кость, холодная и тёплая кровь щедро орошали доски палубы, бешено отбивался, прижатый ко второй мачте Эскобар.

Рядом с моряками бились и Пламерожденные; один из них всегда должен был оставаться при Верховной матери, зато двух других Самшит отпустила в бой и рогатые башни из бронзы тяжело ступали среди мечущихся тел, сыпали ударами, от которых лопались головы. Им не нужно было иное оружие, только собственные кулаки, обитые металлом; с удалью неимоверной телохранители рвали Погружённых на куски, ломали их тела, вырывали хребты, а порой сжимали в объятьях, отчего те рассыпались пеплом. Кристаллы в телах Пламерожденных горели ярко, они втроём могли бы закончить этот бой в единый миг, но тогда и экипаж, и сама шхуна превратились бы в плавучий погребальный костёр.

Надо всеми летал Хуанито, который непрестанно сыпал проклятьями из-за творившейся внизу неразберихи: моряки и Погружённые перемешались на тесной палубе, бой кипел повсюду от носа до кормы, через борта то и дело переваливались новые враги, а он никак не мог применить Искусство, боясь задеть своих. Наконец метеомаг сплёл в небе небольшую чёрную тучу, и та громогласно исторгла молнии прямо в воду. С восторгом волшебник видел, как всплывали на поверхность трупы чешуйчатых тварей.

— Так вам ярыть…

Острая боль пронзила спину Хуанито, — сильный толчок, мир перевернулся несколько раз, а когда он вновь понял, где верх, а где низ, успел заметить лишь крылатый штрих, уносившийся прочь со смехом. Висса-пираты заполнили небо, их стало больше с прошлого раза и теперь среди мельтешивших летунов парила фигура крупнее, человек в мантии, сжимавший руке посох. Он стоял на конце извивистого смерча.

«Сдавайся, — услышал вейя в своей голове, — они обречены сдохнуть, но ты можешь жить! Нам всегда нужны сильные маги. Сдавайся и сбереги свою жизнь!»

От такой наглости Хуанито пришёл в ярость.

— Кабы мне было не погадить на мою жизнь, я не хлебал бы дешёвое пойло бочками и не плавал бы с этим человеческим огрызком, вместо того, чтобы служить на королевском флоте! — взорвался крылатый карлик. — Кто неумело летает, — тот падает, дылда!

В небесах зазвучал визгливый смех вейи, взвывшие ветра заколыхали его седые волосы, бороду, воздух наполнился запахом грозы, а шаровые молнии заплясали вокруг коротких пальчиков. Пиратский чародей тоже поднял посох и над «Предвестником» загремел гром.

Внизу же битва была в разгаре. Белый орк успел сломать свою тайаху, и теперь в каждой его руке плясало по узкому ножу. Их лезвия вспарывали чешую Погружённых как ситец, отделяли мышцы от костей, выпускали на свободу потроха, секли нервы и сухожилия. Удары орка обладали страшной мощью, а сабли и короткие копья врагов оставляли на его шкуре только кровоточившие отметины, но никак не могли пробиться к самой плоти. Нелюдь срубал головы, сбивал с ног, ломал и терзал пастью, — искалеченные тела валились на скользкие доски с зиявшими рваными ранами, лишь чтобы орк переступал через них, тут же позабыв.

Правый глаз Кельвина видел то, что левый мог увидеть лишь секундой позже. Разница была ничтожной, однако ушли годы, чтобы превратить это крохотное преимущество в оружие победы. Он всегда видел, откуда придёт следующий удар, враги за ним не поспевали, клинки не дотягивались. Два коротких меча описывали совершенные дуги, отнимая одну жизнь за другой. Однако даже в самом пылу битвы, когда связки и сухожилья горели, мышцы разрывала боль от слишком быстрых движений, наёмник не забывал следить за нанимателем. Длинное копьё служило ему знаком, что Самшит за спинами опытных воительниц.

Погружённых удалось прижать обратно к фальшбортам, их заметно поубавилось, призрачная победа словно вот-вот могла упасть теплокровным в руки! Так казалось пока за чешуйчатыми спинами тварей не появились фигуры вдвое выше и шире. Они медленно взбирались на «Предвестника», одна, две, пять, семь. Каждый из гигантов был не похож на остальных, по-своему ужасен: тот, что имел голову рыбы-молота сжимал в могучих руках секиру на длинном древке; из плеч другого вместо рук росли длинные мурены; третий, прозрачный как медуза, выбросил щупальца и одним касанием убил трёх матросов; всякий следующий гигант был ужаснее предыдущего.

Маргу немедля напал на молотоглава, вонзив ножи тому в грудь и вцепившись зубами в горло, два огромных тела покатились по палубе, давя всякого, не успевшего бежать. Сирли метнулся к муренам и закрутился между ними, полосуя мерзкие зубастые морды. К моменту, когда наёмник смог вонзить клинок в мозг врагу, направив его сквозь нижнюю челюсть и нёбо точным ударом, баланс сил изменился. Новые чудовища заставили команду дрогнуть и только на воителях Ур-Лагаша теперь держался «Предвестник».

Пламерожденные вступили в отчаянную схватку, Огненные Змейки расстреляли все чудесные стрелы и взялись за копья со щитами, а Самшит была среди них. Отвергая мольбы поберечь себя, она оказалась против громадной твари, походившей на глубинного удильщика. Чудовище попыталось нанизать деву на трезубец, но Н’фирия перехватила смертельное оружие, а Самшит ударила монстра Доргонмауром в живот. Тот на глазах распался морской пеной.

— Именем Элрога Пылающего, — загремела жрица, наступая на Погружённых, — изгоняю вас в пучину морскую, где место вам, проклятым на вечное гниение! Во мрак! Во хлад! Во забвение! И да прибудете там во веки веков, отродья Клуату!

Её глаза наполнились внутренним огнём, искренняя ярость раскаляла воздух вокруг Верховной матери и даже чёрное копьё потеплело. В снулых рыбьих глазах Погружённых зародился страх, они пятились от волнистого лезвия, от копья, от тонкой, измождённой плаванием женщины, которая его держала, от почти истаявшей пены морской под ногами той женщины. Погружённые, как малые, так и громадные, падали за борт, оставляя корабль в покое. На несколько мгновений возникла тишина; выжившие, измученные и раненные, замерли среди мёртвых, забыв об усталости и страхе.

— Славьте господа, — выдохнула Самшит, — славьте спасителя…

— Рано! — С небес упал Хуанито, весь растрёпанный и мокрый, он только что расправился с врагом там, на высоте, измотался так, что даже парить не мог, шлёпнулся на окровавленную палубу, чуть не убившись. — Смотрите!

Пока маленький вейя летел вниз, он успел заметить то, на что охваченные лихорадкой боя не обратили внимания, — пиратские корабли нагнали кружившийся «Предвестник». Они поймали момент в его замкнутом движении, чтобы оказаться с обоих бортов единовременно; теперь слева шёл грозный фрегат, а справа — торопливая шхуна. Орудийные порты кораблей были распахнуты, наружу торчали пушки.

— Госпожа! — Н’фирия повалила Самшит и накрыла собой.

Многие везучие тоже успели лечь среди трупов, а те, кто не успел, превратились в кровавое воспоминание о самих себе, когда грянул картечный залп.

///

Андрес де Га, командовавший «Скверной молитвой», улыбнулся, вдыхая пороховой дым, и приказал заряжать ядра.

— Капитан, — крикнул старший помощник, — они вернулись!

Через левый борт переваливалась абордажная команда, Андрес пересчитал их и удивился тому, как сильно проредили экипаж на этой утлой лодчонке! Плохо. А ведь когда дело стало затягиваться он даже Пучинных послал в бой, однако и их полегло больше половины. Очень плохо. Капитан Дектро спросит у него: «Андрес, почему ты не бережёшь моих людей? Андрес, может мне протащить тебя под килем? После третьего раза ты, возможно, образумишься». Кожа и мышцы, что де Га стёр о донные ракушки во второй раз, только успели отрасти, и после третьего он потеряет право командовать кораблём, а вместе с ним, может быть, и жизнь. И откуда только взялась эта скорлупка посреди открытого моря в самое ненужное время?!

— Где мастер квартердека? — крикнул капитан с юта.

Один из абордажников хлебнул поднесённой пресной воды и рыбье обличие стекло с него, оставив на палубе раненного человека.

— Убит, сеньор капитан!

— Как?!

— На корабле белый орк, сеньор капитан! Тот самый! И какие-то великаны и… и… там женщина с копьём…

— Что ты несёшь, тварь?!

Андрес де Га посмотрел на вражеское судно, пороховой дым уже рассеялся, стал виден изуродованный борт, иссечённые тела, кое-где робко занялся пожар. Ещё один залп и шхуна отправится к Глубинному Владыке… но что это? Среди обломков, среди трупов, выжившие стояли на коленях, словно в мольбе. Молили они не о пощаде, — руки моряков были обращены к тонкой фигурке, опиравшейся на копьё, к фигурке, чью голову окутывало пламя. Женщина подняла длинное оружие над собой, и пират содрогнулся. То тёмное и страшное, что жило внутри де Га, то, что он принял, став служить Солодору Сванну, из чего черпал силу и что вскармливал кровью убиенных, тонко закричало в страхе. Ему стало так дурно, такая слабость парализовала тело, что капитан никак не мог отдать приказ канонирам. А даже если бы и смог, то разбитые немощью пираты не исполнили бы его. Испуганные глаза Андреса неотрывно следили за копьём, которое светлело.

///

Доргонмаур в руках Самшит сбрасывал тысячелетнюю черноту, хлопьями и мутной коркой опадавшую с древка, с бронзового дракона, с потускневшего кристаллического лезвия. Глаза Верховной матери пылали плазменным светом и копьё перенимало его, ослепительно яркое, вымарывавшее все иные цвета, сияющее, горячее как драконье пламя!

— Lenmegen n’dehy olavit mahaff! — провозгласила жрица, направляя оружие Сароса Грогана против «Скверной молитвы». — Latum!

Доргонмаур выпорхнул из ладони и на мгновение повис в воздухе как пёрышко, не знающее, куда направить свой беспечный полёт… а затем превратился в луч раскалённого света, прошивший пирата насквозь и устремившийся к горизонту. На несколько мгновений мир побелел, наступила тишина; спокойствие и тепло окутало всё и вся.

Когда глаза выживших вновь стали зрячими, они смогли увидеть пиратскую шхуну, на всех парусах бежавшую прочь; останки погибшего фрегата; Верховную мать Самшит, лежавшую в окружении свиты без сознания. Чёрное копьё Доргонмаур было рядом с ней и уже почти остыло.


Глава 4


День 2 эпира месяца года 1650 Этой Эпохи, о. Ладосар.

Мальчишка лет четырнадцати-пятнадцати бежал по тропке, над которой вздымалась отвесная стена камня, а под ней был обрыв. Далеко внизу море билось о прибрежные скалы, полдень жарил плечи и голову сквозь накидку, а разъярённые харпески ловили крыльями ветер и осыпали человека проклятьями. Они ненавидели всех, кто приближался к их гнездовью. Мальчишка бежал, пока в груди его и мышцах пылал огонь, а по лицу градом катился пот. Разгневанные летуньи падали с небес, выставляя когти, но он избегал их, ловкий и стремительный как сам ветер. В прежние времена светлая ткань его одежд не раз пропитывалась кровью на этой опасной тропе, но не теперь.

Путь взбирался выше, к небольшой площадке, с которой открывался безумно прекрасный вид на Седое море. Там мальчишку ожидала фигура в тёмном плаще с капюшоном. Бегун наконец достиг цели и сделал ещё несколько шагов, прежде чем смог остановиться. Он опёрся на дрожавшие колени и старался не упустить дыхание, не глотать воздух слишком жадно.

— Разве я позволял отдыхать?

Тёмная фигура подбросила в воздух длинный железный лом, который вонзился в камень рядом с мальчишкой. Тот едва успел вырвать тяжёлую ношу, шепча слово, пробуждающее чары, когда противник надвинулся на него. Магия придала сил, и отрок смог воздеть своё оружие. Два лома встретились с лязгом, боль прокатилась по рукам, но пальцы не разжались. Он отпрыгнул и перекувыркнулся в воздухе, уходя от второй атаки. Приземлившись, мальчик успел занять боевую стойку, но вновь пришлось бежать. Огромная тёмная фигура наступала, вертя своим ломом «мельницу», тяжёлое оружие словно потеряло вес, превратилось в прутик, так легки были движения.

Противник преследовал неотступно, стремительный и лукавый, его обманные выпады и захваты сулили боль, стоило лишь допустить ошибку. Но мальчишка скользил как угорь, упархивал беспечным мотыльком… пока собранные щепоткой пальцы не ужалили в грудь. Из отрока выбили дух, боль отдалась во всех рёбрах, кожа в том месте лопнула и сквозь светлую ткань проступила кровь. В следующий миг лом противника замер у виска.

— Оби, Оби, Оби, — укоризненно проговорил тот, — мастер по боям без боя. Убегать, уворачиваться, отводить удары, всё это ты освоил великолепно, однако, пока не станешь нападать, победы не одержишь.

Названный Оби, морщась, встал.

— Я не ищу побед, учитель, мне достаточно защищаться.

Усталый вздох.

— Одним щитом не отмашешься, не накроешь ни себя, ни кого иного. Упреждающее нападение — лучшая из всех защит, я сам понял это слишком поздно, однако должен передать науку тебе, спасти годы твоей жизни от заблуждений. Если битвы не миновать, Оби, бей первым. Бей сильно и беспощадно.

Отрок поднял глаза на своего учителя, и в этих огромных зерцалах души отражалось лишь упрямство. Человек с такими глазами примет тысячу ударов, но не пожелает ударить сам. Неистовая сила, заключённая в противоестественной доброте.

Обадайя осенил себя знаком Святого Костра.

— С божьей помощью, оборонюсь, учитель!

Тому оставалось только покачать головой.

— Кажется, я перестарался. Рёбра целы?

Мальчик опустил взгляд на пятно крови, приложил к нему мозолистую ладонь, и та засветилась. Рана под одеждой исчезла, свежая кровь превратилась в бурую корку. Действие усиливающих чар окончилось и лом стал для Оби непомерно тяжёл, так что учитель забрал его.

Они скинули капюшоны.

Обадайя, подросток с наливавшимся силой юным телом, тёмными вившимися волосами, и глазами, что горели внутренним светом. Свыше ему была дарована нежная красота, очаровательная в пухлых губах, пушке, что никак не мог переродиться в щетину, и длинных ресницах. Даже немного сколотый резец казался милым в этой картине.

Его учитель, облачённый в тёмное, был намного выше и очень широк в плечах. Ликом своим мужественный; хоть и не старый, он имел белые волосы, с единственной вороной прядью, заплетённые в косу. Твёрдое лицо выражало покой, но в глубине нечеловеческих глаз застыла печаль. Их радужки походили на ярко-жёлтый янтарь, а от солнца зрачки превратились в тонкие вертикальные щёлочки.

Майрон глубоко и размеренно дышал, раздувая грудь как кузнечные мехи. Он подставлял лицо касаниям ветра и слушал крики чаек, а также брань харпесок, которые боялись подлетать близко. Учитель Оби был столь меток, что брошенный камень всегда настигал цель и разил насмерть. Но на глазах ученика он старался проявлять смирение.

— Сегодня, — сказал Майрон Синда, — будет хорошая ночь. Подходящая. Сегодня мы пойдём в рощу. Ты ждал этого, ученик?

— Очень ждал! — воскликнул Оби, расцветая улыбкой.

— Значит, обойдёмся без дыхательной практики. Бежим обратно, тренировка ещё не закончена!

Учитель ринулся по тропке над скалами так резво, что Оби смог нагнать его лишь когда дорога углубилась в лес, покрывавший большую часть острова Ладосар.

Извилистые дорожки, проложенные некогда, обегали самую чащу, ту часть, где деревья росли непомерно великими. Некоторые пути взбирались на скальные хребты Ладосара, — прибрежные и внутренние, — огибали озёра и перебирались через ручьи по выгнутым мостикам. За те семь лет учитель даром времени не терял.

Посреди холмистых лесов, укрытая от глаз всего мира, стояла усадьба. Каменная стена окружала большой двор, где был просторный и уютный дом о двух поверхов, с красной черепицей и белёными каменными стенами. Из крыши поднимался высокий дымохода, под окнами росла, переползая на дом монастырская роза, а часть двора укрывал навес из виноградных лоз. Стояла там конюшня для небесных скакунов, оранжерея, баня, кузница, отдельная алхимическая лаборатория и амбар.

Когда хозяева приблизились, ворота сами распахнулись.

— Сегодня занятий не будет, — сказал учитель, направляясь в кабинет, — отдохни, нам обоим понадобятся силы.

Оби остался в приятном волнении и предвкушении, но глядя в широкую спину, он понимал, что учитель волновался едва ли не сильнее.

С тех пор как Обадайя стал учеником Майрона Синды, и тот привёз его на остров, жизнь мальчика подчинялась строгому распорядку. Он жил тренировками и уроками магии, проводил дни в кузнице и в лаборатории, слушал лекции в домашней библиотеке и практиковался внутри магического круга. Иногда учитель брал его в глубь острова, чтобы вместе искать редкие ингредиенты для зелий, изучать бестиарий; и совсем редко они переправлялись через пролив. Дикая Земля, что раскинулась на юге, была суровым испытанием, но и там он продолжал учиться. Старая Эгге многое могла поведать и ещё больше показать.

Искупавшись в бадье с колодезной водой, которую натаскали самоходные вёдра, и утащив с кухни обеденный поднос, Оби поднялся в свою комнату. Там, среди книжных полок и шкафов с лекарствами, на кровати он подкреплял силы и читал свой гримуар. У каждого мага должен быть гримуар, а ещё ритуальный нож атам и, разумеется, посох. Или жезл, или волшебная палочка, если маг ещё совсем неопытен. Приятное волнение заставляло Оби улыбаться.

Свежий весенний вечер опустился на мир. С балкончика, что выходил на запад, мальчик проводил светило и спустился во двор, одетый в чистое. Книга заклинаний висела на его поясе рядом с ножнами. Учитель пил воду из колодца, разглядывая домишки для духов и пташек, что висели на ветвях деревьев снаружи усадьбы. Теперь его плащ был не чёрным, а красным, капюшон же отцепился от ворота и превратился в широкополую шляпу с пером. Порой он делал так, ибо являлся, суть, мимиком, — живым и волшебным существом.

— Ты отдохнул?

— Да, учитель!

— Тогда идём.

— Мря!

К их ногам подкатился Лаухальганда, который тоже отдохнул за трое суток беспробудного сна. Живой мяч чёрного упругого «каучука» имел только широкий рот и пару кошачьих ушей, но прыгая и катясь, мог мчаться быстрее лошади. Он высунул язык необычайно далеко, снял с воротных столбов одну из ламп и передал Майрону.

— Держим походный шаг, выйдем к роще до полуночи.

Они редко покидали уютные стены дома по ночам, ибо в ту пору из чащоб выходили прежние хозяева Ладосара. Раньше они разгуливали и днём, если деревья давали густую тень, пытались изловить чужаков чтобы съесть, но тогда Майрон объявил им войну. Он был в силе, он был жесток, он убил многих древних, а прочих заставил присягнуть ему и отдать истинные имена в обмен на жизнь. Теперь выжившие прятались в чаще при свете дня, а ночью им позволялось разгуливать, ибо могущественный волшебник мог проявлять милость.

Люди шли быстро, не вглядываясь во тьму снаружи светового круга. Они чувствовали взоры из-за деревьев, слышали голоса, которые нельзя было услышать, если в душе не пылал дар магии, даже понимали их немного, но не останавливались.

Вдруг близ тропы затрещали ветки. Кто-то большой ломился сквозь кустарники, порыкивая и шипя. Майрон сурово сжал губы, дёрнул левой рукой — из рукава плаща в ладонь выпал Светоч Гнева.

— Мурчалка! — воскликнул мальчишка радостно, когда на тропу вырвалась рысь огромная как медведь.

Величественная кошка изобразила удивление. Через миг белое одеяние ученика покрылось слоем линялой шерсти, а на лице появились ссадины от шершавого языка, Мурчалка обожала Оби. Когда-то мальчик выходил и вырастил её, но теперь уж рысь считала его своим котёнком.

— Мурчалка тоже хочет с нами, учитель!

— Что ж, видимо, семья в сборе. Спасибо, что присоединилась.

Кошка пренебрежительно дёрнула на Майрона ухом и продолжила громко мурчать для того единственного в мире человека, до которого ей было дело. Катавшегося в ногах Лаухальганду она сильным ударом отправила во тьму.

Их вела выложенная камнем тропка, в чащу, туда, где тысячелетние деревья возносились исполинскими башнями, туда, где среди их корней, ютилась маленькая, но такая драгоценная рощица. Её границы охраняли словно гридни кадоракары — красные ели. Древесина и смола этих деревьев были дороже злата, а яд, что наполнял иглы, сулил смерть любому.

Они предупреждающе зашелестели, уронили на усыпанную хвоей землю несколько шишек, но гости всё равно приближались. Воздух наполнялся крепчавшим ароматом, дивным, пряным, целительным, магия разливалась вокруг, а угроза росла. Иные легли бы замертво, пронзённые ядовитыми иглами, а они прошли под сень деревьев, слушая как те успокаивались, узнав чужаков.

— Интересно, — тихо заговорил ученик, — они правда пришли из других миров?

— Так считается, — ответствовал Майрон, который видел за стволами елей нарождавшийся свет. — Кадоракары могут расти только в местах, переполненных сырой магической энергией. Их священный долг — защищать златосерд… а вот и он.

В центре рощи, там, где присутствие магии было особенно сильно, окружённый синими травами и цветами рос молоденький дуб. Его кора отливала слоновой костью, а листья на ветвях сверкали сусальным золотом. Поразительной, неземной, возвышенной красоты растение, углубило корни в полную магии землю и ею питаемое, уже семь лет крепло.

— Сегодня он… вы оба достаточно сильны, — сказал учитель, кладя тяжёлую длань на плечо ученика. — Лаухальганда, Мурчалка, останьтесь здесь.

Следуя за Майроном, Обадайя вспоминал себя, совсем ребёнка, на этом месте около семи лет назад. Тогда здесь не было никаких сосен, лишь синие травы и мхи, странные растения, чуждые миру Валемар. Тогда наставник старательно обучал его особому ритуалу, а как пришло время, вложил в руки золотой жёлудь и привёл сюда. Оби помнил, волнение, помнил, как присутствие наставника вселяло уверенность, как болел палец, пораненный до крови.

Они приблизились к юному златосерду и сели подле него, ещё тонкого, но уже такого крепкого. Дуб поприветствовал людей своим тёплым светом, тихонько зазвенел листвой.

— Помнишь, что я говорил тебе? С ростом этого дерева, будет расти и твоя сила. Он связывает тебя с магией нерушимыми узами, он будет поддерживать тебя и питать до того дня, пока один из вас не умрёт.

— Я чувствую, что он узнал меня, учитель, — сказал мальчик, нежно гладя шершавую кору.

— Хорошо. Прежде, чем начнём, давай попробуем заручиться удачей. Она не бывает лишней, верно?

Майрон достал откуда-то изнутри своего плаща большой кусок волшебного янтаря, внутри которого застыла тонкая фигурка. Маги называли этот материал лаком обновления и творили его при помощи одноимённого заклинания. Применений у лака было множество, и один из них, — сохранение внутри всякого.

Обадайя задохнулся от восторга:

— Она… настоящая?!

— Самая, что ни на есть настоящая фея из сопредельного слоя бытия. Они не очень любят наш мир, им здесь нечем дышать из-за нехватки магии в атмосфере, а ещё может случиться вот такое пленение.

Мягкий свет златосерда танцевал на янтарных гранях.

— Феи считаются властными над удачей и неудачей, они соблюдают свой особый закон и не терпят долгов. Я долго ждал возможности обязать её. Руку, ученик.

Волшебный инклюз оказался в пальцах отрока, а снизу его ладонь поддерживала длань учителя. Потоки энергии потекли по твёрдой материи, лишая её стабильности структуры, рассеивая бесследно. В руки волшебников улеглось невесомое тельце. Очертаниями оно походило на женское, но все формы были тверды хитином, в огромных фасетчатых глазах не теплилось жизни, стрекозиные крылья не блестели.

— В книгах писано, — зашептал Майрон, — что они способны это пережить. Такие как мы погибают в Лаке, не обретая бессмертия, однако феи — иные. Древние маги утверждали, что бессмертие этого народца сопоставимо с бессмертием самой магии. Если не здесь, то нигде.

Время шло, а узница тысячелетнего сна не просыпалась. Что-то было неправильно в этом. И пока Обадайя чувствовал неправильность, вглядываясь в крохотную изящную фигурку, Майрон вглядывался в него. Он знал, чего ожидать, он видел в ученике свет и считал вспышки. Свет иной, чем магия, иной, чем звёзды, иной, чем душа златосерда. Чистейший свет, — тот, что носил это слово как имя.

В Оби вновь воспылал Свет.

Вместе с магией в крошечное тельце потекла живительная сила Света. Хитин приобрёл блеск, глаза засверкали самоцветами и воссиявшие крылышки дрогнули. Фея приподнялась на тонких руках, впитывая гурхану всем своим существом, и воззрилась на двух великанов. Словно полностью проснувшись, вскрикнула, взлетела и принялась кружить среди златой листвы. Она казалась растерянной и голосок, звеневший серебряными бубенцами, оглашал поляну. Никто не пришёл на зов, и тогда фея вновь обратилась к людям. Смысл её слов остался тайной. Бросив последний взгляд на великанов, малютка рассекла ткань пространства, чтобы пройти сквозь прореху в иное измерение. Вскоре та затянулась бесследно.

— Говорят, — Майрон опустил голову, — тот, кто спасёт фею, будет облагодетельствован королевой этого бессмертного народца. Пусть сегодня это поможет нам. Оби.

Юный волшебник достал из ножен атам, откованный из серебра, — металла целителей и некромантов. По тонкому клинку пробежали светящиеся глифы и, читая заклинание нараспев, отрок поднялся. Он произносил словоформулы, перетекавшие из одной в другую, подбирая ветвь, с которой желал связать свою судьбу. Она должна была иметь достаточную длину, быть молодой и гибкой, но уже крепкой. Выбор свершился и атам быстро отторг веточку от тела дуба. Кадоракары угрожающе зашелестели, наполняя воздух запахом смолы, но златосерд не взывал о помощи. Он отдал часть себя доброй волей. Обадайя припал к ране губами, зарастил её своей силой и слизнул горький сок. Его астральное тело переполнилось чистой магической энергией.

Ещё живая ветвь перешла в руки старшего мага и тот принял её как вызов для своих нынешних возможностей. Линии, сплетавшие заклинание, окружили его под звук хриплого голоса, чары меняли суть ветки, превращая её в настоящую волшебную палочку, прямую, гибкую, хлёсткую, с двумя маленькими листочками и жёлудем на кончике. Зачарование прошло успешно.

— Последний штрих, Оби. Ты выбрал руку?

Ученик сжал основание палочки левой ладонью и Майрон быстро перешёл к завершению. В тот миг он больше всего боялся, что утратит контроль над плетением, испортит всё, но удача действительно не покинула серого мага, ведь Обадайя вздрогнул от боли. Он стойко держался, пока волшебная палочка врастала в плоть основания ладони, пока живая древесина и кора лезли под кожу и соединялись с ней. Мало-помалу, артефакт целиком ушёл в руку, и свежая ранка заросла.

— Сделано, — выдохнул Майрон с великим облегчением и впервые за долгое время улыбнулся. — Частица одного живого существа стала частицей иного, палочка, которая является частью мага, — самая верная, самая сильная. Она никогда не предаст тебя и никогда не уйдёт к врагу… Больно?

— Нет… совсем нет!

— Призови её, мальчик. Предупреждаю, это будет мучительно в первый…

Оби взмахнул рукой и в воздухе блеснули рубинами капли крови. Палочка вытянулась на всю длину и легла в пальцы, после чего мгновением ока исчезла внутри руки. Она появлялась и исчезала так быстро, что глазу было не поспеть. Хлёсткими взмахами волшебник рисовал в воздухе пентаграммы, выводил линии энергопроводящих потоков, молодой, сильный, восторженный.

Его учитель достал из кармана трубку и закурил крепкий табак, он устал, но был доволен, на душе стало чуть легче.

— Молодец, ученик.

На обратном пути Майрон напевал себе под нос старую солдатскую песню и казался… счастливым. Мурчалка ушла в ночь, её ждала охота, а людей в натопленном светлом доме ждал обильный ужин, накрытый домашними духами-прислужниками.

Они наслаждались пищей, светом и теплом, отмечая вступление в очень важный этап жизни юного волшебника. Обадайя не знал дня своего рождения, он и года-то не знал, но когда учитель предложил ему выбрать дату, чтобы они могли праздновать, отрок отказался. Это было не важно. Зато теперь, он верил, что познал ту радость, которую иные люди испытывали ежегодно. Прекрасный, прекрасный день!

Ложась в кровать, он долго смотрел на танец светящегося мотылька под потолком, прежде чем развоплотить его, и тихо улыбался, засыпая… пока уха не коснулся звук. То открылись ворота конюшни.

Обадайя не сразу решился покинуть ложе и спуститься во двор. Когда же отрок вышел из дома, учитель был уже далеко. Сомнения развеялись, — он решил посетить свой практикум на Безлюдном берегу. Впервые за долгое время. Успех сего дня, должно быть, приободрил его.

— Господи…

Отрок бросился в конюшню, большую и светлую, где полы были устланы свежей соломой, и пахло как после грозы. Три лошади, обитавшие там, являли собой образы невиданной красоты. Учитель, призвавший их из сопредельных измерений, говорил, что получил секрет заклинания от одного архаддирского мага. Торгасты, скакуны свободных небес, белые как первый снег, с гривами и хвостами из облачной влаги и глазами невинной синевы. Удерживаемые в измерении Валемара зачарованными сёдлами и уздечками, три торгаста служили островным волшебникам для быстрых и дальних странствий; один уже был в небе. Обадайя вывел второго скакуна наружу и поднялся в седло.

— Вверх, вверх!

Конь поскакал резво, перемахнул через забор, опёрся о воздух как о землю и подскочил ещё выше, и ещё, всё набирая скорость, возносясь над лесом. Его всадник спешно начитывал заклинание Микроклимата, чтобы не застудиться, и с третьего раза у него получилось. Укутавшись в кокон тёплого воздуха, Обадайя отправился на север. Полёт в ночи был страшен, то и дело казалось, что вот-вот впереди возникнет какое-нибудь исполинское дерево, или ночной охотник со скал встанет на крыло и примет молодого волшебника за добычу. Он подстёгивал торгаста, прижимаясь к мокрой гриве, держал курс по своему внутреннему чувству направления.

Вскоре после того, как Майрон и Оби поселились на Ладосаре, после того, как был построен дом и усмирены обитатели острова, могущественный волшебник решил возвести себе практикум, — место, где он мог проводить собственные магические тренировки, не сдерживаясь, не боясь привлечь внимание извне; место, где можно было экспериментировать. Он воздвиг на севере, где высокие утёсы поднимались над Безлюдным берегом, большой купол, экранировал его всеми мыслимыми способами, и занимался там сложной магией. Учитель говорил, что его изыскания опасны, запрещал ученику приближаться без дозволения. Этой ночью Оби впервые ослушался.

Полусферический купол практикума был сокрыт от моря деревьями, он стоял на берегу небольшого пруда, на каменистой проплешине. Внешние стены здания состояли из правильных восьмиугольников, слабо мерцавших магическими знаками, а близ врат у коновязи отдыхал торгаст Майрона. Оби приземлился поодаль, едва не столкнувшись с ветвью старого клёна. Он привязал своего скакуна в отдалении, сам же приблизился к краю проплешины. Отрок робел, но не перед гневом учителя.

Через четыре года после обретения их нового дома, здоровье Майрона Синды пошатнулось, заболело астральное тело, стали расслаиваться энергопроводящие потоки. Сначала изредка, но потом всё чаще теряли стабильность заклинания. Учитель однажды усмехнулся горько и сказал, что последствия не могли не прийти, но судьба была к нему благосклонна, ведь серый маг ещё столько лет пользовался Даром после того трагического дня… О каком дне говорил учитель, Обадайя не знал, а Майрон не рассказывал. Он начал впадать в уныние и повесил на пояс фляжку с мандрагоровым дистиллятом.

Со временем становилось только тяжелее, Дар подводил волшебника чаще, занятия лишались практической части. Порой, бывало, становилось лучше, казалось, что недуг отступил, но стоило поверить в это, как очередное плетение теряло стабильность в процессе создания. При этом несколько раз происходили энергетические выбросы, после которых приходилось восстанавливать стены дома, а учитель терял интерес к жизни. Он мог днями сидеть в своём кабинете и тянуть мандрагору, переставляя по доске для раджамауты[20] фигурки. Вскоре начались боли.

Они нарастали вместе с разрушением астрального тела, Майрон говорил, что горит изнутри, что каждая частичка его существа агонизирует. Он старался держаться, ведь мог вынести больше страданий, чем кто или что угодно, однако муки становились нестерпимыми даже для него. Порой к учителю нельзя было прикоснуться, чтобы не ожечь свою кожу до волдырей, настолько он раскалялся. Однажды Оби замотал его тело в мокрое полотно и чудом перевёз на торгасте через пролив. Там он вступил в Дикую землю и долго звал Эгге; пожалуй, если бы не лесная старица, маг уже покинул бы мир живых.

С тех пор Майрон несколько раз в месяц сам летал на континент, чтобы опуститься в целебные лозы Эгге. Она не позволяла учителю погибнуть, но и исцелить его не могла.

— Он провёл через себя неизмеримую силу, — сказала старушка Обадайе в тот первый раз, когда учитель, красный что вынутый из горна клинок, лежал в яме, окутанный шевелившейся лозой. — Такую, что должна была убить его сразу, но не смогла. Воистину непостижимы пути Хаоса и неизмеримы границы человеческих сил. Береги его, малышок, это пламя горит ярче солнца, но может погаснуть в любой миг.

— Я пригляжу, бабушка.

Временами магия вновь начинала повиноваться седовласому, отступали муки, но потом всё возвращалось на круги своя. Из упрямства, не в силах признать, что становится простым смертным, Майрон Синда то и дело пытался практиковать. Иногда получалось, но в последний раз… Проснувшись однажды по утру, Обадайя нашёл своего учителя, с кожей, покрытой ожогами и язвами. Тот молча валялся у крыльца дома и давил боль мандрагорой. Даже не заметил тогда, как мальчишка принялся носиться вокруг с лекарствами и целебными чарами, а после надолго позабыл о заклинаниях. До сего дня, когда долг наставника обязал провести зачарование волшебной палочки.

Оби прятался в ночных тенях, наблюдая за куполом, но ничего не ощущал, — практикум возводился чтобы надёжно скрывать, внутри могло происходить что угодно. Отрок не находил душевного покоя, как и решимости нарушить прямой запрет, и, как всегда бывало, за силой он обратился к богу. В прохладной весенней ночи, стоя на коленях и вдыхая запахи прелой листвы, он молился. В раннем детстве ещё, не умея читать, заучил наизусть все солдатские молитвы, а позже, когда Майрон обучил его буквам, пил из Слова Кузнеца, псалтыря, требника.

— Господи… Господи… Господи…

Молитвами Обадайя продержался до рассвета, и лишь когда просветлел небосвод, он решил оставить свой пост. Усталый, продрогший, отрок погладил прекрасного скакуна, вставил ногу в стремя и чуть не упал оттого как вздрогнула земля. Толчок повторился, торгаст совсем не по-лошадиному закричал, а мальчик понёсся к практикуму, не помня себя от волнения. То было опрометчиво, ибо когда тряхнуло в третий раз, из купола с грохотом выбило большой фрагмент конструкции. Ударная волна отмела человека словно пылинку.

Из пролома в утренний воздух валил дым, внутри неясно мерцало и метались разноцветные разряды энергий. Преодолев лёгкую контузию чарами, бормоча заклинания, прибавлявшие сил, Обадайя встал и выпустил в ладонь волшебную палочку. С этим тонким белым прутиком он побежал к пролому, откуда звучал отрывистый голос Майрона Синды.

Развеяв дым чарами, ученик застал учителя внутри большой залы практикума, среди перевёрнутых столов, горящих книжных полок, с оплавленными пятнами на каменном полу. Тот бродил, держась за голову, и что-то выкрикивал в пустоту, раскачивался, хрипел, рычал. Зрелище вновь лишило Оби твёрдости духа, он стоял и не понимал, след ли обращать внимание на себя?

— Utnag ongri boren shie… Angren soruz giel shie… Vagorn nazgot iychash shie… Utnag…

— У… у-учитель?

Майрон вскинул голову, его глаза полыхнули, янтарными звёздами.

— Учитель?! — Волшебная палочка была поднята и теперь дрожала в дрожавшей руке.

— Dumgoj rohan varn shie! Vayshan umlo corn shie! Etnag larga gorott shie! Utnag ongri boren shie!

Речь перешла в крик, рычание, вой, зверь в обличие человека ринулся к Оби, роняя слюну; снаружи раздались отдалённые раскаты грома. Учитель напал на ученика без жалости, налетел на выставленное заклинание Щит, которое отбросило его, мгновенно поднялся и напал вновь. Он ударил в силовое поле своим правым, бронзовым кулаком и плетение оказалось растерзано в клочья. Второй Щит постигла та же участь, Майрон прошиб его одним взмахом, а когда из палочки выметнулись Прочные Путы, разорвал их что паутину, став лишь злее. Паралича и Обморока он не заметил, заклинания растаяли, коснувшись безумца.

Только бесчисленные тренировки спасли юношу от мгновенной гибели. В утреннем небе зарождалась буря, а внизу хрупкий мотылёк ускользал от когтей дракона, защищался и едва не погибал. Майрон двигался как живая ртуть, отставал от жертвы на доли секунды, ревел, промахиваясь, пока вдруг не превратился в смазанный росчерк. Наконец его пальцы сомкнулись на предплечье ученика, ломая кости. Пойманный Обадайя был вскинут за свою искалеченную конечность и брошен в дальнюю стену, — хрустнули рёбра, вышел дух, отрок едва не погиб. Но зверь не остановился, он оказался рядом, поднял добычу за горло и, выдыхая дым, провозгласил:

— Dumgoj rohan varn shie! Vayshan umlo corn shie! Etnag larga gorott shie!

— Учитель… — захрипел Обадайя, превозмогая мучительную боль, теряя зрение и сознание.

Снаружи сгустилась тьма, и когда бронзовые пальцы почти смяли глотку, почти раздробили шейные позвонки, сверху на практикум снизошёл столб небесного огня.

Мир затопила белизна, противный писк застлал уши, боль перестала существовать. Оби окутал покой и посетило дивное видение. Нечто немыслимо, невиданно прекрасное спускалось свыше, чтобы заключить его в объятьях, оградить от страстей земных, поцеловать в лоб и принести весть, шёпотом…

***

Когда Майрон Синда вернулся в себя и смог открыть глаза, он был слабее новорождённого младенца. Дар почти не чувствовался, дыхание давалось трудом, а как в тело вернулась боль… но он умел перебарывать её. С этим врагом Майрон бился половину жизни и хорошо его узнал.

Набравшись сил, он смог привстать и оглядеться. В руинах едва узнавался практикум, здание было разрушено до основания, камень не удержался на камне. С горечью и разочарованием маг без магии процедил несколько проклятий. Что же он натворил? Что же… С трудом обернувшись, седовласый увидел в десятке шагов от себя Оби. Мальчик лежал на боку, не шевелясь, он был жив, несомненно, однако лицо учителя омертвело.

Рив смог подняться и заставить себя идти, чтобы упасть на колени рядом с учеником и бережно, словно птенца, тронул его. Обадайя спал, свернувшись калачиком, совершенно целый и здоровый, ни единой царапины, только покрытый пылью, как и его учитель. На грязном лице отрока пролегли русла слёз. Он много плакал, прежде чем уснуть.

Майрон не знал, что думать, не знал, что делать. Память его пострадала и после входа в практикум, не показывала ничего. Кажется, он вновь решил попробовать…

— Проклятый старый дурак, — ненавидя себя всем сердцем, простонал маг без магии, — что б тебе пусто было до гробового камня, ахогово семя[21]

Оби шевельнулся, вздрогнул во сне, и мужчина прикусил язык. Он как мог осторожно поднял мальчика на руки и выступил на проплешину. Земля вокруг практикума была оплавлена, пруд испарился, часть деревьев превратилась в угольную пыль… что-то ужасное, должно быть, вышло, когда его плетение потеряло стабильность… что-то непредсказуемо разрушительное.

Торгаст, принесший его к практикуму, исчез, — от седла остался едва узнаваемый обугленный кусок. Поодаль, однако, слава Господу-Кузнецу, Молотодержцу и всем апостолам, виднелась белая шкура другого торгаста, на котором, верное, прилетел Обадайя. Призванный зверь был испуган, но покладистый нрав позволил быстро его успокоить. Оказавшись в седле, Майрон крепко прижал к себе ученика и пустил скакуна шагом.

Они прилетели в усадьбу задолго до полудня, а там седовласый уложил мальчика в кровать и просидел подле двое суток. Тот крепко спал, не слыша, как его неудачливый наставник пожирает себя живьём, тихо бушует, давится ядом ненависти к самому себе. Но когда Оби всё же открыл глаза, Майрон был рядом, готовый сделать всё, что нужно, поднять на своих плечах и передвинуть горные хребты… хотя ничего не понадобилось.

Прошло ещё пять дней прежде чем ученик произнёс первое слово. Он ничего не рассказал о той злополучной ночи, не хотел есть, двигаться, отвечал через силу; только пил воду и вновь временами проваливался в сон. Словно в поражённом меланхолией, в нём иссякла воля жить. Ночами же Обадайя тихо плакал в подушку.

Тогда Майрон принял решение, которое маг принимать был не вправе, ибо шло оно вопреки магии как разумной и беспощадной стихии. Учитель решил, слушая, как его ученик давился слезами, что больше он магом не будет никогда.


Глава 5


День 4 эпира месяца года 1650 Этой Эпохи, провинция Ковхидар, королевство Риден.

Весна близилась к середине, но в том богом проклятом году даже она оплакивала беды, постигшие Вестеррайх. Шли нескончаемые проливные дожди.

День перевалил за первый обеденный час[22], а из-за туч казалось, что в мире воцарились вечные сумерки. Всадник на молодой пегой кобыле ехал средь с осени не паханых полей. Дождь сделал дороги поистине бездонными, так что приходилось искать хоть сколько-то надёжный путь чтобы лошадь не потонула.

Обе встреченные недавно деревни оказались заброшенными, холодными мёртвыми. Прежде там жили люди, питавшиеся от близости к королевской дороге, но, когда пришла беда они просто ушли, оставив за спинами только пустые дома. Стаи голодных собак теперь рыскали в этих землях, обозлённые, испуганные и голодные.

Одна из них погналась за всадником, когда он ехал мимо и человек ещё слышал отголоски далёкого воя.

— Тпру!

С высоты седла он рассмотрел дорожный столб, придержал шарф, закрывавший нижнюю часть лица, и аккуратно направил кобылу на северо-запад. Цель была уже достаточно близка. За деревьями вон того околка, шевелившимися как вздыбленная шерсть, находилась торговая стоянка Ахтенайх. Сам всадник никогда её не нашёл бы, однако купцы из Краутхаузена были очень убедительны в своих просьбах проверить местечко. Они знали, что там случилось нечто неладное, связь со стоянкой прервалась, а проходившие мимо торговые поезда перестали сворачивать к гостеприимному прежде месту. В нынешние неспокойные времена такое происходило всё чаще, но интерес купцов был неугасим, ведь в Ахтенайхе застрял торговый поезд, везший груз тканей, масел, олова и свинца из Ривена. Наниматели отчаянно желали знать, есть ли резон посылать за товарами целый отряд вояк, или это будет пустая трата денег. Свой интерес они подкрепляли звоном серебра.

Пегая оставила околок позади только через час и лишь тогда стал виден раскинувшийся на небольшом холмике Ахтенайх. Всадник явственно ощутил недоброе предчувствие, будто сами кишки советовали быстрее гнать лошадь прочь. Но он не стал прислушиваться.

Прежде эта стоянка звалась проще, на вестерлингве, — Осьмидуб, но с тех пор как Риден[23] отнял сармарку[24] Ковхидар у Марахога семь лет назад, новая власть всё старалась переименовать по-своему. Ладно бы только марахогские имена вымарывали, так ведь и всеобщий язык риденцам отчего-то стал немил.

Осьмидуб кутался в жидковатый туман и хранил тишину. Издали слышались только вороньи голоса, а внешние стены казались чёрными. Всадник пустил пегую шагом, чуть подстегнул и оставил дорогу. Он неспешно объезжал всхолмье чтобы осмотреть стоянку со всех сторон. Местами, — это бросалось в глаза, — брёвна частокола были повалены внутрь. Прорыв оборонительного периметра? Изъян строительства? Ворота стояли целыми и запертыми, а перед ними лежал перевёрнутый набок фургон-лавка и… судя по всему, засиженные вороньём останки.

Сделав полный круг и с тревогой поглядывая на небо, всадник направил кобылу к воротам. Вороны с криками перелетели на частокол, где расселись, чтобы лучше видеть его. Кто-то искал убежища в Осмидубе и поплатился за это жизнью, но зато следы его неудачи стали предупреждением для других держаться подальше. Всадник вытянул из кобуры пистолет с кремневым замком, взвёл курок.

На земле валялась часть лошадиного костяка, почти полностью лишённая плоти; ещё несколько костей виднелись поодаль. Сам деревянный фургон сильно пострадал, будто по нем ударили осадным тараном, на уцелевших стенах виднелись следы когтей.






Тревожное предчувствие усилилось, и когда внутри послышалась возня, всадник оказался готов. Из проломленной стенки фургона выпрыгнуло нагое существо, похожее на бледного человека. Оно издало клокочущий звук, пригибаясь низко к земле, клацнуло зубами и помчалось прочь на всех четырёх, сверкая грязными пятками. Дуло провожало его недолго, но потом пистолет опустился. Тратить пулю на смрада, ещё и бегущего, было слишком глупо, особенно вблизи такого места.

Человек спешился, обошёл фургон, заглянул в остатки разорённой лудильной мастерской, где лежали ещё кости, — людские. Падальщик подъедал последние остатки, на большой берцовой кости виднелись совсем свежие следы зубов. Однако не могло идти и речи о том, чтобы всё это учинили смрады, ведь они даже большими стаями боялись приближаться к человеческим поселениям, да и борозды на древесине совсем не по размеру их коротким тупым когтям.

Вороны каркали, то ли посмеиваясь над человеком, то ли упреждая от глупостей и советуя убираться подобру-поздорову. Совсем скоро станет темно, а ночь ещё пережить надо.

Отведя лошадь ближе к деревьям и привязав её там на вольный узел, путник стал готовиться.

Он носил добротную кожаную куртку с капюшоном и пылевым чехлом-накидкой на плечах; под внешним слоем пряталась кольчужная подкладка и несколько стальных пластинок для живота и груди. В ножнах слева лежал скрамасакс, справа, — отличный кацбергер; оба пистолета устроились в кобурах на груди. Также на поясе сзади была маленькая сумка, в которой лежали две гренады и сложенный во много раз свиток Исцеления. Его путник переложил внутрь куртки под одну из пластинок. В последнюю очередь от седельных ремней освободился большой матерчатый свёрток, что обычно путешествовал на крупе лошади.

Когда ткань была размотана, тусклый свет заиграл на огромном двуручном мече, звавшемся Олтахаром. Из всего оружия охотница, это было единственным волшебным, выкованным из бронзы, а не из стали, с овальным чародейским камнем меж «кабаньих клыков» и посеребрённой гардой. На клинке мерцали тайнописные знаки, суть которых ускользала от хозяина, однако это не мешало ему раз за разом прорубать себе путь даже из самых отчаянных схваток.

Сунув лошади последний кусочек сахара и закинув меч на плечо, путник быстро зашагал к ближайшему проёму в стенах. По пути он думал о наступавшей темноте, голоде и о том, что израсходовал последнюю овеществлённую Телепортацию больше недели назад. Теперь, если станет совсем худо, он не сможет мгновенно убраться прочь, а жаль.

Невзирая на спешку, под самыми стенами он замедлился и стал двигаться особенно осторожно. Тишину нарушали только птицы и отдалённые завывания, но внутри частокола царила могильная тишь.

Зарабатывать вольной торговлей никогда не было просто, бродячие купцы, не состоявшие в торговых гильдиях, полагались только на себя и друг друга. У них был собственный тайный язык, множество секретов и связей, а вместо городов на постой они заезжали внутрь таких вот торговых стоянок. Королевские власти брали с них малую мзду, не мешали жить, но и защищать не желали, а оттого, когда стало совсем худо, стоянки принялись наращивать стены. Не всем, правда, это помогло.

Внутри Ахтенайх был большой деревней, которую торгаши возвели для торгашей. Те, кто жил в нём постоянно, строили деревянные здания, угловатые и тонкостенные; иные ставили временные палатки, шатры, либо ночевали внутри своих лавок. Были загоны для перегоняемого скота, были склады, таверны, — всё для тех, кто устал с дороги и желал развлечься.

Путник, оглядел развалины построек, уничтоженные шатры и разорённые загоны, в которых не осталось ничего кроме костей. Теперь нужно было пройтись по складам, но, судя по всему, именно это окажется самым сложным. Раз в других местах ничего опасного не нашлось, значит, найдётся именно там.

Человек спешил, до полной темноты оставалось не больше часа, и вот уже он приметил большой пролом в одном из складских зданий. Пожалуй, эти постройки были самыми добротными в Осьмидубе, о товарах купцы заботились лучше, чем о себе. Звериной вонью потянуло ещё на подходе, путник перехватил рукоять Олтахара обеими руками и стал красться. Из темноты доносилось громкое сопение.

Именно теперь, перед логовом чего-то большого и очень опасного наступила пора задуматься. Возможно, человеку стоило уйти пока его не почуяли, уйти перед наступлением полной темноты, когда это нечто наверняка выйдет на охоту? Всё же ему заплатили за разведывательную вылазку, но никак не за охоту на что-то, способное учинить такой разгром. С другой стороны, пройтись по складам, удостовериться в сохранности товара, а потом вернуться к лошади он уже не успеет. А если и успеет, то что потом? Гнать пегую кобылу по бездонным дорогам, надеясь, что дождь скроет запах и это нечто не настигнет добычу в кромешной тьме? Здесь и сейчас он понимал, что жребий его решён, однако сердце билось ровно. Единственное, что тревожило, — возможность умереть, не завершив главную миссию. Но эта возможность всегда была рядом с тем, кто питался убийством чудовищ.

Встав рядом с проломом, охотник вытащил из-за спины гренаду. Эти штучки появились лет двадцать назад в Эстрэ, какой-то монах придумал наполнять чугунные шары порохом и прикручивать фитиль, — вот уж воистину божий человек! Пришлось вонзить меч в землю и присесть на корточки, чтобы достать кресало, фитиль занялся не сразу, всё же воздух был влажен, но вот он разгорелся дымно. Охотник выпрямился и стал отступать от пролома, подбрасывая снаряд в руке. Он проявил выдержку, выждал, пока фитиль не укоротится до нужной длины, а потом вложил в бросок всю свою силу. Гренада влетела в пролом, где властвовал густой мрак, звук удара о пол вышел приглушённым, послышалось тихое ворчание. Охотник приподнял Олтахар, держа его остриём вниз и ударил сапогом по концу клинка, чтобы придать первый импульс. Он всё пятился, раскручивая тяжёлый меч, пока не громыхнуло. От последовавшего рёва все вороны на расстоянии десяти лиг переполошились, небеса заполнились хлопками крыльев и карканьем, а складская тьма родила кошмар.

Существо, вырвавшееся наружу было воистину ужасно, — тело, покрытое длинной серой шерстью, достигало трёх шагов в холке и шести в длину[25]. Тварь рыла землю когтистыми лапами, обожжённая, посечённая осколками, мотала головой и ревела. Голова та походила на жуткий лошадиный череп, обтянутый розовой кожей и с огромными клыками, росшими из пасти; с каждой стороны было по два жёлтых глаза, а изо лба рос мощный изогнутый рог, покрытый коркой крови.

Оно было напугано и разъярено, его разбудил грохот, ослепительный свет и боль, которая засела глубоко в мясе. Затуманенный взгляд наконец сосредоточился на человеческом существе и тварь ринулась вперёд. Охотник не прекращал вращать меч и вращаться вокруг своей оси как пустившаяся в пляс мельница. Бронзовый клинок описывал круг за кругом, взбешённое существо было уже совсем рядом, рог должен был пронзить человека, но в последний миг тот совершил изящный пируэт, смещаясь в сторону и Олтахар достиг цели. Зачарованный меч рассёк шерсть, толстую шкуру, жир, мышцы, с терском прошёлся по левой лопатке и боку, отверзая потоки тёмной крови. Существо пробежало ещё больше тридцати шагов прежде чем рухнуть, взрыв рогом грязь. Оно оглушительно закричало, дёрнулось раз, второй, медленно поднялось. Из распоротой брюшины с отвратительным звуком высунулась синеватая, перемазанная в слизи и крови кишка. С клыков капала слюна, глаза бешено вращались, а из ноздрей существа вырывался пар.

Человек приближался, не прекращая раскручивать меч и чувствуя зловонье, которое лишь усилилось. Существо поковыляло навстречу, ускорило шаг, тяжело перешло на бег. Сердце охотника билось размеренно, выдержка была непоколебима. В нужный миг он пируэтом сместился в сторону и обрушил меч на шею твари. Бронза разрубила и позвонки, и жилы, и тугое мясо, но не снесла голову напрочь, и человек мудро поступил, отпустив рукоять. Туша упала и скользила по грязи ещё несколько шагов, а после затихла в неподвижности.

Мышцы горели, шарф стал мокрым от тяжёлого дыхания и теперь неприятно лип к губам. Охотнику требовался отдых, уж слишком большой ублюдок повстречался сегодня. Вооружившись кацбергером и пистолетом в чуть подрагивавших руках, он стал приближаться. Разумеется, чувство опасности, появившееся при первом же взгляде на стены Ахтенайха, ослабло уже, что значило, — тварь умерла. Однако в деле охоты на чудовищ легкомыслие являлось привилегией разовой и свою человек использовать пока не желал.

Он обошёл тело по кругу, осторожно, словно вор, кравшийся в густевшем мраке, приблизился наконец и убедился, что работа была сделана на совесть. Даже самые страшные чудовища с перерубленной хребтиной оживали, как правило, нечасто. Опыт подсказывал, что второго подобного существа рядом не было, — громадины слишком прожорливы, чтобы делиться с сородичами.

Не став пока забирать тяжёлый Олтахар, человек решил проверить склад. Он не знал и не мог знать, где следовало искать товар нанимателей, но раз это здание уже было столь гостеприимно раскрыто, почему не проверить его первым?

Пришлось постараться, чтобы найти в руинах уцелевшую масляную лампу с топливом. Держа свет высоко над головой, так что клинок кацбергера бросал отсветы на стены и потолок, охотник вошёл в пропахшее зверем логово, мягко ступал по полу, устланному свалявшейся шерстью. Зловонье царило убийственное, всюду лежали обломки ящиков, обрывки ткани, кости людей и животных, раздробленные в крошево.

Свет выхватил тёмный силуэт у стены, и когда охотник заметил это, замер, ибо слишком уж абрис был массивен. Возможно ли, что он допустил ошибку в суждениях, ведь твари такого вида не описывались в бестиариях? Но ничего не произошло. Стали слышны звуки, какая-то возня, тонкий писк. Охотник осознал, что перед ним было гнездо, свитое из веток, палок и пуха.

Внутри обнаружилось четыре существа величиной всего лишь с собаку, — голых подобий страховидлы, лежавшей снаружи. У них не было рогов, только округлые бугорки на головах; даже глаза ещё не открылись, но когти и зубы уже казались острыми. Охотник нанёс четыре удара и старательно разворошил гнездо, дабы убедиться, что не пропустил ни одного детёныша. Ещё раз прошёлся по складу, лишь после чего покинул логово.

— Оказывается, ты была дамой, прямо как я.

Райла Балекас скинула капюшон на плечи, оттянула шарф и с удовольствием вдохнула прохладный воздух. Капли дождя падали на её белое лицо, стекали по острым скулам, впалым щекам, срывались с подбородка, унося горячий пот; выцветшие до срока глаза взирали на небо с усталой удовлетворённостью, тонкие губы были приоткрыты.

Наконец отдышавшись, она двинулась по складам пока не нашла ящики, опломбированные нужными печатями. Когда весть об этом достигнет Краутхаузена, кто-то сильно обрадуется.

Райла вернулась к телу и кое-как освободила меч. Зловонный парок над раной уже исчез, тело остывало и вскоре обещало стать твёрже камня.

Кобыла ждала хозяйку в темноте, подрагивая от холода, хотя могла освободиться, сильно дёрнув головой и сбежать. Эта несчастливая плясунья была хорошо обучена и, возможно, понимала, сколь краткой могла стать её свободная жизнь без такой хозяйки. Взяв животное под узды, охотница пошла обратно к стоянке, ибо, здраво поразмыслив, решила, что на ближайшую ночь Осьмидуб станет самым безопасным ночлегом. Сколько бы чудовищ ни бродило по окрестным лесам и полям, то место они будут обходить стороной, пока не выветрится запах огромного хищника.

Райла держала путь в ближайший городок, что, если верить путевым столбам, носил имя Харнхааг. Она должна была отправить весть в Краутхаузен, чтобы торгаши поторапливались, пока Осьмидуб не перешёл во владение какого-нибудь другого хозяина.

Ночёвки под открытым небом порядочно утомили её, припасы были на исходе, а треклятые дожди не позволяли торопиться. Кроме того, очень часто охотнице приходилось придерживать лошадь и подолгу вглядываться в придорожные овраги и кусты с пистолетом в руке. Порой при этом чувство опасности исчезало, но бывало так, что оно только нарастало, и тогда наступал час меча. Либо, если опасность казалось слишком большой, приходилось объезжать подозрительное место. Далеко не всё было Райле по плечу.

Очередная ночь настигла её в пути, лошадь, как и сама всадница, устала, нуждалась в пище, а вокруг как на зло простиралась одна пустота, — немногочисленные поселения опустели, пополнить запасы было негде, а леса стали слишком опасными, чтобы соваться в них одной, да ещё и без подходящего оружия.

Семь лет назад по тем землям прошла война, монарх королевства Риден Радован Третий, прозванный Багряным, вторгся в Марахог с юга и одержал множество славных побед вместе со своим восточным союзником Архаддиром. Однако после неудачи под стенами крепости Лотрэйя, и после катастрофы, постигшей архаддирцев под Касрагонтом, Риден заключил с Марахогом сепаратный мир и внезапно набросился на ослабленного союзника.

Невероятный цинизм, с которым Радован Багряный громил подавленных архаддирцев, его жестокость и вероломство потрясли весь Вестеррайх. Однако войну король закончил, прибавив к своим владениям три южные сармарки Марахога и больше трети архаддирских земель. При этом он сохранил армию, много оружия и пополнил казну горами серебра. Риден хоть и не смог полностью покорить северного соседа, сделался в одночасье самой большой державой Доминиона Человека, а семь лет спустя силы его только возросли.

К сожалению, невзирая на постоянное заселение вилланами новых земель, те всё ещё оставались пустынными и одичавшими. Нашествие чудовищ всё только усугубило.

Ранние сумерки обещали превратиться в ночь за грядущие час-полтора, когда Райла стала подыскивать более-менее пригодное для ночёвки место. Ей хотелось бы бросить усталые кости рядом с водой, поскорее раздобыть топливо, согреться, найти что-нибудь для лошади пока не стало слишком темно. Бродить с горящей лампой во тьме, — значит зазывать ночных тварей на трапезу. Звери-то огня сторонились, а вот чудовища мало боялись его, подчас наоборот, шли, ища человеческой плоти.

Вскоре искра света мелькнула за деревьями. Охотница решила, что ей привиделось, но вот свет показался вновь и Райла попыталась унять поспешную радость. До ночи она успела выехать к хуторку, окружённому молодым лесом. Несколько полуразрушенных построек стояли там кругом за низким, прогнившим забором, и в окне только одной горел свет. Хутор был явно заброшен, относительно уцелел только этот дом, хотя его крыша и покосилась.

Решая, что делать, охотница прислушалась к своему внутреннему чувству опасности. За способность предвидеть невзгоды, которая не раз спасала и её, и братьев по оружию, оные братья нарекли Райлу Балекас Вороной давним давно. Де, много каркала. Неблагодарные сволочи. Теперь бывшая наёмница была совсем одна, но это чувство продолжало верно служить ей.

Райла не чувствовала опасности для себя и решила рискнуть.

Подле дома стоял большой фургон из тёмного, обитого железом дерева. Он производил мрачное впечатление, но выглядел крепким и надёжным, — толстые оси, забранные решётками окошки, большие колёса; на борту фургона виднелась надпись: «Мэтр Люпьен! Мастер-таксидермист!» Чуть в стороне находился полуразрушенный дом, сохранивший только три стены и часть крыши. Сейчас в нём отдыхали два крупных мерина тягловой породы и… Райле пришлось убедить себя, что третья лошадь действительно являлась лошадью, а не чем-то иным. Это чёрное существо было просто громадным.

— Жди.

Она спустилась на землю, почувствовала боль в ногах и бёдрах от долгой езды, но быстро оправилась и достала пистолет. К дому шла медленно, хотела заглянуть в окно, однако то оказалось слишком грязным, чтобы что-то увидеть. Изнутри доносился приглушённый голос. Райла подкралась к крыльцу, насчитала пять ступеней, чтобы не споткнуться, но стоило ей подняться на две, как из дома донеслось громкое и чёткое:

— Будьте осторожны, верхняя ступенька совсем слаба, она хрустнула у меня под ногой!

Поняв, что её заметили, охотница очень медленно открыла дверь, готовая в любой миг отпрянуть. Не пришлось. В сенцах было темно, однако не совсем, свет шёл из другой двери; сквозь запахи плесени и грязи пробивался аромат чего-то съестного.

— Проходите, не стесняйтесь, здесь только люди! Я так думаю, во всяком случае!

Жилая комната дома была освещена горевшим в очаге огнём, над которым булькал котелок, а встречали Райлу двое. Один, несомненно, хозяин чудовищного скакуна, сидел слева на полу, прислонившись спиной к стене. Даже не в полный рост он был нечеловечески велик, мужчина в плаще-пыльнике с поднятым воротником и надвинутой на лоб треуголкой. Охотница оценила размер его обитых металлом сапог и громадных лап в латных перчатках. Если бы пальцев оказалось не пять, а четыре, она решила бы, что встретила мохоборода. Гигант не шевелился.

Другой был попроще, мужчина жилистого сложения, обычного роста, с острым улыбчивым лицом… и слишком внимательными глазами. Всё в нём наталкивало на мысль об утраченном блеске, — растрёпанное подобие причёски, которое он придавал серым, давно немытым волосам, некогда аккуратные усы с бородкой, дорогой, но выцветший дорожный наряд; широкополая шляпа с остатками пера. Перевязь висела на гвозде за спиной человека, Райла заметила там старую шпагу и пистолет; нож незнакомец держал в руке и дотоле что-то им нарезал.

Он сощурился подслеповато, полез за пазуху и достал раскладное деревянное пенсне-прищепку, которую водрузил на породистый нос.

— Не будет ли с моей стороны излишней дерзостью осведомиться у нашего нового друга, с кем мы имеем честь?

— Есть ещё кто-то? — глухо спросила она.

— Э-э-э… со всей возможной искренностью, полагаясь лишь на собственные знания и представления рискну предположить, что лишь три души обрели сегодня здесь желанный приют. Пока что. Если за вами никто не прибудет. Я удивлён, не скрою, исключительно. Сначала, обрёл в соседях этого обширного месье, что изрядно напугал меня по первости, а ноне небеса послали ещё одного путника. И это после стольких дней одиночества, не могу смолчать, — ужасного. — Говорливый допустил скромную улыбку.

Райла вновь прислушалась к своим чувствам, но так и не ощутила угрозы, ни от громадного, ни от болтливого. Редко нынче встречались столь безобидные люди. Она убрала пистолет, всем видом показывая, что вернуть его в руку ничего не будет стоить, стянула шарф.

— Должен признать, что с высшей долей сомнения отнёсся бы к предполагаемой возможности встретить в нынешних обстоятельствах даму, — отметил говорливый своё удивление. — Не хочу показаться слишком назойливым, но вынужден выразить интерес: какие силы принудили вас оказаться посреди нигде в сие тревожное время?

— Ещё успеешь порасспросить, говорун. Выбор у меня небольшой, либо здесь в тепле, либо там во тьме, так что потеснимся втроём, а если что не так будет, отправлю в ночь. Посмотрим с утра, скольких чудищ заболтаешь до смерти.

Райла вышла прежде, чем новый шквал слов накрыл её, надо было позаботиться о лошади. Говорливый показался следом и полез внутрь фургона, чем насторожил охотницу. Но вернулся он с торбой в руках. Кобыла подалась вперёд и радостно заржала.

— С прискорбием отмечу, что овса остались сущие крохи, мадам, но совесть никогда не простит мне скупости во времена столь тяжёлые и располагающие к помощи ближнему. В угоду скорейшему установлению меж нас доверительного спокойствия прошу принять сей скромный… Она что, пегая?

Даже сквозь мрак он смог разглядеть масть кобылки и невольно отступил на полшага.

— Пегая, — кивнула Райла медленно.

— Однако… однако… великий стыд поражает меня при осознании того, что суеверная глупость взяла верх над свободой разума. Приношу нижайшие свои извинения, примите.

«Странный, очень странный тип, — подумала Райла, — подарки посреди опустошённых земель так просто не делаются».

— Я заплачу.

— Не стоит занимать ваше светлое чело материями столь низкими и недостойными…

— Я заплачу или жри его сам.

Говорливому не оставалось ничего, кроме как обменять торбу на несколько медных монет риденской чеканки.

— Не наступайте на верхнюю ступеньку, она совсем прогнила! — громко напомнил говорун.

С деньгами он вернулся в дом, а Райла Балекас расседлала кобылку, как смогла почистила при недостатке воды, расчесала, проверила подковы и шкуру.

— Отдыхай, Бедовка.

При виде громадного существа, смирно таращившееся в стену, женщина испытала невольное волнение. Даже могучие тягловые мерины по сравнению с этим чудовищем казались недоростками.

Она вошла под крышу всё также осторожно, нисколько не доверяя случайным знакомым, окутанная запахом лошадиного и собственного пота. Великан остался на прежнем месте, а говорун уже снял котелок с огня и налил чего-то густого в миску.

— Походная похлёбка, — сказал последний, — пища завоевавшая уважение многих бродяг и торговцев своей простотой и сытностью. Рецепта у неё нет, просто берёшь и добавляешь всё, что завалялось в мешке: сушёное мясо, сухари, немного гороха, крупы и последний кусочек сала. Допускаю возможность того, что вам доводилось слышать о нюансах архаддирской кухне, под коими я, несомненно, подразумеваю привычку всё смешивать и перемешивать, сочетая порой несочетаемое. Наш большой друг молчаливо отклонил моё предложение разделить сей скромный ужин, так что можно не отказывать себе в добавке, мадам.

— Откажусь.

Райла прислонила к стене Олтахар, бросила седельные сумки рядом с очагом и там же уселась сама. Мебели в доме не было, зато были большие щели в дощатом полу, сквозь которые тянуло сыростью, и большая дыра вместо трети потолка. Оный хорошо подгнил без людей и провалился, соединив жилую комнату с чердаком. Охотница вытащила из сумки пластинку вяленой конины и галету, прочную как гранит, во фляге ещё осталась почти не цветшая вода. Архаддирец, глядя на её сосредоточенное жевание, проглотил три ложки горячего варева. Затем он отложил свою миску и наполнил из котелка другую, преподнеся её женщине.

— Окажите честь.

— Уйди и забери с собой…

Её перебило урчание собственного желудка, предательское и громкое. Охотница не видела горячей жидкой пищи уже бог весть сколько суток.

— Мадам, — он попятился, изображая ещё один поклон, — воля ваша, — коль не нуждаетесь в подобном подкреплении сил, пустите миску в стену, отпихните сапогом, всё, что угодно, лишь бы совесть не мучала моё чуткое сердце. Как человек благородного духа, коим я, клянусь честью, искренне себя полагаю, не имею сил душевных насыщаться при голодной даме.

— Только замолчи, — проворчала Райла и, чувствуя досадную неловкость, полезла в сумку за своей ложкой. — Я не привыкла ходить в должниках.

— Вы ничего не должны мне, мадам…

— Я мадемуазель.

— Простите, молю бога ради! Я стал жертвой поспешных суждений, как неучтиво с моей стороны, ей богу! Вы ни в какой степени не становитесь мне должны, мадемуазель, ибо скрашиваете долгое одиночество приятной компанией.

Её хмурый и холодный взгляд был ему ответом.

— Кажется, нам не выпало доселе оказии быть представленными друг другу. Пожалуйста, не отвлекайтесь от еды, а я пока исправлю эту досадную оплошность. Мэтр Клеменс Люпьен, профессор астрономии из Архаддирского королевского университета. Бывший.

Райла подула на ложку и осторожно, с недоверием, поместила её в рот. Варево оказалось сносным на вкус, густым, а главное, — горячим.

— Ты звездочёт?

— Это несколько упрощает суть моего ремесла, но не могу не признать, что основной смысл вы уловили совершенно верно, да.

— А на фургоне написано, что таксидермист.

— Ах-ха! — обрадовался говорун и чуть не уронил пенсне в тарелку. — Воистину! На сороковом году прозрение коснулась этого глупого чела, и я узрел-таки, что тела земные ближе мне, чем тела небесные. Во всех смыслах. — Видимо, это было остротой, ибо архаддирец позволил себе смешок. — Жаль я не понял этого раньше! Видите ли, таксидермия, это…

— Я не тёмная вилланка, — грубо прервала Райла, хотя на самом деле была рождена именно простолюдинкой, — знаю кое-что. Ты чучельник.

— И вновь призвание моё принижено несправедливо, впрочем, не отдам сердце пустой обиде. Верно, так странно и гротескно изогнулся мой жизненный путь, заставив сначала столько лет посвятить созерцанию холодных светил ночи, когда радость находилась совсем рядом, здесь, в мире смертной плоти…

— И всё же, — Райла Балекас поглядела на носки своих сапог, — безумно хотелось стянуть обувь и проветрить взопревшие ступни, — что чучельник делает в безлюдных землях посреди весны один?

Архаддирец проглотил ложку похлёбки.

— Ищу тела, подходящие для моей работы, мадемуазель.

— Чего-чего, а всяких тел здесь немало, Молчаливый Фонарщик неустанно трудится.

— Любая падаль не сгодится, — сказал он таинственным голосом. — Я, мадемуазель, понял, что моё призвание, — делать чучела… монстров!

Она недоверчиво изогнула бровь.

— Ты…

— Охотник! — с некой бравадой поведал говорун. — Либо же, воздавая дань почтения древним языкам Вестеррайха, — элиминатор[26]!

Он сунул руку за пазуху очень аккуратно, прикрываясь, будто девственница, боящаяся, что мужской взор коснётся её молочно-белых персей, и вытащил тонкую цепочку с жетоном. Медная пластина в форме небольшого щита, носила чеканный образ колокола, несколько слов на церковно-гроганском языке и номер.

— Не могу поверить, что ты охотишься на чудовищ, — проговорила Райла.

Этот человек явно был непрост, однако опытный глаз не видел в нём силы схлестнуться с тварями ночи.

— До вас, мадемуазель, мне действительно далеко, но недостаток силы, искусности, я компенсирую широким охватом знаний и практических умений: ловушками, приманками, ядами, всем тем, для чего нужны мощи разумные, — не телесные. Так и живу.

Райла поняла, что говорливый её раскрыл. Она не любила представляться незнакомцам, не хотела, чтобы её имя лишний раз звучало тут и там, чтобы кому-то при желании было легко понять пути, по которым она странствовала. Но архаддирец оказался собратом по ремеслу, а внутри новорожденного цеха элиминаторов о Белой Вороне слышали многие.

Бывшая наёмница уже шесть лет скиталась по Вестеррайху, всегда одна, ведомая единственной целью. Ей мало где были рады, ведь приблуды с голодными глазами и суровым нравом не вызывали в людях особой приязни. Постепенно времена становились тяжелее, а вести на большаке — тревожнее, и вот когда скиталица уже не вполне понимала, на что завтра купит еды, ей случайно повстречался некий Томех Бэлза.

То был диморисиец по рождению, тёртый жизнью крепыш, прекрасно управлявшийся с топором и носивший на шее блестящий жетон элиминатора. Через него Райла и узнала, что орден святой Малены по приказу Папы Синрезарского открывал во всех своих владениях школы, чтобы готовить защитников рода людского от нечисти. Лесаки[27] де давно перевелись, а теперь вдруг понадобились вновь, но ждать, пока их станет достаточно никак нельзя. Маленитки принимали всех, и мужчин, и женщин, лишь бы те были здоровы и способны держать в руках оружие.

Райлу обучали в Диморисе же, при Арнульфском аббатстве, и она справилась за шесть месяцев вместо положенных десяти. Дался такой успех большим потом, но охотница просто не могла позволить себе мешкать, дорога звала её скорее вернуться к поискам и это придавало сил. Боевые сёстры Малены отмечали с одобрением, что такой талант к битве редко встретишь в миру, особенно среди женщин. Аббатиса даже предложила ей вступить в орден, но получила отказ.

С тех пор два года минуло, и Райла, продолжавшая своё путешествие, успела перебить немало разной дряни, зарабатывая на хлеб. Она овладела великой выгодой, ведь вместе с жетоном Церковь наделяла элиминаторов особыми грамотами, исключительными правами, а люди, страдавшие от клыков и когтей, всегда были рады белой как привидение чужачке. Бывшая наёмница даже успела получить репутацию среди таких же бродяг, и почему-то вновь обзавелась птичьим прозвищем.

— Фринна Белая Ворона, — провозгласил архаддирец со значением, смакуя, — воистину облагодетельствован я великой удачей сегодня, ибо к несказанному счастью своему встретил столь уважаемого мастера нашего ремесла… и даже не одного.

Гигант, сидевший под стеной против горевшего очага, так и не шевельнул ни единым мускулом, словно смерть уже забрал его. Несомненно, и Райла, и Клеменс Люпьен знали, с кем свела их судьба той ночью, — с одним из лучших элиминаторов, истребителем без имени и прошлого. Трудно не узнать того, чей огромный рост увеличивался в каждой новой байке, рассказываемой по вечерам постояльцами трактиров и бродячими торговцами. Голем из Беркагоста, вот как его звали.

— И вправду, — сказала Райла, — что за шутка судьбы, три охотника встретились в одном месте в одно время.

— Разрази меня гром, коли сей чудесный факт сам по себе не является причиной промочить горло! — Люпьен достал из-за пазухи небольшую флягу, свинтил крышку и сделал небольшой глоток, после чего с шумом выдохнул.

По дому разлился запах архаддирского коньяка. Райла от предложения отказалась, но вытянула из седельной сумки бутылёк и обожгла язык абсентом.

— Полагаю, теперь нелишне обменятся новостями, — предложила она, ибо так у охотников было заведено. — Тройн Бальцгер, Крайг из Рюльдена, Пауль Партридж и Кейра Цветик.

— Пелла Бим, Арно де Гатт, Фафхрд и Серый Крысолов.

Они помолчали с минуту и сделали ещё по глотку, поминая собратьев, которые погибли недавно, думая о тех, кто погибнет в ближайшее время. Тяжёлое время било элиминаторов молотом испытаний, закаляло в огне и крови. Если новорождённый цех не сломается, то превратится в нечто несокрушимое и смертельно опасное. А если сломается… то хоть какую-то пользу сможет принести прежде. Очень многие элиминаторы прощались с жизнью довольно быстро, некоторые — на первой же работе. Но те, кто выживал и не становился калекой, набирались сил и опыта. Порой охотники собирались в группы и преуспевали, помогая друг другу, иные набирали помощников извне, и сами их обучали на своё усмотрение. Церковь была не против. Находились, разумеется, и те, кто осознал ошибку своего выбора, те, кто отказался от жетона, однако про них особо не вспоминали.

Вдруг раздалось странное шипение, эдакое протяжное «хш-ш-ш-ш-ш-ш-ш», и гигант поднял голову. Его лицо было полностью замотано старым, грязным бинтом, сквозь ткань виднелись только глаза, — две стеклянные линзы серого цвета, тускло блестевшие в свете огня. Голос, последовавший за «хш-ш-ш-ш-ш-ш-ш» звучал странно, но ни Райла, ни Клеменс не смогли бы объяснить, почему.

— Кассандра Трюн, — заговорил гигант, — Богдан Леншек, Анна из Крюда, Йонатан Миллер, Арчибальд Най. Погибли, сражаясь с чудовищами.

Завершив скорбный список новым «хш-ш-ш-ш-ш-ш-ш», Голем из Беркагоста вновь уронил голову на грудь. Какое-то время два других охотника молчали удивлённые.

— Теперь нам известно, что он умеет говорить, — хмыкнула Райла.

Покончив с перечислениями павших, они стали повествовать друг другу о иных новостях, преимущественно печальных и тревожных. Бывший профессор астрономии большую часть своей новой жизни провёл в пределах родной страны, он путешествовал по Архаддиру в фургоне и искал выгодные предложения, прежде всего у аристократов, желавших раздобыть себе чучело жуткой твари, куда более необычной и опасной, нежели кабан, волк или медведь. Порой ему крупно везло, а в остальное время перебивался охотой на всякую мелочь, досаждавшую пейзанам. Райла открыто сказал новому знакомцу, что он потакает собственному безумию, занимаясь подобной ерундой. Люпьен пожал плечами, ответив, что бессилен бороться с призванием.

По его словам, дела в Архаддире обстояли куда как тяжело, страна так и не оправилась от потери юго-западных земель, правящая династия прервалась, а аристократы начали междоусобные войны за право на корону. Многие из них возводили свои родословные к старой имперской знати, ко временам основания королевств после Войн Веры; другие, менее родовитые, опирались на свою нынешнюю власть. Усобица была кровавой. Единственным человеком, чьей волей Архаддир всё ещё существовал как единое государство, неожиданно оказался дворянин, прежде не имевший ни особой власти, ни политического веса, ни родовитых предков.

Его звали Бален Бланш, сеньор де Мальфет, исполинский толстяк каких не видывал свет. До падения короны он оказался обласкан последним королём династии Зельцбургов Маэкарном и служил архаддирским послом при дворе ненавистного Радована Багряного. Худородный купец, женившийся на бедной дворянке и привлёкший к себе внимание, прежде всего, необъятным брюхом да огромным ростом. Говорили, что король просто хотел посмотреть на диковинку поближе, а Бланш воспользовался этим чтобы подольститься.

Во времена смуты, после ужаса Касрагонта, каким-то чудом именно он сплотил вокруг себя армию, паникующее дворянство, и смог остановить риденский марш на Парс-де-ре-Наль. Позже гигант каким-то образом расправился с несколькими могущественнейшими аристократами Архаддира: графами, герцогами, маркизами, воевавшими за корону вместо защиты земель и подданных. Бланш казнил их под ликующие возгласы толп, и принял титул коннетабля Архаддира. Теперь он сидел в столице и правил ровно король без короны.

— Как с продовольствием?

— Терпимо пока, но знаете, — привычка изъясняться витиевато оставила профессора под давлением тревог, его лицо сделалось напряжённым, а взгляд протирал дыру в стене левее головы Райлы, — недород в Диморисе, — это голод ещё и в Шехвере. Все знают, какие там скудные земли, и какие острые сабли.

Райла понимала очень хорошо. Для диморисиецев их северо-западные соседи являлись источником вечных тревог и бед. Люди Шехвера были воинственны, а их король Хансельд — самым воинственным из всех. Когда голод покажет зубы, он не будет думать долго, прежде чем напасть на ослабленный Архаддир. При этом Радован Багряный сможет возобновить свои поползновения и тогда королевству настанет конец.

— Словно этого было мало, — продолжал Люпьен после глотка коньяка, — у нас ведь и с Соломеей огромная граница. Вы понимаете, мадемуазель, к чему это приведёт?

— Разумеется.

Княжество Соломея едва ли грозило Архаддиру войной, но там случилась своя беда, — катормарский мор вернулся к Вестеррайх через соломейские морские врата. Точно никто ничего не знал, но поговаривали, что в столичный порт вошёл торговый корабль из Изумрудного халифата, а через три дня появились первые люди в кровоподтёках. Светлый князь закрыл город немедленно, этот человек понимал цену каждому часу, однако было уже поздно, ведь пока зараза не проявила себя, некоторые больные успели покинуть Алиостр. Да и потом многие ухитрялись сбегать, пока на всех дорогах не встали кордоны. Древняя столица уже несколько месяцев кровоточила и агонизировала, а пегая кобыла скакала на юг и запад, гоня перед собой волны объятого ужасом народа.

— Кошмарные наступили времена, тёмные, мадемуазель. Люди поговаривают, что уж двадцать лет эти беды их донимают, с тех пор как комета появилась, но никогда ещё не было так тяжело. Уличные проповедники предрекают скорое начало Великого Побоища.

Райла Балекас ничего на это не ответила. Её жизнь большей своей частью была темна, а в кошмар она превратилась ещё до войны и с тех пор лучше не стало. Взяв слово, бывшая наёмница поведала, что последние месяцы провела, охотясь близ границ Киханского леса и изводя расплодившуюся нечисть.

— Держите путь в Ривен, мадемуазель?

— Куда я держу путь никого не касается.

— Оу, последним, чего желала бы моя израненная душа было проявление неуместного любопытства к чужому сокровенному…

— Кажется, к тебе вернулось более лёгкое расположение духа, архаддирец. Куда иду я, — моё дело. Куда идёшь ты, — твоё. Но если так любопытен, знай, что я ищу кое-кого.

— Я весь внимание, мадемуазель.

Райла в задумчивости пожевала верхнюю губу, совсем некрасиво и грубо, но так бывало, когда она сомневалась. На самом деле этот вопрос женщина задавала уже тысячи раз и порой он навлекал на неё беду. Хочешь-не хочешь, а осторожнее быть научишься.

— Я ищу одного человека, давно и безуспешно. Мне бы пригодились любые зацепки.

Звездочёт не перебивал.

— Мужчина, сейчас уж лет сорок на вид может быть, высокий, жилистый, рано поседевший. Одна только прядь сохранила чёрный цвет, на память, наверное. У него… — Эта часть всегда была особенно сложной. — У него необычный цвет глаз, — жёлтый.

Люпьен внимательно смотрел на неё пока не понял, что продолжения не будет.

— Разрешено ли будет мне осведомиться об имени сего разыскиваемого господина?

«Ты можешь прочесть это имя на любой доске объявлений при любом трактире и на любой городской площади в Вестеррайхе, — подумала она, — розыскные листы продолжают обновляться уже семь лет».

— Не знаю я, как он себя прозывает сейчас. Да и не важно это. Он не желает быть найденным, а оттого известные мне имена не использует.

Архаддирец развёл руками:

— В таком случае, мадемуазель, ничего не остаётся мне, кроме как скорбеть от собственной бесполезности, ибо никогда не встречал я на своём пути человека, заметного такими отличительными чертами. Увы мне. Быть может наш третий товарищ…

Они повернули головы к гиганту и были неприятно удивлены тем, что он смотрел на них. Вероятно, уже давно. Поразительно, как человек, — человек ли? — столь массивный смог заставить на время позабыть о своём присутствии. Мутные линзы ничего не выражали, но Голем из Беркагоста покачал головой, видимо, тоже отвечая на вопрос.

Раздалось «хш-ш-ш-ш-ш-ш-ш».

— Я отдохнул. Простою на часах всю ночь. Можете спасть.

Хш-ш-ш-ш-ш-ш-ш.

Он поднялся и, пригибаясь, чтобы не доламывать потолок, кое-как выбрался в сенцы.

— Не забывайте про верхнюю ступеньку, она прогни… впрочем, вероятно, он и целую проломил бы, такой-то великан.

Женщина устала, и, хотя доверия к незнакомцам в ней было ни на грош, ужасно хотела спать. Ложиться под крышей, в тепле, на сытый желудок и под защитой пусть тонких, но стен… какая роскошь. Она сходила до ветру, заметив гиганта, стоявшего возле обвалившегося колодца, а когда вернулась, архаддирец уже похрапывал. Райла подбросила в очаг веток, укуталась в походное одеяло и стала дремать.

Ночь прошла спокойно, хотя она несколько раз открывала глаза, когда мужчина всхрапывал особенно громко.

Гигант вернулся чуть позже рассвета и только его появление разбудило охотников полностью. Архаддирец принялся разжигать притухший очаг, стуча зубами, греть остатки похлёбки. Двое поели, третий смотрел на них молча, чем раздражал, но не успела Райла высказать ему своё недовольство, как Голем из Беркагоста встал.

Он покинул дом первым, не проронив ни единого слова, поднялся в седло и выехал с хутора. Зачем вообще возвращался в дом? Чтобы вот так, не прощаясь, исчезнуть? Оставшиеся закончили трапезу в молчании и стали собираться.

— Судьба оказала мне великую, вероятно даже, незаслуженную честь, наделив возможностью встретиться с вами, мадемуазель Фринна. Вот встречу кого-нибудь из наших ещё, — поведаю, под одной крышей с кем довелось провести часы отдохновения. Мне не поверят.

— Ерунду городишь, звездочёт.

На крыльцо они вышли вместе, избежали слабой ступеньки и подались к лошадям. Архаддирцу предстояло возился дольше, и Райла не собиралась ждать его. Махнув собрату на прощанье, дала кобыле пяток.

* * *

Тильнаваль открыла глаза, выведенная из дрёмы тишиной. Наконец-то они убрались, слава Матери Древ! Однако, она не спешила шевелиться. Сначала сплела заклинание, позволявшее видеть жизненную силу и окинула взором окрестности. Стены, деревья, всё это перестало быть препятствием, и Тильнаваль с облегчением поняла, что рядом не осталось ни единой живой души.

Наслаждение, которое она испытала, встав наконец, и с хрустом выгнувшись, было сродни любовному экстазу. Старые доски под ногами скрипели, пока она ходила из стороны в сторону, растягивая связки. Наконец, полностью овладев собой, Тильнаваль подошла к краю дыры, подобрала полы плаща и спрыгнула в жилую комнату. Пол громко скрипнул, воздух пах пылью, сыростью и дымом.

Женщина присела возле ещё тёплого очага и достала из котомки скудные припасы, проглотила все крошки, запив водой из зачарованной баклаги.

Слякотный холод снаружи ущипнул Тильнаваль за нос, когда она вышла на крыльцо, воздух пах влажной землёй и травой, отчего казался сладким на вкус. Женщина поприветствовала солнце улыбкой, переступила через ненадёжную верхнюю ступеньку и вторая, надёжная, вдруг с хрустом ушла из-под сапога. Через миг страшная боль пронзила щиколотку. Тильнаваль возопила, слёзы выступили на глаза, а что намного страшнее, — она потеряла связь с Даром!

Весь следующий час женщина, превозмогая боль, пыталась освободиться, но становилось только хуже. Что-то вцепилось в её ногу под лестницей и держало крепко. Дар молчал. Замолчала и Тильнаваль, когда со стороны дороги послышалось лошадиное ржание. Неспешно на хутор заехал тёмный фургон, остановился прямо перед крыльцом. Сидевший на козлах человек облизнул губы и спрыгнул.

Люпьен поймал оба ножа, которые Тильнаваль метнула, поймал и выронил без интереса. Один порезал ладонь сквозь старую перчатку, так что архаддирец стянул её и слизнул кровь.

— Какая мучительная выдалась у нас ночка, правда? — спросил он, присев на корточки вне досягаемости её рук.

Она издала крик-стон боли, прожигая человека ненавидящим взглядом.

— Ты сидела там как мышка, ни пошевелиться, ни вздохнуть, а я валялся внизу и чуял тебя, не в силах добраться. — Его ноздри с шумом втянули воздух, язык вновь прошёлся по губам. — Каждый миг я мечтал наконец тебя схватить, однако ненужные свидетели…

Тильнаваль закричала вновь, задыхаясь от бессильной ярости, ожесточённо дёрнулась раз, другой.

— Не надо, — строго сказал Клеменс, — не вырвешься. Перед отъездом я установил под лестницей волчий капкан и аккуратно подпилил доску для тебя. Капкан очень тугой, с длинными зубами, покрытыми тонким слоем керберита. Вижу ужас в глазах, — ни вырваться, ни сплести чары. Ну, довольно…

Он потянулся к Тильнаваль, но та перехватила запястье, рванула Клеменса на себя и направила в грудь третий, прибережённый клинок. Охотник с быстротой молнии перехватил удар, сжал пальцы так, что женщина завопила ещё громче. Он смотрел в её тёмные, с редким фиолетовым отливом глаза и давил, слушая крик, пока жертва не совершила громкий вдох. Его пальцы разжались, третий нож был отброшен в сторону.

— Какой темперамент, чувствую, нам будет весело в пути, — сказал охотник без улыбки. — Только не вздумай так шалить с отцами-исповедниками.

Он без замаха ударил ладонью по голове Тильнаваль, и та потеряла сознание.


Глава 6


День 5 месяца эпира года 1650 Этой Эпохи, Вадаэнтир, Лонтиль.

Прежде эльфы жили только в одном краю Валемара, — в запретной Далии. Той страной правили илувари, высшие эльфы-чародеи, повелители всего сущего, проводники энергии и скульпторы материи, беспощадные и необоримые господа. В рабстве у илувари с начала времён находились уленвари, — младшие эльфы, чья власть над магией была несравнимо слабее, и влачили они существование жалкое, беспомощные черви.

Однако двенадцать тысяч лет назад, до начала многих великих сказаний, до рождения Сароса Грогана и даже Джассара Ансафаруса, уленвари построили на берегах Далии флот и покинули её, чтобы никогда больше не вернуться. История гласит, что предшествовала тому война ради освобождения, в которой за младших эльфов вступилась Матерь Древ, — сущность настолько могущественная, что даже илувари пришлось уступить её воле.

Освободившиеся эльфы поплыли по морю, ныне зовущемуся Хамидонским; поплыли, приставая ко многим землям в поисках пищи и воды. Мир был юным в те дни, некоторые уленвари отстали от флота, обретя дом среди морей и ныне их потомки звались фоморами. Остальные же проделали великое путешествие на запад, пока не достигли благословенных земель Лонтиля, — края лесов, где магия питала почвы, воды, ветра, зверей и растения. Там Арнадон, предводитель восстания и первый эльфийский владыка, приказал заложить город, что станет основой царства свободных. Место, где высадился весь флот уленвари, и поныне звалось Vadaen’Tiere— Первая Пристань.

Столица южного Лонтиля Вадаэнтир являлась городом-крепостью, в которую можно было войти с моря и в море же из неё можно было уйти. Никак иначе. Лишь там чужестранные моряки могли сойти на берег; высадившись же в любом ином месте побережья, инородец переступал закон и был повинен смертной казни.

После столкновения с пиратами и чудесного избавления от них остатки экипажа смогли направить шхуну на север, лишь только белый орк освободил руль. Как-либо залатать её раны не получилось, ибо корабельный плотник и его помощники пали в бою, корабль потерял половину стремительности, тревожно скрипел и стонал. Однако через шесть дней тяжёлого плавания «Предвестник» встретил в море тюарайну флота Буревестника. Хуанито послал охранному кораблю зов бедствия и вскоре на палубу шхуны ступили эльфы.

Высокий и жилистый народ с острыми чертами лиц и большими раскосыми глазами. Тот, кто восхвалял эльфийскую красоту в поэмах наверняка не видел их близко, ибо, коли там и была какая-то красота, для сердца человеческого она оставалась чуждой.

Оказав помощь всем раненным и выслушав историю Эскобара, эльфы устремились туда, откуда плыла шхуна. Напоследок они оставили инородцам строгий наказ следовать к Близнецам, будто у тех был выбор. Довольно скоро «Предвестника» встретили другие эльфийские корабли, шедшие за первым.

В одном из укреплённых портов армадокийцы пробыли двое суток на правах добровольных узников. Обращались с ними достойно и лишь раз из раза заставляли Эскобара пересказывать тягостные события, пока портовые плотники латали корабль. Благо история была заучена твёрдо, и армадокиец не поведал эльфам о белом орке. В конце концов «Предвестник» получил морскую грамоту и смог кое-как продолжить путь по прибрежным водам Лонтиля.

Всё это время Маргу был в море, прятался от эльфийских чародеев под толщей вод, но оставался вблизи. Самшит лежала без сил, едва в сознании, окружённая охраной, которая ухаживала за ней как за сокровищем.

Шхуна «Предвестник» вошла в портовые воды Первой Пристани двадцать восьмого числа мархота месяца одна тысяча шестьсот пятидесятого года Этой Эпохи. Она всё ещё выглядела истерзанной судьбой, потеряла изрядную часть прыти, однако не собиралась на дно. Корабль перешёл под крыло к плотницкой артели, взявшейся восстановить всё за некоторое время и некоторые средства.

Порт Вадаэнтира был городом внутри города, огороженным толстой каменной стеной. К верфям прилегали сотни больших и малых складов, целые кварталы трактиров, публичных домов, постоялых дворов, ремесленных мастерских и маленьких, таинственных, безумно дорогих лавчонок, где искушённые могли найти некоторые бесценные артефакты. Несколько рынков пропускали через себя товары со всего южного Валемара, на них было всё кроме невольников, ибо эльфы не терпели рабства ни в каких его обличьях. Улицы кишели народами всех мыслимых форм и цветов, среди коих люди составляли не больше одной шестой многообразия, за порядком следила стража дома Сороки.

Гостиница, из которой вышел Кельвин Сирли звалась просто: «Источник». В ней принимали не всякого путешественника, а лишь того, кто обладал тяжёлым кошелём и умел вести себя достойно, — в основе своей знатных постояльцев. При гостинице действительно находился источник, некий разделённый пополам бамбуковой перегородкой пруд, вода в котором всегда оставалась горячей. Эльф-содержатель уверял, что она имела целебные свойства, отчего, во многом, наёмник и выбрал это место. Один большой номер для жрицы и её телохранителей, второй — для Огненных Змеек, и третий, самый маленький, Сирли снял для себя. Платил серебром за две недели вперёд, так что довольный хозяин всячески старался услужить гостям.

Тот день был уже восьмым, что они провели на лонтильской земле. Здоровье Самшит так окрепло, что одноглазый перестал водить к ней лекарей, сильная девушка шла на поправку. Посетив её утром, наёмник отправился на поиски оружейной мастерской.

В бою с Погружёнными он сломал один из своих мечей, а два других сильно затупились. Со дня их прибытия Кельвин не находил времени обзавестись новыми клинками, ибо всего себя посвящал помощи Самшит.

По подсказке хозяина «Источника», он направился в ремесленный квартал и нашёл там кузню, стоявшую прямо под открытым небом. Вернее, стояла она под ветвями огромного лириодендрона, что, причудливо изогнувшись, нависал над наковальней и горном словно крыша; края лавки очерчивал невысокий палисад, сработанный из дубового бруса. За наковальней потел мохобород, ковавший, вероятно, лезвие для топора, а в сторонке, дремал на стуле светловолосый эльф. Когда Кельвин вошёл сквозь низенькую калитку, гигант тряхнул зелёной бородой и прогремел:

— Клиент пришёл, подними свой ленивый зад и обслужи его!

Наёмник принял это как должное, — он бывал в Вадаэнтире прежде и знал, что не всем здесь владели эльфы. Такие существа как гоблины и мохобороды жили вместе с остроухими на равных уже не первое тысячелетие.

— Нужен меч? — спросил эльф, сладко потягиваясь.

— Три коротких клинка вроде этих, если возможно. — Одноглазый выложил на прилавок два попорченных и один сломанный меч. — Их можете переплавить.

Эльф принял оружие, быстро разобрал рукоятки, оценил качество сплава, взвесил металл и выдал небольшую сумму. Затем он, сбросив окончательно сонливость, осмотрел ножны.

— Три меча такого размера? Необычно, господин. А чем вы третий держите, разрешите узнать?

— Улькио! — вновь громыхнул оружейник. — Как с клиентом разговариваешь?!

— Ничего, мне часто задают этот вопрос, — улыбнулся наёмник. — Третий меч я сжимаю в челюстях, видите, тут оплётка покусана была?

Ни гигант, ни его подмастерье не поверили.

— А зубов не жалко? — спросил последний.

— Что зубы, они у меня крепкие! А вот шея, бывает, побаливает.

После секундного удивления, оружейники рассмеялись.

— Что ж, господин, недавно я закончил работу над несколькими клинками, — продолжил Улькио, — сейчас достану, зачаровывал на совесть, тонкая работа…

— Мне нужна только добрая сталь, никакой зачарованной меди или бронзы. Просто хорошие мечи.

— Уверены? Мы не так много берём, а чары укрепления, остроты, масляного покрова, прослужат лет тридцать, не меньше.

— Никакой магии, прошу.

— Как пожелаете.

Когда Кельвин Сирли получил свой магический глаз, Шираэн Дольф эаб Гурдвар, одарившая его этим артефактом, предлагала выковать для напарника ещё и мечи, да не с пустяшными чарами, а такие, что удостоились бы места в легендах. Предлагала она долго, но в конце концов сдалась. Кельвин полагал, что его глаз и так наделял великим, несправедливым преимуществом, а присовокупить к нему магическое оружие не позволяла совесть. Шира от всей души называла напарника дурнем за такую блажь, и он мысленно соглашался с ней, но против принципа не шёл.

Подходящие мечи нашлись в бочке, куда оружейники напихали всякого дешёвого металла, лишённого даже намёка на волшебство. Несмотря на высокое качество ковки и сплава, три новых меча обошлись Сирли в гроши.

Попрощавшись, он направился в район харчевен, где переплетались вкусы и ароматы всего южного мира. На заднем дворике одной гоблинской лапшичной росло старое дерево гинкго. Его ствол оплетал белый канат-оберег, на котором висели бумажные молитвы и одна непримечательная на вид коробка. Деревянная, покрытая истрескавшимся лаком, но лишённая зазоров, — ни щели, ни дырки. Только небольшое углубление виднелось спереди.

Одноглазый достал из поясной сумки свою пуговицу и вставил турмалин в углубление. С лёгким щелчком коробка раскрылась, являя взору писчий набор и одно письмо, скреплённое печатью. Рядом значилось: «Провидцу Кельвину». Он вскрыл письмо и перечитал содержимое несколько раз, — это был ответ на запрос, посланный несколькими днями ранее, украдкой, в спешке. Письмо содержало скупую информацию, касавшуюся Маргу, и совет от самой Грандье Сезир, главы отряда, обратиться к некоему эльфу по имени Кайнагерн, проживавшему во внешнем Вадаэнтире. Подробные инструкции прилагались.

Забрав письмо, наёмник поспешил к ближайшим крепостным вратам.

Покуда за порядком на море следил дом Буревестника, главный порт Лонтиля пребывал под присмотром дома Сороки, — союза торгашей и ремесленников, всюду искавшего выгоду. Эльфы этого дома ввозили и вывозили через Вадаэнтир огромное множество товаров, и проникнуть во внешний город чужак мог лишь с их благословения. Либо по приглашению извне.

Врата, к которым явился наёмник, охранялись воинами дома Сороки, затянутыми в длиннополые ламеллярные халаты — хескейи, походившие на рыбью чешую; с панцирями, защищавшими торсы и высокими коническими шлемами на головах. Их чёрно-белые плащи украшал облик птицы-воровки.

Кельвин направился к большому зданию, стоявшему неподалёку. Своими формами оно неуловимо напоминало разные элементы корабля: крыша походила на перевёрнутое днище, окна были круглыми, украшенными резьбой, вдоль стен свисали части изношенного такелажа, а у крыльца лежал большой якорь. Внутри почтовой управы царил глубокий полумрак, всех источников света — одни свечи, да и те тусклые. Но даже при них служащие носили тёмные очки, ведь глаза гоблинов были крайне чувствительны. Их работало там два десятка, все в одинаковых плащах с очень глубокими капюшонами-колпаками. Подсев к ближайшему, наёмник передал ему письмо и деньги за отправку наружу, получил крохотный жетончик с назиданием не терять.

Он вернулся на следующий день, но ответа не получил, зато на второй день гоблин передал Сирли в обмен на жетон другой, — крупный и позолоченный, с королевским гербом, окружённым эльфийскими письменами. Пропуск вовне.

На воротах блестяшку внимательно изучил приставленный к страже чародей.

— Вернитесь до заката, — молвил он повелительно, — иначе вас найдут и последует наказание.

— Уж не сомневайтесь, вернусь.

— При прохождении через лабиринт, держите пропуск в руке. Доброго пути.

За распахнутыми створками врат начиналась кромешная темень, из ясного утра одноглазый переступил в безлунную ночь, но продлилось это недолго. Полученный жетон вспыхнул, освещая всё вокруг и потянул хозяина вперёд.

Когда Вадаэнтир был ещё молод и мал, умещался в пределах всего лишь нынешнего порта, чародеи вырастили вокруг города лабиринт живой изгороди. Стены его удались очень высокими, на зависть многим крепостным, а изгородь действительно оказалась живой. Она не горела, не поддавалась металлу, а если на неё нападали, могла дать сдачи, — проходя по широкой дороге, стиснутой меж двух растительных стен, Кельвин трижды замечал скелеты, оплетённые лозой. То и дело за гранью светового круга чудилось движение, шуршала листва, рычание раздавалось во мраке, поблёскивали глаза. Где-то кто-то выл. Охранная магия защищала человека от тварей лабиринта, жетон тянул прямо, заставлял живую изгородь расплетаться на пути следования. Но даже так путешествие показалось очень долгим.

Наконец-то за очередной стеной прорезался дневной свет. Одноглазый оставил позади затхлый сыроватый воздух, в котором витали ароматы смерти, и оказался во внешнем Вадаэнтире. Жетон погас, но тянуть не прекратил, — волшебный предмет точно знал, куда нужно было человеку.

Древний эльфийский город мало походил на каменно-деревянные муравейники людей, он казался лесом исполинских деревьев, полным кустарников и цветов, но с внимательных глаз пелена быстро спадала. Этот лес был населён и облагорожен, его рощи служили оградами для ажурных дворцов; вдоль рек, ручьёв, вокруг прудов стояли аккуратные дома на сваях, словно самостоятельные поселения, отгороженные от всего мира; не находилось места поваленным гнилым деревьям, мёртвым животным, болотам, оврагам и всхолмьям, — всюду земля была ровной и чистой. Её укрывала трава, не ведавшая дорог и троп, благоухали цветы. Тысячи нелюдей жили вокруг, многие встречались Кельвину пешими, верховыми, иные парили, словно птицы, однако же большинство эльфов обитали выше, в ветвях. По стволам древних платанов, клёнов и ясеней змеились лестницы, выводившие на улицы верхнего города. В сердце Вадаэнтира, на ветвях дуба раскинулся Летний дворец. По озеру, что разлилось у его корней, ходили изящные парусники, а по берегам скакали стада свободных сэпальсэ.

Жетон ввёл человека в рощицу душистой жимолости, что окружала изящный, украшенный резьбой каменный дом. Общей формой своей здание походило на корабль с острым носом и закруглённой кормой, в середине был застеклённый купол. Дверь открылась прежде, чем гость постучал, на порог вышел эльф, светловолосый юноша Кельвину по плечо. Босой, с трубкой во рту, он окинул гостя задумчивым взором и, выдыхая дым, произнёс:

— Кельвин Сирли?

— Истинно так.

— Сейтэй ожидает вас.

Внутри оказалось светло, пахло, табаком и персиками, чужак даже не удивился тому, что вместо ковров под сапогами была всё та же трава. Его провели к винтовой лестнице и попросили подняться. Наёмник оказался под тем самым куполом, в неземной красоты зимнем саду, среди ярких цветов и фруктовых деревьев в горшках. Посреди этого великолепия за столом восседал взрослый эльф в сорочке голубого шёлка и укороченных матросских штанах, тоже босой. Он был по-настоящему сед, что как и выцветшие глаза, странно сочеталось с молодым лицом. Левую скулу и часть щеки занимала татуировка, — филигранное переплетение чёрных линий в сложный узор без смысла. В правом ухе эльфа блестела серьга.

— Благодарю, что согласились принять меня, господин… сейтэй? Я правильно произношу?

— Это слово означает что-то вроде «адмирал», но прошу, зовите меня по имени, — ответил эльф, усаживая гостя. — Просто Кайнагерн. Вас послала моя сестра?

Одноглазый удивился:

— Нанести вам визит посоветовала Грандье Сезир, одна из старших офицеров командования Безумной Галантереи.

— Грандье — её имя для мира внешнего, — кивнул эльф. — Могу ли я обращаться к вам по имени?

— Буду польщён, Кайнагерн.

Эльф вновь кивнул.

— Итак, Кельвин, насколько мне стало известно, вы встретились близ наших вод с пиратскими кораблями Солодора Сванна.

— Но откуда вы это узнали?

— Старые друзья на флоте. Судьба явно благословила вас, ибо опасность была великой.

— Не без потерь, но да, мы ушли.

— Капитан «Предвестника» описывал этот момент очень живо, и наши дозорные видели отсвет издали. Жрица Элрога Пылающего?

Кельвин предпочёл не обратить внимание на вопрос, о нанимателях с посторонними он бесед не вёл.

— Что же вы хотели узнать у меня, Кельвин?

— Видите ли, пребывая в Вадаэнтире, я имею возможность вести переписку со старшим офицером, вашей сестрой. В одном из посланий мною был задан риторический вопрос: куда пираты могли идти тем курсом? Грандье посоветовала обратиться к вам.

— Вот оно что?

— Флотилия шла на запад, Кайнагерн, туда, где воды и земли принадлежат эльфам, либо державам, соблюдающим эльфийское морское право и пиратов не привечают. Но раз дальше ничего нет, то куда же они направились?

В зимний сад поднялся юноша с трубкой. Он поставил меж собеседников серебряный поднос со штофом зелёного вина.

— Спасибо, — сказал ему седой, — больше не беспокойся о нас.

Юноша кивнул и удалился, оставив запах табачного дыма.

— Позвольте поухаживать.

Эльфийский напиток был разлит по фужерам и Кайнагерн откинулся на изогнутую спинку, разглядывая его.

— Вы ошибаетесь, мой дорогой Кельвин, веря, будто дальше Тибоники на западе некуда плыть. Даже не считая Сокрытых княжеств Элданэ, есть там берега, к которым можно пристать.

— Дикая земля? Но кто в здравом уме туда отправится? — справедливо рассудил наёмник.

Выцветшие глаза оторвались от изумрудной жидкости, обратились к человеку и тот всё понял без слов.

— Неужто…

— С вашего позволения, об этом немного позже. Сейчас я хотел бы тронуть вещи воистину более важные. Солнце Глубин.

Представив восьмиконечную звезду с лучами-щупальцами, Кельвин испытал мимолётную тошноту.

— Чародеи считают, — говорил Кайнагерн, — что есть символы, видеть которые, и знать о которых, очень опасно для нас, тварей из плоти. Якобы они, а также сакральные тексты, могут вызвать болезнь, разложение души. Солнце Глубин, — один из таких символов.

— Она говорила об этом…

— Жрица Элрога? О да, кому как не служителю бога-дракона знать. Все религии мира используют власть символов, это верно. В южных морях сей знак накрепко связан с Глубинным Владыкой, но знание о нём все прочие народы получили от орков. Те были первыми, кто стал приносить Клуату жертвы. Известна ли вам, Кельвин, печальная история этих существ?

— У них есть история? — удивился человек.

— У всего есть история. Простите, что захожу так издалека, но это важно. Орки, да будет вам известно, как и многие другие существа, явились в Валемар из иных миров давным-давно. Мифы восточных народов повествуют нам о древних временах, когда орки властвовали почти на всём Правом Крыле. Мы, уленвари, ещё оставались рабами в Далии, когда гномы и люди древности, объединившись, сломали хребет орочьей империи и погнали тварей на юг. Тьмы зеленокожих были истреблены, но не все. Орков сбросили в море, которое ныне мы называем Хамидонским, а те не умели плавать и пошли ко дну. Однако со дна к ним обратился голос, предложивший жизнь взамен… на всё.

— Всё?

— Именно, — печально подтвердил Кайнагерн, — всё, чем они были. Всё, чем будут их потомки. Орки не погибли, а пересекли море и выбрались на берега островов, ныне рекомых Зелёными. С тех пор почти вечность минула, но они всё там, окружённые со всех сторон владениями своего бога, который любит мучить, топить, насылать хищных рыб и ураганы. Солнце Глубин — его знак. Это нам рассказывают мифы.

Эльф лениво катал фужер меж ладоней, ему не хотелось пить, человек же осторожничал, — зелёное вино было коварным, оно шло легко и приятно, а потом сшибало с ног даже самых крепких, и те не могли подняться по нескольку дней.

— Солнце Глубин было на тех… наверное, волшебных вратах, из которых вышли пираты. То, что Солодор Сванн связан с Глубинным Владыкой все уже уразумели, но орки?

— Я пришёл к тому же выводу, Кельвин. И чем больше думал, тем крепче становилась моя уверенность. Солнце Глубин связано с Клуату, а Клуату властвует над орками, но вот в последние годы орки почти не покидают своей суши, они перестали пиратствовать, словно по общему уговору уступив это право флоту Солодора Сванна. И вместе с тем, Сванн облагает морские державы религиозным налогом. Подумайте, Кельвин, пират насаждает культ Клуату, множит Погружённых, а сам превращается в тёмную легенду моря.

— Но это невозможно, с орками нельзя договориться, они смотрят на иные народы как на говорящее мясо, разве нет?

— Воистину, — согласился эльф, — все мы для них, — говорящее мясо. Но мне удалось проследить связь Сванна с зеленокожими. Вам интересно?

Наёмник опешил.

— Я не тот человек, который мог бы влиять на важные и масштабные вещи, Кайнагерн. Мне интересно, но я не уверен, что смогу извлечь из этого знания особую пользу.

Хозяин дома тихо рассмеялся.

— А я всего лишь старый моряк, который уже давно не видел моря и страдает от безделья. Я хочу рассказать вам всё, что узнал.

— Прошу.

— Спасибо за терпение. Видите ли, ещё до вашего рождения, до рождения Солодора Сванна, ужасом юго-восточных морей был Кровавая Борода Манчог. Во времена своего расцвета этот орк-гигант перекрасил морские воды в красный и собрал себе «бороду» из десятков эльфийских скальпов. Чтобы остановить чудовище Речное королевство, Ханду, Индаль и фоморы с Жемчужных островов объединили силы. Им удалось ценою великой крови одолеть орков и захватить адмирала Манчога. К сожалению, вместо казни, король Армадокии пожелал более мучительного наказания. Орка посадили в клетку и поместили в Армадокийскую военно-морскую школу. Её ученики могли десятилетиями наблюдать за ничтожеством самого опасного врага, живой легенды. Одним из тех будущих морских офицеров был Сальваторе де ля Сисне, более известный теперь как…

— Солодор Сванн.

— Именно. Он немалого добился на флоте впоследствии, был хорошим моряком и отважным человеком, но потом его не вполне честно, как поговаривали, обошёл по службе Диего Сентаврега. Этот же дворянин годом раньше убил на дуэли Симона де ля Сисне, младшего брата Сальваторе.

— Кровный враг.

— Кровный враг. — Эльф задумчиво щёлкнул свою серьгу пальцем. — Именно после этого Сванн дезертировал и именно в это время Кровавая Борода Манчог исчез из своей пожизненной тюрьмы. Я считаю, что его освободил будущий Король Пиратов.

— Но зачем?

Кайнагерн пожал плечами.

— Тут факты заканчиваются, друг мой, и начинаются зыбкие домыслы. Потому что после своего побега Манчог вернулся на Зелёные острова, вошёл в прежнюю силу и вскоре стал Большим Кэпом — вождём всех островных орков, адмиралом адмиралов. Он даже начал строить Громадень, готовить грандрейд, но в определённый момент всё прекратилось. Девятнадцать лет назад орки должны были выступить в большой грабительский поход, но так и не сделали этого.

— Я помню, — сказал одноглазый вдруг. — По всему миру разносились вести о том, что они вновь готовы покинуть острова, но потом всё как-то стихло.

— И загремело имя неуловимого, беспощадного Солодора Сванна, Короля Пиратов, нового господина двух морей. Итак, что же вы вынесли из этой беседы, Кельвин?

На лбу человека собрались глубокие морщины.

— На просторах Палташского и Хамидонского морей творится что-то непонятное, связывающее воедино орков, Короля Пиратов и самого Клуату. Буду откровенен, теперь я понимаю гораздо меньше, чем мне казалось, я понимал прежде.

— Верно, и это возвращает нас к вопросу, который вы задали в начале: куда пираты могли идти тем курсом?

Кайнагерн замолк, будто и не собирался продолжать. Он не двигался, почти не дышал, свет жизни, едва теплившийся в древнем теле, потускнел и наёмник уж подумал, что стал свидетелем невиданного — эльфа, умершего от старости…

— Все думают, Кельвин, что дальше Тибоники на запад плыть некуда. Это не так. В далёком прошлом ваш покорный оставил Жемчужные острова, на которых тогда жил, прошёл мимо Орхалитовых столпов, пересёк лонтильские владения и по неспокойным водам Шаккарского моря, достиг Закатных островов. Обогнув конец Левого Крыла, я прошёл по морю Огня, через пролив Кадахар, в Седое море, затем меж островов архипелага Шеи, там приблизился к берегам Вольных Марок и прямым путём, по водам Золотого Червя вернулся в южные моря. Путешествие заняло несколько лет и было трудным, но выполнимым.

Человек попытался представить себе проделанный путь, припомнив карту мира, и, хотя сам он не вдохновлялся морем никогда, испытал чувство сильнейшего почтения, даже испуга.

— Позвольте выразить восхищение.

— Не стоит, — прошептал эльф. — Я до сих пор жалею об этом дерзновенном плавании, которое отняло столь много жизней.

Повисла недолгая тишина.

— На борту «Распутника», моего корабля, разразилась эпидемия умопомешательства. Они говорили мне, что чувствуют взгляд снизу, якобы кто-то постоянно следил за ними сквозь днище, палубы, сквозь толщу вод, со дна Шаккарского моря. Они говорили мне, что во сне слышат стоны, доносящиеся из-под воды. Голоса, полные скорби и тоски звали их к себе. Мой младший внук Линвальтиль рассказывал, что ночами, когда он стоял у штурвала, в чёрной воде за бортом плыли дельфины, а с ними и те члены экипажа, кто уже поддался зову бездны. За день до того, как он присоединился к ним, Линвальтиль сказал, что среди дельфинов и утопленников плыла его возлюбленная Нейнети. Бедняжка утонула в море задолго до начала экспедиции и в совершенно другой части мира. Он не оставлял памяти о ней до самой смерти.

Кайнагерна захватили воспоминания. Он сделался потускневшим, недвижным, слишком далёким от бытия. Гнёт прожитой вечности, бесконечный ток времени, пережитые потери, истончили его, сделали почти прозрачным, почти несуществующим. Сквозь выцветшие глаза смотрела древность.

— За время, пока «Распутник» достиг Закатных островов я потерял треть экипажа, Кельвин, — свистящим шёпотом продолжил моряк. — Все они шагнули за борт, когда никто не мог их остановить. Погибли два моих внука, я тоже оказался на грани. Кошмары не оставляют и поныне, хотя прошли многие века. А началось это всё с высадки на крошечный голый кусочек суши близ берегов Дикой земли. Там не было ничего кроме каких-то древних развалин, привлекших наше внимание. В развалинах обнаружилась лестница, ведшая под землю, а внизу… статуи выдающегося уродства, стены, исписанные знаками, взгляд на которые причинял боль, и оно, — Солнце Глубин, взиравшее на нас ничтожных. Вот вам мой ответ, Кельвин: я думаю, что власть Глубинного Владыки ограничивается Хамидонским и Палташским морями, иначе врата открылись бы много западнее, в более безопасных для пиратов водах, однако в Шаккарском море обитает кто-то другой, кто тоже смотрит через Солнце Глубин. Куда бы ни шли пираты, с которыми вы столкнулись, Кельвин, я уверен, они не заплутают.

Больше эльф не проронил и звука. Тусклый отсвет былого, тень живого существа, он остался сидеть, недвижимый, отрешённый от бытия. Кайнагерн не слышал, как после долгого молчания человек поблагодарил его, извинился, попрощался и осторожно ушёл.


Глава 7


День 10 эпира месяца года 1650 Этой Эпохи, провинция Ковхидар, королевство Риден.

Темнота стала для Тильнаваль единственной подругой на то время. Она лежала на полу клетки внутри фургона, такой низкой, что не встать, но достаточно длинной. Было холодно несмотря на два одеяла, однако, хотя бы запах поганого ведра перестал чувствоваться. Или это она просто привыкла? Сквозь тьму доносились звуки, — влажное чавканье копыт; становившийся всё громче скрип осей.

Фургон трогался по утрам и ехал до позднего вечера с редкими остановками. Самое удручающее, что Дар так и не вернулся, она не только не могла прибегнуть к чарам, но и не чувствовала тока времени, не знала, в каком направлении её везли. Это было невыносимо.

Когда движение прекращалось, открывалась задняя дверь и пленитель гремел ключами. Невзрачный до уродства человеческий мужчина являлся с набором лекарств и чистых бинтов, снимал старые, осматривал следы от капкана, покрывал лодыжку Тильнаваль мазью и снова бинтовал, туго, умело. На опухшую руку он даже не смотрел, де, кости целы, а остальное само скоро пройдёт. Также охотник приносил поесть и убирал поганое ведро. Все попытки заговорить обрывались раздражённым цыканьем, но на второй день своего пленения, женщина решила настоять. Тогда этот паршивый сукин сын схватил её за лицо и ударил о прутья затылком. Несильно, выверено, так, чтобы перед глазами полыхнули искры и речь смолкла. В следующий раз она сама попыталась ударить его по глазам, но вышло ничуть не лучше.

Иногда темнота, тряска, холод и постоянный скрип оси так сильно изматывали пленницу, что она принималась кричать. В этом было немного смысла, проклятья и угрозы только силы отнимали, а человек и ухом не вёл. В конце концов Тильнаваль сосредоточилась на одной мысли и повторяла её раз за разом:

— Ты не понимаешь, что навлёк на себя! Глупец! Твои муки будут долгими! Ты не понимаешь, что навлёк на себя!

Женщина не знала, сколько суток прошло, пока однажды дверь не открылась, не загремели ключи и на пол клетки рядом с лицом Тильнаваль не упал расстёгнутый браслет.

— Будь добра надень, я хочу услышать щелчок.

Она приподнялась, посмотрела на человека, но к браслету не притронулась.

— Ну же. Ты хочешь подышать свежим воздухом? Посидеть у костра, размять конечности? Хочешь? Надевай.

Тильнаваль ощерилась как волчица.

— Ну, как знаешь…

Ненавидя себя, она схватила браслет, накинула на запястье и сжала. Раздался щелчок. Люпьен улыбнулся.

— Не жмёт?

— Жмёт.

— Хорошо, главное, что кровоток не перекрывает.

Женщина не ответила.

— Вот твой сапог, он чуть дырявый, но сойдёт. Ты же не собираешься бежать?

— Дерьмо медвежье…

— Давай осторожно. Нога заживает очень хорошо, однако прыгать на ней пока не стоит.

Она выбралась в ночь, давя внутреннюю ярость от того, что человек заботливо поддерживал её, ведя к разведённому тут же костру. Снаружи светового пятна царил кромешный мрак, но над огнём булькал котелок, лежала рядом растянутая сумка с едой. Клеменс усадил женщину на какое-то бревно, укрытое парой одеял, обошёл костёр и присел на корточки. Он принялся готовить ужин, аккуратно, умело, с хорошим настроением, даже мурлыкал что-то под нос.

— Скоро, скоро будет нам пир. Надеюсь, ты проголодалась также, как и я.

Он резал сушёное мясо одним из её ножей.

— Теперь говорить можно, или ты мне в голову камень метнёшь? — спросила Тильнаваль мрачно.

— Говори.

— Этот браслет из керберита?

— Не целиком, только несколько сегментов на внутренней стороне, которые плотно соприкасаются с кожей. Чтобы ты не доставила нам обоим хлопот своими чарами.

Тильнаваль осмотрела изящный замок, разочаровано выдохнула. Даже если бы она со всей силы ударила проклятой побрякушкой о дерево или камень, — только руку повредила бы. Гномьи поделки просто так не ломались.

Керберитовый браслет, капкан с керберитовыми зубами, фургон, внутри которого её Дар дремал…

— Ты, — у неё во рту пересохло, — из Инвестигации?

Он поднял глаза, немного слезившиеся от дыма, долго молчал, вглядываясь в бледное лицо и не прекращая работать ножом.

— Нет.

— Тогда…

— Формально, я принадлежу к ордену Гончих. Слышала о таких?

Она слышала, правда, только краем уха и только слухи. Никто из тех, кому не полагалось, точно не знал, существовали они на самом деле, или обитали только в параноидных умах. Значит, существовали. Гончие Святого Престола, — убийцы и следопыты, которых Амлотианская Церковь посылала, чтобы либо найти кого-то, либо навсегда потерять.

— Должен признать, что ты очень хорошо умеешь прятаться и ускользать, — сказал он. — Я смог взять чёткий след только на Гизонщине, но ты протащила меня через две страны. Восхитительно, никому ещё не удавалось столько бегать без телепортации. Ты ведь не телепортировалась?

Тильнаваль не ответила.

— Нет, не телепортировалась. Может быть, перелетала по воздуху, пользовалась другими чарами, но и только. Однако, и это тебя не спасло бы. Взяв след, я пойду через весь мир, пока не доберусь…

— Кем ты меня считаешь? — грубо перебила женщина.

— Ам… сказать по чести, я понятия не имею, кто ты, — глупо усмехнулся Клеменс Люпьен. — И что ты сделала не знаю тоже. Почти ничего. Меня… разбудили и направили в Бреонику, в тамошнюю магическую школу.

По спине Тильнаваль пробежал холодок.

— Хрустальная Арка, — красивое название. Мне дали твои вещи и отпустили искать след по самым тонким нитям запаха, ибо заклинания тамошних магесс не могли обнаружить тебя.

— Куда уж им, идиоткам калечным. Хочешь сказать, что ты… выследил меня с помощью носа? — с вымученной усмешкой спросила она.

— Не только, но в основном. Верить не обязательно, это не важно. Важно то, что твой забег наконец-то окончен. Я доставлю тебя святым отцам и на том моя очередная миссия будет выполнена. Но всё же, скажи, когда ты поняла, что я иду по следу?

Тильнаваль взглянула на своего пленителя как на деревенского дурачка, изобразила всю возможную степень снисхождения и презрения.

— Знаешь, таксидермист, я в душе понятья не имела, что Церковь ведёт за мной охоту.

— Хм?

— Той ночью я нашла заброшенный дом, надеясь укрыться от дождя и холода, а пришлось прятаться от нежеланных встреч. Сначала появилось это громадное нечто, завалившееся под стеной, а через час пожаловал ты, потом, — женщина. До того вечера я о тебе не подозревала, понимаешь?

Нож прекратил двигаться, Люпьен медленно облизнул губы. Охотник не без причины считал, что отличать ложь от правды у него выходило хорошо и сейчас слова Тильнаваль казались ему правдивыми.

— От кого же тогда, позволь спросить, ты так усердно скрывалась, а?

Пришёл её черёд улыбаться, и невзирая на всю тяжесть положения, чародейка изобразила лик злорадного триумфа, сполна этим насладившись.

— Вот теперь ты решил, не бить меня по голове, но слушать? Теперь, да? Только моё желание говорить уже пропало. Повторю одно: когда они нас найдут, ты умрёшь долгой и страшной смертью. Меня они тоже не пощадят, но тебя будут пытать с особым наслаждением. Поверь, они это умеют. Ты умрёшь…

Его лицо вдруг странно исказилось, глаза вспыхнули, как у зверя в ночи, сардоническая улыбка изуродовала рот, показав чёрные дёсны и острые зубы. Всё продлилось долю мгновения, появилось и пропало. Тильнаваль даже не смогла уверенно сказать себе, что что-то видела, а не свет костра сыграл с её глазами шутку.

— Обещаешь? — спросил Люпьен с непонятной интонацией.

Больше в тот вечер они не говорили. Человек приготовил ужин, накормил пленницу, внимательно следил за тем, как она похрамывала, разминая ногу, а потом вернул её в клетку, чтобы на следующее утро их путь продолжился.

* * *

Она старалась больше спать, хотя уж выспалась на две жизни вперёд. Раны заживали, в пище не было недостатка, но холод продолжал лезть к телу. Начинался кашель. И всё это вкупе даже со скрипом оси прямо под клеткой оставалось сущей ерундой. Что значат неудобства плоти в сравнении со страданиями чародея, которого лишили Дара? Ерунда. Даже без браслета что-то в фургоне отделало Тильнаваль от ветров Астрала. Будто глаза, нос, кожу и язык обожгли до отмирания, а барабанные перепонки проткнули, чтобы лишить всех чувств. Бросили во тьме бессилия как агонизирующий мешок плоти с сознанием внутри.

— Будь ты проклят, — порой шептала она.

Внезапно снизу громко заскрипело, так громко, что Тильнаваль вскрикнула от неожиданности, фургон затрясло, снаружи зазвучал приглушённый голос человека, а потом что-то треснуло и пленницу бросило на боковую решётку. Фургон окривел. Когда дверь открылась по глазам резанул дневной свет, Тильнавал закрыла лицо и слушала лязг ключей.

— Ничего не сломала? Хорошо. Руку.

Чародейка была недостаточно расторопна, поэтому он грубо схватил её за запястье и что-то стало с металлическим звяканьем стискивать пальцы, врезаться в кожу.

— Вторую, — потребовал он.

Всё повторилось и Тильнаваль почувствовала, что теперь обе её руки были соединены. Она поднесла их к лицу, зная, что сейчас увидит эстрийские перчатки. Это действительно были они. Латные перчатки с ремешками толстой кожи, укреплёнными проволокой, которые плотно обхватывали запястья и были соединены короткой цепью как кандалы. Несомненно, внутри находились кусочки керберита.

— Ось сломалась, — грустно поведал Клеменс, — и не странно. Фургон освинцован изнутри, такая тяжесть. Осторожно, опирайся на меня.

Он уже распряг меринов и погрузить на них припасы, которые возил в передней части фургона. Сёдел не было, только мешки и закреплявшие их верёвки.

— Вот ведь напасть, верно? Прошу, не пытайся удрать.

Он оставил её посреди раскисшей дороги, вернулся к фургону и сунул руку под потолок над клеткой. Женщина не видела, что он делал, но ей показалось, что человек закрыл и спрятал в сумку маленькую свинцовую коробочку. Фургон был закрыт и оставлен со сломанной осью посреди нигде. По обеим сторонам от дороги простирались почти бескрайние одичавшие нивы, затопленные дождевой водой и, верное, скучавшие по заботе крепких вилланских рук.

— Сюда, не спеши, я помогу.

Тильнаваль не сразу поняла, что он хотел усадить её на толстобокого мерина лицом к крупу. Человек не выглядел особо крепким, но оказался сильным. Сам он взлетел на второго, взял в одну руку пистолет, а в другую — верёвку, прикреплённую к оголовью первого.

— Не хочу показаться капризной, — хрипло выдохнула Тильнаваль, — но так и продолжится наш путь?

— Надеюсь, что нет. Фургон мне нужен, с ним легче везти тебя, легче защищать, перевозить припасы, видит бог сейчас за них каждый глотку готов перерезать. Не говоря уже о таком количестве свинца. — Он как-то совсем по-детски хихикнул. — Если Господь-Кузнец будет на нашей стороне, найдём помощь ещё до ривенской границы. Она в нескольких днях пути на север.

— Значит, Ривен? — Женщина принялась лихорадочно прикидывать. — Самое западное королевство… а я думала, ты везёшь меня на восток.

— С чего бы?

— Эстрэ, Папский Престол…

Он рассмеялся, чем спугнул птиц с одиноко стоявшего невдалеке дерева.

— Ты думала, что я повезу тебя через весь Вестеррайх? По суше? Мы год ползли бы.

— И что теперь? Зачем нам в Ривен?

— Всё тебе расскажи. Наберись терпения, беглянка, потом неожиданность будет.

Так и ехали дальше по раскисшей дороге пограничья, но хотя бы под солнцем, а не в зловонном мраке фургона. Над землями поднимался парок, редкая птица висела в вышине и у женщины на душе становилось чуть легче. Увы, вскоре её тело стало болеть, натёрлись внутренние стороны бёдер, ныла спина, шея; страшно затекли и отнялись в перчатках руки. Они были такими тугими, что и пальцем не пошевелить, — то есть правильно сделанными.

И всё же сломанная ось была благословением Матери Древ. Тильнаваль улыбалась.

— Ты ведь что-то украла? — спросил вдруг Клеменс.

Ответа не последовало.

— Что-то украла… у волшебниц Хрустальной Арки? Я прав?

— Вынюхай.

Он усмехнулся:

— Боюсь, всё, что можно было познать носом, я уже познал.

— Ага…

— Например, я сразу сказал святым отцам, что ты не человек. Они не поверили. А уж как волшебницы удивились! Ух-ху!

Мужчина не видел, но знал, как широко распахнулись глаза его узницы. Он буквально чуял, как изменился запах её свежего пота. Смятение.

— Обычно, когда волшебника касаются керберитом, его ложная личина спадает, открывается истинный облик. Но не с тобой. Ты продолжаешь притворяться человеком. Не знаю, как это получается… и не хочу знать. Главное, что пахнешь ты не по-человечьи.

Большие копыта месили грязь, солнце светило и птицы пели друг дружке серенады, будто не сотрясался мир от творившегося хаоса, будто не страдала пленённая Тильнаваль.

— Так что ты украла? Магессы не сказали святым отцам, а те не смогли сказать мне. Но явно что-то очень ценное, чего при тебе не было. Так что? Где ты это спрятала?

— Всё тебе расскажи, — передразнила женщина, глядя на меринов круп.

— Ладно, заслужил. Но знаешь… они ведь всё равно выведают. Они сломают тебя. Всех ломают. Это просто… это… так устроено живое тело. Даже если ты самая стойкая, они просто потратят больше времени. Если же я привезу им покражу, они обойдутся дознанием первой степени. Беседами.

— Какие слова ты знаешь. «Дознание первой степени». Наверное, и сам пытал.

Она не видела этого, но представила, как Клеменс грустно улыбнулся.

— Нет, — сказал он, — никогда и никого.

— И верно. Ты же гончая. Пёс. Собака, которая должна найти и притащить хозяину кровоточащую добычу, в надежде, что ей потом, соберут что-нибудь из объедков, бросят подачку.

Пленитель не ответил, и они ехали молча, пока Тильнаваль не стала чувствовать на своей спине взгляд. Обернувшись, она посмотрела в лицо Клеменсу, его глаза не моргали, застыли без выражения, а к губам прилипла неживая, холодная полуулыбка. Сердце Тильнаваль пропустило удар, мелко затряслись поджилки, сколько он уже смотрит так?

Этот человек не был страшным, о нет, он был жутким.

— Ты даже не представляешь, насколько права, — сказал он.

Путь продолжался. Время от времени пленитель скупо давал ей попить и говорил, когда можно будет передохнуть, лошади шли весело, им нравилась свобода от тяжёлой ноши. Тильнаваль разогрелась на солнце и её стало клонить в сон, когда охотник вдруг воскликнул:

— Добрейшего вам дня, мой друг!

К тому часу они въехали в жидкий лесок, по которому гуляли ветра. У дороги показался сухопарый немолодой мужчина, сутулый, но крепкий. Бледное небритое лицо сильно оттеняло залегшие под глазами тени, человек был грязен и нёс за плечами мешок; на поясе болталась пара худосоких зайцев. При виде чужака незнакомец стянул с головы облезлую меховую шапку и поклонился.

— И вам, значит… того же, — прогудел он.

— Скажите мне, добрый друг, коего высшие силы, сжалившись над усталым путником, так вовремя направили в помощь, есть ли в округе этих славных земель какое-нито местечко, где я, разумеется, не безвозмездно, смог бы заручиться подмогой кузнеца и плотника?

Простолюдин таращился на всадников с открытым ртом, не в силах понять сложных словесных громад. Никто и никогда на его веку так не изъяснялся. Клеменс осознал, что не стоило мудрить с ложной личностью и продолжил проще:

— Деревня где-нибудь поблизости есть? Нужен кузнец, плотник, ночлег.

— А-а-а! — с облегчением воскликнул старик. — Так это, милорд, оно-то ясно, что есть! Дале по дороге езжайте, значит, тама развилка, значит: прямо, — эт до самой границы, к крепости его величества, но то путь дней на семь пеших… вашими, значит, на три-четыре, да! А ежели вам именно что кузнец потребен, то направо сворачивайте, часов через… несколько, доберётесь до Старых Глинок! Деревня это, милорд, там и кузнец, там и трактир…

— Значит, направо! Будь здоров, добрый человек!

Старик чуть не упустил мимо рук брошенный медяк.

— Счастливого пути, милорд! Храни вас, значит, Бог…

Ехавшая спиной вперёд Тильнаваль следила за незнакомцем ещё достаточно долго, а тот провожал всадников немигающим взглядом. Монетка вертелась в ловких заскорузлых пальцах.

— Эй, Пёс, — позвала она, — он мне не понравился.

— Простой человек.

— Жуткий. Как ты. Нет, даже хуже.

— Простой человек, — повторил пленитель, следя за деревьями по сторонам от дороги, прислушиваясь, принюхиваясь, — а значит, — бедный. Бедность старит заботами и трудностями. Он браконьер, ставит силки, пытается прокормиться. Кроме ножа оружия никакого… хотя, пахло от него странновато. Чем-то кроме крови, грязи, мочевины, других обычных выделений. Не смог разобрать…

— Пёс, начинай уже думать головой. Старик бродит с ножом по лесу. Сейчас! Когда и с топором бродить небезопасно!

Клеменс ничего на это не сказал, но слова пленницы подстегнули уже зародившиеся в нём сомнения. Можно было ожидать засады, стрелы из дебрей, много чего ещё, а с пленницей на закорках это совсем нехорошо. За себя пленитель не боялся, но доставить Тильнаваль святым отцам в сохранности он был обязан.

Странный незнакомец верно описал путь и вскоре двое выехали к развилке, где Клеменс осмотрел новый путевой столб с гербовым шакалотом[28], — король Радован метил территорию везде на завоёванных землях. Отогнав сомнения, он всё же избрал правый путь и вскоре лес загустел, сплёл над ними непроглядную крышу из ветвей, состарился даже. Всадники почувствовали запах дыма, — верного спутника человеческих жилищ.

Старые Глинки стояли близ реки, вероятно, уже много поколений, поселение рыбаков, через которое когда-то пролегла дорога. Правда, что-то в нём заставляло насторожиться. Частокол выглядел старым, неухоженным, местами гнилые брёвна давно повалились, а в других местах их укрывали дикие вьюны и росшие на мёртвой древесине грибы. Могло показаться, что деревня давно разорена, но был дым, были голоса, была жизнь.

За распахнутыми воротами оказалось несколько кривеньких улиц, составленных из небольших подворий, деревянных домов с покосившимися ставнями, заросших палисадников. Гуси убегали из-под копыт, а любопытные дети, чумазые ровно ахоги, бросались следом, перекрикиваясь. Удивлённые лица вилланов встречали чужаков.

Трактир оказался единственным зданием в деревне, имевшим второй поверх; тёмная древесина стен, пыльные окна, покрывшаяся мхом черепица, даже вывески нигде не виднелось. Тем не менее тут же на улице показался высокий грузный мужчина с блестевшей от пота лысиной и брюхом, вываливавшимся из-за пояса; за ним следовала дородная женщина да несколько подростков разного полу.

— Найдётся ли местечко усталым путникам разложить свои кости, добрый человек? — натянуто улыбнулся Клеменс.

Трактирщик был бледен, его маленькие глаза еле поблёскивали, окружённые тёмными пятнами, брыли подрагивали как у собаки и в целом человек казался растерянным.

— Э… д-да, да! Сколько угодно, милорд! Прошу внутрь, сынки сей же час вашу поклажу занесут, лошадей пристроят, прошу! — нашёлся он наконец. — А… А… Но…

— Эта женщина находится у меня в заключении на совершенно законном основании, добрый человек, не сомневайтесь!

— Я как бы… я… прошу, милорд!

Как только они вошли под крышу заведения, толстуха поспешила на кухню, тряся телесами, а её муж повёл гостей на второй этаж. Внутри трактир оказался ничуть не привлекательнее, чем снаружи. Старая изношенная мебель, заплёванные полы, паутина и огарки сальных свечей с длинными фестонами; пыль, пятна. Наверху было несколько комнат с кроватями, полными клопов и ещё кое-с-какой мебелью.

— Эта сойдёт, — решил Клеменс, глянув из окна, — какая у вас тут милая площадь. Жаль высота не самая большая, но да ладно! Что на обед?

Тильнаваль видела сколь фальшивой была улыбка её пленителя, видела появившееся затаённое выражение в его глазах. Они спустились, сели за один из длинных столов и принялись ждать. Трактирщик, будто всё ещё удивлённый тому, что у него появились клиенты, после недолгого замешательства, решил наведаться в погреб за пивом.

— Это место — жуткий клоповник, — сказала чародейка, — во всех смыслах. К тому же здесь что-то не так, совершенно неправильно.

Он молчал.

— Они все какие-то странные, бледные, у всех тени вокруг глаз… будто спят наяву. Ты ведь заметил, Пёс? Тебе положено всё замечать.

Он молчал.

— Неправильно. Укреплённые селения погибают, а эта развалина стоит себе посреди леса и ничего. Будто весь мир страдает, но местных беды обходят стороной. Ну чего ты молчишь?

— Я не обсуждаю правду, — ответил он, водя взглядом из стороны в сторону.

На улице послышались голоса, громкие и недобрые. В трактир ввалилась толпа мужчин, вооружённых длинными топорами. Их несомненный предводитель, сухопарый и сутулый человек лет шестидесяти, двинулся к единственным посетителям, увлекая за собой остальных. Он покручивал меж пальцев узловатую клюку и держал во рту трубку из кукурузного початка.

— Прежде чем вы совершите роковую ошибку, друзья, — Клеменс поднялся им навстречу, доставая из-за пазухи знак Святого Официума, — заверяю вас в своих полномочиях! Я везу эту ведьму к братьям-инвестигаторам, а вовсе не являюсь разбойником или иным злодеем! Успокойте сердца свои и не мешайте совершению богоугодного дела!

Его голос, прежде всегда вкрадчивый, прозвучал с силой и властностью как у священника, вещающего с соборной кафедры. То ли он, то ли знак грозной силы возымели такое действие, но люди замерли и уставились на чужака с неподдельным страхом. Наконец их предводитель стянул шляпу с сальных седых волос.

— Простите нас, тёмных, убогих, святой отец! Простите коль сможете! — Он упал на колени. — Господь спас от великого злодеяния! Скудоумие наше безразмерно! Простите! Мы-то думали, злодей какой!

Остальные вилланы тоже стали падать на колени. Трактирщик, уже какое-то время, стоявший у дальней стены с кувшином в руках, сам едва не последовал примеру. Он был испуган, удивлён и растерян сверх всякой меры.

— Моё имя Повэль, святой отец, — плачущим голосом говорил предводитель, позволяя Клеменсу поднять себя с колен, — я староста этой маленькой деревушки! Простите! Простите меня, дурака! Бабы безмозглые наговорили столько глупостей, заморочили нас, от работы отняли! Господи! Господи!

— Ну что ты, сын мой, отринь скорбь, всё обошлось! Вы хорошие люди, но эта женщина не достойна вашей защиты.

— Что за балаган, — процедила Тильнаваль тихо.

— Умолкни, нечистая! — воскликнул пленитель с высокопарной яростью. — Предана будешь анафеме! А ты садись, сын мой, добрый трактирщик сейчас разольёт нам пиво, я угощу!

— Никак нельзя, отче, никак! — затрясся тот. — Работой замолим грехи! Никак! Хубречт, эти почётные гости отныне на содержании деревни, ясно?

Трактирщик затряс брылами.

— Ясно тебе?!

— Денег не возьму, — промычал тот.

Толпа попятилась, кланяясь, пряча оружие. Трактирщик дрожал как мышь перед котом, долго не мог сойти с места, а когда всё же направился к столу, так спешил, что споткнулся и упал. Кувшин разлетелся вдребезги. Он стал извиняться, собирать черепки, звать жену, ещё больше извиняться. Тильнаваль испытывала брезгливое отвращение к тому зрелищу, а Клеменс не обращал внимания.

Пленитель сел за стол рядом, достал небольшой ключ и отомкнул замок на одной из эстрийских перчаток.

— Рано или поздно они таки принесут нам поесть, хочу, чтобы у тебя были силы и возможности. Пожалуйста, не делай глупостей, а то я вырву твои руки из плечевых суставов, и они будут висеть так до конца путешествия.

Правая рука освободилась, а Дар не вернулся, но в то мгновение чародейка обрадовалась и малому. Кровь сызнова хлынула по венам, ладонь заболела, пронзаемая тысячами игл, стала шевелиться, словно чужая, боль росла. Сжимая и разжимая пальцы, Тильнаваль губами выводила тихие проклятья и этим успокаивалась. То, что предотвратил Клеменс, могло закончиться худо и для неё тоже, чародейка видела свою смерть в глазах этих бледных тварей.

— Ты говорил…?

— Ты была права, беглянка, — я завёл нас в беду.

— Такой спокойный. Они пришли сюда не деву освобождать, Пёс, они пришли убивать нас обоих. Это деревня разбойников!

На такое Клеменс только усмехнулся:

— Кабы всё было столь просто.

— Не дашь мне оружие?

Его косой взгляд насмехался.

— Пёс, когда они убьют тебя, я не хочу подохнуть следом как свинка под ножом мясника. Мне нужно хотя бы кого-то куснуть напоследок… А лучше бы тебе снять с меня эту дрянь и тогда, клянусь именем Джассара, я их всех тут…

Но было видно, что гончая Инвестигации больше не слушала и потому Тильнаваль перестала зря сотрясать воздух. В конце концов хозяин принёс новый кувшин, почти не пыльные кружки, а потом в трактире даже запахло съестным. Когда на стол поставили еду, Клеменс всё обнюхал и кивнул ей. Правда, обильные те яства были самое лучшее — съедобными, но не вкусными, даже походная похлёбка казалась чародейке более сносной. Она жевала недоваренную баранину, рассматривала ножи, думала, прикидывала, зная, что враг, следивший за ней, всё давно пересчитал и предусмотрел. Отчего-то Тильнаваль была уверена, что его не обмануть.

Клеменс так и не вспомнил о кузнеце либо плотнике, заковал её руку в перчатку и, когда стало вечереть, повёл наверх. В комнате никто не решился приблизиться к кровати, так что охотник уселся на стул чтобы подремать, а Тильнаваль опустилась на грязный пол в углу. Разжигать очаг охотник не стал, было прохладно, тихо, тревожно, и до одури скучно. Думая о своей жизни, о выборах, приведших её сюда и сейчас, женщина теряла из виду бег времени. Постепенно сон завоевал её.

* * *

Словно всего миг прошёл, она проснулась в полной темноте, однако не пошевелилась, не открыла глаз, не стала дышать чаще. Только слушала поскрипывание досок под ногами пленителя. Он вышел из комнаты, медленно затворив дверь и чуткий слух Тильнаваль различил шаги по лестнице, затем по общему залу трактира и, наконец… Она не поверила, что услышала скрип петель. Человек просто вышел в ночь.

Первый порыв чуть не повлёк её к двери чтобы задвинуть засов, но чародейка отбросила эту глупую мысль. Она подобралась к окну и выглянула сквозь плохо сомкнутые ставни. Глаза уже давно привыкли к темноте и хорошо видели без света, но увы, окно и входная дверь находились на разных сторонах здания. Довольно долго пленница стояла в тишине с прикрытыми глазами, чутко вслушиваясь в ночь, пока наконец не решила выйти из мерзкой комнатёнки.

Под ногами Тильнаваль пол хранил молчание, ступала она беззвучно и легко, а главное, — стремительно. Скользнула вниз по лестнице, прошлась среди столов, сунулась на кухню. Там было не чище, чем в остальных комнатах, какая гадость, и она ела ищу, приготовленную в этом свинарнике… люди… что же вы за твари… На кухне было много ножей, да только тот жестокий подлец, смастеривший перчатки, не оставил ей никакого шанса. Прислушиваясь, Тильнаваль улавливала дыхание содержателей трактира, их детей, храп лошадей через стенку в конюшне. Вот она уже скользнула к входной двери и замерла возле неё в нерешительности.

Не будь перчаток, Тильнаваль уже выпорхнула бы из этого гнезда убогости, а так… ночью, среди леса, без рук, одна. Какое странное получится самоубийство. Ей хотелось завыть от бессилия и безысходности, но чародейка была уж слишком стара для таких ребячеств. Оставалось только вернуться наверх, чтобы…

С улицы донеслись звуки, какие-то голоса, отдалённые возгласы. Пленница скользнула прочь, спряталась в самой густой тени и замерла, соединившись с ней. Звуки становились громче пока дверь не распахнулась и внутрь не ввалились две фигуры. Одна, то был Клеменс, волочила по земле другую. Охотник Церкви бросил вскрикнувшего человека на пол, закрыл дверь и стал строить баррикаду. Он хватал огромные тяжёлые столы и швырял, хватал скамьи, бочки.

— Всё это зря, — прохрипел человек с пола, пытаясь приподняться на локте.

Его лицо скрывала какая-то странная маски, походившая на мешок с грубыми прорезями, она изгибалась словно живая уродливая морда с перекошенным ртом, морщинами. Или это только казалось? Голос принадлежал Повэлю, который был ранен.

Снаружи трактира слышался топот и крики, кто-то ударился о входную дверь так, что она сорвалась бы с петель, кабы не сваленная мебель. Клеменс мигом оказался у окна, выбил стекло и выстрелил в толпу деревенских.

— Ещё раз попробуете и я выпотрошу его что жирного каплуна! — пообещал он.

Заслышав это, Повэль хрипло рассмеялся:

— Некого винить кроме самого себя, — говорил он, — у вас была возможность уйти живьём, святой отец… надо было зарубить вас сразу, но я, дурень, решил не заигрывать со слугами Инвестигации. Я хотел, чтобы вы убрались и навсегда забыли о Старых Глинках, но нет же, нет! Вам обязательно было рыскать в ночи, вынюхивать, высматривать…

— Такова моя природа, — спокойно говорил Клеменс, прочищая ствол шомполом, доставая из сумки патрон, — ведь я пёс, не иначе.

Он глянул сквозь тьму прямо на Тильнаваль и глаза пленителя вновь блеснули как у хищника в ночи.

— Что вы делали там? — спросил охотник.

— А вам было плохо видно, святой отец? Я ел!

— Это больше походило на какой-то мерзкий богопротивный ритуал.

— Что противно одному богу, — то угодно другому!

— Нет бога кроме Кузнеца, все иные — порождения Пекла.

Клеменс произнёс эту догму без религиозного жара, а в ответ услышал издевательский смех, от которого гул голосов на улице стал тише. Люди прислушивались.

— Человеческие кости я узнал, — продолжал охотник, — доводилось сталкиваться с каннибалами, но другие кости, чьи они?

— Вестимо чьи, — подался вперёд староста и тут же получил сапогом в грудь, закашлялся.

— Поедать нечистую плоть тварей ночи… — руки охотника замерли, он явно удивился самой мысли. — Такого ещё не встречал.

— Что ни сделаешь ради выживания!

— Вы прокляты пред ликом Господа-Кузнеца отныне, вы все.

— Ссал я этому богу в самый его лик, если хотите знать! — с остервенелой ненавистью прошипел Повэль.

Можно было ожидать мгновенного наказания за богохульство, но Клеменс не воспылал праведным гневом, только взвёл курок и прислушался к голосам снаружи. Люди окружали трактир. Староста тем временем продолжал:

— Где был этот бог, когда риденцы шагали по нашей земли с огнём и мечом?! Где он был, когда они отнимали у нас последние крохи еды и насиловали наших женщин?!

— Прискорбная судьба, но Церковь учит нас всегда быть готовыми к лишениям.

— Церковь учит нас платить десятину и быть покорным стадом рабов! Куда смотрел твой бог и твоя Церковь, когда мы доедали наших детей?! — прорычал старик, словно обвиняя чужака во всех бедах земных. — Вот так, одного за другим, мы их ели, когда отравленная кровью и трупами рыба всплыла кверху брюхом в реке! И друг друга тоже! Но не только… Мы с братом были охотниками, и голод гнал нас в леса, из которых риденцы выбили всё съестное. Но мы всё равно шли, мы ставили силки и рыли волчьи ямы!

— И в одну из них угодило чудовище? — предположил Клеменс.

— Вы хорошо держитесь перед лицом смерти, святой отец! — в голосе Повэля чувствовалась издёвка. — Верно, крупная оказалась тварь, хищник неизвестной породы, жуткий, уродливый… столько пищи! Мы забили его камнями, а потом разделали и унесли домой. Мясо было тёмным, почти чёрным, жёстким, дурно пахло, но мы пожирали его как манну небесную…

— И тем осквернили себя.

— Спаслись! — рявкнул староста. — От голода! От отчаяния! От ложного бога, которому на нас плевать! Съев эту тварь, мы сделали её частью себя и смогли услышать голоса истинных богов! Тех, кому было не всё равно! Тех, кто посылал нам пищу! Они спасли нас и мы, добрые люди, не могли отплатить им неблагодарностью! Нашим покровителям, нашим… Господам!

У Тильнаваль, которая даже не дышала, зародилось предчувствие ещё более тревожное, чем от близости своры озлобленных каннибалов. Она достаточно знала о тайнах древнего мира, чтобы бояться имени Господ.

В этот момент со стороны кухни появился трактирщик с мясной тяпкой в руке, а следом — его жена с длинным ухватом. Хозяин бросился на Клеменса как вепрь, но тот ловко отступил, выставив подножку и толстяк кубарем покатился по полу. Чародейка сжалась в комок, когда эта туша оказалась рядом, а трактирщик даже не заметил её, стал подниматься. Тело пленницы распрямилось тугой пружиной, взметнулось на спину человека. Короткая цепь от перчаток оказалась на горле Хубречта, который хотел было вновь напасть на охотника.

Пока его душили, жена размахивала ухватом как алебардой, всё её тело тряслось, толстое уродливое лицо шло морщинами ненависти, а архаддирец только отводил удары, делая это неумело и глупо. Наконец его шпага сломалась, ухват достал Клеменса в бок, хрустнули рёбра. Издав сквозь зубы разъярённое шипение, он перехватил кухонное оружие, вырвал его из рук женщины и вонзил в жирное брюхо с такой силой, что рога вышли из спины. К тому моменту Хубречт упал замертво с раздавленной гортанью, а руки чародейки придавило.

Клеменс оказался рядом, помог выбраться и даже бросил «спасибо» когда Тильнаваль закричала, глядя ему за спину.

Пока чета трактирщиков сражалась с чужаками, старосту Старых Глинок трясла судорога. С хрустом меняли длину его кости, тело изгибалось неправильно, противоестественно, кожа лопалась, рвалась, а по полу разливалась кровь, ещё более чёрная во мраке ночи. Маска напитывалась ею, из-под ткани доносились невнятные звуки, бульканье и хрипы. К тому мгновению, когда трактирщик испустил дух, из рук и ног Повэля выдвинулись инородные окровавленные конечности, тонкие двупалые ступни с когтями, тонкие двупалые же руки, походившие на клешни.

Под взглядами двух поражённых свидетелей, нечто стало подниматься. Старая плоть и одежда висели на тощем угловатом теле лохмотьями, существо подрагивало как новорождённый жеребёнок, но вот оно обрело равновесие, выпрямилось и стянуло маску. Вместе со старым лицом. Новый череп Повэля был крупным, заострённым к верху, в центре находился единственный огромный глаз, а под ним челюсти с длинными зубами, лишённые губ. Щёк тоже не было, по бокам от зубов извивались короткие щупальца; в середине груди разверзлась отвратительная дыра, сквозь которую виднелись рёбра, сморщенное чёрное сердце и само гнилое нутро. Тварь уставилась на чужаков, медленно склонила голову на один бок, потом на другой, словно в задумчивости рассматривая их как некие диковинки. Потом она закричала.

От этого визга оставшиеся стёкла полопались, стены стали дрожать. Уши Тильнаваль как раскалёнными спицами пронзило, Клеменс втянул голову в плечи. С улицы ответил рёв десятков глоток. Деревенские обезумели, полезли через окна с выпученными глазами. Со стороны кухни в зал ворвались другие, — пущенные детьми трактирщика через чёрный ход. Они обогнули кошмарное существо и набросились на чужаков.

— Наверх! — рявкнул охотник.

Он выстрелил в грудь одному нападавшему, перехватил пистолет за горячее дуло, ударил по голове другого как булавой, третий врезался в него, но оказался одним из сирот Хубречта и не смог сбить мужчину, только шею себе свернул.

Тильнаваль бежала по скрипучей лестнице впотьмах, пленитель наступал на пятки; вместе они ворвались в комнату и Клеменс тут же задвинул засов. Потом он одним махом передвинул к двери кровать и упёрся в тонкую преграду сам.

— Сними с меня перчатки! — воскликнула Тильнаваль раненной птицей. — Скорее! Они уже поднимаются!

— Никак нельзя, — ответил тот спокойно, слыша топот и крики. — Приказано доставить, а если перчатки снять, ты сможешь улизнуть от меня. Ищи тебя потом.

— Ты что, все мозги ладаном прокурил, Пёс?! Они же нас сожрут! Эти твари нас сожрут! И не попадёт твоя душа к твоему богу, потому что они и души наши сожрут! Верни мне магию, и я спасу нас, сучий ты сын!!!

Его взгляд, брошенный через плечо, пронзил мрак неосвещённой комнаты, спокойный, пугающий. Дверь затряслась под ударами, в неё вошло лезвие топора, по другую сторону звучал оглушительный рёв.

— Беглянка, — сказал Клеменс тихо, — вот тебе одна пустяшная тайна: Господь-Кузнец и не мой бог тоже.

Он бросился к ней, оказался рядом в мгновение ока, и тяжёлая оплеуха лишила Тильнаваль сознания.

///

Люди называли их «домами Лонтиля», но как и во многом ином, жалкие смертные ошибались. Убогие человеческие наречия не содержали единого слова, что смогло бы правильно назвать некую совокупность понятий «ветвь», «течение», «дыхание», «образ», «путь», «призвание» и «единство». Они не могли перевести простое и понятное любому истинному эльфу «veydaan».

Veydaan был образом мышления, устремлением, мировоззрением и жизнью ради цели, которую каждый эльф выбирал сам, невзирая на то, в каком Крылатом доме он родился, и родился ли в одном из них вообще.

Veydaan Scromula или дом Сорокопута, существовал с того дня, когда Арнадон Непокорный, король вольных уленвари, заложил новую страну на берегах Лонтиля. Созданный Эгорханом Ойнлихом, этот дом видел свой путь в бесконечной войне против всякого, посягавшего на благополучие эльфов, их свободу и право жить в южных лесах. Спустя десять тысяч лет ничто не изменилось, — Эгорхан Ойнлих всё также правил своим домом, а Сорокопуты всё также сражались, защищая покой всего народа.

Каждый из домов обладал доменом внутри священных границ Лонтиля, своим и только своим уделом, где даже власть Рогатого Царя была ниже власти главы дома. Для Сорокопутов то был Лес Шипов, а главная их цитадель звалась Тёрном. Где ещё жить таким удивительным птицам, как не среди колючек? Тёрн был красив, как и всё, что создавали эльфы, но был он и грозен. Внутри высоких живых стен, оберегавших поселение, росло исполинское терновое древо с тысячами ветвей. В его кроне пряталась дворцовая башня, изящная и зловещая.

— Госпожа Тильнаваль, повелитель приказывает предстать перед ним.

Она отставила тонкий бокал с родниковой водой, поднялась из ажурного кресла и последовала за стражем. Женщина-эльф прошла мимо дюжины воинов, стерегших покой в переходах цитадели; высокая, тонкая, изящная и красивая, облачённая в хескейю серебристо-серого и чёрного цветов.

Её ввели в самое сердце дома Сорокопута, туда, где рождались все идеи, звучали предложения, строились планы. Круглая зала из камня, украшенная статуями древних воинов и письменами, уставленная книжными шкафами, увешанная картами государств, которых уже сотни лет как не было. Её колонны покрывала резьба в виде колючих лоз, с выступавшими из камня острыми шипами, орнаменты в виде ядовитого плюща, бузины и олеандра. Расставленные будто беспорядочно столы были завалены бумагами, оружием; свитки и артефакты валялись на них вперемешку с пустыми кувшинами из-под вина.

Там были оба её единокровных брата. Когда Тильнаваль появилась Бельфагрон отвернулся от книжной полки и кивнул, слегка улыбнувшись. Саутамар кивнул без улыбки; он стоял со скрещенными на груди руками, подпирая спиной мраморную стену, как всегда мрачный и замкнутый.

Отец всей троицы восседал в высоком кресле, обтянутом человеческой кожей. Древний эльф, облачённый просто до небрежности, водил зачарованным оселком по лезвию Травяного Ужа. То был меч столь же красивый, сколь и опасный, невзирая на забавное имя. Волнистый клинок зелёной, эльфийской стали, оканчивался двумя остриями, ровно змеиный язык; металл был смертельно ядовит; лишённый гарды эфес украшали насечки в виде чешуи. Глава дома словно гладил меч, подпитывая его гурханой, наслаждаясь блеском полированного металла.

Над головой Эгорхана висела картина, которую он сам давным-давно написал и пронизал чарами нетленности. На полотне мягко улыбалась обворожительная женщина-эльф с тёмными волосами и очами глубокого зелёного цвета, — мать Бельфагрона и Саутамара.

— А вот и она, — тихо протянул Ойнлих, — моя дочь.

— Повелитель. — Тильнаваль склонилась. — Я жажду служить.

Мелодичный лязг стих, меч со свистом разрубил воздух, пахший вином и бумагой, отец слабо улыбнулся.

— Отрадно, что у меня есть то, чего ты так жаждешь. — Эгорхан медленно откинулся на спинку, чувствуя прикосновение кожи, которую сам, своим ножом снял когда-то. — Внемлите, дети! Намедни мне стало известно, что ваша тётка, моя дорогая сестра, измыслила непостижимое злодейство. В сей тёмный час, когда враг подбирается к землям эльфов, она не нашла ничего лучше, чем плести интриги против нас!

Бельфагрон оставил книги и, взяв свой посох, обернулся к отцу, чтобы не выглядеть неучтивым; Саутамар смотрел исподлобья, с каждым звучавшим словом, будто становясь темнее. Браться были очень похожими внешне, но тем их схожесть и ограничивалась, даже зелёные глаза блестели по-разному. Тильнаваль старалась вслушиваться, но как и в самом детстве, не находила сил не смотреть на искалеченную Эгорханову щёку. Она до ужаса боялась поймать его понимающий взгляд, но ничего не могла с собой поделать.

— Что, — сказала женщина-эльф хрипло, — ты имеешь в виду, повелитель?

— Сердце.

Слово рухнуло из ниоткуда в никуда, беззвучно прогрохотало, заставив её без страха посмотреть в глубокие и усталые глаза отца. Старшие братья уже знали, он обсудил с ними, прежде чем звать её, значит, они втроём… вдвоём уже что-то решили.

— Как оказалось, доселе оно хранилось в столице, — говорил Эгорхан, — но после кражи, которую я же и предотвратил, сестра решила вовсе удалить Сердце из Лонтиля. И кому же она доверит его на хранение? Ты знаешь, дочь?

Женщина-эльф понимала, что от неё не ждали ответа, и потому стояла молча, не шелохнувшись.

— Шептуны доносят, что это небезызвестный Гед Геднгейд, Отшельник из Керн-Роварра. Можешь ли ты представить себе, Тильнаваль, до чего дошло безумие твоей тётки? Она отдаёт Сердце человеческому отродью, думая, что так спасёт его… от меня! Даже если бы я и желал получить его, дочь, неужто это было бы причиной чтобы совершить подобное предательство?

Она облизнула пересохшие губы, потёрла указательный палец о большой как делала порой, испытывая напряжение. Сейчас Тильнаваль казалось, будто Эгорхан обвинял её в поступках его сестры.

— Мне трудно поверить, что королева способна на такое.

— А мне нет, — обронил Бельфагрон, будто капнул ядом в кубок вина. — Она давно злоумышляет против тебя, повелитель.

Веки Эгорхана чуть опустились, голос сделался ленивым, презрительным.

— Верно мыслишь, сын. Сначала она встала стеной между нами и королём, потом долго очерняла наше имя, а ныне выставляет меня каким-то вором, заговорщиком, когда сама… у меня не хватает духовных сил, чтобы объять всё коварство этой женщины! Что-то не так, дети, что-то не так с королём, а она скрывает от нас. Сейчас! Когда напасть идёт из Дикоземья… Нам удалось узнать путь, по которому верные ей глупцы будут доставлять Сердце в Керн-Роварр. Вы опередите их, вы перехватите Сердце и вернёте его в Лонтиль, где ему и место. Но на этот раз оно будет спрятано в по-настоящему надёжном месте, — здесь, в Тёрне. Воины и проводники уже готовы. Не желаю видеть вас без Сердца.

— Мы не подведём тебя, повелитель.

Дети поклонились и покинули покои Эгорхана Ойнлиха в спешке. Бельфагрон шёл первым, неся свой чугунный посох со сверкавшей сферой в набалдашнике, ибо всегда был лидером; по правую руку от него вышагивал Саутамар, немногословный мастер парных клинков, а по левую, — Тильнаваль, младшее дитя, в чьих жилах текла четверть божественной крови.

Их ждало путешествие.

///

Что-то горячее и мягкое касалось её лица, неприятный запах бил в нос. Тильнаваль открыла глаза и закричала, не поняв, что предстало перед ней, а испуганный мерин с фырканьем убрал морду. Чародейка рывком села, застонала от резкой боли в пояснице и головокружения.

Женщина обнаружила себя на берегу речки, за спиной её огонь пожирал Старые Глинки. Пламя пылало так ярко, что освещало ночь на многие лиги вокруг, от жара Тильнаваль покрылась потом. Глядя на это буйство стихии, она с трудном поднялась и замерла так. В голове воцарилась странная пустота, все мысли распались прахом. Из этого состояния её вернул громкий всплеск. Подле самой кромки воды чародейка увидела нечто непонятное, что упустила сначала, ослеплённая светом.

Существо сидело на камне, скрюченное, жуткое. Женщина-эльф поняла, что к ней повёрнута спина с выступавшими лопатками и бугорками позвонков. Оно было… чёрным, источало зловонье крови и других телесных жидкостей, а там, где слипшиеся волосы падали на плечи, блестело золото. Под волосами на шее была толстая цепь, скреплявшая воедино золотые же медальоны с изображениями ангельских и святых ликов. Кожа под ней бугрилась уродливым рубцом, сплошной старый ожог, будто цепь раскалили, перед тем как возложить на плоть. Существо полоскало руки в воде, пока не почувствовало пристальный взгляд, обернулось и Тильнаваль сделала шаг назад. Клеменс печально улыбнулся.

— Ты… ты ведь демон, верно? Заключённый в оболочке человека выходец из Пекла. Мы подозревали, что церковники способны на такое, — призывать сущностей из их загробного мира…

— Не стоит возводить напраслину на святых отцов, беглянка, и на меня тоже — отрёкся он. — Никакой я не демон, а просто кающийся грешник, — пёс, как ты и сама давно поняла. Отдохни немного, пока я моюсь, потом пойдём дальше. Но не беги, а то догоню и сломаю лодыжку.

Не погрозив, а просто рассказав, как будет, Клеменс Люпьен нырнул в ледяную воду и на востоке взошло солнце.

Тильнаваль, не решилась броситься в бега.


Глава 8


День 11 месяца эпира года 1650 Этой Эпохи, Вадаэнтир, Лонтиль.

Самшит наконец достаточно окрепла чтобы продолжить путешествие. Она отвергла заботу наёмника и отказалась прозябать в бездействии ещё хоть день.

— Корабль готов и экипаж пополнен, я не позволю своей слабости задерживать нас ещё дольше! Элрог поможет.

Она взошла на борт «Предвестника» вместе со свитой и встала у фальшборта, чтобы запечатлеть в памяти вид города.

От тех мест, где края каменных стен порта достигали моря, вдоль побережья начинались уже другие стены, защищавшие сам город. Они были не построены, но выращены, — тысячи гигантских прямых стволов срастались живой преградой. В тени крон прятались галереи с эльфийскими чар-баллистами, где несли дозор бессмертные воины; местами над стеной парили мерцавшие магические кристаллы величиной со скалу. Их окружали кольцами зримые строки заклинаний, способных обрушить вниз потоки пламени, ледяные колья либо пучки молний. Вдали надо всем сверкали башни Летнего дворца.

— Отдать швартовы, сходни убрать! — раздался над палубой голос Эскобара. — Парусам малую волю, выворачивай понемногу, если поцарапаете мой корабль, утоплю!

* * *

Шхуна покинула огромный порт и заспешила на северо-запад. Она шла в безопасных эльфийских водах между Обрывочными островами и побережьем четырёх южных королевств Вестеррайха. Плавание продлилось без малого две декады и было оно совершенно спокойным, весеннее солнце ласкало мореплавателей, а ветра толкали к цели. Долгое путешествие завершилось вечером двадцать восьмого эпира, когда «Предвестник» бросил якорь в портовых водах крупного соршийского города Гельделайне.

— Не верю, что у нас получилось, — проговорил капитан, расхаживая подле штурвала.

— Получилось, получилось, — заверил Хуанито, паривший в лёгком подпитии. — Эта белая тварь исчезла и забрала с собой неудачу, слава богам, ярыть!

— Воистину! — Эскобар сплюнул через оба плеча поочерёдно. — Я на всю жизнь натерпелся! Скорее бы они пропали уже!

Пока моряки спускали шлюпку, Кельвин Сирли задумчиво глядел на северо-запад. Там, ещё на сотни морских миль было безопасное побережье, но дальше начиналась Дикая земля. Всё плавание из Вадаэнтира он не мог оставить мысль о пиратском конвое. Где они теперь? Как далеко забрались и как далеко стремились забраться? Достигли своей цели?

— Ваш напарник так и не появился. Кельвин? Вы слышите меня? Кельвин!

— … Госпожа моя? — Наёмник наконец обернулся.

— Белый орк, — Самшит стояла рядом в своём неброском одеянии, держа укутанное в парусину копьё, — так и не появился. Можно ли надеяться, что на сушу это порождение бездн за нами не последует?

Кельвину всё понимал, — без Маргу путешествие для прекраснейшей жрицы проходило легко, она не хворала и наслаждалась морем.

— В Вадаэнтире я связывался со старшими офицерами, госпожа моя, спрашивал, кто назначил мне этого напарника и как долго он будет с нами. Ответ был странен, но вам нужно знать лишь то, что мы с Маргу несём одинаковую повинность. Если я сопровождаю вас, то и он будет сопровождать.

Верховная мать приняла эту новость стойко. Невзирая на пережитое в том страшном сне, невзирая на непреодолимое отвращение, она заставляла себя быть справедливой. Справедливость же напоминала Самшит, что белый орк яростно защищал корабль от других порождений моря, ему досталось больше, чем многим.

Вместе с телохранителями и частью Огненных Змеек Верховная мать перешла в шлюпку, которая отправилась в первый заплыв до берега. Наёмник же направился к капитану.

— Тут, пожалуй, и всё. Деньги будут переведены на твой счёт в течение трёх дней, Эскобар. — Наёмник усмехнулся, тая какую-то сокрытую угрозу во взгляде. — Но скажу вот что: от тебя ожидали большего.

— Ха! Я доставил вас, разве нет? Всех доставил! — сложил руки на груди капитан. — Едва не потерял корабль, лишился стольких проверенных матросов, чуть не погиб, но доставил! Чего же боле?!

— В том, что случилось с твоей командой нашей вины нет, — твёрдо сказал Кельвин, — это была истинная случайность, и кабы не моя нанимательница, все твои «едва» и «чуть» обернулись бы неминуемой гибелью. Это она нас всех спасла! Но ещё раньше ты потерял власть над «Предвестником», проявив слабость и трусость!

— Да как ты смеешь?! — вскричал армадокиец, но тем и обошёлся. Он не смел и думать о насилии против одноглазого мясника. — Я не обязан слушать подобное на своём корабле!

— Обязан, — жёстко и с проявившейся злостью рубанул Кельвин Сирли. — Твои скоты хотели учинить расправу над моим напарником, а сам ты не попытался как-либо это предотвратить. Мы в Безумной Галантерее таких поворотов судьбы не терпим, нападать на братьев и сестёр по оружию не позволяем.

Армадокиец скривил побелевшее лицо и порадовался беззвучно, что рядом был волшебник. Возможно, только Хуанито парил между сталью северянина и шеей южанина.

Вдруг Кельвин улыбнулся.

— Ну что ты, моряк, не бойся меня. Дело сделано, хоть мы и опоздали, да не по твоей вине. Всё в прошлом. Предложу тебе только в знак доброй воли и во имя сохранения светлых воспоминаний отказаться от четверти суммы и переправить её обратно, раз уж я платил за ремонт корабля. Как ты на это смотришь?

Эскобару стало только хуже, он мог смириться, когда испытывали его храбрость, но ненавидел, когда били по самому хрупкому, — по его жадности.

— Не желаю больше никогда иметь с вами дел, — процедил капитан. — Посему от светлых воспоминаний откажусь, а вот деньги на склоне лет мне понадобятся.

Одноглазый слегка прищурился и отступил, пожимая плечами.

— Так тому и быть, раз не хочешь, то я и не настаиваю. По сути своей деньги-то нам и не интересны, они — сор. Просто хотел выяснить твоё отношение, дать последний шанс.

— Выяснил? — с неприязнью спросил Эскобар.

— Видать, так. На этом всё с тобой. Но эй, Хуанито, приятель, я припас для тебя две бутылки зелёного вина!

— Что?!

— С Вадаэнтира у меня внизу лежат-дожидаются! Ты мне всегда был по душе и показывал себя славно, когда не валялся без чувств!

Он отошёл, облокотился о фальшборт и провёл так всё время до возвращения шлюпки. Никто не замечал, как с пальца Кельвина в воду капала кровь. Скоро совсем стемнело.

Перебираясь в шлюпку, наёмник крикнул напоследок:

— Прощай, Эскобар де ля Ратта! Долгих лет!

— Что б ты сдох, — пожелал армадокиец тихо. — Четверть ему подавай, подлецу.

Сплюнув ещё раз, он стал громогласно распределять вахты и выбирать тех, кто отправится вместе с ним на сушу, когда шлюпка вернётся. Волшебник испарился, лишь заслышав об эльфийском пойле и ничто его больше не интересовало, а вот Эскобар жаждал наконец перевести дух и прогуляться по весёлым домам.

На шхуне властвовало оживление, определённые на вахту матросы роптали, а те, кто должен был сойти на берег, радовались. Город, украсивший себя ночными огнями, манил их. Наконец-то вернулась шлюпка и Эскобар заторопился.

Никто не заметил, как из воды на палубу перелетела безголовая рыба. Она с влажным звуком упала на доски, расплёскивая кровь, а в вороньем гнезде началась возня. Висса, учуяв добычу слетели вниз и набросились на угощение. Они были так поглощены празднованием живота, что не заметили грозной тени, которая бесшумно поднялась над фальшбортом. Никто из матросов не успел даже вскрикнуть, когда белый орк бросился и раздавил троицу летунов. Им не суждено было сбежать и поведать хоть кому-либо о том, что произошло дальше.

— Кишки Клуату! Тревога! Тревога!

Поднялся шум, кто-то стал звенеть в рынду, кто-то кричал, чтобы скорее доставали оружие из арсенала, заряжали мушкетоны. Белый орк не мешал теплокровным, он оставался в передней части корабля, близ того места, где сидел во время плавания.

— Зачем ты вернулся, зверь?! — потребовал Эскобар, метя в Маргу из заряженного пистолета. — По какому праву…

Слова застряли в глотке армадокийца. Он осознал, что пытался говорить с существом, с которым говорить невозможно. Орк! То был орк! И весь экипаж видел это, пока жрица не одурманила их! Пока не заставила терпеть рядом чудовище, которое сама ненавидела! Но вот она ушла, забрав с собою наваждение, и чудовище вновь стало чудовищем! Оно на корабле, оно уродливо, ужасно и опасно!

— Где Хуанито?! Разбудите его немедля!

— Волшебник мёртв, — раздалось сзади испуганное, — он мёртв, сеньор капитан! Язык почернел и вывалился изо рта!

«Яд!» — с ужасом подумал Эскобар.

— Одноглазый выродок портовой потаскухи… Убейте его! Шевелитесь, сволочи, пока он не убил нас!

Раздались нестройные залпы, палубу заволокло пороховым дымом, который скрыл огромный силуэт и приглушил свет фонарей. Моряки замерли, вглядываясь в муть, пока Эскобар не закричал, требуя перезаряжать. Он один находил в себе силы думать, будучи запертым в клетке с голодной мантикорой!

Маргу вышел из дыма, в его теле было две раны, которые кровоточили, но пули вошли неглубоко. Издав первобытный крик, матросы набросились на чудовище, их было больше, у них были тесаки, топоры и багры, страх толкал их в спины, обещая за бездействие гибель, а белый орк ничего не обещал, только убивал. Он перехватил один из топоров, вырвал его из руки человека, разбил тому голову ударом кулака, перерубил багор, отрубил другому матросу руку по плечо так, что кровь залила бледную кожу, а когда его ударили тесаком, Маргу распахнул пасть и откусил врагу переднюю часть черепа. От хруста закладывало в ушах.

Безмолвный и холодный, мокрый от крови и морской воды, жрец Клуату вырезал экипаж шхуны, оставив напоследок одного лишь Эскобара. Армадокиец полз по липким доскам с разряженным пистолетом в руке, его правое бедро было раздроблено, как и несколько рёбер, отчего человек сипел и выдыхал кровавые пузыри. Бросив отнятый у кого-то багор, орк медленно следовал за ним. В акульих глазах не было ни боли от ран, ни радости, ни удовлетворения. Перепончатая рука вытянула из ножен длинный изогнутый нож, которым можно было так легко разделать океанического тунца.

— Что же вы творите… — спросил Эскобар, — я же довёз их… я довёз… у нас был уговор… зачем? Твари…

Маргу остановился над раненным, сунул пальцы под свою жилетку, достал из кармашка пуговицу с драгоценным турмалином. Камень блестел в тусклом свете фонарей. Перед глазами Эскобара словно встал подлец Сирли, который улыбался и повторял: «Мы в Безумной Галантерее… нападать на братьев и сестёр по оружию не позволяем».

— Будьте вы прокляты… навеки!

Орк опустился на колени, почти ласково положил огромную, пахшую кровью и рыбой ладонь на лицо человека и Эскобар услышал дыхание. Чудовище словно пыталось что-то произнести, но вместо звуков из его пасти выходил только воздух.

Нож резко вошёл в шею и рассёк нерв.

* * *

Воссоединившись с Верховной матерью на суше, Кельвин повёл своих подопечных в глубь портовой суеты. Невзирая на позднее время, матросы и грузчики так и носились повсюду. Зажигались ночные фонари, развешенные между зданиями на канатах, сильные запахи рыбы, водорослей и йода перемешивались с потом натруженных тел.

— Швартовка стоит денег, — говорил Кельвин, шагавший впереди бойко, — так что платят за неё только торговцы, которым нужно опустошить и снова заполнить трюмы, госпожа моя. Жадный наш извозчик Эскобар, язви его душу, пожелал стать на якорь подальше от этой сутолоки, чтобы сохранить монету-другую, вот и пришлось выгружаться на берег в два захода! Клянусь, жадность сыграет с ним злую шутку… когда-нибудь.

— Не стоит вам сердиться, — молвила Самшит своим чарующим голосом, — ничего в том худого нет. Мы ведь в Вестеррайхе.

Она с большим интересом крутила головой, всё ей было любопытно, многое — непонятно. На глазах южанки один склад покинуло огромное существо, чьё тело состояло из переплетённых лоз, веток, мхов, оно шагало, оплетя руками очень большой ящик. Существо подобралось к воде и изменило форму тела, превратилось в своего рода колодезный журавль, который опустил ношу прямо в трюм торговой каравеллы.

— Это древоход, госпожа моя, не обращайте внимания.

Они вышли на сопредельные с портом улицы, где каждый дом горел магическими фонариками и приглашал вывесками; перед многими распахнутыми дверьми крутились зазывалы.

— Эй вы, двое, а ну сюда!

Два дюжих мохоборода, услышав Кельвина, взялись за оглобли и потащили за собой целый омнибус.

— Нас всех на Соловьиный холм, плачу золотой!

Лесные гиганты окинули хмурыми взглядами людей и Пламерожденных.

— Много металла, — проворчал первый, более заросший зелёной щетиной.

— Слишком тяжко за один-то золотой, — согласился его младший сородич. — Давай каждому по золотому, а?

— Так и быть, молодцы, по золотому на нос, — улыбнулся Кельвин.

Он лёгким движением пальцев превратил один золотой восьмигранник в два.

— Обожди. — Старший извозчик забрал монеты, что показались совсем мелкими в его ладони, достал из кармана куртки бутылку и пролил на золото немного едко пахшей жидкости. — Хм, настоящие. Залезайте!

Омнибус был большим, но в салоне всем разместиться не удалось, так что сама жрица, наёмник и Н’фирия поднялись на крышу, где тоже оказались места. Мохобороды обмотали животы ремнями, прикреплёнными к оглоблям, двинулись сначала шагом, однако напряжение могучих мышц неумолимо заставляло омнибус убыстряться. Вскоре он уже бежал по улицам Гельделайне.

Ветер пьянил свежестью и чистотой, шелестела листва деревьев, — почти на каждой улице они росли вдоль дорог. Горели магические фонари тут и там, в весёлых кварталах кипела жизнь, однако ночь, всё же, застила глаза. Самшит испытывала волнительное чувство, она повторяла себе, что добралась до Вестеррайха.

Ближе к концу поездки движение замедлилось, — мохобороды тяжело пыхтели и потели, затаскивая омнибус под уклон. Здания в той части города стали казаться странно маленькими, они сливались с землёй; света стало ещё меньше, на улицах было тихо. Наконец омнибус остановился возле аккуратной ограды. За ней был разбит вишнёвый садик, прилегавший к двухэтажной постройке из побелённого кирпича, аккуратной и хорошо освещённой.

— Вот и пристанище, госпожа моя, все наружу! — Наёмник уже стучал в круглую дверь. — Эфраим, просыпайся!

Через некоторое время дверь приоткрылась, а потом и распахнулась. За ней стоял упитанный господин маленького роста, облачённый в ночную рубашку и колпак, из-под которого выбивались вьющиеся пряди. Его уши были заострены и поросли шёрсткой, в пухлых руках покоилась кочерга.

— Кельвин? Кельвин! Что случилось? Я ждал вас ещё в первых числах эпира!

— Всё потом, старый друг! Заведение всё ещё забронировано?

— Разумеется, и вы уже потеряли крупную сумму, скажу я вам…

— Деньги — сор! Госпожа моя, позвольте рекомендовать старого доверенного друга Эфраима Норден-Лукегинса! Добро пожаловать в «Северную четь»! Заходите все, скорее, час уж поздний!

Дом оказался гостиницей, которую содержало целое семейство невысокликов. Сначала гостям с юга показалось, что это были вейи, но Сирли быстро развеял недопонимание. Встретить постояльцев среди ночи собрались все: к Эфраиму присоединилась его жена, его престарелые родители, её престарелые родители, несколько братьев и сестёр с обеих сторон и дети разного возраста в количестве дюжины кудрявых голов. В прихожей стало тесно от обилия народа. Невысоклики, все в ночных рубашках и колпаках принялись суетиться. Они тонко голосили, избавляясь ото сна, тянули людей в разные стороны и даже Пламерожденных пытались сдвинуть с места.

— Доверьтесь им, госпожа моя, Норден-Лукегинсы позаботятся о каждой вашей прихоти!

— Но куда вы?

Наёмник вышел в ночь, не ответив ей, а хозяева тем временем со всей основательностью взяли гостей в оборот. Они быстро раздали Огненным Змейкам номера внизу и начали топить большую купальню; Верховную мать же вместе с телохранителями сопроводили на второй этаж, в более просторные комнаты. Госпожа Норден-Лукегинс оставила своих старших дочерей прислуживать при ванне, что находилась в соседней комнатке, а сама отправилась на кухню. Не успев опомниться, Самшит обнаружила себя в горячей, благоухавшей травами воде, которая текла прямо из стены, а девушки-невысоклики уже скребли её тело. Усилия и старательность этих крох очаровывали, ровно как и круглые милые мордашки.

Из ванной южанка вышла, завёрнутая в большое полотенце, она чувствовала себя заново родившейся, обновлённой, лёгкой, свободной от любых оков. На столе ждал горячий ужин, а всю одежду девушки забрали с собой, кланяясь. Верховная мать прошлась по комнате, разглядывая панно, статуэтки и масляные лампы. Всё выглядело таким странно… домашним? Ни толики величия, никакой роскоши, только тепло и уют в надёжных стенах. Она вышла через округлый проём на балкон и увидела город с высоты. Соловьиный холм оказался достаточно большим. Сколько разноцветных огней…

Через некоторое время, совсем поздней ночью появилась хозяйка гостиницы.

— Вы почти ничего не съели! — всплеснула она ручками. — Скажите, что вы любите и завтра я приготовлю лучший завтрак!

— Всё было прекрасно, добрая госпожа, — ласково ответствовала Самшит, — но я мало ем. Спасибо за вишнёвый сок, он отменен.

— Мы зовём его взваром, — женщина-невысоклик выступила из номера спиной вперёд, — что ж, сладких вам снов. Если что-то понадобится, подёргайте вот за этот шнурок. М-м-м… ваши друзья устроены, накормлены и искупаны, однако вот этот… великан не хочет никуда уходить.

В двери показалась фигура Н’фирии. Гостиница строилась под рост обычных людей, но Пламерожденным приходилось двигаться на полусогнутых, чтобы не царапать рогами потолки и не сбивать люстры.

— Н’фирия, иди помойся, поешь и поспи.

— Кто-то должен быть рядом, госпожа.

— Здесь мне ничто не грозит.

Телохранитель не стала перечить, но и уходить не думала.

— В таком случае, — сказала хозяйка гостиницы, — увидимся утром, хотя никто не осудит вас, если поспите подольше, дорогая.

Она раскланялась и закрыла дверь.

Сытая, впервые за долгое время совершенно чистая Самшит посмотрела на город ещё разок и поплыла в сторону ложа. Она надеялась, что сон окунёт её в священное пламя Элрога.

* * *

Утро началось с пения соловьёв. Солнце поднялось уже высоко, сквозь стены и пол доносились голоса невысокликов, а тёплая нега всё не отпускала Верховную мать. Но Самшит сделала над собой усилие и добралась до умывальной раковины. Как и многое странное в этой гостинице, раковина крепилась к стене, а вода в неё текла из бронзовой трубки.

Над раковиной висело зеркало, из которого на Самшит взглянула молодая женщина неподобающего вида. Волосы, вот, что смущало, — жрица с детства оставляла их только на затылке, а приняв высший сан, и вовсе обязана была хранить скальп нагим, но за почти два месяца пути он успел обрасти. Шелковистая белая поросль теперь наступала на высокий лоб и обрамляла маленькие уши. Девушка поворачивала голову так и эдак, привыкала к незнакомому образу. Повинуясь любопытству, она взяла с полки резной гребешок и стала водить по волосам. Ощущения оказались странные.

В трапезную Самшит спустилась к половине первого обеденного часа[29], лишь только помолилась и оделась. Светлое помещение пустовало. Её заметили дети и вскоре госпожа Норден-Лукегинс подала обильный завтрак с горячим чаем, кофием, прохладным взваром, булочками, фруктами, яичницей, тремя видами каши, творогом и сливками. Эта женщина кормила большую семью и постояльцев, она просто не умела готовить помалу. Самшит такое изобилие скорее пугало.

— Все ваши друзья уже позавтракали, госпожа, и вам желаю приятного аппетита.

— Пожалуйста, просто Самшит.

— Самшит? — удивилась женщина-невысоклик. — Как кустарник?

— Как кустарник.

— А я Лилия.

— Как цветок?

— Как цветок.

Женщины посмеялись.

— Кельвин Сирли ещё не вернулся?

— Вернулся, госпожа…

— Самшит.

— Самшит, да. Вернулся незадолго до рассвета, он ещё отдыхает. Эфраим говорит, что сегодня вам никуда не нужно спешить, так что отдохните как следует, пожалуйста.

Она сразилась с завтраком, но, потерпев поражение, отступила. Есть столько, сколько готовила Лилия Норден-Лукегинс могли только невысоклики и мохобороды.

Окна трапезной выходили на часть сада, что была за гостиницей, и туда Самшит решила направить свои стопы. В круглом дверном проёме она неожиданно столкнулась с наёмником. Кельвин Сирли только что проснулся и умылся, его выгоревшие волосы потемнели, влага блестела на белоснежных плечах и торсе. Опешившая южанка никогда бы не подумала, что под кожаной бронёй немолодого уже мужчины могло быть столько шрамов и столько… мышц. Он был прекрасен, этот воин, прошедший сквозь огонь и воду, десятки раз доказавший чужим клинкам, когтям и зубам, что будет жить. Его левый, не прикрытый веком глаз пристально смотрел на Самшит. Эти взгляды она замечала и прежде, замечала часто, ведь на маленькой шхуне негде надёжно спрятаться. Верховная мать понимала, что на неё взирали не как на духовного лидера или воительницу, а как на женщину, что одинаково волновало и пугало.

Девушка была обворожительна, — Кельвину хватило одного глаза, чтобы увидеть это в самый первый день. Он обошёл большую часть известного мира и ещё не видел никого краше. Особенно теперь, с непокрытой головой, эти светлые прядки, подчёркивавшие глубокий цвет шоколадной кожи… богиня, а не существо из плоти. Очарованный, он мог созерцать её сколь угодно долго, но не будучи слабовольным юнцом, заставил себя говорить:

— Доброго… полудня, госпожа моя. Вы уже подкрепились, как погляжу.

— Я хотела пойти в сад, он выглядит невероятно.

— Нам повезло, вишни как раз в цвету. Присоединюсь чуть позже, есть что сообщить.

— Жду вас.

Они разошлись, и пока Верховная мать искала выход в сад, внутри неё всё горело от стыда. Жду вас? Что это за глупость такая была?! Как она могла сказать нечто подобное?! Какой стыд! Неужели Пылающий оставил её на миг?

Опадавшие лепестки вишни делали сад почти зимним, безумной красоты зрелище. Ароматы цветения и шмели летали в вокруг, солнце ласкало и мир обещал только лучшее будущее. В сторонке младшие дети помогали старшим вешать стираную одежду на верёвки, они гомонили, играли, носились среди деревьев все сплошь босяком. Огненные Змейки в дальней части сада ухаживали за оружием и доспехами, проводили тренировочные поединки под возгласы детворы.

Всё это настолько умиротворяло, что Самшит стало казаться, будто её страхи были напрасными и ничего плохого случиться не может. Но недолго сладкое наваждение продлилось, — в небе над миром растянулся бледно-розовый шрам, который ещё нальётся кровью с заходом солнца. Не забывать! Никогда не забывать!

— Этот кофий выращен у вас, знаете, госпожа моя? — Кельвин Сирли уселся рядом с Верховной матерью на лавку, что стояла под самой старой вишней. — С Балгабара, возможно, его растили в ваших латифундиях.

Он передал девушке одну чашку, из второй отхлебнул, бросил на спинку хитрую перевязь с мечами. К облегчению Самшит на Кельвине была сорочка.

— Прекрасный вид, госпожа моя.

— Божественна красота мира в оке Пылающего. Слегка прохладно.

— Прохладно вам? На архипелаге воздух горячее будет, это верно! — порадовался уроженец Вольных Марок. — А ведь мы ещё на юге, вестерлинги считают эти земли самыми тёплыми и уютными, ха-ха! Пейте, грейтесь.

Самшит он принёс чёрный кофий, очень горячий, откуда-то знал, как она предпочитала этот напиток.

— Простите, что сбежал прошлой ночью, торопился. Из-за нашего опоздания нарушилась вся цепь переправки. Не каждое её звено такое же надёжное как Эфраим. Пришлось немедля связываться с командованием, ждать ответа, снова связываться.

— Результаты?

— Не самые худшие. — Кельвин глотнул сладкого кофия со сливками. — Вы обратили внимание на то вон дерево?

Разумеется, она обратила! С Соловьиного холма панорама города была как на ладони, и в самой середине вместо зданий находилась обширная территория нетронутого леса. Из сердца той территории возносилось совершенно исполинское дерево, походившее на сосну с белой корой. Его ветви отходили от ствола настолько далеко, что даже в полдень их тень падала на крыши окрестных кварталов. Оставалось только гадать, как часто падавшие шишки проламывали черепицу.

— Этот лесок местные зовут богорощей, а главное дерево в нём — чар-древо, или сердце-древо, госпожа моя, древний исполин, заключающий в себе того или иного языческого бога. Не морщьтесь так, прошу. Подобные деревья растут во всех больших и старых городах юга. В корнях каждого чар-древа чародеи и друиды поддерживают постоянный портал, связанный со всеми другими такими же порталами. Это очень удобно в мирной жизни, однако и во время войны тоже, — убрать из осаждённого города мирное население, прислать подкрепление, припасы. Выстраивая маршрут, по которому вы должны были попасть в Синрезар, мы в Безумной Галантерее смогли договориться с друзьями из дома Сороки, чтобы вас со свитой переправили незаметно, однако из-за опоздания обстоятельства успели перемениться. Что-то у эльфов происходит в Сокрытых княжествах. Что именно — не знаю, но оттуда через порталы сплошным потоком идут беженцы, а туда отправляются всё новые войска. Сеть портальных переходов загружена, без специального направления мы не пройдём, а оное можно получить только у дома Сорокопута. Поверьте мне на слово, людям лучше не связываться с домом Сорокопута.

— Порталы, — произнесла южанка, грея ладони от кружки, — входишь в одном месте, — выходишь в другом?

— Вот-вот. И именно к ним больше не подступиться, увы. Сначала хотел заставить сорочьих торгашей провесить для нас отдельный портал, но оказалось, что за всеми портальными путешествиями следят, чтобы кто угодно не мог перемещаться куда угодно. И всё же я смог кое-чего добиться ночью. Мгновенного путешествия не получится, но потратим всего пару суток, — не пару месяцев. Выступим послезавтра.

— Пара суток… — Самшит не очень хорошо представляла себе расстояния, которые предстояло пересечь, но всяк уразумел бы, что сократить месяцы до дней очень непросто. — Как же мы проделаем этот путь?

Одноглазый наёмник повернулся к ней, улыбаясь самодовольно и хитро.

— Ровно как ваши любимые драконы, госпожа моя, — мы пролетим.

Её очи расширились, такого ответа жрица не ожидала.

— Как же это…

Улыбка его чуть померкла.

— Это мир магии, госпожа моя, порой не грех и полетать. Даже элрогианам.

— Грех — амлотианская концепция, Кельвин. Элрог не наделил нас грехом, лишь знанием о том, что потребно делать истинно верующему на пути служение Ему. Мы должны сторониться магии, ибо в ней великое зло, Сарос Гроган знал это и потому истреблял волшебников, но потомки основателя забыли, вернув их. В итоге от магии Гроганская империя и пала.

Одноглазый понимал, о чём говорила его прекрасная нанимательница. Тот день звался Возмездием Далии, или Роком Грогана, — день, когда правящая династия потеряла последнего послушного ей огнедышащего ящера. Тогда императоры перестали являться истинными повелителями драконов и далийские эльфы, тысячи лет платившие потомкам Сароса дань, освободились от клятв верности. Говорили, что всего четверых чародеев хватило, чтобы истребить династию и сравнять с землёй большую часть имперской столицы. Жертвы исчислялись миллионами.

— Магия аморальна, госпожа моя.

— Это верно…

— Нет, вы не поняли. Магия аморальна, потому что она не содержит в себе семян добра или зла. Никакой морали кроме личной морали использующего. Так говорила моя добрая подруга Шираэн, которая была очень искусной магессой. Не магия разрушила Гроганскую империю, а далийские чародеи. Не магию истреблял Сарос Драконогласый, а зарвавшихся магов древности, которые чуть не разрушили Валемар. Ваш бог в бытность свою человеком действовал, исходя из того, какой мир окружал его и какие беды грозили этому миру. Колесо времени повернулось, прошлое ушло, а настоящее несёт новые испытания, к которым придётся подходить по-новому.

Завершив эту мысль, Кельвин отставил пустую кружку и оба они надолго умолкли. Тот день заслуживал простого молчаливого созерцания, уж очень радовал вишнёвый цвет, детский смех. В Анх-Амаратхе тоже были дети, но юным послушницам не до смеха, обучение их тяжело и беспощадно.

— Дети бегают босяком, — проронила Самшит тихонько.

— Само собой разумеется, — ответил Сирли сквозь дрёму, — они же невысоклики, им положено бегать босяком.

— Почему?

— Закаляются. Хм. Обувное ремесло у этого народа считается традиционным, делать башмаки да сапоги должен уметь каждый коротышка. Дети становятся взрослыми, когда скраивают первую достаточно хорошую пару и надевают её, а дотоле — только босяком.

— Традиция?

— Очень древняя. Невысоклики чужды вере в богов, но они свято чтят семейные связи и… обувку. Даже выбирая невесту, мужчина преподносит женщине обувь, которую сделал для неё на глаз, вы не знали? Если обновка подойдёт, — браку быть.

— А если не подойдёт? — Самшит стало интересно.

Он пожал плечами:

— Тайно переданные жениху мерки её стоп. Ну или если замуж очень хочется, можно и потерпеть.

Почему-то им обоим стало одинаково смешно и неудобно.

— Откуда вы знаете этих милых господ?

— Эфраима и Лилию? Повстречал случайно лет… двадцать назад? Попросили проводить, я и проводил. С тех пор дружим. Славные они. Тогда только поженились, а теперь такая большая крепкая семья. Прямо сердце радуется. — Он вздохнул. — Если не хотите, можем пойти и по земле, госпожа моя. Учитывая, что я слышал о чудовищах, которые просто взбесились, о разорённых поселениях и гибнущих каждый день торговцах, путь будет длинным и тяжёлым, но мы вас доведём.

— А как же «дорогу выбирает гид»?

Звук, который он издал, походил на ворчание и бормотание единовременно.

— Когда мы с вами уславливались, цепь переправки была утверждена и надёжна. Теперь мы добираемся на смекалке и удаче. Поскольку временных рамок вы не ставили, можем добраться до Синрезара и через полгода, и через год. Лишь бы вы были довольны.

Она спрятала смешок в кулачке.

— Возможно, это будет действительно полезно для меня, посмотреть на мир с высоты драконьего полёта. Оказаться ближе к богу… звучит неплохо.

Наёмник рассмеялся, встал на ноги и ушёл с перевязью на плече.

Она ещё долго сидела в саду, наслаждаясь его красотой, предаваясь мыслям и воспоминаниям. Рядом были верные воительницы и телохранители, пели птицы, давшие имя этому месту, и даже дети перестали робеть перед ней. Милые пухлые малыши с яркими улыбками. Самшит попыталась открыть им суть амлотианских догм, но для невысокликов всё это казалось сказками, — страшными и интересными.

Ужин Лилия Норден-Лукегинс накрыла королевский, в трапезной собралась вся её семья и постояльцы, — так у невысокликов было заведено, ужинать всем вместе. Они оказались народом ярким, шумным, радостным. Все, от мала до велика любили музыку и песни, так что, набив объёмистые животы, пускались в пляс, распевая на непонятном, но красивом языке. Воздух полнился табачным дымом, звучала скрипка, флейта, бубен. Малыши спели много весёлых песен, но закончился вечер одной особенно чувственной, тягучей и красивой, от которой щемило сердце и слёзы наворачивались на глазах. Слушая её, Верховная мать думала о доме.

Следующий день тоже прошёл в тишине да сытости, ну а на третий, прямо по утренней росе к «Северной чети» подъехали два омнибуса, запряжённые некими странными существами, походившими на цветастых морских коньков. Существа парили, не касаясь земли, и издавали тонкие покрикивания. Гости покидали тёплый кров в почти полной тишине, пока соседи не проснулись. На пороге собралось всё обширное семейство невысокликов. Кельвин тепло попрощался с Эфраимом, обнял Лилию и, запрыгнув на козлы, приказал вознице:

— Трогай да поживее.

Омнибусы, чьи окна закрывала плотная ткань, проехали через весь город и покинули предел крепостных стен через северные ворота едва те открылись. Стража не стала заглядывать внутрь, — бумаги с печатями дома Сороки выглядели убедительно.

— А не маловато ли у вас охраны? — только и спросил хомансдальф[30] с сержантскими метками на шлеме. — Нечисть лютует.

— Будь спокоен брат, — уверенно молвил Сирли, — нам нечего бояться чудовищ, пускай они нас боятся!

Стражник покачал головой укоризненно, однако препон чинить не стал.

За стенами раскинулись обширные предместья, целые городки и сёла, обнесённые частоколами близ города. Над нивами высились тут и там дозорные башни, небо ещё не до конца просветлело, так что факелы и фонари на них горели.

— Когда построили? — спросил наёмник у возницы.

— Года полтора как, — ответил человек, — чтобы приглядывать. Из лесов стали выходить твари ночи, рыскали по тёмным улицам, иногда вламывались в дома. Чародеи со стражей прошлись по чащобам, выловили уйму такого, у чего даже имени нет. Потом выставляли магические барьеры, пока строили новые стены. Сейчас поспокойнее, однако пригляд нужен. И это мы ещё в большом городе. Что творится в глуши подумать страшно.

Гельделайне скрылся из виду, какое-то время поезд ехал меж цветших лугов, перебирался через реки мостами и бродами, а потом и вовсе свернул с большой дороги на просёлочную, бежавшую к лесной опушке. Хотя день становился светлее, Кельвин Сирли неустанно следил за деревьями с обеих сторон. Тяжёлые омнибусы двигались достаточно резво для своих размеров, но хотелось быстрее, одноглазый чуял смутную угрозу.

Путь окончился на краю высокого, обрывистого берега, пассажиры сошли на притоптанную траву и возницы спешно направили омнибусы обратно. Одноглазый наёмник подошёл к обрыву, под которым шумела речка. Он постоял с минуту, раздумывая, потом прокусил себе палец до крови и отправил в воды несколько алых капель.

— Что-то не так. — Самшит оглядывалась в неясной тревоге.

Нтанда что-то резко бросила, и Огненные Змейки встали между Верховной матерью и Сирли, подняв щиты, выставив копья. Две стрелы уставились на Кельвина стальными клювами; кристаллы в грудях Пламерожденных засветились.

— Нет, нет… Какое-то возмущение… там! — Самшит указала в пустоту

Наёмник следил за действом с добродушной усмешкой, а когда жрица Элрога Пылающего определилась с источником своей тревоги, рассмеялся тихо. При этом вёл он себя осторожно, даже не шевелился.

— Отбросьте волнение, госпожа моя, всё в порядке! Гелантэ, покажитесь уже, ваше присутствие стало очевидным!

Мгновения спустя воздух над берегом пошёл волнами как в жаркий день посреди пустыни. Сквозь марево проступил образ громадного длинного… вероятно, омнибуса странных очертаний, запряжённого полудюжиной прекрасных лошадей. Вдоль его бортов светились магическими знаками восемь бронзовых дисков, — никаких колёс; скакуны выглядели неземными, величественные создания цвета синего неба с облачными гривами и хвостами.

Два высоких эльфа стояли там в ожидании, мужчина и женщина.

Она была жгучей брюнеткой с глубокими фиолетовыми глазами и острыми чертами лица, — неразбавленная кровь; волосы свободно ниспадали на спину и плечи, на левом виске брала начало тонкая косица с подвязанным сорочьим пером. Женщина-эльф курила кисэру, аромат табака щекотал ноздри.

Её сородич принадлежал к чародейской касте, на что указывал жезл с крупным изумрудом и наплечники в виде сорочьих крыльев. Он был пониже ростом, шатен с собранными в волчий хвост волосами и такой же тонкой косицей; глаза цвета бирюзы таили мрачное отторжение.

Оба нелюдя носили плащи чёрно-белого цвета, их пальцы, уши и запястья охватывали драгоценные украшения, подобранные без вкуса и толка, будто действительно натасканные сорокой.

— Eua aykete tuve eyallen arn’falet morndreynen, guel’va! — провозгласила женщина-эльф. Её очи обратились на Сирли, подозрительно сузившись. — Molep tua kiraat eua im’volad iir?[31]

— Tua sikku mil’oren ayishya fyolmollep, язви твою душу.[32]

— Oi-oi, tua Im’fyolmep khoel… Elkhet eua arche, raz-za.[33]

— Morndreynen gifur[34], — ответил Кельвин с кривой усмешкой. — Госпожа моя, позвольте рекомендовать вам Гелантэ дочь Баскигаля из дома Сороки. Гелантэ, за пару суток достигнем Алукки, я ничего не перепутал?

Женщина-эльф приподняла чёрную бровь, медленно затянулась, и выдохнула на чистом шахмери:

— От имени дома Сороки приветствую вас в Сорше, дорогие гости. — Холодность её лика обратилась теплотой, неприятные человеческому взгляду эльфийские черты смягчились. — Мне поручено доставить вас к берегам великого озера в целости и сохранности. Положитесь на меня и на дорогого брата Риона.

По мановению руки Самшит Огненные Змейки раздвинули щиты, и жрица выступила навстречу нелюдям.

— Мы постараемся не быть обузой, позаботьтесь о нас.

— Всенепременно. Прошу внутрь железноколёсного вагона, — сказала женщина-эльф.

Длинный омнибус имел правильные формы, его ровные стены были созданы из бронзы. В передней части находилась единственная скользящая дверь, а вдоль всей длины виднелись узкие горизонтальные окошки. Темноту внутри рассеивали только жёлтые кристаллы, установленные на потолке. От начала до конца омнибуса шёл коридор, по левую сторону которого находились новые скользящие двери. Все окошки были забраны волоками, стены покрывали деревянные панели, а на полу лежал ковёр.

— Мы изучили списанные гномские образцы, — рассказывала Гелантэ, идя по коридору, — и создали свой: без подвески, с бронзовыми частями вместо железных и подходящий нам по росту. Конструкция подобающим образом зачарована. Дверь в передней части — возницкая, оттуда мы с Рионом будем управлять полётом; следующая за ней — кладовка с запасом пищи, а в самом конце — уборная. Восемь остальных комнат предназначены для вас. Как только устроитесь, взлетим, время дорого.

— Не спеши, — подал голос одноглазый наёмник, отодвигая один волок и выглядывая наружу, — мой напарник ещё не прибыл, а без него никак.

Обернувшись от женщин к нему, Гелантэ вновь стала ледяной глыбой, всё тепло в ней погибло.

— Tuve kekhoen mui’tel melfio[35], галантерейщики, — бросила женщина-эльф.

— Такие уж мы, — пожал он плечами.

Гелантэ посмотрела на световые кристаллы, которые раздражающе помигивали там, где стояла Верховная мать.

— Прошу воздержаться от оправления религиозных ритуалов во время путешествия, госпожа. Некоторые боги не приемлют магию, и нам не хотелось бы потерять лётные чары посреди небосвода внезапно.

Бессмертная прикусила загубник трубки и вместе с чародеем скрылась за дверью возницкой.

С дозволения Самшит её свита начала располагаться. Два Пламерожденных устроились по сторонам от комнаты жрицы, третий всегда должен был находиться в коридоре. Змейки разместились в трёх комнатах, одна из них также обязана была нести караул и первый дозор взяла на себя Нтанда.

Войдя в определённую ей комнатку, верховная мать рада была найти там пару застеленных коек, столик и простую лампу в стекле. Всё рассчитанное на эльфийский рост, — слишком большое для человека, но слишком маленькое для Пламерожденного. Единственное окошко тоже было забрано волоком, который ещё и надо было отпирать.

— Тесно, ни наружу взглянуть, ни ноги вытянуть. Мне-то что, а вам тяжелее с копьями, да с таким ростом. Должно быть скучаете по просторным залам Анх-Амаратха?

На лице Нтанды отразилась смесь удивления и стыда, вместе с Н’фирией они опустились на колени.

— Матушка, — чернокожая склонила голову, — если мы чем-то заслужили ваше неодобрение, если проявили слабость, молю, накажите нас и впредь этого не повторится!

— Что ты говоришь? — не понимала Самшит.

— Она говорит, — прогудела Н’фирия, — что идти за вами, госпожа, это привилегия, которая не тяготит, но возвышает нас всех. Никакие трудности, никакие опасности не отнимут у нас радость служения вам. Если вы узрели усталость Змеек, или решили, что Пламерожденным надоела теснота, — это значит, что мы проявили неподобающую слабость, опозорили себя и не достойны такой привилегии.

Самшит поняла, что допустила ошибку.

Её дом становился всё дальше, и Верховной матерью она чувствовала себя всё меньше. Простая женщина, которая идёт по огромному чужому миру и может пропасть, стоит лишь оступиться, — вот, кем она была теперь. Откуда-то появлялась неловкость и даже страх перед грядущим. Никогда прежде пылкая жрица не знала этих чувств, даже в самый тяжёлый час. Но теперь, забравшись так далеко, намереваясь забраться ещё дальше, она вдруг задумалась. Такая размытая цель, такая непонятная, идея, вдохновлённая слепой верой… а что если она просто вела их в пасть зверя?

— Я неверно выразилась, мои дорогие, мои верные. Поднимитесь и несите свою службу с прежним достоинством, не посрамлённые, чистые, честные.

Они встали на ноги с заметным облегчением, даже по закрытой металлом Н’фирии это было заметно.

Жрица улыбнулась слабо, но тут же улыбка завяла, — в груди Самшит обрелось нечто отвратительно склизкое и холодное, комок щупалец, шевелившихся в темноте; дрожь пробежала по хребту, кожа пошла пупырышками. Она вышла из своей комнатки чтобы увидеть, как внутрь вагона уже забирался раб Глубинного Владыки.

С его плаща капала речная вода, за спиной поблёскивали гарпуны, а обломок тайахи был заткнут за верёвку, служившую поясом. Существо прошло мимо, сгорбившись, распространяя едва уловимый запах рыбы и крови. Орк забрался в самое последнее купе и из возницкой раздалось:

— Приготовьтесь, мы взлетаем!

Вагон плавно оторвался от земли.


Глава 9


День 19 эпира месяца года 1650 Этой Эпохи, г. Белатарн, королевство Ривен.

Оставив за спиной пепелище Старых Глинок, охотник и его пленница перебрались в королевство Ривен и ещё много суток ехали по землям маркизата Каэрин вдоль границы с Марахогом. Несколько раз, особенно по ночам, они подвергались нападениям тварей, но Клеменс неизменно расправлялся с ними, — прихваченный топор лесоруба в его руках оказался более грозным оружием, нежели шпага. Так добрались до приграничного города-крепости Белатарн, в котором был ещё и порт, ведь город тот стоял на берегах великой реки Оред.

На южных воротах Клеменс предоставил страже знак Святого Официума и попросил отправить кого-нибудь в белатарнский оплот Инвестигации с вестью. Гонец умчался на крыльях ветра, пока усталый путешественник болтал с солдатами гарнизона. Те робели перед «инвестигатором», то и дело косясь на Тильнаваль, чьи перчатки не могли не привлекать внимание.

Наконец к вратам подошёл целый отряд солдат Церковного Караула. Десять пехотинцев и пять драгунов во главе с братом-капитаном сопровождали монаха-петрианца верхом на муле. Божий человек натянул поводья, взглянул на Клеменса бесстрастными глазами, похожими на две серебряные монеты, и осенил его знаком Святого Костра. Охотник не скривился и не захирел, чем выдержал проверку.

— Прошу, брат, следуй за мной, — тихо молвил монах, — о малефике позаботятся.

Солдаты грубо сорвали Тильнаваль со спины мерина и надели на неё стальной ошейник с керберитовыми шипами внутрь, от которого шло несколько цепей. Каждую цепь взял себе один из мрачных воинов, попутно уткнув в тело женщины остриё меча. Так они двинулись.

Оплот Инвестигации в Белатарне находился на улице близ городского собора, чья колокольная башня возносилась над крышами. Это было опрятное побелённое здание с толстыми стенами и маленькими окнами, содержавшее кельи, казармы, конюшню и подземную темницу. Его строили как крепость, которую можно было бы легко оборонять малыми силами.

Хотя, для некоторых людей, войти внутрь оплота было всё же намного легче, чем выйти из него.

По прибытии Тильнаваль увели в подземелья, а Клеменса сопроводили в кабинет старшего инвестигатора Белатарна. Войдя в просторную светлую комнату, он был удивлён, увидев за столом, обложенного книгами и бумагами человека в белом, а не в сером хабите. Непосвящённые считали, что в Инвестигации служили едва ли не одни лишь братья апостола Петра, — магоборцы, и тех действительно было подавляющее большинство. Но кроме несли службу и савлиты, изгонявшие демонов, и сёстры Малены, ведшие охоту на нечисть, и учёные мужи ордена святого Игнатия, и, разумеется, монахи-воины, такие, как этот.

— Путешествую под именем Клеменса Люпьена, — снял шляпу, представляясь, охотник.

— И разглашать иное имя не имеете права, — пробасил старший инвестигатор, выражая понимание, — фра Хорас. Предоставьте сопроводительные грамоты.

Почти все иоанниты отличались большим ростом, разворотом плеч, суровой тяжеловесной статью и мощью. Подобно тому, как служение Петру делало петрианцев серыми, безликими, бесчувственными, служение Иоанну Воителю наделяло последователей огромной силой в битве и воодушевляющей молитве. Несомненно, когда-то, назвавшийся Хорасом соответствовал этому представлению, ныне, однако, он был калекой. Всю левую половину тела покрывал один сплошной оплавленный рубец, левой руки, как и левого глаза не было. Правая же, здоровая сторона, выглядела истощённой и больной, что нестранно.

Клеменс передал инвестигатору значок, а также путевую грамоту, составленную на церковно-гроганском. Хорас погрузился в чтение целиком и прошёл по тексту от начала до конца три раза, желая впитать смысл каждого слова. При этом его пальцы мимовольно поглаживали печати чистоты, коими была закреплена подлинность документа.

— Настоящий магистр ордена Гончих, — произнёс он, поднимая голову, — с особым поручением от Инвестигации. Оказывать всемерное содействие. Понятно. Какое же содействие мы может оказать тебе, брат?

— Великое, — отозвался Клеменс. — Я должен доставить эту женщину в Эстрэ как можно скорее, и мне пришлось ехать в Ривен, ибо в поглощённом ересью Ридене помощи ждать неоткого. Как и в Марахоге, где, как мне известно, Церковь сейчас хулима.

Фра Хорас задумчиво коснулся испачканными в чернилах пальцами левой стороны подбородка, шумно вздохнул через остатки носа.

— Как можно скорее, говоришь? Вот, что мы сделаем, брат, уже завтра я смогу отправить вас обоих на корабле по Ореду и дальше на север. Дам тебе подмогу. К тому времени, когда вы доплывёте до Пракии, — самого восточного из больших портов этой страны, — вас будет ждать уже другой корабль, который пойдёт вдоль берегов Седого моря на восток. В Соломее ещё раз пересядете на речной корабль и дойдёте до Шехвера, ну а оттуда уже сушей. Я понимаю, что в святых землях сейчас буйствует зараза, однако иначе никак

Клеменс представил себе сколько недель займёт такое путешествие и невольно задался вопросом, почему приказ не подразумевал передачу пленницы первому же оплоту Инвестигации? Бесспорно, те, кто послал его, рассчитывали на скорый успех и лёгкое возвращение в святая святых Амлотианства, однако вот он на другом конце Вестеррайха. Неужто нельзя послать в Эстрэ письмо с просьбой подтвердить силу старых указаний? Разумеется, нет. Инвестигаторы не переспрашивали и не обсуждали приказы, пока те не становились совершенно невыполнимыми.

— Я восхищён. Вы в уме проделали путь через весь Доминион Человека, — слабо улыбнулся Клеменс, — осталось мне проделать его по-настоящему.

— Несколько недель по воде, лучше, чем несколько месяцев по суше, — ответил иоаннит. — Но чтобы всё это стало возможным, я прямо сейчас должен отправить письмо в Ордерзее верховному инвестигатору Ривена. От Пракии вы продолжите путь лишь если на то будет его воля. Но с такими грамотами, я не храню никаких сомнений, что будет.

Охотник кивнул сальной головой и попросил писчие принадлежности, кои немедленно получил. Писал он очень быстро, заполнил два листа и передал их старшему инвестигатору, который посыпал чернила мелким песком. На одном листе были описаны обстоятельства утраты церковной собственности, а вот второй доклад был в высшей степени интересным. Убористый и очень красивый подчерк повествовал о случившемся в деревне Старые Глинки. Правда, не во всех подробностях.

Инвестигатор перечитал текст трижды, и пока он был занят, Клеменс видел на его изуродованном лице тревогу, но не удивление. Это многое значило.

— Так далеко на севере… Это тоже пойдёт верховному инвестигатору, а потом, думаю, и в Академию, волшебникам. Тут не сказано, как ты смог уцелеть.

— С божьей помощью, фра Хорас, — ответил Клеменс, — с божьей помощью, разумеется.

Если тот и хотел выведать правду, то решил умерить своё любопытство. Клеменс был магистром ордена Гончих, то есть, стоял выше в иерархии, хотя и с оговорками. Он должен был подчиняться, только высшим чинам Святого Официума.

— Прости, брат, что задержал, отдохни, подкрепи силы, а мне ещё работать.

Когда Клеменсу предложили обустроиться в одной из свободных келий, он отказался и попросил, чтобы его поселили поближе к пленнице. Просьба оказалась странной, однако добрые братья не стали задавать вопросов. Внизу, в подземелье, охотник занял камеру прямо напротив той, где оказалось заточена Тильнаваль. Женщина с непониманием следила за тем, как он становился её соседом, как ему сносили вниз свежую солому, большой тюфяк, умывальные принадлежности.

— А где всё это для меня?! — воскликнула она, подойдя к решётке. — Я с тобой скоро завшивею! И чтобы дверь не закрывали!

— Радуйся тому, что с тебя сняли перчатки и ошейник, — усмехался он, совершая омовение.

— О боже, неужто даже здесь мне придётся терпеть твою жуткую морду?!

— Уж прости, беглянка, моя жуткая морда исчезнет лишь когда я передам тебя эстрийским братьям. Возможно, после этого ты начнёшь скучать по ней.

Вытерев лицо и обернувшись, Клеменс вдруг сделался очень озабоченным.

— Прости. Я не хотел, чтобы это прозвучало столь зловеще.

— Зловещим ты сделал это только что, — огрызнулась чародейка.

С неё действительно сняли и проклятые перчатки, и ужасный ошейник, но Дар так и не вернулся. А причиной тому был небольшой камешек, укреплённый высоко в центре потолка, невзрачный, способный потеряться на галечном бережке, но стоивший дороже алмазов за свою особую силу создавать астральный вакуум. Проклятье всех магов — анамкар. Больше ничего он не делал, но Тильнаваль казалось, будто камень жёг ей кожу, отравлял неким излучением. Прошло столько времени с тех пор как она чувствовала Дар, но привыкнуть к сей калечности не удалось, нисколько. Рана потери кровоточила.

Он смотрел на неё через решётку, смотрел пристально, со странным неуловимым выражением, но при этом не равнодушно. Пленнице так и не удалось понять смысл взгляда.

— Что было в деревне? — вымолвила она, усевшись на жёсткие нары.

Он лёг на тюфяк, цокнул языком.

— Я применил некоторые свои таланты и довольно об этом. Скажи лучше, не надумала ли ты проявить откровенность?

— Охотник, ты видел, как я испражняюсь, видел, как сушится одежда отдельно от меня. Какой ещё откровенности тебе недостаёт?

— Что ж, твоя масть — твоя власть. Мне ты не обязана отвечать, но дознавателям и исповедникам расскажешь всё. В целости или нет. И вот это я специально произнёс зловеще. Спаси себя от дознания, спаси от ненужных мук.

— Твой голос, — муки. Если тебе так будет легче, знай: то, что я украла сейчас находится под присмотром тысяч ревностных амлотиан.

* * *

Следующим утром после трапезы фургон Инвестигации доставил Клеменса и Тильнаваль в порт, где ждала готовая к путешествию расшива. Небольшой, но вместительный плоскодонный корабль должен был принять на борт самого охотника, его добычу, пятерых солдат Церковного Караула и брата-инвестигатора Панкрата, служителя Петра. Но прежде дорогу конвою преградили трое мужей с посохами, облачённых в мантии. Солдаты немедля обнажили клинки, но этим проявлением силы и ограничились.

— Назовитесь, — потребовал брат Панкрат тихим, бесцветным голосом.

— Я Атурин Патока, — властно промолвил тот, что носил мантию цвета кадоракарового янтаря, — эмиссар Академии Ривена.

Он был стар, но источал ощущение силы, суровое холодное лицо, белая борода и усы, сверкающая лысина до макушки. Маг смотрел на слуг Церкви как на бездомных псов, с которыми ему по недоразумению приходилось говорить.

— Нас достигла весть о том, что Инвестигация удерживает у себя волшебни… — цу, о которой не сообщено Академии. Это вопиющее нарушение всех мыслимых норм.

— Наша вина, — признал брат Панкрат безразлично. — Однако сия грешница не является заботой Академии.

— Об этом судить не тебе, — отрубил назвавшийся Патокой. — Я требую соблюдения процедур, иначе вы не покинете порт.

— Весьма грубая угроза.

— Это не угроза. Если я пожелаю, Оред прекратит течь, а ветра, — дуть.

Он поднял посох и с силой ударил им оземь, — незримая волна разошлась во все стороны. И, хотя река всё ещё текла, духи ветров исчезли напрочь.

— Сколь расточительно. — Петрианца было ничем не пронять. — Однако, ради скорейшего разрешения этой ситуации, брат Клеменс, я предлагаю просто позволить им. Это не займёт много времени.

По его кивку солдаты подтолкнули вперёд Тильнаваль, закованную в перчатки и ошейник. Старик взглянул ей в лицо без искры сострадания или симпатии. Для него она не была бездомной собакой, однако и человеком он её, вероятно, не считал из-за разницы в силе.

«Цивиллы, — подумала Тильнаваль, — чванливые, жестокосердные, алчные, высокомерные куски дерьма».

— Ты не принадлежишь к кругу Академии, — заключил Атурин.

— Знаю.

— Следовательно, ты действительно не наша забота. Однако, если ещё ни в чём не призналась им, Академия может послать весть о твоём положении в ту школу, которую назовёшь. Возможно там озаботятся твоим правом на защиту.

— Какая прелесть, — осклабилась она, глядя на старика снизу-вверх, — чувствую поддержку братьев по Дару, чувствую, как расходятся тучи. Ну что ж, ваше могущество, можете сообщить в Хрустальную Арку. Не то, чтобы эти чванные дуры бросились бы мне на подмогу, но пусть знают, что Инвестигация преуспела.

— Имя, женщина, от чьего имени нам слать весть?

Она задумалась на миг, хмыкнула тихо.

— Лара Мун шлёт наставницам Арки воздушные поцелуи.

Получив то, за чем пришёл, маг выбросил Тильнаваль из головы и, вместе со своими спутниками телепортировался прочь. Близость петрианца ему не помешала. Вновь вернулся ветер.

— Высокомерный кусок дерьма, — повторила чародейка вслух свои мысли.

— Не сквернословь, грешница, — попросил брат Панкрат, — а теперь добро пожаловать на борт. Путь неблизкий, но с божьей помощью преодолеем.

Караульные осенили себя знаками Святого Костра и потянули женщину к сходням.

* * *

Расшива плыла по широкому течению Ореда без лишних остановок, — дела Инвестигации требовали спешки.

Единственная пленница была поселена в одном из крохотных помещений под палубой, где за ней всегда приглядывали. Обычно это был сам Клеменс, но порой его сменял петрианец, который изводил чародейку проповедями. По сути Панкрат вёл дознание первой степени, спрашивал и убеждал. Если он не преуспеет за время путешествия, то в Эстрэ сразу приступят к дознанию второй степени, для которого понадобится дыба.

Серый монах без толку изматывал её, Тильнаваль проявляла стойкость гранита и замыкалась в себе, когда терпеть не оставалось мочи. Видя это, Клеменс старался чаще бывать рядом, дарить ей тишину и относительный покой. Также он выводил её на свежий воздух, развлекал короткими беседами, если у женщины было настроение. Чародейка так и не разгадала мотивов такого отношения, она знала, сколь злобными и мерзкими тварями являлись люди. Почти все.

Тот день был продолжением череды похожих, солнечных деньков, которые природа решила подарить измученным народам Вестеррайха. Глядя на расцветший мир, хотелось верить, что все невзгоды последнего времени наконец отступят, дадут смертным роздыху. Стоя на палубе, Клеменс созерцал лесистые берега и гадал, какие напасти они скрывали в глубоких чащах.

Вдосталь надышавшись, он отправился за пайком для пленницы. Внизу перед комнатой, где её содержали, сидел на крохотной табуретке петрианец и по памяти цитировал стихи из Слова Кузнеца. Два солдата охраняли его, хотя Тильнаваль не казалась опасной. Она лежала на тонком тюфяке и старалась уйти поглубже в себя, чтобы уберечь разум от необратимого вреда.

— Передохни, брат, — посоветовал Клеменс, — иди, подкрепи силы.

— Я думаю, что близится сдвиг, — поделился Панкрат, вставая, — эта душа ещё не потеряна.

— Несомненно, несомненно.

В глазах Тильнаваль была благодарность, когда инвестигатор удалился.

— Вложи кинжал в моё сердце, или в глотку этого бесцветного палача! — пожаловалась она, пока охотник снимал одну из перчаток.

— Добрый брат пытается спасти твою бессмертную душу, ибо не понимает, что спасать там нечего.

Она подозрительно поджала губы, ожидая каверзы.

— Успокойся. Церковь утверждает, что поскольку вы сами бессмертные у вас нет бессмертных душ, вы пусты изнутри. Якобы жизнь, — это всё, чем вы располагаете.

— И поэтому, — ядовито продолжила Тильнаваль, — вы, недолговечные, намного выше и правильнее нас?

— Вот ты и поняла, — усмехнулся Клеменс, передавая ей тарелку. — Однако он не знает об этом и пытается достучаться до того, чего нет.

Чародейка уставилась на пищу, что-то прошептала себе под нос и подняла на пленителя удивительно ясный, свирепый и испуганный взгляд.

— А ты в это веришь? Что у меня нет души?

Он закрыл дверь и навесил замок, но не ушёл, сказал сквозь преграду:

— Есть у тебя душа, в этом не может быть сомнений. Ешь, беглянка.

Клеменс отправился в свою каморку, избавился от верхней одежды, упал в гамак и притворился спящим. Сон… привычка, — не потребность. Он мог утомляться, мог дремать, но не спать, о нет. Сон межевал его миссии, отделяя предыдущую от следующей годами, а то и десятилетиями, но как только магистр ордена Гончих выходил на охоту, спать ему уже не хотелось.

Под веками словно нанесённые пустынной бурей песчинки, скопились образы прожитых столетий, места, где он когда-то был, люди и нелюди, которых встречал, запахи, которые чувствовал. Клеменс забыл почти все названия и имена, чуть лучше помнил зрительные образы и совершенно прекрасно, — именно запахи.

Покачиваясь в гамаке, он притворялся спящим и уходил всё дальше по дороге воспоминаний. Охота, сон, охота, сон, новая охота. А до того была ведь и иная жизнь, был отчий дом, родной край, была крепость над озером, были плодородные угодья, подданные, были мать с отцом, брат и сестра… всё это было. Пока одной ночью в ворота не постучал странник в пыльном балахоне, старый, измученный голодом и жаждой. За доброту, проявленную к нему и Клеменс, и вся его семья дорого поплатились.

Сердце вдруг забилось быстрее, проявилась тревога.

Он ощутил приближавшуюся беду, — что-то большое и опасное. Волосы на всём теле приподнялись, но запертый внутри деревянной коробчонки, охотник не знал, что делать. Внутренний зверь требовал куда-то нестись, но человек осаживал это стремление, властвовал разумом.

Вдруг охотника качнуло, корабль словно мягко присел на мель, полностью остановился. Клеменс тяжело дышал, ожидая нападения в любой миг, вращал глазами, пока не увидел, как по стенам стал расползаться иней. Охотник понял, бросился к походной сумке, висевшей на крючке, но не успел, не хватило длины пальца чтобы дотянуться до неё, выхватить и открыть маленький свинцовый коробок.

Лютый мороз сковал всё тело. Клеменс замер, поражённый ужасной болью, которую едва можно было вынести, однако он выжил и остался в сознании.

На корабле всё стихло, только палуба поскрипывала. Затем тишина прервалась глухими возгласами, скрипы стали громче, он уловил несколько шагов и что-то тяжёлое упало на доски. Ноздрей коснулся запах свежей человеческой крови. С минуту вновь было тихо, но вот за дверью каюты зазвучала речь, которую охотник не понимал.

— Meric tua ain Bel’fagron-gellen fyolme’tirn? Nere pelin’tirn. Itelia, estial’tirn iir gifur vada guel’va, Geleraynen arn’mo’okut[36]?

— Leykiell, ako arn’aykete Im’liehe nikvi feram prime vaveran toyn[37].

Те, что пахли не как люди, прошли дальше, к Тильнаваль, слышались голоса, возня, пререкания, — ненавистные перчатки спасли её от волшебного мороза, — а обратно двигались уже трое.

Его тело немного оттаяло, — тепло расходилось от золотой цепи, лежавшей на плечах. Вот согнулись пальцы, задрожали, выпрямляясь ноги, с мучительной болью он овладел спиной, застонал. Стон переродился в рык, охотник сорвался с места, высадил дверцу и бросился по узкому проходу к лестнице наверх.

Первый эльф тащил упиравшуюся женщину к свету, второй подталкивал её в спину, остриём агирака[38].. Услышав быстрые шаги, он обернулся, вскинул клинок и успел вонзить его Клеменсу в грудь, когда тот набросился и повалил врага на доски. Охотник ощутил боль, но не стал с ней считаться, вцепился в горло нелюдя, сжал пальцы до хруста и прервал бессмертие. Он вырвал из себя оружие, взлетел вверх по лестнице и ослеп на миг.

Солнечный свет отражался от белоснежного ледяного ковра мириадами бликов, поодаль в пятне алого лежал труп Панкрата, который не поддался морозным чарам. Ещё Клеменс увидел Тильнаваль в окружении эльфов, — воинов с холодными, бездушными глазами.

Это всё, что он успел, прежде чем лишился головы.

///

Саутамара, стоявший над люком, взмахнул саблей и снёс человеку голову. Удар был нанесёт безукоризненно, воронённый клинок отделил череп у основания затылка, оставив шею невредимой. Безвольное тело рухнуло обратно во тьму, голова смешно поскакал по ступенькам вслед. Тильнаваль, которая видела это, с грустью прикрыла глаза, но испытала ещё и облегчение. Этот смертный был не худшим из всех, он заслужил лёгкой кончины, а не предречённых страданий. Кто бы ей даровал такую…

— День полный неприятных неожиданностей, — бросил Бельфагрон, — проверьте.

Один из воинов скользнул вниз, держа в руке агирак и почти сразу вернулся.

— У него на шее артефакт, господин, видимо, религиозный оберег.

— Не прикасайся к этой дряни. — Чародей брезгливо поморщился, словно собираясь сплюнуть, но потом посмотрел на Тильнаваль и улыбнулся одними губами. — Здравствуй, приблудившаяся сестрёнка. Отец спросил у нас намедни, где его дочь. Мы не знали, что ответить.

— Здравствуй, брат, — ответила она, стараясь не давать волю ужасу, который пожирал её изнутри. — Рада тебя видеть живым и здравствующим.

— А уж мы-то как рады, поверь! Саутамар всё время говорит о тебе, о том, как он скучает, как хочет вновь тебя увидеть. Правда, брат?

Мрачный эльф, только что убравший клинок в ножны нанёс Тильнаваль сильный удар в живот, от которого та согнулась пополам. Она хватала ртом воздух не в силах сделать вдох, хрипела, роняла слёзы, чувствовала, как кишки поднимались к горлу. Такую её взвалили на плечо и понесли.

— Живее! — велел воинам Бельфагрон, чей голос утратил ласковую фальшь. — Заиндевелых не добивать, у нас мало времени!

Заклинание, которым он одел во льды часть Ореда и обездвижил смертных, было достаточно «громким», чтобы астральное эхо раскатилось далеко вокруг. Рано или поздно оно достигнет башни какого-нибудь человеческого волшебника, а тот либо сам явится поглядеть, либо, ещё хуже, — пошлёт весть в Академию Ривена. Бельфагрон не боялся сойтись в битве с одним, двумя, пятью, десятком, но со всеми ними он не совладал бы.

Уходя, чародей несколькими словами сплёл огненные чары и бросил их в трюм, чтобы уничтожить тело погибшего сородича вместе с его убийцей. Сорокопуты не оплакивали тех, кто не смог покрыть себя славой на смертном одре.

От правого борта расшивы к берегу тянулся мост сверкавшего льда, который скрипел и потрескивал под ногами эльфов. На покрытой инеем земле, у опушки леса, подступавшего к воде очень близко, их ждали белоснежные далиары. Изящные создания с длинными шеями и ногами, витыми рогами, росшими из лбов; смертные по скудоумию своему называли сих творений волшебства «единорогами».

Саутамар грубо перекинул Тильнаваль через спину далиара, схватил поводья и сжал бока зверя коленями. Отряд устремился в чащу, началась стремительная скачка. Зелень и стволы деревьев превратились в смазанные пятна и блики, ветер развевал за спинами эльфов лиственные плащи, а скакавший последним Бельфагрон напевал заклинания. Он ехал, сидя прямо, не пригибаясь к белоснежной гриве, а цепкие ветви и коварные корни будто сами убирались с пути его скакуна. Эльфийские чары должны были замести следы, дать бессмертным лишнее время, когда человеческие маги станут искать нарушителей спокойствия. И так Бельфагрон плёл вязь волшебных нитей пока наконец далиары не вынесли всадников на небольшую поляну среди леса.

В древние времена такие места звались у народов запада «дивными», — магия в них была сильна, духи многочисленны, а боги диких пущ добры к почитателям. Когда-то поляна расходилась намного шире, на ней высились каменные истуканы со звериными головами, — теперь едва торчавшие из трав; а на месте нынешнего пня-исполина в прошлом росло исполинское же древо, — дом лесного божества, капище. С распространением жадных как огонь человеческих верований, сначала Элрогианства, затем Амлотианства, дивные места сии гибли одно за другим, а древние боги умирали, либо сливались с Тьмой.

Эльфы осадили прекрасных скакунов, стали спешиваться и занимать сторожевые посты на земле и в кронах, делаясь незримыми в своих плащах. Саутамар сбросил пленницу со спины далиара. Земля больно ударила Тильнаваль в бок, та скрючилась на траве, стараясь не шевелиться. Пахло почвой и живыми цветами.

Когда ей хватило смелости сесть и посмотреть вверх, взгляд напоролся на изумрудные ледышки Саутамаровых глаз. Брат нависал мрачный как дух грозы, он сложил руки на груди чтобы не дать им задушить Тильнаваль. Будь на то воля мрачного эльфа, он так и сделал бы, однако мастер клинка никогда не шёл против старшего брата. Тот желал видеть единокровную сестру живой.

— Прости, сестрица, что воссоединение выдалось скомканным, но здесь нам никто не помешает.

Бельфагрон по случаю облачился в серебристую хаскейю с прекрасным зелёным плащом. Его доспехи и всё прочее одеяние были покрыты строчками глиф; в полированном металле сияли чародейские «говорящие» опалы, а на голове покоился изящный шлем, выполненный в виде сорокопута, — драгоценная регалия.

Рядом со старшим братом одетый во всё чёрное Саутамар казался скучным вороном.

— Надеюсь, ты ни на мгновение не допускала возможности того, что мы тебя не найдём, Тильнаваль. — Бельфагрон стоял над ней, опираясь на чугунный посох.

— От кровных уз тяжело отделаться, особенно когда братик хранит прядь твоих волос, через которую можно наводить поисковые чары. Я, право, ждала, что вы найдёте меня скорее.

— С тех пор как ты прекратила плести чары сокрытия, — не зря столько десятилетий я потратил на твоё обучение, — всё стало вопросом времени. И даже эта мерзость не стала преградой, — сказал чародей об эстрийских перчатках.

Они умолкли, разглядывая друг друга, выбирая слова и помыслы. Ей не удавалось найти в облике старшего брата хотя бы искорку сострадания, ибо он не сострадал врагам. Хотя… неужто глаза-изумруды таили боль?

— Как ты могла? — спросил Бельфагрон наконец. — Как ты решилась на такое? Предала свою семью, свой народ. Ради чего? — Взор чародея, пережившего тысячи лет, пронзал Тильнаваль, столь юную и незрелую в сравнении с ним. — Ради… кого?

Он мог читать книги, не открывая их, он мог читать простые мысли, плававшие на поверхности.

— Ты… полюбила… человека?

Тень отвращения скользнула по острому лицу, но чародей мгновенно овладел собой. Одинокая слезинка показалась в уголке глаза Саутамара, никем не замеченная она исчезла.

— Если отец узнает, он умрёт от такого позора. Понимаешь ли ты, что сотворила? Его сердце не выдержит, Тильнаваль, он очень стар. Врагам не ранить его, но ты… ты же его убьёшь.

Губы женщины задрожали, она сделала над собой усилие, не дала Бельфагрону проникнуть в голову и вывернуть душу наизнанку вместе с её разумом и памятью.

— Ты хитрый паук! — прошипела она. — Если что-то настоящее и было в тебе, то за тысячелетия оно умерло и распалось прахом!

Старший брат сбросил маску фальши, а рука среднего легла ей на плечо и сжала так, что по лесу разнёсся вопль боли. Саутамар мог отрывать мышцы от костей и давить их как спелый виноград.

— Странное стечение обстоятельств, что ты решила именно так меня наречь, Тильнаваль. Время, которое мы тратим на эту беседу было куплено множеством усилий дабы явить тебе всю глубину заблуждений. Погляди на нашего нового союзника.

Посох указал на пень, из-за обратной стороны которого стало выползать нечто жуткое. Оно перебирало длинными членистыми ногами, спускаясь на землю, вышло под солнечный свет. Панцирь засверкал всеми цветами радуги, а также несколькими такими цветами, которые только маги и способны были увидеть. Существо походило на гигантского паука-золотопряда своим вытянутым брюшком и очень длинными, изящными ногами, но в то же время походило оно и на радужного жука твёрдым панцирем плавных изгибов. Паучья голова с жвалами и хелицерами была отделена от груди сегментарной шеей, десяток розовых глаз-жемчужинок блестел на ней, а кроме восьми ног была ещё и пара длинных рук с пятиугольными, пятипалыми ладонями.

— Пока ты бегала, он наконец преуспел, — молвил Бельфагрон, не скрывая торжества, — пять тысяч лет проб, ошибок, экспериментов. Никто не сохранил бы веру, но наш отец необорим в своём великом упорстве! Он подобрал ключ, разрушил стену непонимания между нами и ними, существами из иного измерения. Оказалось, что радужные ткачи в высшей степени разумны и в обмен на некоторые мелочи, готовы принести дому Сорокопута огромную пользу.

Пальцы чародея сомкнулись на подбородке Тильнаваль и повернули её голову, заставляя смотреть не на паука, а на эльфа.

— Он плетёт свою паутину в двух местах единовременно, и, войдя в неё здесь, мы сможем выйти где угодно. В любом другом. Никакие заклинания не способны отследить, никакие молитвы никаких проклятых жрецов не способны помешать переходу.

Он казался спокойным и величавым как всегда, но Тильнаваль знала брата слишком хорошо и различала восторг.

— Знаешь, что сейчас произойдёт, Тильнаваль?

Женщина знала, но он всё равно поведал:

— Ты расскажешь нам где Сердце, ткач создаст паутину, по которой мы туда отправимся. Потом он сплетёт другую, и мы предстанем перед отцом с великим трофеем.

— Мы, — холодными губами прошептала Тильнаваль, — это вы с Саутамаром?

— Воистину! Ты всё ещё жива не оттого, что нам тяжело переступить через трепетную братскую любовь. — Бельфагрон наклонился к ней и проговорил тише: — Воины не знают, что отец наказал привести тебя живой. Потому что, если мы подчинимся, твоя мать ни за что не позволит ему вынести справедливый приговор. Великолепная Мелитиль слишком любил тебя.

— И поэтому…

— Домой вернёмся только мы. У нас будет Сердце и печальная весть о тяжёлой утрате. В обмен я дарую тебе смерть быструю и безболезненную, не благодари.

— Вместо благодарности ты получишь только мои предсмертные проклятья! — с неистовой дерзостью рванулась Тильнаваль и завыла от боли.

Пальцы Саутамара были беспощадны.

— Где Сердце, Тильнаваль? — потребовал старший брат.

— Там, откуда вы его не достанете! — закричала она, срываясь на визг от ожесточившейся хватки. — Где вы не замараете его своими грязными руками и подлыми помыслами! Вы недостойные! Вы осквернители!

Красивые ноздри Бельфагрона раздулись, а глаза полыхнули гневом. Он движением брови приказал брату прекратить и возвысил голос так, чтобы его слышали все:

— К дереву её!

Саутамар протащил пленницу к ближайшему вязу, швырнул на ствол и отросшие по воле чародея лозы опутали Тильнаваль, прижали к коре.

— Предательница крови, — провозгласил Бельфагрон высокомерно, — опорочившая семью, дом, народ! Непостижимая низость! Человеческие животные стали милы тебе? Так будь же ты низвергнута до их ничтожества, и да будет над тобой суд, как над одной из них!

Она с трудом дышала и как в кошмаре видела приближавшегося паука. Остатками ясного разума женщина понимала, что это существо не было опасно, что её будут пытать старым, проверенным веками способом, — так, как это делали сорокопуты. Но потустороннее существо всё равно внушало ужас.

Тем временем ладонь Бельфагрон легла на дерево, чародей беззвучно зашептал, и опалы на его одеянии стали переливаться. А Тильнаваль кричала. Её пронзительный голос пугал животных в лесу, дрожал, возносясь на пик, и срывался в пропасть, пока сквозь правое плечо не пророс окровавленный шип.

— Где ты спрятала Сердце?

Она хватала ртом воздух, но задыхалась, по лицу катились слёзы. Не получив немедленного ответа, чародей вновь возложил руку на дерево, и пытка продолжилась.

Эгорхан Ойнлих, что бы ни говорили, был мудрым и харизматичным предводителем. Он умел и любил заключать союзы, с честью держал своё слово и никогда не отказывался от священных принципов, стоявших в основе дома Сорокопута. За это его уважали и даже любили не только эльфы, но и прочие народы Лонтиля. Многих союзников обретал он за века своей жизни среди гоблинов Темнолесья, кланов мохобородов, кровожадных орд хобгоблинов, разумных зверей и древних существ чащи. Одни из них были бессмертны, как сами эльфы, другие же со временем увядали и Эгорхан провожал их в последний путь со скорбью, но всегда находил новых соратников, ибо война за выживание была бесконечна.

В нынешние годы одним из самых приближённых друзей Великого Сорокопута был гоблин по имени Шергрев, который унаследовал пост смотрителя нетопырей при Тёрне от своего отца, но занимался много чем ещё. В мирное время гоблины ухаживали за летучими мышами, а во времена войн служили ещё и небесными разведчиками. Многих ныне Эгорхан отправил на восток, чтобы следить за продвижением красного тумана, но некоторые остались подле.

— Повелитель рассказал всё, что я должен знать, — донеслось из-под глубокого капюшона плотной ткани, — и мы готовы к путешествию. Кто поведёт нас? Ты, господин Бельфагрон?

— Так.

— Мы в надёжных руках.

Вся троица зеленокожих носила чёрные куртки с капюшонами, беспалые перчатки и обувь на мягкой подошве. Их покровительственной окраски плащи состояли из разных пятен зелёного и коричневого, под которыми прятались короткие сабли, луки с колчанами, метательные ножи и Матерь Древ ведала что ещё.

Кроме гоблинов-лазутчиков отец определил на это задание пятерых Чернокрылых Сорокопутов, — членов небольшой ложи, набранной из самых лучших воинов дома. Ветераны тысяч битв облачались только в траурный чёрный цвет, и пользовались высоким уважением среди прочих эльфов. Одним из них, пусть и сравнительно молодым, являлся Саутамар.

Отряд опустился под круглую площадку, что стояла на ветвях гигантского дерева и члены его по верёвкам добрались до висевших вниз головами нетопырей. Закрепившись в сёдлах, они разбудили летунов, — те рухнули с огромной высоты, чтобы распахнуть крылья в падении и поймать ветер. Ведомая чародеем стая полетела на восток. Тильнаваль держала своего зверя в середине построения, оберегаемая со всех сторон, как очень важная часть отряда.

Сердце, которое так желал уберечь Эгорхан Ойнлих, являлось артефактом немыслимой мощи и непостижимой природы. Оно не позволяло никому увидеть или почувствовать себя на расстоянии, было незримо для чар и провидческого дара даже самых могучих волшебников. Однако Сердце было зримо для существ божественного происхождения, к которым по воле судеб принадлежала Тильнаваль; её следовало беречь особо.

Под мохнатыми животами нетопырей простирались бесконечные леса Лонтиля, благословенного края зелени, где жизнь била ключом. Порой среди неё сверкали обширные участки золотой листвы, опоясанные алым кантом и тогда воздух наполнялся природной магией, — то были богорощи, обители последних дубов-златосердов к западу от Драконьего Хребта.

Отдалившись от Леса Шипов на большое расстояние, Бельфагрон окружил нетопырей пологом скрывающих чар и ещё долго заставлял петлять, выискивая преследователей. Лишь обезопасившись, он стал плести нити будущего портала, для чего требовалось несравненное мастерство. Наконец в небе родилась световая арка, куда все члены отряда и направили летунов.

В одно мгновение они перенеслись из сердца лесной страны к отрогам Драконьего Хребта. Величественная стена, делившая мир пополам, предстала перед эльфами и гоблинами во всём своём давящем великолепии. На высоком перевале Крахедрокк находилась столица огненных гномов с таким же именем, южнее её лежали Дымные горы, чьи склоны истекали лавой и ядовитыми сернистыми газами; а севернее располагались Горы Поющего Эха. Среди их бесконечных пиков, бездонных пропастей и прекрасных долин была одна особенная, самая прославенная, — Керн-Роварр, Могила Великана.

Уже несколько веков она служила домом волшебнику, которого люди и даже гномы почитали величайшим из живущих, якобы бессмертному повелителю духов и демонов, покровителю десятков народов как малых, так и великих, Геду Геднгейду. Отшельнику из Керн-Роварра. Именно туда по словам соглядатаев их отца, королева решила послать Сердце после неудавшейся попытки украсть его. Все эгорханиты понимали, что, если реликвия скроется за вратами долины, эльфийский род никогда не обретёт её вновь.

Однако, путь к Керн-Роварру был тяжёл и долог, особенно для волшебников. Для них Драконий Хребет являлся краем губительным и коварным. В его глубине дремали анамкаровые жилы, до которых гномы так и не добрались, в любой миг они могли пробудиться и воздвигнуть на поверхности стены астральной пустоты, — территории, на которых магия исчезала из мира. По счастью существовали безопасные островки, но до них ещё надо было добраться.

День за днём отряд летучих всадников скользил по воздуху над дорогами, то рассыпаясь, то вновь соединяясь. Сорокопуты выслеживали королевских эмиссаров, но попадались им в основном торговые караваны и огромные паровые машины гномов. Благодаря нетопырям эльфы могли не бояться анамкаровых жил, но существовала и другая опасность, великая и грозная, — драконы. Хребет носил их имя, был их царством, охотничьими угодьями.

Помня о том, что в любой миг небеса мог расколоть рёв, предвещавший нисхождение огня, всадники летали осторожно и постоянно обозревали горизонты. Вечерами они собирались на земле чтобы перевести дух.

— Гномы отдали небо драконам, — рассуждал Бельфагрон подле огня, — и это объяснимо, ведь умение железнобоких летать прославлено в легендах, — они делают это единожды и только вниз.

Тильнаваль рассмеялась, представив вопящего в падении гнома. Младшая сестра всегда слушала молча, наслаждаясь тем, что брат и учитель делился своей мудростью. Каждое слово Бельфагрона было ценнее золота, он проявлял степенное благородство и стремление к совершенству во всём и всегда. Тильнаваль даже испытывала с детских лет невинную влюбленность и старалась подражать великому чародею.

— Знаешь, сестрёнка, — молвил тот мечтательно, стукая пальцем по волшебному кристаллу, — когда мы преподнесём Сердце отцу, дом Сорокопута наконец-то сможет воплотить свою судьбу и сокрушить врагов Лонтиля. Я всю жизнь приближал это время и сейчас волнение захлёстывает сердце, ведаешь ли?

— Да, брат.

Сыны Эгорхана Ойнлиха имели чистые лица без татуировок, потому что родились после исхода из Далии. Их миновала участь рабов, они не засвидетельствовали тот день, когда мятежные уленвари вырвали свою свободу из рук поработителей и стали вольным народом. Только Сердце помогло Арнадону Непокорному сокрушить непобедимых илувари, дать младшим эльфам будущее. Быть может, спустя эпохи оно и поможет Эгорхану Ойнлиху…

Тревожная мысль пришла ей в голову.

— Братец, ты уже был на западе?

— Да. Помогал выращивать новые стены вокруг крепостей, напоминал элданийским друидам, что чары должны не только исцелять, но и убивать. Эти глупцы совершенно забыли о делах государственных, целыми днями только и пляшут в старых кромлехах вместе с духами. Знаю, о чём ты думаешь.

— Верю, что знаешь, — улыбнулась она, любуясь братом в свете костра.

— Когда мы заполучим Сердце, Тильнаваль, чтобы ни приближалось из Дикоземья, мы сокрушим это, как Непокорный сокрушил далийцев.

Лик златовласой Тильнаваль омрачился раздумьями.

— Почему королева не пожелала слушать отца? Источник такой мощи пропадает в забвении… подумать только, мы все думали, что оно давно потеряно.

— На это я ничего не могу ответить, помыслы королевской четы сокрыты ото всех в мире. Хотел бы сказать, что в них есть великая мудрость, недоступная нам, однако… после того, что она сотворила, не могу. Отец допускает вероятность переворота.

— После стольких веков священного союза? — Тильнаваль отказывалась верить.

Нетопыри спали, прицепившись когтями к потолку, внизу же горел костёр и отдыхали эльфы.

Послышался условный звук от стоявшего на часах Чернокрылого, — Шергрев привёл своих соглядатаев с ночной разведки. Так случалось каждый раз, когда отряд находил ночное убежище близ горных поселений. Гоблины уходили на разведку, проникали за неприступные стены, подслушивали и подсматривали.

— Мы нашли их, господин Бельфагрон, — тихо и довольно поведал Шергрев.

Сорокопуты обратили на него взоры.

— Они там, в городе, — рассказывал лазутчик, подсаживаясь к огню, принюхиваясь, — отряд, именно такой, какой нам описали. Десять Лиственных Драконов, три Филина и пара дюжих мохобородов, которые поочерёдно несут ковчег с реликвией.

Эльфы ждали подробностей.

— Нам было непросто, — продолжал гоблин, стягивая капюшон с уродливой головы и щурясь, — но талисман, что вы дали, помог. Судя по всему, Филины всё время отводят от себя чужие взгляды. У гномов рядом с ними начинает болеть голова. Нам удалось подслушать, что в дорогу выйдут завтра. Путь выше в горы только один, — не лучший, но единственный. Там, на северо-востоке есть опасное ущелье. Они будут ждать засады и, если вы дозволите, мы их не разочаруем.

Бельфагрон собственноручно наполнил и подал Шергреву миску с похлёбкой, тем оказав честь.

— Нельзя забывать, братья, — напомнил он, — что против нас станут наши сородичи. Смерть каждого эльфа — есть великая трагедия, но во имя высшей цели, все мы должны быть готовы принести эту жертву.

Тильнаваль ожидала услышать хоть одно слово против, но воины дома Сорокопута хранили молчание.

* * *

Они вылетели засветло, достигли места первыми и, устроив нетопырей в укромной расщелине, заняли позиции. Гоблины и Чернокрылые Сорокопуты спрятались на дне, по сторонам от дороги. Зеленокожих сокрыла их собственная, такая чуждая эльфам, но зато неощутимая волшба, а на сородичей Бельфагрон наложил свои чары. Они с Тильнаваль устроились на одном из уступов в стенах ущелья, также под покровом магии. Старший из сынов Ойнлиха не боялся, что Филины слишком рано почувствуют его присутствие.

— Их трое, — говорила Тильнаваль, — целых три Филина.

— И? — улыбнулся он уголками рта. — Продолжай.

— А нужно сказать ещё что-то? Это Филины, брат.

— Филины, — улыбка Бельфагрона стала шире, в ней прибавилось надменности, — большие страшные птицы, не то что мы, маленькие хрупкие воробушки. Да только пусты твои тревоги, сестрица.

Вдалеке появился отряд, медленно двигавшийся по узкой дороге. Чары, которыми Филины укрывались, были сильны, но взор Бельфагрона пронзил их и пересчитал всадников. Всё совпадало. Королева послала охранять Сердце десяток витязей из воинского братства Лиственных Драконов, и троицу чародеев, выпестованных её сыном.

Драконы были славны своей безудержной отвагой и непревзойдённым мастерством в открытом бою; лучшей тяжёлой конницы Лонтиль не имел. Филины же считались самыми могучими боевыми чародеями. Глава их дома Гильдарион Алтуан выбирал лишь самых сильных и одарённых из всего эльфийского рода, требуя не только традиционных практик, но и познаний в противоестественной, «цивилизованной» магии людей.

Бельфагрон ясно видел драконьи головы, изображённые на панцирях витязей ярко-зелёной эмалью, видел длинные копья, раскрашенные в зелёную и жёлтую полосы, тяжёлые доспехи, которые несли на себе самые большие и крепкие далиары Лонтиля. Видел он также и трёх всадников, покрытых чародейской бронёй из зеркального, фиолетового металла, облачённых в шлемы с полумасками в виде филиновых клювов; их укороченные посохи обладали лезвиями секир. При надобности птенцы гнезда Алтуанова могли ворваться в середину битвы, чтобы раскалывать врагам черепа, а не посылать заклинания издали. Бельфагрон уважал их отвагу, но считал глупцами, а потому это уважение странно переплеталось с презрением.

— Я готов, Тильнаваль.

Замысел их был прост: старший брат ударит из-за полога могучим заклинанием, которое обратит витязей и мохобородов статуями, — слепыми, неподвижными, но живыми. Филины не поддадутся и бросятся в бой трое против одного. В это время Чернокрылые доберутся до ковчега чтобы забрать из него Сердце. И если Лиственных Драконов чары потом отпустят, то Филинов, к великой скорби, придётся убить, — оставлять свидетелей было недопустимо.

Но всё произойдёт, лишь только если Тильнаваль будет уверена. Для этого её и послали вместе со старшими, — Сердце незримо ни для кого кроме тех, в ком жива частица божественного. Эту частицу она унаследовала от своей матери айонны Мелитиль.

— Тильнаваль?

Держа его за руку, дева-эльф тоже могла видеть сквозь завесу: красочные ауры чародеев; красивые, но не столь яркие ауры воинов; смазанные сущности не-эльфов. Она всеми силами желала разглядеть истину, ради которой её послали на миссию, и всё же… всё же мысль о крови сородичей, что прольётся, как только она вынесет приговор, не оставляла дочь Эгорхана Ойнлиха.

— Тильнаваль?

На глазах выступили слёзы, сделавшие взор мутным, и больше ничего разглядеть не получилось, даже аур.

— Тиль…

— Я не вижу.

На светлом лике брата отразилось беспокойство.

— Ты уверена?

Несколько мгновений немоты стали самыми страшными в её жизни. Как объяснить брату, что даже божественная кровь не позволяет легко обнаружить Сердце? Как он будет смотреть на неё, подведшую свой дом… что скажет отец?

— Да. Я уверена, Сердца при них нет.

Тяжёлое молчание было красноречивее любых слов, — если младшая сестра ошиблась, эльфийский народ потеряет ценнейшую реликвию навсегда. Но Бельфагрон не стал переспрашивать, его вера в Тильнаваль хранила непоколебимость.

Отряд королевы неспешно проник в ущелье, Филины были наготове, но не в их силах оказалось разгадать иллюзии, сотканные чародеем куда более искусным. Напади Сорокопуты сейчас, у них были бы шансы воплотить задуманное, однако Бельфагрон, за которым было последнее слово, так его и не произнёс. Отряд прошёл дальше и исчез из виду.

Когда Сорокопуты собрались вновь, Саутамар пребывал в состоянии растерянности, которая у тёмного эльфа всегда шла рука об руку с гневом. Он взирал на брата и сестру бешенными глазами и его плотно сомкнутые губы подёргивались.

— Возвращаемся.

Путь домой был ужасающе, несправедливо скорым, тихим, страшным. Каждый из них, от гоблина-лазутчика до отпрыска самого Ойнлиха, нёс в себе мысль о провале и неизбежном наказании. Сорокопуты не признавали единоличной вины, как не признавали единоличной заслуги, — они шли на войну отрядами, воевали отрядами, побеждали и проигрывали все вместе. Никто не мог помыслить, что в неудаче была виновата одна только Тильнаваль, но именно так младшая дочь и думала всю дорогу. Она с ужасом воображала, как предстанет перед Великим Сорокопутом, как будет говорить ему только правду, чистую словно вода горных родников, ибо никак иначе с отцом Тильнаваль говорить не могла. И тогда Эгорхан Ойнлих разочаруется в ней, никчёмной, пустой, бессмысленной девчонке, что подвела всех уленвари.

Когда они спустились с гор и прошли сквозь портал, когда долетели до Леса Шипов, прежние тревоги на время отступили. Тёрн походил на растревоженное осиное гнездо, были отозваны с границ Лонтиля все отряды, вернулись с западных рубежей чародеи, собрались все Чернокрылые, а также многие союзники дома. Крепость словно находилась в осаде, не хватало только осаждающей армии.

Как только нетопыри повисли под площадкой на ветвях, вернувшихся эльфов встретили стражи, дабы сопроводить детей к отцу. Ни единого лишнего слова не было сказано пока они спешили по переходам башни, а когда вошли в логово Эгорхана, Тильнаваль оказалась заключена в мягких объятьях, пахших цветами, лесом, жизнью.

— Мама?

Айонна Мелитиль была выше любого из присутствовавших, величественная нагая и в то же время облачённая, великолепная златовласая великанша с бутонами цветов, росшими на ярко-зелёной коже и лозах, оплетавших тело вместо одежды. Она подняла дочь как маленького ребёнка и оглядела Тильнаваль.

— Моя девочка, — сказала мать с нежностью.

Эгорхан Ойнлих восседал в своём кресле исхудавший и будто постаревший на несколько веков, в расшитом серебром синем одеянии. Он смотрел на вторую жену, на детей, и понемногу оживал.

— Не так давно стало известно, — хрипловато заговорил Великий Сорокопут, — что наших соглядатаев при дворе обвели вокруг пальца. Моя мудрая сестра отослала в горы пустышку. Сердце покинуло Лонтиль пятью днями позже вместе с единственным небесным гонцом из дома Филина. Он полетел на север.

Бельфагрон и Саутамар переглянулись, обменявшись беззвучными словами, как часто у них бывало. Стало совершенно ясно, чего опасался отец, — дети могли проглотить наживку, напасть на подставной отряд, а там Матерь Древ знала, как и когда это обернулось бы против дома Сорокопута. Королева могла начать открытое противостояние, что стало бы сумасшествием в эти лихие времена, а могла приберечь в рукаве кинжал на будущее. Ойнлих не имел права рисковать и приготовился к осаде. Это было подозрительно, однако теперь, стало ясно, что Цеолантис не получила достаточного повода для действий.

— Вот как, — молвил Великий Сорокопут, выслушав рассказ старшего сына. — Ты молодец, что доверился сестре, Бельфагрон, я, наверное, дерзнул бы и всё равно напал. А ты, Тильнаваль, молодец, что исполнила свой долг безукоризненно.

— Ты моя умница, — проворковала айонна, качая дочь на руках.

— Мама, пожалуйста! — взмолилась та.

Мелитиль поставила деву на пол, и сама стала намного ниже ростом. Она, воплощённое изящество, проплыла к креслу и оперлась на спинку. Так жена показывала свою близость к страсти всей жизни, поддержку и божественное покровительство. Так она могла не видеть облик предшественницы, которая ещё жила в сердце Эгорхана спустя века после смерти.

— Повелитель, — обратилась к отцу Тильнаваль, — знаем ли мы, куда на самом деле отправилось Сердце?

— Знаем. Желая смягчить свою вину, наши соглядатаи постарались и выяснили, что гонец был отправлен в Бреонику.

— В земли людей?! — воскликнул Бельфагрон, на миг теряя самообладание.

— Именно так. Моя дражайшая сестра передала самое ценное сокровище мира, воплощение нашей свободы людям. Сердце уже находится в пределах Хрустальной Арки, — королевской волшебной школы для чародеек.

У старшего сына не находилось слов чтобы выразить терзавшее его отчаяние.

— Усмири гнев. Не сокрушая преград, не достигаем цели, и даже то, что желаемое сокрыто в стане врага, не остановит нас. — Он перевёл взгляд на дочь. — Тильнаваль, хорошо, что твоя мать отозвалась на мой зов. Ты готова послужить дому и народу?

Дева посмотрела в глаза могущественного и страшного эльфа, что был её отцом; посмотрела на свою богиню-мать, стоявшую за ним и нежно касавшуюся плеч, терявших цвет волос; на братьев, которые, невзирая на трудности, гордились ею, плаксивой девчонкой.

— Я жажду служить, повелитель, — ответила Тильнаваль.

///

За долгие века, что дом Сорокопута воевал с людьми, его чародеи в совершенстве овладели одной единственной пыткой, переходившей в казнь, — насаживанием на шипы. Бельфагрон был столь искусен в этом, что во время последней Войны Красной Листвы он и его подчинённые украсили людьми целую дубраву. От крови и тел, распятых на шипах, тогда не было видно коры, а земля стала тёмным болотом.

Теперь одним из таких тел было её собственное, пронзённое четырежды, намертво пришпиленное к вязу.

— Следующий пройдёт рядом со второй почкой, — говорил Бельфагрон, который мог превратить человека в ежовую шкурку, но не дать при этом испустить дух. — Где ты спрятала Сердце, Тильнаваль?

Он с безмолвным презрением разглядывал свою сестру, которая истекала тоненькими ручейками крови, отвергал молитву и ужас, заполнившие её глаза, утомлённо следил за слезами, потом и слюнями, которые стекали по лицу и срывались с подбородка, когда тело вновь тряслось от болевой судороги.

— Что ж…

Она почувствовала мягкий тычок в поясницу, где из коры формировался новый шип.

— Не-е-е-е-е-е-ет! — заверещала женщина в беспросветном отчаянии. — Я скажу!

— Уверена? — Его бровь приподнялась. — Возможно, четырёх было мало, возможно, тебе нужно ещё несколько?

— Нет! Нет! Умоляю, брат, умоляю! — Она тряслась, изуродованная болью и страхом.

— Не зови меня больше братом, — приказал чародей. — Сердце, Тильнаваль?

Пленница улучила момент, чтобы сделать несколько мелких вдохов, её зубы стучали как на морозе.

— Значит, будет пять…

— Эстрэ! — взвизгнула Тильнаваль, извиваясь на шипах. — Сердце в Эстрэ!

Это стало неожиданностью для эльфов, глаза чародея сузились

— Смеешь обманывать меня?

— Нет! Клянусь именем Матери Древ! Я была в Эстрэ, я спрятала его в Эстрэ!

Братья переглянулись, обменялись парой беззвучных слов.

— Допустим такое. Где в Эстрэ?

— В самом сердце, — хрипела она сорванным голосом, — в Синрезаре, на кладбище Плачущих Ангелов…

— В столице злейшего врага, на его святой земле, убивающей великий дар волшебства, среди призраков и эманаций смерти. Воистину ты постаралась, чтобы Сердце стало потеряно для Лонтиля. Только всё это оказалось тщетно. Продолжай.

Она рассказала братьям подробно, как выглядел склеп, как глубоко в него нужно было спуститься и в какой из стенных камер следовало искать. Лишь последнее слово покинуло уста, как Тильнаваль зарыдала. Она полностью утратила власть над собой, лишилась последнего достоинства и сделалась безобразной, отвратительной пуще прежнего. Бельфагрон обхватил её голову руками, вдавил большие пальцы в виски, чтобы вырвать из памяти точные воспоминания, однако не смог, — соприкасавшийся с телом керберит не позволял проникнуть в разум Тильнаваль.

— Сними их скорее, — бросил он брату, а сам отошёл.

Уже долгие месяцы великий чародей вёл охоту за предательницей, он устал и жаждал покоя. Слишком долго длилась его война… Бельфагрон одёрнул себя, сжал чугунный посох до боли в руке. Что за гниль пробралась в душу? Это предательница? Ментальный яд, которым она незаметно поподчивала его? Воистину разложение Тильнаваль было заразно!

Возведя очи горе, чародей увидел радужного ткача, кой всё это время следил за пыткой, столь неподвижный и беззвучный, что Бельфагрон забыл о нём. Эльф достал из-за наруча артефакт в виде серебристой линзы, по стеклу которой перемещались словно, играя в догонялки, разноцветные солнечные зайчики. Держа вещь на ладони, он направил сквозь неё поток мысли. Только так можно было общаться с существом из иных измерений, чей разум невероятно отличался от эльфийского.

Тот, кого называли радужным ткачом, понял, — вскоре ему придётся плести паутину. Как только эти странные существа определятся с точкой, в которую им хотелось бы попасть. Тот, кого называли радужным ткачом, с любопытством следил за всем, что происходило в пространстве округ, следил и не понимал, для чего сии создания творили друг с другом столь сложные манипуляции. Что это был за обычай, откуда он взялся, что символизировал? Он не понимал, но очень хотел понять, постичь разумы столь чуждые его собственному и всему, что он прежде знал.

— Он отравлен…

Бельфагрон обернулся, сомневаясь, что действительно услышал эти слова.

— И вас он тоже травит, — прохрипела Тильнаваль, глядя на своего мучителя. — Он отравляет всё вокруг себя. Бесконечная ненависть, гнев, страх… всё это питает тьму в его душе, истекает наружу гнилостным потоком… Он и вас уподобил себе… Я не понимала, пока не дотронулась до Сердца, какой глупой была. Но когда дотронулась… Сердце — это любовь, Бельфагрон, оно есть сострадание, оно есть самопожертвование, всепрощение, жертвенность. Сердце никого не сокрушит, никого не уничтожит, оно слишком любит всех нас, даже тех, кто этого не заслужил. Сердце — это любовь матери к своим детям и великая скорбь по каждому из них… им нельзя обладать.

— Яд проистекает из твоих уст, Тильнаваль. Яд слабости, извращённости, человеколюбия.

Вторая перчатка спала с онемевшей руки Тильнаваль и Бельфагрон немедля подавил женщину своей волей. Прежде сильная, ныне она была сломана и податлива что мокрая глина. Безо всякого сопротивления эльф вытянул из головы предательницы необходимое знание и передал его радужному ткачу. Порождение сопредельных сфер немедля запустило пальцы в страшную пасть и потянуло оттуда нити. Паук стал карабкаться на деревья, чтобы развесить между ними основу грядущей паутины.

Чародей устало потёр глаза, теперь ему оставалось только покончить с предательницей. Но прежде…

— Мы с Саутамаром всё поняли довольно скоро, но надежда горела в нас до последнего времени. Мы жаждали объяснения, чего-то, что мгновенно разрушило бы крамольные мысли о тебе и всему придало бы иной смысл. Мы на всё были готовы ради тебя, наша милая младшая сестрёнка, а ты… Здесь твоя вечность бесславно обрывается, Тильнаваль. Почтенная Мелитиль будет горевать тысячу лет, отец тоже нескоро обретёт покой, но тайна, которую мы сохраним, нанесла бы им куда более тяжёлый удар. Жаль, всех воинов, что пришли с нами, придётся убить ради этого. Не благодари.

Бельфагрон подступил к сестре, от коей отрёкся, отставил посох, возложил одну ладонь на кору дерева, а другую на её лоб, чтобы прижать голову поплотнее. Он не желал больше мучать Тильнаваль, шип войдёт в мозг быстро…

Протяжный вой разнёсся над лесами, очень глубокий, сильный, грозный вой. Эльфы, знавшие все лесные голоса наперечёт, насторожились.

— Что-то ломится сквозь подлесок! — Крикнул один из дозорных с древесной кроны. — Это медведь… нет!

Бельфагрон несколькими словами сплёл чары, что позволяли ему прозревать ауры, но вместо чего-то живого увидел приближавшееся пятно пустоты, сферу, расталкивавшую энергии Астрала как пузырёк воздуха в воде.

Дозорный выпускал стрелу за стрелой, метя в мохнатую спину, тетива жалобно гудела, но ни один стальной клюв не мог настичь цель. Существо вырвалось из нижнего яруса леса, эльф успел разглядеть пару жёлтых глаз и огромные когти, вонзившиеся в кору. Он совершил прыжок назад через голову, приземлился на ноги, но продела ещё несколько кувырков, дабы сохранить кости в целости, прежде чем вскочил и отправил в полёт две последние стрелы. Колчан был пуст, отбросив лук, дозорный выхватил саблю.

— Волк-оборотень! — крикнул он.

Существо уже было на земле, оно выметнулось из-под листвы на проплешину, и эльфы спустили тетивы. Попали не все, но обычно и одной терновой стрелы хватало, чтобы убить. К наконечникам таких стрел крепились крохотные семечки красной тернии, которые, вкусив крови, молниеносно разрастались своими жёсткими побегами, разрывая плоть, органы, отрывая мышцы от костей и раздирая шипами тело изнутри.

Даже одна стрела могла подарить жертве быструю, мучительную смерть, а в грязно-белую спину чудовища вошло четыре. Шкура вздулась там буграми, сквозь неё полезли окровавленные побеги, волк завизжал, но не пал и набросился на ближайшего стрелка. Когтистая рука-лапа ударила эльфа под подбородок так, что средний и безымянный пальцы выглянули у несчастного изо рта; одним движением челюсть была выдрана, язык вывалился на грудь, а вторым движением Сорокопуту снесло голову.

В оборотня стреляли и тело его приобретало всё более гротескные, неправильные очертания, красная терния прорастала меж костей, сковывала суставы, но тварь всё равно двигалась. Она успела оборвать ещё два бессмертия, прежде чем стала неподвижным уродливым комом.

Бельфагрон приблизился, держа посох наготове, сфера в набалдашнике тревожно пульсировала.

— Я повидал несчастных, поражённых проклятием лунного оборотничества, — говорил он тихо. — Ты похож на них, но ты — не они. Что ты такое?

Он остановился, ощутив, что следующим шагом войдёт в сферу астрального вакуума и лишится Дара. Из пасти чудовища уже проросли красные извивистые лозы, огрубевшие, ощетинившиеся шипами. Но даже при ранах столь тяжких оно жило, бешено вращало глазами, с сопением выталкивало через ноздри кровь, а затем вдруг взглянуло прямо на чародея и тот к ужасу своему обнаружил во взоре свет чистого, постижимого разума, которого чудовища должны быть лишены.

— Добейте это! — приказал Бельфагрон, отступая.

Эльфы обнажили сабли, они набросились на чудовище и принялись рубить его с остервенением, мараясь в горячей крови. Сталь кромсала шкуру, мышцы и сухожилья, с лязгом билась о кость, рассекала побеги тернии, пока тело врага не превратилось в кровавое месиво. Бельфагрон следил со стороны, ожидая, когда вместе с жизнью погаснет и астральная аномалия, но тщетно. Сорокопуты отступили от останков запыхавшиеся, грязные, с безумными глазами, как после тяжёлой битвы. Но плоть зверя продолжала жить, что-то теплилось в ней, пульсировало.

— Назад! — воскликнул чародей.

Чудовище вырвалось из кучи собственных фрагментов в виде остова, обтянутого мышцами, одной лапой оно придерживало потроха, а другой, схватило ближайшего Сорокопута за голову и выдернуло её вместе с частью позвоночника. Прямо на глазах отсечённые куски умалялись, таяли ровно снег, а окровавленный торс наряжался в шкуру, пока волколак не восстал в первозданном виде. Тварь набросилась на воинов, не чувствуя ударов стали, хватая страшными челюстями и раскусывая эльфов пополам, её когти легко рвали кольчугу, а могучие мышцы сминали детей леса. Некоторые вскакивали в сёдла и старались биться верхом, но гибли вместе с отчаянно кричавшими далиарами. Глубокий дрожащий вой лишал бессмертных последней воли к сопротивлению, бойня завершилась и не все смогли умереть достойно.

В конце концов один только Саутамар продолжал сражаться. Тёмный эльф сделался ещё быстрее, ещё свирепее пред ликом смерти, сабли являлись продолжениями его рук и удары, оттачивавшиеся тысячи лет, были совершенны. Клинки разрубали плоть с филигранной точностью, рассекали сухожилия, суставы. Тварь пыталась, но даже она не поспевала за чемпионом дома Сорокопута.

Пока младший брат в одиночестве сдерживал натиск волколака, старший не знал, что ему делать. Могущество чародеев слишком редко встречалось со столь подлыми, непреодолимыми преградами как холлофары[39], и не будь рядом надёжного защитника, Бельфагрон уже окончил бы свою вечность бесславно. Но всё же он не мог отступить, не попытавшись, не приложив усилие.

Первенец Эгорхана Ойнлиха пустился в магический танец, распевая словоформулы, рисуя изящными движениями глифы по воздуху. «Говорящие» опалы на его одеянии, вторили голосу Бельфагрона, убыстряя процесс в разы, пока готовое заклинание не оказалось в набалдашнике посоха.

— Назад, брат!

Саутамар отскочил от чудовища и, как только он покинул губительное поле того, старший брат мыслесилой подхватил младшего, перенёс за свою спину. Набалдашник вспыхнул, по древку чёрного чугуна прошла дрожь и вовне выплеснулся Круг Жизни.

Чары хлынули широким потоком, пожирая всё органическое на своём пути, все растения, всю плоть без остатка, всю одежду, созданную из того, что когда-то было живым. Они оставляли голую без единого зелёного ростка землю, валя деревья; обгладывали с камней мхи и лишайники, а затем рана, нанесённая лесу, стала зарастать. К солнцу возносились новые деревья, сильнее и крепче прежних, изумрудные травы поднимались из почвы, расцветали пышные папоротники, сотни ярких цветов дополняли эту дикую красоту, Круг Жизни замкнулся и иссяк.

Посреди восстановленного леса стоял зверь, нетронутый волшбой. Не помогло…

Волк метнулся на добычу, роняя с клыков слюну, Бельфагрон отчаянным усилием воли вспучил саму твердь, накрыл существо курганом и бросился бежать, увлекая следом и брата. Скорее, к паутине, которую всё это время плёл трудолюбивый союзник! Волколак вырвался из-под кургана и устремился следом длинными прыжками. Его пасть была совсем близко, он почти настиг эльфов, когда на пути вдруг появился радужный ткач.

Инородец успел закончить паутину, совершенно не следя за тем, что творилось вокруг, не зная, что это могло быть важно. Он мало что понимал в сумбуре и новизне этого измерения, следил, медленно учился, слушался аборигенов. А потому, когда разума достиг призыв «преградить дорогу», он не сомневался, перемещая свою физическую форму в пространстве. «Радужный ткач» встал на пути некоего существа, не ожидая, что вот-вот постигнет нечто совершенно новое и ужасное, — боль.

Когти вспороли панцирь, оказавшийся довольно хрупким, из раны хлынул свет невообразимых, несуществующих цветов и паук возопил, когда его тело пошло волнами. Отчаянный вопль не звучал в ткани Валемара, но пульсировал в подпространстве, раздавался во многих других измерениях. Он был столь сильным, что взвизгнувшего волка отшвырнуло прочь и тот распластался на земле, придавленный незримой тяжестью. Слабость продлилась недолго, но когда зверь открыл глаза, ни паука, ни эльфов рядом не оказалось. Красивая паутина, к которой нелюди так спешили, оббратилась жалкими обрывками.

Чудовище припало к земле, обнюхало всё вокруг, но следы эльфов оборвались в воздухе. Тогда оно поднялось на задние лапы и запустило когти в собственный живот, протолкнуло их глубоко, в желудок, и вытащило на свет божий окровавленный кусочек анамкара.

Оглядевшись, волколак неспешно приблизился к женщине, висевшей на шипах. Тильнаваль была ещё в сознании, но едва-едва, она превратилась в пустую искалеченную оболочку, с трудом что-то понимавшую. И всё же чародейка видела перед собой ужасное существо, покрытое грязно-белой шкурой, чувствовала касания мокрого носа, ворочала последней частичкой разума.

— Убей меня… убей…

Ужасные когти и зубы… волк легко мог исполнить просьбу, легко мог отпустить её из этого переполненного болью мироздания. Блуждающий взгляд Тильнаваль зацепился за горло существа, на котором словно след от ошейника виднелась полоса обожжённого рубца.

Оборотень открыл пасть, из которой дурно пахнуло и страшными подвываниями изрёк:

— Ты обещала мне смерть от их рук, но обманула. Я тоже не стану наделять тебя благодатью забвения.


Беглянка и Волк, конец линии. Продолжение в будущих томах.


Глава 10

Памятка: в валемарском году 12 месяцев; 11 из них состоят ровно из 30 дней, а последний месяц года имеет 31 день; итого 361 день.

Наименования месяцев: дженавь, фебур, мархот, эпир, эйхет, юн, йул, агостар, зоптар, окетеб, неборис, иершем.


День 2 месяца эйхета года 1650 Этой Эпохи, небо над королевством Сорш.

Когда летучий вагон начал подниматься, земля предстала в виде огромной карты, состоявшей из участков зелёного, коричневого, жёлтого и серого, рассечённых линиями рек. Ещё не достигнув облаков, путешественники смогли окинуть взором просторы на два-три дневных перехода вдаль. Только со стен Анх-Амаратха прежде им открывалась такая красота.

Довольно скоро южане ощутили на себе давление стен, им стало не хватать простора. Эльфы во многом переделали свой вагон, однако во многом же оставили его подобным гномьему прообразу, — не создали больших окон. Гномы почитали именно маленькие бойницы с волоковой задвижкой, ибо это внушало надёжность, а тесноты они не боялись.

Убегая от этого тяжёлого чувства, Самшит старалась больше спать. Ей нечем было занять себя, даже говорить с Элрогом жрица не могла без опасения, что вагон начнёт падать. Галантерейщики не покидали своих комнат, эльфы тоже почти не выходили из возницкой, а телохранители бдели.

Девушка лежала на койке со сложенными на животе ладонями, старалась не открывать глаз и ни о чём не думать. Казалось, что стоявший подле Доргонмаур тихо напевал что-то, — не словами, но своим бестелесным голосом.

Годы медитативных практик и голос копья помогли укрыться от тоскливой яви.

///

Будучи ещё ребёнком, Самшит любила лежать на воде. Воспоминаний о детстве до пришествия в храм она сохранила немного, да и те в основе своей ранили душу. Но это было совсем ранним и очень ярким. Там, в далёком смутном прошлом остался песчаный берег с раковинами и высушенными морскими звёздами. Его защищал барьерный риф, укрощавший волны, отчего вода подле берега оставалась спокойной и безопасной. Самшит помнила, как лежала на её тёплой поверхности маленькая, загоревшая дочерна, жмурившаяся от яркого солнца. Под ней плавали яркие рыбки, море шумело совсем близко, где-то рядом пела родная мать и мир казался прекрасным…

Первожрица Элрога лежала на спокойной холодной воде. Она не была уже ребёнком и солнце не светило ей, наоборот, перед глазами стояла темнота. Не шумело море, не плела ожерелья на берегу мама. Самшит была совершенно одна. Сколько времени прошло во сне, она не могла понять, да и не хотела. Темнота, холод и тишина не побуждали к мыслям или поступкам.

Могла пройти вечность, прежде чем водную гладь поодаль рассёк плавник. Он высунулся как остриё скимитара из плоти, с тихим плеском стал резать её, совершая один круг, другой, третий. Акулий плавник кружил рядом с Самшит. Девушка понимала, что это угроза, однако не чувствовала страха.

Маргу поднялся над водой. Света всё также не было, Самшит, однако, представляла его себе, а через это и видела, — чудовище. Голова белого орка ещё больше уподобилась акульей, вытянулась, заострилась; позвоночник продолжился длинным хвостом. Искажённое тело Маргу было нагим и мокрым от влаги.

Чудовище вышло из вод, присело на корточки и стало глядеть, покуда капли стекали с акульей кожи. Эта близость отвращала, а взгляд должен был леденить кровь, ведь Самшит пребывала в его стихии, в его полной власти.

— Довольно, — раздалось отовсюду тихое, неживое, — пора идти, жрица.

Она не знала, что заставляло её подчиняться, но происходило сие не против воли. Самшит перевернулась на живот и по-лягушачьи подплыла к чудовищу. В том месте действительно была твердь, — острые камни, которые больно впивались в ступни и ладони. Темнота не мешала видеть.

— Идём.

Порождение глубин зашагало прочь, громко шлёпая перепончатыми ступнями, девушка беззвучно двинулась рядом и чуть позади. Разумом понимая, что орк был врагом всего, во что она верила, Самшит, хранила неколебимое спокойствие. Пальцы сжались на холодном и тяжёлом древке, Доргонмаур сам собой появился в руках жрицы.

Впереди, очень далеко забрезжил свет. Когда они вышли из туннеля, — оказались на отвесном горном склоне с небольшим выступом. Внизу простиралась пустота. От подножья хребта устремлялась в бесконечность травянистая равнина, по которой гуляли ветра. Посреди неё высился огромный сверкающий полис с тысячами башен, певших колокольным звоном. Город храмов. Город-храм.

— Вот он. К нему ты стремишься, жрица, — раздался безжизненный голос вновь, — к дому своего бога, который теперь принадлежит Огненному Кузнецу. Помнишь ли ты?

— Помню что?

— Помнишь ли ты, зачем идёшь в город, где никто не будет рад тебе?

Колокольный звон становился громче, ветер нёс его к горам и всякий миг к сонмищу бронзовых голосов прибавлялись новые. Город стоял в великой дали, но стоило Самшит приглядеться, она смогла увидеть его величественные улицы вблизи, увидеть храмы, превосходившие красотой и размером всё, виденное прежде, образы чужих святых, взиравших со стен в оправах из золота и самоцветов, статуи крылатых людей с пламенеющими клинками, которые охраняли Синрезар вместо священных драконов Элрога. Как же громко голосили колокола… она поняла вдруг, что это был набат, — крик тревоги. Как же страшно бил он по телу и душе, заставлял кости дрожать! Глас иного бога, бога-вора, забравшего себе чужое! Этот город был построен для Элрога и только Пылающему он должен был принадлежать!

— Обитель врага, — сказал голос, — ты знаешь, что нужно сделать.

— Обрести Доргон-Ругалора! Посланца, который приведёт в этот мир Доргон-Аргалора!

— Помни об этом, жрица и сделай то, что должно быть сделано.

Она знала, а потому с воинственным криком перехватила Доргонмаур в занесённой руке и метнула его.

Священное оружие Сароса Грогана обратилось росчерком света, унеслось в небеса и через мгновение, преодолев немыслимый простор, пало в пределы города. Долго казалось, что копьё пропало бесследно, только набат терзал душу. Но вот умолкли колокола и поднялся над башнями столп пламени, и стали рушиться они. Гибли святые в золотых оправах, трескались ангелы на пьедесталах и вместо перезвона ветер нёс к горам голоса тысяч гибнувших людей; жирный дым, в который обращались их тела. Колоссальный взрыв поднял сердцевину города к небесному куполу, обломки чужих храмов пали, выпуская из-под земли тёмный силуэт о пары рогов. Исполин, великан, сгусток темноты высунулся наружу и тень его крыльев покрыла весь Синрезар. В поднятых руках колосса покоился Доргонмаур и сквозь все расстояния его взгляд достигал Самшит.

— Вот он, — заговорил мёртвый голос, — Несущий Хаос, Драконоубийца, Пламень Ненависти, Опустошитель, Осквернитель, Анафема. Ждёт, пока ты найдёшь его, жрица. Я помогу. Я доведу тебя. Я не дам оступиться.

Орка больше не было рядом, он пропал, оставив только голос. Через мгновение после того, как Верховная мать поняла это, гор достиг драконий рёв, который превратил их гранитные тела в пыль и смёл с лица мира, а следом пришёл свирепый ветер, родивший тысячи огненных смерчей. Только Самшит и уцелела, охваченная их горячими объятьями, ведь избранные слуги Элрога неподвластны пламени.

Раскалённое прикосновение едва не заставило её закричать, но Верховная мать стерпела, ибо всю жизнь купалась в огне. Она выдерживала неописуемую боль, пока сгорала её кожа, на смену которой приходила чешуя, пока рвались из спины крылья, рос хвост, пробивались рога. Она переродилась за несколько тяжких, мучительных мгновений и окинула мир новым взглядом.

За руку её держал разрушитель Синрезара, великий тёмный силуэт. В другой его руке покоился Доргонмаур, раскалённый, звенящий, источавший солнечный жар. Избранник Элрога смотрел на Самшит парой янтарных углей.

— Доргон-Ругалор…

В ответ из распахнувшейся пасти его полилось:

— Utnag ongri boren shie. Angren soruz giel shie. Vagorn nazgot iychash shie. Dumgoj rohan varn shie. Vayshan umlo corn shie. Etnag larga gorott shie.

Услышав те слова, она заплакала от радости…

///

Она открыла глаза, чтобы увидеть свою комнату в свете одинокой лампы. Сердце билось спокойно. Сон попытался ускользнуть, но Верховная мать не позволила, удержала.

Это повторилось.

За месяцы путешествия Самшит много размышляла над тем, что произошло в самом начале плавания на «Предвестнике». Чужой сон, переходивший в чужую явь? Как такое было возможно, и почему именно с ней? Почему ненавистное существо вновь явилось в её грёзы? И, раз на то пошло, отчего оно решило, что хочет помочь?

Верховная мать села, запустила пальцы в отросшие волосы, стала массировать кожу. Она не боялась. Другая ужаснулась бы, но не та, кто жил ради святой борьбы. Тяготили только сомнения и думы об истинном и ложном.

То, первое сновидение на корабле, перетекло в явь, что стоило каашу жизни. Во втором был только Маргу, и Самшит верила, что орк пришёл извне, пришёл сам, по-настоящему. Она не знала, но именно верила. Тысячи лет эти твари внушали ужас морякам, повелители штормов и морских чудовищ, но жрецы Элрога всегда знали, что отродья глубин грозят прежде всего душам и умам. Клуату любит долго пытать мореплавателей, прежде чем поглотить их: штилем, жаждой, шёпотом во снах. Порой случалось, что таких бедолаг спасали на грани жизни и смерти, но все они были уже совершенно безумными и жаждали только избавления.

— Не нужна мне твоя помощь, тварь. Только осквернять и разлагать способны такие как ты. Элрог направит.

— Госпожа? — За дверью нёс вахту Р’ухул. — Вы не спите?

— Да.

— Эльфы сказали, что мы преодолели путь.

— Правда?

— Скоро опустимся на берег великого озера. Они велели передать, что может немного потрясти.

Самшит поднялась и отодвинула волок, чтобы взглянуть наружу сквозь толстое стекло, однако ничего не вышло. Вагон летел над облачным морем, которое закат окрасил в багрянец. Стоило немного подождать, пока облака не окажутся наверху, и вот уже раскинулся более тёмный, нижний мир, где жрица увидела… море? Ей не верилось, что озеро могло оказаться настолько огромным, настолько бескрайним. Водная гладь длилась до горизонта и всё это было пресным! Какое великое богатство!

Над берегом Алукки нависало нечто громадное, чёрное, опиравшееся на колоссальные колонны. Начало Моста. Когда-то, ещё при древнем волшебнике Джассаре над озером стоял четырёхсторонний мост, столь громадный, что содержал на своих пролётах великий город-крепость — Мост. Но когда Восьмая эпоха Валемара закончилась, Сарос Драконогласый осадил его, сокрушил и низверг обломки на самое дно вместе с засевшими внутри магами. На берегах остались только четыре начала по числу сторон света. Но даже эти древние руины были столь огромны, что воображение отказывалось представлять размеры всего Моста.

Вагон быстро снизился, вид сокрыли деревья; эльфы выбрали для посадки часть берега значительно западнее руин. Наконец почувствовался долгожданный толчок, — днище вагона коснулось земли.

В коридоре зазвучал голос Кельвина Сирли:

— Сначала выходим мы! Как-только убедимся, что всё спокойно, дадим знать!

Самшит рвалась наружу как птица из опостылевшей клетки, но ей пришлось заставить себя проявить сдержанность.

Наёмники Безумной Галантереи вышли в сумеречный бор вооружённые, долго обходили вагон, осматривались, прислушивались, пока, наконец, не позвали наружу своих подопечных. Огненные Змейки с луками и копьями переняли их караул, грозными башнями возвышались Пламерожденные. Самшит, выступившая на рыжую хвою, с жадностью вдохнула свежий воздух, ощутила его касание на лице. Её грудь распирало от чувства свободы, радость едва ли не окрыляла.

Эльфы тоже вышли на вечернюю свежесть чтобы перевести дух. Гелантэ сразу раскурила кисэру и стала пристально смотреть на Кельвина. Одноглазый наёмник притворялся, будто не замечал, но через время всё же улыбнулся нелюдям:

— Эх, ребятки, вы прекрасно сделали своё дело! Как только смогу, сообщу старшим офицерам об этом. Всем бы так уметь! Ну, что ж, счастливого вам обратного пути!

Чародей принялся что-то быстро шептать сестре на ухо, но та отмахнулась от него. Выдохнув струйку дыма, Гелантэ голосом холодным и ядовитым спросила:

— И это всё? Больше ничего не хочешь сказать?

— Я и этого не хотел говорить, язви ваши души, — продолжал улыбаться Кельвин, — думал сами уберётесь, но вы всё стояли, всё глядели, аж неудобно стало. Пошли, пошли вон, не до вас больше.

— Vavelaarga[40]! — рявкнул вдруг чародей и подался вперёд.

— Не лезь, — отрезала женщина-эльф. — Кельвин, грязный ты сын собаки, ему уже десять, он спрашивает, кто его отец!

«Специально говорит на шихмери, — подумал галантерейщик, — чтобы все понимали».

— Я повторю то, что говорил прежде, Гелантэ: мне неинтересно. Этот хомансдальф мне не сын, я отрёкся от него. Не желаю видеть, знать, слышать о нём, ни сейчас, ни на смертном одре. Не хочу. Он твой, делай с ним что хочешь, но меня не вмешивай.

— Бесчувственный скот. — На фиолетовых очах Гелантэ блеснули слёзы.

— И горд этим, — ответил человек.

Всеми силами Кельвин старался удержать на лице видимость покоя, не дать голосу возвыситься, не упустить ровное дыхание, не сжать кулаки, не окаменеть. Внутри же у него кипел океан гнева, кишки накручивались на валы ненависти, стала раскалываться голова.

— Ты за это ответишь, животное! — прорычал Рион, вскидывая руку с жезлом.

Оружие Змеек обратилось против нелюдей, заполыхали кристаллы Пламерожденных, в руке орка появился гарпун, но до кровопролития так и не дошло, — Гелантэ резко ударила брата локтем в грудь, и чародей с хрипом упал. Он свернулся калачиком подле её ног и страдал теперь от мучительной боли.

— Сказано было не лезть!

С неожиданной силой она переместила его внутрь вагона, забросила туда жезл и встала на подножку.

— Тебе ни к чему любовь женщины, любовь ребёнка, хорошо, Кельвин, раз так, я больше никогда не стану пытаться. — С видом неописуемого презрения Гелантэ сплюнула на землю и посмотрела пристально, её глаза засветились. — Проклинаю тебя: отныне никогда не познаешь любви ни женщины, ни ребёнка; до самой смерти будешь один, и дадут боги, муки твои продлятся недолго!

Дверь вагона закрылась и почти сразу он поднялся в небо, торгасты понеслись на юг.

Кельвин Сирли привык смеяться в лицо гибели, привык смотреть на неё прямо, но в ту минуту никакие силы мира не заставили бы его посмотреть на Самшит. Гелантэ убралась прочь, но осталась стоять между ними, столь же незаметная, сколь и непреодолимая. И думая, что сейчас прекрасная южанка наверняка бросала на него презрительные взгляды, наёмник желал провалиться сквозь землю. Это было невыносимо!

— Путь продолжим водой, — сообщил Кельвин. — На лодках контрабандистов. Их логово тут неподалёку, ждут-дожидаются. Скоро вернусь.

Он немедленно ушёл, стремясь пропасть из виду, однако вскоре понял, что белый орк следовал за ним.

— Что ты… по крайней мере один должен сейчас быть при них. Я растолкаю Стево и его ребят, выйдем на озёрный простор сегодня же, а ты… держись близко к женщинам, но не очень. Они всё ещё тяжело тебя переносят.

Пальцы Маргу зашевелились, растягивая перепонки, — он прибег к тайному языку жестов, который использовался внутри Безумной Галантереи:

«Что мне делать?»

— Просто будь рядом с ней… с ними и не давай их в обиду.

«Они сами обижают».

— Да, они умеют постоять за себя. Послушай, просто подожди пока я не вернусь. Полчаса, не больше.

Орк помедлил, прежде чем кивнуть.

Наконец-то Кельвин остался один. Он пошёл меж древних замшелых менгиров, торчавших близ воды тут и там, кулаки сжимались до боли, с шевелившихся губ слетали беззвучные проклятья. Раз за разом воин бил безответный воздух и раз за разом называл себя за это дураком, — не мальчишка уже, не позорил бы седины.

— О Гелантэ, злобная ты дрянь, сама как проклятье!

Береговая линия Алукки во множестве мест была усеяна мелкими островками, поросшими лесом, почти что морскими шхерами. Всякая дрянь пользовалась этим чтобы прятаться: беглые преступники, мелкая нечисть, колдуны да ведьмы. Цитар Стево ни к кому из перечисленных не относился. Он со своими братьями и племянниками владел пятью старыми, но ходкими баркасами, считался рыбаком и торговцем рыбой, но на самом деле Стево промышлял всем подряд: от браконьерства на перламутровых раках, до контрабанды запрещённых магических артефактов. Много лет назад Кельвин спас цитара от смерти и впоследствии не давал этой нити ослабнуть, — то и дело пользовался услугами контрабандиста, либо обязывал того помочь кому-то другому из Безумной Галантереи.

Стево облюбовал для своей флотилии небольшую заглублённую относительно крутых берегов бухточку, скрытую от взгляда извне островками. Поблизости, так получилось, не нашлось бы даже делянки дровосеков, место было тихим. Там он выстроил барак с причалом и складом, что позволяло подолгу прятаться от патрулей, завозить и вывозить товары без уплаты пошлин, переправлять беглецов с севера на юг и обратно. Зимой цитаро промышляли добычей великолепного алуккского льда, но как только озеро отмерзало, выходили на основной промысел.

Нужное место наёмник отыскал скоро. Внутрь бухты вёл извилистый ход по воде, но и пешком можно было добраться, — в стенках прохода с одной стороны была пробита узкая тропка.

Совсем стемнело, а у Кельвина не было при себе ни факела, ни фонаря, он рассчитывал, что, держась рукой за стену, доберётся до участка тропы, освещённого причальными лампами. За очередным поворотом действительно стало светлее, но тот свет был не масляным, а каким-то сизым, и постоянно дрожал. Ушей стали достигать звуки: рычание, похрюкивание, стук.

Кельвин Сирли выбрался с прорубленной тропки на более просторную сушу, — земляной отрезок внутри бухты, где стояло жилище Стево. Четыре из пяти баркасов были привязаны у причала, пятый отвязался и плавал бесхозно у западного конца, стукаясь о глиняную стену. Что-то было очень неправильно, цитар такого обращения со своими кормильцами не потерпел бы. Кельвин поморщился слегка, — в ноздри ударил запах мертвечины.

В сизом свечении кровь, которая была разлита перед бараком, казалась чёрной, а фрагменты тел будто принадлежали людям… но нет. Уже с двумя клинками в руках Сирли переступал через мёртвых топлецов[41]. Человеческие части со следами зубов тоже встречались, но в основе своей на земле валялись поеденные топлецы. Дверь барака была выбита и расщеплена, её обломки валялись у порога и за ним, из темноты несло смертью.

Галантерейщик тихо приблизился к складу, за которым скрывался источник шума и света. Его взгляд из-за торца был мимолётным, но успел запечатлеть крупное существо с рогами и спиной, горевшей сизым пламенем. Оно бросалось на кручу, пытаясь взобраться, и, судя по следам от когтей, эти бесплотные попытки продолжались достаточно давно.

Кельвин Сирли за свою жизнь убил множество зверей и чудовищ, но так и не научился различать их. Когда-то его учили простой примете: животные нападают, от страха, желая защититься, а чудовища нападают с ненавистью, предвкушая удовольствие. Ныне для наёмника эта разница ничего не значила.

Он вернулся к причалу, но вместо того, чтобы пройти узенькой тропинкой обратно, громко свистнул. Звуки за складом стихли, перестал метаться свет, а потом существо выбежало к бараку, фыркая, опираясь на костяшки мощных рук-лап. Теперь его было лучше видно, — широкая пасть, крохотные глазки, вдавленный нос; задние конечности толстые и короткие. То, что Кельвин сначала принял за пламя на спине, являлось очень длинными невесомо извивавшимися волосами, которые источали свет.

Наёмник стоял, не шевелясь, он ждал, что сделает это существо, попытается ли спрятаться? Отпугнуть? Или нападёт сразу? Крохотные глазки рогатого не мигали, слюна капала с толстых губ, он будто тяжело перекатывал мысли в голове. Наконец существо моргнуло, втянуло полную грудь воздуха и… из глотки полился желудочный сок вместе со всем, чем было набито раздутое брюхо: раскушенные кости, фрагменты черепов, позвонки, рваная плоть. От всего этого исходил такой зловонный пар, что запах разложения сошёл бы за благоухание роз, но зато местечко освободилось. Чудовище направилось к человеку без тени страха, издавая низкий рокот.

— Вот и разрешилось, язви твою душу.

Кельвин не стал больше тянуть, сдвинул повязку на лоб и ринулся навстречу. Он был стремителен, и когда чудовище подобно медведю вздыбилось, чтобы ударить в голову, ловко отсёк три пальца с правой лапы и два — с левой, поднырнул под замах и переместился за спину врагу, успев провести обоими клинками по левой стороне грудины. Эльфийская сталь не подвела, мерзко скрежетнула по рёбрам, шкура разошлась в тех местах длинными ранами, и шерсть окрасилась кровью. Человек немедленно увеличил расстояние, стряхивая влагу с мечей, а кричавшее существо только-только смогло развернуться. Его голос боле не казался грозным, — обиженным разве что, будто хищник жаловался на незаслуженную обиду. Однако это не помешало ему внезапно без разбега бросить всё своё тело вперёд с выставленными рогами. Наёмник несколькими круговыми па ушёл с линии атаки, позволив чудовищу влететь в склад и обрушить постройку ко всем демонам Пекла. Почти сразу враг выбрался из-под старых досок мотая головой, рыча и хрюкая, злобный блеск его глазок стал ярче и отныне оно перестало торопиться.

Тварь принялась теснить человека к воде, её рога легко держали удары мечей, кожа на черепе лопалась, но толстые кости оставались целы, а галантерейщику приходилось танцевать, извиваться, пытаться обойти чудовище. Оно не позволяло. Любой выпад мог стать последним, ведь длинные руки-лапы твари то и дело тянулись к Кельвиновым сапогам, а если бы наёмник оказался на земле, его жизненный путь окончился бы тот же час.

Когда до воды оставалось всего шагов пять-шесть, человек отпрыгнул к самому краю суши и взял короткий разбег, ринулся на врага, словно намереваясь перепрыгнуть. Тварь тут же поднялась на дыбы, раскинула могучие руки-лапы в ожидании добычи, но подлый Кельвин и не думал прыгать. Он влетел в её туловище со вжатой в плечи головой и выставленными вперёд клинками, ударился со всей набранной силой и даже смог вырваться из когтей, которые разодрали кожаную броню на спине и плечах. Крик боли эхом заметался по бухте, — оба меча засели в туше по рукоятки.

Достав третий, наёмник полуторным пируэтом переместился за спину чудовища, мигом позже он оказался на самой спине. Крепко обмотав руку длинными светившимися волосами, он с остервенением колол в основание черепа, надеясь дотянуться сквозь тугое мясо до нервов, повредить шейные позвонки. Учителя из далёкой юности неустанно повторяли: если чудовище крупнее тебя, но обладает понятным строением тела, сосредоточься на позвоночнике, шее, гортани, сделай всё, чтобы повредить связь головы с остальным организмом. С тех пор сия тактика неоднократно приносила Кельвину победу.

Раненный враг заметался по разорённому убежищу, он кричал и выл, мотался из стороны в сторону, пытаясь сбросить с себя убийцу, но боль и народившийся страх только мешали. Чудовище так и не догадалось попытаться упасть на спину, а когда меч пробил затылочную кость и вошёл в мозг, стало уже поздно.

Кельвин Сирли успел скатиться с туши прежде чем та придавила его правую ногу, при этом он быстро отсёк светившиеся волосы, за которые держался. С минуту галантерейщик переводил дыхание, озираясь, ждал ещё какого-то подвоха, но зря, — всё было тихо. То вышла далеко не самая тяжёлая схватка на его веку, были противники и побольше, и посильнее, и поумнее, однако наёмник всё же признавался самому себе, что годы-то шли. В тридцать пять он и не запыхался бы, а в двадцать пять закончил бы этот бой тремя ударами.

Сизое свечение стало ослабевать и Кельвин поспешил к причалу. Там стояло несколько старых ящиков и бочек, лежали мотки прогнившей верёвки, порванные снасти. В одной из бочек, как он и помнил, была застеклённая лампа и кресало с кремнём; вскоре занялся промасленный фитиль. При свете лампы наёмник вернул себе мечи, тщательно вытер их и осмотрел. У того, что нанёс последний удар оказался сколот кончик острия, насколько же толстым был череп?

Кельвин уже мысленно похоронил цитаро и задумался над тем, как бы теперь перевезти нанимательницу через озеро без экипажа. Мысли эти неприятно царапали его, но не оттого, что погибших было жалко, а оттого, что жалко было живых. Миссия, начавшаяся как обычное сопровождение в пути, превратилось в целую эпопею, состоявшую из глав-препятствий. Всё, что могло пойти неправильно, так и пошло, линию переправки приходилось воссоздавать, опираться на проблемных перевозчиков, либо терять проверенных. Если бы он, Кельвин Сирли, когда-либо интересовался такими сущностями как судьба, то решил бы, что именно судьба не желала исполнения этого заказа. И уже эта мысль отчего-то казалась ему привлекательной.

С лампой в одной руке и мечом в другой, галантерейщик медленно проник в барак. Продолговатое здание с единственным этажом, срубленное из досок, могло вместить до тридцати душ, но летом единовременно там проживало не больше десятка людей, зато зимой места едва хватало всем рубщикам льда. Внутри царил полный бедлам, мебель и посуда были разбиты, перевёрнуты, все три кирпичных очага, — порушены, почти весь пол и часть стен покрывала кровь, а части людей и топлецов оказались с трудном отличимыми.

Наёмник убедился, что в бараке не притаился никто живой, убрал оружие и спрятал нос в сгибе локтя, — такой внутри стоял смрад. Жужжали разбуженные мухи. Водя лампой, он шёл и чувствовал, как подошвы немного прилипали к дощатому полу. Добрался до дальнего конца барака, где была вторая дверь, тоже выломанная, вышел к тому месту, где чудовище пыталось взобраться на кручу. Переведя дыхание, он вернулся внутрь, чтобы убедиться, что всё отметил правильно, — оружие цитаро, их широкие ножи, метательные топорики и кнуты, несколько старых мушкетов, даже багры, всё валялось где ни попадя. Что бы здесь ни произошло, люди перед смертью не защищались. Судя по тому, как мало осталось от них, сначала в схрон контрабандистов пришли топлецы, убили и хорошо подъели цитаро, но затем, видимо, с кручи, спустилось большое чудовище и напало на водяных тварей. Обожравшись, оно попыталось забраться наверх, однако не преуспело. Снаружи можно было заметить несколько кучек дерьма, вероятно, эта тварь жила здесь уже какое-то время, пожирая мертвечину.

— Как же ты так, Стево? — с тенью грусти спросил Кельвин у пустоты.

Ответом ему был звук. Он повторился несколько раз, пока не стало понятно, что крыша рядом с одним полуразваленным очагом протекала, хотя дождя не было. Оная крыша, двускатная, служила ещё и потолком, она держалась на каркасе, кой опирался на сами стены барака и на затяжки.

Галантерейщик поставил лампу на пол, подпрыгнул, ухватился за лагу, подтянулся и приметил в одном из скатов люк наружу. Пройдясь по лаге немного, он откинул люк и выбрался на крышу. Та была покрыта толстым слоем смолы, давно нуждавшемся в обновлении. На удачу поднявшийся ветер успел отогнать облака, и как только глаза отвыкли от лампы, звёздного света стало хватать, чтобы разглядеть человека, уцепившегося за одну из выходивших наружу труб.

Кельвин двинулся к находке медленно, опираясь на все четыре конечности, — скат был не особо крутым, но всё же не хотелось упасть по глупой случайности. Он не допускал мысли, что этот бедолага уцелел, видимо каким-то чудом успел выбраться на крышу, пока другие погибали, но наверху смерть нашла его, недаром сквозь доски капала кровь. Она очерчивала особенно тёмное пятно вокруг тела, поблёскивала, да и на самом трупе были неясные пятна, будто кожу фрагментами содрали. Покойник спасался в одних штанах. Оказавшись рядом, галантерейщик перевернул окоченевшее тело с боку на спину. Не сразу, но он узнал Резо, самого рослого и сильного из людей Стево.

Цитар умер, с выражением отчаяния на красивом некогда лице, его рот был чёрным и влажным от крови, а правую руку, которую бедолага поджал под себя, кто-то успел хорошо подрать. Именно с неё всё ещё капала… Что-то очень сильно напрягло Кельвина. На ощупь тело было уже очень твёрдым, трупные пятна образовались на правой половине, лёжа на которой Резо и умер, но всё это должно было произойти достаточно давно, чтобы кровь не текла из раны, не текла изо рта, глаз? Почему она не свернулась? Внизу-то всё уже давно… внизу была свернувшаяся кровь топлецов!

Внезапно он понял, что именно произошло в схроне, это заставило наёмника кубарем скатиться с крыши, едва не переломав ноги, и броситься к тропинке. Осознание захватило его мозг пожаром паники, вцепилось в глотку, лёгкие словно наполнились отравленными иглами, а желудок пытался вытолкать наружу всё то немногое, что содержал.

Кельвин преодолел тропинку, несколько раз едва не упав в воду и выбрался на простор, где дул холодный весенний ветер. Его наёмник стал вдыхать очень жадно, он кашлял, давился, чувствовал боль в горле, но вновь и вновь глотал свежий воздух. Он подставлял ветру своё тело, растирал лицо, словно пытался смыть что-то незримое. Но облегчение было временным. Когда чувство очищения пропало, галантерейщик побрёл по берегу без цели, обречённо прислушиваясь к внутренним ощущениям. В преддверии утра таким потерянным его и обнаружили.

— Кельвин, слава Элрогу вы живы! Что-то случилось? Мы слышали…

Появление людей вывело наёмника из ступора, он громко закричал:

— Не подходите, язви ваши души!

Ветер подхватил голос и очень далеко разнёс над водами.

— Что случилось? Мы слышали какие-то звуки, долго искали…

— Не приближайтесь ко мне!

Свита окружала Самшит, отделяя её от наёмника, ибо тот вёл себя подозрительно.

— Да что же произошло?! — воскликнула Верховная мать. — Вы целы?

— Я цел, но, возможно, заражён. Госпожа моя, поскольку мы опоздали, катормарский мор успел перебраться через озеро! — собравшись с мыслями, заговорил Сирли. — Люди, которые должны были везти нас на северный берег, уже мертвы, а я слишком поздно понял, отчего они умерли! Госпожа моя, боюсь, мне не удастся исполнить взятые обязательства.

Кельвин бросил на землю увесистый кошель.

— Поместите его в огонь, ткань сгорит, а золото отчистится. Суммы хватит, чтобы пересечь весь Сорш в обратном направлении и нанять корабль до Ур-Лагаша. Вам нужно спешить, вскоре мор покатится по всему югу, люди будут умирать сотнями тысяч, так что прошу, не мешкайте!

— Но стойте же! — взмолилась дева. — Возможно, вы не больны! Три дня должно минуть…

— Три дня — это слишком долго, когда смерть наступает на пятки! — взорвался он. — Неужели это непонятно?! Пегая кобыла[42] доскакала до Алукки, озёрные флоты её не сдержат, весь север уже, должно быть, лихорадит! Там гибель! Неожиданные каверзы появляются на вашем пути, госпожа моя! Каждый шаг приходится делать, превозмогая, будто… будто… — То, что рвалось из него, нарушало все немногочисленные принципы, которые Кельвин Сирли чтил в своей жизни, но теперь, воображая, будто чувствует заразу, растекавшуюся по венам, он не сдерживал себя: — Сама судьба не желает, чтобы вы совершили своё паломничество! Мне следовало наложить вето на ваш заказ, чтобы никто не помогал вам в этом самоубийственном походе! Вы умрёте там!

Слова ударили Самшит как пощёчина.

— Но тогда почему вы взялись, господин Сирли?

Ветер передал ему слова жрицы, хотя они прозвучали очень тихо, и наёмнику показалось, что он уловил аромат её прекрасной тёмной кожи, тонкий и очищающий от скверны. Только показалось. Кельвин подумал в невыносимой тоске и муке, что, возможно, сейчас, в этот самый миг, он видел Самшит в последний раз.

— Тогда вы были только прекрасной незнакомкой. Теперь я знаю вас немного лучше и моё битое временем сердце разрывается от мысли, что вас настигнет такая мучительная и недостойная смерть. Умоляю, возвращайтесь домой.

Он ушёл, не разбирая пути, желая найти место в диком краю, где сможет умереть без свидетелей, если таков будет его жребий. Без всплеска, словно призрак, из вод вышел Маргу. Он едва успел поймать брошенную турмалиновую пуговицу.

— Сообщишь командованию, что случилось, пусть вернут нанимателю деньги. Что до моих сбережений, завещаю их сыну Гелантэ. Я не желал его прихода в этот мир, но он не виноват в том, что вышел из чрева глупой, эгоистичной женщины.

«Ты не умрёшь».

Кельвин усмехнулся:

— Отец сказал мне однажды: «Не грусти, Двенадцатый, в конце любого пути ждёт смерть, так что смысла бороться нет». Старик был прав, клянусь кишками, но позже я решил, что никому не позволю выбирать мою смерть. А спустя без малого тридцать лет оказалось, что нет, позволю, — эта в рот тыканая зараза, язви её душу, решит, буду ли я жить, а если нет, то одарит меня долгим и незабываемым путешествием к могиле! Знаешь, чего я хочу сейчас?

Орк покачал головой.

— Раскроить себе череп о камень! И как знать, может у меня хватит сил на это, когда появятся первые пятна! Плыви ты тоже, никому не ведомо, как ваш брат переносит скачку на пегой кобыле.

Маргу спрятал пуговицу Кельвина и ушёл обратно в воду, а тот наконец-то остался один.

Он брёл и брёл по берегу, позволяя древним менгирам слушать свои проклятья, брёл в поисках места, где сможет успокоиться и встретить предсмертное уныние во всеоружии. Галантерейщик повидал его на своём веку. Он не раз был свидетелем того, как смертный ужас превращал сильных людей в плачущих ничтожеств, корчившихся в мольбах, клятвах и уговорах. Себе наёмник не желал такого, — явившись, смерть увидит его в гневе и решимости, вершащего необходимое собственной рукой, собственным мечом.

* * *

Солнце поднялось высоко, но Самшит не желала покидать то место, а воительницы и телохранители не могли перечить её воле. Нтанде пришлось дерзнуть через время, дерзнуть ради всех, ради блага самой Самшит. Верховная мать наотрез отказалась следовать мудрому совету наёмника, и тогда Змейки нашли в лесу место, подходившее для стоянки. Воля первожрицы — воля Элрога.

Они собирали топливо, били дичь, несли дозоры, а Самшит всё это время молилась. Денно и нощно она сидела подле костра, который должно было поддерживать, смотрела в огонь и обращалась к богу. В голову префекта Огненных Змеек даже закрадывались тревожные мысли, которыми Нтанда не смогла не поделиться с Н’фирией украдкой.

— Наша госпожа проходит через тяжёлые испытания сейчас, — прогудела Пламерожденная в ответ, — первые в её жизни. Она не повредилась разумом, однако сердцу нанесена рана.

— Какая рана? — не понимала префект. — Мы найдём способ продолжить путь, либо вернёмся обратно, — всё в воле Пылающего. Какая тут сердечная рана? Одноглазого жалко, он оказался лучшим из мужчин, которых я встречала, надёжным, умелым воином, но всё равно лишь наёмник…

— Возможно, что ты не единственная, для кого этот северянин оказался лучшим из встреченных. Правда, наша госпожа ещё юница, а у тебя какие оправдания?

На лице Нтанды проявилось удивление столь сильное, что все до единой морщинки пришли в движение, толстогубый рот приоткрылся, тёмные глаза заметались из стороны в сторону.

— Нет… Нет! Нет! Не может быть, жрицам нельзя…

— Она чиста, — отрубила голову змею сомнений Н’фирия, — верна вашему богу, как и положено Драконьей Матери. Но все вы, верующие, постоянно забываете, что жрицы — люди из плоти и крови. И ничто человеческое им не чуждо.

— Ты говоришь мне, что наша матушка…

— Перенесёт тяжёлую утрату, если этот одноглазый наёмник действительно умрёт.

Нтанда всё ещё не верила, и это легко читалось в ней. Хмыкнув, Н’фирия продолжила:

— Неужели тебе не знакомо то сильное чувство, которое тянет мужчин и женщин друг к другу, сестрица?

— Что? Какое… нет! Единственное моё сильное чувство, это чувство долга перед богом, Верховной матерью и Анх-Амаратхом! Я люблю мой меч, моё копьё и мой щит!

— Должно быть, они прекрасно согревают твоё ложе одинокими ночами. — Голос из шлема прозвучал ехидно.

Румянец на чёрном лице выглядел весьма забавно и странно.

— Для этого есть несколько улиц в нижнем городе, — безумно смущаясь, промямлила префект.

— Вот видишь, даже Огненные Змейки могут позволить себе немного облегчить ношу постоянного служения, а жрицы не могут. Они вершат судьбы, но при этом неопытны, наивны и чувственно голодны. Некоторые находят утешение в объятьях друг друга и не говори мне, что ты не знаешь об этом. К тому же, мужчины подобные этому одноглазому умеют воспламенять не только чресла, но и сердца. Слышала его прощальные слова?

— Это всё неправильно! Неправильно! Нельзя говорить таких вещей о нашей Верховной матери, о жрицах…

— Тебе нельзя, а нам, Пламерожденным, можно. Мы примем смерть за неё, потому что таков наш долг, но мы не элрогиане и не боимся гнева Пылающего.

— Легко говорить, будучи Его самыми возлюбленными детьми! Вам прощаются дерзости, непростительные для нас, лишённых огненной сердцевины!

На это Н’фирия могла лишь посмеяться, но не стала, — мир Нтанды и так уже слишком много раз перевернулся сегодня.

— И что же теперь нам делать? — потеряно вопрошала префект.

Вздох.

— Легко живётся с верой, что тебя ведёт некая великая сущность, у которой есть план, но всегда тяжело понимать, что ты в этом мире сам по себе и своим умом, верно говорю?

— Зачем ты испытываешь мою веру? — начала злиться Нтанда.

Вздох.

— Если это для тебя испытание, сестрица, то мне лучше убить тебя немедля, ибо в пору настоящих испытаний ты сломаешься и поставишь госпожу под удар.

— Да как ты смеешь?!

Нтанда схватилась за саблю, но большая ладонь Пламерожденной легла поверх её пальцев и не дала клинку обнажиться.

— Вот он твой страх, сестрица. Ты его видишь, вижу и я, а, следовательно, есть о чём говорить. Знай же, что для меня и моих сородичей ничего не переменилось, мы, не думающие об Элроге, сохраним верность и исполним долг, а вы? Если вдруг окажется, что вас ведёт не мудрый бог, а хрупка дева, которую захлёстывают чувства?

— Вы никогда не доверяли нам, не так ли? — ощерилась префект разъярённой львицей. — Кто ты такая, чтобы проверять меня?! Ставить под сомнение мою верность?!

— Хранитель священного тела, — вот, кто я. Ближе нас у неё в целом мире никого нет, сестрица. Поэтому мы никому и никогда не доверяем. На протяжении веков кто только ни пытался предавать Верховных матерей, — другие жрицы, евнухи, сатрапы, и даже твои предшественницы, Змейки, не всегда оказывались безукоризненными. Ты показала себя намного более надёжной, Нтанда, за что я не могу не уважать тебя. Однако Пламерожденные никому не доверяют. Только мы всегда были верны. И сейчас, посреди чуждого края, где нет друзей, но лютуют чудовища и грядёт мор, мы должны знать, что вы не подведёте. Что бы она ни решила, что бы ни приказала, вы подчинитесь ей с прежним добродетельным усердием?

Н’фирия убрала свою руку и замерла в ожидании ответа. Чёрная дочь Унгикании смотрела на неё, задрав голову с невыразимым гневом, но ничего не говорила и оружие оставила в покое.

Она развернулась, быстро зашагала к месту стоянки. Верховная мать молилась там на коленях перед огнём, выводила святые речитативы потрескавшимися, пересохшими губами. Самшит не принимала пищи, не спала уже третьи сутки, только обращалась к Пылающему. Нтанда прислушалась.

— Сияющий владыка светил, дарующий пламя жизни, взываю к Тебе искренне, всею своею душой. Молю Тебя принять крик мой в Твоём раскалённом сердце. Я выбрала этот путь, стремясь исполнить волю Твою на земле, принимая с радостью все невзгоды, все испытания, за которые благодарна Тебе. Я знаю, что жизнь Кельвина Сирли в Твоей полной власти, как и его судьба, и судьбы всех живых. Смиренно молю Тебя о пощаде для этого неверующего, и, если воля Твоя пощадить его жизнь, прошу Тебя даровать ему прозрение. И прозрев, пусть примет он всю любовь Твою, всю мощь Твою, всё величие Твоё, и преисполнится силой служить Тебе верой и правдой во славу Твою. Латум. Сияющий владыка светил, дарующий пламя жизни, взываю к Тебе…

Нтанда слушала эту молитву снова и снова, пока кулаки её не сжались сами собой. Префект приблизилась к Верховной матери со спины тихо, опустилась на колени и тоже стала молиться. Вскоре к ним присоединились все Огненные Змейки, которые не были в дозоре.

* * *

Наступил седьмой день месяца эйхета, и пятый день, что южанки жили на берегах Алукки. Дни казались тёплыми, но по ночам становилось так холодно, что душа в теле не держалась. Рождённые в землях бесконечного лета, они были слабо пригодны для северной весны, а близость великого озера делала всё ещё хуже. Самым ненавистным явлением для Змеек стал утренний туман, густой и слякотный.

Одна из воительниц несла дозор, сидя на древесной ветви с луком и стрелами. Она стойко перенесла свою стражу, переборола усталость, холод, чувство онемения и боль в спине. Начало расцветать. Наконец-то.

Внизу раздался треск, — кто-то сломал сухую хворостинку. Воительница, пока не натягивая тетиву, направила стальной клюв в сторону звука. Стрелы с эмберитовыми наконечниками Огненные Змейки израсходовали почти полностью, так что пришлось покупать новые, обычные стрелы, в первом же порту Обрывочных островов. Однако они оказались замечательными, — эльфийскими. Идеальная длина, идеальные материалы, идеальное оперение.

— Не стреляй, это мы, из Безумной Галантереи!

Змейка медленно оттянула тетиву к уху, теперь она целилась точнее, а в тумане стали проступать уплотнения. Они благоразумно остановились и стояли так, пока солнце не позволило лучше разглядеть человека с измождённым лицом, и белого орка в плаще из акульих кож. Человек выпустил из пальцев палку, которую только что преднамеренно сломал.

— Не хотел повторить судьбу вон того… — сказал он, вытягивая руку в сторону чего-то тёмного, лежавшего шагов на двадцать левее.

Позапрошлой ночью другая воительница услышала, как что-то приближалось к стоянке. Ступало оно тихо, но дышало очень громко. Три стрелы со свистом улетели в темноту, чтобы дать ночному лесу покой, а утром Змейки обнаружили мёртвое чудовище. Оно оказалось величиной с тура, похожее на тяжеловесного льва с чёрной шкурой и длинными человеческими волосами вместо гривы. У существа были выпученные, налитые кровью глаза и сильно выпиравшие изо рта дёсны со множеством зубов. Нтанда сказала, что ночной дозорной повезло попасть в глазницу, иначе тварь такой величины всего тремя стрелами не удовлетворилась бы. Элрог направляет.

— Тебе нельзя дальше.

— Я здоров… правда.

Кельвин Сирли сказал это так, будто сам не вполне верил, однако стоял он на своих ногах, с чистыми глазами и кожей, лишённой пятен.

Змейка ослабила натяжение тетивы, но стрелу не убрала, и ничего больше не сделала. Вместо этого она дождалась, пока не появится сменщица. Та, увидев наёмников, метнулась обратно к стоянке и вскоре появились Нтанда с Н’фирией.

— Боже, и ведь правда, — молвила префект. — Она будет рада и наконец поест.

— Не спеши, сестрица. Прежде чем он приблизится к госпоже, нам потребно осмотреть всё его тело.

Кельвин принял требование Пламерожденной безропотно, скинул наземь перевязь, всю одежду. Он встал посреди утреннего холода совершенно нагой и ниже загорелой шеи на его теле не нашлось ничего необычного кроме белоснежной северной кожи и шрамов.

— Повернись.

— Извольте. Мне совсем не тяжело. Не холодно, не стыдно. Хотя нет, мне очень холодно, учтите.

— А так и не скажешь. Видишь пятна, сестрица?

Префект Огненных Змеек качнула головой, не отрывая взгляда. Что за кожа такая, белая словно молоко? Что за следы огромных зубов? Сколько раз стрелы и пули пробивали это невероятное тело?

— Одевайся, наёмник и идём скорее. Госпоже очень плохо.

— Она здорова? — вскинулся Кельвин в неподдельном волнении.

— Пока да, но больше этого молитвословия не выдержит. Поторопись.

Когда наёмник увидел Самшит, на его горле сжались пальцы сострадания, не позволявшие вымолвить и слова. Неотразимая красавица исхудала, очи её запали в потемневших глазницах, абрис стал таким тонким и хрупким… её пошатывало.

— Элрог снизошёл до меня, — счастливо улыбнулась Верховная мать, — вы живы!

— У-ум-моляю, присядьте, ну же, — он бережно усадил жрицу и сам опустился на колено подле огня. — Вам нужно поесть!

— Очень! — так же радостно согласилась она, сонно кивая.

Под его надзором Самшит ела дичь и пила заячий бульон с сухарями, не отводя глаз от галантерейщика. Кельвину же кусок хлеба в рот не шёл. Стоило деве насытиться, как она провалилась в сон и Змейки окутали свою госпожу одеялами. Только тогда он смог немного перевести дух.

— Что с ней?

— Она молилась за тебя денно и нощно, только и всего, — прогудела Н’фирия, протягивая большую деревянную миску похлёбки, — ешь, одноглазый, и думай, что скажешь ей, когда госпожа отоспится. Если ты не сдох, договор между Анх-Амаратхом и Безумной Галантереей всё ещё в силе.

К его ногам упал со звоном большой кошель, — южанки не последовали ни единому наставлению своего гида.

Самшит крепко спала весь день, всю ночь и весь следующий день тоже. Дева проснулась поздним вечером восьмого эйхета, после чего немедленно набросилась на еду.

— Ну и что дальше? — спросила она, облизывая ложку. — Как мы продолжим путь?

Наёмник смотрел на неё неотрывно, словно проговаривал про себя какие-то слова, но губы его оставались сомкнутыми, а задумчивость выдавалась движениями пальцев.

— Вы не передумали?

— Передумала ли? — она отложила посуду. — Кельвин, за время пути я не была сильнее воодушевлена!

— Вы не слышали, что я говорил тогда, госпожа моя?

Возникла неловкая тишина, и ему пришлось уточнить:

— Мор добрался до Алукки и уже смог достичь южных берегов — Заозёрья. Стево, который должен был переправить нас, мёртв. Он был контрабандистом и перевозчиком беглецов, зараза могла перейти к нему через товар или с живых переносчиков. Оказавшись на севере, — в Приозёрье, мы отдадим себя не только во власть Церкви, но и на откуп пегой кобыле.

— Дороги к великим целям вымощены телами, а не кирпичом. Нам остаётся идти, радуясь, что тела не наши.

— Госпожа моя, этими красивыми словами вы не убедите ни инвестигаторов, ни заразу.

— Сейчас для меня важнее всего убедить моего гида, Кельвин. Элрог уберёг вас не бесцельно, а с умыслом. Я молилась, чтобы вы смогли увидеть в нём истинного бога, во имя которого делается великое дело.

— Если ваш бог покажет мне, как укрыть такой отряд не только от вездесущих псов Церкви, но и от катормарского мора, госпожа моя, мне ничего не останется, кроме как уверовать. Но пока что путь на север для нас закрыт, мы просто не сможем перебраться. Умоляю вас, вернитесь домой.

Она коснулась его руки своими горячими пальцами, улыбнулась, будто жалея, и голосом нежным, но уверенным сказала:

— Если мы не преуспеем, Кельвин, некуда будет возвращаться. Считайте меня глупой, безмерно одурманенной чувством собственной важности, либо просто ослеплённой божественным светом, но я знаю, что, если не попаду в Синрезар, если не обрету Дракона Нерождённого, не будет больше Ур-Лагаша. Не будет Анх-Амаратха. Ничего не будет.

Она подняла глаза, он проследил её взгляд и увидел в ночном небе красный росчерк.

— Когда комета достигнет Валемара, всем нам понадобятся Доргон-Ругалор и Доргон-Аргалор. Без них мы — пища, с ними — воинство. Помогите мне, Кельвин, не бросайте начатого дела.

Жар её рук перетекал в его пальцы, даря подъём сил. Её голос, её взгляд… способность этой женщины овладевать умами и сердцами поражал даже его, прошедшего сквозь пламя, лёд и сталь. Отказать Самшит было почти невозможно. Особенно, когда она просила, хотя имела право требовать.

— Позвольте просто объяснить вам, госпожа моя. Переправиться через озеро водой законным способом нельзя, ибо страны севера и юга являются врагами, их флоты плавают по Алукке, защищая суверенные владения. Помочь в этом случае могут либо гномы, с которыми налаживать связи очень трудно, либо контрабандисты, такие как покойный Стево. Неподалёку, под южными руинами древнего Моста находится поселение его сородичей цитаро, Поплавок. Однако сейчас я не сунулся бы в этот плавучий аламут[43] и под страхом смерти, ибо уверен, пегая уже скачет по его улочкам.

— То есть, вплавь никак?

— Нет. Также нельзя воспользоваться магией, у меня просто нет связи с Галантереей, я не могу вызвать сюда умелого волшебника, да ещё и организовать приём с другой стороны, потому что волшебники севера и юга не в дружбе, они пристально следят друг за другом, следят за всеми магическими перемещениями.

— Остаётся путь посуху.

— Его даже как авантюру рассматривать не стоит. Когда болезнь вспыхнет, дороги наполнятся теми, кто попытается от неё убежать, попутно распространяя мор шире. Всюду, в канавах, в реках и ручьях разлягутся гниющие трупы, которые будут отравлять воды, зверей. Если южанам казалось, что доселе чудовища лютовали, то, когда пегая проскачет, они поймут, как прежде хорошо жилось. Чудовищ мор не возьмёт, зато появится бездонный источник пищи, их численность возрастёт на порядок. И если вы верите, что это всё нам по плечу, госпожа моя, в качестве последней радости мы встретимся с беспокойниками.

— С кем? — не поняла чужеродного слова Верховная мать.

— С нежитью, госпожа, — подала голос Н’фирия. — Он говорит, что мёртвые поднимутся и пойдут.

— Вот-вот, — Кельвин невесело усмехнулся, — пойдут. По одному — не страшно, но в пору эпидемий эти твари могут сбиваться в гурты на пять-семь десятков голов и плестись к ближайшему скоплению живых людей. Хорошо, если это город, который может защититься, но если какая-нибудь деревенька, то…

Худшие воспоминания встали перед глазами наёмника, унося его в прошлое как в кошмар наяву.

— Никак нам не добраться на север, мы либо повернём назад, либо очень скоро застрянем здесь среди лесов, кишащих чудовищами, заражёнными, нежитью. Не то время вы избрали для паломничества, госпожа моя, простите.

Ему было очень тяжело объяснять всё это, ведь Кельвин помнил, как уверял деву всего несколько месяцев назад, что сможет исполнить заказ. Настоящее же унижало его и как мастера своего дела, и как мужчину. Внезапные обстоятельства, задержки, не зависевшие от него, не служили для наёмника оправданием, и всё же, мысли о безопасности жрицы теперь перевешивали всё иное.

Копьё, лежавшее близ Самшит, подало голос. Оно тихо запело, призывая хозяйку взяться за древко, но прежде та почувствовала в груди тяжёлое чувство, вздрогнула от накатившего холода. В это время все остальные повернули головы к вошедшему в круг света орку.

— Маргу? — Одноглазый наёмник привстал.

Чудовище подняло руки перед собой и стало быстро шевелить пальцами.

— Он говорит, госпожа моя, что с озёрной глади сюда, к этой части берега, пришёл… хм? Чадящий корабль? Он говорит, что кто-то высадился именно здесь, неподалёку.

Огненные Змейки немедленно стали засыпать костёр, хотя с берега его не должно было быть видно. Некоторое время, пока люди не привыкли, царила кромешная темнота. Верховная мать нащупала Доргонмаур и прижала его к груди, слушая песнь.

— Мы пойдём и проверим, госпожа моя.

— Я сама пойду, — молвила Самшит, сжимая в руках священное оружие. Её голос прозвучал для всех странно глухо.

— Зачем?

— Такова воля Пылающего.

Оружие великого Сароса Грогана влекло жрицу к воде. Во мраке лесной ночи, в окружении Огненных Змеек, она пошла как при ясном солнце. Близ берега Самшит всё же уговорили замедлиться немного, обождать.

Из укрытия на небольшой возвышенности стал виден освещённый бортовыми огнями корабль без парусов, но с большими колёсами по бокам, стоявший шагах в четырёхстах от берега. Гномий пароплав. Также наблюдатели могли видеть шлюпку, вытащенную на галечный берег. Алхимические светильники горели там на высоких шестах и дарили нескольким фигурам тени. То были гномы, низкорослые широкие крепыши с мушкетами и короткими мечами в руках, они охраняли шлюпку и трёх человек, застывших на коленях в позах взлетающего дракона, — позах, в которых молились элрогиане.

— Это может быть ловушкой, — сказал Кельвин.

— Нет, — отрезала Самшит, — это не ловушка, мой друг. Это знак бога для вас, гласящий, что пора прозреть.

Под пение Доргонмаура, она неспешно двинулась вниз, остальным ничего не оставалось, кроме как следовать с оружием наготове. Пламерожденные опередили госпожу и стали живым щитом межу ней и стрелками, но как Самшит приказала им разойтись, так и один из троицы молившихся, приказал гномам не поднимать оружия. Две группы встретились на берегу.

Человек, приплывший на шлюпке начал подходить, не вставая при этом с колен. Он медленно скинул с плеч походный плащ, стянул войлочную шляпу и, вдруг, свои волосы, оказавшиеся фальшивыми. Зеленоватый алхимический свет частично выхватывал черты его лица, крупные, грубые, но правильные. На лбу этого человека была изображена звезда красного цвета, один из лучей которой тянулся через всё темя до самого затылка.

— Матушка, — обратился к Самшит незнакомец на древнем гроганском языке, — благословите на служение господу!

Два других тоже стянули с себя уборы, волосы, явили вытатуированные красные звёзды. Верховная мать освободила копьё от парусины, перехватила так, словно хотела ударить человека в лицо, но вместо этого коснулась центра татуировки остриём, затем коснулась остальных. Ей казалось, будто Доргонмаур чуть потеплел.

— Благословляю на служение владыке светил, праведные дети. Не оставит вас Его оживляющее дыхание. Латум.

Человек сцепил руки на груди и улыбнулся в непостижимом блаженстве. Он взирал на Самшит с колен, взирал, обожая.

— Свершилось, братья, Драконий Язык вернулся в Западное Царство! Слава Элрогу!

Человек так воодушевился, что затянул молитву, которую подхватили его спутники.

— Поднимись, праведное дитя, — властно приказала первожрица, — назовись.

— Имя — Хиас, матушка. Я прибыл в Западное Царство из пределов Дервии, спустился с хребта Шамаш, чтобы…

— Ты из братства Звездопада.

— Именно так, матушка, — радостно подтвердил назвавшийся Хиасом. — Я привёл корабль, который безопасно доставит вас на северный берег, а там уже ждут.

— Ждут?

— Верующие матушка. На севере вас ждут элрогиане, а ещё золото и бойцы, которые жаждут, чтобы вы бросили их в огонь священной войны.

— Всё это звучит так хорошо, — вмешался Кельвин Сирли, — что я утверждаюсь в мысли о наивной западне. Ждёшь ли ты, незнакомец, что мы, очертя голову, пойдём за тобой, стоит только поманить?

— Элрог направит.

— Госпожа моя, вы ведь не верите ему? Человек пришёл из ниоткуда и в мгновение решил все ваши проблемы, разве это не подозрительно?

— Если матушка позволит, — сказал Хиас, — не в мгновение. К благословенному часу нашей встречи Пылающий вёл меня почти двадцать лет.


Глава 11


День 16 месяца эйхета года 1650 Этой Эпохи, середина озера Алукка.

В юго-восточных морях Валемара гномов считали плохими мореходами. Бородатые карлики были слишком коротки и неуклюжи, чтобы управлять парусными судами, а ещё все они как один страдали от морской болезни. Те немногие, смогшие обвыкнуть, однако, становились лучшими абордажниками, — в кровавой рубке, беря штурмом вражеские палубы, они не знали себе равных. Если бы кто-то когда-то рассказал Самшит, что гномы умели делать корабли из металла, которые плавали без парусов, она бы, наверное, рассмеялась.

Однако пароплав был именно таким кораблём, состоявшим из ровных линий и выверенных углов, лишённым изящества, тяжеловесным. Он шёл, безразличный к ветру и течениям, упорно работая гребными колёсами, выбрасывая из труб чёрный дым и пар. С носа проплава вместо фигуры смотрел в даль бронзовый лик Туландара, — пращура всего гномьего народа; из шестиугольных портов выглядывали пушки.

За свой вес и броню корабль расплачивался стремительностью. Даже идя по прямой, он не мог сравниться с петлявшей некогда меж островов шхуной «Предвестник». Зато пароплав был просторен, в его чреве нашлось достаточно хороших кают и, хотя в экипаже состояли только гномы, потолки оказались достаточно высоки для людей.

С самого первого дня плавания Хиас находился при Верховной матери, они всё время разговаривали на языке, коего Кельвин не знал, но который очень нравился последней. Наёмник, как и прежде, был обласкан приязнью Самшит, однако теперь совершенно ясно стал понимать свою ненужность. Общество бритоголового незнакомца, кроме того, настолько угнетало Кельвина, что приходилось подниматься на верхнюю палубу, и проводить часы за созерцанием бескрайних вод, лишь бы не видеть и не слышать его.

Там же, наверху, обретался и орк. Пароплаватели, похоже, так и не поняли, что за существо пустили на борт, но их это не беспокоило. Царство Гор служило домом для сотен разумных видов, многие из которых превосходили Маргу своей ужасностью. Посему, гномы рассуждали, что если с гигантами и великанами получается уживаться, то и бледного урода можно потерпеть.

На шестые сутки плавания по курсу появилось нечто, возвышавшееся над водой. За два последовавших дня эта песчинка выросла до поистине исполинского размера. Из самого сердца Алукки, возносилась статуя столь громадная, что, будучи обозримой всего лишь по пояс, величиной она походила на могучий утёс. Статуя изображала мужа с суровым красивым лицом, кустистыми бровями, усами и длинной бородой. На голове мужа сидела высокая корона или тиара; левая рука прижимала к груди большую книгу, а правая держала древко посоха. Джассаров Лик, — так звали статую все, кто плавал по Алукке. Её громадность пугала.

— Всего лишь сто десять веков назад этот человек ещё владел всем Валемаром. Он был одним из двух людей, которым это удавалось.

— Поверьте, мне даже известно, кем был второй, — без тени любезности сказал Кельвин, искоса глядя на приблизившегося Хиаса.

— Всем это известно, а вы не хуже их. Даже лучше.

— Когда мне говорят о моих достоинствах и даже превосходствах, я понимаю, что меня хотят обмануть.

— Не здесь и не сейчас, — покачал бритой головой собеседник. — Вы, Кельвин, выдающийся человек, я восхищён вами.

— Так, знаешь что, — галантерейщик повернулся к Хиасу, — ты пропал бы из виду поскорее, а то верхняя палуба — место опасное, можно поскользнуться и за борт упасть.

— Ничего страшного, я умею плавать. Зацеплюсь за колесо, и оно поднимет меня обратно, даже ход замедлять не придётся.

Кельвину хватило самообладания не улыбнуться, хотя бритоголовый скалился во всю ширь. Он был десятка на полтора лет старше наёмника и примерно на полголовы ниже ростом, при этом, однако, имел очень крепкое тело, чуть кривоногий, с несколькими заметными шрамами на лице и совершенно без ногтей на руках.

— Кажется, я вам не нравлюсь, Кельвин.

— Как ты догадался?

— У нас с вами много схожего. Вы Провидец, а я — пророк. Правда, волшебных глаз у меня нет, но есть нечто большее.

— Элрог направляет, да?

— Истинно так, направляет. Он направил меня к месту нашей встречи почти двадцать лет назад, и все эти годы я не был уверен, что, приплыв на тот берег, не обманусь в ожиданиях. Мне было так страшно, Кельвин, что я опустился на колени и горячо молился. Он услышал меня, и я счастлив. Ибо в противном случае я вспорол бы себе живот там же.

На поясе Хиаса висел большой искривлённый кинжал, точно такой, как у двух его спутников.

— Вы мне не верите.

— Ни единому слову.

— Это ничего. Путь к вере…

— Устлан трупами?

— Порой во имя веры нужно не только принимать смерть, но и дарить её, верно. Но я хотел сказать: «не для всех прост». Для вас он особенно тяжёл и это понятно.

— Хватит, — рука Кельвина легла на плечо Хиаса и крепко сжала трапециевидную мышцу, — разговаривать так, будто ты меня знаешь.

Невзирая на сильнейшую боль, бритоголовый и бровью не повёл.

— Ничего не могу с собой поделать. Мало кто из выдающихся людей по-настоящему начал жить после неудачной попытки покончить с собой. Но вы смогли. Вы исключительный.

Кельвин Сирли отшатнулся как от удара и мимовольно напрягся, будто готовясь принять второй, но того не последовало.

— Вы чувствуете ревность, Кельвин, и от этого злы, но всё пустое. Вы думаете, что больше не нужны матушке, но заблуждаетесь, вы нужны ей больше чем я. Она не знает, правда?

— Если ты попытаешься ей рассказать…

— Матушка не знает, что происходило с вами, пока она молилась в том лесу. Но я знаю, Кельвин, потому что я пророк и я говорю: у Пылающего есть на вас планы. Отныне вы живёте только для того, чтобы защищать матушку, беречь её. Как и я. Мы не враги. Если захотите поговорить, я всегда готов вас выслушать.

Он едва заметно поклонился прежде чем спустится вниз, а наёмник остался стоять как соляной столб, пока Джассар полз мимо.

* * *

Портовый город Прогиддар стоял на территории человеческого королевства Созе, но считался вольным гномьим городом и пользовался множеством прав внутри своих стен и на много дней пути вокруг. В этом он походил на города-государства Хвостового архипелага. Правитель Прогиддара, как было заведено у гномов, носил титул Rex[44], то бишь считался королём.

Для бородатых карликов титулование работало не так, как для людей: правитель каждого города, каждого поселения, да хоть каждого племени мог считаться кецаргхагеном — царём — своих владений, тогда как Rex off Drahhang или Горный Государь существовал только один.

Пароплав, перевезший паломников с южного берега, принадлежал прогиддарской торговой гильдии и был арендован Хиасом за некоторое количество крахестоунов[45]. Он завершил свой неспешный путь без малейших происшествий. За всё время корабли заозёрных и приозёрных держав не раз показывались на расстоянии обзора, но приближаться к железнобокому тихоходу не пожелали.

Портовым городом Прогиддар мог считаться с оговорками, — его порт был целиком вынесен за пределы внешних стен и поставлен как отдельная крепость на берегу Алукки. Сам город гномов стоял в получасе пути от водной кромки.

По закону, который издал рекс в те лихие времена, прежде чем войти хотя бы в порт, все корабли, обязывались причалить к небольшому каменистому островку близ берега. Руины, охранной крепости, стоявшей на нём когда-то, городские власти обновили и приспособили под раздельные участки проверки, выведя в воду множество временных причалов.

Когда пароплав бросил якорь и в его борту открылся сегмент обшивки, ставший сходнями, пассажиров и экипаж встретили гномы, с ног до головы покрытые плотными чёрными робами. Они носили на головах защитные дыхательные маски с линзами; у некоторых за спинами были бочки, а в руках, — трубки, присоединённые к ним мягкими шлангами.

За спинами гномов высилась массивная угловатая фигура гулгома[46], выточенная из гранита; существо имело длинные руки, единственный глаз, горевший красно-золотым светом, и приоткрытый рот; по всему его телу бежали цепочки узоров, переплетённых с рунописными строками.

Также вместе с чёрными гномами были дрэллеры, — крупные звери с густой жёсткой шерстью, похожие на помесь крота и кабана. Эти существа обладали устрашающими бивнями и когтями, постоянно пофыркивали, рычали. О нюхе дрэллеров в горах ходили легенды.

— Сколько времени в плавании? — спросил бригадир чёрных гномов неразборчиво.

— Шестнадцать дней в одну сторону и столько же в другую, — ответил капитан, гном с рыжей бородой, украшенной золотыми кольцами.

— На берег сходили?

— Взяли этих не-гномов. Не в городе, посреди безлюдных территорий. За время плавания они не выказали никаких признаков болезни.

— По пути назад причаливали? Сходились с другими кораблями?

— Нет.

Два дрэллера по команде стали обнюхивать всех прибывших. Эти существа не носили ошейников или намордников, не нуждались в цепях, они были достаточно умны, чтобы понимать, чего от них хотели и слушаться. Один зверь долго тёрся у ног Кельвина, он был напорист, тяжёл, старался отдавить ногу. Принимающая бригада насторожилась. Но в конце концов фыркающая тварь потеряла к галантерейщику интерес и отстала. Тщательно сделав своё дело, дрэллеры вместе с несколькими сопровождающими перебрались в нутро пароплава и не возвращались, пока не обнюхали там каждый квадратный шаг.

— Всё чисто!

— Добро! Не шевелитесь! — приказал бригадир.

Несколько гномов с бочками и трубками принялись дёргать небольшие рычажки, торчавшие слева, а потом повернули на трубках штурвалы и обдали экипаж с паломниками облаком едкой зловонной росы. От неё жгло глаза и во рту разливалась тошнотворная горечь.

— Отчаливайте, — распорядился бригадир, — и добро пожаловать домой!

Тяжёлый корабль поднял якорь и стал набирать ход, огибая другие причалы. Вдруг по левому борту полыхнула огненная вспышка, запоздало раздался гул. Команда парусника, пришедшего под флагом Сорша, вступила в схватку с чёрными гномами прямо на причале. Бородачи направили на людей свои трубки, но вместо алхимической росы из широких раструбов ударило алхимическое пламя. Оно с рёвом набросилось на корабельщиков, гоня их, вопивших прочь, перекинулось на корабль. Люди бросались в воду, спасаясь от огня, который не угасал, а вслед полетели пули и арбалетные болты.

— Кажется, кто-то уже прокатился на спине пегой кобылы, язви их души, — сказал Кельвин мрачно.

Один из неудачливых беглецов вынырнул прямо у борта пароплава и жалобно закричал, однако вместо помощи призвал на себя смерть. Рука белого орка оказалась точной, — гарпун вошёл в темя и вышел из правого бока, мертвец отправился на дно.

К причалу, подле которого пылал корабль, уже спешил другой пароплав, небольшой, деревянный, но тоже чадивший трубами; на его корме находилась конструкция, походившая на абордажного ворона. Когда оный корабль развернулся к погорельцу задом, конструкция изогнулась, спустила ниже крюк на толстом канате, подхватила парусник и пароплав медленно пошёл на открытую воду.

— Они в праве это делать, брат Хиас?

— Гномы боятся катормарского мора почти также сильно, как люди. В прошлом уже случалось, что болезнь перекидывалась на их царство из равнинного предела, так что приказ рекса наделяет проверяющих особыми полномочиями. Благодаря этой жестокости зараза пока не пробралась в город. — Задумавшись, бритоголовый попытался направить мысли Самшит в иное русло: — Вы готовы встретиться с верующими?

— Я жду этого с нетерпением.

— Они тоже, матушка, они тоже.

От порта к городским вратам их вёз паровой тягач, тащивший огромный омнибус. Из окон было видно приближение внешней городской стены, высокой и мощной. Прогиддар был построен по древней гномской традиции тройного кольца. В основе её стояла твердыня основания, мощный замок, окружённый высочайшей стеной, и служивший домом двору, коронному гарнизону, семье рекса. Под стенами твердыни в течение истории образовывался посад, который со временем воздвигал второе кольцо стен, а под ним со временем появлялся новый посад, ещё более обширный, который также возводил стены. Каждая являлась собственностью одного из сословий гномского народа: внешнюю стену содержали чёрные ремесленники и торговцы, которые обитали за ней; среднюю поддерживала на свои деньги рунные мастера, банкиры, и белые ремесленники; верхнюю стену, а также всю твердыню основания поддерживала военная знать во главе с рексом.

Каждая часть внешней стены от бастиона до куртины была названа в честь кого-то особо отличившегося из тех, кто поддерживал её золотом и защищал кровью. Родовые имена защитников тянулись под парапетами бронзовой рунописью, а их облики, составленные в традиционном гномьем стиле, украшали башни. Многие славные гномы были удостоены чести захоронения внутри стен, позволив потомкам гордиться предками и утверждать, что прах героев прошлого делал гранит ещё прочнее.

Паровой тягач дополз до врат. По сторонам от их проёма на стенах барбакана изображались облики гнома-рудокопа и гнома-кузнеца с горевшими очами, — внутри барбакана за обликами находились световые камеры. Омнибус прошёл сквозь портал.

Город гномов Прогиддар был целиком выстроен из камня. Внутри первого крепостного кольца располагались бесчисленные мануфактуры и рынки; склады и жилые подворья составляли сложный лабиринт, где было очень легко держать оборону. Паломники проехали почти через весь нижний город под среднюю стену, которая оказалась ещё выше и красивее внешней.

Там находился молельный дом, открытый Хиасом годы назад. К часу прибытия Верховной матери, улицы близ редкого круглого здания были заполнены народом, преимущественно людьми, коих в Прогиддаре насчитывалось немало. Ещё в толпе виднелись гномы, разномастные гиганты гор, хиллфолки, другие существа, коих мало кто знал на равнине. Все пришли увидеть её, настоящую жрицу Элрога. Дотоле эти верующие знали только Хиаса и других подобных ему, — не жрецов.

Они опустились на колени перед её невероятной красотой и величественной грацией. Десятки, переходившие в сотни, порождали волны молитвословий. Это зрелище заставило сердце девы затрепетать и преисполниться радости.

— Я проповедовал, учил их святому слову, матушка, — тихо сказал бритоголовый, — но и только. Братья Звездопада не способны оправлять ритуальные действа, поэтому верующие ждали вас. Когда вы сможете провести ритуал посвящения Пылающему?

— Известна ли им основа веры?

— Разумеется. Даже тем, кто не умеет читать, я помог выучить её наизусть с пониманием каждого слова.

— Тогда я посвящу их немедленно.

В центре круглой залы, составлявшей почти всё пространство молельного дома, был устлан углём очаг без стенок и дымохода; над ним в потолке зияла отдушина, а сам очаг служил единственным источником света во время молитвы. Его разожгли. Огненный столб поднялся надо всеми, опалил сухим жаром, лизнул светом колонны, державшие свод, вырезанные в камне стен письмена и образы. Братья Звездопада возожгли благовонья в кадильницах и принялись ходить между верующими, которые тесно расселись прямо на полу. Появился Хиас, столь привычный и знакомый всем здесь, появился с книгой, которую читал этим людям и нелюдям сотни раз. Он всегда садился спиной к огню, так близко, как только мог себе позволить, но сегодня духовный наставник сел к огню лицом, среди верующих.

Монах раскрыл книгу и громко зачитал молитвенный речитатив, который остальные подхватывали, начинали петь. Гимн поднялся в горячий воздух сотнями мелодичных слов. Он был приветствием для Верховной матери, которая вошла, сопровождаемая Пламерожденными. Преисполненные надежды взгляды вели её к середине залы, пока дева ни ступила в само пламя. У многих перехватило дыхание, другие вскрикивали, иные порывались броситься на помощь, но Хиас своим голосом возвращал порядок в души, чтобы каждый смог проникнутся величием священного действа.

Самшит стояла в огне и благосклонно улыбалась им, видя отсветы пламени в сотнях пар глаз. Огонь пожрал её одеяние, оставив первожрицу в совершенной наготе, совершенной красоте, непорочную, невредимую, обласканную любовью бога и даже священное копьё потеплело тогда, сбросив тёмный налёт веков. Верховная мать подняла Доргонмаур над головой двумя руками, и он засветился изнутри, запел так громко и красиво в наполненном верой пространстве, что все, не только она, смогли услышать голос в своих сердцах. Волнистое лезвие засверкало.

Гимн завершился и Самшит начала провозглашать основу веры, которую подхватывали неофиты:

— Верую в Сароса Драконогласого, сына без отца, во пламени рождённого, Царя всего рода драконьего, Победоносного Завоевателя, всё мироздание воедино собравшего, и взошедшего на небесный трон во плоти божественной, нарёкшегося Элрогом Пылающим, Драконом Земли и Неба, Владыкой Светил, извергающим Белое Пламя. Верую и в Дракона Нерождённого, Элрогом посланного, мессию, Защитника, Пламя Гнева, Солнечного Колосса, пожирающего зло, кой грядёт, чтобы вести нас против Неназванных, проклятых, нежеланных, в Самый Тёмный Час. Верую и в Дракона Новорождённого, обновлённого, возвернувшегося в пределы смертные Элрога Пылающего, Царя Царей Земных и Небесных, которому суждено править во всём мире едином во веки веков. Латум.

В единый миг культ бога-дракона пополнился множеством новых последователей, но чтобы закрепить сие деяние, каждому из них предстояло приблизиться к огню, невзирая на страх и боль. И они шли, а пламя, было милостиво к ним, ибо Верховная мать принимала его жар за всех, позволяя им коснуться жёлто-оранжевых лепестков, получить один ожог в качестве признания.

Церемония длилась до ранних сумерек, и всё это время Кельвин Сирли провёл снаружи молельного дома. Сначала он был внутри, но когда покровы Самшит стали сгорать, выскользнул на улицу. Одноглазый долго предавался мрачным думам под звуки молитв, принимал решение, менял его, принимал вновь, метался внутри собственной головы и проклинал себя за эту нерешительность. Наконец он решил окончательно и быстро пошёл по Прогиддару.

Наёмник оглядывал стены зданий в поисках особых примет, которые имели значение только для членов Безумной Галантереи. Времени пришлось потратить немало, но всё же след нашёлся и вскоре вывел к длинному зданию, собранному из глиняного кирпича, — складу грибной муки. Обогнув его по узкому проулку, одноглазый вышел на небольшой пустырь, со всех сторон окружённый стенами иных складских построек. Посреди пустыря торчал из земли словно кривой палец железнодрев, — ни ветвей, ни листвы, только старый искривлённый ствол с корой, прочной как металл. Его охватывала цепь, на которой висела небольшая деревянная коробка.

— Долго вы.

Кельвин повернулся вправо, обнажая клинки, и увидел бритоголового человека, отлипшего от стенки мучного склада. Хиас сподобился притаиться так ловко, что наёмник не заметил его периферийным зрением. Нечасто такое случалось.

— Как ты здесь очутился?

— Церемония окончилась, и я пришёл напрямик, пока вы петляли в поисках пути. Никогда не бывали в Прогиддаре, понимаю, а вот мы давно и хорошо изучили город, это место. Ваш товарищ нашёл его намного раньше вас.

— Маргу?

— Верно, верно. Он оставил внутри письмо, не желаете прочесть?

Кельвин посмотрел на коробку.

— Если прошло достаточно времени, то письма там уже нет.

— Пуговицы тоже? Братья, которых я поставил следить за этим местом, сказали, что белый орк оставил в коробке какой-то предмет, по описанию я понял, что это турмалиновая пуговица. Вы тоже пришли, чтобы сообщить своим главам о выходе из отряда?

Кельвин убрал оружие и подошёл к коробке. Она открылась для него, предложив писчие принадлежности и… внутри лежала пуговица. Одноглазый не знал, как коробки обменивались посланиями, хотя когда-то Шира и пыталась ему объяснить, что-то там про какие-то… «кванты»? Он ничего не понял, да и не жаждал. Как бы то ни было, письма Маргу внутри не оказалось, а вот пуговица всё ещё была.

— Выйти из отряда гораздо легче, нежели войти в него, — задумчиво, самому себе сказал Кельвин Сирли. — Видимо, он решил, что пора. Посреди суши, вдали от родных морей… что за глупость?

— Белый орк будет сопровождать матушку в ходе её паломничества. Вы тоже?

— Если ты действительно пророк, — огрызнулся наёмник, — то должен сам знать, зачем я здесь.

Хиас вздохнул.

— Я знаю. Потому и поспешил упредить вас.

— Зря. Проваливай.

— Бежать, поджав хвост, — не в вашем характере. Не попрощавшись, не сказав и слова.

— Я намерен подать краткий отчёт и сообщить старшим офицерам, что моя миссия провалена, запросить разрешение на уход, а уж потом пойду прощаться, если тебя это так беспокоит.

— Поставите матушку перед свершившимся фактом, даже не захотите услышать, что она думает? Это жестоко и несправедливо.

— Да кто ты такой, чтобы высказывать мне своё мнение?! — разозлился Кельвин.

— Я пророк, которому показано будущее… до некоторого предела. Я прошу вас хотя бы сначала попрощаться с матушкой, а потом браться за перо.

— Иди в задницу, коленоголовый, — бросил наёмник, не оборачиваясь.

— Если вы сейчас отправите послание, то можете не возвращаться назад. Я и мои братья позаботимся о том, чтобы вы больше никогда не встретились с матушкой. Для неё вы так и останетесь тем, кто сбежал, не попрощавшись.

— Я посмотрел бы, как у вас это получится.

Ответа не последовало, Кельвин обернулся и увидел Хиаса в полушаге от себя. Тот движением стремительным как бросок змеи захлопнул коробку, поймал выпавшую из углубления пуговицу и оказался вне досягаемости прежде, чем пальцы наёмника сомкнулись на его горле.

— Язвит вою душу… наглый ублюдок!

— Хотите воплотить задуманное? Заберите свою собственность силой.

— Из твоей мёртвой руки!

Ярость заклокотала у наёмника в горле, он метнулся к Хиасу и был сотрясён двумя ударами в грудь, которые последовали с задержкой в мгновение. Его отбросило как стенобитным орудием, кожаный нагрудник едва смягчил последствия. Кельвин согнулся, давясь кашлем, пытаясь пересчитать трещины в рёбрах, кулаки у старого мерзавца оказались литым чугуном.

Хиас не нападал, позволил противнику встать прямо, отдышаться, убрать повязку на лоб и обнажить оружие. Время поспешных глупостей и пустой брани ушло безвозвратно, теперь галантерейщик видел перед собой врага, с которым следовало считаться.

Мечи завращались, наёмник пошёл в атаку быстрыми выпадами, чередой финтов, переходя из одной стойки в другую, превращаясь то в мельницу о стальных лопастей, то в умелого мясника, пытавшегося убить быка одним ударом. Он отдавался схватке целиком… но её не было. Звездолобый только и делал, что утекал от ударов, неуязвимый в своей недосягаемости, с руками, заложенными за спину, гибкий и нечеловечески быстрый. Сирли стал понемногу уставать, а дыхание противника оставалось ровным и размеренным.

— Восхитительный предмет вы носите в своей глазнице, — сказал Хиас, вновь ускользая от атаки, легко разрывая расстояние. — Глаз, который видит следующую секунду. Несомненно, если я попытаюсь напасть, вы упредите меня с очень тяжёлыми последствиями. Скорость ваших рефлексов поразительна, как и способность тела поспевать за ними.

— Хочешь уболтать меня до смерти, старик?

— Просто отмечаю, какого я о вас высокого мнения. Этот стиль владения клинками вы почерпнули у погребальщиков, не так ли? Школа Дракона. Они, правда, предпочитают пару длинных мечей, а вы разменяли их на три коротких, но мне не кажется, что это был плохой выбор.

— Сражайся!

— Мне очень не хочется. Особенно потому, что исход схватки предопределён в мою пользу.

— Пустая бравада…

— Воля бога. Вы видите будущее на секунду вперёд, а мне Элрог показал его ещё девятнадцать лет назад.

Бритоголовый что-то бросил под ноги и вокруг с хлопком образовалось облако густого дыма.

— Я подумал, — раздалось совсем близко, — что, если в следующее мгновение будет также дымно, как во мгновение нынешнее, польза от волшебного ока иссякнет, ведь оба они станут видеть одно и тоже, — ничего.

Кельвин совершил выпад на звук, но сталь разрезала только дым, а в живот врезался кулак.

— Мне очень жаль, — раздалось справа.

Пустой выпад мечом; удар кулаком в левый бок. Кельвин ощутил во рту привкус крови, попытался достать подлеца выпадом влево, но тот уж испарился.

— Это нечестно, знаю, — послышалось сочувственно слева.

Пустой выпад влево; удар кулаком пришёлся в правый бок, почка запульсировала мучительной болью. Наёмник понял, что нужно было выбираться из слепого пятна, закрутился волчком острой стали, смещаясь в сторону склада, но стоило дыму чуть рассеяться, как под ногами что-то хлопнуло и слепота вернулась. Удары продолжали сыпаться с самых неожиданных направлений, тяжёлые кулаки сотрясали корпус, бёдра, плечи, и всё время царила тишина, ни звука шагов, ни дыхания, казалось, что Кельвина бил сам дым, из которого тот никак не мог вырваться. Наконец подлый пинок в колено сбил его с ног, на спину навалилась тяжесть чужого тела, рука оказалась заломлена.

— Но иначе мне было вас не победить. Вы сдаётесь?

— Ещё не кончено! Я встану и накормлю тебя твоими зубами, старик!

И Кельвин стал подниматься, опираясь на свободную руку; ни тяжесть, ни усталость, ни боль в вывернутой до предела конечности не могли укротить его ярость. Но тут Хиас произнёс тихо:

— И всё это для того только, чтобы поставить хрупкую девушку перед фактом, не дать ей и тени надежды, подкрепить свой слабый дух.

Из наёмника ушла вся сила и он лёг безвольно, даже гнев уступил стыду и тоске.

Тяжесть Хиаса исчезла, а на землю перед лицом Кельвина была положена турмалиновая пуговица. Не сказав больше и слова, звездолобый ушёл в ночной город. Человек с востока не допускал сомнений, что проигравший поступит сообразно исходу противостояния. И он не ошибся.

Мучимый болью и ущемлённой гордостью, Кельвин Сирли вскоре похромал назад, к молельному дому. Под доспехами его тело превратилось в один сплошной синяк, но хитрый противник аккуратно избегал бить по лицу. Представляя разговор, который ждал впереди, одноглазый радовался, что не придётся врать о разбитых губах или свёрнутом набок носе.

Молельный дом к тому позднему часу оказался пуст, но ещё открыт. Несколько бритоголовых тщательно подметали и мыли полы, досыпали уголь в центр залы, тёрли и скребли убранство стен. Эти люди не говорили на шахмери, плохо знали вестерлингву, но зато прекрасно владели хассуном, на котором Кельвин мог связать несколько слов. В ответ на его вопросы, они растолковали, что святая мать покинула то место и перешла в дом, арендованный общиной для её проживания. Один из уборщиков любезно предложил проводить и, благо, идти пришлось недалеко.

Выше по улице, под самой средней стеной, находился дом, ничем не отличимый от многих соседских: угловатый, правильных форм, сложенный из каменных блоков, с плоской крышей. За калиткой находился просторный двор, а при крыльце несли караул две Змейки из свиты Самшит. Войдя в здание, одноглазый увидел остальных, разлегшихся на мягких кушетках в нескольких комнатах, разделённых занавесями; правивших доспехи, переодевавшихся, омывавшихся, отдыхавших. Появление мужчины не смутило ветеранов, они только неспешно задёрнули занавеси.

— Вниз, — сказала Нтанда, — ступай вниз, наёмник.

«Гномы, вот уж придумщики, — думал Кельвин, ища лестницу».

По мнению горных карлов, коли жилой дом стоял под открытым небом, то над землёй должен был выситься единственный этаж, зато под землёй они копали и вытёсывали второй, а если дом был зажиточный, — то и третий, и четвёртый. Чем глубже под землю, тем богаче обустраивались хоромы.

В том доме было выкопано два подземных этажа, один другого краше, на каждом царило тепло, всюду разливался свет подземных кристаллов, и вода текла в стенных трубах. Равнинники считали гномов суровыми воинами гор и были отчасти правы, однако суровые воины гор имели весьма хорошее понимание о домашнем уюте и всяких благах.

— Я хотел бы побеседовать с госпожой, — сказал Кельвин, встав перед большой дверью, которую стерегли Пламерожденные, — если она ещё не спит.

Н’фирия кивком отправила одного из подчинённых в покои, а сама пристально осмотрела наёмника.

— По тебе что кротовол прошёлся?

— Не понимаю, о чём ты говоришь.

— Дыхание с присвистом, будто рёбра не в порядке, хромоту до конца спрятать не смог, двигаешься скованно.

— Много будешь знать, — наживёшь седин.

— Я уже везде седая, сколько, думаешь, мне лет? Сто? Молодость давно прошла…

Вернулся телохранитель.

— Госпожа ожидает.

Кельвин чуть помедлил.

— Где Маргу?

— Эта тварь твой друг или мой? — хмыкнула старшая из Пламерожденных.

— Он никому не друг.

За дверью, оказались красивые помещения со стенами, обтянутыми тёмно-красным сукном, с мебелью редких пород, покрытой традиционным гномьим орнаментом; множество украшений притягивали взгляд: статуэтки, хрустальных вазы, золотые блюда с недешёвыми в горах фруктами; на стенах висели панно и дорогие зеркала, а световые кристаллы крепились в держателях, сработанных в виде драконов из полудрагоценного камня.

Верховная мать успела закончить омовение в ванной комнате, она отдыхала, размышляя, что неплохо было бы принести в Анх-Амаратх что-то вроде этого гномьего… водопривода? Даже не понимаешь, сколь драгоценна горячая вода, проистекающая из стены, пока не пристрастишься к этому чуду.

— Кельвин! — Она улыбнулась лучисто и поднялась с коротконогой кушетки. — Рада вас видеть! — На её щеках проступил румянец. — Вы были на службе? Невероятно! Брат Хиас занимался мессианством все эти годы, собрал вокруг себя такое число новых верующих! Клянусь, невзирая на усталость, чувствую себя окрылённой!

Он грустно усмехнулся.

— Тем тяжелее мне будет омрачать ваш светлый настрой.

— Кельвин?

— Я хотел бы кое-что вам объяснить, госпожа моя.

— Сейчас? — Она чуть растерялась. — Что ж, я слушаю.

— Это касается женщины-эльфа Гелантэ и ребёнка, которого она называет моим…

Дева набрала в грудь воздух, но слова нашла не сразу.

— Вы не обязаны ничего мне об этом рассказывать, — пролепетала Самшит тихо.

— Не обязан, но хочу. Если вы окажете мне милость и уделите немного времени.

Он застал её врасплох, нечего сказать. Первожрица вернулась на мягкую кушетку и замерла там, не зная, куда себя деть. Кельвин же смотрел на неё какое-то время, напиваясь той неземной красотой.

— Я в своей жизни, — начал он хрипло, — никогда и ни в кого не был влюблён. И женщины, с которыми я… проводил время, об этом знали. Так было честно, правильно, чтобы не обманывать их ожидания и давать им выбор решать. Я всегда объяснял, что ничего важнее службы для меня нет, что я в любой миг могу отправиться на миссию и никогда не вернуться. Через сие мне не нужны были отпрыски, брак, дом, их любовь. Я всегда был честен, хотя и понимал, что где-то не здоров. Где-то в голове.

Наёмник замолчал, думая, что получать чугунными кулаками по рёбрам было много легче, нежели говорить сейчас такие слова этой девушке.

— Гелантэ приняла мой уклад, и я возвращался к ней после миссий несколько лет подряд. Она любила выхаживать меня… и пила снадобье, упреждавшее беременность. Пока не прекратила, слова мне не сказав. Однажды, вернувшись после долгого отсутствия, я застал её с ребёнком. Гелантэ ожидала, видимо, что теперь мы создадим некое подобие семьи. Какова же была её ярость, когда я отказался. Уже потом, намного позже я узнал, что у женщин дома Сороке есть такой старый обычай… До сих пор не могу понять, на что она рассчитывала со мной. Я смертный, срок мой краток, а она переживёт и меня, и нашего сына, — хомансдальфы редко дотягивают до двухсот.

— Возможно, она просто любила вас, — проронила Самшит, теребя подол богатого одеяния, которое приготовили для неё братья Звездопада.

— Поэтому привела в мир нежеланного ребёнка? Никому такая любовь не нужна. Мне жаль мальчика, он ни в чём не виноват, но я не могу позволить этой подлости сослужить ту службу, на которую она была рассчитана… Что с вами?

— Ничего, — ответила Самшит, на чьих светлых глазах блестели слёзы. — Просто пользуюсь своим правом.

— Каким? — прохрипел он.

— Жалеть. Элрог суров, он бог воинов и завоевателей, бог мужчин. — Дева убрала слёзы батистовым платочком. — Но что нам, женщинам? Нам он даёт право жалеть несчастных, страдающих, скорбящих. Таково моё право, — жалеть вашу боль, боль вашего сына, боль безответно влюблённой женщины.

Молчание было тяжёлым и болезненным для Кельвина. Он желал бы опуститься перед ней на колени, прижать её руки к своему лицу и просить прощения за то, что нарушил покой этой чистой души. Но знал, что это лишит его последних сил.

— Почему вы… почему вы решили сейчас поведать мне всё это?

— Мысль об оставленной недосказанности была невыносима, ведь я пришёл попрощаться.

— Чт… как? Почему? — вскинулась она, широко распахивая очи.

— Я намерен сообщить командованию отряда, что провалил миссию и покидаю вас. Это третий провал за всё время, что я служу… хотя, вас это не должно волновать.

— Но вы ничего не провалили! Я смогу попасть в Синрезар, всё закончится так, как должно закончиться!

— Не усилиями Безумной Галантереи. Мои возможности исчерпали себя на южном берегу Алукки, я был уверен, что подвёл вас и не намеревался продолжать путь.

— Кельвин, не корите себя! Обстоятельства были непредвиденными и непреодолимыми, но вы продолжали доблестно…

— Госпожа моя, нас нанимают именно для того, чтобы мы предвидели непредвиденное и преодолевали непреодолимое.

Она поняла, что Кельвин по-настоящему прощался. Галантерейщик просто решил уйти от неё и это причиняло боль. Самшит почувствовала слабость и дурноту.

— Но как же я… как я… доберусь до Синрезара? — потеряно спросила Верховная мать. — Без вас?

— Уверен, у этого… монаха? Он монах? Я уверен, что у Хиаса хватит людей, средств и связей, чтобы помочь вам завершить паломничество. Поскольку он, видимо, пророк, сможет провести вас мимо всех невзгод в самое сердце амлотианской религии посреди бушующего мора и нашествия чудовищ. Мне это оказалось не по силам. Прощайте, госпожа моя, надеюсь, вы вернётесь домой живой и невредимой.

Он обернулся к двери, но и шагу не ступив, почувствовал на своём запястье горячие пальцы.

— Госпожа моя?

— Не уходите! — взмолилась Самшит,

— Прошу, отпустите.

— Вы нужны мне.

— Зачем?

Они встретились взглядами и попали под власть друг друга, одинаково беззащитные и одинаково завораживающие.

— Боже… — пролепетала дева, едва понимая, что сейчас произойдёт.

Ладонь наёмника уверенно легла на её талию, другая приобняла за спину, щетина была колючей, но губы мужчины — мягкими и