Book: Таня, домой!



Таня, домой!

Ольга Сафонова, Наталья Габовская

Таня, домой!

Посвящается нашим родителям, которым так непросто было растить нас в 90-е.

Предисловие

Книга «Таня, домой!» похожа на серию короткометражных фильмов, возвращающих нас в детские ситуации, которые когда-то случались с каждым. В те моменты, когда мы были максимально искренними и светлыми, верили, надеялись, мечтали, радовались, удивлялись, совершали ошибки, огорчались, исправляли их, шли дальше. Шаг за шагом авторы распутывают клубок воспоминаний, которые оказали впоследствии важное влияние на этапы взросления. Почему мы заболеваем накануне праздников? Чем пахнет весна? Какую тайну хранит дубовый лист? Эти и другие темы, словно яркий калейдоскоп проносятся перед нашими глазами вместе с героями-детьми, их чувствами, мыслями и надеждами.

Книга написана легким и понятным языком. Ее можно прочитать за пару вечеров. Однако я вам советую не торопиться, а немного растянуть процесс. Проанализировать собственные мысли, чувства и впечатления. Рефлексия в данном случае будет полезной и исцеляющей. Сюжеты, которые легли в основу рассказов, помогают по-новому взглянуть на события сегодняшних дней, осознать связь прошлого, настоящего и будущего. Вместе с героями мы заново переживаем отдельные моменты своей жизни, после чего приходит понимание, откуда растут корни наших взрослых проблем. Да, все мы родом из детства. Эта истина давно известна, и она не теряет своей актуальности. Осознание детских травм – это первый шаг к их решению. Авторы предлагают нам это сделать в увлекательной и безопасной форме, показывая, что за каждой взрослой проблемой стоит решение, принятое в детстве или происшествие, которое повлияло на восприятие мира и на взаимоотношение с ним. Если размотать событийный ряд назад, прожить этот случай вместе с героями, то можно переосмыслить прошлое и подкорректировать настоящее. Главное – не бояться оглянуться назад, а затем смело пойти вперед.

Кира Феклисова, психолингвист, лайф-коуч.

Дубовый лист

С четырех лет Боря рос без отца. Светлые кудрявые волосы – единственное, что запомнил о нем мальчик. Когда папа заболел, мама часто подводила малыша к изголовью кровати, чтобы тот немного постоял рядом. Боря держался за металлические прутья, а волосы отца касались его детских ладошек. Потом папа умер, а мальчика временно отправили к дедушке с бабушкой. Он, конечно, скучал по маме, но обратно не просился.

Дедушка Иван Николаевич, в прошлом военный, читал лекции курсантам в местном училище. Боря восхищался его манерой одеваться, говорить. Даже запах одеколона у деда был каким-то особенным – Боря специально утром его обнимал крепко-крепко, чтобы потом весь день пахнуть как он – еловой смолой и немного дымом. Мальчик знал, что когда вырастет, будет точно так же наливать в ладошки одеколон и хлопать ими по гладким щекам. А еще ему нравилось, как дед взбивал мыльную пену для бритья, заправлял рубашку и затягивал ее широким армейским ремешком. Боря мечтал, что выучит все эти ритуалы, и, конечно же, окончит училище и, как дедушка, станет военным.

За все детство Борю ни разу не наказывали, что уж, даже голоса дед на него не повысил. Мальчик всегда чувствовал, когда стоит остановиться, по строгому взгляду, по наклону головы. Он любил деда без памяти и старался его никогда не огорчать. С бабушкой в этом они были солидарны.

– Да, Иванушка, – соглашалась она во всем с дедом. Соглашалась, делала по своему, но никогда не спорила.

Лето они проводили на даче. Дощатый домик с огородом на шести сотках располагался совсем недалеко от города, но это был совершенно другой мир. Каждое утро Боря просыпался от пения соседского петуха и шел ловить рыбу на пруд. Потом солил и развешивал вялиться на чердаке пойманных карасей, и спускался завтракать. Бабушка жарила обыкновенную яичницу и очень смешно ела ее вприкуску с зеленым луком. Сначала она наматывала перо на палец, снимала получившиеся кольцо, солила и отправляла его в рот вместе с яйцом и хлебом. От бабушки всегда летом пахло немножко луком. Боря лук не любил, но с удовольствием уплетал яичницу с жареными гренками и убегал на улицу.

В сарае он облачался в индейца – в ход шли негодные для носки бабушкины юбки. Крышка от старой стиральной машины приспосабливалась как щит, а в волосы крепилось гусиное перо, раздобытое в соседском курятнике. В таком виде Боря с друзьями носился по дачному кооперативу, завывая, улюлюкая и отправляя в воздух невидимые стрелы.

В жару дедушка поливал внука из лейки водой, нагревшейся от солнца, а вечером отмывал его черные пятки мылом и щеткой. Перед сном Иван Николаевич рассказывал Боре о маршалах и военных походах, о королях и разных странах. Мальчик засыпал, мечтая, что когда-нибудь обязательно купит дедушке «Жигули» четвертой модели, чтобы они с бабушкой могли увезти в них весь урожай с дачи. Он мечтал сделать ему хороший подарок, но купить автомобиль сейчас в силу возраста не мог.

– Смастерю-ка я для деда шикарную дубовую кровать, подумал Боря за завтраком. За участком растет небольшой молодой дуб, да к тому же ничейный…

На чердаке мальчик нашел ножовку. Вряд ли она предназначалась для того, чтобы пилить деревья, скорее, сучки или доски, но молодой человек был полон решимости. С тех пор каждое утро Боря незаметно уходил за сарай и принимался за дело. В день ему удавалось пропилить не больше сантиметра. На вторую неделю работы он подтолкнул, поднажал, и дерево повалилось ровно между участками.

Еще две недели Боря отпиливал пеньки – ножки для будущей кровати. Когда и эта работа была окончена, домой он возвращался в задумчивости.

– Где бы теперь раздобыть доски? – размышлял мальчик, и вдруг заметил, как из калитки выходят соседские бабка и дед.

– Не к добру, – смекнул он.

На пороге его ждал дедушка.

– Ты зачем дуб спилил?

– Хотел тебе кровать сделать.

– Очень тебе за это благодарен, но будь добр, иди к соседям и расскажи им о своих хороших намерениях.

Боре хотелось провалиться. Лучше бы дедушка оттаскал его за ухо, все бы стерпел. Чуть не плача, он побрел к соседям, обещая себе, что больше никогда не заставит его за себя краснеть.

Чужие бабка с дедкой сдержанностью не отличались.

– Тудыть тебя растудыть, шишкин-едришкин! Ишь ты, птица, что натворил! Ты зачем дерево свалил?

– Я думал, оно ничейное, деду кровать хотел смастерить, – оправдывался Боря, еле сдерживая слезы.

– Думал он, грехи мои пузатые. А что мы теперь в огурцы класть будем на засолку, ты подумал? Мы что с дедом полезем на старый дуб? До этих веток-то мы сами доставали!

Сошлись на том, что залезать на дерево будет Боря. Про уговор бабка действительно не забыла и гоняла парня нещадно.

– Сколько же она огурцов солит? Вздыхал Боря, слезая с высокого дуба, но обещание свое выполнял, сам виноват, что поделать.

Диплом на выпускном в военном училище Борису вручал дедушка. Иван Николаевич гордо смотрел на внука, на его уверенную походку, подтянутую фигуру и открытое радостное лицо. К нему шел уже не тот мальчишка, кто из пеньков мастерил кровать, к нему шел молодой военный, в котором было очень сложно угадать того сорванца.

– Что ж, теперь я с чистой совестью могу уйти на пенсию, – сказал Иван Николаевич и обнял внука.

Бусы чешского стекла

Они рассыпались фонтаном искрящихся брызг, разбрасывали разноцветные искры по стенам, завораживали таинственным блеском. Наташе казалось, что прекраснее их не было ничего на всем белом свете. По сравнению с этим сиянием меркли все сокровища, что прятали в секретики во дворе, а Иркино колечко, предмет зависти всех подружек, выглядело простой стекляшкой. Да что там, даже калейдоскоп по сравнению с переливающимися бусинами казался скучным, а узоры в нем – тусклыми и блеклыми. Мерцание их отражалось в восхищенных Наташиных глазах – она могла смотреть на эти бриллиантовые искры часами, как зачарованная.

Бусы чешского стекла когда-то привез дедушка из дальней командировки бабушке в подарок. «Нездешняя вещь», – говорили о них. От этого в Наташином воображении бусы становились еще прекрасней, еще таинственней – как сокровище, добытое вольным флибустьером где-то на дальних берегах. Дедушка пиратом вовсе не был, а был музыкантом, играл на скрипке и ездил на гастроли с оркестром. Он умер еще до рождения внучки, поэтому Наташа дедушку видела только на фото – совсем еще молодой парень, озорной взгляд из-под лихо заломленной кепки. Ей казалось, что дедушка был очень похож на бабушку в молодости – их юные снимки в старом медальоне были как зеркальные отражения друг друга. У бабушки разве что лицо было понежнее, по-девичьи округлое.

Иногда, когда никого не было дома, Наташа тайком доставала бусы из шкатулки в шкафу. Трогать их строго-настрого запрещено, но если просто открыть шкатулку и смотреть – это же не считается? Открывала – и сразу накатывало ощущение праздника, будто Новый год наступит вот-вот, уже послезавтра, и мама наденет свое самое красивое платье, и придут гости, и можно будет не ложиться спать хоть до самой поздней ночи.

Наташа любила это чувство – предвкушение праздника, когда новогодний дух будто витал в воздухе. С антресолей доставали запылившуюся елку. Собирать ее выпадало детям, на это их священное право никто не мог посягать. Из коробки доставали игрушки тончайшего стекла, бережно обернутые в вату – вы помните их? Шишки, подернутые изморозью, полупрозрачные сосульки – внутрь можно было положить дождик, чтоб блеску было еще больше, шарики, сделанные будто из чистого волшебства.

В доме стоял тонкий аромат яблок – их покупали «на праздник», детям под страхом самых ужасных наказаний запрещали их таскать, но кто же слушался этих запретов! Мама прятала коробку, но неизбалованные лакомствами дети ее все равно находили – по запаху.

На праздник Наташа любила забираться под стол, сидеть там и слушать взрослые разговоры. А когда все шли танцевать, она перебиралась под елку. Мамины глаза сияли, будто драгоценные бусины, пахло сгоревшими бенгальскими огнями и мандаринами, и это все было счастьем.

Потом Новый год стал другим. Волшебства становилось все меньше. Мамины глаза уже не сияли, а смотрели устало и даже зло. Настали трудные времена, те самые девяностые, когда денег все время не хватало, за гуманитарной помощью с чечевицей и мукой выстраивались очереди. Отец все чаще стал выпивать. Перед праздниками Наташа чувствовала растущее мамино раздражение как грозу. Новый год нравился ей все меньше. К 20 годам у нее оставалась одна мечта – просто лечь в кровать 31 декабря и проспать ночь напролет, чтоб проснуться, а все уже закончилось.

Ее в этом празднике теперь бесило все: мельтешащие гирлянды, которые появлялись на улицах еще в ноябре, назойливые рождественские мелодии – от них даже наушники не спасали, суета с подарками, бесконечные призывы что-нибудь купить и кого-нибудь осчастливить, фальшивые улыбки телеведущих, в которых искренности было не больше, чем в тухлой селедке.

Однако каждый год Наташа старательно создавала настроение: она еще помнила, как любила Новый год, и хотела, чтоб ее дочка тоже знала, каким волшебным может быть праздник. Наташа наряжала елку, придумывала костюмы и сочиняла квесты для поиска подарков, готовила вкусности и устраивала сюрпризы. Но все шло наперекосяк. То мужу не понравится, каким тоном она отвечала на поздравления коллеги – мол, слишком уж щебетала, слишком была мила, то свекровь морщила нос – не того размера кубики картошки в оливье. Итог был один: за пару часов до боя курантов Таня сидела в ванной и горько рыдала. Брала себя в руки, выходила, смеялась, целовала дочку, запускала вместе с ней фейерверк с балкона, потом укладывала ее спать, ложилась сама – на душе не было ничего, кроме усталости и недоумения. Хорошо хоть мама этого не видела: если Наташа заикалась, что хорошо бы позвать маму на праздник, муж кривил губы и замолкал на несколько дней. Нет, он не говорил ни слова против. Он просто ничего не говорил, смотрел сквозь Наташу, будто ее и не существовало вовсе.

А потом… Потом что-то случилось. Наташа уехала в другой город, забрав с собой только дочь. И вдруг ощутила, каково это – быть свободной. Будто сковывавшее ее электрической сеткой напряжение вдруг исчезло. Внутри билась настоящая, теплая и горячая жизнь. И Новый год снова стал другим – в нем снова появилось волшебство. Наташа шагала следом за незаметно появившимся в их с дочкой жизни мужчиной, и улыбалась: он нес на плече елку, которая смешно размахивала лапами в такт шагам.

Дома ждала мама: наконец-то можно было встречать праздник вместе. «Смотри… Ты помнишь?» – мама достала из потертой коробочки те самые бусы. Потускневшие, подернутые патиной десятков прошедших лет, но все такие же прекрасные, рассыпающиеся горстью разноцветных искр. «Надень», – мама помогла Наташе защелкнуть замочек. Наташа посмотрела в зеркало, потрогала бусины кончиками пальцев, и вдруг рассмеялась. Почему – она и сама не смогла бы объяснить. Просто это было счастье. То самое, давно забытое, наивное, детское, самое честное счастье в мире.



Коржик

Ксюша любила животных. Дома жили кошки, но, как это сейчас называется, на самовыгуле – приходили только поесть, а в остальное время бегали с соседскими котами и ловили мышей. Не хотели Мурка и Барсик играть с Ксюшей в бумажный бантик на веревочке. В лучшем случае, будили по утрам, просили поесть, а как только добивались своего, тут же исчезали в двери. Девочка мечтала о собаке, такой, которая будет слушаться только ее и всецело ей принадлежать.

Она представляла, как дрессирует, выгуливает и кормит лакомствами четвероногого друга. Всех случайно забегающих во двор она встречала, как своих – давала им разные клички, кормила, играла, в надежде, что они не убегут. Но они убегали, потому что где-то у них был свой дом и хозяин. Но Ксюша не отчаивалась, она верила, что найдет своего пса. А ведь только таким хитрым способом и можно было получить собаку – родители не хотели брать щенка, но девочка знала, что они не смогут отказать, стоит ей подобрать несчастного и бездомного зверя.

В декабрьский морозный день Ксюша возвращалась домой из школы. Несмотря на минус двадцать, солнце светило как-то по-летнему тепло и ярко. Она смотрела на падающий с берез иней, кутала лицо в шарф, закрывала крепко-крепко глаза и представляла, что сейчас не зима, а лето, и она идет купаться. Как вдруг от фантазий ее оторвало громкое тявканье.

Ксюша посмотрела в сторону, откуда доносился лай. Возле магазина она увидела маленькую рыжую с белыми и черными пятнами собачонку. Девочка засмеялась – зверь был забавный, похожий на трехцветную кошку, только комплекция у него была настолько нескладная, что невозможно было не улыбнуться. Коренастое тельце на кривых коротких лапках, разные глаза и писклявый лай составляли чудную картину. Лаяло существо куда-то в пустоту – никого, кто мог бы раздражать собаку, поблизости не было.

– Наверняка ждет хозяина, – подумала Ксюша. И вспомнила, что мама просила купить хлеб. Девочка зашла в магазин и огляделась: за прилавком стоял продавец, и никого из покупателей не было.

– Хм, а чей же тогда пес? – подумала она.

Нащупав в кармане мелочь, Ксюша протянула продавцу.

– Буханку черного и коржик, пожалуйста.

Выйдя из магазина, она отломила корочку хлеба собаке. Давать из рук она побоялась – несмотря на крошечный рост, вид у пса был недобрым. От хлеба он отказался и стал настойчиво подбираться к карману. Коржик Ксюша рассчитывала съесть сама, но все же бросила кусочек. Пес проглотил его вмиг и радостно завилял хвостом. – Назову тебя Коржиком, – сказала Ксюша, потом наклонилась и осторожно погладила собаку по голове.

– Пока, Коржик, не мерзни! – крикнула она ему, уходя. Через несколько метров Ксюша обернулась – пес шел за ней. Больше девочка не оглядывалась до самого дома, боялась, что собака вернулась к магазину. Каким было ее удивление, когда у двери дома она увидела, как ее догоняет это виляющее хвостом существо!

– Что же с тобой делать? – Ксюша размышляла. Вести домой его она не могла, нужно было сначала спросить разрешение у родителей.

Сиди здесь, Коржик, – строго сказала девочка и указала на коврик возле двери.

Через несколько минут она вынесла ему теплого супа в консервной банке. Коржик пообедал и свернулся клубком у двери – «Ну точно, кошка», – улыбнулась Ксюша. Какие там уроки: каждые пять минут она вскакивала и приоткрывала дверь. Увидев рыжий хвост с белой лампочкой на кончике, закрывала ее и возвращалась домой. Коржик тут, он не ушел.

Вечером вернулись с работы родители. Они, конечно, очень удивились этому страшненькому животному, что встретило их рыком и суровым лаем, но выгонять на улицу не стали, решили подождать до утра. Шутили, мол, не уйдет, так и быть, он сторожевой – пусть дом охраняет… А уйдет, так уйдет.

В последний раз перед сном Ксюша выглянула на лестницу. Она наклонилась к собаке, погладила ее по жесткой шерстке и тихо сказала на ухо: «Не убегай, Коржик». Засыпая, девочка представляла, как кончится зима, и они будут бегать купаться и собирать землянику…

На следующее утро Ксюша вскочила раньше будильника. Но не успела она открыть рот, как папа ее опередил: «Ну что, сидит твой крокодильчик, пойду ему будку строить».

Сидеть, Коржик, дай лапу! – Маленький пес слушался свою хозяйку беспрекословно. Но купаться он не любил, да и вообще, как выяснилось, ничто и никого не любил, кроме Ксюши – гонял птиц, котов, бросался на друзей девочки – люто ненавидел вообще все, что двигалось.

Откуда взялся Коржик, никто не знал. Это был уже взрослый пес, и, скорее всего, его выгнали за скверный характер. С возрастом он и вовсе превратился во вредного старикашку. Но Ксюша обожала Коржика со всеми его недостатками, ведь для того, чтобы тебя любили, не обязательно иметь хороший характер.

Дружба их длилась целых двенадцать лет. Умер Коржик, по собачьим меркам, древним старичком. А случилось это точно в такой же солнечный морозный день, какой стоял в их первую встречу. Ксюша знала, что пришло время прощаться с другом. Она подошла к миниатюрной будке и услышала, как Коржик зашевелился в теплом сене. Он изо всех сил попытался выйти к хозяйке, но не мог, лапы уже не слушались.

Ксюша протянула ему небольшой кусочек коржика, и он слизнул его с ладони. Потом она положила его рыжую мордочку в руки и тихо сказала «Спасибо, что не убежал тогда». Коржик в последний раз преданно посмотрел на Ксюшу и заснул.

Нет мне моря

«Любишь Новый год?» – спросила Вера. Невинный вопрос подействовал на Ваню странно: он вдруг замолчал и уставился в окно – смотрел, и будто ничего не видел. Даже лицо стало жестче, скулы заострились, глаза потемнели.

«Знаешь, нет», – неожиданно сказал он. Вера выдохнула: ей показалось, что она Ваню чем-то обидела, а чем – понять не могла.

«Не люблю Новый год, – продолжил Ваня. – И день рождения свой тоже не праздную. Почему-то так с детства повелось».

Воспоминания в его голове вдруг понеслись темной волной. Вот Ване пять лет. Первый юбилей! Ноябрьский вечер, вместе с сестрой и мамой они сидят на кухне, папы дома нет. Да и хорошо, что нет. Праздники отец не любил, всегда был суров и мрачен. Нежности от него было не дождаться. «Я на работу хожу, деньги зарабатываю, чего тебе еще надо?» – резко отвечал он на просьбы мамы хоть иногда проявлять внимание к детям.

Торт, свечки, чай. Тепло, хорошо, уютно. Хлопнула дверь – вернулся отец. Ваня внутренне сжался. Да и сестра с мамой испуганно смолкли, улыбки вмиг исчезли с лиц: угадать, в каком настроении придет папа, было невозможно. Может, молча сбросит куртку, поест, да сядет на диван к телевизору. А может, будет не в духе – это все сразу почувствуют, поймут по звуку, с которым он скидывает ботинки. Неужели не в настроении?..

Так и есть – отец зашел на кухню, будто грозовая туча, казалось, что даже свет от лампы потускнел.

«Празднуете?» – в голосе отца звучала неприкрытая угроза. Ваня с сестрой испуганно смотрели на папу: в чем они провинились, дети не понимали, но к вспышкам отцовской ярости уже привыкли. Причина для скандала и не нужна была. Ведь разве нужен повод для нелюбви? «Я дни рождения не праздную, и вы не будете», – отец одним движением смахнул торт со стола и снова ушел. Хлопнула дверь.

У мамы задрожали губы. Дети даже не плакали: ничего необычного ведь не случилось. Торт только жалко. Нечасто в доме появлялись такие вкусности.

«Идите, поиграйте, я здесь уберу», – шепнула мама. Лицо ее сложилось в привычную горестную гримасу, она вся будто поникла: уголки губ, плечи, глаза – все смотрело вниз. Ваня с сестрой вышли. Играть не хотелось. Уныло повозились с машинками и куклами, пошли спать – сами, без напоминаний и уговоров. Хотелось, чтобы этот тягомотный день поскорее закончился. Вдруг завтра будет лучше?

Завтра было не лучше. Да и вообще никогда не было. Елка? Новый год? Нет, не слышали. Как вообще это происходит? Люди собираются все вместе, веселятся, поздравляют друг друга, дарят подарки? Ване всегда было интересно – что дарят на день рождения. Он об этом ничего не знал: на праздники к другим детям его сначала не пускали, а потом, привыкнув к вечным отказам, его перестали приглашать. Молчаливый серьезный мальчуган – он никогда не был душой компании или звездой в классе. Учился хорошо, это да. Но заводить друзей научился гораздо позже, когда уже был старшеклассником.

Эти годы – старшие классы – Ваня запомнил, как лучшее время в жизни. Он тогда жил в интернате: когда ему исполнилось 14, ушел из дома. Жить рядом с отцом стало совсем невыносимо. Можно было бы подчиниться, но Ваня подчиниться не сумел – не тот характер. Сломать его не смогли ни угрозы, ни побои, характер у парня оказался жесткий, как бетонный пол в кладовке, где ему приходилось спать в наказание.

Дома у Вани больше не было – зато появились друзья. И Она – Вера. Она была на год старше, работала лаборантом в школьном кабинете информатики. Насмешливо смотрела из-за монитора на мальчишек, которые на нее откровенно глазели. Но Ване казалось, что на него Вера глядела по-другому – как-то серьезно, что ли. Во всяком случае, его она никогда не подкалывала, как остальных.

…Второй раз они встретились спустя 20 лет. Ваня был одинок, если не считать любимого кота. Домашнего тепла ему отчаянно не хватало. Но пару раз обжегся, и… Вера задумчиво смотрела на него – он и сам не заметил, как рассказал ей все, о чем вспомнил. «Я тогда мечтал о тебе», – собрался с духом, сказал, будто в холодную воду прыгнул. Вера мягко улыбнулась. На следующий день ей нужно было улетать – она давно жила на другом конце страны, и чудо, что они вообще встретились спустя столько лет.

«Проводишь меня?» «Конечно».

Ее поцелуй на прощание был сладким, как октябрь, терпким, как первая черемуха. Теперь они не увидятся еще долго.

Звякнул телефон: «Ваня, а если я попрошу, сможешь встретиться с одним человеком, и кое-что у него забрать?» «Конечно. А что потом? Куда-то отвезти?» «Нет, положи в дальний угол. Открой 16 ноября», – и смайлик-улыбка.

Бумажный пакет из оберточной бумаги пах ее духами – сладко, как октябрь… Внутри была обычная белая футболка – оказывается, она запомнила, что ему нравятся именно белые. Ваня улыбнулся: «Вера, милая Вера». Достал записку: «Люди дарят друг другу милые глупости». Развернул футболку, увидел надпись на груди: «Кроме любви твоей, мне нету моря» – строчка из Маяковского. Перехватило дыхание, по лицу расплылась счастливая улыбка. «Кроме любви твоей», – тихо повторил Ваня. А где-то далеко внизу, за окном его комнаты, мерно дышало невидимое в темноте море.

Таката

«Taka takata kata kata kata, Taka takata kata kata kata…» На магнитофоне в поселковом Доме культуры заиграл Джо Дассен. Девочки разного возраста, роста и комплекции пустились в пляс. Рита очень старалась не забыть движения, ведь она так хотела, чтобы ее взяли в танец. Выступать на сцене во время главного новогоднего концерта, смотреть который придет весь поселок – было мечтой любого подростка, кто пел, танцевал или играл на каком-нибудь музыкальном инструменте.

Рита много раз представляла, как она выглядывает из-за кулис в темный зал, а там – веселые и с мишурой зрители. В первых рядах обязательно в этих фантазиях сидели родители и очень ею гордились. А еще из самого центра зала на нее смотрел мальчик из параллельного класса, что так нравился Рите. «Тогда он наконец-то меня заметит, – думала она».

Худенькая длинноногая Рита выводила каждое движение, кружилась, старалась. Временами, она сбивалась, но снова возвращалась в строй, притопывала, прихлопывала, и даже немного подпевала Джо Дассену. Ей казалось, что танцует она великолепно, и даже не просто танцует, а парит в воздухе.

– Маша, Оля, Ира, Таня, Света, Ксюша… – учитель танцев, молодая девушка, только недавно окончившая кулек – училище культуры и искусств, приглашала к себе девочек, чьи имена называла. Для танца нужны были восемь человек. Рита считала про себя и провожала взглядом радостных подружек: «Первая, вторая, третья…». На седьмом имени слезы уже подкатывались к щекам, а губы начинали трястись от обиды – Риту до сих пор не называли. На восьмом имени – Ева – девочка расплакалась и отошла. Рита сделала вид, что зашнуровывает кеды, села на лавку и наклонила голову, чтобы никто не увидел слез.

– С вами мы будем репетировать танец, – обратилась преподавательница к отобранным девочкам. А вас я также попрошу разучивать движения и связки, – сказала она оставшимся. – На случай, если перед концертом нам понадобится замена, и мы сможем поставить в танец кого-то из вас.

Остаться в запасных было унизительным. Рите нравились танцы, и она не понимала, чем хуже остальных девчонок? Ей казалось, что танцует она неплохо, по крайней мере, не дурнее остальных, разве только запоминание связок ей давалось тяжело, но она очень старалась! От обиды и несправедливости Рита не могла пошевелиться.

– Ты будешь продолжать репетировать? – к ней подошла девочка из тех, кого тоже не взяли.

– Нет, не буду. Мне вообще этот танец не нравится, – ответила Рита.

Она соврала. Рита продолжала терпеливо ходить на занятия и даже попросила папу записать эту мелодию на кассету. Придя домой после занятий, Рита разучивала связки. В душе она надеялась, что в последний момент кто-то из девочек откажется выступать, а тут она и знает все движения. Дома она включала магнитофон и танцевала по очереди за всех девочек, через неделю Рита уже могла заменить любую.

На концерт Рита пошла с родителями. Как назло, замена не понадобилась. Все они нарядные и веселые выглядывали по очереди из-за кулис, наслаждаясь тем, с какой быстротой заполняется зал. Рита злилась, обижалась, но виду не показывала. Она смотрела концерт. Taka takata kata kata kata… И зрители зааплодировали выбежавшим на сцену девчонкам. На них были коротенькие пышные юбки и топики, сшитые специально для концерта, лакированные туфельки и яркие банты, вплетенные в косички. Выглядели они чудесно, и от этого Рите было еще больнее.

После концерта Рита еще какое-то время продолжала ходить на танцы и даже выступала на сцене под незамысловатые композиции, выполняя несложные движения. Но все равно это было счастьем! Сбылась ее мечта – она стояла в белом платье снежинки, дрожала за кулисами то ли от холода – зимой в неотапливаемом доме культуры было не многим теплее, чем на улице, то ли от волнения. И смотрела в зал, где сидели родители, и тот самый мальчик. Она была по другую сторону сцены, она – звезда.

Потом преподавательница вышла замуж и переехала в соседний городок. Ее любимчики еще долго бегали в ДК, чтобы с ней встретиться в выходные. Один раз бегала и Рита. Наверное, просто за компанию. В число любимчиков она явно не входила, да и вообще особых сожалений по поводу ее отъезда не испытывала – девочка уже давно переключилась на спорт – играть в баскетбол и настольный теннис у нее получалось гораздо лучше, а с танцами было покончено.

«Taka takata kata kata kata, Taka takata kata kata kata…» По телу пробежали неприятные мурашки. Рита выключила радио в машине. Вспомнился ей холодный прокуренный сельский дом культуры, Рита улыбнулась, ведь она ехала как раз на танцы… Зумбу, конечно, сложно назвать танцем, скорее тот же фитнес, которым занималась Рита, только под латиноамериканскую популярную музыку, веселые хаотичные попрыгушки.

Рита быстро натянула спортивную форму и кроссовки, и вбежала в зал, когда занятие уже началось. Энрике Иглесиас пел «Bailando», а преподаватель Дима весело махнул рукой опоздавшей девушке. Рита тут же начала танцевать – ей не нужно было показывать, на что она способна, чтобы ее выбрали, не нужно было кому-то доказывать, что она хорошо танцует, здесь умения были вообще чем-то второстепенным. Можно было наконец-то быть собой и просто танцевать.

На морковку

Валюшка с тоской смотрела в окно. По ту сторону замызганного стекла было голубое небо, медленно плыли облака, поворачиваясь к солнцу румяными пушистыми боками, шелестели пока еще зеленые деревья. А по эту сторону учительница литературы нудно вещала о конфликте в романе Достоевского «Преступление и наказание».

«Почему люди в книжках такие скучные? – думала Валюшка. – Нет, у Конан Дойля, допустим, не скучные. А у нас на уроках только тоска, мрак, отчаяние, боль».

Учительницу Валюшка не слушала. Она и так знала, что та может спросить, и как надо ответить, чтоб строгая седая русичка пришла в восторг. «Как автор раскрывает главного героя? – задала учительница любимый вопрос, и обвела взглядом притихший класс. Отвечать Генриетте Дмитриевне было все равно, что идти над пропастью по тонкому канату без страховки. – Касьянова!»

Валюшка вздохнула. «Через страдание, – ответила она. – Внутреннюю боль и душевные терзания».

«Странные они люди, – думала Валюшка о книжных героях. – Будто радоваться – это стыдно, и обязательно нужно страдать». Угрюмые персонажи портили ей настроение, книги, пронизанные тоской, не приносили никакого удовольствия. Хотя читать Валя любила.



«Лучше бы на морковку опять послали, – думала Валя. – Там хоть над ухом никто не нудит». Школьников иногда в начале сентября отправляли помогать убирать урожай на полях местного колхоза. Причем чаще всего доставались именно морковные ряды, хотя обычно бесплатную рабочую силу гоняли на картошку.

Валюшку будто услышало великое морковное божество. На следующее утро объявили: все марш обратно по домам, переодеваемся в рабочую одежду, возвращаемся в школу и едем в поле, собирать морковку. С собой иметь бутерброд и ведро.

Класс дружно зароптал: мол, неохота ехать в поле и весь день ковыряться в земле. Но больше для вида. Такие выезды всем на самом деле нравились. Сейчас это называют модным словом «тимбилдинг», а тогда это были поездки на раздолбанном «пазике», который по проселочным ухабам не катился, а будто скакал. Почти американские горки: когда автобус подпрыгивал на очередной яме, сердце ухало вниз и замирало – было весело.

В поле все разбредались по взрыхленным рядкам, из которых и надо было вытаскивать морковку. С травы сходила утренняя изморозь, терпко пахло последними осенними цветами. Земля, остывшая за ночь, медленно нагревалась, становилось все теплее, лениво порхали рыжие бабочки – красота, да и только.

Валюшке в этот раз в пару досталась Мила, первая красавица в классе. Она даже на морковку ездила при полном параде: светлые спортивные брючки, которые идеально сидели на ее ладной фигурке, подчеркивая тонкую талию, распущенные длинные темные волосы блестели на солнце. Ресницы слегка подкрашены, на кукольных губках – светло-розовая помада. Мила, в отличие от остальных, никогда не забывала взять с собой перчатки – не дай бог, маникюр пострадает. И что самое удивительное, уезжала с поля, умудрившись не посадить ни единого пятнышка на одежду, не растрепав ни волоска, и даже сухая трава будто стеснялась липнуть к подошвам ее кроссовок.

Мила о своей красоте прекрасно знала и несла ее гордо, как величайшее сокровище. Она уже давно решила, что именно внешность поможет проложить ей дорогу в будущее. «Я буду моделью», – на полном серьезе заявляла она. В десятом-то классе! Обычно к этому возрасту девчонки уже перестают мечтать о карьере звезды, но только не Мила. Одноклассницы ее, конечно, подкалывали: мол, а не пухловата ли ты для модели. Мила в ответ оскорбленно вскидывалась: «У меня талия 59 сантиметров!» Защищать свою красоту она была готова любой ценой.

Они с Валей были настолько разные, насколько только можно. Общее было только одно: им нравился один и тот же парень. «Не знаю, что я в нем нашла, – пожимала плечами Мила. – Вряд ли из него получится серьезный мужчина». Серьезным его и правда, назвать было сложно. В глазах Сергея все время будто плясали огоньки, а под его насмешливым взглядом иногда терялись даже учителя.

Мила не сомневалась: Сережа к ней тоже неравнодушен. Как можно быть к ней равнодушным? «Я же вижу, как он на меня смотрит, – Мила аккуратно, точным движением поправляла волосы. – Так что это вопрос времени, когда он мне встречаться предложит».

Рядом возник Сережа: «Девчонки, как дела? Ведро помочь отнести?» Мила гордо посмотрела на Валюшку: мол, видишь, я же говорила! «Конечно, еще спрашиваешь», – ответила она. «Спасибо, Сереж», – с благодарностью сказала Валя. Через минуту Сергей вернулся с уже пустыми ведрами.

«В принцев верите?» – спросил он. «Ну ты как маленький», – поджала губы Мила. Валюшка поняла: что-то будет. Огоньки в глазах Сергея, того и гляди, наружу выпрыгнут. «Мил, ты будто сказок не читала, – не унимался Сергей. – Царевну-лягушку помнишь? Смотри!» В руках у него и правда сидела лягушка. Ярко-зеленая, изящная, будто выточенная из сияющего камня.

«Гадость какая», – взвизгнула Мила, отпрыгнула в сторону, вдруг моментально растеряв свой модельный лоск. «Ой! Симпатичная. А почему она не убегает?» – Валя в лягушках ничего гадкого не видела. «Потому что она умнее, чем некоторые люди», – Сережин голос раздался у Вали прямо над ухом. Она вздрогнула, подняла голову: Сергей смотрел на нее сверху вниз, улыбался, а в глазах его странным образом отражалось небо.

Домой они ехали вместе. Над полем все так же плыли облака, автобус все так же подпрыгивал на ухабах, но что-то неуловимо изменилось. «Любишь морковку?» – спросила Валя. «Очень, – серьезно ответил Сергей. – Очень люблю».

Велосипед

Новенький черный «Урал» блестел на солнце. Коля мастерил брызговики из резиновой камеры и любовался на нового друга. Ему казалось, что прекраснее велосипеда нет на свете, хотя в магазине он вообще был единственным «взросликом». Тогда, в 86 году Коля получил сказочный подарок на 13-летие, а отец оставил в спорттоварах 66 рублей с копейками, половину зарплаты.

Первое время Коля робел перед большим велосипедом со взрослой рамой и ездил под ней. Потом научился перекидывать левую ногу через сиденье, опираясь правой на педаль. Тормозить и спрыгивать на ходу мальчику сначала было тоже страшно – не хватало роста, чтобы достать до земли. В качестве опоры для остановки он приловчился использовать деревянную лавку. На то, чтобы подружиться с велосипедом, у него ушла неделя. И вот с раннего утра Коля выводит своего коня из сарая и объезжает соседние дворы. Само собой, не обходилось без травм. Николай до сих пор содрогается, вспоминая, как на ямках он соскакивал с кожаного сиденья, повисая на стальной раме ясное дело чем. А вот этот шрам на ноге – кто-то с силой дернул за багажник, и Коля пролетел через руль на асфальт, а этот – переднее колесо перескочило через бордюр, а заднее – нет, велосипед сложило и Колю вместе с ним. Но все эти несчастья были частью большого приключения и внимания на них юноша не обращал.

Новенькая кожаная седушка приятно поскрипывала, а никелированные пружины отзеркаливали солнечных зайчиков. Высшим наслаждением было потренькать в звонок, проезжая мимо окон приятеля, и увидеть, как тот, заканчивая завтрак, машет ему с завистливой улыбкой. Из всех мальчишек во дворе, такой роскошью обладал только Коля, и испытывал по этому поводу невероятную гордость. А сколько трюков можно было изобразить перед девчонками. Ехать, не держась руками за руль, рулить ногами, сидя на багажнике… Высшим пилотажем считалось вскочить на скорости на раму и ехать стоя!

Коля не был жадным мальчишкой, он с удовольствием катал приятелей на раме и багажнике, а за жвачку или почтовую марку так и вовсе мог расщедриться на круг по двору. «Урал» мальчишки затюнинговали по последней моде – белыми, оранжевыми и красными катафотами, спицы обмотали разноцветной проволокой, а на руле красовался кусок гофры непонятного происхождения.

Три прекрасных летних месяца пролетели как один день. Колю не интересовала рыбалка и купание в реке, с утра до вечера он не слезал с велосипеда. Бряканье ключей в сумке за сиденьем было для него лучшей музыкой, а запах мазута на руках от велосипедной цепи – самым приятным на свете ароматом. Коля забывал поесть, забывал про мультики, Коля был счастлив.

Но вместе с осенью в жизни мальчика появились заботы. Школа, продленка, а еще у Коли заболел дедушка. Каждый вечер они с мамой садились на велосипеды и ехали навещать его на другой край поселка. Старое здание больницы было двухэтажным, с деревянной лестницей. Велосипеды они парковали за ней. Каждый раз, расставаясь со своим конем, Коля переживал, но, казалось, напрасно.

Поездки продолжались неделю. Дедушка пошел на поправку, и этот их с мамой визит был последним. Коля весело спускался по лестнице – он был рад, что дедушка наконец-то вернется домой. Внизу он машинально свернул за угол, протянул руку, да так и замер – старенький мамин «Аист» был на месте, а его «Урала» не было!

«Украли!», – Коля с ревом бросился на улицу. В надежде увидеть злоумышленника, он покрутил головой по сторонам, но в этот поздний час не промелькнуло ни одной тени, да и фонарей на весь поселок было штуки три, кого тут разглядишь. Мама пыталась успокоить расстроенного сына, но это было бесполезно. Пообещать купить ему новый велосипед она не могла – на этот они с папой копили целый год. По дороге домой Коля всхлипывал, сидя у мамы на багажнике. Ехали они медленно, и на половине пути Коля неожиданно спрыгнул и побежал.

«Стой, гад, ууууууубью!», – мальчишка с ревом бросился на мужчину, схватив его за рукав. Когда мама подъехала, радостный всхлипывающий Коля уже сидел на своем велосипеде, а вора простыл и след. Как мальчик в темноте узнал свой велосипед и смог испугать взрослого сильного мужчину, для мамы было загадкой. Коля до окончания школы был неразлучен со своим «Уралом». Он, кстати, до сих пор стоит в сарае родительского дома.

– Николаич, совет нужен, – молодой высоченный парень вытер мазутные руки об грязную тряпицу и отшвырнул ее в сторону, после чего направился из гаража, позвякивая гаечными ключами в кармане брюк.

– Приветствую, Валера! Спрашивай.

– Да клиент жалуется, что подогрев зеркал на машине не работает, а мы одно разобрали и даже проводов не нашли…

– А, это тот четырехлетний «Хёндай»? Так в его комплектации подогрев в принципе не предусмотрен, удивительно, что за столько лет его хозяин только сейчас это заметил… Я позвоню ему сам, не переживай. А как с тем «Ниссаном», разобрались?

– Да, Николаич, починили, дело было в масляном насосе.

– Ну, хорошо, вы с Лёхой толковые парни.

Николай Николаевич посмотрел в след Валере – все-таки хороших механиков он нанял в свой автосервис.

Черный новенький «БМВ» замигал фарами. Николай улыбался, словно тот мальчишка, любуясь на блестящий новенький «Урал» на берегу сельской речки. Каждый раз, открывая дверь своего автомобиля, он вновь и вновь возвращался в памяти в то летнее утро, когда он рассекал по окрестным дворам и наслаждался скрипом нового сиденья.

Две девочки из электрички

Кристина забралась в вагон, шумно отдуваясь, огляделась по сторонам в поисках свободного места. Стоять не хотелось, ноги и так стонали – тяжко им было весь день носить грузное тело. Ей повезло: Кристина плюхнулась на кресло у окна, тут же влезла в необъятную сумку, достала пакет с чипсами, разорвала привычным движением и захрустела, разбрасывая крошки. Не сказать, что Кристина так уж любила эту псевдо картошку. Скорее, это был ритуал. Она и сама понять не могла, что заставляет ее каждый раз перед тем, как сесть в электричку, покупать очередной пакет. Никакого удовлетворения чипсы ей не приносили. К тому же после них жутко хотелось пить, вся куртка была покрыта крошками, а от пальцев исходил навязчивый химический запах. Но Кристина раз за разом делала это: покупала, открывала, съедала.

…Поезд замедлял ход, подъезжая к очередной станции. Колеса издавали жуткий то ли скрежет, то ли стон – будто вдруг разрыдались тысячи детских душ. На Кристину нахлынули воспоминания: этот звук был знаком ей с самого детства.

Ей приходилось ездить в садик в соседний город вместе с мамой. Всего две станции, полчаса езды, но вставать приходилось очень рано. Работы у мамы в их собственном городе не нашлось, переехать тоже не получалось, так и приходилось мотаться пять дней в неделю. Позавтракать дома часто не успевали, и каждый раз мама брала с собой то пакет печенья, то сухарики, то еще какие-то перекусы. Не есть же в электричке вареные яйца, в самом-то деле. По дороге туда Кристина вяло жевала печенья, досматривая на ходу утренний сон. По пути назад история повторялась: есть уже очень хотелось, а ведь надо было еще добраться до дома и дождаться, пока мама приготовит ужин. И снова Кристина хрустела печеньем да сухарями, вертясь на сиденье.

Ехать молча было скучно, заняться нечем. Мама сидела рядом, устало закрыв глаза. Кристина пыталась ее развлечь: болтала, рассказывала, что интересного с ней случилось сегодня в садике, выдумывала разные небылицы. Мама в ответ в лучшем случае отрешенно кивала. На робкие попытки поиграть – хотя бы в обнимашки – мама реагировала уже неприкрытым раздражением. Совала дочери очередную пачку печенья: «Помолчи». И снова молча закрывала глаза или утыкалась в окно.

Мама вообще редко с ней разговаривала. И улыбалась нечасто. В углах рта у нее привычно залегли горькие складки – лицо женщины, которая не живет, а тянет лямку.

«Неласковая ты», – говорили ей иногда, кивая на дочь, которая тянулась к матери, как цветок к солнцу в поисках тепла.

«Сыта, одета, обута, что еще надо, – отмахивалась мать. – Не до нежностей, тут бы выдюжить».

Кристина и сама со временем поняла, что ни тепла, ни ласки, ни обнимашек она от мамы не дождется. Нет, та действительно заботилась о дочери, грех жаловаться. Но смотрела всегда сквозь нее, будто не видела, погруженная куда-то глубоко внутрь себя, придавленная толщей забот и разочарований. И Кристина научилась держать себя так же отстраненно – вроде бы она здесь, а вроде бы и нет. Пакет с чипсами все так же заменял ей завтрак, а порой и ужин – она механически пережевывала горько-соленые ломтики, сидя в стонущем вагоне электрички.

Накатывала тоска – с ней Кристина познакомилась еще до того, как узнала такое слово. Сперва это было просто странное чувство: будто хочется плакать, но вроде и не о чем, и очень жалко себя, но непонятно, почему. Рассказать об этом Кристина не умела. Да и некому было.

А иногда серое чувство разбавляла зависть. Это случалось, когда вместе с ними в вагон заходила другая девочка, на вид – ровесница Кристины. Тоже вместе с мамой. Всю дорогу они сидели голова к голове. Иногда смеялись чему-то вместе – мама тихонько, а девочка – звонко, как умеют смеяться только счастливые дети. По дороге домой мама учила девочку буквам, а та читала стихи про зверей. Точнее, не читала, а декламировала наизусть – читать она еще не умела, только делала вид, водя пальцем по строчкам. Кристина до сих пор помнила один из этих стишков:

«Бурундук, смешные щечки,

На спине – полосок пять.

А за щечками – мешочки,

Чтобы семечки таскать».

Кристина слушала их разговоры, и тяжелое чувство внутри становилось будто еще тяжелее. Для этих двоих дорога пролетала незаметно: «О, уже приехали, как быстро!» Для Кристины же эти полчаса в пути тянулись нескончаемой жвачкой.

«Мам, а это кто?» – раздался откуда-то сбоку громкий шепот. «Смотри, это бурундук. Видишь полоски на спине?» – негромкий ответ.

Кристина вздрогнула, и будто очнулась. В кресле напротив сидели двое: молодая женщина и девочка. Видимо, дочка. Сидели голова к голове, уткнувшись в книжку: рисунки смешных зверят, какие-то стихи… Кристина и сама не поняла, почему вдруг к глазам подступили слезы. К счастью, поезд уже тормозил: она подскочила, схватив необъятную сумку, принялась протискиваться к двери. С груди сыпались крошки от чипсов.

Выскочила на перрон, жадно глотая вечерний стылый воздух: то ли дышала, то ли давилась рыданиями. По лицу текли слезы, их соленая горечь смешивалась со вкусом чипсов.

На следующий день Кристина впервые за долгие недели пошла навестить мать: жили они хоть и недалеко друг от друга, но виделись редко. Дверь открыла седая печальная женщина. Вскинула удивленно глаза: визита дочки она не ждала. Кристина порывисто обняла ее: «Прости меня, мама». «Ты меня прости, – сквозь слезы сказала мама. – Я ведь не со зла». «Знаю, мама. Ты делала все, что могла». Горько-соленый вкус исчезал, растворялся в слезах двух немолодых уже женщин – таких друг другу чужих и все-таки самых родных на свете.

Месть

Последние несколько месяцев для Тани пролетели как кошмарный сон. Ее бросало то в жар, то в холод, в животе неприятно сводило, а руки не прекращали дрожать. Таня выбирала между разводом без разборок, истерик и местью. А началось все с волос. Она работала стилистом-парикмахером и замечала их везде. Такая вот профессиональная деформация – филолога цепляют корявые фразы на вывесках, врач-остеопат обращает внимание на сутулых людей и стоптанные ботинки, а Таня смотрела на прически – многих женщин ей попросту хотелось постричь и перекрасить. Вот и эти длинные белые волосы на пиджаке мужа она заметила сразу.

«Наверное, прицепился в офисе, – подумала Таня, снимая волос с костюма и скручивая его в кольцо. «Что ж, посмотрим, насколько это серьезно» – решила она. На десятый год супружеской жизни Таню бы не удивила мимолетная интрижка мужа, но, тем не менее, она старалась отогнать неприятные мысли. Для себя Таня решила, что если через месяц все прекратится, то найдет в себе силы его простить. Костюм она повесила в шкаф, а скрученный волос спрятала на блюдце под цветочным горшком.

Но и спустя месяц Таня продолжала собирать волосы, плакала и представляла ту женщину, которой они принадлежат. В общем-то, чтобы доказать измену мужа они уже и не требовались – с корпоратива Игорь пришел под утро, часто задерживался с работы и не отвечал на звонки. Как-то раз он принес домой флэшку. Бросил на стол и ушел в душ.

– Что на ней? – крикнула Таня вдогонку.

– Фотографии с корпоратива.

– Мы посмотрим?

– Если хотите, – ответил Игорь в полной уверенности, что никак себя на них не выдал.

Таня с сыном открыли ноутбук и подключили флэшку. Разгоряченные и веселые со снимков на них смотрели коллеги Игоря. Таня заметила, что рука мужа лежит на плече блондинки. Она сразу поняла, кому принадлежат те волосы из цветочного горшка и сердце неприятно заныло.

– Мам, а я ее знаю, – сказал сын, – Мы с папой подвозили ее несколько раз после работы.

– И все-таки, месть, – решила Таня.

Ревнивой она была всегда, сколько себя помнила. В детстве Таня дружила с соседским мальчиком Сережей. С утра до вечера они бродили в окрестной роще, мастерили шалаш из гибких ивовых веток, вырезали свои имена на деревьях и мечтали, что всегда будут вместе. Друзья Сергея часто посмеивались над парочкой, дразнили женихом и невестой тили-тили-тесто. Однажды мальчишки так разыгрались, что решили «поженить» Сережу с другой девочкой, Катей. Тогда Таня в первый раз узнала, что такое ревность и… вместо цветка, как делали все ребята, запустила в них поленом. Парочка успела увернуться, а Сергей понял, что чувствами Тани лучше не играть…

В день своего тридцатилетия с бокалом вина Таня сидела одна – муж уткнулся в телефон, а сын играл в компьютерные игры. Не спеша она допила вино, взглядом обвела комнату, потом собрала в пакет кое-какие вещи и спокойно сказала:

«Егор, папа меня больше не любит, у него есть другая женщина, ты оставайся с ним, а я ухожу».

Если бы не грусть и отчаяние, которые переполняли в тот момент, она бы рассмеялась – настолько нелепой, наверное, выглядела эта сцена со стороны. Таня оставила Игорю все – сына, квартиру, машину и вещи. Спустя месяц подала на развод и уехала в Москву, а как обустроилась в столице, забрала мальчика к себе.

Жизнь с блондинкой у бывшего, видимо, тоже не заладилась. После развода Игорь писал Тане трогательные сообщения, умолял вернуться. Она не отвечала. А спустя год от общей знакомой узнала, что Игорь все-таки женится, и даже дату ей назвала, город-то маленький – все про всех знают.

«Сейчас самое время», – прошептала Таня и ухмыльнулась.

Быстренько купила билеты – за два дня до намечающейся свадьбы собрала чемодан и отправилась в путь. И вот она уже она с подругой юности пьет чай.

– Я в Саратове, нужны документы, что остались в квартире. Сможем встретиться?

– Приеду через час, – ответил Игорь.

– Неси скорее все самое яркое, что у тебя есть из косметики и самые сильно пахнущие духи, – скомандовала Таня.

Уже через 15 минут на губах Тани красовалась алая помада, не отличавшаяся особой стойкостью, волосы переливались россыпью блесток – еще горсточку она высыпала в карман, а духами от нее пахло так сильно, что подруга невольно задержала дыхание.

При встрече Таня положила в сумочку документы и попросила Игоря подбросить ее к родителям. Всю дорогу бывший молчал. Возле дома Игорь помог Тане выйти и, под предлогом, что уже темно и опасно, зашел с ней в знакомый подъезд, в подъезд, где они впервые поцеловались еще подростками.

Таня поблагодарила Игоря, что проводил, и слегка обняла его на прощание. Незаметно горстка блесток приземлились на его черную футболку. Не успела Таня сделать шаг, как Игорь, на которого нахлынули воспоминания, обнял ее изо всех сил и принялся целовать. Она не сопротивлялась. Лицо и шею Игоря покрывали следы от красной помады, а блестки, как бы в порыве страсти, сыпались ему в трусы.

«Таня, домой!» – послышался мамин голос с третьего этажа. Тот самый голос, что в четырнадцать ей казался таким бесчувственным, сейчас звучал как «земля», для моряка, потерявшего надежду на спасение. Таня с облегчением вырвалась из объятий и побежала домой.

«Кстати, поздравляю со свадьбой!», – крикнула она и закрыла за собой дверь.

Люди не меняются

С приближением каждого Нового года Марина кисла. Пока родители всех остальных детей в группе делились планами, кто кем нарядит своего малыша на утренник, ее мама тоже становилась только мрачнее день ото дня. «Мариночка, а ты кем будешь?» «Никем!» – классический диалог с воспитательницей. Те так и не привыкли, пугались детской непонятно откуда взявшейся агрессии. Родители нелюбви Марины к утренникам тоже не разделяли. Каждый год ее наряжали то снежинкой, то елочкой, вели сквозь ледяное темное утро в садик – веселиться. А там могли заставить не только хоровод водить, но вообще страшное делать – танцевать, например, или рассказывать глупые стишки. Что может быть ужасней, Марина и представить себе не могла.

Не сказать, что Марина всегда была мрачным унылым ребенком. В остальное время, пока не замаячит близкий Новый год, она любила и пошалить, и вытворить что-нибудь шкодное: раскрасить вместе с подружкой лица акварельными красками и перепугать родителей, переодеться в мамину кружевную комбинашку, увешаться бусами и петь в расческу – не хуже Аллы Пугачевой, как ей тогда казалось. И песни сама сочиняла, которые забывала сразу же после того, как они были спеты. В общем, нормальный ребенок. Только с Новым годом и утренниками что-то пошло не так. Почему Марина их так ненавидела, никто не знал. Наверное, сейчас такое отношение к праздникам назвали бы цинизмом. Но не называть же циником четырехлетнего ребенка, правда?

В школе ничего не изменилось. Все те же дурацкие хороводы вокруг облезлой елки, да еще и по выходным, когда можно было бы с полным правом сидеть дома и наслаждаться предвкушением каникул. Приходилось через силу брести в школу, в холодный актовый зал с промерзшими окнами – стекла были покрыты морозными узорами снаружи и обклеены бумажными снежинками изнутри. Актовый зал Марина вообще ненавидела. Мало того, что в дурацком карнавальном костюме там было адски холодно, так еще и накануне утренников приходилось намывать его всей школой – драили все вплоть до плинтусов чуть ли не зубными щетками. Чтоб ни сантиметра не пропустили – за этим строго следила классная руководительница. «А это кто за тебя отмывать будет? Пушкин?» – под требовательным взглядом из-под очков второклашки съеживались, и старательней прежнего полировали крашеные стены.

Гвоздь программы – полинялый Дед Мороз в стоптанных валенках. «Ну а ты что мне расскажешь, деточка?» – наклонялся он, и перегаром сдувало кудряшки с детского лица. Марина шарахалась и мямлила что-то про родившуюся в лесу елочку.

«А теперь давайте все вместе позовем Снегурочку!» – в голосе Деда Мороза сквозило облегчение: натужное веселье шло к концу, скоро можно будет стянуть клочковатую бороду и расслабиться, сидя в теплой каморке вахтерши.

У Снегурочки из-под парика с белыми косичками торчали оранжевые пряди, крашеные хной. На задорную юную внучку волшебника она ну никак похожа не была. Скорей, на умученную полугодовыми контрольными Марью Федоровну из параллельного класса. На вид «внучке» было лет двести, и утренники, похоже, сидели у нее в печенках. Марина смотрела на Снегурочку угрюмо, Снегурочка на нее – с отвращением.

Несмотря на объявленную молчаливую войну утренникам, мама из года в год с энтузиазмом придумывала для Марины костюмы и тащила ее в сад, а потом в школу. Костюмы всегда делала сама – купить-то было негде, время какое на дворе. Обычных колготок-то без боя не купишь. Мама даже в индийское сари Марину как-то завернула в надежде, что дитя проникнется идеей маскарада – тогда все засматривались «Танцором диско» и фанатели по Болливуду. Дитя не проникалось – каждый раз Марина брыкалась, на утренник ее тащили с боем. Дома ей было гораздо интересней, ведь там есть книжки, диван, теплое одеяло и кот.

Последний утренник был в пятом классе. Вот тогда-то Марина и отвоевала свое право не кружиться в хороводах с десятками других зайчиков и снежинок. Ударно объевшись мороженого накануне, Марина слегла с ангиной. И была абсолютно счастлива: ее наконец-то оставили в покое. Она даже горло была согласна полоскать без малейшего сопротивления – чего не сделаешь ради того, чтоб спокойно дома посидеть. Родители ушли на работу, а Марина с удовольствием завернулась в теплое одеяло и залегла в кровать с книжкой. Она от души злорадствовала над теми, кто сейчас топает по морозу в школу, наряжается в костюм зайчика, марширует вокруг елки, а потом рассказывает стишки Деду Морозу в обмен на перегар и липкие карамельки.

…Марина еще раз посмотрела на фото угрюмой девочки, наряженной в костюм снежинки, сделанный из обклеенной мишурой марли. Улыбнулась, закрыла фотоальбом, взяла телефон и набрала номер шефа: «Шеф, я, кажется, заболела, давайте как-нибудь без меня корпоратив». «Ясно, ясно, не придуривайся», – снисходительно ответил шеф. Он к ее выкрутасам давно привык, на ее вечные «прогулы» корпоративов смотрел сквозь пальцы. В конце концов, никто так не умел закатить внезапную вечеринку без повода, как Марина, боевой дух в отделе такие тусовки поднимали даже круче, чем пафосные корпоративы. Да и работник она хороший, не увольнять же ее за нелюбовь к выходам в свет, в самом-то деле. Марина положила трубку, удовлетворенно вздохнула, потянулась и счастливо улыбнулась. «Люди не меняются», – пробормотала она, обняла кота и открыла недочитанную книгу.

Расстроенная девочка

Раз, два, три… Юля остановилась на пороге. Входить в большую комнату, где стоял телевизор, ей больше сегодня было нельзя. Нет, родители не запрещали девочке смотреть любимые программы – как раз сейчас она услышала знакомый голос Михаила Ширвиндта – начиналось Дог-шоу «Я и моя собака». Входить в гостиную запрещало что-то в ее голове, какой-то голос, и это что-то мучало ее по-настоящему.

Все началось около года назад, когда родители наконец-то разрешили завести собаку. Первого, Филю, Юля долго выпрашивала. Этого толстопузого, рыжего пса она гордо обменяла на шоколадку, когда тому едва исполнился месяц. Целую неделю Юля не могла поверить в свое счастье. Сначала она даже не решалась поиграть со щенком, взять его на руки. Она подходила к вольеру, где его поселили и часами наблюдала, как он треплет мячик. Ей нужно было время, чтобы осознать – теперь у нее есть самый настоящий собственный пес. А через неделю у Юли стало две собаки. Как-то утром во двор пришел щенок – девочка, черная, ни одного белого пятнышка, с карими глазами и завитком-хвостиком. В ней определенно было что-то от лайки. Весь день ребята играли с ней и даже успели назвать Найдой. Юля подумала, что она чья-то. Но когда пришло время расходиться, Найду никто не забрал. Родители решили, вольер большой, вдвоем щенкам будет веселее, и разрешили забрать собаку.

Юля возилась со щенками с утра до вечера, учила по команде сидеть, лежать и давать лапу. Она мечтала попасть на телевизионное шоу, и как минимум, пройти в финал. А потом наступила осень. После школы, Юля сначала забегала к вольеру, где жили собаки. Филя и Найда виляли хвостами, отталкивая друг друга от ее маленьких ладошек и наперегонки, старались лизнуть в лицо. От них пахло щенками – одновременно псиной и молоком, каким-то теплым нерезким запахом, который невозможно забыть, если ты любишь собак, особенно когда тебе одиннадцать лет.

К тому времени, как наступили холода, щенки не успели вырасти и окрепнуть. Прививать домашних животных тогда принято не было, да и относились к питомцам проще – ко всем этим Муркам да Шарикам, один пропадет, нового возьмем.

Первым не встретил привычным лаем Юлю Филька. Он лежал взъерошенный и не притрагивался к еде. «Наверное, это чумка», – сказал папа. И как мог, стал его выхаживать – отпаивал водкой, кормил с ложечки. Но все было напрасно, в конце октября Юля стояла в березовой роще недалеко от дома и наблюдала, как папа ковыряет лопатой замерзшую землю и отгоняет Найду, которая, поскуливая, утыкается мордой в бездыханное тельце Фильки. «Кыш, рано тебе, не лезь, – ругался отец.

Целый месяц Юля и Найда перед школой бегали в рощу. Поплакать, покричать, поругаться на что-то невидимое, что забрало ее питомца. А в конце ноября перестала есть и Найда… Друзья из соседних дворов спрашивали, почему она не гуляет с собаками? «Родители увезли их в деревню», – соврала девочка. Ей почему-то не хватало смелости признаться.

После смерти питомцев Юля впервые поняла, что в мире есть что-то объемное и страшное, что она не может контролировать и тогда в ее голову пришли цифры. Юля принялась считать абсолютно все: шаги, слова, точки, минуты… Она стала бояться четных цифр – решив, что именно они – зло. 19 – стало хорошим числом, а 18 – плохим. В комнату можно было зайти только 3 раза, а 4 уже нет. Вся жизнь ребенка подчинилась цифрам. Внутри нее происходила постоянная борьба за отсутствие дискомфорта, именно его она так неистово стремилась упорядочить цифрами и превращала тем самым свою жизнь в каждодневный ад. Но она не могла перестать считать – что-то плохое могло случиться снова. К слову, не только цифры были ее мучителями: правильно споткнуться, откашляться, моргнуть, пока не поймешь, что сделала это так, как нужно. Есть суп ей было разрешено только из тарелки с синим ободком, а макароны – с красным, пить компот – из коричневой кружки, а какао – из белой…

Целый год Юля обрастала странными привычками, которые близкие либо не замечали, либо воспринимали как чудачества. Сильнее всего расстройство сказывалось на учебе – почерк стал невыносимым, а тетрадь раскрасилась какими-то загадочными значками и кляксами. Девочка знала, что это мешает ей учиться и заниматься рисованием, которое так раньше ей нравилось.

В кабинет психолога Юля вошла не сразу. Сначала она посмотрела на часы, и только когда убедилась, что пришла минута в минуту, позвонила в дверь.

– По тебе можно сверять часы, – пошутила Ульяна Сергеевна. Любишь порядок?

– Я не могу повлиять на многие события, но с детства привыкла как-то «договариваться» с хаосом внутри себя, мне так легче.

Юля разговорилась. Она рассказала психологу и цифрах, и своих детских переживаниях, о своей «ненормальности», которую она скрывала все эти годы.

– О, ты была обычным нормальным ребенком, это все ОКР или обсессивно-компульсивное расстройство, – выслушав Юлю, сообщила Ульяна Сергеевна. У детей такое часто бывает как следствие каких-то сильных переживаний, – резюмировала она. – Достаточно было нескольких визитов к детскому психологу и тебя бы отпустили эти подсчеты.

Юля расплакалась. Тогда, спустя целый год, прожитый с голосом в голове, который указывал ей каждую минуту, как поступать, она сделала то, что делает и сейчас, когда трудно – собирает всю волю в кулак и переступает через порог, когда “уже нельзя”, путает кружки, смеется и не плачет потом, да и просто живет.

Психология только в последние десятилетие стала частью нашей жизни. А в 90-считали, что психолог нужен только тем, кто болен, а школьных и детских не было вовсе. А значит, не было никого в тот момент, кто бы заметил эти странности, поддержал, выслушал и сказал: «Жизнь сложная и в ней у тебя будет еще много потерь, но и счастья будет тоже много. Но если позволить страху сковать себя, то для радости и открытий попросту не останется места. Все будет хорошо, моя девочка, просто прекрати делать это. То странное, что происходит в твоей голове, изводит тебя по-настоящему, но это только в твоей голове, и мы вместе с этим справимся».

Сон с солнечным зайчиком

Марта не любила просыпаться. Нет, не так. Просыпаться – это одно. А вот выбираться из кровати, из теплого гнездышка – на прохладный пол, это совсем другое дело. «Зачем взрослые вообще встают по утрам, если на работу не надо? – недоумевала Марта. – Под одеялом ведь так хорошо. Вот вырасту, ни за что не буду из кровати вылезать».

Всю неделю она терпеливо ждала, когда же наступит пятница, можно будет лечь спать, а утром долго валяться в кровати, делая вид, что спишь, а на самом деле растворяться в безмятежности, уютно устроившись под одеялом. Можно было разглядывать из-под опущенных ресниц солнечных зайчиков на потолке, придумывать про них истории, давать имена. Правда, мама очень быстро понимала, что Марта на самом деле не спит – чуткое мамино ухо слышало малейшие перемены в дыхании дочки.

«Ну что, проснулась? Давай, вставай, нечего вылеживаться», – заглядывала мама в комнату.

Марта вздыхала, и грустно свешивала с кровати сперва одну ногу, потом другую, медленно брела умываться, потом завтракать.

«И почему маме так не нравится, если я просто лежу? – Марта задумчиво ковыряла ложкой утреннюю кашу. – Со взрослыми точно что-то не так…»

Зато, где можно было вдоволь нежиться по утрам в постели, так это у бабушки. Там занавески невесомо порхали по комнате, легко подчиняясь влетевшему в раскрытое окошко утреннему ветру. Снаружи доносился запах клевера и цветущей настурции, иногда – мокрой от ночного дождя травы. И было так хорошо – потом, уже в городе, в памяти всплывали эти запахи, этот легкий шорох занавесок, крик петуха. Сумрачное зимнее утро становилось даже как-то теплее, на мгновение возвращалось лето, и ждать его становилось не так грустно.

Бабушка Марту не тревожила. «Спит – и пускай спит», – говорила она.

«Мама, зачем вы ей позволяете так долго валяться», – недовольно говорила мама Марты. Да, к бабушке все обращались на «вы».

«Когда еще спать, как не в детстве», – улыбалась бабушка. Она привыкла просыпаться еще затемно.

В комнату вплыл еще один аромат – уже с кухни. Марта навострила уши: ну точно, этот звук шипящих на сковороде оладушек ни с чем не спутаешь. Потянулась, спрыгнула с кровати, пошлепала босыми ногами на кухню. А потом был прекрасный летний день, который тянулся, как яблочная пастила: долго, сладко, и не хотелось с ним расставаться. Можно было ловить кузнечиков, смотреть, как танцуют головастики в бочке с дождевой водой, ходить со старшим братом на рыбалку – когда у него было настроение возиться с младшей сестренкой. Да мало ли дел у человека летом! Даже в дождь не было скучно: от него становилось только уютней. Бабушка нарезала хлеб на тонкие полоски, и они вместе долго пили чай, макая мякиш в светлый липовый мед, слушая стук капель по шиферной крыше. По вечерам нужно было ходить за молоком на соседнюю улицу, нести драгоценную теплую банку домой – каждый раз банка оказывалась неполной, а на лице Марты красовались белые молочные усы. А если повезет, можно было посмотреть, как хозяйка доит корову, а потом процеживает парное молоко, разливая из оцинкованного блестящего ведра по банкам.

Одно счастливое лето сменяло другое. А потом Марта стала приезжать все реже: дела, друзья, экзамены, поступление, учеба, первая любовь, уже было не до тихих деревенских развлечений. Уехала в другой город, вышла замуж, родила, развелась, жизнь все больше походила на бег белки в колесе. Она уже и забыла, как любила в детстве нежиться под одеялом, как мечтала вырасти и целыми днями лежать в кровати с книжкой и чашкой какао. Это стало роскошью – как и для многих таких же, как она. Нужно вставать, бежать, с самого утра в голове огромный список дел, которые нельзя отложить: дочку в садик, самой на работу, да еще в магазин, успеть забрать из садика, беготня по дому.

Марта начала понимать, почему маму так раздражало ее утреннее «вылеживание» – невозможно смотреть, как кто-то теряет драгоценное время, которого у тебя самой так не хватает. А ведь столько всего еще хочется сделать для себя, для души, не потому что надо, а потому что хочется!

«На пенсии отосплюсь», – говорила себе Марта, подскакивала – или сползала, тут уж как пойдет – с кровати, и жизнь неслась навстречу безумным потоком.

А потом умерла бабушка. Марта будто остановилась. Посмотрела на маму другими глазами: боже, как она стала похожа на бабушку, ту, из детства с оладушками и медовым чаем. Ужас накрыл Марту с головой – то, что родители не вечные, вдруг стало не просто понятно, а ощутимо.

«Ну что ты, – мама гладила всхлипывающую дочку по голове. – Это жизнь, что поделать».

С тех пор в Марте будто что-то переменилось. С мамой она виделась гораздо чаще – хоть по видеосвязи, но каждый день. В голове как будто постоянно звучала эта мысль, что мама с ней не навсегда. А нужно было столько сказать, вернуть столько тепла, столько заботы!

…Марта открыла глаза. Ветер трепал невесомые занавески, на потолке прыгали солнечные зайчики, в окно тянуло свежим ароматом клевера. На секунду ей показалось, что она снова стала маленькой, вспомнив то самое чувство безмятежного уюта, которое она испытывала только в детстве, у бабушки на каникулах.

«Проснулась? – заглянула в комнату мама. – Идем чай пить!»

Марта улыбнулась и отбросила одеяло. Она знала: это чувство безмятежности теперь ее никогда не оставит.

Очередь

Поход в магазин всегда был приключением. Сперва нужно получить подробнейшие ценные указания от мамы, что покупать. Где покупать – вопрос даже не стоял, гастрономов на весь поселок было всего два. Потом нужно взять авоську или бидончик, если посылали за молоком или сметаной, запрятать поглубже в карман деньги, и только тогда отправляться в путь.

Путь лежал сквозь пыльные дворы, через ручей, который гордо называли Каменной речкой, вдоль трубы теплотрассы, где круглый год обитали кошки. Можно было срезать дорогу через пустырь, но мама строго-настрого запрещала это делать – у пустыря была плохая репутация. Правда, Стас все равно бегал туда играть с мальчишками. Вглубь не забирались, а на краю можно было делать много всего интересного: в войнушку играть в зарослях высокой травы, печь на костре картошку, пистоны хлопать.

«Вовка! Вооовкааа!» – разлетелся крик по всему двору. Идти в магазин одному было скучно, подниматься на пятый этаж за другом – лень, поэтому Стас пользовался универсальным способом связи всех дворовых мальчишек: покричать под окном. Вовка кубарем выкатился из подъезда, провожаемый напутствиями мамы – его очень кстати тоже отправили в магазин.

Вдвоем шагать, конечно, было веселее. Молчаливые дворы мгновенно оживали с их появлением: даже странно, как всего двое мальчишек умудрялись создать столько шума. Стертые до абсолютной гладкости подошвы стареньких сандалий бодро шлепали по асфальту, лениво вспархивали из-под ног толстые голуби, дворовые кошки на всякий случай забирались повыше.

В магазине была, конечно, очередь. Хлеб должны были привезти только через 20 минут – расписание, когда приходит машина с хлебозавода, назубок знали все от мала до велика. Но собираться под дверями магазина начинали за полчаса, а то и больше. Очередь была чем-то большим, чем просто куча людей, собравшихся в одном месте с одной целью. Это сейчас все утыкаются в смартфоны, а тогда время коротали за разговорами, причем нередко – с незнакомыми людьми. Впрочем, незнакомых становилось все меньше, собирались-то одни и те же люди. Это и правда был неплохой способ провести время – поболтать, обсудить сплетни, посудачить о политике. Слушатели ведь никуда не денутся, тут никто никуда не спешит.

Очередь змеилась по всему магазину. До эпохи супермаркетов еще только предстояло дожить, а тогда в гастрономе схема покупок была совсем другая, помните? Сперва нужно выстоять очередь к прилавку, получить от продавщицы бумажку с суммой, потом бегом в другую очередь – на кассу, там пробить чек, и уже с этой волшебной бумажкой снова стоять в очереди к нужному прилавку. В обмен на чек продавщица отдаст тебе хлебушек, сметану или молоко. Правда, потом с хлебом дела стали проще: можно было взять булку прямо с паллеты, и идти на кассу, прямо как сейчас. Правда, ни о каких фасовочных пакетиках и речи не было – хлеб стоял на потемневших от времени деревянных полках в первозданном виде, а брали его просто руками. Могли еще и пощупать – а мягкий ли? Не вчерашний? Хрустит корочка-то?

«Кто последний?» – Стас с Вовкой юрко ввинтились в очередь в поисках истины.

«Я», – откликнулся пожилой мужчина в усах и кепке.

«Мы за вами», – известили мальчишки. Таков был этикет очереди: каждый должен знать не только того, за кем занял очередь, но и того, кто занял за ним. А еще лучше – знать двоих стоящих впереди. Мало ли, вдруг кто-то решит уйти, тогда ведь вся цепочка рассыплется, и конфликтов будет не избежать.

Наконец-то привезли хлеб. Из дальних дверей выкатили несколько стеллажей на колесиках. Хлебный дух мгновенно заполнил зал, в животе заурчало. Очередь двигалась довольно бодро, мальчишки взяли по три булки каждый, пробили чеки, сложили хлеб в авоськи и отошли к дальнему пустому прилавку – Стаса мама попросила посмотреть, не выкинут ли в продажу сметану. Облокотились о прилавок, а чтобы скоротать время, принялись играть в крестики-нолики – у Вовки в безразмерном кармане штанов нашелся замусоленный блокнот и не менее замусоленный огрызок карандаша.

Мальчишки сосредоточенно сопели над листком в клеточку, не замечая, как над ними сгущаются тучи. Точнее – рядом собираются люди.

«За чем стоите?» – деловито спросила бодрая бабушка в платке.

«Да так, ни за чем. Просто стоим», – растерялся Стас.

«Просто стоите, значит? Ну-ну», – было очевидно, что бабуля не поверила пацанам ни на секунду. Окинула их цепким взглядом: «Я тоже постою».

Пацаны пожали плечами и вернулись к своему занятию. А за бабушкой медленно начали собираться люди – таков был закон существования очередей. Никто не знал, за чем стоит. «Обещали что-то выбросить», – передавали друг другу, пожимая плечами. Стояли, в общем, на всякий случай – а вдруг.

Листочки в тощем Вовкином блокноте закончились. Мальчишки подняли головы – и обомлели. Они вдруг оказались во главе чудовищной очереди – она выстроилась через весь зал до дверей, шевелила живым черным хвостом и нетерпеливо гудела.

И Стасу, и Вовке стало не по себе. С них ведь все началось, вдруг с них и спрос будет. Переглянувшись, мальчишки начали потихоньку пятиться назад – отступали от чудовища, которое сами же случайно и создали. Юрко затерялись в толпе, просочились к выходу, выскочили наружу.

«Бежим!» – стертые подошвы сандалий зашлепали по тротуару с невиданной скоростью.

Дух мальчишки перевели только у себя во дворе – пулей проскочили и пустырь, и соседние дворы. Дома им, правда, все равно досталось. Не за очередь, конечно, а за то, что хлеб принесли без горбушек – невозможно было удержаться, не отломить и не слопать по дороге корочку. Но это уже совсем другая история.

Байкал

– Главное правило для хороших снимков – не заваливать горизонт, – сказала Саша, лавируя на скользких ступеньках, ведущих вниз с холма к воде.

– У тебя выходят прекрасные кадры, ты могла бы фотографировать блогеров и туристов, приезжающих на Байкал.

– Ха-ха, боюсь, что клиентов на всех не хватит, у нас здесь каждый второй считает себя фотографом.

– Да, сложно не быть фотографом, когда тебя окружает такая красота!

Подруги стояли на обрывистом сосновом берегу Ангары точно напротив Шаман-камня. Моросил дождь, так что над водой поднимался туман, и противоположного берега было не видно. Зато камень отчетливо прорезал и туман, и воду.

– Буряты верили в магию этого места и наделяли скалу необычными свойствами, молились и проводили обряды, – Саша бодрым голосом экскурсовода, ввела гостью в курс дела. Девушка родилась в Иркутске, работает на местном телеканале. Несколько лет они с Катей они были коллегами в Москве. Но потом Саша решила вернуться. Все же здесь мама, дом и такие места вокруг. Теперь подруги виделись нечасто. Прошло уже 5 лет после возвращения Саши, но все как-то не складывалось, то времени не хватало, то свободных денег. Все же недешевое удовольствие слетать в Иркутск, равнозначно поездке в Европу. И когда приходилось выбирать, куда ехать, Иркутск каждый раз проигрывал. Но не в этот раз. Наверно, стечение обстоятельств – закрытые границы 2020 года, всеобщий карантин…

– В старину к Шаман-камню привязывали преступников и оставляли на ночь, – продолжила рассказ Саша. Считалось, что если воды Байкала оставляли в живых провинившегося человека, то и людям нечего судить. И его оправдывали, отпускали. А появился камень по легенде так: Байкал хотел отдать свою дочь, Ангару, замуж за молодого мужчину по имени Иркут. Но Ангара не послушалась папочку и влюбилась в другого молодца, Енисея, и сбежала вместе с ним. Отец сильно рассердился и бросил ей вдогонку скалу – этот самый Шаман-камень.

Катя внимательно слушала Сашу и смотрела на огромную серую гладь сквозь сосны и не могла понять, что же ей напоминает этот пейзаж. До тех пор, пока не запиликали сообщения в телефоне – Саша перекидывала только что сделанные снимки.

– Это же рисунок с бутылки лимонада «Байкал»! – удивленно выкрикнула Катя. Перед ней возникла яркая картинка из детства, когда они с папой во время рыбалки устроили пикник. Мотоцикл «Иж» цвета тифани с коляской, сапоги-заколенники и рыболовная сетка…

– Мы ездили ловить рыбу на бейшлот – так называется плотина в верховьях реки Волги, вспоминала Катя. – Расстояние от дома всего несколько десятков километров тогда казалось огромным. «Иж» пыхтел, коляска подпрыгивала на кочках лесной дороги я вместе с ней, укутанная в папину фуфайку, в мотоциклетном шлеме. Сквозь мутное пластиковое стекло высматривала грибников, наблюдала, как мелькают сосны вдоль дороги. Бейшлот был необычным местом – он представлял из себя пятиметровый водопад: вода из озера Волго дозированно выливалась и становилась Волгой. Она падала с шумом и пеной и в этой самой пене водилась рыбешка, ради которой мы и ехали. Ловить сетками было нельзя, помню, как мы доставали ее маленькой подъемкой и удочкой. Что делала я, которой было лет 5 или 6, не помню, наверное, просто смотрела, стоя на краю бетонной дамбы, на папу, рыбу и бурлящие потоки воды.

А потом наступил дзен. – Катя продолжила свой рассказ. – В тот день на дамбе рыба не клевала. Мы умаялись, толком ничего не поймав, и решили перейти с речной стороны дамбы на другую, озерную. До сих пор помню эту спокойную бесконечную гладь и закатное теплое солнце. Папа закинул удочку и поставил ее на колышек. Мы сели на траву, достали бутерброды и ее – бутылку газировки «Байкал». Голодные, мы вмиг расправились с едой, и папа открыл 1,5 литровую бутылку лимонада. Он мне казался напитком богов! Сейчас бы ни за что его пить не стала, все газировки теперь кажутся одинаково вредными и приторными, но тогда он пах как-то сказочно, казалось, что я пью озеро, сосновый лес и солнечный свет! Кстати, доля правды в этих ощущениях все же была. Этот хвойный запах ему придавали масла, которые были в составе – помимо воды, сахара, лимонной кислоты в него добавляли экстракт зверобоя, солодку, элеутерококк, и эфирные масла – эвкалиптовое, лимонное, лавра и пихтовое.

Катя в деталях вспомнила просвечивающийся на солнце коричневый пластик бутылки и пейзаж на этикетке. Почему-то тогда, ребенком, она решила, что Байкал, это все то, что они видят с папой перед собой в тот момент. И она поинтересовалась, что же это.

– Огромное озеро в Сибири, – объяснил папа. В этот момент, удочка слетела с рогатины: клевало. Мы вытащили огромную плотву и поехали домой. С тех пор – водная гладь, закатное солнце, сосны – лучший пейзаж.

– Наверное, именно так работает визуализация, – решила Катя. Я не раз вспоминала эту картинку из детства, и вот теперь мы с тобой смотрим сквозь сосны на Ангару, единственную реку, вытекающую из Байкала. И мне так же тепло и уютно, как в детстве. И так ясно представляется этот солнечный вечер, и наш пикник с отцом на берегу, что кажется, будто я чувствую этот сладковатый привкус солодки во рту. Байкал – огромное озеро в Сибири, вот он передо мной, и можно помочить ноги в ледяной воде. За пять с половиной тысяч километром от Волговерховья и в 30 годах от моего детства.

Белые одежды

Маша росла во время перестройки. Много противоречий было в этом сложном времени конца 80-х. Родители работали целый день, а в обеденный перерыв стояли в очередях, чтобы купить ей куклу. По вечерам они усаживали девочку возле телевизора – лечить бородавки сеансами Кашпировского – и действительно проходили! Детей пугали только что пойманным маньяком Чикатило, но, тем не менее, отпускали гулять одних с утра до ночи, потому что других вариантов не было.

Люди потеряли ориентиры и увлеклись гипнозом, магией… Тогда-то и возникла эта секта. «Белым братством» тоже пугали детей наравне с маньяками, мол, нельзя разговаривать с людьми в белых одеждах, а тем более соглашаться на угощение или приглашение прогуляться. Что конкретно эти люди делали с маленькими детьми, родители не уточняли. Много раз мама напоминала, спрашивала, как поступит девочка, если встретит таких людей на улице. На что Маша всегда твердо отвечала: «Убегу».

Маше было лет 5, и этот день она запомнила на всю жизнь. Мама с папой стирали белье во дворе – замачивали его в огромном корыте и полоскали в нем же, таская воду из колодца. А она играла в песочнице перед домом, предоставленная самой себе. Девочка так увлеклась «выпеканием» пирожков в разноцветных формочках, что не заметила, как к ней подошли двое – женщина в длинном белом платье, больше похожем на простыню, и красивый мужчина со странной повязкой на голове. Не успела Маша сообразить, что к чему, как пара присела возле нее на корточки.

– Привет! Что ты лепишь? – женщина улыбалась, а голос был мягкий и добрый. – Ты любишь ириски? – спросила она.

– Люблю, – ответила девочка.

– Это Гриша, – она указала на мужчину и сообщила, что он работает на фабрике, где делают ириски, но с собой у него нет, зато есть в машине, и если они все вместе немного прогуляются до того места за углом, где она стоит, то непременно ее угостят.

– Хорошо, – ответила девочка. Только возьму с собой Мишку! Вон он лежит – и указала в сторону низенькой калитки. Я без него никогда не ухожу из дома.

Пара переглянулась, но действий никаких не предприняла. Медведь действительно лежал у забора. Правда, о своей неразлучности с ним девочка преувеличила – она бросила его пару дней назад и вспомнила о нем только сейчас. Как только Маша поравнялась с лежащим на траве мишкой, она побежала со всех ног в сторону двора с криками: «Мама, папа, белые одежды, белые одежды…».

Папа быстрым шагом обогнул дом, но увидел только, как вдалеке развевается что-то похожее на простыню, сектанты исчезли.

А ириски Маша ненавидела. Как-то раз конфета намертво завязла у нее во рту и пришлось вытаскивать вместе с шатающимся молочным зубом. Наставления мамы ли щелкнули в памяти в нужную минуту, или ириска была не тем лакомством, на которое бы клюнула девочка, неизвестно. Часто Маша думала о тех намерениях, которые были у этих людей, и как повернулась бы ее жизнь, прогуляйся она за конфетами… В будущем Маша отгоняла эти видения и мысленно благодарила родителей, которые в это сложно время, как могли, оберегали от неприятностей.

После этого случая прошло семь лет, когда по их маленькому городку разнеслась новость – маньяк напал на девочку из параллельного класса Маши. Это произошло поздно вечером – из-за ремонта школы, дети, начиная с 5-го класса, были вынуждены заниматься во вторую смену. Мужчина подкараулил ее в кустах практически у самого дома. Девочка осталась жива, но маньяка не поймали – в поселке объявили что-то наподобие комендантского часа: родители провожали детей в школу и встречали в темное время суток. Иногда мамы и папы задерживались на работе, так что встречать или искать порой нужно было их самих. Маша не страшилась маньяка, но жутко боялась темноты.

В один из декабрьских вечеров девочка перебежками от фонаря к фонарю возвращалась из школы. Так получилось, что в этот день встретить ее было некому – отец уже вторую неделю сидел над годовым отчетом, мама уехала на трехдневный семинар в областной центр, а старший брат сам учился во вторую смену, правда, в другой школе.

Когда Маша прибавляла шаг, холодные мерцающие звезды начинали двигаться и вращаться, словно велосипедные катафоты. Луна сливалась с фонарным светом, и оттого тени от столбов и деревьев становились еще черней. Маша старалась не оглядываться, она шла, ускоряясь на темных участках, изо всех сил прислушиваясь к скрипу снега – не различит ли она других шагов в этой дурацкой темноте? Маша боялась не какого-то человека, а, скорее, оживших теней и чудищ с мохнатыми лапами. Но вот уже показалась знакомая калитка, девочка хватается за ручку, сердце стучит – еще чуть-чуть и она дома. Маша заскакивает во двор, доходит до брезентового навеса, уже видит крыльцо, как из-за навеса на ее лицо опускается чья-то рука. От ужаса Маша онемела, все, что она могла – издать какой-то странный негромкий вопль, как раз в тот момент, когда из-за угла показалось смеющееся лицо брата. Маша с яростью стукнула его по плечу и заплакала.

Полгода спустя маньяка поймали, а девочка, на которую он напал, снова появилась на уроках. Ребята толком не понимали, какой вред ей причинил этот человек, но еще долго замолкали при встрече с ней. Девочка эта была самая маленькая в классе и училась на пятерки. Она и раньше была скромной и тихой, а после случая с маньяком стала еще тише и незаметнее.

После окончания школы выпускники разъехались и возвращались в родной городок только на редкие выходные и каникулы. В одной из таких поездок к родителям, в автобусе Маша заметила ее – ту самую девочку, но не одну, а в компании молодого человека. Парень был как гора – широкоплечий, красивый, казалось, он мог спрятать свою подружку за пазуху или посадить в карман, настолько она была маленькой и хрупкой. Он нежно смотрел на нее и держал за руку.

– Теперь она под защитой, ее никогда и никто больше не обидит, – подумала Маша, а во окне замелькали знакомые наличники, калитки, уличные псы, магазинчики – простые и такие знакомые.

Великий побег

Жанка всегда была интровертом с большой буквы И. Да что там, слово просто целиком можно было заглавными писать, настолько она была замкнутой. Вроде и в недружелюбии Жанку трудно было упрекнуть, но друзей у нее почти не было. Ее чаще дразнили – мол, ботаник, пухляш. Жанка мрачнела и становилась еще замкнутее.

Родители пытались с этим бороться, как могли: отдавали ее в разные секции, отправляли гулять чуть ли не насильно. Получалось так себе. А тут вдруг случилось чудо: на очередной секции Жанке предложили поехать в летний лагерь на море. Мол, и отдохнет, и потренируется, и родителям свободнее будет. Идея вроде неплохая – с девчонками в группе отношения были нормальные, море Жанка любила. Правда, успехов на тренировках у нее не было – на сей раз ее записали на самбо, а для борьбы нужна хоть какая-то агрессивность. Агрессивности в Жанке не было. Она вообще не любила людей руками трогать лишний раз.

И тут вдруг – лагерь на море! Родители Жанкиному энтузиазму удивились, но дали добро. Чтобы получить путевку, нужно было собрать кучу справок, в том числе с папиной работы – такие уж были правила. Жанка на удивление бодро бегала по кабинетам, собирая печати и подписи. Тут свою роль сыграло то, что папин начальник ей всегда казался таким красивым, что на него хотелось смотреть, раскрыв рот. Так что лишний раз к нему зайти было за счастье.

Чем ближе становился день Х, тем Жанке было страшнее. Ведь уехать из дома на целых три недели, провести их бог знает где, без мамы, без папы, собственной комнаты и любимых книжек – это тебе не к бабушке на лето. Настроение портилось день за днем, но отступать было некуда – рюкзак собран, а родители купили билеты в отпуск.

Настало то самое утро. Собрались, загрузились в автобус, поехали. Дорога была еще ничего, все болтали и даже пели песни. Но когда добрались до места, все пошло не так. Мест в корпусах отряду Жанки не досталось, все оказались заняты. Девчонкам и мальчишкам выдали палатки – брезентовых тяжеленных монстров цвета хаки. Ставить их никто не умел. А вожатый, молодой парень, умчался болтать с девчонками-коллегами в основных корпусах, только его и видели.

Жанка уныло тащила рюкзак и гигантский сверток с ненавистной палаткой к месту, где ее предполагалось ставить.

«Что ты ее волочишь, как дохлую кошку!» – возник у нее за спиной вожатый. Надо же, нарисовался!

«Как могу, так и волочу», – огрызнулась Жанка.

Кое-как палатку все же поставили, разместились. Впереди были три недели без нормального горячего душа и с удобствами на улице – поодаль стояли ряды дощатых туалетов. «Ну, приехали», – подумала Жанка, медленно впадая в панику. Всю жизнь она жила в благоустроенной квартире, а теперь вдруг оказалась в чистом поле без элементарных удобств. Первая ночь прошла еще куда ни шло: жестко, неудобно, но, как оказалось, по сравнению с тем, что будет потом – просто курорт.

На следующий день принялись налаживать быт. Он состоял, в основном, из походов в столовую, где кормили какой-то дрянью – еду готовили на кухне в основном корпусе, пока тащили к палаткам, все застывало неаппетитной массой. Потом нужно было помыть посуду в ближайшем пруду. Получалось предсказуемо скверно – холодная вода, хозяйственное мыло…

Потом играли в карты да подслушивали мальчишеские разговоры. Те обсуждали, конечно, девчонок. «Да, Жанка ничего, только толстая», – и с этого момента Жанна окончательно оказалась в аутсайдерах. Недостаточно крутая, недостаточно классная, да еще и пухляш. Фи.

Ситуацию могло бы спасти море, но тут подкачала погода: к вечеру второго дня зарядил дождь. И тут-то Жанка поняла все прелести походной жизни: палатка протекала. Найти сухое место было практически невозможно, вода текла по брезентовым стенкам, скапливалась посередине. Соседка Жанки ушла к подружкам, которым с палаткой повезло больше. Жанка осталась – все равно ей нигде не рады, чего навязываться.

«А можно домой?» – робко спросила Жанка у тренера наутро. После бессонной ночи болела голова, спину ломило от холодной земли и безуспешных попыток устроиться поудобнее вокруг лужи воды на полу. «Думаешь, тебя кто-то повезет?» – лениво спросил тренер. «Ясно», – подумала Жанка. Навалилась безысходность – вот в этой грязи, среди толпы, но в полном одиночестве предстояло провести еще три недели.

Дождь никак не заканчивался. Жанке было жалко себя до слез: сидела в промокшей палатке, стоило высунуться – обязательно кто-нибудь начинал дразнить. А однажды какие-то совсем незнакомые пацаны принялись в нее грязью кидать. От обиды Жанка разрыдалась – только тогда обидчики попрятались, побоялись, что нажалуется. В столовую ходить она тоже перестала – не хотелось лишний раз нарываться на насмешки. Отпор давать Жанка не умела, в ее интровертском сознании вообще не укладывалось, зачем приставать к человеку, который тебе ничего плохого не сделал.

На пятый день тренер вдруг понял, что Жанка не заходила в столовую уже дня три. Заставил взять тарелку. Тарелку она молча унесла в палатку, незаметно выкинула невнятную серую кашу – вроде гречневую – помыла посуду. Чувства голода не было, внутри будто камень застыл. От обиды, не иначе.

Спустя еще сутки непрерывного ливня погода худо-бедно наладилась. Дождь кончился, ветер разогнал тучи, можно было наконец-то пойти к морю. Правда, купаться не разрешали – ветер сильный, волны высокие, берег каменистый, для детского отдыха не самый подходящий. Да и в купальник переодеваться Жанка стеснялась – наверняка нарвалась бы на очередные насмешки. В общем, и море не радовало, хотя его Жанка любила больше всего на свете.

А потом случилось чудо. В лагерь приехал грузовик с продуктами. «Давай в город с машиной поедем», – услышала обрывок разговора. Что? Значит, выбраться отсюда все-таки можно?

Решение пришло мгновенно. Жанка молчком собрала свой нехитрый рюкзак – да могла бы и не скрываться, внимания на нее обращали не больше, чем на дерево. Подкараулила, когда водитель засобирался обратно, влезла в опустевший кузов – и машина затряслась по ухабистой грунтовой дороге, размытой недавними ливнями. Сейчас кажется странным, а ведь тогда никто и глазом не моргнул – куда это собралась десятилетняя девочка, кто ее встретит, и, самое главное, кто ее отпустил.

В городе первым делом отправилась к маминой знакомой, попросила денег на билет – 17 копеек на автобус до родного поселка. Еще полчаса – и Жанка была дома. Открыла дверь, бросила рюкзак, и чуть не разрыдалась от счастья. Душ показался райским удовольствием, чистая – и сухая! – одежда – тоже.

Дальше предстояло самое сложное – надо было известить родителей о своей диверсии. Жанка пошла к соседке просить совета. Елена Сергеевна появлению девочки вроде как даже не удивилась. Сказала, что мама для нее на всякий случай оставила три рубля – держи, мол, сходи на почту, отбей родителям телеграмму. «Адрес знаешь?» «Конечно».

Три рубля были гигантскими деньгами. Жанка и телеграмму отправила, и хлеба купила, и зачем-то еще букет полевых цветов у бабушки – вдруг так захотелось, чтобы дома стояли цветы в вазе.

А на следующий день приехали родители. Бабушкина деревня была совсем недалеко, чуть больше трехсот километров, восемь часов на поезде. Жанка кинулась к маме, обхватила руками за талию, уткнулась в живот. Мама растерянно гладила дочку по голове – даже ругаться не стала, настолько ее напугал Жанкин поступок. Она и подумать не могла, что ее тихоня на такое способна – сбежать из лагеря. Значит, там и правда было не очень.

Искать Жанку никто не стал. Только когда смена закончилась, к ней зашли две девчонки из отряда. Криво усмехаясь, сказали, что искали целый день – с ног сбились. «Ну-ну», – скептически подумала Жанка, закрывая дверь за гостьями.

С тех пор на секцию она больше не ходила. И в лагеря не ездила – только уже будучи студенткой, когда подрабатывала вожатой между курсами. А ненависть к палаткам и любовь к живым цветам дома остались с ней на всю жизнь.

Красная пленка

Эля вышла на балкон и поменяла герань и фикус местами. Это был тайный знак для Леши – «встречаемся, где обычно». Свидание девочка назначала в самом романтичном, по ее мнению, месте – возле сгоревшего от молнии дуба на берегу реки. Родители обычно запрещали гулять у воды, но Эля решила, раз она ходит туда не одна, значит и запрета не нарушает.

Мамы их подружились в роддоме, там же выяснилось, что и живут они, оказывается, по соседству. В общем, и детям суждено было, что называется, дружить с пеленок. Эля росла мечтательной девочкой, и очень полюбила читать женские романы. За лето она поглотила из местной детской библиотеки все до одного. Почему тогда младшеклассникам выдавали недетские книжки – загадка. Эля не все понимала из содержания, но чувства, описанные в книгах, захватывали ее воображение. Девочка погружалась в размышления и представляла, что идет на свидание в пышном розовом платье, подпоясанная алой лентой. Волосы заплетены в косы, а на голове венок из ромашек…

По сюжету, который Эльвира разыгрывала снова и снова, Леша исполнял роль прекрасного незнакомца. Заключалась она в том, чтобы встать на одно колено, предложить своей даме руку и сердце, а потом пригласить в романтическое путешествие на пароходе. Этот спектакль в репертуаре их самодеятельного театра шел все лето. Мальчик не понимал смысла этих представлений, но ему нравилось проводить время с Элей, воплощать в жизнь ее выдумки.

На другое лето Леша каждый день смотрел на балкон, но горшки оставались неизменно на своих местах. Зайти просто так за подругой и пригласить ее на свидание он не мог – у детей это было как-то не принято. Он бродил по двору один или гулял с ребятами, но Элю не встречал, пока однажды не решил пройтись по их тайным местам. Возле того самого дуба Леша увидел знакомую картину, только вместо него роль незнакомца, на этот раз, исполнял другой, приезжий мальчишка. Леша вспыхнул и решил Элю проучить.

Осенью ребята перешли в пятый класс – уже не какая-то там малышня. Вернее, вытянулись только девочки, а пацаны так и остались еще детьми. Особенно контраст проявлялся на физкультуре, когда всех выстраивали в линейку. Само собой, и девчонки считали парней из своих классов мелюзгой, и засматривались на мальчиков постарше, что разжигало между ними настоящую войну.

Задирать Элю у Леши были личные мотивы, но его обида удачно маскировалась под общим настроением. Мальчики отнимали портфели и играли ими в футбол вместо мяча, связывали шнурки ботинок в раздевалке. На переменах натирали скомканную бумагу мелом и запускали эти бомбы в девочек, а на уроке по рисованию и вовсе доходили до того, что макали их косы в краску. Одноклассницы, конечно, отвечали на пакости и крепко давали сдачи толстенными учебниками им по голове. Но Леша хотел не войны, на самом деле он мечтал снова дружить с Элей. Тогда-то он и придумал историю с красной пленкой.

Серебристый Kodak родители подарили Леше на день рождения. Фотоаппарат – предмет зависти и дорогое удовольствие, в школу носить не разрешалось, разве что по праздникам. Спортивные соревнования под эту категорию подходили вполне – фото сына с медалями на стене стоят того, чтобы рискнуть, – считали родители. На соревнованиях по бегу Леша занял первое место, радостно сфотографировался с ребятами и медалью и побежал в раздевалку.

Эля выходила из спортзала, когда Леша нацелил на нее фотоаппарат.

– Хочешь, сфоткаю и все увидят тебя голой?

– Ты врешь! Отстань, – крикнула девочка.

– Ничего не вру, у меня есть специальная красная пленка. Если на нее сфотографируешь человека в одежде, когда проявишь – он будет голым!

– Эля испугалась. Она не верила, что такое бывает, но сама мысль, что мальчишки увидят ее без одежды, казалась ужасной. Не надо, – сказала она тихо и заплакала.

– А что взамен? – ухмыльнулся Леша. – Ты будешь со мной дружить?

– Буду, – всхлипывая, ответила Эля.

– и… помогать с домашкой?

– и помогать с домашкой.

Вообще-то Эля и так бы согласилась снова дружить с Лешей, ей давно стало скучно одной возвращаться домой из школы, да и приезжий друг осенью вернулся обратно в свой город и уже стерся из памяти. Но виду, конечно, Эля не показывала. Она терпеливо помогала с домашкой и позволяла с собой общаться. Леша от радости и вовсе забыл про свою красную пленку и просто наслаждался дружбой.

Окончив школу, на целых десять лет ребята потеряли друг друга из виду – учеба, работа. Но юбилейную встречу с выпускниками они пропустить не могли, как, впрочем, и остальные их одноклассники. Явились все – от двоечников до отличников. Вечер решили провести на теплоходе, а не в школьных стенах, чему все особенно радовались. Вдоволь обсудив с подружками, кто чем живет и с кем, Эля вышла на палубу, посмотреть на закатное солнце. Летнее розовое платье и тонкий поясок развевались на теплом ветру, а мягкие рыжие лучи приятно скользили по лицу. Эля зажмурилась от удовольствия.

– Душевная встреча получилась, правда? – услышала она за спиной.

Эля обернулась и увидела Лешу.

– Очень. Открой мне секрет, не было же никакой красной пленки, правда?

– Правда, – ответил Леша. – Мне хотелось вернуть нашу дружбу. Любыми способами.

– А сейчас? Тоже приготовил коварный план?

– На этот раз все по-честному, – сказал молодой человек и поцеловал Элю.

Весна с ароматом ватрушек

Чем пахнет весна? Много чем, наверное. Запах оттаявшей сырой земли, первой травы, нагретой пока еще несильным солнцем, распускающихся листьев. Весна вообще щедра на запахи, их становится куда как больше, чем в стылом феврале. Но Аля знала: весна пахнет ватрушками.

Для нее весна начиналась 1 мая. В апреле в их приморском городе еще мог повалить снег, а вот в мае – уже нет. Тут уже бесповоротно. Весну встречали шествием, шариками, цветами. Эта идея была гораздо понятней, чем праздник во имя трудящихся. Тем более, что этот выходной в свою честь трудящиеся не могли провести так, как хочется – парад пропускать было нельзя.

Впрочем, парад Але нравился. Погода на Первомай всегда была замечательная: солнце грело, будто уже наступило лето, люди улыбались. А вот на 9 мая с моря всегда набегали тучи, холодно было, как в ноябре. Смотреть на парад было невыносимо, но все равно смотрели – пропустить парад было чем-то немыслимым.

На шествие собирались, будто на день рождения. Папа начисто брился, мама красила губы, надевала свою самую нарядную блузку. К ней она потом пристегнет гвоздику, которую непременно выдадут перед шествием. Альке вручали вязанку шариков, папа усаживал ее на плечи – и Первомай официально начинался. Алька ехала на папиных плечах с особой гордостью – он был высоким, выше почти всех в толпе. И шарики ее поэтому тоже были выше всех.

После парада Альке покупали мороженое, и все шли гулять в парк. Раз уж из дома вышли всей семьей, то надо использовать время на всю катушку – когда еще такой выходной будет. В парке терпко пахло клейкими тополиными чешуйками – они осыпались, а из-под них выползали первые листочки такого нежного цвета, что сердце щемило. Весна… Наконец-то!

А потом шли пить чай с ватрушками. Мама загодя ставила тесто, и оно к их возвращению поднималась теплой пушистой шапкой. Ватрушки у мамы всегда получались потрясающие. Мягкие, тесто будто чуть влажное, сверху на золотистой творожной корочке усажены изюминки. И все это пахнет ванилью так, что голова кружится. Отогнать Альку от духовки было невозможно: для нее смотреть, как поднимаются ватрушки, как золотится тесто, было интересней всяких мультиков. Первая ватрушка всегда доставалась ей – а как же иначе. Очень хотелось проглотить ее одним махом, но Алька растягивала удовольствие – откусывала крошечные кусочки, жевала медленно-медленно. А еще можно было подержать мякиш в ладошке и потом еще долго ходить и нюхать вкусный запах. Вот это он и был – настоящий запах весны. Без него и праздник за праздник не считается.

Но однажды в Первомай случилась катастрофа. Алька заболела – в садике накормили какой-то особенной дрянью, и полгруппы слегло с животом. «Кишечная инфекция», – проворчал врач из-под белого колпака, и Альку упекли в больницу.

Первый день она ревела сутки напролет. Так одиноко она себя не чувствовала еще никогда в жизни, даже когда родители однажды уехали в гости в другой город, а ее оставили ночевать у маминой подруги. Облезлые стены, обвисшая до пола панцирная сетка кровати, серые сырые простыни, наглухо закрытые окна… Весна? Да весной тут и не пахло. А пахло больницей – этот запах каждый узнает из тысячи, ни с чем не спутаешь. Открыть окно не стоило и пытаться: в одной палате с Алькой лежала мама с маленьким ребенком, она зверем кидалась на всякого, кто тянул руки к оконной раме. «Сквозняк!» – от маминого рыка младенец просыпался и начинал хныкать. Тетенька бросала яростный взгляд на «сокамерников» и шла успокаивать ребенка.

На второй день в палату положили еще одну девочку, тоже жертву садиковской кухни. Стало не так уныло. За время заточения они в совершенстве освоили игру, которая была тогда хитом у малышни: колыбель для кошки. Для игры нужны были только толстая нитка или шнурок и пальцы. Нитку завязывали и надевали на руки хитрыми узорами. Задача второго игрока была снять нитку одним движением, надев себе на руки.

Нитку все время отнимала мама с ребенком: «Тихий час, кому сказано», – шипела она и разрывала тонкие плетеные узоры. «Мы ведь ей совсем не мешаем, мы тихо сидим», – жаловалась Алька маме. Мама вздыхала и гладила Альку по голове – ну что тут сделаешь?

А на третий день был Первомай. С улицы доносились звуки демонстрации: музыка, детские голоса, хлопки лопнувших шариков. «Ватрушки», – вспомнила Алька и опять заревела. Выписать ее должны были только послезавтра, когда весь праздник уже закончится. Ватрушки в больницу передавать было категорически запрещено: «Только сухарики, мамаша, вы что, у ребенка инфекция, диета!» Алька грызла сухари и обливалась слезами. И даже шарика не было: она боялась их надувать. Однажды попробовала, так он лопнул прямо у нее во рту. Всем вокруг было смешно, а Алька рыдала, будто случилось невероятное горе. Для нее ведь это и вправду было горе.

И вот наконец-то ее выписывали. Алька неслась к маме по коридору со всех ног, будто за ней гналась женщина с ребенком из палаты – ее девчонки боялись, как огня. С разбегу налетела, обняла: «Домой, пойдем домой». «Конечно, домой, – улыбалась мама. – На, держи, теперь можно». В руках у мамы была она – ватрушка. Изумительная, с золотистой корочкой, изюминками. Алька зажмурилась, втянула носом аромат весны и ванили. «Я сейчас», – и стремглав помчалась обратно. «Ты куда?» – растерялась мама. «Сейчас», – донеслось из глубины коридора.

Вбежала в палату, обняла Лариску – ей лежать оставалось еще до послезавтра. Сунула тайком ей ватрушку в карман, как будто шпаргалку передала. «Лариска, держи! Это тебе, – шепнула она. – Только этой не показывай». Лариску понимающе кивнула – этой, то есть мамаше с малышом, она показывать ничего не собиралась. Крепко обняла подружку на прощание: договорились встретиться уже потом, на свободе, но когда это еще будет.

Алька снова неслась по коридору – уже не испуганная, а счастливая до глубины души. «Домой», – выдохнула она и ухватила маму за руку покрепче. На улице солнце светило так, что Алька даже зажмурилась. От рук и маминого платья пахло ванилью, изюмом… ватрушками. А это значило, что весна – она, наконец-то, наступила.

Когда-нибудь

«Hе кончается, не-е-е-е кончается, не кончается синее море…», Лёля напевала слова из любимой песни Тани Булановой и пыталась представить, какое оно? В детстве девочка никогда моря не видела, но много о нем слышала.

– А тебя медуза кусала? А такие огромные ракушки и правда, можно собирать на берегу? А эти красивые полосатые шорты-юбку тебе там купили? А майку? Ев-па-то-ри-я, – Лёля читала по слогам название на футболке девочки, только что вернувшейся с отдыха, и задавала ей целую гору вопросов.

Больше всего Лёлю удивлял загар, темно-коричневый с золотистым оттенком, совсем не такой, какой был у нее после лета в деревне. Она поднесла свою руку, чтобы сравнить: действительно, грязно-коричневый, но никак не золотой!

– Можно лечь на спину, раскинуть руки, и ты не утонешь, – делилась девочка с Лёлей.

– Эх, вот бы и мне такой загар! И такие шорты. Лёле казалось, что от Насти до сих пор пахнет морем и солнцем.

Спустя пятнадцать лет Лёля сидела в автобусе, который вез ее на юг по университетской путевке. Ей хотелось спать. После суток в дороге шея затекла, а ноги опухли. Идея поехать на море уже не казалась такой веселой. Но на подъезде к дому отдыха у Лёли открылось второе дыхание – она вскочила с сиденья и повисла на поручнях – ей не терпелось скинуть вещи и бежать на пляж.

Как назло, никто не торопился. Ребята, уставшие и сонные, медленно выходили из автобуса. Еще два часа ушло на расселение и обед. Лёле было все равно, с кем жить, чем накормят – ей хотелось поскорее увидеть море. Она надела купальник под сарафан и отправилась на инструктаж – далеко не заплывать, в шторм в воду не заходить и так далее. Лёле казалось, что он длился вечно. И, наконец, им разрешили идти на пляж.

Лёля бежала, сбрасывая на ходу сарафан и сланцы. В надежде, что вот-вот настигнет нужной глубины, чтобы поплыть, она все бежала и бежала, но вода едва доставала до пояса. В конце концов, Лёля плюхнулась там, где остановилась. От свежей и хрустящей воды побежали мурашки. Лёля лизнула руку – соленая! Потом набрала немного в рот и выплюнула, заливаясь смехом. Соленая вода – немыслимо!

Плыть в ней, действительно, было легко, как будто чья-то невидимая рука выталкивает тебя на поверхность. Лёля перевернулась на спину, расставила руки в разные стороны и закрыла глаза. Она просто лежала и даже не старалась удержаться на поверхности. Лёля совсем забылась, как вдруг на нее накатилась легкая волна и накрыла ее с головой. Она вскочила и смахнула воду с лица. Защипало глаза. Да, к тебе еще нужно привыкнуть, – подумала она. Море ей понравилось, хотя Лёля и представляла его другим – бескрайним, глубоким и нежно голубым, а тут вода как вода, такая же зеленоватая как в ее родной Волге, только соленая на вкус.

Вечером ребят повезли на экскурсию в город. Автобус подъехал к центральной набережной в тот момент, когда солнце садилось в воду. Леля вышла на берег и посмотрела по сторонам. Набережная опоясывала скалу. Слева, окутанные легкой дымкой, виднелись горы, на горизонте висело солнце какого-то нереального кораллового цвета. Вода в море была голубой-голубой, а там, где соединялась с солнцем, золотой, точно блюдо с каемочкой. Лёля замерла, ее сердце наполнилось теплом от заходящего солнца и огромной любовью к увиденному. Она заплакала. Все ее ожидания и мечты в тот момент расстилались перед ней – настоящее свидание с морем.

Потом ребят пригласили на теплоходную экскурсию. Лёля всю прогулку не сводила взгляда с горизонта и про себя напевала «Hе кончается, не-е-е-е кончается, не кончается синее море…».

– Круто, да? – спросил одногруппник. Это даже не было вопросом, а скорее выражением восторга.

– Когда-нибудь я буду жить у моря, – сказала Лёля. Выходить в любую погоду каждое утро на берег и смотреть в даль, дышать соленым воздухом…

– Все так говорят, когда первый раз тут побывают, – вырвал ее из мечтаний молодой человек. А потом после университета ты найдешь работу, замуж выйдешь и будешь ездить отдыхать раз в год, и то в лучшем случае…

– Какая глупость, – подумала Лёля, она то знает, что они с морем просто созданы друг для друга.

На следующее лето Лёля на море не поехала из-за работы, на другое – они с мужем решили не тратить деньги на поездки, а откладывать на жилье. На третье – ребенок был слишком маленьким для путешествий. А потом у Лёли появилась дача, чтобы малыша можно было кормить домашними овощами и ягодами. Лёля тосковала по морю, но каждый раз находились новые причины, чтобы отложить поездку до лучших времен.

К тридцати пяти у Лёли было все – муж, дети, квартира, дача, машина. Но почему-то не было ее во всем этом. В той песне Булановой про море есть строчки, которые она не могла понять в детстве. Как это оно может кончиться? Даже если ты окажешься на другом берегу, то все равно перед тобой оно будет бескрайним. А потом Лёля поняла. Все мы в детстве думали, что впереди еще целое море любви, радости и счастья, и сказочных приключений, однако все не так во взрослой жизни.

Еще через несколько лет Лёля развелась. Сначала она собиралась купить жилье. – Главное, тот же район, возле школы и спортивного комплекса, куда ходят дети, – прикидывала она. – Да и бывшая свекровь живет рядом, захочет видеть внуков…

Тут Лёля задумалась, а почему нужно жить, как удобно кому-то? Почему она решила, что перемены детям не нужны? Ведь это так прекрасно – расти у моря, бегать босиком и вволю купаться? Работу и школу она найдет. Лёля дождалась, когда закончится учебный год, сняла квартиру на лето в курортном городке и решила, если все сложится хорошо, то осенью она и дети останутся там жить.

– Мамочка, как же хорошо, что море не кончается летом! – раздался радостный крик в прихожей. Дети пришли домой со школы и побежали переодеваться. Впереди целый месяц, когда после уроков можно окунуться в бархатную соленую воду.

И все-таки, не кончается, – подумала Лёля.

Сахарная вата

Варя всегда очень любила поесть. Настолько, что старший брат над ней всегда потешался: мол, ты даже родилась в полдень, прямиком к обеду.

«Вот бы моя так ела», – с завистью смотрела на Варины щеки мамина подружка. У той дочка была на два года старше Варьки, и при этом в полтора раза меньше – худющая, бледная до синевы.

Да, Варька совсем непохожа была на детей-малоежек. Она за обе щеки уплетала все, что дадут: макароны и картошку, курицу и снова картошку. А больше всего любила мясо. Если предлагали на выбор шоколадку или куриную ножку, Варя, не раздумывая, тянулась к ножке. Конфеты? Тьфу. Свой выбор она сделала еще до того, как говорить научилась, а свое отношение к сладостям выражала красноречивым взглядом.

В садике Варька есть не любила. Кормили там так себе – то суп забудут посолить, то яйца сварят до состояния зеленых резиновых мячиков. Не нравится? Твои проблемы. Хотя могли и рявкнуть, и пригрозить за шиворот вылить. Но ни угрозы, ни хороший аппетит не могли справиться с отвратной садовской едой. Поэтому домой Варька приходила всегда голодная, будто ее не кормили вообще никогда.

Из садика Варьку мама и папа забирали по очереди, кто раньше освободится. С папой было интересней: он мог на плечах донести. Зато с мамой можно было песни петь всю дорогу. Дома было холодно и голодно: ужин еще только предстояло приготовить, в холодильнике запасов нет. А чтобы что-то приготовить, надо печь растопить.

Папа обычно вручал Варьке луковицу и кусок хлеба, а сам шел за дровами. Варька сидела за столом, задумчиво грызла лук и смотрела, как отец ловко разжигает печку. Этот талант – есть лук, как яблоки – остался с ней на всю жизнь.

Мама, глядя на нее, смеялась: «Горе луковое!» А иногда рассказывала истории из собственного полуголодного детства. Родилась мама в послевоенное время, с продуктами было очень плохо.

«Все просили маму, твою бабушку, сварить супчик, – вспоминала она. – А варить не из чего. «Мам, ну хоть из одной водички».

От маминого рассказа у Варьки глаза были на мокром месте – вроде и слышала уже не раз, а маму все равно жалко до слез. Мама в семье была старшей. Все самое вкусное всегда доставалось младшеньким. Еще с тех пор у нее осталась привычка все лакомства делить поровну – даже если это была всего одна конфетка. Старший брат Варьки и вовсе был свято уверен, что мама конфеты не любит. «Ты же всегда нам отдаешь», – с недоумением говорил он. Мама смеялась.

Символом праздника в Варькиной семье были пельмени. Сперва их дружно лепили всей семьей, потом варили в огромной кастрюле, вылавливали в миску, где таял кусок сливочного масла. Выловить оттуда обжигающий пельмень прямо руками, слопать, торопливо дуя на пальцы – ничего вкуснее в жизни не было.

А еще Варька любила мороженое. В местном гастрономе появлялось оно нечасто, а если такое чудо вдруг случалось, надо было еще успеть его ухватить. Покупали сразу коробку, закутывали в шубу и выставляли на веранду, в холод. Потом детям еще долго выдавали помятые картонные стаканчики с пломбиром, и каждый раз это был праздник.

Но самое главное – сахарная вата. Это была настоящая редкость, ее Варьке покупали только в цирке. Попасть в цирк тоже было не так-то просто. Обычно поездки туда организовывали у мамы на работе: фабрика закупала билеты, распределяли по семьям с детьми. В день представления счастливчики грузились в автобус и ехали в соседний город, где был единственный на весь край цирк.

Это было целое путешествие. Сперва полтора часа дороги, потом прогулка по двухэтажному фойе, которое было похоже на декорации к фильму «Золушка»: все блестело, переливалось, играла музыка, расхаживали продавцы всяких диковинных штуковин. Варька даже не выпрашивала ничего, только смотрела во все глаза. А потом начиналось представление – и тут же и мама, и Варька замирали, глядя на арену. Маме больше всего нравились звери и акробаты, а Варьке – клоуны и фокусники. И сахарная вата. Ее покупали в антракте, и Варька растягивала удовольствие на всю вторую половину представления. Вата была немножко колючая и сразу таяла, оставляя долгий искристо-сахарный вкус.

Потом счастливые городские дети шли по домам, а Варьке с мамой предстояло еще полтора часа пути. Варька засыпала прямо в автобусе, уткнувшись в теплый мамин бок. Дома их встречал папа, выносил Варьку из автобуса на руках. Варька просыпалась, но делала вид, что крепко спит – так здорово было прижаться к отцовской груди. Дома мама ее наскоро раздевала, укладывала в постель – ладно, раз в три месяца можно и без вечерней чистки зубов обойтись.

Варька лежала под теплым одеялом и слушала сквозь сон, папа с мамой о чем-то тихонько разговаривают на кухне, и на душе было так хорошо, так спокойно, хотелось даже, чтобы этот вечер никогда не заканчивался. Пусть бы из-за стены всегда доносились убаюкивающие голоса, а в голове играла музыка из представления. Потом Варька незаметно засыпала – таким безмятежным сном, какой бывает только в детстве. И снились ей ночью розовые облака из искрящейся сладкой ваты.

Яблочный спас

Аня надела наушники и выпрыгнула из маршрутки. В голове заиграл «Мумий Тролль «Осталось никаких сомнений, похоже, счастлив я, и не слегка, чтобы в таком хорошем …». Аня была в настроении даже лучшем, чем описывалось в песне у Лагутенко. Она подставила лицо солнечным лучам и засомневалась – а точно ли на календаре середина октября? Такой теплой осени она не помнила. Теплой и радостной. Из пакета потянуло маслянисто-коричным ароматом. Раньше каждую осень она пекла для коллег шарлотку, пока на даче не кончатся яблоки, вот и сейчас решила возобновить традицию – испекла целых три пирога!

Год назад Аня вернулась из столицы обратно в родной город – надоело ей дышать выхлопными газами, засыпать под шум сирен и вечно шуршащей трассы. В Москве она прожила без малого четыре года с тех пор, как развелась с мужем и перебралась сюда из Тулы. Сначала Ане нравился мегаполис. По вечерам после работы она с удовольствием ходила на выставки, а все выходные проводила в городских парках. Тогда метро и потоки людей Ане были в новинку. «Есть в этом какая-то жизнь, – думала она и окуналась в осенние мелькающие сумерки города, где даже автобусы ночью не спят. Под окном квартиры, что Аня снимала, была остановка. Часто, когда девушке не спалось, она садилась на подоконник и смотрела на пассажиров автобуса и в два, и в три ночи. Больше всего Аню удивляла то, что практически все они были прилично одетыми и не пьяными. В общем, не такими, кого можно встретить ночью в провинции. Казалось, эти люди ехали на работу или с работы, и не было разницы между днем и ночью, если не смотреть на часы.

Но потом она стала уставать. От городских сумасшедших – одна такая бабушка жила в соседнем доме и караулила прохожих у метро. Цепляясь за рукав, просила проводить ее домой, мол, не может сама дойти. Но как только ее доводили до подъезда, она снова возвращалась на место, откуда ушла, и история повторялась снова. Причем под руку бабушка брела еле-еле, а вот возвращалась к метро чуть ли не вприпрыжку. Так старушка искала себе слушателей на весь день. Один раз Аня тоже попалась на ее уловки, но потом она была вынуждена за чем-то вернуться домой, и навстречу шла та самая бабуля. Девушку она узнала и больше к ней не приставала.

От агрессивных мужчин, которые в лучшем случае плюхнутся перед тобой в метро на освободившееся место. Место, на которое ты так рассчитывала, потому что после тяжелого рабочего дня в беготне на каблуках, у тебя и осталось сил только что на это – сесть с книжкой и еще полчаса проехать в полудреме. Но, скажи спасибо, что он просто оказался проворнее. А то мог ведь и толкнуть. Бывает, и толкали худенькую Аню, не давая зайти в вагон, и пихали локтями. Но к этому привыкаешь через пару месяцев. Такие мелкие мужчины в большом городе, что поделать.

Уставала Аня и от того, что работа не отставала от нее с утра до вечера – в почте, в сообщениях, в звонках руководителя в 11 вечера… Но что самое удивительное, денег у нее от этого не прибавлялось, а, наоборот, они куда-то исчезали. Нужно было платить за квартиру, тратить на проезд, да и приносить обед с собой считалось моветоном. Каждый раз, отправляясь с девчонками в кафе, она ругала себя, что неразумно тратить такие деньги на еду, тем более что сама приготовила бы гораздо вкуснее. Но ей хотелось стать своей в новом коллективе, своей в этом городе… По правде говоря, и все свободное время она проводила с коллегами, потому что больше никого не знала.

Новые знакомые казались дружелюбными. Они много путешествовали, много знали. Сначала Аня с интересом слушала про Азию, учебу в Лондоне, квартиру в центре Москвы, и удивлялась, как много им, 25-летним удалось добиться. Она-то на море побывала в первый раз лет в двадцать… А потом иллюзии ушли, и Аня поняла, что им не нужно было хорошо и много работать в маленьком городе, чтобы тебя заметили и пригласили в столицу, не надо было вместе с родителями копить на квартиру и постоянно считать деньги. Выяснилось, что квартиру родители подарили, а на хорошую должность папа устроил. Да и дружелюбие их оказалось пшиком.

«Да, ее леопардовые лосины просто космос, – смеялась Аля.

«А огромные серьги с рубином, как было модно во времена моей бабушки? И эти пластиковые браслеты? – подхватывала диалог Лена.

«У лимиты так принято – все лучшее сразу», – не унималась Аля.

Коллеги принялись обсуждать Надю, девушку из Омска, что проходила стажировку в нашем отделе.

В этот раз Аня не хотела быть частью коллектива, ей было противно и невыносимо хотелось домой, в их маленький офис на 15 человек, где можно приносить домашний обед и ничего никому не доказывать.

Аня посмотрела на экран телефона и на число – сегодня ровно четыре года как она уехала в Москву. Пришло сообщение: «В этот день мы праздновали твой отъезд, казалось, что это было вчера, а уже четыре года прошло. Мы тут сидим с девчонками и вспоминаем твою фирменную шарлотку. Ты уехала и закончилась традиция. А сегодня, между прочим, Яблочный Спас. PS: скучаем по твоим плюшкам».

Аня расплатилась за обед, попрощалась с коллегами – они были так заняты разбором гардероба, словно Эвелина Хромченко и Александр Васильев в программе «Модный приговор», что даже не заметили, как она ушла. А в это время Аня уже звонила своему бывшему шефу, чтобы узнать, нет ли местечка у них в каком-нибудь отделе.

Летать

Если бы Даньку разбудили среди ночи и спросили, чего он хочет больше всего на свете, он бы, не задумываясь, ответил: летать. И дело тут было вовсе не в мечте быть похожим на супергероев из комиксов, нет. Какие могли быть комиксы тогда, в 80-е, на краю серого типового городка, сплошь составленного из серых пятиэтажек, как из замурзанных кубиков. Можно было бы подумать, что Данька мечтает стать космонавтом или летчиком, как тысячи его ровесников – восьмилетних парнишек, по всему миру. Но нет. Он просто хотел летать, сам по себе, как птица, как ветер.

Наверно, поэтому Данька так любил мультик про ежика и медвежонка. Помните? «Мимо белого яблока луны, мимо красного яблока заката…» А сказку про ожившие мыльные пузыри, оседлавшие облака, он зачитал до дыр – уже и наизусть ее знал, все не надоедало. Данька отчаянно завидовал мальчишке из книжки «Тополиная рубашка» – вроде бы повесть и выдумка, но так похожа на правду! Отчаянно хотелось хоть один денек побыть на месте главного героя, которому досталась волшебная рубашка, сотканная из тополиного пуха – благодаря ей он летал, как птица.

«Как же ты будешь летать? – смеялась мама. – Ты же высоты боишься».

Смеялась мама не обидно, а как-то даже ласково. Данька ничуть не обижался – смеялся в ответ и бодал маму в бок кудлатой головой. Мама ерошила его выгоревшие на солнце пряди: «Надо бы тебя подстричь». «Не надо!» – испуганно подхватывался Данька и удирал, взбрыкивая тощими ногами. Мама смотрела вслед и улыбалась, как умеют улыбаться только мамы.

Высоты Данька боялся. На балкон четвертого этажа выходил с опаской, а уговорить его нырнуть с вышки так ни разу и не удалось. Зато мама была спокойна: ни к какому опасному обрыву мальчуган и близко не подойдет, с крыш гаражей прыгать не будет, по стройкам резвиться, как его друзья со двора, тоже не рискнет. Данька летал только в мечтах да во сне. И еще бегал – несся так стремительно, будто ноги и впрямь земли не касались. Летел.

Зато как! Парил над землей, представлял, как плывет в вышине, легкий, как птичье перышко, послушный воздушным потокам. Или стремительно несется, аж ветер в ушах свистит. Вот уже и города не видно, вокруг поля, леса, бесконечные, как наивное детское счастье. А можно взлететь на самую высокую крышу в городе – сидеть на краю, болтать ногами, любоваться на серебристую Луну и распугивать окрестных кошек. Они-то привыкли, что на такой высоте только они да птицы. А тут раз – и какой-то посторонний мальчишка.

С такими мечтами он и засыпал.

«Данька! Данька, вставай!» – кто-то бесцеремонно тряс его за плечо. «Ты чего?.. Ну, чего тебе?..» – недовольно ворча в полусне, Даня попытался натянуть на себя одеяло. Не тут-то было. Ранний гость разве что не прыгал по нему: «Вставай, ты все пропустишь!» Делать нечего, пришлось открыть глаза. По комнате будто вихрь метался – с утра пораньше явился Марат, лучший друг и напарник по всем-всем-всем мальчишечьим делам.

«Да что случилось?» «Вставай! Бежим в парк быстрее, там увидишь!»

В парке и правда было на что посмотреть. Посреди пустой асфальтовой площадки, на которой летом устраивали танцы, а зимой – каток, трудились люди и машины. Из грузовиков выгружали какие-то огромные металлические трубы. А потом – что-то вроде лодок. Вскоре стало ясно, в чем тут дело: устанавливали качели. И не просто качели, а огромные ладьи, на которых в одиночку качаться было невозможно, такую махину просто с места не сдвинуть.

«Делааа..» – восхищенно выдохнули мальчишки. Они теперь приходили на площадку каждый день всю неделю – пока качели торжественно не открыли. Потом еще нужно было научиться на них кататься. Кто-то один запрыгивал в лодку, другой раскачивал – нужно было бежать рядом и толкать поручень, иначе не раскачать, – потом прыгал внутрь, становился на другой конец ладьи. Вдвоем, а то и втроем-вчетвером ребята разгоняли качели так, что еще чуть-чуть, и, кажется, они взлетят.

Данька оказался гениальным разгоняющим: бесстрашно толкал лодку, пока остальные запрыгивали внутрь. Но сам никогда не катался. Точнее, попробовал один раз – этого хватило. Земля, казалось, неслась ему навстречу, когда лодка летела вниз – это было слишком страшно. Но ему и так было хорошо: всем весело, а смотреть на полет качелей было одно удовольствие.

«А почему ты не катаешься?» – вдруг однажды раздался тихий голос из-за спины. Данька обернулся: за плечом у него стояла девочка в зеленом платье в горошек. Он ее сразу узнал: она недавно переехала в их двор. «Тебя ведь Даня зовут? – продолжала она – А меня Леся». Тот пробормотал в ответ что-то смущенное. «Пойдем тоже кататься?» – предложила девочка. Пока мальчишка думал, как бы отказаться, ноги сами несли его следом за Лесей к свободным качелям.

«Прыгай», – тоном знатока велел Данька и взялся за поручень. «А ты?» «А я следом», – качели со скрипом начали разгон. В одну сторону… В другую… «Запрыгивай!» – с восторгом крикнула Леся. Данька и сам не понял, как оказался в лодке. И вот уже небо летит навстречу, а вот – смеющееся лицо Леси, и снова небо, и облака, и лодка взмывает вверх, и сердце замирает от восторга.

«Здорово покатались», – только спрыгнув с качелей, Данька понял, как он устал. А еще – что он до сих пор улыбается. И что ему ни капельки не было страшно. «Здорово», – и улыбнулся еще шире. «Завтра еще придешь?» «Приду».

И это было самое волшебное лето – когда Данька научился летать.

Свобода слова

Настя росла в маленьком поселке в Сибири. Дружила она в основном с ребятами, с ними ей всегда было интересней, чем с девчонками. Сплавляться по реке на самодельном плоту, искать клады на местных свалках, жечь костры, строить шалаши и перелезать с дерева на дерево, словно обезьянки, да сколько всего можно было придумать! Не то что с девочками – игры в куклы да магазин.

Правда, на память от дружбы с пацанами у Насти постоянно оставались шрамы – то с велосипеда слетит, то поскользнется на мокрой траве, убегая то от «казаков», то от «разбойников». А как-то раз ребятня разжилась старым аккумулятором. Известное дело, что с ним можно сотворить – расплавить. Но что-то сразу пошло не так, и кипящий свинец брызнул во все стороны. Капли попали Насте на одежду и пальцы – следы от ожогов у нее остались на всю жизнь.

Но все эти неприятности она воспринимала стойко и никогда не плакала, и не потому что боялась, мол, пацаны засмеют, а потому что, как говорится, сама виновата… Не плакала она даже тогда, когда сильно порезала палец играя «в ножички» – ее ведь предупреждали, что это опасная игра и нужно быть аккуратнее.

Конечно, дружба с мальчишками учила ее не только силе, терпению и ловкости, но и многому тому, что девочке не очень-то прилично уметь. Например, ругаться матом… В свои восемь лет Настя знала столько матерных слов, что любой дальнобойщик, пьющий между рейсами с мужиками в гараже, обзавидовался бы такому словарному запасу.

Раньше ведь никто не смотрел, из какой семьи у тебя друзья, не считал, сколько зарабатывают их родители. На одной лестничной площадке соседствовали дети учителей, рабочих, инженеров, и вовсе безработных пьяниц. А ребятня не привыкла выбирать, с кем им дружить. Дружат и все тут. Да и кто вообще по этим голодранцам отличит, кто из какой семьи? Вещей тогда у детей было немного, не то, что сейчас. Нарядное приберегалось для школы и утренников, а на улицу шло все, что сносилось, стало мало или осталось от братьев-сестер, часто дырявое и не подходящее по размеру.

Настя росла в тот период, когда после борьбы с нецензурной лексикой в советское время, в 90-е годы мат снова расцветал пышным цветом. Не зря говорят, что русский мат – он самый красивый и образный, это даже дети знали и с удовольствием слушали «Красную плесень». Была такая в Настином детстве популярная группа. Туалетные песни, где что ни слово, то стыдно. Но они ж дети. По правде сказать, значений многих слов и выражений они попросту не понимали в силу возраста.

Ругались ребята, конечно, только на улице. Родители бы церемониться не стали – на этот случай наготове всегда были сапоги, кипятильник и ремень. Особенно удивились бы Настины родители – учителя. Зато за пределами дома дети отрывались по полной. Заряжали в кассетник батарейки и свою любимую «Красную плесень», устанавливали магнитофон на багажник велосипеда, включали музыку на полную громкость и катались так по району. Стыдно им не было, стыдно было тем, кто встречался на пути.

Брат Насти тоже слушал «Красную плесень», но, в отличие от «мелких», значения пошлых текстов он уже понимал. Степа был старше девочки на шесть лет и ужасно кичился своим превосходством в возрасте. На правах старшего даже пытался воспитывать Настю и запрещать слушать матерные песни, а в качестве весомости аргументов мог обидеть и даже ударить сестру. Настя боялась брата и предпочитала с ним не связываться. В душе она мечтала дружить, но с каким-то другим, мифическим братом, который бы заботился, защищал, а не шпынял при любом удобном случае.

Так что совместное времяпрепровождение было, скорее, наказанием родителей для обоих, чем подарком. Вот и последние летние дни она хотела провести в компании своих хулиганов, а не с братом. Но родители попросили навестить бабушку, а заодно сходить в магазин, считая, наверное, что вдвоем детям будет веселее. Брат от поручения тоже явно был не в восторге, мало того, что нужно куда-то тащиться на жаре, так еще и эту пигалицу вручили.

Настя шла не спеша, разглядывая прохожих и комментируя происходящее, когда им дорогу перегородил небольшой пес с длинной шерстью и висящими ушами. Перед собакой сидел огромный серый кот и злобно шипел.

– Да, приятель, тебе лучше не залупаться…

Не успела Настя договорить, как брат схватил длинную металлическую цепь, на которой у него висели ключи, и со всей силы ударил худенькую девочку по ноге. От неожиданности и боли, Настя выронила пакет с хлебом…

– Что ты сказала? – рявкнул Степа. – А ну-ка-повтори!

Настя понимала, что лучше не спорить, она боялась брата.

… тебе лучше не залупаться, – тихо сказала она.

Брат, что было сил, ударил ее еще раз. Кожа на ноге у Насти заалела и надулась полосой от колена до бедра, а к горлу подступил такой ком, что, с минуту, она не могла ни вздохнуть, ни заплакать.

Настя сжала ладонью саднящую ногу, присела на корточки и в слезах подняла пакет. Она догадалась, что слово означало что-то нехорошее, но почему нельзя было спокойно сказать об объяснить? Она плакала от бессилия и обиды, что человек, который должен ее защищать, так с ней поступает.

А потом случилось неизбежное – Настя выросла, узнала много всяких интересных слов и их значений. Использовать их уже никто не запрещал, и даже брата можно было теперь запросто послать куда подальше.

Осенняя капуста

Алена и Даша были знакомы всю свою жизнь. Их родители подружились еще до рождения детей, и девчонки росли, как сестры – только абсолютно непохожие друг на друга. Алена смуглая, с темными кудряшками и огромными карими глазами, маленькая и хрупкая; Даша – светловолосая, сероглазая и пухлощекая, уже тогда ясно было, что она будет гораздо выше подружки.

Даше тогда было пять лет, Алене – шесть с половиной. Разница вроде бы смешная, но Алена казалась Даше такой взрослой, что она безропотно подчинялась подруге, с готовностью ввязываясь во все шалости, которые та придумывала. Да что там с готовностью, – с удовольствием!

Они вместе бродили по лесу, который начинался прямо за забором их дома. Сейчас такое и представить себе невозможно: малые дети, еще даже в школу не пошли, а носятся где-то целыми днями, предоставленные сами себе. А тогда… Тогда детям, когда родители были на работе, а садик уходил на каникулы, приходилось развлекать себя самим. Телевизор в то время был просто украшением гостиной, каналы с круглосуточными мультиками появятся только лет через 30, поэтому домой девчонки заходили, только если деваться было совсем некуда: мама позвала, «Спокойной ночи, малыши» начались, или стемнело окончательно.

В лесу интересных дел было не перечесть: ловить лягушек в ручье, взбираться на корявое дерево у опушки, прятать секретики в самых тайных местах, под камнями и в старых трухлявых пнях, искать грибы и поедать дикую ежевику, собирать желуди и плести венки из полевых цветов. Веселье заканчивалось только протяжным криком, доносившимся от дома: «Даша!.. Алена!..» Пора было возвращаться, торопливо смывать с себя разводы грязи, щедро украшавшие лица, шеи, руки и ноги, садиться ужинать. Набегавшись за день, засыпали прямо за столом, с трудом добредали до кроватей, видели самые яркие в жизни сны, а утром просыпались в ожидании новых приключений, и снова рвались на улицу.

Самым сложным делом было отвертеться от обеда. Когда родители на работе, то и загнать домой, чтобы поесть, было некому. А вот в выходные… Помните вот это, произносимое страшным шепотом: «Мама есть зовет, потом уже не выпустит»? Это было самым страшным наказанием – остаться сидеть дома. Поэтому Даша с Аленой старались близко к дому не подходить – чтоб мамы не заметили, и не загнали обедать. Удивительно, но если не получалось дозваться девчонок, мамы не волновались. «Загулялись опять», – махали рукой и возвращались к своим делам.

Но неужели есть не хотелось весь день? Хотелось, еще как. Иногда выручала лесная ежевика, а иногда – набеги на собственный огород. Выглядело это со стороны, наверное, очень смешно: две девчонки, притворяясь, будто их никто не видит, пробираются сквозь дырку в заборе на грядки, и объедают все, до чего только могут дотянуться. При этом важно было передвигаться буквально ползком, прикрываясь травой и прячась за кустами, – иначе ведь мама увидит, и все, прощай, веселье и приключения, придется есть скучный суп на кухне.

Летом было проще: то клубника поспеет, то смородина или сливы, можно выдернуть морковку, наспех ополоснуть в ручье и весело слопать, помидоры и огурцы тоже регулярно исчезали с грядок. А вот осенью «меню» становилось поскуднее. От черноплодной рябины нещадно вязло во рту, других ягод уже не было, сырую тыкву есть тоже не станешь.

«Дашка, давай капусту утащим», – Аленка пихнула подружку в бок локтем. «Она же большая, – засомневалась Даша. – Мы же столько не съедим». «Съедим, – припечатала Алена. – Пошли, не трусь».

Шурша опадающими со слив листьями, девчонки двинулись «на дело». Пробрались к заветной грядке с тыла, забравшись в огород через калитку, выходящую в лес. Огляделись – вроде вокруг все тихо, никто их не заметил. Капуста в этом году уродилась на славу: кочаны стояли стройными светло-зелеными рядами. Авось, пропажу одного никто и не заметит.

«Вон тот давай», – Алена махнула рукой в сторону кочана поменьше. Пыхтя, девчонки выкрутили капусту вместе с корнем, и уволокли добычу за забор. Там отломили кочерыжку, счистили внешние листья, устроились на поваленном дереве с видом на ручей – чем не ресторан? Хруст стоял оглушительный. Даша то и дело испуганной оглядывалась в сторону дома: казалось, этот звук должен быть слышен даже на другом конце города. Но никто ничего не услышал, а капуста была такой вкусной – ничего вкуснее в целом свете не было!

Вечером у обеих болели животы: с непривычки слопать такое количество сырой капусты – шутка ли. Признаться, в чем было дело, ни одна, ни другая не решилась. Впрочем, мамы особо и не беспокоились: поболит, да перестанет, не аппендицит же. Преступление осталось нераскрытым.

Спустя годы подружки сидели на кухне в Аленкиной квартире. На столе лежал вилок капусты: Даша привезла из деревни от мамы. «Что делать с ней будем? Салат?» – спросила Алена. Даша рассмеялась – тот эпизод с краденой осенней капустой всплыл в памяти, будто это было вчера.

«Мам, а помнишь, вы в огороде капусты не досчитались? Думали, соседские мальчишки напакостили?» – звонок по видеосвязи застал Дашину маму врасплох. «Помню, а как же», – улыбнулась она. Давясь от смеха, девчонки – нет, уже взрослые женщины – наперебой рассказывали, куда на самом деле пропадала капуста. «Так вот почему у вас животы болели», – догадалась мама и тоже рассмеялась. Смех трех девчонок разносился по всей квартире, под ногами вертелся Аленкин песик Шерлок, недоуменно глядя на хозяйку – чего это она? А за окнами город накрывала осень – терпкая и прозрачная, пронизанная сладким запахом свежей капусты.

В кинозале

Семилетняя Лена разглядывала веселое лицо зубастого рыжего мальчика, нарисованное акварелью. «Ералаш» – сообщала афиша на окне кинотеатра. Тогда репертуар не печатали, а писали от руки, добавляя красочные иллюстрации.

Девочка достала из кармана 5 копеек и подошла к кассе. Киносеанс начинался в 10 утра и в это летнее утро никого, кроме нее в кинотеатре не было. В окошке показалась знакомая фигура кассирши.

– На «Ералаш»? – спросила тетя Маша, как будто существовали еще какие-то варианты. – Пока ты единственный зритель, будешь смотреть?

– А вы мне одной покажете? – поинтересовалась Лена?

– Покажем. Надоест глядеть в одиночестве – уйдешь!

Но отсутствие других ребят в зале совершенно не смущало, наоборот, Лена любила тишину. Как-то раз она ходила в кино вместе с классом. Весь фильм одноклассники разговаривали, шуршали фантиками и ходили по залу. Девочку это так сильно отвлекало, что она даже не запомнила, что им показывали.

Впервые сюда Лена попала еще ребенком. Родители взяли ее на невероятно популярный тогда «Кинг Конг жив», о чем потом сильно пожалели. Первый «взрослый» фильм для Лены, и ей тогда было года четыре, не больше.

Когда погас свет, гигантская черная обезьяна громко заревела и начала крушить все вокруг, отправляя в пасть маленьких человечков. Лена вскочила со своего кресла в надежде спрятаться туда, где не будет слышно громкой зловещей музыки и не видно пасти размером с экран. Потом бояться она перестала, привыкла и к шуму, и к мельканию на экране и увлеклась деревянной горкой, на которой стояли зрительские сиденья. Она топотала своими маленькими валеночками, носилась сюда-сюда, изредка поглядывая на обезьяну.

На последних кадрах, большая горилла учила обезьяну-малыша качаться на лианах. Очарованная Лена застыла. Музыка уже не была такой напряженной, а черные картинки сменились тропическими пейзажами. Перед ней открылся совершенно другой, красочный мир, от которого не хотелось отрываться. Лена уселась в свое кресло, где она не была с первых кадров, и очень удивилась, когда включился свет. Никакие уговоры мамы не работали – она требовала, чтобы ей снова показали пальмы и маленькую обезьянку. Эта финальная сцена фильма до сих пор осталась в памяти у Лены, хотя она никогда больше «Кинг Конга» не пересматривала.

А тем летним днем, выйдя из зала после «Ералаша», она почувствовала всю прелесть утренних сеансов в пустом зале. Девочка обожала рваные жесткие кресла из бордового дерматина, большой экран, благодаря которому, казалось, можно проживать истории вместе с героями, и будку киномеханика. Свет от проектора, струящийся из окошка, обладал для Лены особенной магией. Часто, во время просмотра она в задумчивости наблюдала за этим светящимся потоком и не могла оторваться. В него попадали пылинки, мушки и все они дружной армией, как заколдованные, летели к экрану. Однажды Лена увидела в потоке бабочку – на контрасте с окружающими ее тенями она казалось огромной. Всего миг, и бабочка исчезла в темноте кинотеатра, но для Лены это было настоящим волшебством, принадлежащим ей одной.

Пучок света из окошка, тени на экране… Комнатка киномеханика была для Лены столь же загадочной и притягательной, как для Алисы кроличья нора. И, однажды, ей удалось там побывать. Папа, зная любовь девочки к кино, попросил друга устроить экскурсию. Сергеич, – так все его звали, немного пошатывался, но довольно ловко заправлял пленку в проектор. Аппараты в будке гудели так громко, что Лена не слышала, о чем говорят папа с Сергеичем. Но судя жестикуляции, киномеханик рассказывал, как изображение сквозь небольшое окошко попадало на экран.

Лена удивлялась, почему в зале не слышно этого шума и бурлящей в будке работы, но потом папа объяснил, что Сергеич изолирован от зрителей звуконепроницаемыми стенами. Киноэкран же, наоборот, покрывался миллионами мелких отверстий, пропускающих звук от динамиков, установленных сзади него.

– Хорошая профессия, – думала Лена, – сидишь весь день один, смотришь кино, а тебе за это еще и зарплату платят. Она решила, что, когда вырастет, тоже будет киномехаником.

Многие взрослые забывают свои мечты и становятся вовсе не теми, кем хотели. Но только не Лена. Она выучилась на журналиста и выбрала профессию кинокритика. Мир кино открылся перед ней – приглашения на премьеры, поездки на кинофестивали. Лучшие фильмы она теперь смотрела вместе со звездами и получала отличную зарплату. Лена побывала на съемках в Голливуде и взяла интервью у самого Джонни Деппа, которым так восхищалась в юности. Сбылось даже то, о чем она и мечтать не смела.

Но тихие утренние сеансы в одиночестве – маленький секрет, который уносит ее в детство и тот деревянный сельский кинотеатр. В воскресное утро она выходит пораньше из дома, пока спят все любители попкорна, и отправляется в небольшой зал в спальном районе. А еще лучше, оказаться там минут за сорок до сеанса. Не спеша выпить кофе и съесть булочку с корицей, покрутить в руках купленный билетик, предвкушая приближающийся просмотр. Потом дождаться, когда погаснет свет, закрыть глаза и увидеть на миг волшебство – бабочку, порхающую в потоке света от кинопроектора.

Постоять за себя

Маленькая Света росла счастливым ребенком – в ладах с собой, миром и окружающими. Пока вдруг не оказалось, что она – толстая. Это понимание на нее снизошло классе в третьем. Или, может быть, в пятом. Точней, не снизошло, а навалилось: «Жирная», – орали мальчишки-одноклассники, а девочки одобрительно хихикали. Света недоумевала – да почему? Что не так? Смотрела в зеркало, и ей казалось, что она обычная, такая же, как все. Ну да, от красавиц в телевизоре отличается, у них нет ямочек на боках, а у Светы есть. Так и что теперь, она от этого хуже других?

Оказалось, что хуже. К шестому классу Света превратилась в изгоя. В девочку для битья. Нет, пара подруг у нее все же была: с кем-то вместе ходили в художественную школу, с кем-то подружилась, потому что обоих обижали сверстники. Была еще девочка, с которой дружили с самого детства. Но чем старше они становились, тем больше старая подружка воротила нос: она-то была всеобщей любимицей, самой популярной девчонкой в классе, а тут какая-то неудачница.

Хуже всего было со взрослыми. Мама Свете про ее толстость никогда не говорила. Папа и бабушка – тоже. Но однажды к ним в гости явилась тетя Клава, родная сестра бабушки. Она была женщиной шумной, говорливой, считала себя душой компании и, кажется, центром Вселенной.

«Оль, ты чего дочь к врачу не сводишь?» – громогласно вопросила она, сидя в кресле. Муж Клавы опасливо на нее покосился: вопрос был явно бесцеременный, но окоротить супругу он боялся.

Мама Светы недоуменно посмотрела на тетку. «Зачем?» – спросила осторожно. «Ну ты посмотри на нее! Она же толстая! Это ненормально, к эндокринологу ее веди, вдруг потом поздно будет!» – каждое слово тетушки впивалось в мозг Светы ржавым гвоздем. Мама растерянно улыбнулась: «Да ну, прекрати, какой эндокринолог». Но тетушка настаивала: она ведь медик, фельдшер скорой помощи, ей виднее. Света жалобно смотрела на маму: ждала, что та поставит крикливую тетку на место, ведь слушать ее было невыносимо, обидно и даже страшно, глаза наливались слезами, в горле распухал колючий жаркий комок.

«Клава, ну что ты говоришь такое, она же ребенок, перерастет», – муж Клавы сделал робкую попытку вступиться за Свету.

«Да какой перерастет! – крик Клавы срывался в ультразвук. – Не понимаешь ничего, так сиди и молчи. Посмотри на нее!» Клава победно ткнула пальцем в сторону Светы.

Мама махнула на Клаву рукой, как-то неловко переменила тему. Потом, много лет спустя, Света понимала – спорить с тетушкой было невозможно. Перекричать ее не смог бы никто, только лишний раз ссору разводить. Но тогда было не просто обидно – Свете казалось, что ее бросили на растерзание хабалистой бабе, что она и на самом деле такая – ненужная, толстая, некрасивая.

Школьная жизнь Светы превращалась в череду унижений. Отвечать на обидные обзывательства, тычки и пакости она так и не научилась. Проглатывала очередную сказанную гадость, оттирала куртку, которую раз за разом изрисовывали одноклассники, шла домой – читать. В книжках было единственное спасение от одиночества: можно было фантазировать о чем угодно, хоть о принцах, хоть о мести обидчикам.

Все начало меняться только в восьмом классе. Внезапно обнаружилось, что хороших оценок хочется всем, а у Светы всегда можно списать. К тому же начала меняться и сама Света: росла, вытягивалась, лишние кило будто и правда уходили в рост, как предрекал муж тети Клавы. Да еще и на спорт начала ходить, стала вроде как суровей и крепче. Мальчишки теперь рядом с ней казались коротышками, задирать ее стали реже.

Все окончательно изменилось, когда мамина дальняя родственница – такая же громкая и бесцеремонная, как тетушка Клава – спросила, сколько Света сейчас весит. Света пожала плечами: «Килограмм 60, наверно». «Кошмар! – радостно завопила родственница – Я столько после вторых родов весила!» «Зато сейчас вас проще перепрыгнуть, чем обойти. А вы ведь меня ниже сантиметров на 20», – внезапно сказала Света. Родственница поперхнулась, зажевав остаток фразы – от обычно тихой и безропотной Светы грубости никто не ожидал. Мама нервно хихикнула, но одергивать дочку не стала – и в самом деле, сколько можно безответного человека шпынять ни за что ни про что.

А потом Света выросла. Толстой она уже не была – пережитые детские унижения воспитали в ней недюжинную силу воли, так что теперь она держала себя в ежовых рукавицах, не позволяя себя поправиться ни на грамм. Детские обиды вроде как забылись, нажитые еще в школе комплексы постепенно ушли. Ни шеймить, ни буллить ее уже никто не пытался, наоборот, высокой симпатичной девушке старались понравиться. Да и на язык она стала больно остра, мгновенно ощетиниваясь язвительными колкостями в ответ на попытки ее поддеть.

Но была у Светы одна маленькая слабость. Как сейчас принято говорить, грешное удовольствие. Она любила время от времени находить в соцсетях своих одноклассниц и разглядывать фоточки. Большинство из них превратились в сдобных сорокалетних матрон, что странным образом радовало Светину душу. Злорадство? Да, наверно. Но кто без греха. Тем более, что уж больно смешно выглядели эти девочки из прошлого, которые вроде как не замечали, что поза инстаграм-феи – ножку вытянуть, живот втянуть, головушку набок – делает их еще более нелепыми и провинциальными.

«Ну и красотки, – налюбовавшись, Света довольно фыркала и закрывала Инстаграм. – Карма, беспощадная ты сука».

Борщ

В детстве Нина не любила овощи. Особую ненависть она питала к капусте, свекле и луку. В семье об этих причудах знали, но со вкусами младших считаться было не принято – приготовлено – ешь, разговор короткий.

– Ну почему картошку нельзя пожарить без лука и сварить без него суп? – думала Нина.

Из-за стола она выходила последней, есть-то хотелось, вот и сидела над тарелкой, выбирала несчастный лук, отделяя его от картошки или вылавливая из супа. Но если некоторые из блюд Нина могла разделить на составляющие по принципу съедобное-несъедобное, то полным кошмаром для Нины был борщ. В этом жутком супе собирались все ее нелюбимые овощи вместе. К счастью, чтобы его приготовить требовалось чуть больше времени, чем на обычный суп, и мама варила борщ нечасто, по выходным где-то раз в месяц.

На самом деле Нина вовсе не считала себя привередливой. Просто родители не готовили так, как нравится пятилетнему ребенку. Что именно было вкусно Нине, лучше всех знала бабушка. Она варила особенный суп. Главное, он пах не луком и жареной морковкой, а сливками и дымком. Городской ребенок, которому не могли угодить в еде родители, съедал несколько тарелок! Бабушка не посещала кулинарных курсов и не читала поварских книг, а весь секрет приготовления сводился к русской печке и правильному мясу.

Сначала курицу грамотно потрошили. Нина наблюдала, как дедушка ловко ее разбирал: чего у нее внутри только не было! В зобу и камешки, и зерно. На кухне стоял паленый запах от плавленых перьев и кожи. Курицу промывали, укладывали в чугунок и заливали водой. В суп бабушка не готовила зажарку, как принято сейчас, она все овощи складывала сырыми, но, главное, никакого лука! А для того, чтобы суп получился нежным и наваристым, она добавляла немного овсяных хлопьев. Томился супчик в печке несколько часов. За это время курица становилась мягчайшей, а бульон тягучим и ароматным. Но дома имелась только газовая плита, а не русская печка, и немного родительского времени, ровно столько, чтобы постругать, потереть, обжарить, закинуть, сварить. Приготовлено – ешь!

Приближение очередного борща Нина чувствовала заранее. За несколько дней в доме появлялись эти круглые зловещие кочешки с хвостиками, а на плите остывал бульон с куском мяса. К счастью, в выходные у родителей было слишком много дел по дому, чтобы садиться обедать всем вместе – стирка, уборка, да и кухня настолько тесная, что можно усесться максимум вдвоем. Вот в праздники дело другое, стол накрывали в комнате – тогда раскладывали полированную «книжку». Выходные чем-то особенным не считались, так что перед детьми ставилась тарелка с обедом, и они оставались с ней наедине. Нина обдумывала план отступления.

Борщ случился в субботу. Все утро мама готовила, что именно, Нина не видела, но догадывалась – вот она чувствует запах жареной морковки и лука, а вот мама открыла банку с томатной пастой и добавила ее к свекле – этот запах она ни с чем не могла перепутать, да, сомнений нет, на обед всех ждет борщ.

– Нина, иди есть!

– Иду, – ответила девочка, наблюдая, как мама снимает с дивана покрывало и направляется на улицу, чтобы его вытряхнуть.

Как только за ней закрылась дверь, Нина вмиг нырнула под кровать и достала приготовленную заранее консервную банку. Быстрыми движениями, она отлила из тарелки бульон с мясом.

– Наверное, коты тоже не станут есть капусту и свеклу, – подумала она и побежала в подъезд.

Под лестницей Нину встретили три пары светящихся глаз и разноголосое мяуканье. Девочка сунула в темноту миску, пожелала котам приятного аппетита и побежала домой – в тарелке еще оставались овощи. Без долгих раздумий, Нина открыла крышку большой эмалированной кастрюли, и, увидев воду красного цвета, плюхнула в нее содержимое тарелки. Как ни в чем не бывало, девочка вышла из-за стола и услышала, как хлопнула входная дверь – вернулась мама.

– Нина, ты гулять? А компота попила? – крикнула она ей вдогонку. Он там, на плите рядом с борщом в белой кастрюле, наверное, уже остыл.

Девочка сделала вид, что не расслышала про компот, но вдруг она сделалась красной, как ненавистный ею борщ.

– В белую или синюю? В белую или синюю? – она старалась вспомнить, куда же вылила остатки из тарелки. – Может, никто не заметит? – Нина вздохнула, и присоединилась к ребятам, играющим в «Вышибалы». Игры не шли, она то и дело забывала увернуться, за что получала мячиком по голове, но ее это не волновало, Нина думала про борщ.

– Наверное, вечером влетит! – переживала она. – Мультиков лишат или еще чего похуже.

На последних ступеньках перед квартирой Нина прислушивалась – не ругается ли мама, не ворчит ли папа. Девочка стояла под дверью и не решалась войти.

– Лучше уж пусть ругают за компот, чем за опоздание, решила Нина и зашла. Папа смотрел телевизор, мама гладила белье. Нина умылась, надела пижаму, начинались «Утиные истории». Папа переключил канал для дочки и пошел на кухню.

– Ир, а с чем был компот? – крикнул он.

– С красной смородиной и яблоками, а что?

– Так, ничего. Мне показалось, что в нем еще что-то странное плавало, похожее на капусту, наверное, это были шкурки от яблок…

Все-таки в белую, – улыбнулась Нина и тоже отправилась на кухню за компотом.

Снег в горячих ладошках

Кого ни спроси, все вокруг любят лето. Каникулы, тепло, солнце, можно забросить школьную форму подальше в шкаф, не вылезать из шорт и футболки, бегать босиком, сразу появляется куча таких интересных дел! А зима – ну что хорошего? 33 одежки, холодно, из дома пока соберешься выйти – вечер настанет. Новый год разве что, но это ведь всего два дня веселья, да неделя каникул.

А Вика любила зиму. Она ждала ее не из-за каникул, не из-за Нового года и подарков – хотя и их любила тоже, как же иначе – а из-за снега. Вы не поверите, но больше всего на свете Вике нравилось купать в снегу цветастый ковер, который лежал в большой комнате.

«Мам, снег! Смотри, снег! Когда пойдем?», – прыгала она вокруг мамы. Та с улыбкой гладила вечно растрепанную голову дочки мягкой ладонью: «Рано еще, Викуль. Это же первый снег, он растает через полчаса. Надо еще подождать».

Вика ждала. Скоро, совсем скоро ляжет такой снег, что будет ясно – это уже до весны. Тогда весь двор помчится на улицу – кто в снежки играть, кто снеговиков лепить. А взрослые и Вика – выбивать ковры. Папа, кряхтя, закинет на плечо тяжеленный рулон. «Ну-ка, брысь из-под ног», – шикнет на Вику, которая так и норовила помочь нести. Было совсем не обидно: Вика радостно неслась впереди отца на улицу, держа в руках веник, который был едва ли не больше самой девчонки.

Папа одним движением скидывал ношу на чистый снег, разворачивал: «Ну, Викун, твое время». Вика бросалась в бой: нужно было забросать ковер снегом, как следует попрыгать на нем, чтобы всю пыль выбить, а потом весь снег смести. После папа ковер перевернет, и все то же самое надо будет проделать с другой стороны. Веселья – на полдня!

Со стороны это выглядело очень смешно: неповоротливая из-за толстенной шубы девочка, укутанная в платок и шапку, была похожа на мультяшного Чебурашку. И падала так же часто – правда, Чебурашка из-за этого огорчался, а Вика радовалась. Можно было столько игр придумать – представлять, что это на самом деле волшебный ковер-самолет, он вот-вот унесется вместе с маленькой Чебурашкой в заоблачную даль, или рисовать на нем снежные картины.

Снег с ковра сметали серый, несимпатичный, его становилось даже жалко. Но зато можно слепить серого снеговика – пылевика. А потом выпадет новый снег, сотрет все следы большой чистки, вокруг снова все побелеет. «Ну что, все? Уносить готовенького?» – улыбался папа, глядя на румяную дочку.

«Опять без варежек пошла», – всплескивала руками мама, когда Вика наконец-то появлялась на пороге, сияя улыбкой до ушей. Варежки она и впрямь часто забывала, но руки у нее почему-то никогда не мерзли. Ладошки всегда были такими горячими, будто она их только-только отогрела у печки. Кстати, поэтому Вика была ценным игроком в снежных битвах: снежки у нее всегда получались крепкими, плотными, в цель летели, не сворачивая. «Как только цыпки не вылезут, – удивлялась мама. – Видать, сердце горячее». «Цыпки», – смеялась Вика. Это слово всегда ее почему-то смешило – будто по ладошкам пробегали маленькие цыплятки, склевывали снег, и оставляли на память отметины. Руки с мороза приятно покалывало, ладошки будто горели, – хотя должны были заледенеть.

…В комнате потом долго еще стоял снежный запах – наверно, полночи. Если лежать на полу, могло даже показаться, будто прямо в доме идет снег: кружится в воздухе, искрится в свете фонаря за окном, не падает и не тает. Снежинки эти ничуть не холодили. Наоборот, плели теплое волшебство.

А в тот год зима выдалась бесснежной. Колючий ветер мел по двору мелкую белую пыль, которая вовсе была непохожа на нормальный снег. Вике этот ветер представлялся худой злобной старухой: резкими движениями она сметала с земли просыпавшуюся муку. И даже звук был похожий: не свист, а будто раздраженное шипение сквозь зубы.

«Кто же его знает, доченька», – обнимала Вику мама в ответ на ее вопросы, куда подевался снег.

С каждым днем девочка все больше расстраивалась – она по утреннему свету в комнате понимала, что волшебства не случилось, на улице все так же серо, как и вчера. Приближался Новый год, а праздником и не пахло – ну какой праздник, когда вокруг все такое унылое, будто покрытое мерзлой пылью. «Так ведь и Дед Мороз к нам не доедет», – чуть не плакала Вика.

«А давай елку наряжать?» – зашла в комнату мама. Вика уныло пожала плечами. Обычно она дождаться этого дня не могла, а тут… Равнодушно перебирала мишуру, аккуратно сложенную в коробку с прошлого праздника, привязывала ниточки к хрупким стеклянным сосулькам и шишкам. Ничего не радовало.

«Смотри, Викуль», – мама держала в руках шарик из прозрачного стекла. Большой, блестящий, сверху будто сбрызнутый изморозью, а внутри него… шел снег. Не настоящий, конечно, из очень мелких блесток. Блестки магически переливались при свете старой лампы, будто светились сами по себе, пересыпаясь внутри шарика. Вика смотрела на это чудо, как завороженная. «Снег», – выдохнула она. Бережно взяла в ладошки шарик, поднесла к глазам, посмотрела сквозь него на свет – волшебство, да и только!

С антресолей вытащили елку, собрали, развесили по веткам игрушки. На самом видном месте сиял снежный шарик. Когда настало время идти спать, Вика еще долго лежала в темноте. Ей казалось, что шарик светится, подобно звезде, рассеивая по комнате призрачно-белые лучи.

Утром Вика открыла глаза, и подумала, что еще спит: свет в комнате был именно такой, как ей снился – призрачно-белый. Мгновение – и она уже стояла у окна. «Мама, снег! Мама, ну посмотрите же!» – мама, стоя на кухне, тихо рассмеялась. Спустя еще полчаса радостным визгом наполнился уже весь двор: таяли снежки в горячих ладошках, вырастали и рассыпались снежные стены, а вместе с белыми хлопьями на землю тихо и незаметно опускалось волшебство, без следа стирая стылую пыль и ледяную серость с улиц, дворов и лиц.

Банка со светлячками

«Пашка, ну-ка хорош спать, ехать пора!» – от этих слов Павлушка просыпался моментально. «Жаль, в школу тебя так будить нельзя», – ворчала мама. Конечно, только для вида, ей тоже было смешно, как Пашку пружинкой выбрасывало из кровати. Коридор он пролетал, будто вовсе не касаясь пола ногами, хлопала дверь ванной, а через две минуты он уже стоял у порога с рюкзаком и полностью одетый – с мокрой челкой, сонный, глаза моргают вразнобой, но ехать готов.

«Ты хоть бутерброд съешь, чучело, укачает», – чучело покорно кивало, второпях жевало бутерброд, не ощущая вкуса. Мыслями и всей душой он уже был там, в дороге.

Ездить Пашка любил больше всего на свете. Неважно, куда, на чем. Главное – сам процесс. Чтобы за окном мелькали столбы, деревья, облака, люди. Звук мотора, стук рельсов его завораживали. А самое крутое – высунуться в окно, чтобы ветром лицо обдувало. Жаль, правда, высовывать разрешали только нос, но все равно круто.

В свои 8 лет Павлик был идеальным попутчиком: не ныл, что скучно, не канючил, что надо в туалет или укачивает или устал, не болтал лишнего и не требовал внимания. Он был счастлив просто ехать.

С отцом они частенько ездили в путешествия на его армейском УАЗике. И это было потрясающе. В салоне пахло новой кожей – да, в выставочных «бобиках» делали кожаные салоны! По брезентовому верху колотили капли дождя, хлестали ветки, и эти звуки были лучше любой музыки. Из каждого такого путешествия Павлик привозил вагон и маленькую тележку впечатлений. Однажды Пашка видел, как вода течет вверх: машина неслась вниз, а ручей бежал ей навстречу. Как? Никак. Это была просто оптическая иллюзия, но Пашку зрелище просто заворожило: он будто оказался в волшебной стране, где все было наоборот и люди ходили вверх ногами. В другой раз они, остановившись на таежной дороге, увидели тигриные следы на снегу – прямо на обочине. Павлик даже испугаться не успел, как оказался в машине – папа его буквально закинул в салон, а через секунду уже давил на газ.

Но самое классное – это были поездки в отпуск дикарями. В багажник паковали палатку, спальные мешки, котелки, удочки, саперную лопатку. Пашка помогал изо всех сил: брался нести самый неподъемный рюкзак, путался под ногами, он был, кажется, везде. «А гитару взяли? – напоминал он. – А спички запасные не забыли? Пап, а рогатку мою?»

Наконец все было собрано, тысячу раз проверено, закреплено и упаковано. Пашка забирался на заднее сиденье и замирал: ура, поехали! В окнах мелькали сосны, облака, небо, листья. «Куда высунулся? Ну-ка назад!» – привычно одергивала мама. Пашка послушно сдавал назад, но спустя пять минут конопатый нос снова торчал в окно.

…Машина тормозила на берегу. За спиной остался лес, через который упрямый уазик пробирался даже не по дороге, а по тропинке, которая когда-то была дорогой. А впереди… Впереди бесконечное море сливалось с горизонтом. «Море уходит в небо», – восторженно шептал Пашка. Выскакивал из машины и несся к воде, на ходу сбрасывая рубашку, влетал в шипящие волны – и мальчишеское сердце заходилось от счастья. Впереди были безоблачные дни. Папа учил Пашку ловить рыбу и плавать с ластами, нырять с маской и добывать крохотных крабов из-под камней – крабов потом отпускали обратно.

Выгоревшие волосы стояли дыбом от соли, плечи сгорали даже сквозь рубашку, облезали, загорали снова: «Опять наш Павлушенька на домовенка Кузю похож!» Он и правда, был похож: лицо темнее волос, только зубы да белки глаз сверкают.

А по вечерам – костер. Мама готовила макароны с тушенкой, а папа доставал гитару. Обычно Пашка так и засыпал у костра, глядя на искры, да слушая голоса родителей. Но однажды засиделся – и тогда случилось чудо. Из леса вдруг вылетела стая огоньков. Они кружились, будто под музыку, неслышно порхали в воздухе, который вокруг них тоже будто светился. Пашка даже дышать забыл: так было красиво.

«Надо же, сколько светлячков! – раздался мамин голос прямо над ухом. – Пашка, пойдем ловить!»

И они пошли. Пашка поверить не мог, что держит на ладошке такое волшебство – огонек полз по ладони, затухал и снова вспыхивал, не обжигал, даже не грел, но горел так ярко, что отражался в полных восторга глазах мальчишки. Светлячков собирали в маленькую стеклянную банку. Пашка хотел закрыть, чтоб не разлетелись, да мама не дала: «Ты что, малыш, они задохнутся. Не надо, пускай живут, красота ведь такая!» «И правда», – Пашка даже испугался, что чуть не загубил все волшебство. «А можно я их с собой в палатку возьму?» – умоляюще посмотрел на маму, на папу. «Конечно!»

Пашка поставил банку рядом со спальником и смотрел, не отрываясь. Огоньки блуждали по стенкам беззвучно, будто крошечные феи. Пашка изо всех сил старался не засыпать, насмотреться на чудеса, но феи убаюкивали, рядом с ними будто звуки становились тише, а в воздухе разливалась магия.

…Утром банка оказалась пустой. Ничегошеньки, ни следа от волшебства не осталось. Будто и не было ничего, а Пашке все приснилось. Но он точно знал, что видел чудо. И чудо это называется лето.

Куча мала

Детский сад, куда водили Лиду, был виден из окна – небольшое двухэтажное здание голубого цвета. Вокруг него – площадка для игр с качелями, горками и другими нехитрыми аттракционами, и две летних веранды, чтобы дети могли прятаться от дождя или снега во время прогулки.

Зима заканчивалась, но не сдавалась. Последнюю неделю февраля стояли двадцатиградусные морозы. Но ребятня, казалось, холода не замечала. В плюшевых шубках, словно медвежата, они забирались на горку и, шумные, разгоряченные, кубарем скатывались вниз. Потом снова карабкались на маленькую площадку на самом верху горки, и, толкая друг друга, снова и снова пробирались к скользкому склону.

Воспитательница Ирина Васильевна детской радости не разделяла, прогулкам на морозе она предпочитала разговоры у теплой батареи. Отсутствие старших на площадке очень устраивало их подопечных – можно дурачиться по полной, не страшась наказания. Что-что, а наказывать в детском садике «Ветерок» умели отлично: будешь пойман за поеданием снега – получишь целую тарелку на обед. Не съешь котлету – после предупреждений и угроз, почти наверняка нянечка запихает тебе ее в карман. Но самое творческое наказание ожидало неспящих в тихий час. Воспитательница вытаскивала озорника из теплой кроватки и надевала ему на голову колготки. Ребенок превращался из мальчика или девочки в троллейбус, синий или красный, в зависимости от цвета колготок. В таком виде он стоял до тех пор, пока не раскается. Другим детям было страшно и не смешно, поэтому все, в основном, предпочитали тихо сопеть и не высовывать носа, но, порой, выстраивался целый троллейбусный парк…

Так что, предоставленные сами себе, дети резвились, как могли. Лида, укутанная в тигровую искусственную шубку и такую же шапку, карабкалась по ступенькам, вернее, ее несло наверх вместе с потоком детворы. И только она приготовилась присесть, чтобы съехать вниз, как кто-то из мальчишек сильно ее оттолкнул. Девочка перелетела через перила и упала на землю. Посадка оказалась жесткой. Лида лежала на притоптанном снегу и не могла пошевелить рукой.

– И-ри-на Васи-льнааа, идите скорей, – кричали ребята.

На крики сбежались не только воспитатели, но и нянечки, и даже дворник заглянул посмотреть, что произошло. Взрослые помогли Лиде дойти до садика, кое-как отряхнули ее от снега, стянули шубку и позвали медсестру.

– Так больно? – спросила она девочку, и попыталась поднять вверх ее руку.

Лида ничего не смогла ответить – острая боль простреливала, казалось, от макушки и до самых пят, она заплакала.

Позвонили маме. Мама прибежала с работы, где-то раздобыв по пути дефицитное мороженое в вафельном стаканчике.

– Не хочу мороженое, бооооольно, – плакала Лида.

– А где были вы, Ирина Васильевна? – гневно спросила воспитательницу мама Лиды.

На самом деле нет, она ни о чем ее не спросила, но подумала. Потом, уже дома, родители обсуждали, что, мол, грели попы в садике у батареи, да кости нянечкам перемывали вместо того, чтобы за детьми смотреть. Высказывать претензии вслух, и поднимать шумиху как-то было не принято, оно и понятно – поселок маленький, все друг друга знают, так-то Ирина Васильевна не плохая, с кем не бывает!

Лиде вызвали «скорую», сделали рентген. «Перелом ключицы», – сказал доктор и надел специальные кольца, чтобы она правильно срослась. Кольца больно стягивали плечи, а сломанная косточка ныла – так предстояло ходить целый месяц. Зато после работы родители приносили сладости, да и вставать рано в садик было не надо. Кстати, угощения приносили не только родители. Ирина Васильевна, из чувства вины, что не углядела за Лидой, тоже заходила каждый день – то петушков на палочке принесет, то печенья, да и у родителей прощения попросит.

Огорчало девочку только приближение 8 Марта, на который она не сможет пойти. Ах, как она любила этот праздник – разучивать стихи, песни, танцы, сценки, столько интересного она пропускала. Да и по друзьям соскучилась, заходила к ней только закадычная подружка, что жила по соседству.

Лида лежала, обложенная подушками и рисовала. За окном журчала капель и светило солнце. Когда рисовать ей надоедало, она щурилась и играла в прятки с солнечным лучом. В очередной раз, вынырнув из-под одеяла, увидела, что луч теперь не светит прямо, а прыгает. Задрожала и люстра. Такое бывало и раньше – дом, где жила девочка стоял у железной дороги, но поезда Лида не слышала, не он был причиной. Шум и топот стоял на лестничной клетке. Квартира хоть и находилась на втором этаже, но лестница к ней вела деревянная, потому любой стук отдавался эхом.

Вот топот прекратился, и все стихло. Родители переглянулись и приоткрыли дверь. Знаком папа попросил не шуметь, и пошел за Лидой. Он помог дочке подняться и распахнул перед ней дверь. Перед Лидой показалась чудесная картина: от второго до первого этажа тянулась целая вереница знакомых ребячьих лиц. С цветами из бумаги, с конфетами – целая группа, все 28 человек пришли ее навестить!

– А можно они зайдут? – тихо спросила Лида?

– Пойдем с папой ставить чай! – засмеялась мама.

Ирина Васильевна скромно замыкала колонну.


home | my bookshelf | | Таня, домой! |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу