Book: Лярва



Лярва

Иринарх Кромсатов

Лярва

На обсуждение был поставлен следующий вопрос: не следует ли стереть йеху с лица земли? Один из членов собрания… утверждал, что йеху являются не только самыми грязными, гнусными и безобразными животными, каких когда-либо производила природа, но отличаются также крайним упрямством, непослушанием, злобой и мстительностью. Он напомнил собранию общераспространённое предание, гласившее, что йеху не всегда существовали в стране, но много лет тому назад на одной горе завелась пара этих животных, и были ли они порождены действием солнечного тепла на разлагающуюся тину или грязь, или образовались из ила и морской пены — осталось навсегда неизвестно; что пара эта начала размножаться, и её потомство вскоре стало так многочисленно, что наводнило и загадило всю страну.

Джонатан Свифт. Путешествия Гулливера

Осторожно: книга содержит жестокие сцены насилия.

Любое сходство с реальными людьми исключается, все события, в том числе преступления, являются вымышленными


Лярва


Часть первая

Глава 1

Червь на удивление быстро и ловко вывинтился из куска протухшей требухи, потерял опору для своего белого и скользкого тела и кубарем свалился в миску дворового пса. Бестолково повертевшись в разные стороны своим заострённым и безглазым концом, он безошибочно определил, что за пределами миски лежит ещё одна куча гниющих отбросов, называемая хозяйкою дома «собачьей едой», и резво задвигался всем телом в ту сторону.

Этих червей принято именовать «трупными», хотя родители их — обычные комнатные мухи — вовсе не всегда откладывают свои яйца в трупы. Этот экземпляр, например, появился на свет именно здесь, прямо в миске пса — того самого, который сейчас лежал, сонно хлопая большими слезящимися глазами, и равнодушно косился иногда на телодвижения своего неприятного соседа, ибо миска находилась в непосредственной близи от собачьей морды.

Хозяйка называла этого пса Проглотом. Он родился три года назад, когда ещё был жив хозяин. Вначале это был премилый рыжеватый щенок, большеголовый и пучеглазый, и ничто не выдавало в нём того огромного и косматого чудовища, в которое он превратился позднее. Сами хозяева его матери никак не могли ожидать столь поразительной метаморфозы с данным помётом, ибо разродившаяся тремя щенками сука была из охотничьей породы, не отличающейся большими размерами. Однако виноваты сами: они не уследили за ней. Будучи охотниками и используя свою собаку в соответствии с её биологическими свойствами, они как-то раз остановились после охоты на ночлег в первом попавшемся домишке ближайшей деревни, где их согласились принять и где на дворе жительствовал громадных размеров беспородный кобель. Вероятно, за сукой в ту ночь не уследили, и она, ночевавшая всегда в доме, выбежала каким-то образом во двор… Наутро её обнаружили безмятежно спящею рядом с кобелём, и хозяину стоило немалых усилий отогнать его от своей любимицы. Может быть, некие подозрения и закрались тогда в душу пребывавшего в похмелье хозяина, однако скоро забылись, а вспомнились снова только через два месяца, когда родились на свет три башковитых щенка. По ходу их взросления уклонения от породы стали очевидны, и хозяин принял уже было решение об утоплении, однако, на счастье Проглота, в очередной раз отправился на охоту и заглянул к своим старым знакомым, жившим в уединённом доме на окраине посёлка. Во время вечернего застолья один щенок был испрошен главою этого дома к себе в собственность и быстренько ему доставлен (пока не передумал). Это и был Проглот, в отличие от двух своих братьев и сестёр, избежавший утопления.

Щенок быстро рос и первоначально только радовал своих хозяев игривостью и веселонравием. Когда же нараставшая масса тела стала требовать и немалого количества пищи, хозяйка сменила милость на гнев и, поименовав пса раз навсегда Проглотом, взяла за правило не только бранить его, но и бивать всем попадавшимся под руку. Приходившие в этот дом собутыльники хозяев — ибо хозяева пили, и пили страшно — не раз бывали свидетелями прилетавшего в Проглота полена, опускавшейся на его спину кочерги и даже толкаемой ему в морду швабры с горящею тряпкой на конце. На все побои он отвечал отчаянным и пронзительным скулежом и беготнёй на цепи вокруг будки, провожаемый криками и ударами хозяйки. «У, сволочь! — слышалось каждый день во дворе. — И когда ты только нажрёшься! Этакому дай волю — и меня саму съест!» Она резко сократила количество выносимой ему пищи, да и пища эта оставляла желать много, много лучшего своим видом и качеством.

Чаще всего это были вконец протухшие остатки супа или каши хозяев, впавших в очередной многодневный запой и забывших убрать пищу со стола в холодильник, либо самые скудные объедки. Такая еда более подходила тому самому путешествующему по миске червю, нежели здоровому и теплокровному животному. Посему вполне понятно, что только вступивший в расцвет физических сил Проглот стал на глазах чахнуть и сохнуть, всё чаще заканчивать приём пищи обильною рвотой и всё реже высовывать нос из будки, особенно когда во дворе появлялась свирепая хозяйка.

Мог ли вечно пьяненький хозяин защитить Проглота, когда-то испрошенного им самим у охотника? Мог ли он прикрикнуть на свою жену, вступиться за пса, властно сказать, что он в доме хозяин и не потерпит такого отношения с бедным, беззащитным и добрым животным? Нет, не мог. А когда он всё же попытался это сделать, произошло совсем скверное…

Выше уже поминалось о роковой склонности этой четы к пьянству. Приходится признать, что склонность эта, год за годом укреплявшаяся, стала наконец неким средоточием и целью всего их существования. Поженившись и отселившись от родителей, они смолоду жили в самом крайнем доме посёлка, в доме, смотревшем одной стороной в лес, а другой — на мрачный заросший тиною пруд, более напоминавший болото и осквернявший всю окрестность гнилостными миазмами. По характеру этих испарений могло показаться, что в том болоте гниют трупы.

Когда молодой жене исполнилось двадцать шесть лет, а её мужу — тридцать, у них родилась девочка, названная не то Соней, не то Тоней. На тот момент все бабушки и дедушки несчастного ребёнка уже умерли — кто от пьянства, кто от болезней, а кто и в петле, — а мать, по слухам, так и не получившая свидетельство о рождении либо потерявшая его тотчас по получении, проснувшись как-то раз после очередного смертного и страшного запоя, посмотрела на дочь полубезумными глазами и спросила заплетающимся языком: «Тебя как зовут, девочка? Ты Тоня, по-моему?.. Нет, Соня, точно Соня!.. А ну-ка иди сюда, Тонька, дай-ка я тебя приласкаю!» Она совершенно серьёзно и искренне позабыла имя родной дочери и называла её то Тоней, то Соней, в иные дни, неизвестно почему, Катей, а затем стала называть совсем другим именем, но об этом будет сказано позднее.

Тёмное, беспросветное, запойное пьянство, выкашивающее из рядов живых целые семьи и сёла, поражающее, точно моровая язва, лучших и достойнейших членов общества наряду с обычными жителями, — сия страшная зараза поразила и эту семью. Поразила столь же безнадёжно и печально, сколь и неотвратимо, ибо мрачные её признаки имелись у родителей обоих членов семейства, отмечались и у дедов, пышно цвели у прадедов. В общем, было с кого брать пример и на кого равняться.

Побуждаемые к тому примерами всех друзей и родственников, они тоже запили — и покатились. Начинали, как водится, «по чуть-чуть», а закончили полнейшим скотством.

Как они жили семь первых лет, прошедших после рождения единственной дочери? Постоянной работы не было, перебивались случайными заработками и приёмом на постой охотников и грибников, нередко находивших ночлег в их доме благодаря его окраинному положению в деревне и близости к лесу. Муж иногда уезжал в город, где работал грузчиком либо на стройках, жена иногда устраивалась уборщицей, билетёршей, обоих скоро увольняли за пьянство, и они возвращались домой, в склизкие объятия своего порока, в которых пребывали беспробудно дни, недели, месяцы…

Когда девочке исполнилось четыре года, зимней морозной ночью её отец спьяну заблудился в родной деревне, долго блуждал по тёмным закоулкам, всеми прогоняемый и бранимый, пока наконец не добрался до ограды собственного дома, где так и не смог найти ворота и заснул в снегу. Наутро, обмороженного и едва живого, его нашли чужие люди (так как жена была в беспамятстве) и доставили в больницу, где врачи были вынуждены ампутировать ему все пальцы ног и три пальца на правой руке. Таким образом, костыли стали неотъемлемой частью портрета этого человека, а так как работать он более не мог, то повис обузой на шее своей жены, чем и заронил в её душу зачатки озлобления.

Мрак и всё нараставшая злоба вошли в дух этой женщины, обида на всех и вся и обвинение в своих бедах кого угодно другого, кроме себя самой, охватили и поглотили её. В пьяном угаре она всё чаще скандалила со своим мужем и начала, наконец, его бить, и бить чем дальше, тем страшнее. Била палкой, утюгом, шваброй, плескала на него кипятком, кидалась на него с ножницами, сопровождая свои нападки самыми ужасными ругательствами и проклятиями. Однажды он проснулся от недостатка воздуха для дыхания и, открыв глаза, убедился, что прямо над ним возвышается силуэт его жены, которая, дико сверкая зелёными глазами в лунном свете, освещавшем одну её голову, оплела полотенцем шею мужа и душит его. От радикального и печального конца несчастного тогда спас визит очередной группы охотников, которые без стука ввалились в дом, и жена, присмирев, вынуждена была отложить своё намерение и предаться с гостями пьяному загулу.

Девочка росла и взрослела в этих условиях. Её ничему не обучали, её едва кормили, а зачастую забывали даже и об этом. Когда родители и их гости в беспамятстве засыпали, она украдкой выбиралась из своего угла, где всегда тихонько сидела, подбегала к столу и питалась остатками закусок, которые затем не забывала выносить Проглоту, появившемуся в их доме по достижении ею шести лет. Именно от Проглота она узнала о существовании в жизни такого понятия, как мытьё и очистка от грязи собственного тела. Увидев однажды, как он плещется в луже недалеко от своей будки и затем, взъерошив шерсть, стряхивает с себя воду, она забавы ради повторила эту процедуру и, заметив при сём, что различные исходившие от неё неприятные запахи после данных действий поуменьшились, потом старалась мыться сама, и не только в лужах, но и в бочках, стоявших по углам дома для сбора дождевой влаги.

Взаимоотношения её с родителями ограничивались крайне убогим набором фраз. По имени ни мать, ни отец к своей дочери никогда не обращались, так как просто-напросто это имя не помнили. «Брысь», «вали отсюда» и «убирайся» — вот наиболее типичные фразы, которые дочь с самого раннего детства слышала от своих родителей, попадаясь у них на пути. Бывало также, что ей говорили «эй» и приказывали подать или выбросить что-либо, помыть пол или убрать со стола. Ни нежности, ни любви, ни хоть какого-нибудь внимания от своей матери она никогда не видела и всегда чувствовала от неё лишь досаду на самое своё существование. Отец, с пьяной слезы, иногда всё же поглаживал девочку по голове и даже называл «дочуркой», — однако трезвым всегда бывал зол и пребывал в раздражительном поиске очередной дозы спиртного. В минуты, когда оба родителя бывали трезвы, дочь получала от них наибольшее количество пинков, тумаков и ругательств. Такой образ жизни не мог не привести к формированию у девочки целого сонма страхов, забитости и молчаливости серой мышки, постоянно ищущей щёлку, куда бы забиться. Она хоть и умела говорить, но почти не говорила, а если и произносила какие-то слова, то — вследствие ли редкости таких фактов или из боязни быть грубо перебитой родителями — произносила их с какою-то странно лающей, отрывистой, гнусавой интонацией.

В шестилетнем возрасте она была по-прежнему неграмотна, как и в девятилетнем, то есть ко времени начала нашего повествования. Не будет далёким от истины сказать, что родители её начисто забыли о существовании школ и о необходимости дать своему чаду среднее образование. Вопрос об обучении ребёнка просто-напросто не вставал перед вечно туманным сознанием родителей. Впрочем, ко времени, когда все нормальные дети начинают ходить в школу, к семилетнему возрасту эта девочка подошла наполовину сиротой.

Обстоятельства смерти её отца, неожиданные и печальные, лишили её последней возможности хоть какой-то защиты в этом доме и, словно в довершение к уже испытанным страданиям от ближайших родственников, привнесли в её жизнь понятие убийства от руки близкого человека.



Глава 2

Это случилось поздней осенью. Однажды в ноябре, холодным и ветреным вечером, хозяин и хозяйка пили вдвоём, не дозвавшись к себе за стол никого из соседей и не имея ни одного постояльца. Жена была в тот вечер особенно не в духе и, избив во дворе Проглота, зашла в дом, стала предаваться с мужем возлиянию и метать беспричинно недовольные взгляды на свою дочь, сидевшую тихо в углу. Наконец мать взялась за ремень и стала хлестать им ребёнка, бормоча невнятные ругательства и обвинения. Девочка плакала громче и громче, пока, наконец, своим пронзительным плачем не растеребила сердце отца, к тому моменту уже лежавшего головой на столе и почти бессознательного. Приподнявшись на костылях, он выхватил из рук жены ремень и хлестнул её саму, приговаривая:

— Ты совсем ополоумела или как? Отстань от девки!

Жена воззрилась на него невидящим, остановившимся, полубезумным взглядом. Некая чёрная тень мелькнула в её глазах, гневная эмоция тотчас обернулась в ужасную мысль, и агрессия к мужу, до поры до времени спавшая, внезапно ослепила её вполне конкретным кровожадным желанием.

— Ах ты, в защитники подался, скотина! — завопила она срывающимся от гнева голосом. — Ну, тогда получай же сам!

И неистово ударила его кулаком по лицу. От первого удара он покачнулся, но устоял, осоловело хлопая глазами. Тогда жена взяла табурет и, размахнувшись, ударила им своего мужа сбоку, прямо в ухо. Он с рёвом полетел на пол и далее только молча закрывался руками. Ударив мужа сверху вниз табуретом ещё два раза и расколотив последний на части, хозяйка, продолжая сквернословить словами, от которых кровь стыла в жилах, кинулась на кухню за другим оружием. Ребёнок заходился в крике и, истерически плача, зажимал ручонками уши, наблюдая эту сцену.

Мать вернулась со скалкой в руках, неспешно подошла к мычащему супругу, засучила рукава, сдула с лица прядь волос и принялась сверху вниз плашмя бить, и бить, и бить мужчину своим орудием, лишь изредка выдыхая, с шумом вновь набирая воздух и цедя сквозь зубы:

— Давно… ох и давно же… пора было… это… сделать!

С каждым ударом хмель выходил из неё, голова просветлялась, движения рук убыстрялись (она била то правой, то левой рукой, то обеими). И вот наконец в комнате оказалась уже не жена и не мать, а страшная фурия, которая совершенно осознанно и яростно, войдя в раж, с горящими неистовым пламенем глазами вершила убийство собственного мужа!

Когда руки его были отбиты в кровь и потеряли чувствительность, они бессильно упали, открыв для ударов голову, и в этот момент он закричал — дико, протяжно, обречённо. Следующий удар в лоб лишил его сознания, второй удар сломал нос, третий — выбил глаз, а четвёртый — проломил череп. Она ещё долго била бездыханное тело супруга, нанеся по нему не менее двадцати ударов, превратив голову в бесформенный кровавый сгусток, пока наконец силы не оставили её. Скалка со стуком упала на пол, а фурия села на пол рядом с трупом и долго не могла восстановить дыхание.

Дочь в этот момент уже не плакала, а молча закрывала мокрое лицо руками и, помертвев, в страхе приглушив вдохи и выдохи, подглядывала сквозь пальцы. И сквозь пальцы, сквозь стоявшие в глазах слёзы она увидела, словно в тумане, следующее: вот её мать щупает пульс убитого мужа, вот прикладывает пальцы к его шее, вот встаёт на ноги и, кряхтя, пытается тащить тело. Эти попытки оказываются тщетными, и вот мать, подумав о чём-то, направляется к кухне, но в эту минуту вспоминает о свидетеле своего преступления и оборачивается к дочери… Леденящий, острый, пронзительный ужас сотряс в эту минуту всё тельце семилетней девочки, и она едва не лишилась чувств от страха, глядя в неподвижные и безмысленные глаза матери, видя, как мать покачала головой, нахмурила брови и словно бы нехотя направилась в кухню.

Из кухни она вернулась минут через пять, неся в руках топор и длинный нож для разделки мяса, а также три больших матерчатых мешка.

— Вон отсюда, сучка! — тихо и хрипло сказала мать, бросив всё принесённое рядом с трупом. Девочка растерянно моргала и, медленно отнимая от лица руки, не могла понять, чего от неё требуют.

— Пошла вон отсюда, если не хочешь попасть в мешки вместе с этой скотиной! — вдруг завопила страшным голосом мать, и до того ужасен был этот крик, что девочку подбросило кверху, точно на пружине, и она пулей вылетела во двор, в темноту.

Не чувствуя ни холода, ни пробирающего до костей ветра, ощущая до сотрясения лишь смертный ужас, она металась некоторое время возле дворовых построек и кустарников, ища укрытие, но всюду ей казалось слишком светло, слишком заметно для глаз матери, которая могла появиться во дворе с минуты на минуту. В ту ночь, как на беду, было почти полнолуние, и огромный диск луны ярко освещал окрестности. Кроме того, немало света падало и из окон дома. Замерев и не зная, куда деться, она вдруг услышала ворчание Проглота и стремглав кинулась в его будку. По счастью, покойный отец смастерил это жилище для пса весьма вместительным, и девочка не только поместилась в нём сама целиком, но и пыталась ручками удержать внутри Проглота, чтобы он своим тёплым шерстистым боком закрыл от неё вход в конуру и вид на зловеще яркие окна родного дома. Собака, однако, не захотела такого соседства, пару раз гавкнула и с недовольным урчанием выбралась наружу. Проглот и сам чувствовал себя не лучшим образом после перенесённых побоев и упорно зализывал перешибленную лапу. Поэтому он не стал отходить далеко, прихрамывая, покрутился на месте и улёгся на землю тут же, возле входа в будку. Таким образом, входное отверстие было открыто, и свернувшийся калачиком в будке ребёнок смог видеть всё, что происходило далее. Видеть и слышать, ибо входная дверь в дом оставалась чуть приоткрытой.

Вначале звуков почти не было, слышалась лишь какая-то возня из комнаты. Затем всё стихло совершенно, лишь порывы ветра завывали в щелях гостеприимного жилища Проглота. И вдруг раздался первый удар — глухой, тяжёлый и какой-то до ужаса тошнотворный, как если бы острое лезвие стали, врубившись в мягкую податливую плоть, попутно раскололо бы и кость с мерзким хрустом. Следом последовала череда таких же глухих и чавкающе-хрустящих ударов. Свет в комнате падал так, что на шторах окна отчётливо был виден силуэт женщины, подымающей и опускающей топор. Она переходила с места на место, поворачивалась, примерялась, била под разными углами… Звуки врубания топора во что-то мягкое были хлюпающими и отвратительными. Не всегда удар попадал в цель, иногда она промахивалась и вонзала лезвие прямо в доски деревянного пола. Замерев и не отдавая себе отчёта в происходящем, девочка слушала эти звуки и смотрела на окно. Затем топор со стуком был отброшен и силуэт в окне опустился на колени. Ещё какое-то время можно было слышать очень тихие елозящие звуки острой стали по дереву. А потом наступила гнетущая тишина.

Первым почуял неладное Проглот: он вдруг резко поднял голову, затем вскочил, подскуливая, и ретировался, спрятавшись позади будки. Почти тотчас входная дверь дома медленно и без скрипа стала отворяться, и в проём выглянуло белое, как простыня, женское лицо, покрытое чёрными в лунном освещении пятнами. Притаившийся в конуре ребёнок каким-то чутьём понял, что лучше не задумываться об этих пятнах и их происхождении. Осмотревшись, женщина повернулась задом и выволокла за собой на крыльцо большой мешок. При виде этого бесформенного угловатого мешка с крупными влажными пятнами, различимыми в призрачном освещении, девочка вдруг почувствовала, что её трясёт крупной нервной дрожью, а зубы стучат так громко, что она в страхе прикрыла рот рукою, чтобы не быть услышанной. Пыхтя и сопя, мать проволокла мешок мимо конуры и проследовала с ним к воротам. Кое-где в деревне слышались звуки музыки, крики, смех, однако в проулке возле их дома никого не было, да и стоял дом на достаточном отдалении от ближайших строений, скорее ближе к лесу и пруду, чем к другим домам поселения. Затаив дыхание, девочка по звуку влекомого по земле мешка поняла, что мать, выйдя за ворота, повернула к пруду. Видимо, она тащила мешок с остановками, давая себе отдых, так как только минут через десять раздался тихий и жуткий всплеск.

После того как второй мешок постигла та же участь и мать волокла по двору третий, она внезапно вспомнила про дочь и остановилась прямо возле собачьей будки, из-за которой тотчас раздалось громкое и жалобное скуление Проглота, словно просившего, чтобы его не трогали. Мать хотела что-то сказать, но скопившаяся в горле мокрота не дала ей этого сделать, и она вынуждена была прокашляться, после чего тихо и хрипло бормотнула, словно обращаясь к самой себе:

— Ты куда подевалась, маленькая дрянь? Лучше появись к моему возвращению, чтобы отделаться только поркой!

Ответом ей была мёртвая тишина — даже пёс словно замер в ужасе. Бормоча что-то невнятное, мать повлекла последний мешок к пруду, и спустя время раздался всё тот же зловещий всплеск.

Вернувшись, хозяйка ругнулась в адрес Проглота и принялась шарить по кустам, разыскивая дочь и приговаривая:

— Ты выйдешь по-хорошему али нет, сучка? Или ещё и с тобой мне возиться?

Нечего и говорить, что девочка в это время лежала в конуре ни жива ни мертва и скорее предпочла бы нырнуть в вонючий и гнилой пруд вслед за своим отцом, чем посмотреть в страшные глаза матери. Трудно сказать, какие были в ту ночь намерения матери относительно дочери, однако она не нашла девочку, через некоторое время уже как будто и забыла, что она такое ищет, остановилась в недоумении и, повертев головой, решительно направилась в дом, где принялась снимать стресс с помощью водки.

Утро следующего дня мать встретила в мертвецком и тяжёлом забытьи, в абсолютно животном состоянии, а её дочь — всё так же, в конуре, в обнимку с Проглотом, греясь о него всем своим маленьким тельцем. Мать не очнулась до вечера, а так как дочь смертельно боялась её и ни за что не решилась бы войти в дом в поисках пищи, то день для неё прошёл впроголодь.

А к вечеру в доме появились гости. Это были четверо мужчин с ружьями и пузатыми рюкзаками, которые в азарте поисков добычи слишком удалились от своих автомобилей, вышли вечером к крайнему дому посёлка и решились попроситься на ночлег. Хозяйка встретила их на крыльце заспанная и недовольная, в ужасающем похмелье, однако дозволила пройти в дом по причине полнейшего оскудения в деньгах. Впрочем, прежде чем они вошли, она вдруг пугливо оглянулась и попросила их немного обождать, пока она уберётся в доме. И они стояли во дворе и ждали, пока убийца моет пол и удаляет следы своего преступления.

В это время одного из охотников заинтересовал пёс. Он наклонился к конуре и принялся заигрывать с Проглотом, пытаясь выманить его наружу. Без большого труда ему это удалось, так как стоило оказаться в его руках колбасе, как голодный пёс немедленно выбрался из своего жилища и стал попрошайничать. Здесь-то и открылась изумлённым взорам мужчин девочка, прятавшаяся в той же собачьей будке.

— Эге, да тут коммунальная квартира, как я погляжу, — протянул один из охотников, поднимая на руках девочку, пребывавшую от всего пережитого в расслабленном, если не сказать шоковом состоянии.

— Ну и лярва же её мамаша, если дозволяет своей дочурке спать в конуре с собакой! — прибавил его приятель.

Мамаша в эту минуту как раз выглянула из сеней, желая пригласить гостей войти в дом, и увидела на руках мужчины свою дочь. Самое время описать эту женщину. Пристрастие к спиртному сделало своё дело, и в свои тридцать три года она выглядела на все пятьдесят. Невысокая, худощавая, лёгкая в кости, она имела непропорционально большую лобастую голову с узкими и мутными глазками, смотревшими всегда исподлобья. Взгляд её был пронзителен и неприятен, а после совершённого мужеубийства появилась в нём ещё и какая-то хищная, настороженная, опасная прилипчивость — не подозрительность, а именно прилипчивость. Волосёнки у неё были редкие, нечёсаные и с грязным душком, завязанные почти всегда в узел на голове. Одевалась обычно в длинную юбку и широкую кофту, которая придавала всем её движениям размашистость и угловатость, не имевшие ничего общего с женскою грацией. Главное же — это угроза и ежеминутная готовность к агрессии, которыми буквально дышала вся её фигура.

— Ах вот она где! — процедила хозяйка, пытаясь сохранять человеческий облик перед посторонними. — Мать с ног сбилась, ищет её, а она уже по рукам мужиков пошла…

С этими словами она схватила девочку за руку и грубо оттащила её от охотника, а когда ввела в дом, тотчас толкнула дочь в привычный для неё тёмный угол, где ниша позади холодильника и оконная занавеска образовывали некое укрытие от глаз — укрытие, позволявшее родителям забывать о собственной дочери на целые дни и ночи.

Притихшие мужчины зашли следом и стали выкладывать на стол принесённую с собой снедь и выпивку. Хозяйка помогала им, расставляла посуду и между делом расспрашивала, кто такие, откуда и много ли набрали дичи. Постепенно завязалась общая беседа, началось застолье и продолжалось до глубокой ночи. Часов около трёх пополуночи сидевшая в своей нише и настороженно не спавшая девочка услышала, как трое гостей отяжелевшими ногами прошагали в другую комнату, к постелям, и за столом остались только последний из мужчин и хозяйка. Оба были уже сильно пьяны, сквернословили и разражались то диким хохотом, то руганью в адрес родни, друзей, правительства и друг друга. Рассудок и последние остатки человечности постепенно оставляли обоих, уступая место животным инстинктам, и закончилось всё тем, что охотник овладел хозяйкою дома прямо здесь же, на столе, посреди стаканов и закусок. Нестерпимо уставшая и уже клонимая ко сну на своём табурете в углу девочка слушала все стоны и рычания, точно сомнамбула, и мечтала только об одном: чтобы они там поскорее затихли и дали бы ей спокойно заснуть, хотя бы и прямо здесь, за холодильником. Так в конце концов и случилось.

Утром она спросонья слышала, как мужчины один за другим просыпались, одевались и собирали вещи, затем гурьбой направились к выходу. Мать не встала их провожать, и тот, кто выходил последним, швырнув на стол какие-то деньги, сказал уже за порогом:

— Правильно ты её назвал: лярва и есть.

Видимо, у этих постояльцев оказалось немало знакомых: многие узнали о девочке из собачьей конуры и о её доступной матери. Но только с тех пор все, кто останавливались на ночлег в этом мрачном доме, называли хозяйку за глаза не иначе как лярвой. А поскольку собственное её имя спрашивали редко, да и называла она его неохотно, предпочитая общение без имён со случайными гостями, то постепенно заглазное прозвище уравнялось с собственным именем, а затем и вытеснило его. Так и стала она для всех Лярвой.

Глава 3

Прошло два года, и наступил тот самый день, когда Проглот равнодушно наблюдал телодвижения трупного червя в непосредственной близости от своей морды. А глубоко в лесу, на достаточном удалении от дома Лярвы, в этот день произошли немаловажные и драматические события.

В конце октября, когда лес уже сбросил с себя листву и стоял голый и влажный, готовясь к приходу зимы, по золотому покрову из павших листьев гуськом шли три человека. День был пасмурный и холодный, и путники были одеты тепло, почти по-зимнему, благодаря чему только и смогли выдержать два ночлега в палатках при сырой погоде. В эти дни они почти не спали и били уток на утренних и вечерних зорях, с использованием чучел, на пролёте. Усталость после многодневной охоты понемногу заявляла о себе, однако ещё не могла перебороть всеобщее удовлетворённое возбуждение. Они были довольны, так как у каждого на счету были сбитые селезни, а кроме того, ни один подранок не был утерян.

По неписаному кодексу давней дружбы во время охоты они называли друг друга не настоящими именами, но исключительно прозвищами, обусловленными теми или иными событиями общего их увлечения. Например, при том что охотились они втроём обычно на уток или зайцев, одному из них, старейшему и высокому чернобородому мужчине лет сорока пяти, пришлось как-то раз случайно повстречать волка и убить его — отсюда и закрепилось за ним прозвище Волчара. Другого называли Дуплетом за то, что в минуту охотничьего возбуждения редко мог совладать с собою и выстрелить только из одного ствола своей двустволки — чаще бил из обоих и мало того что рвал утку на части, но и распугивал её сородичей. Третьего именовали Шалашом за мастерство быстро и бесшумно возводить эти нехитрые укрытия. Обоим последним было за сорок лет, и если Дуплет был приземист, мясист и телом, и лицом, рыжеват и не в меру разговорчив, то Шалаш, напротив, чрезвычайною худобой и молчаливостью, при высоком росте и смуглой дочерна коже, являл полную ему противоположность.



Лес тихо и печально окружал путь этих людей со всех сторон, и в его мрачном безветренном молчании, в тихо опадающих последних листьях, в хрустящих под ногами сучьях было что-то гнетущее и зловещее. День понемногу клонился к вечеру, и воздух, напоённый кристально чистою свежестью, казалось, почти звенел под сводами чёрных узловатых ветвей лиственного леса. Дойдя до границы двух лесов, где осины и берёзы до странности резко, почти по линейке замещались елями и соснами и где тропа далее тонула и терялась во мраке широких и густых ветвей хвойного леса, Волчара скомандовал: «Привал», — и, шумно выдохнув, поставил одну ногу на ствол поваленной ветром гигантской ели.

— Всё, надо отдохнуть минут пять, — сказал он. — До машин мы посветлу не вернёмся. Не успеем. Что ты там говорил о деревне, Дуплет?

Дуплет неспешно поставил на землю рюкзак и положил оружие. Вслед за ним это сделали и остальные. Жадно сделав три глотка из фляжки, он повернулся к Волчаре:

— Да чёрт её знает! Здесь она где-то, скоро должна быть… Ничего, найдём. У нас ведь всегда так бывало, когда новый край осваивали. Приходилось поблуждать перед ночлегом. Помнишь ту старуху на полянке, когда мы чуть не заблудились? И только женщина смогла избавить нас от отчаяния!

Он захохотал над каким-то памятным всем троим событием, чем вынудил заулыбаться и остальных.

— Не напоминай ему о женщинах, — хмыкнул Шалаш, кивнув на Волчару, — а то он из нас самый любвеобильный. Ещё закручинится…

— Так я и не трогаю женщин! Я о лесной старушке, слышь, Волчара? — Дуплет хитро подмигнул Шалашу, хохотнул и добавил: — А старушка в лесу — это ведь практически Баба-яга!

Волчара отмахнулся, подошёл к могучей, необхватной сосне и сладко потянулся, поочерёдно похрустывая членами. Изогнувшись всем телом, он запрокинул голову кверху и увидел на дереве глубокие косые царапины, которые не вызвали в его сознании никаких ассоциаций, и он тотчас забыл о них. Между тем эти царапины пусть редко, но встречались уже им раньше в лесу по ходу движения и так же не привлекали к себе должного внимания. И напрасно.

— Я думаю так, — продолжал Дуплет, — что цель наша сейчас — добраться до этой деревушки, постучаться в первый попавшийся домишко и попроситься на ночлег, потому как альтернатива этому — только очередная ночёвка в лесу. — Уперев руки в бока, он принялся медленно по кругу обходить поляну, на которой был сделан привал. — Не знаю, как вам, а мне эти ночёвки до смерти надоели, и я просто-напросто хочу согреться в баньке, сколько бы ни пришлось заплатить за это удовольствие. Даю полцарства за баньку! Вот представьте картину: сидим мы за столом, накрытым кружевной скатёрочкой. Кругом тепло и сухо, ноги наконец в тепле, над нами висит уютный абажурчик и этаким, знаете, тёплым приглушённым светом светится, желтоватым. Ну а вокруг нас, само собою, хлопочет какая-нибудь сельская Матрёна!

— Притом абажур в цветочек, а на нижней половине окна — отглаженная занавесочка, по-старушечьи. — мечтательно вставил Волчара.

— Вот-вот, — подхватил Дуплет. — Но, несмотря на такую занавесочку, хозяюшка-то наша пышна телесами, изобильна власами и игрива глазами… И наливает-то нам этакая русская дива с толстой косой через плечо — что бы вы думали? — конечно, холодную водочку из запотевшей бутылочки, а весь-то стол уставлен богатой закусочкой. Мня! — он принялся загибать пальцы: — Тут тебе и огурчички малосольные, и груздёчечки сопливые, и парящее блюдо с отварною телятинкой, и кабанчик-то с пылу с жару на вертеле, и стерлядочка-то.

— Ну, со стерлядочкой ты уж хватил, в деревенской-то глуши! — хмыкнул Волчара.

— Ничего, дай помечтать мученику охоты! — Дуплет остановился в самом тёмном углу поляны, где разлапистые ели образовали плотный труднопроходимый шатёр, весь опутанный паутиной, и начал внимательно вглядываться во что-то, привлёкшее его внимание и находившееся позади ветвей. — И чтобы при этом была неспешная беседа допоздна, и шуточки-прибауточки, и чтобы. — Он даже присел на корточки, затем опять поднялся и наклонился вперёд, ступив на шаг вглубь бурелома и раздвинув руками ветви. — И тут вдруг выясняется, что хозяюшка-то наша — вдовица, отчего вечер становится ещё более… интересным.

Он вдруг замер и неподвижно стоял некоторое время, будто боясь пошевелиться. Затем очень медленно повернул голову к остальным, и обнаружилось, что глаза у него дико выпучены, а лицо до того неестественно белое, словно его посыпали пудрой. Но ещё до того, как с уст его сорвался свистящий, исполненный ужаса шёпот, Волчара и Шалаш услышали за ветвями тихое и низкое рычание огромного зверя.

— Быстро и очень спокойно идите к ружьям, не поворачиваясь спиной! По-моему, это медведь.

Все онемели и некоторое время молча переглядывались, ещё не веря, не соглашаясь признать, что время дорого и что нельзя столь щедро тратить драгоценные секунды. Лишь когда позади Дуплета чёрная и грозная тень, ранее принимаемая за тень от деревьев и ветвей, вдруг сдвинулась с места и в мгновение ока переместилась на два метра левее, мужчины поняли, насколько опасно их положение. И оба шагнули к ружьям, так как Дуплет, похоже, впал в настоящий ступор и не мог пошевелиться.

Однако подлинное понимание ситуации пришло к ним при следующем их шаге, когда с другой стороны от Дуплета, правее, вдруг раздался высокий и надтреснутый голос какого-то другого животного, размерами поменьше — и на поляну выскочили сразу два медвежонка. Оба были совсем небольшие, вряд ли зимовавшие более одного раза. Тёмно-коричневые, косматые и башковитые, они были как две капли воды похожи друг на друга. Один из них, впрочем, сразу остановился и кинулся обратно под ветви, но другой, продолжая неуверенно порыкивать, закосолапил ещё правее, по хорде вдоль проплешины в лесу, прямо к толстой и дуплистой сосне позади Волчары. Вокруг сосны стоял высокий и ещё не опавший наземь сухостой из трав, который и укрыл малыша, опрометчиво кинувшегося прочь от матери.

Сложилась та самая ужасная и смертельно опасная ситуация, когда между матерью-медведицей и её медвежонком оказался человек, да не один, а целых двое — Дуплет и Волчара. Люди представляли собою препятствие на пути матери к её детёнышу. Шансов выжить в таком положении у любого живого существа крайне мало, и все трое охотников это мгновенно поняли. А понявши, до сотрясения остро ощутили древний, панический ужас перед близкою смертью.

Раздался ужасающе громкий рёв — и медведица, ломая ветви, ринулась вперёд. Из-за густых ветвей показалась её влажная пасть с огромными устремлёнными вперёд клыками и чёрные губы, крупно дрожавшие от исторгаемого при рыке воздуха.

В этот момент Волчара уже хватал ружьё, а Шалашу до своего оставалось сделать два прыжка. У Дуплета молнией пронеслось в голове, что сейчас он находится между матерью и одним из её детёнышей, но сделай он шаг назад, под ели, и окажется между нею и другим медвежонком, поэтому путь к спасению — только вперёд, хотя и очевидно, что ему не успеть. Ощеренная огромная голова медведицы уже поворачивалась к Дуплету, когда он изо всех сил прыгнул вперёд в надежде, что удастся хотя бы плашмя приземлиться на своё ружьё, схватить его и успеть перевернуться с ним на спину, так как очевидно было, что встать на ноги времени не хватит. И когда он действительно упал на ружьё и в панике стал переворачиваться на спину, то осознал, что не смог ухватить оружие потными трясущимися руками. В это мгновение ревущая медведица уже склонилась над Дуплетом, а Волчара ещё только взвёл курок и начинал прицеливаться.

Выстрел прозвучал, когда клыки зверя сомкнулись вокруг предплечья защищавшегося рукой Дуплета и послышался его дикий, истошный вопль.

Волчара стоял от медведя на расстоянии не более десяти метров и прекрасно помнил, что все три ружья заряжены патронами с дробью. Это была утиная охота, иначе и быть не могло. Но какой ущерб косматому гиганту с толстой шкурой могла нанести трёхмиллиметровая дробь, рассчитанная на утку? Стрелять в разъярённого зверя имевшимся оружием было подобно самоубийству, однако другого выхода не было. Даже с близкого расстояния рассчитывать на положительный исход можно было только в том случае, если бы Волчара уметил медведю в глаз — но он даже не имел времени прицелиться и выстрелил только в нужном направлении. Несмотря на переживаемый панический ужас и тряску рук, Волчара попал в цель, с замиранием сердца ожидая, что подобный поражающий фактор только пуще разозлит и без того свирепую медведицу. Так и случилось.

Она нервно рыкнула, судорожно передёрнула кожей и выпустила из пасти окровавленную руку Дуплета, повернув морду к Волчаре. Осознав опасность с этой стороны, она тем не менее не желала расставаться с поверженным врагом, и её передняя лапа легла на грудь Дуплета. Видя краем глаза, что Шалаш тоже схватил своё ружьё, и с ужасом ожидая, что сейчас это чудовище простым сжиманием когтей проломит грудную клетку товарища, Волчара выстрелил из второго ствола. И опять попал только в тело, точнее, в шкуру.

Ему показалось, что в глазах медведицы сверкнула молния, когда она оглушительно зарычала и, отвернувшись от Дуплета, обратилась к Волчаре всем корпусом. Через секунду должны были последовать два — не более — её прыжка по направлению к нему и один-единственный удар огромной когтистой лапой, рассчитанный на перелом позвоночника.

Но здесь неожиданно повёл себя Шалаш. Вместо предполагаемого от него Волчарой двойного выстрела всё тою же бесполезной дробью в медведицу — выстрела, который даже не замедлил бы её прыжка, — он вдруг выстрелил в медвежонка, прятавшегося за сосной. Выстрел сбил щепу со ствола дерева и возымел эффект: детёныш испуганно заурчал своим срывающимся рычком и сиганул через заросли, по бурелому, по длинной дуге туда, где находился его брат или сестра, под ту самую ель, из-под которой он раньше столь опрометчиво выбежал. Это задержало приготовившуюся к смертельному броску мать, которая повернула голову к стрелку. А когда Шалаш вслед удиравшему медвежонку выстрелил из второго ствола и тот в ответ дико взвизгнул, она и вовсе отказалась от своего намерения и метнулась к ели, намереваясь, кажется, собственным телом загородить малышей.

В этот момент Волчара всей спиной ощущал, как с затылка на спину безостановочно льётся липкий и тёплый пот ужаса. Прислушиваясь к обильным струям пота, весь похолодевший и дрожавший крупною дрожью, он поэтому не сразу увидел, что под ноги ему летит какой-то длинный тёмный предмет. И лишь крик Дуплета вернул его к реальности:

— Лови-и-и! Стреля-я-яй! — страшным голосом орал Дуплет, заставив тем самым Волчару понять, что длинный предмет — это ружьё Дуплета, которое тот кинул ему здоровой рукою, будучи не в силах выстрелить сам.

Машинально присев на корточки, Волчара схватил это ружьё и так же, с корточек, направил дуло на медведицу. Она тем временем повернулась к ели и к своим детям задом и, снова оглушительно заревев, обратила красную пасть к людям. За её спиной продолжал жалобно кричать раненый детёныш, что лишь подстёгивало решимость матери расправиться с незваными гостями. Дёрнув головой на крик малыша, она рванулась вперёд — но раздался очередной выстрел Волчары, который успел в этот раз с корточек прицелиться ей в голову. Она чуть покачнулась и, не обращая внимания на ручеёк крови, побежавший из пасти, одним прыжком преодолела половину разделявшего их расстояния. Тем временем Волчара, видя, что Шалаш что-то слишком долго возится с перезарядкой своего ружья, постарался прицелиться ей в глаз и выстрелил из последнего ствола, оставшись полностью безоружным. К несчастью, он не попал в глаз. И, вообще, четвёртый выстрел оказался напрасным: в критический момент меткость бывалого стрелка подвела его.

Дальнейшее произошло как в кошмарном сне. Она сделала гигантский прыжок в сторону Волчары, и он, падая и доставая нож, дико закричал и в крике видел, как над ним нависает её окровавленная пасть, видел её размыкаемые над его горлом клыки, видел, как нож словно не его рукой, а чьей-то чужой рукой направляется ей прямо в глотку, и ещё краем глаза видел словно бы чью-то третью и совсем постороннюю тень сбоку. Ожидая на своём горле смыкания её челюстей, приготовившись испытать последнюю в своей жизни острую боль, он даже почти был раздосадован присутствием этой посторонней тени, ибо воспринимал происходящее как что-то глубоко личное, своё собственное, как драму, касающуюся только его и убивающей его медведицы, без кого бы то ни было третьего.

Однако этот третий всё-таки вмешался, и задыхающийся от смрада из медвежьей пасти Волчара каким-то чудом разглядел, как к голове его убийцы плотно приставляется ружейное дуло, как это дуло пышет огнём. И спустя вечность раздался звук выстрела.

Нет, челюсти не сомкнулись на горле Волчары. Вместо этого медведица дико заревела и повернула свою разверстую и кровоточащую глотку к тому, кто выстрелил. Стоя над поверженным Волчарой, как ранее над Дуплетом, и имея такую же возможность убить его одним ударом, она опять не воспользовалась этой возможностью, а просто стояла и смотрела на человека, который только что убил её. Человеком этим был Шалаш.

Тем временем прямо на лицо Волчары с её головы упало что-то склизкое, влажное и скользнуло к его уху. Машинально повернув в ту сторону голову, он разглядел, что это был вытекший из медвежьей глазницы глаз, выбитый выстрелом. И здесь, вместе с затеплившеюся надеждою выжить, в голову пришла и другая мысль, совсем мелкая и незначительная на фоне первой, — мысль, что медведица, пожалуй, ранена серьёзно и, может быть, даже смертельно. Но он продолжал лежать не шевелясь, боясь привлечь к себе её внимание.

Видимо, она и сама почувствовала, что уже убита и что смерть стремительно к ней приближается. И последним её жизненным движением, последним зовом умирающей души стал инстинкт матери. Медленно повернувшись к своим медвежатам, она заковыляла обратно к ели, волоча за собою широкий густой след алой крови. Её лёгкие ещё исторгали тихое рычание, более инерционное, чем устрашающее, и каждый шаг давался всё с большим трудом. Тем не менее она доплелась до густых еловых ветвей и скрылась за ними.

Следом за нею пошёл последний из охотников, кто ещё стоял на ногах, был способен к каким-то действиям и понимал, что эти действия в сложившейся ситуации должны быть незамедлительны. Шалаш раздвинул ветви вслед за медведицей, находясь буквально в двух метрах позади неё, и увидел следующую картину. Близ корней ели дождями была вымыта яма, которую, по всей видимости, медведица увеличила искусственно, подкопав здесь же и выцарапав из земли огромный камень, который был оттиснут в сторону. Углубление, где раньше лежал камень, было значительно разрыто и расширено, и под корни ели уходил тёмный лаз берлоги, где заботливая мать предполагала переспать всю зиму со своими детёнышами. Сейчас из этого лаза виднелись ушастые головы медвежат, беспокойно барахтающихся, перелезающих друг через друга и порыкивающих, причём у одного из них на шее явственно виднелись следы крови.

Мать из последних сил подползла к ним, навалилась на горловину пещеры своим боком, закрыв тем самым медвежат в этом отверстии, и беспомощно повернула к человеку свою некогда страшную голову, оскалив длинные жёлтые клыки с льющимися по ним струями крови. Она надёжно защитила своих малышей, и добраться до них теперь можно было лишь одним способом — оттащив её тело. Возможно, она надеялась, что достаточно быстро подползла к берлоге и успела закрыть телом детей, пока никто ещё не успел увидеть их укрытие, — кто знает?

Шалаш, однако, всё видел. Стоя в пяти шагах от умирающей матери, он поднял ружьё, не спеша и тщательно прицелился вторым стволом и… оборвал навсегда её последний мучительный вопрос. Теперь она лежала, когда-то грозная, но бездыханная ныне, отдав жизнь за детей без малейшего сомнения, закрыв их от опасности всем своим телом и, быть может, всё-таки надеясь перед смертью, что люди не найдут её сокровище.

А к Шалашу тем временем на дрожащих непослушных ногах подошёл Волчара, долго смотрел на труп медведя, достигавший двух с половиной метров в длину, и наконец спросил осипшим голосом, сухими и солёными губами:

— Это была дробь?

— Нет, — ответил Шалаш, — это была пуля.

Волчара недоумённо посмотрел на него:

— Зачем ты взял патроны с пулями?

— Я не говорил вам: со мной всегда были два патрона с пулями, на каждой охоте. Так, на всякий случай.

— Их ты и перезаряжал так долго?

Шалаш кивнул:

— Извини, брат, за задержку. Но эти два патрона ещё надо было отыскать, затем возня с перезарядкой.

Они замолчали и долго бы ещё, наверно, смотрели на труп поверженного врага, если бы стоны Дуплета не привлекли их внимание. Действительно, с его рукой надо было что-то делать. Волчара, всё ещё прихрамывая, подошёл к нему и присел на карточки:

— Ну, что тут у тебя?

— Эта тварь сломала мне руку! — изо всех сил сдерживая стоны и рыдания, пролепетал Дуплет. В глазах его стояли обильные слёзы, лицо было красным и обезображенным гримасой боли. При взгляде на его правую руку сомнений не оставалось: она было неестественно изогнута в районе предплечья, между локтем и кистью, и в месте перелома из-под разорванной одежды выглядывали окровавленные осколки кости, словно чей-то хищный оскал. Тёмная кровь обильно сочилась из раны и впитывалась в хвойно-мшистый покров почвы.

Ещё час был потрачен на наложение шины, что сопровождалось громкими воплями и проклятьями пострадавшего. Бинт имелся в рюкзаке самого Дуплета. Стараясь минимально тревожить его руку, Волчара и Шалаш крепко прибинтовали её к самому телу раненого. Оставив его лежать прислонённым к стволу дерева, Волчара вернулся под ель, считая, что там ещё не всё закончено.

— Ну уж на этих-то щенят мы патроны тратить не станем, — сквозь зубы пробормотал Волчара, решительно подступая к трупу медведицы. — А ну-ка, помоги мне!

Ухватившись вдвоём с Шалашом за передние когтистые лапы медведицы, они принялись, пыхтя и чертыхаясь, оттаскивать её от входа в берлогу. Это оказалось не так просто, и после нескольких безуспешных попыток Шалаш, обойдя окрестности, принёс и стал употреблять в качестве рычага высохший ствол молодой ели, жёлтая сухая крона которой нещадно колола ему руки.

— Да в ней все полтонны, я думаю! — просипел он, обливаясь потом. — А, вообще, зачем нам нужны медвежата?

— То есть как это? — удивился Волчара, даже приостановив свои геракловы усилия. — Ты предлагаешь оставить их в живых?

— Мы убили медведя! — Снова и снова налегая на свой рычаг, Шалаш говорил хриплым, натужным голосом, прерываемым физическими усилиями. — Это пятьсот килограммов мяса… шкура… и память на всю жизнь… Зачем нам ещё и медвежата?

— Да затем, что мы с Дуплетом чуть не отправились на тот свет! — заревел Волчара, понемногу раздражаясь. — Затем, что их мамаша сломала ему руку и чуть не проломила грудную клетку! Затем, что она и мне едва не перегрызла горло. И я только чудом остался жив!

— Ну, не таким уж и чудом.

— Спасибо тебе, конечно! Я твой должник и век не забуду, но ты не станешь, надеюсь, мешать мне выпустить пар?

Выпрямившись и утирая со лба пот, Шалаш сухо сказал:

— Я охотник, а не детский палач. По мне, так надо отодвинуть её тушу только затем, чтобы освободить им выход.

Волчара замер и уставился на собеседника, выпучив глаза.

— Ну, вот это ты зря сказал, дорогой! — завопил он и, круто развернувшись, бросился на поляну к Дуплету. — Ты слышал? Наш с тобой спаситель выступает правозащитником зверушек и назвал меня палачом!

— Отстань от меня, ради Христа! — простонал Дуплет, отворачиваясь и пытаясь отмахнуться здоровой рукой. Его лицо было белее простыни, зубы сжаты до желваков, а в глазах стояли закипавшие слёзы. — Света белого не вижу!

Однако Волчара не хотел униматься и продолжал разобиженным, возмущённым тоном:

— У тебя здесь тоже есть право голоса! Рассуди нас! Как, по-твоему, следует поступить с детёнышами той твари, которая сломала тебе руку и чуть не убила? Оставим их жить или обезопасим эти леса для спокойной охоты, для сбора ягод и грибов женщинами, детьми, стариками?

Дуплет, почти ничего не соображавший как от сверлящей и назойливой боли, так и от водки, которую он отпивал из фляжки жадными глотками, надеясь на скорейшее ослабление болевых ощущений, был сейчас готов на что угодно, лишь бы поскорее тронуться в путь и добраться до медицинской помощи. Чуть не плача, он выругался и раздражённым, отчаянным голосом прокричал:

— Хватит вам спорить! У меня уже бинты промокли от крови!

Не успели утихнуть его истерические вопли, как послышалось глухое и надтреснутое урчание медвежат из берлоги, так как Шалаш энергическими движеньями своего рычага наконец освободил вход в неё.

Между тем постепенно вечерело, и холодный осенний ветер, днём едва заметный, теперь усиливался и шумел кронами деревьев, зримо раскачивая тонкие и молодые стволы. Порывы ветра добирались уже и до земной поверхности. Следовало торопиться.

Не добившись от Дуплета толку и желая непременно претворить в жизнь своё намеренье, Волчара с развеваемыми ветром чёрными волосами медленно подошёл ко входу в берлогу и остановился, стараясь не смотреть в сторону Шалаша.

— Итак, — хмуро произнёс он, — обойдёмся без расточительства и выстрелов. Я управлюсь одним ножом.

Шалаш пожал плечами и отвернулся, затем пошёл искать и собирать в единое место рюкзаки и ружья. Волчара проводил его взглядом исподлобья, медленно вынул из поясного чехла длинный нож с узким лезвием, встал на колени перед тёмным лазом в берлогу и, кряхтя, полез в тёмное отверстие. Через некоторое время Шалаш и Дуплет услышали громкое щенячье рычание, вопли Волчары и пронзительный визг одного из медвежат.

— Вы слышали? Эта сволочь меня укусила! — донеслись из-под ели злобные выкрики Волчары, перемежаемые руганью.

Спустя пять минут те же звуки повторились, после чего Волчара в бешенстве выбежал на поляну и принялся быстро собирать хворост. Догадавшись, для какой цели это делалось, Шалаш поморщился. Дуплет, с лица которого обильно лился пот из-за переживаемого страдания, опять не удержался и плачущим голосом обратился к Волчаре:

— Да скорей же ты, чёрт тебя дери! Вот ведь деятель нашёлся на мою голову!

Но Волчара пошёл уже на принцип и готов был скорее отпустить спутников и остаться в лесу один, чем не довести дело до того конца, который считал логическим и единственно справедливым. Он насобирал огромную кучу павшей листвы, сухих шишек, веток и нырнул с этой ношей под ветви ели, к берлоге. Те несколько минут, которые были им потрачены на сбор хвороста, были последним шансом медвежат выбежать и спастись бегством. Однако, не подозревая о намереньях убийц своей матери, они не воспользовались этою возможностью и по-прежнему прятались в берлоге.

Вскоре Шалаш и Дуплет увидели густой белый дым, поваливший из-под дерева, и услышали треск сгораемых сучьев. В молчании они провели десять минут, не говоря ни слова. Шалаш хмуро перешнуровывал ботинки, проверял ружья, затем достал для себя и Дуплета какой-то снеди из рюкзака. Оба принялись жевать, не глядя друг другу в глаза.

Наконец на поляне показался Волчара. Впрочем, взяв бутыль с водой, он тотчас скрылся обратно и, лишь залив костёр, вернулся к своим товарищам окончательно. При этом обеими руками он волочил по земле несчастных задохнувшихся в дыму медвежат. С видом умаявшегося победителя, Ахиллеса, отомстившего за Патрокла, сел он рядом с остальными и пожелал принять участие в трапезе. Все трое молча жевали ещё некоторое время, пока наконец Шалаш не взял слово:

— Ты хоть понимаешь, что медвежат никому и показать-то нельзя? Что скажут люди?!

Волчара подумал, помолчал некоторое время, затем пожал плечами и ответил просто:

— Нельзя так нельзя! Значит, не возьмём их с собой — вот и всё!

Желая прекратить ссору и продемонстрировать лёгкость и сговорчивость, он немедленно отшвырнул от себя трупы медвежат с таким видом, словно это были две наскучившие, неуместные и кем-то навязанные ему вещи.

Встал вопрос, что делать с убитой медведицей. После короткого обсуждения порешили на том, что свежевание и потрошение следует отложить ввиду длительности обоих процессов, что было бы, во-первых, несносно для страдающего болью Дуплета, а во-вторых, и бессмысленно, ибо одна только сырая шкура потянет на десятки килограммов. Нести такой вес можно было только втроём, однако Дуплет на роль носильщика в силу своего состояния явно не годился, а Шалаш решительно заявил, что и без медвежьей шкуры им вдвоём придётся нести немалую ношу, так как очевидно было, что поклажу Дуплета придётся поделить между собой.

— В таком случае, — подвёл итог Волчара, — закидаем тушу хворостом и будем надеяться, что она не воссмердеет до нашего возвращения. По пути будем делать заметы на деревьях. Мало ли — может, завтра-послезавтра удастся уже и вернуться сюда. От жителей ближайшей деревни узнаем насчёт подъездных дорог к этой части леса.

Никто возражать не стал, и Волчара, оттащив к трупу матери её мёртвых детёнышей, усердно и долго закидывал это захоронение ветвями и хвоей. В конце концов получился огромный бесформенный холм из валежника, видимый издалека.

После того как вещи были распределены между Волчарой и Шалашом поровну, а бледный, страдающий Дуплет, с крупными каплями пота и гримасой на лице, был налегке поставлен в середину колонны, все трое наконец тронулись в путь, когда день уже явственно проигрывал схватку с ночью и на вершины деревьев властно опускались огненные пальцы вечерней зари. Солнце уже наполовину скрылось за горизонтом, и его огромный ярко-оранжевый полудиск просвечивал сквозь чёрные и влажные стволы деревьев. Чем меньше красок оставалось в лесу с заходом солнца, тем всё более входила в свои права одна-единственная краска — чёрная шаль ночи. Вкрадчивое удлинение теней, их неотвратимое слияние друг с другом и всё более быстрое погружение леса в сумрак сопровождались усилением прохлады и общего мрачного, безрадостного настроения, словно осознанно ниспускаемого кем-то свыше. Как ни странно, но у людей, вышедших победителями из схватки со смертельно опасным лесным зверем, состояние души было вовсе не победительным. Казалось, что конец охоты, испорченный и скомканный страшною встречей, грозил в дальнейшем ещё каким-то другим, новым и непредвиденным, ещё более зловещим испытанием.

Они шли гуськом, но уже не по тропе, а по просеке в лесу, на которую вывел их Волчара, лучше всех разбиравшийся в лесных приметах и умевший ориентироваться на местности. Он и шёл первым в цепи, иногда делая зарубки на деревьях на память. Следом за ним старался не отстать постанывавший и кусавший губы Дуплет: боль продолжала терзать его неотступно. Щуплый Шалаш, тяжело дыша и пригибаясь под тяжестью рюкзаков и ружей, шагал последним. Они двигались молча, и, когда ночь легла на лес окончательно, испещрив небо мириадами звёзд и соединив в единую мрачно-чёрную материю всё окружающее пространство, так что граница между острыми вершинами елей и звёздным пологом неба перестала быть различимой, когда свирепевший ветер начал уже ощутимо пробирать до костей холодом и перед путниками вставала уже во всей серьёзности неприятная перспектива разбивать лагерь и ночевать опять в лесу, на холодной земле, впереди раздался наконец торжествующий возглас Волчары. Он увидел свет в окне самого крайнего дома посёлка, стоявшего, пожалуй, ближе к лесу, чем к остальным человеческим строениям.

И путникам, обрадованно ускорившим шаг, вдруг ударил в нос отвратительный, сырой, гнилостный запах старого болота, запах, в котором к застоявшемуся духу жирной тины, гниющих водорослей и перепревшего мха примешивались, казалось, и сладковатые миазмы разлагающихся трупов.

Глава 4

Калитка была не заперта. Мужчины вошли во двор и в нерешительности остановились, увидев солидных размеров собачью конуру.

Двор представлял собою неправильный четырёхугольник, ограниченный с одной стороны стеной дома, за которым возвышались исполинские ели густого и мрачного леса, напоминавшего гиблый лес из русской сказки. Правее дома располагался небольшой огород, давно заброшенный и поросший лопухом и крапивой. С противоположной стороны от дома вдоль дороги возвышался невысокий забор с калиткою, через которую вошли гости, а правее калитки стоял не то сарай, не то времянка из старого потемневшего от времени тёса с одним-единственным кривеньким оконцем, наполовину застеклённым, а наполовину забитым фанерой. Слева была самая узкая часть двора, где стояла только большая конура, позади неё — огромный тополь, в нижней половине лишённый ветвей полностью, а в верхней, вследствие раздвоения на две могучие ветви, покрывавший своею густою сенью почти половину дворовой территории. С одной стороны от будки совсем близко располагалась калитка, а с другой стороны — угол дома с крыльцом. Наконец, напротив конуры, справа от калитки, после огорода и времянки виднелся опять забор, защищавший двор всё от того же леса, нависавшего и там и норовившего, казалось, смести забор и заполнить внутреннее пространство двора своими колючими старыми ветвями, длинными, как руки душителя.

Путники всё ещё топтались возле калитки, настороженно косясь на внушительное собачье жилище и не решаясь идти дальше. Однако ни лая, ни рычания из конуры не последовало, а так как собака в ней определённо обитала, что угадывалось по редкому лязгу цепи, шорохам и тяжким вздохам в будке, то охотники справедливо решили, что пёс очень добрый и не приучен к несению сторожевого долга. Они осторожно, с опаской друг за другом прошли мимо пса, подошли к крыльцу, и Волчара, поднявшись, негромко постучал.

Луна светила ему в спину неполным, но ярким серпом, побеждавшим сияние звёзд, и в её свете отчётливо была видна старая тяжёлая дверь с облупившеюся местами краской, за которой не угадывалось ни звука. Однако свет в окне горел, и стоявшему последним Шалашу почудилось даже, будто в другом, тёмном окне кто-то осторожно приблизился к занавеске, отчего она шелохнулась, а затем, приплюснув к ней лицо вплотную, напряжённо вглядывался во двор. Волчара уже поднял руку постучать вторично, но Шалаш сделал ему знак не делать этого. Повинуясь безотчётному порыву, он подошёл на цыпочках к тёмному окну и приложил лоб к стеклу, столь же напряжённым взором пытаясь угадать фигуру, которая там пряталась. Он не был уверен, что на него тоже смотрят, и скорее представил себе, чем увидел тощую, с большой головой, медленно отошедшую от занавески тень, похожую на привидение. Отчего-то мурашки быстрой сыпью прошли по его затылку и спине, и он передёрнулся.

В этот момент издали в лесу заухала сова — и вдруг внезапно замолчала, словно остановленная кем-то насильно.

Наконец Волчара всё же решился постучать вторично и, намереваясь произвести ряд постукиваний костяшками пальцев по двери, успел нанести лишь один негромкий удар, после чего пальцы его провалились в пустоту, ибо дверь неспешно и без скрипа отворялась, словно влекомая потусторонней силой. Волчара застыл с поднятой рукою, наблюдая, как дверь медленно, слишком даже медленно открывается, и удивляясь, что за нею не показывается фигура человека. Вот дверь уже полностью распахнулась, но в чёрном проёме было по-прежнему пусто. Словно заворожённые, они смотрели в этот проём, испытывая невесть откуда взявшееся желание развернуться и бежать от этого дома куда угодно, хоть бы и обратно в тот же тёмный и холодный лес, напитанный болотными испарениями.

— Да чёрт, что же это. — не выдержал Дуплет, теряя терпение сопрягать всю эту чертовщину со своей болью.

Мрак, находившийся за дверью, вдруг начал зримо сгущаться, и вперёд медленно стал выдвигаться какой-то неясный короб, проступая из тьмы так неспешно и неотвратимо, как тревожит нас смутный ужас в сновидениях. Он словно катился на рельсах, перемещаясь очень плавно, и мужчины были готовы увидеть что угодно, хоть выкатываемый на колёсиках шкаф, но только не выплывшую из темноты большую бледную голову лобастой женщины, смотревшей на них исподлобья странно горящими глазами. Затем выдвинулась и вся худосочная фигура в длинной кофте и юбке, ранее казавшаяся им бесформенным коробом.

Она молча осмотрела их с ног до головы и тихим, бесстрастным голосом произнесла:

— На ночлег?

— Да… если можно, — не сразу ответил за всех Волчара и с трудом сглотнул внезапно пересохшим горлом.

— Проходите, не разуваясь! — бросила хозяйка и, развернувшись, первой направилась в сени. Следом за ней вошли и мужчины.

Комната, представшая их глазам, была грязной и убого обставленной. Старый продавленный диван перед грубым квадратным столом с толстыми ножками, вокруг стола — несколько жёстких деревянных стульев, комод, покосившийся сервант и небольшой пожелтевший от старости холодильник, за которым угол комнаты был отгорожен наискось занавескою, — вот и всё убранство, освещаемое люстрой с одной-единственной скудно горевшей лампочкой. Возле другого угла виднелась закрытая дверь в другую комнату. Никого живого, кроме хозяйки, в доме не было ни видно, ни слышно.

Пока Шалаш размещал в комнате оружие и рюкзаки и выкладывал на стол всё необходимое для ужина, Волчара стал расспрашивать женщину о том, как дозвониться до ближайшей больницы и поскорее госпитализировать Дуплета, вкратце объяснив, что было столкновение с медведем. Затем он удалился звонить в больницу, перед выходом значительно переглянувшись с друзьями (из чего они поняли, что водку он купит), а хозяйка, не показавшая никакой эмоции при вести о медведе и при виде кровавой повязки на руке Дуплета, предложила свои услуги по приготовлению пищи.

— Чай, вам горячее нужно? — спросила она, подойдя сзади к Шалашу так внезапно, что тот вздрогнул. Дуплет, сидевший на диване, не удержался от вымученной улыбки. Заметив реакцию Шалаша, она тоже раздвинула рот в улыбке, которая вышла у неё не слишком привлекательной: бескровные губы образовали плоскую тёмную щель, за которой совершенно не было видно зубов, и казалось, что их там нет ни единого.

— У нас своя дичь и свои продукты, — принялся объяснять Шалаш, пока она расставляла на столе посуду, извлекаемую из серванта, — так что от вас почти ничего и не нужно. Разве что немного хлеба. Я достану вам утиные тушки. Они уже общипаны и выпотрошены. Вы их, пожалуйста, приготовьте как-нибудь — например, потушите. У нас есть и консервы, и соль, и посуда.

— Ладно, неси это всё ко мне на кухню! — Хозяйка направилась к входной двери, сделав Шалашу приглашающий жест следовать за собою. — Кухня у меня через сени. Сейчас зажгу там свет, и найдёшь, не ошибёшься. А это что у тебя? Копчёности сразу на стол выкладывай. Небось, ножи-то есть?

— Обижаете!

— Ну то-то же.

И она скрылась за дверью. Шалаш и Дуплет переглянулись и прислушались. Хозяйка ступала бесшумно, поэтому звуки шагов им услышать не удалось, и только раздавшийся перезвон открываемых крышек и вынимаемых откуда-то кастрюль и другой утвари показали, что она уже орудует на кухне.

Шалаш принялся возиться с рюкзаками, доставая из них различную снедь. Понахватавши и еле удерживая в руках продукты, он подошёл к двери и столкнулся с входившим Волчарой.

— Ну что? — нетерпеливо спросил Дуплет.

— Купил! — кивнул Волчара.

— Да я не про это, чёрт тебя дери!

— Теперь о тебе. Бригада сможет приехать только утром. До райцентра сто семьдесят километров, больница только там. А машина в больнице хотя и есть, но водитель сейчас то ли в отпуске, то ли в запое — я так и не понял толком. По-моему, там и дежурный подшофе, судя по его ответам, — Волчара уселся за стол, достал свой гигантский нож и принялся нарезать копчёную грудинку. — Короче, дорогой, придётся тебе потерпеть до утра!

— Чёрт бы побрал эту глухомань! — не сдержался Дуплет, в то время как Шалаш вышел из комнаты и направился на кухню.

Волчара выдержал паузу и спросил, деловито управляясь с ножом:

— Ну как вы тут с этой… с мадамой?

— Да невесёлая тётка, честно говоря, — усмехнулся Дуплет. — Взгляд у неё какой-то тяжёлый и… неприятный, что ли.

— Ничего, не боись, это всё временно!

Волчара, судя по всему, был вполне беззаботен и чувствовал себя победителем. Он предвкушал вкусное и долгое застолье и был даже доволен, что Дуплет остаётся на ночь, так как сидеть за столом втроём с мрачноватой хозяйкой и с Шалашом, обида на которого ещё не улеглась, ему не слишком хотелось.

— Сейчас вот выпьем, и сразу в другом свете всё покажется, — бодро продолжал Волчара. — И боль чувствовать будешь меньше, и хозяюшка покажется симпатяшкой!

— Да ну тебя к чёрту! Всему есть предел, и я не всеяден! Ей, пожалуй, все пятьдесят!

— Как рука-то?

— Болит! Как же ещё.

— А наш герой пошёл с нею ужин готовить? Небось, оба уже в фартучках, нарукавничках? — не удержавшись, он расхохотался собственной шутке.

— Она одна будет готовить. Шалаш сейчас вернётся.

— Понятно. — Волчара огляделся по сторонам. — А что, вы не спрашивали, есть ли ещё кто-нибудь дома? Муж, например.

— Вряд ли, — Дуплет криво усмехнулся и невесело огляделся кругом. — Ты только посмотри на ножки этого серванта, ровесника хозяйки. По всему видно, что нет мужика в этом доме.

— Ну да, ну да, возможно, — закивал головой Волчара, закидывая в рот пару кусочков. — А скатёрку-то давно постирать пора. Я бы сказал, что она сильно пьющая. Как думаешь?

— Я даже уверен в этом, — отозвался Дуплет.

— А раз так, то не исключён и муж-пьяница!

— Что, хочешь многолюдного застолья с гармошкой? — Дуплет хохотнул и подумал, что за беседой, пожалуй, боль ощущается меньше. — Может, ты и прав. Если муж всё-таки есть, то вполне может нарисоваться попозже. Представляешь, каково быть на его месте? С такой-то женой-раскрасавицей.

— Б-р-р! Не пугай на ночь глядя страшными сказками!

Волчара передёрнулся, оба расхохотались, и в эту минуту вернулся Шалаш.

— Против кого смеёмся? — спросил он, подсаживаясь к столу и хмуро оглядываясь.

— Против тебя, — отозвался Дуплет. — Выпить нам слишком долго не даёшь. Давай уж наливай, что ли.

Они начали пить и закусывать. Опрокинувши в себя первую рюмку, Волчара невзначай поглядел в сторону, и взгляд его упал на занавеску, закрывавшую угол рядом с холодильником. Ему показалось, что занавеска чуть шелохнулась. Не уверенный в этом, он не стал вставать и проверять смутное впечатление.

— Один знакомый… нет, вы его не знаете… так этот знакомый мне рассказывал, — начал Волчара, — что есть в этих лесах деревенька, где вот так же, на отшибе, стоит домишко с одной ну оч-ч-чень интересной дамочкой, — он ухмыльнулся и продолжал с хитрым прищуром заправского сплетника: — Она вдовица и живёт с какой-то придурковатой дочкой в доме возле болота. Мы ведь, когда подходили к дому, слышали гадкий сырой запах, как будто от мертвяков, помните? Так вот, бабу эту наш брат охотник называет между собой Лярвой, так как от неё можно мно-о-огого добиться за ничто, за ломаный грош, за пузырь водочки!

Шалаш и Дуплет переглянулись.

— Погоди-погоди, — нахмурился Дуплет и понизил голос. — Ты что же хочешь сказать? Ну да, был болотный запах, но.

— Но у неё нет дочери! — вставил Шалаш не слишком уверенно.

Волчара многозначительно посмотрел на него и красноречиво перевёл взгляд на дверь в другую комнату:

— Кто-нибудь из вас туда заглядывал?

— Нет.

Все помолчали. По очереди накалывали вилками куски копчёного мяса, отправляли их в рот и сосредоточенно пережёвывали, утоляя острое и безотлагательное чувство голода.

— Вдовица, говоришь. — прошамкал Шалаш, с усилием работая челюстями.

— Ну ты даёшь, однако! — Дуплет покачал головой. — Сам же здесь только что почти декламировал. Трепались тут с тобой, не снижая голоса, и гоготали, и о хозяйке прохаживались. А у неё, оказывается, где-то в доме есть дочка! Мог бы и раньше сказать.

— А сколько лет дочери? — поинтересовался Шалаш.

— Вот в том-то и дело, что немного! — Волчара с восторгом переводил взгляд с одного на другого. — Девчонке лет десять, не больше. И эта Лярва вовсе не такая старуха, как кажется. Так что дерзайте, други! — он опять разлил по рюмкам водку и подмигнул Дуплету: — Тебя-то нам как, списывать со счетов аль нет?

— Да уж сегодня мне за вами не угнаться! — хохотнул Дуплет и тут же поморщился от боли. Однако попытался продолжать беседу в весёлом ключе: — Разве что на русскую жалость давить, на сердоболье: так, мол, и так, пострадал за правду, за дружбу! Вышел один и без оружия против лютого зверя и.

— А чего ж ты, горе-охотник, оказался без оружия-то?

Посыпались смешки и шуточки, сопровождаемые новыми рюмочками и новой азартной работой вилок и челюстей.

— Ей что же, меньше пятидесяти? — Шалаш недоверчиво и отрицательно качал головою, с усилием проглатывая очередной кусок.

— Гораздо, что ты! Ей и сорока нет! — Волчара широко улыбнулся. — Так что определяйся поскорее! Если поворотишь нос, то я не такой брезгливый!

— Уступаю без раздумий! — отмахнулся Шалаш.

— Ох, смотри, пожалеешь!

— Ладно вам! Давайте уже. — подытожил Дуплет, и они снова выпили.

И здесь Волчара, сидевший за столом на таком месте, с которого всего удобнее просматривался угол и ограждавшая его занавеска, уже несомненно увидел чьё-то движение за нею. Кто-то быстро шевельнулся там и замер, как будто испугавшись, что может быть рассекречен.

Изменившись в лице, Волчара призвал всех к молчанию, встал и крадучись подошёл к занавеске. И в тот момент, когда он её отдёрнул, со стороны входной двери раздался глуховатый голос хозяйки:

— Девка моя там. Пусть сидит, это её место. Она вам не помеха.

Все трое изумлённо уставились в угол, где на табурете сидела худенькая девятилетняя девочка с очень большими испуганно моргавшими глазками, совсем некрасивым скуластеньким личиком, коротко остриженными русыми волосёнками и с бледною, тонкою и какою-то болезненно синюшною кожей, сквозь которую очень отчётливо и рельефно проступали вены — по всему телу, даже под глазами.

Увидев себя открытой, да ещё предметом всеобщего рассмотрения, девочка кинулась было к двери, ведшей в другую комнату, но мать грубо шикнула на неё, обозвав «сучкой», — и «сучка» безропотно воротилась на прежнее место. Растерявшийся Волчара также вернулся за стол, и все гости теперь хранили настороженное, удивлённое безмолвие.

Первым подал голос Дуплет, откашлявшись, и весьма нерешительно:

— Э-э-э, хозяюшка, драгоценная вы наша! Может, девочке всё же стоит в другой комнате побыть покамест? Только этот вечерочек, пока мы тут будем, что называется, души распоясывать.

— Ей-богу, иной раз у нас самих от наших же речей уши в трубочку! — поддержал его Волчара, энергично кивая.

— Я сказала: девка вам не помеха! — И женщина опять задёрнула занавеску, скрыв девочку от любопытных глаз. — Она живёт здесь и спит здесь, на этом диване. А вот вы потом пойдёте спать в спальню.

— Но, может быть, хотя бы пока. — начал было Волчара.

— Всё, тема закрыта! — отрезала хозяйка, садясь со всеми к столу и придвигая к себе пустую тарелку. — Тушится ваша утка, скоро подам. А ты что же, мил человек, не все рюмки видишь? — И она подвинула Волчаре свою рюмку, после чего он быстренько и с чувством исполнения приказа налил водку всем, включая хозяйку.

Нет нужды подробно останавливаться на темах, обсуждаемых за столом: разговор был более крикливым, чем содержательным. Если поначалу гости держались скованно и не могли сразу выбросить из головы пятого слушателя, находившегося за шторкой, то далее, с течением времени и с возрастанием опьянения, голос рассудка становился всё менее различимым.

Беседу начал Волчара. В его подробном, даже художественном рассказе о встрече в лесу с медвежьим семейством чем дальше, тем больше возвышалась роль самого рассказчика и измельчалось решающее участие Шалаша. Последний, впрочем, был верен себе, помалкивал и даже кивал, равнодушно взирая на присвоение другим собственной мужественности. Видимо, он давно уже свыкся с характером своего товарища, имевшего в этот вечер к тому же явственные цели заигрыванья и набора очков в глазах хозяйки. Что касается Дуплета, то опьянение действительно благотворно сказалось на его страданиях: он всё более забывал о своей боли и часто вступал в общий разговор с шутками, анекдотами и охотничьими байками. В ходе застолья хозяйка неоднократно отлучалась на кухню, дополняла стол закусками и приносила всё новые бутылки с водкой. Её уходы и приходы сопровождались всё более плотоядными взглядами Волчары в её сторону, вызывавшими хитрые усмешки Дуплета. О самой женщине надо сказать, что она, с её мрачною и немногословною натурой, принимала участие в беседе ровно настолько же, как и Шалаш, то есть ограничивалась киванием, поддакиваньем и редкими одобрительными возгласами или междометиями, когда они уже совершенно необходимо требовались ходом беседы. Девочка всё это время находилась в своём укрытии безотлучно.

По прошествии трёх часов после начала застолья, в середине ночи, когда языки и головы собравшихся были уже основательно отяжелевшими, Шалаш, последнее время часто клевавший носом, наконец первым встал и ушёл спать в соседнюю комнату, где располагались кровать и диван и где как раз могли улечься три человека. Этот уход одного из участников ужина остался незамеченным решительно всеми. Хозяйка в это время внимала очередной громогласной басне Волчары, а раскрасневшийся Дуплет, уже лишённый умения управлять членораздельною речью, только подхихикивал и качал из стороны в сторону головою с дико блестевшими белками полузакрытых глаз. Его выключение из активной жизни было уже вопросом недолгого времени, и когда спустя полчаса это произошло, то Волчара, еле держась на ногах, всё-таки встал, закинул на себя здоровую руку Дуплета и кое-как препроводил его в спальню, после чего вернулся сам за стол к хозяйке. Они остались вдвоём, без свидетелей, за исключением лишь одного маленького и тщедушного свидетеля, о котором все гости уже успели позабыть, а мать забыла ещё прежде, чем гости.

В этот момент девочка, то ли вспомнив о чём-то, то ли даже и по привычке, закраснелась лицом и заткнула руками уши, ибо достаточно уже знала свою мать. Поэтому она не слышала слов и не получила понятия о пикантной торговле, начатой вскоре за столом между мужчиной и женщиной, — торговле, сопровождавшейся иканием, падением головы на стол, поднятием головы, слипанием глаз, открыванием глаз, заплетанием языка, мычанием и прочее.

Если опустить самую затейливую и многоэтажную ругань, придававшую этой торговле многословие и вид какой-то бессмысленной агрессии в адрес друг друга, то суть и смысл препирательств сводились к следующим фразам:

— Давай! Я тебе денег дам, — говорил Волчара.

— Отстань. А сколько дашь? — отвечала хозяйка.

— Ну, на пузырь дам!

— Нет, на пузырь мало!

— Хорошо, дам на два! Иди сюда!

— И на два мало!

— Тогда дам на три, и будь ты проклята!

После этих слов, бывших последними свидетельствами того, что в комнате находятся ещё разумные существа, всякая способность мыслить и человекоподобный облик были утеряны и заменились сценой, которая была столь же далека от изысканности чувств и утончённости высоких человеческих отношений, как русский надворный туалет далёк от буколической поэзии. Не найдя в своём словарном запасе достаточно ярких эпитетов для адекватного описания этой сцены, описания удобочитаемого и неоскорбительного для читателя, мы умолкаем, вознося напоследок хвалу несчастному ребёнку за догадливость и своевременность «глухоты», — ибо сцена была отнюдь не бесшумной.

До утра девочка так и не выбралась из своего укрытия и предпочла выспаться прямо там, в углу, свернувшись на полу возле табурета калачиком.

Глава 5

Наутро за Дуплетом приехали и увезли его в районную больницу. Когда Волчара помогал ему взбираться в салон приехавшей из райцентра машины, то между прочим произнёс такую фразу, поворотившись в сторону хозяйки:

— Слышь, ты бы хоть перевязала его поутру, что ли! Повязка-то аж камнем взялась от крови!

— Ничего, там перевяжут, — отозвалась она спокойно и безразлично. — Я не нанималась!

Бледного, трясущегося от страха и боли Дуплета увезли, а Волчара принялся расспрашивать Лярву, как и по какой дороге ему с приятелем следует поехать, чтобы добраться до собственных автомобилей и до спрятанного в лесу трофея, а также кто из деревенских мог бы отвезти их. Впрочем, по части ориентации на местности и знания окрестностей она оказалась на редкость бестолковой и косноязычной, и Волчара, добившись от неё того только, что «сосед всё знает и довезёт, коли нальёшь», отправился беседовать с соседом, бормоча себе под нос ругательства в адрес «проклятой старухи».

Тем временем Шалаш, умывшись, уселся завтракать. Лярва не составила ему компанию и ушла зачем-то во времянку. Оставшись один, он некоторое время молча жевал, сидя за грязным неубранным столом, пока не услышал вдруг тихий шорох за шторкой. Это заставило его вспомнить о девочке и резко повернуться в её сторону.

— Эй! — позвал он несмело и невольно косясь на дверь. — Слышишь, малая! Тебя как звать-то?

В ответ — молчание. Он встал, подошёл к занавеске и отодвинул её: девочка сидела на табурете с зажмуренными глазами. Она не шелохнулась и явно была ни жива ни мертва от страха.

— Да ты чего такая дикая-то? — Шалаш присел на корточки. — Давай завтракать, пойдём за стол!

Ребёнок открыл глаза и удивлённо воззрился на приглашавшего. Принимать пищу за столом её не звала даже родная мать, предпочитавшая забывать об этом и обрекать дочь на воровство различных корок и объедков когда со стола, когда с пола, а когда и из мусорного ведра.

— М-м… — промычала девочка и, с трудом разлепив ссохшиеся губы, вдруг добавила с каким-то чудным, распевным выговором: — Нельзя мне!

— Да почему нельзя-то?

— Мамка накажет!

— Не накажет, пока мы здесь. Да и нет её в доме. Идём скорее!

Девочка нерешительно покосилась голодными глазами на дымящийся сотейник, подогретый утром её матерью и стоявший теперь на столе, от которого доносился головокружительный аромат тушёного с картофелем мяса. Было видно и понятно, что ей очень хочется подойти к нему, но. Словно приросшая к своему табурету, она так и не двинулась с места, войдя в ступор от противоборства страха и голода. Шалаш попытался было мягко взять её за руку, чтобы довести до стола, но она поспешно выдернула из его ладони свою крошечную бледную ручку. Не зная, как уговорить её, он вернулся к столу, наложил в тарелку кушанье и принёс его девочке. Видя, что она не хочет брать, он положил ей на колени грязную и жирную тряпку, называемую в этом доме «полотенцем», для защиты колен от горячего, а сверху тряпки поставил тарелку. Затем, покачав головою, вернулся за стол.

Он снова приступил с аппетитом поглощать пищу и краем глаза с удовлетворением отметил, что и девочка, не удержавшись, также начала с жадностью и быстро есть, зачерпывая то ложкой, то голыми пальцами и часто испуганно косясь на входную дверь. То, чего она боялась, не замедлило воспоследовать. Во дворе негромко хлопнула дверь времянки, и оба находившихся в комнате поняли, что хозяйка сию минуту вернётся в дом. Шалаш мгновенно вспомнил, что ходит она неслышно. Он оглянулся на девочку и увидел в её устремлённых на дверь глазах столь явственный страх, граничивший с ужасом, что, повинуясь спонтанному порыву, быстро встал и задёрнул перед её носом занавеску, чтобы таким образом спрятать её от глаз страшной матери.

Дверь тихо отворилась — Шалаш вдруг подумал, что в этом доме все двери отворяются тихо и зловеще, — Лярва заглянула в комнату, кивнула ему, даже не посмотрела на занавеску и удалилась в кухню. И после этого, продолжив завтрак, Шалаш как ни прислушивался, но так и не мог расслышать в углу ни малейшего звука. Девочка либо ела очень тихо, либо сидела, боясь пошевелиться. Ему очень хотелось, чтобы она всё же ела, но встать и убедиться в этом не хватало духу. Ему мерещилось, что чуть лишь он подойдёт к занавеске, как в комнату ворвётся свирепая хозяйка, увидит свою дочь с тарелкой на коленях и тогда. А что тогда? Он не знал этого, но при такой мысли ему стало почему-то не по себе, и он не решился подвергать ребёнка опасному риску.

За этими мыслями его и застал вернувшийся Волчара.

— Всё устроено! — возбуждённо заявил он, усаживаясь за стол и накладывая себе огромную порцию. — Едем через полчаса. У неё здесь мировой сосед — мужик лет пятидесяти. С похмелья, правда, но вести свой драндулет сможет. Он примерно понял, как доехать до наших машин. Довезёт с ветерком!

— А как же Дуплет? Точней, его машина.

— Ты за кого меня держишь? Всё продумано и предусмотрено! С нами поедет соседский сынок, малый лет восемнадцати. Ох и детина, я тебе скажу, покрупнее вчерашней медведицы! Он и поедет на машине Дуплета. Все вчетвером сначала рванём к туше нашей милой знакомой. Не знаю, как насчёт мяса, но шкуру-то уж мы заберём во всяком случае! И с когтями, с когтями обязательно! Ты что, такая память! И ещё голову, голову не забыть!

Через полчаса к калитке подъехала старая, давно не мытая «Нива», вся облепленная комьями грязи. За рулём сидел щуплый рыжеватый мужичонка с хитрыми глазами, красным лицом и ужасающим спиртным дыханием. Рядом с ним восседал упиравшийся головой в потолок плечистый парень, нисколько не похожий на отца и смотревший из окна скучливым, равнодушным взглядом с таким видом, словно все тайны бытия были им давно и благополучно разгаданы и поэтому всё, что ни происходит в его жизни, происходит именно так, как он предвидел.

Крикнув Лярве, что до вечера они вернутся, Волчара с Шалашом полезли в салон, для чего быкообразному детине пришлось временно выйти из двухдверной машины. Тем временем водитель приветственно взмахнул рукою и крикнул писклявым голосом, обращаясь к хозяйке:

— Приветствую тебя, Карловна! Ну как она, вдовья доля?

Стоявшая на крыльце Лярва не удосужилась возвысить голос, буркнула что-то себе под нос и, махнув рукою не то в знак приветствия, не то просто отмахиваясь, вернулась в дом.

«Нива» тронулась с места и покатила по колдобинам лесной грунтовой дороги, время от времени подпрыгивая на выступавших из земли толстых и узловатых корнях, змеившихся в разные стороны. Видно было, что хотя дорогу и пытались отсыпать каким-то красноватым щебнем, однако преуспели в этом мало, и она более годилась для пешего хода, чем для автомобильного. Довершали качество пути две образовавшие его колеи, разделённые полоской высохшей травы и в иных местах настолько глубокие, что напоминали там скорее могилы, чем участки дороги. Машине приходилось, надсадно урча, сворачивать и объезжать эти выбоины по бездорожью.

Если здоровенный детина помалкивал и позёвывал, отвернувшись к окошку, то водитель оказался весьма словоохотлив и с удовольствием отвечал на вопросы пассажиров, принуждаемых кочками и ямами дороги к беспрестанному иканию и чертыханию.

— Петровичем меня зовите! — весело гутарил он, то и дело поворачивая назад голову и явно радуясь выпавшей возможности найти слушателей. — А сына — Фёдором. А медведя в наших лесах, я вам скажу, не так-то просто встретить. Редко, очень редко случается. Пожалуй, лет пять уже ни одной встречи не было! Верно ведь, Фёдор?

Он и дальше, в течение всего дня, чуть не каждое своё высказывание сопровождал обращением к сыну за подтверждением, на что тот неизменно и молча кивал с важным, надутым видом.

— Ты хозяйку нашу Карловной назвал? — осведомился Волчара. — И как же зовут эту лярвищу?

— Евангелиной её зовут, по отчеству — Карловной! — отозвался Петрович, а когда Волчара присвистнул, то ухмыльнулся и продолжил: — Что, имечко больно затейливое? Да ведь по имени-то её и не звали никогда — всегда Карловна да Карловна. Я думаю, что я один на всю деревню и остался, кто ещё помнит её имя. Она и сама-то, небось, запамятовала, как её нарекли родители, так как давно уже пропила и память, и разум, и мужа, и самую жизнь свою пропила. Как начали с покойным мужем пить, с самой свадьбы, так и понеслось.

— Ну, это уж ты лишнего хватил. Кто ж своего имени не помнит?

— А ты думаешь, что она помнит имя своей девчушки? — Петрович круто вывернул перед ямой, и некоторое время всех так подбрасывало из стороны в сторону, что вести разговор не было никакой возможности. — Я говорю, ты знаешь, что она имя собственной дочурки не помнит? — наконец продолжил водитель, поглядывая в зеркало заднего обзора. — Да, да, вижу, как глаза выпучил. Не помнит, вот тебе крест, не помнит! Я ведь ещё при муже её, при Митьке, всё допытывался: скажи да скажи, как звать девку! Нет, да и только! Молчит и только моргает, моргает и молчит. А что ты Лярвой её назвал, то не от одного тебя я это уже слышал! — Он обернулся и хитро подмигнул Волчаре. — Что, покатилась баба по наклонной, совсем допилась, а?

Волчара грязно выругался, после чего оба расхохотались тем самым смехом, каким только мужчины между собою могут смеяться над женщинами.

Петрович, кажется, был из тех людей, которые вовсе не нуждаются в собеседниках и вполне довольствуются монологом. Пьяный язык его уже развязался, и он не дал Волчаре ответить, снова завладев инициативой в беседе:

— Я вот думаю, и давно уже так думаю, что она того, Карловна-то, уже и не в себе маленько! Давно, давно это подозреваю! Ещё когда муж её, Митька, живой был и мы, бывало, рыбачили вместе, я всё спрашивал: «Слышь, а чего она у тебя такая злющая? Раньше ведь не была такой? Не была. Чем же ты её, — говорю, — злишь-то так, и чем дальше, тем больше?» Он только отмахивался, не любил жену обсуждать, стеснительный был малость. Только вот, ей-богу, воистину как-то мрачнела она с годами, всё злее и злей становилась. Оно и чёрт её разберёт, почему так? От жизни ли бедной, от беспросветности ли нашей деревенской — кто его знает? Ведь иной раз и впрямь волком выть хочется — жизнь-то собачья! Но чудилось мне иногда, будто сам чёрт поймал её в свою болотную тину — вот прямо как в то гадкое болото рядом с её домом, — поймал и всё глубже и глубже в эту хлябь затягивает. Почему — бог весть. А может быть, и так, что и впрямь само болото на её голову действует своими испарениями, духом своим нечистым. Оно ведь жуткое, болото-то, видели же его сами! На него и взглянуть-то боязно — так и ждёшь, что мертвяк вынырнет. А уж запах от него такой, что и в морге, наверное, ароматней будет. Не побоюсь сказать: от трупа приятней пахнет!

Довольный тем, что никто его не перебивает, Петрович вытянул шею к зеркалу, висевшему над рулём, убедился, что на заднем сиденье слушатели внимают ему безотрывно, мотая из стороны в сторону головами в такт тряске машины, и торопливо продолжал оглушать своими откровениями:

— А звуки иной раз из болота такие услышишь, что и словами не описать ужас, прямо смертный ужас, который в душу вползает! Как будто из преисподней кто завывает! Если уж судить по справедливости, то и как же можно не тронуться умом, живя рядом с такими запахами и звуками? — Он оглянулся, как бы требуя от слушателей согласия, и при этом выпустил из внимания дорогу, отчего первая же ухабина так бросила машину в сторону, что водитель еле справился с управлением и долго ещё выворачивал поровнее, слушая нелестные чертыхания своих пассажиров. — Вот даже жена моя как-то раз — уж не помню, трезва ли была, нет ли, — но отошла она этак вечером от дома подальше (чёрт её зачем-то понёс на ночь глядя), и вот посмотрела она, значит, в сторону этой самой трясины и увидала там такое, отчего кондратий её чуть было и не хватил, голубушку. Я потом чуть не час её обмахивал и обдувал, в себя приводил! Привиделось ей, дуре, что из болота будто бы кто-то вылез.

— Да ты погоди! — вклинился наконец в его речь Волчара и тут же пожалел об этом, ибо чуть не откусил себе язык на какой-то кочке. — Ты мне лучше скажи: что ж Лярва-то, давно ли пьёт? С мужем начала или до него? И куда муж-то подевался?

— А вот уж кто из них кого споил — это и вовсе загадка! — с готовностью ответил Петрович. — У нас ведь как, у русских: всё всегда по чуть-чуть начинается. Всё зреет у нас, и долго зреет, всё наливается соком, как раковая опухоль, пока не выльется наружу таким потоком гноя, что упаси господи! Так у нас и с бунтами народными, с революциями, так и с пьянством, так и с озверением души человеческой. Терпеливый мы народ, очень терпеливый, но, наконец, при оглядке на прошлые века начинает казаться, что уже и чересчур терпеливый. Гнойники мы, русские-то, ей-богу, гнойники! Сначала этак наливаемся гноем — а потом лопаемся, да так, что мало не покажется! — Волчара толкнул оратора, чтобы переходил от общих рассуждений к делу, и Петрович тотчас смекнул это, выезжая на развилку и поворачивая вправо. — Да, так вот. Они оба помладше меня будут, так что я их обоих с самого детства помню. Ну, поначалу дети да дети, все одинаковые, все друг с дружкой в общей толпе носились, и все в одной школе учились. Не разобрать ещё было, кто и кем станет. А потом, когда я уж давно работал и своей семьёй жил, они оба — Геля и Митька — школу-то, значит, позакончили и давай думать, чего делать дальше. Да только недолго думали. Как ведь в молодости: «Покурим?» — «Давай!» — «Выпьем?» — «Давай!» Начиналось всё с детских потайных глоточков и окурочков. А мать у неё была жёсткая баба, но и пьющая тоже. Увидит, что дочь выпила, — прибьёт, хотя и сама в уматину при этом.

Какой же толк от такого битья? В общем, сначала, что называется, пригубляли, а потом и присосались! У нас ведь праздников-то в стране много. Ну-ка, перечти-ка их все — сразу и не упомнишь. У нас ведь, в России, ежели сложить праздники личные да государственные, то и выйдет, что чуть ли не каждый месяц надо праздновать, то есть пить! А не будешь пить — мы на такого давить начинаем, заставлять, а мы всем народом, всем обществом ох как могуче умеем заставлять! Ну, не мне вам объяснять — сами, чай, русаки, и сами из пьющих!

Тут оратор слишком резко вывернул руль, Волчара повалился на Шалаша всем телом и досадливо выругался, прикрикнув сельскому мыслителю:

— Ну куда, куда тебя всё поводит?! Ты давай к делу ближе!

— Вот-вот, я и говорю, — закивал головой Петрович. — В общем, к той поре, когда надумали они жениться да съезжаться, уже были оба готовы к тому, чтобы начать пить, но не готовы к тому, чтобы начать жить! Ну а съехались как раз в этот дом у болота, где померла её бабка, Карловны-то. И, вместо того чтобы работать да семью строить, они давай пить, пить, пить — и ничего больше! Мы все прямо так и ахнули от этого, никто не ожидал. Но и за собой вины тоже никто не чувствовал — вины в том, что звали, и в том, что наливали, и в том, что уговаривали да заставляли, быть может. Никогда мы в этом вины за собой не чувствуем. Мы убеждены почему-то, что каждый за себя сам всё решает, а ведь это не так, ей-богу, не так! И давление от общества есть, кто бы что ни говорил, и оно тоже много чего решает, общественное давление.

— Ну-ну, не отвлекайся! И кстати: далеко ли нам ещё? — Волчаре до смерти надоело трястись на ухабах, и он хотел уже просто остановиться и отдохнуть в любом месте, хотя ещё и не доехали до цели: отдохнуть как от тяжёлого пути, так и от трескотни Петровича.

— Далеко ли? — Петрович принялся вертеть головой во все стороны. — Так, вот просека. Там линия электропередачи. Да нет, недалеко. Вот через пару поворотов выедем на трассу, а там совсем близко будет до «кармана», где стоят ваши машины. Я чаю, понравились вам наши леса?

Разговор принял направление легковесное, и, пока они обсуждали качество окрестностей и качество местной охоты, «Нива», попетляв и попрыгав ещё немного, наконец действительно выехала на трассу, повернула влево и помчалась по старому пупырчатому асфальту, в котором камней было больше, чем битума. Через полчаса Шалаш первым признал поворот, куда следовало сворачивать, и ещё через малое время они завидели небольшую автозаправочную станцию и совсем уж крохотную автостоянку возле неё, где они оставили три дня назад свои автомобили.

Кругом, по обе стороны от дороги, стоял уже не хвойный, а лиственный лес, и облетевшие голые берёзы печально раскачивались из стороны в сторону под наплывами холодного осеннего ветра. Земля была устлана грязно-жёлтою влажной листвою, готовой принять снег и как будто уже просившей зиму о воцарении. Небо, покрытое тяжёлыми сизо-серыми тучами, быстро нёсшимися над лесом, гнетуще давило на землю своим низким, ощутимо влажным, мглистым подбрюшьем. И при взгляде на этот подвижный ноздреватосерый и холодный небесный свод становилось неприятно, жутко и зябко. Стояла середина дня, однако в лесу не было заметно никакого движения, ни малейшего признака жизни, ни перелёта или крика какой-либо птицы. Пернатые, улетев в тёплые края, поспешили покинуть это недоброе место, и даже голые и мокрые берёзы, казалось бы, исконно русские деревья, монотонно раскачивались и как бы шептали:

«И мы, и вы здесь чужие». Лес был уже лиственным, не хвойным, но, как ни странно, вовсе не стал от этого светлее и веселее, а по-прежнему оставался мрачным, гнетущим, давящим своею сенью и таинственно недобрым, словно зверь, приготовившийся к смертельному броску на непрошеных гостей.

Пока ходили и разминались, Петрович с довольным и возбуждённым видом обошёл все три автомобиля своих новых городских знакомых, похлопал их по багажникам, по капотам, задал несколько технических вопросов и, наконец, спросил:

— Вот этот, что ли, аппарат вашего раненого, который мой Фёдор поведёт?

— Он самый, — подтвердил Шалаш и кинул флегматичному молчуну Фёдору ключи от внедорожника Дуплета.

— Ну и как, — бодро вопросил Петрович, — поедем за вашей медведицей или раздумали? Только уж вы мне поподробней обскажите, куда шли да куда поворачивали. Мне ведь понять надо, по какой дороге нам ловчей поехать.

— Мы не раздумали, мы поедем, — Волчара прислонился к своей «Тойоте» и задал вопрос, не дававший ему покоя: — Но ты так и не рассказал о том, куда делся её муж, этот самый Митька.

Все четверо встали в кружок. Охотники приготовились выслушать очередное длинное повествование — и были очень удивлены услышанным:

— А это один Бог ведает, куда он делся! Только два года назад он исчез, будто провалился сквозь землю.

— Это как так?

— А вот так: бесследно исчез, и всё. Мы ведь в деревне, вообще-то, редко заходим к Карловне: на отшибе она живёт. И притом на жутком отшибе, как я уже говорил, из-за болота-то. Да и она нечасто в магазин или ещё куда выбирается. Затворница она так-то, запойная затворница. Так что мы долго и не знали ничего. Но однажды я всё-таки зашёл к ней, уж не помню зачем. Позапрошлой зимой дело было. Зашёл и спрашиваю: так и так, где, мол, супруг твой Митрий?.. Да, вспомнил: что-то у него самого и хотел попросить по хозяйству, у Митьки. А она мне с ходу, как кувалдой по голове: «Не знаю!» Я тоже вот, как ты сейчас: «Это как же такое может быть? — говорю. — Да ты, чай, не расслышала с перепою, не поняла меня? Я говорю: муж-то твой, Митька, куда делся?» Она отвечает: ушёл, дескать, ещё осенью за грибами и не вернулся. А сама синющая, глаза дикие, так и сверкнули в меня огнём! Девчушка-то её из-за шторки своей испуганно выглядывает. Она ведь всегда за шторкой у неё почему-то сидит: прячется от кого, что ли. Хоть и редко я у них бывал, но дочурку всегда в одном месте видел: за этой самой шторкой, значит, в углу. М-да, оно, конечно, того. — он красноречиво пошевелил пальцами и поморщился, покачав головою, однако же останавливаться на судьбе девочки не стал. — Ну вот, я у неё и спрашиваю: «Так может, — говорю, — давно пора сообщать куда следует? Чтобы розыски начали и так далее законным порядком? А Карловна мне в ответ: «Ещё чего! — говорит. — Он, может, к другой бабе ушёл, а я его тут с собаками разыскивать буду? Это, — говорит, — вам, мужикам, лучше знать, куда вы от жён уходите!» Помню, говорит она мне все эти речи, этак тихо, бойко, спокойно говорит, словно и давно уж у ней все эти слова на языке вертелись и наконец свободу получили. Да вдруг, сказавши, подошла она ко мне быстро-быстро и тихо-тихо, как только она ходить умеет, словно привидением подплыла (на меня аж, вот побожусь, холодком повеяло и ещё чем-то, неприятным таким, стылым, словно из погреба), да и хлопнула у меня перед носом дверью! Только, перед тем как совсем захлопнулась дверь, я вдруг увидел в щель глаза её. — Дойдя до этого места, почитаемого рассказчиком, видимо, очень важным, он быстро оглядел поочерёдно всех стоявших в кружке: слушают ли? Слушали. Помолчавши, Петрович глубоко вздохнул полной грудью и продолжал, неожиданно понизив голос: — И не дай бог никому увидеть этакий взгляд! Налитые кровью они были, глаза-то, вот прямо как два стакана с кровью, и очень-очень внимательные. Острый такой был взгляд и абсолютно трезвый. Он у меня поэтому в памяти и отложился, её взгляд, что чудно как-то показалось: только что была синяя и пьянющая, хоть иголкой коли, почти мёртвая, — и вдруг, в мгновение ока, этот кристально трезвый, внимательный, колючий взгляд. Б-р-р, и вспомнить-то жутко! — Он помолчал, покачал головою и опять огляделся, уже улыбаясь. — И на этом баста, товарищи! Никакой родни у них обоих не осталось, все от водки перемерли — обычное дело в русских деревнях, — так что если уж родная жена не пошла в полицию, то никому другому это и подавно не надо. Так и сгинул бедный Митька, как будто и не жил вовсе. Вот только дочка от него и осталась, бедняжка, которой имя даже родная мать не помнит.

Волчара и Шалаш ошеломлённо переглянулись.

— Ну и страсти ты нам тут рассказываешь, Петрович, — передёрнулся Шалаш. — Пропавшие люди, пронизывающие взгляды, стаканы с кровью.

— Святую правду, вот, ей же богу, святую правду! — немедленно парировал Петрович. — А вы уж как хотите: верьте или нет. Ну так поехали, что ли? А то дотемна не управимся!

Волчара кивнул и не спеша достал ключи от своей машины, затем направился к ней медленным, раздумчивым шагом. Шалаш — тот ещё не двинулся с места, ибо что-то в рассказе Петровича, какая-то часть рассказа упорно теребила его сознание своею незаконченностью, настойчиво требовала продолжения. Казалось, что-то промелькнуло в словах Петровича очень-очень пронзительное и интересное, кем-то напрасно оборванное, но на чём необходимо было остановиться повнимательнее. Очевидно, медливший Волчара (что, вообще-то, было ему несвойственно) испытывал ту же неудовлетворённость. И лишь когда Петрович и сын его уже дошли до «Нивы» и «Паджеро» Дуплета и уже совсем было собирались садиться за руль, Шалаш наконец вспомнил.

— Постой-ка, Петрович! — сказал он. — А что ты там говорил про испуг твоей жены? Вроде как что-то там в болоте её сильно напугало.

— Ах, это! — Петрович улыбнулся, довольный тем, что сумел поразить слушателей. — Да привиделось ей, будто из болота вылезла какая-то нечисть. Баба есть баба, что с неё взять!

— Ну, ты уж расскажи, раз начал, — попросил и Волчара, обернувшись.

— Дело туманное, тут я только со слов жены знаю. — Петрович смущённо почесал затылок, кажется, стыдясь мифотворчества собственной супруги. — Вишь, в чём суть, ночь тогда была звёздная, то есть тёмная, и рассмотреть что-то чётко не было никакой возможности. Тем более что она ещё и сама была под градусом, под хмельком, значит. Ну говорит, что увидела чёрный силуэт на двух ногах, который вылезал из болота и, роняя по пути комья грязи и тины, направлялся к дому Карловны. Как увидела его моя благоверная — или сама себя убедила, что увидела, — так сразу и обмерла, глаза закатила да и грохнулась в обморок. Больше уж ничего и не видела. А я, когда вышел за ней из дому, тоже по сторонам особо не глядел, потому как и не для чего было, а только подхватил её на руки да потащил в дом. После, когда она очухалась и начала голосить и рассказывать, что видела «двуногий ужас» — прямо так и сказала: «двуногий ужас», — тогда уж я, конечно, из дома вышел и до болота прошёлся, сколько она меня ни останавливала и ни стращала. Ну и что? А ничего! Только надышался болотной вонью. Никого живого там на берегу не было. И ни на берегу, ни на пути к дому Карловны не увидел я никаких следов или каких-нибудь там комьев грязи, тины или другой подобной пакости. Правда, надо признать, что и света у меня с собой не было — дурак, позабыл прихватить фонарь. Ну да чёрт с этим со всем! Мне-то что надо было сделать? Успокоить перепугавшую саму себя бабу. Вот я её и успокоил, когда домой вернулся.

— А это когда всё было? — медленно спросил Шалаш, сам не понимая, с какой целью задаёт этот вопрос. — Уже после того, как исчез муженёк этой Карловны?

— После! Год назад это было, прошлым летом. Да ладно вам, хватит бабьи страхи обсуждать. Пора ехать! — И Петрович, махнув рукой, полез в свою «Ниву».

Волчара недоумённо окинул Шалаша взглядом:

— Ты это для чего сейчас спрашивал?

Шалаш некоторое время молча смотрел ему в глаза, силясь поймать ускользавшую очень странную мысль, в которой он не мог дать себе отчёта и сформулировать её ясно, но про которую мог сказать, что она именно странная и какая-то, может быть, немного жуткая. Однако эпитеты эти не проясняли суть самой мысли, и, несмотря на все усилия мыслителя, сия смутная, трудноуловимая, странная и жуткая мысль, витавшая вокруг и никак не дававшая себя ухватить, всё же так и исчезла бесследно, испарилась неразгаданною, оставив послевкусие лёгкой неудовлетворённой досады.

Рассевшись наконец по машинам, они поехали вслед за Петровичем.

Нет нужды рассказывать о поисках тайника, где Волчара спрятал трупы медведицы и медвежат, которых она столь безуспешно пыталась оградить от гибели ценою собственной жизни. Достаточно только сказать, что в конце концов этот тайник был найден. Свежевание медведицы производил один Волчара, и поскольку ему хотелось, чтобы шкура была непременно с когтями и головой, то провозился он достаточно долго и завершил свой труд уже при наступлении сумерек.

Возвращались в деревню уже затемно, когда чёрные стены вековых елей, слившись с беззвёздным покрытым тучами небом в непроглядный мрак, окружили с двух сторон огни медленно ехавших четырёх автомобилей и словно хотели раздавить их собою. Петрович на одной из развилок ошибся с выбором обратного пути, и вместо возвращения тою же дорогою, какой ехали поутру, он вывел спутников к деревне по старой, давно неезженой и заросшей высокой травою очень узкой дороге мимо жуткого болота. Это болото словно притянуло их, услышав дневные о себе пересуды, и Волчара, вёзший скатанную шкуру прямо в салоне, не знал, от чего запах гуще и тяжелее — от влажной ли шкуры медведицы или от ужасного смрада гнилых болотных испарений. На одном участке пути, слишком близко спускавшемся к трясине, Шалаш неожиданно забуксовал, окунув колесо в вязкую жижу, и выбрался оттуда далеко не сразу, весь взмокнув и даже трясясь от внезапно нахлынувшего острого и ничем не объяснимого ужаса. Ему на какой-то миг показалось, что это проклятое болото затягивает его в себя осознанно и злонамеренно, словно движимое некой разумной волей. И когда он выглянул из окна и с отчаянием посмотрел на увязшее колесо, то готов был присягнуть в том, что в пляшущем свете фар ехавшей сзади машины он различил охватившие колесо две зеленовато-чёрные влажные руки какого-то человекоподобного монстра, тянувшегося к нему из кошмарной и жадной хляби. Впрочем, к чести Шалаша надо признать, что выбрался он из болотных объятий сам, не позвавши никого на помощь, хотя сдержать готовый вырваться крик ужаса стоило ему немалых усилий.

Когда все автомобили гостей были припаркованы на обочине дороги возле калитки Лярвы, Петрович и его сын простились с Шалашом и Волчарой. Последний, откровенно говоря, был не прочь ещё поужинать и выпить всем вместе, но, будучи не вправе приглашать Петровича в чужой дом, он ожидал аналогичного приглашения от самого Петровича. Однако их проводник после утомительного дня и невесёлых рассказов был мрачен и хотел, судя по всему, только спать.

На прощание он бросил:

— Храни вас Бог! — и неожиданно, помедлив, добавил: — И возвращайтесь уж поскорее домой из наших гиблых мест!

А затем скрылся в ночи вместе со своим сыном.

Глава 6

Волчара и Шалаш вошли во двор, расстелили шкуру для просушки прямо на земле так, чтобы пёс не мог до неё добраться, и постучали в дверь, когда настенные часы через приоткрытую форточку дома еле слышно пробили полночь. В этот раз Лярва открыла дверь, хотя и тоже бесшумно, но почти мгновенно — точно дежурила у порога или опять подглядывала сквозь шторы второй комнаты. Произнеся глухим голосом: «Ужин на столе», — она развернулась, пересекла сени и прошла в кухню. Однако надеждам Шалаша на то, что она не сядет с ними за стол, не суждено было сбыться: через полчаса она опять присоединилась к их застолью и опять принялась пить водку наравне с мужчинами.

Угадав по редким колыханиям занавески, что девочка по-прежнему прячется за нею, и соединив это с жутковатыми рассказами Петровича, Шалаш вдруг почувствовал не только полное отсутствие аппетита, но и стойкое желание как можно скорее убраться из этого проклятого места. Он посидел некоторое время для приличия за столом, чтобы не огорчить быстрым уходом своего обидчивого товарища, немного и выпил вместе со всеми, однако поглядывал при этом на Лярву столь особенным и неприязненным взглядом, что она наконец это заметила.

— Ты чего это? — спросила она. — Чего пялишься?

— Да нет, я так. — Шалаш потянулся и изобразил зевоту. — Сплю я уже просто, глаза слипаются, ничего не вижу. Ладно, вы как хотите, а я спать!

С этими словами он встал и, провожаемый липким взглядом Лярвы и уговорами Волчары остаться, ушёл-таки в спальню и закрыл за собою дверь. Чем и приблизил событие, единственным гарантом против которого являлся сам, пока находился в гостиной.

Волчара и Лярва опять остались одни и продолжили совместное возлияние. Но если хозяйка дома, как обычно, напрочь забыла о родной дочери, во всяком случае, ни минуты о ней не задумывалась, то Волчара, поражённый рассказами Петровича, не только всё время помнил о присутствии в комнате ребёнка, но и как-то странно, всё более длинно косился на занавеску.

Как и сутки назад, алкоголь чем дальше, тем больше затуманивал рассудок пьющих, накладывая путы на их языки и, напротив, ослабляя узду на инстинктах и пороках. Давно дремавшие в подсознании, тщательно от всех скрываемые, они всё более настойчиво просились наружу, тем более что сам предмет порочных устремлений находился совсем близко. Волчара уже откровенно подолгу смотрел на угол комнаты, где пряталась девочка. Этот угол манил его, манил неудержимым, дьявольски притягательным, от всех до сей поры скрываемым вожделением. Перед его опьяневшим взглядом комната вдруг закружилась в диком вихре, и сквозь адово коловращение он вдруг нечётко, туманно, но и несомненно увидел, как в полу посреди комнаты внезапно открывается дверца погреба и сквозь полыхавшее снизу пламя в помещение медленно вползает влажное, зеленовато-чёрное, длиннорукое голое чудовище из болота. Дыхнув на своего единственного зрителя болотным смрадом, оно уставилось на него бледно-жёлтыми глазами, открыло красную пасть, по краям которой лились потоки гниющей слизи, и расхохоталось неслышным хохотом. Будучи отвлечён какой-то репликой Лярвы, Волчара на миг отвернулся от этого порождения мерзостной трясины, а поворотившись к нему вновь, с отвращением увидел, как из расползшегося чрева монстра один за другим полезли бледные, голые, гадкие и порочные бесы — бесы самого подлого и преступного сладострастия. Они были человекоподобны фигурами, однако лиц их Волчара никак не мог рассмотреть, несмотря на усиленные старания. Эти бесы плотоядно вылизывали друг друга, тёрлись друг от друга срамными местами, вступили друг с другом в адскую стремительную пляску — и при этом, косясь на Волчару, подмигивали ему и приглашающе кивали в сторону запретного плода, находившегося, в углу, за занавеской. Наконец последние центры торможения в его сознании отключились, последняя узда на пороках разорвалась, последние остатки человеческого облика покинули его душу и, вовлечённые бесами насильно в адову пляску, ринулись с ними вместе в разверстый и пышущий огнём погреб, крышка коего тотчас с хлюпаньем затворилась.

Помотав головою, Волчара уставился на Лярву невидящим, полубезумным взглядом. Она истолковала его взгляд по-своему и заплетающимся языком вопросила:

— Ну что, раздеваться, что ль?

Он не сразу ответил, промычал нечто нечленораздельное, затем вдруг схватил её за волосы и с усилием пригнул всё туловище и голову к столу, лицом вниз:

— Слышь, Лярва, надоела ты мне! — проворчал он, не замечая потёков слизи из своего носа и рта и, соответственно, не утруждаясь их утиранием. — Девку твою приведи! Я дам за неё больше, много больше, чем три бутылки пойла, которых стоишь ты сама.

Она попыталась вырваться, но он держал её крепко и ещё ударил виском об стол, чтобы не дёргалась. Тогда она бешено забилась в его руках, норовя дотянуться до глаз и волос обидчика. Из груди Лярвы раздались низкие, совершенно неженские, утробные звуки. Волчаре, который прилагал неимоверные усилия для её удержания, вдруг показалось, что сбоку неслышно подкрался один из тех самых плотоядных бесов, мимоходом повернул к нему голову с невидимым блинооборазным лицом, затем наклонился к столу в такой же точно позе, как Лярва, и начал медленно, с хлюпающими звуками, сливать своё мёртвенно-бледное голое тело с её телом. И вдруг страшной угрозой, сверлящим животным ужасом повеяло от этой женщины, и Волчара ощутил этот ужас до того остро, что выкатившимися из орбит, дико вытаращенными глазами смотрел на её затылок и почему-то был уверен, что вот сейчас, через мгновение этот затылок с тем же хлюпающим звуком преобразится в её лицо, а спина её — в грудь, что она окажется лежащею на спине, обхватит его своими тощими ногами и принудит к тошнотворному совокуплению. Однако вместо всего этого Лярва вдруг перестала биться в его руках, а, приглядевшись, он обнаружил, что и сливавшийся с её телом бес куда-то исчез.

Волчара застыл, настороженно наблюдая за согнутой в дугу, униженно склонённой к столу женщиной. Она была неподвижна. Молчание затягивалось и само по себе становилось жутким, и, когда Волчара, вновь ощутив прежний испуг, уже хотел ослабить свою хватку и отпустить Лярву, ему внезапно послышались тихие издаваемые ею звуки. Он прислушался, но не смог различить характер этих звуков своим затуманенным сознанием. Он даже не был уверен, что это слова, и засомневался, уж не шипит ли она там по-змеиному. Тогда он наклонил свою голову к её голове и, присмотревшись, понял, что она, прильнув лицом к столу вполоборота, косится на него спокойным широко раскрытым глазом и что-то бормочет.

— А? Чего? — спросил он неожиданно тонким, высоким, примиренческим голоском, будучи уже и сам не рад всей этой ситуации.

И здесь он наконец услышал её слова:

— Сколько? — свистяще прошелестела Лярва. — Сколько ты дашь мне за неё?

Он остолбенел и сначала не хотел верить собственным ушам, даже растерялся. Затем чувство победителя и уверенность в себе вернулись к нему, а с ними вместе прежним огнём заполыхала и запретная похоть.

— Тысячу! — выдохнул он. — Я дам тебе тысячу!

При этих словах рука его, сжимавшая её шею, расслабилась, и Лярва смогла распрямиться. Потирая раскрасневшуюся шею, на которой ещё белели отпечатки его пальцев, она повертела головой влево и вправо, издавая позвонками хрустящие звуки и не сводя неподвижного взгляда с лица Волчары, отчего ему опять стало не по себе. Мелькнула мысль: вдруг она сейчас нанесёт неожиданный и разящий удар по нему, например, удар топором, отчего череп его с мокрым чавканьем расколется на две красно-серые половины? Он беспокойно посмотрел на её руки: они были свободны и явно ничего не прятали. Но правая рука, как бы оправдывая его опасения, вдруг стала медленно подниматься в его сторону. Не понимая причины этого движения, он инстинктивно напряг свой живот, чувствуя, что начинает трезветь от опасности. Однако рука Лярвы не достигла его тела, но, согнувшись под прямым углом, повернулась ладонью вверх, обнаружив всего лишь желание получить деньги.

— Давай, — просто сказала Лярва.

Всё ещё недоверчиво смотря на неё, он полез в свой бумажник, достал синюю тысячную купюру и вложил в её ладонь. Спокойно положив деньги в карман кофты, она развернулась и неспешно, чуть покачиваясь, направилась к углу, где за занавеской пряталась ни о чём не подозревавшая девочка.

Твёрдой рукой мать отодвинула жалкую грязную шторку и открыла путь к своей дочери.

Девочка сидела на табурете с ногами, поджав колени к подбородку, и когда она увидела перед собой грозную фигуру матери, то сжалась и подобралась ещё сильнее, уподобясь испуганно нахохлившемуся воробышку. Она нервно и быстро переводила глазки, оглядывала возвышавшиеся перед нею две большие фигуры — неподвижную женскую и еле стоявшую на ногах, качавшуюся мужскую — и не могла взять в толк, чем она провинилась и почему мать смотрит на неё таким ледяным взором.

А Лярва спокойно подалась вперёд, взяла дочь за руку и, подведя к продавленному дивану, принудила сесть. Затем она вдруг наклонилась к девочке, приставила свой лоб почти вплотную к её лбу и, глядя исподлобья мертвенноравнодушным взглядом своих серых глубоко посаженных глаз в самое дно души ребёнка, тихо и внушительно, с угрозой произнесла:

— Будешь делать всё, что он прикажет. И не вздумай мне хныкать!

Сказала — и удалилась из комнаты степенным, размеренным шагом, деловито поглядывая по сторонам и ещё успев по ходу движения смахнуть с некоторых поверхностей пыль или крошки своим грязным полотенцем.

Ребёнок недоуменно покосился на пьяного дядю, который был занят тем, что сосредоточенно и с немалыми усилиями снимал с себя джинсы. Очевидно, Волчара воспринимал приближавшееся событие как нечто совершенно обыкновенное и рутинное, как простой физиологический акт наподобие принятия пищи или выхода до ветру, и потому он приступил к этому акту с логически следуемого начала — с простого раздевания, точно имел дело с женой или любовницей, а не девятилетним ребёнком. Факт передачи денег послужил ему залогом того, что проблема уже решена и услуга куплена, посему никаких трудностей с получением этой услуги не предвидится — точно так же, как не было трудностей и вчера с самою Лярвой. Нелёгкий труд по снятию штанов никак ему не давался, и он, обливаясь потом и икая, запутавшись ногой в штанине, принялся с ругательствами прыгать по комнате, пока не наскочил на стул и не завалился на пол со страшным грохотом, к сожалению, не разбудившим в соседней комнате Шалаша и воспринятым из кухни Лярвою просто как начало домогательств до её дочери.

А девочка, увидев это падение взрослого мужчины, по наивности решила, что дядя с нею играет и пытается рассмешить, и залилась тоненьким смехом, впрочем, смущаясь и краснея.

Он вставал долго, с трудом. Но в итоге встал, тяжело дыша и весь потный. Обильная слизь по-прежнему клейкими нитями свисала из-под его носа, стекала из угла рта. Осоловело поглядев по сторонам тем хмурым и деловитосерьёзным взглядом, который бывает только у мертвецки пьяных людей, близких к потере сознания, он сфокусировал наконец с большим трудом взгляд на девочке и медленно двинулся к ней, как был, в футболке и трусах, с голыми ногами. А она всё ещё хихикала и безбоязненно взирала на него снизу вверх.

— Улыбаешься. Это хорошо, — промычал он. — Иди-ка сюда!

Обхватив её руками, он повалил девочку на диван и грузно придавил сверху всею тяжестью своего тела. Почувствовав, что ей не хватает воздуха для дыхания, она забилась под ним, высвободила сначала голову, затем плечики — и вдруг выскользнула вся, упав с дивана на пол.

— Что?! — заревел он. — Ты бежать? Ах ты, сучка!

Протянув в сторону могучую волосатую руку, он без труда дотянулся до девочки, ухватил за волосы, отчего она немедленно и громко захныкала, и, проведя рукою широкую дугу, заставил разбежаться и ударил головою об угол стола. Не понимая, почему смешной дядя вдруг рассердился и за что её наказывает, она, держась за ушибленное место и имея возможность выскочить в сени и на улицу, не сделала этого, а пробежала мимо входной двери, достигла своего угла, опять укрылась там и задёрнула занавеску, надеясь то ли спрятаться таким способом, то ли что дядя о ней позабудет или уснёт. А он, охваченный пьяным упрямством, уже опять был на ногах и, сильно шатаясь, хватаясь руками за стол и стулья, выписывал мыслете по всей комнате. Затем сорвал с треском жалкую тряпицу, ухватил девочку за горло, наотмашь и с чудовищной силою влепил ей пощёчину и начал, издавая какие-то животные звуки, этой же рукою срывать с неё затрапезное серенькое платьице, подаренное не матерью, а одной из соседок во время очередной пьянки. Ничего не понимая, она закричала в голос — и он тотчас переместил свои пальцы с её горла на рот. Корчась от боли, обездвиженная и насильно безмолвная, она в отчаянии возвела к нему глаза, надеясь, быть может, хотя бы силой взгляда остановить его. И увидала безумный взгляд зверя, горевший неистовым пламенем тёмной и низкой страсти.

А дальше наступил кромешный ад. Боль, ужас, страшное унижение и безысходное отчаяние, полнейшая беспомощность и давящий, чудовищный кошмар на полчаса захватили в свои липкие объятия этого несчастного ребёнка. Никто в целом мире не мог ей помочь, и никто ничего не мог уже исправить. Непоправимое совершилось.

Когда Волчара наконец уснул — прямо здесь же, на полу, — она долго и неподвижно лежала, обливаясь слезами и тихо стеная. Встать на ноги сил не было, и, с трудом повернув голову со спутанными нечистыми волосами к двери, девочка теперь только осознала, какую совершила ошибку, не выскочив во двор, когда ещё была такая возможность. Впрочем, не исключено, что во дворе её бы нашла и вернула в дом мать.

В комнате было уже темно, так как единственная горевшая ранее под потолком лампочка была несколько минут назад задета и разбита насильником.

Девочка попыталась доползти до двери, но не могла даже ползти. Во многих и многих участках тела ощущалась острая или тупая боль, повсюду чувствовались ссадины и кровоподтёки, и единственное, на что было ещё способно её тщедушное тельце, — это неподвижно лежать, моргать и хныкать. И она захныкала. Из глаз обильно, в семь ручьёв полились жгучие слёзы обиды, неудержимые рыдания нашли выход и стали раздирать, кромсать её грудь изнутри, и тонкий, заливистый плач девочки сначала только послышался, а затем начал набирать силу. Она плакала — и плакала всё громче и громче, отчаянней и безутешнее. Судорожно вздымавшаяся в рыданиях грудь, казалось, хотела самою резкостью и истеричностью своих движений восполнить, компенсировать неподвижность обессиленных конечностей. Она плакала, плакала в голос — и наконец была услышана.

Всё так же бесшумно, тихо, без малейшего скрипа отворилась дверь, и в комнату из сеней вошла бесформенная, ужасная в своей мешковатости тень. Эта тень прошелестела складками длиннополой юбки, прошуршала старой и растянутой от долгой носки кофтой и подплыла к девочке.

— И-и-и… И-и-и… — ребёнок заикался от плача и не умел справиться с дыханием. — Ма-а-амка! Он… он… меня…

— Я кому говорила: не хныкать! — вдруг оборвала её злобным, свистящим шёпотом Лярва. — Спать людям не даёшь. Выметайся во двор! Я спать хочу.

Потрясённая жертва мигом притихла, в ужасе глядя на возвышавшуюся над ней чёрную тень матери.

— Ну, чего ждёшь? Выметайся, я сказала!

Девочка протестующе замычала и попыталась объяснить Лярве причину своей неподвижности:

— Больно, мамка.

— Потерпишь! Не ты первая!

С этими словами Лярва схватила свою дочь за руку и поволокла к выходу. Волочь пришлось в буквальном смысле, так как двигаться девочка не могла. В лунном свете по полу за ней тянулся влажный чёрный след крови.

— Да ты что же, издеваться надо мной?! — свирепо гаркнула Лярва, дёрнув ребёнка за руку так, что чуть не вышибла суставы из уключин.

— Не могу я… мамка.

— Ну так я всё равно же тебя вытащу, мерзавка!

И с удвоенным остервенением, пожелав, как видно, переупрямить дочь, Лярва потащила её из дома наружу, на улицу, в осенний холод и ночь.

Она оставила беспомощное тельце девочки недалеко от будки Проглота и на прощание, торопясь вернуться домой, бросила только одну фразу:

— Обживайся вон в конуре, сучка! Там твоё место.

С этого вечера Лярва, устав затрудняться воспоминанием настоящего имени своей дочери, прискучив путаться в именах и желая остановиться на одном определённом имени, отныне постоянно называла её только одним прозвищем — Сучка. Она стала Сучкой как для родной матери, так и — вскорости — для всех забредавших в этот дом гостей. А значит, и для всего мира — её мира.

Когда входная дверь дома за Лярвою затворилась, Сучка впервые в своей недолгой жизни поняла, что совершенно не хочет жить. Самое ужасное заключалось в том, что девятилетняя девочка не просто почувствовала нежелание жить, но именно поняла, осознала его и сформулировала в своём детском уме. Прямо так и подумала: «Не хочу всего этого. Хочу на небо». Она лежала на холодной земле, обдуваемая гулявшим понизу и пронизывавшим до костей ветром, и смотрела на это самое манившее к себе небо. Небо было чёрным и беззвёздным в ту ночь, и диск луны, насильно продираясь сквозь пелену туч, бледно освещал лежавшую на земле маленькую фигурку обессиленного, избитого, окровавленного ребёнка, вышвырнутого из дома родной матерью в холодную ночь, на голую землю, к собачьей конуре. Можно ли было думать иначе в данной ситуации, чем думала эта девочка своим неразвитым, детским, мало познавшим умом, не имевшим понятия о возможности другой жизни и вообще ни о чём, кроме мрачных обстоятельств собственной?

Она быстро почувствовала, что замерзает. Слёзы на глазах сами собой высохли, да и было уже не до слёз: её маленькое тельце стало сотрясаться крупной дрожью от холода.

— Проглот. Проглот! — позвала она негромко.

Огромный пёс, затаившийся внутри своей конуры после того как услышал во дворе голос хозяйки, теперь высунул нос наружу, опасливо покосился на крыльцо, убедился в безопасности и выбрался во двор, гремя цепью. Он подошёл к Сучке, некоторое время смотрел на неё сверху вниз, затем тщательно обнюхал и тихонько заурчал, почуяв много странных запахов. Затем он лизнул девочку в лицо, медленно обошёл вокруг и улёгся рядом, а уж она нашла в себе силы подползти к нему и вжаться поглубже в его тёплый пушистый бок. Так и заснули они рядом на голой земле, оба урча животами от голода, оба дрожа от холода, два несчастных и всеми забытых существа — маленькая девочка и крупный пёс, оказавшийся единственным, кто пожалел её и пришёл на помощь.

А наутро охотники выехали из дома Лярвы, не забыв прихватить с собою шкуру убитой медведицы. Сучка наблюдала за их отъездом из собачьей конуры, куда они с Проглотом забрались под утро, заслышав доносившиеся из дома звуки пробуждения. Выезжали уже все втроём, так как Дуплета доставили из больницы с загипсованною рукой, хотя бледного, но бодрого и всё пристававшего к товарищам с вопросами, что он пропустил и как они тут без него смогли обойтись. Однако от вопрошателя отмахивались, ибо слишком много было забот по отъезду. Шалаш, едва перекусив, сонный и хмурый, прошёл к машинам и более в дом не возвращался. Лярва вышла поутру во двор, заглянула в будку, увидела обоих постояльцев этого убогого жилища, взиравших на неё с одинаковым выражением испуга, и, ничего не сказав, вернулась в дом. Позже стало ясно, что поиском местопребывания дочери она занялась даже не по собственному почину, а по подсказке или просьбе Волчары, который, выходя из дома с Дуплетом и вынося рюкзаки и ружья, вдруг остановился возле конуры, положил вещи на землю и постоял там некоторое время. Он определённо знал, что Сучка находится внутри, и в этом факте его ничто, как видно, не удивило и не возмутило. Очевидно, он размышлял только над тем, стоит или нет прощаться с девочкой. Наконец, потоптавшись некоторое время в явном замешательстве, он всё же, даже не наклонившись и не посмотрев внутрь будки, поднял опять свои вещи и прошагал к машинам. Вообще, во всё утро речи слышались только от Дуплета, к которому вернулась его обычная словоохотливость и который оживлённо рассказывал друзьям о своих впечатлениях в районной больнице и о том, что в городе ему предстоит длительное стационарное лечение. Однако слушатели хранили мрачное, угрюмое молчание.

Когда все гости уехали, Лярва прошелестела юбкою мимо будки, вернулась в дом, затем через какое-то время опять вышла, и Сучка с Проглотом услышали, как рядом на земле звякнуло нечто металлическое. Собака сразу раздула ноздри и шумно задышала, облизываясь. Девочка же не столько уловила запах, сколько по поведению пса догадалась, что мать вынесла ему еду. Однако она ошиблась в том, что еду вынесли только собаке.

Дождавшись ухода Лярвы в дом, Сучка и Проглот выбрались из конуры и увидели старую, проржавевшую эмалированную миску, в которой обыкновенно выносилась пища животному. В этот раз в посудине количество жиденького супчика с кусками заплесневелого хлеба несколько превышало обычную норму. Это была увеличенная порция пищи, щедро пожалованная матерью и хозяйкой в единой миске для пса и дочери.

Глава 7

С этого дня Сучка стала жить в собачьей конуре.

Как ни странно, в какой-то степени она даже почувствовала облегчение: теперь ей не нужно было прятаться за занавеской, боясь пошевелиться и привлечь к себе внимание неосторожным звуком или движением. Она более не должна была выслушивать злобные ругательства и пьяные выкрики, которые теперь долетали до неё лишь изредка и глухо, из-за закрытой двери дома. Ушли в прошлое встававшие перед её боязливым воображением сцены неистового разгула и самого разнузданного разврата, в которых её родная мать совершенно лишалась соответствия не только высокому званию женщины, но и самому человеческому имени. Будем откровенны: жалкая и узкая занавеска не могла быть надёжным заслоном от этих сцен и не препятствовала их восприятию. Восприятие же означало осведомлённость, а последняя порождала привыкание. Наконец, самый домашний запах — во всей его спёртости, проспиртованности и насыщенности затхлыми, кислыми, рвотными и иными чудовищными миазмами — не тревожил более обоняния девочки.

Имея перед собой изо дня в день самые недостойные и грубые, если не сказать хуже, примеры поведения взрослых и их общения между собою, ребёнок хотя и оставался ребёнком, однако же не был и полным несмышлёнышем: понимал или старался понимать если не всё, то многое, очень многое. И, соответственно, осмысливал картину мира, ибо был человеком и не мог не мыслить, не пытаться объяснять и не пытаться понимать.

Вот и девочка думала. Конечно, думала по-детски, во многом наивно, и весьма часто мысль её витала слишком далеко от плоской и пошлой истины — однако и не так, чтобы совсем отрываться от действительности и улетать в какую-то детскую сказку. Чему-чему, но витанию в эмпиреях такая жизнь не способствовала. Да и о какой сказке может идти речь, когда Сучка просто не знала, что это такое? Никто и никогда не рассказывал ей перед сном сказок, никто и никогда не читал ей на ночь Пушкина, и ничто в этом мрачном доме не могло развивать фантазию ребёнка или питать художественную чувствительность. Увы, эта девочка не грезила о Питере Пэне, Незнайке или Карлсоне, потому что и не слышала никогда таких имён. Тлетворное воздействие всего непосредственно окружавшего её мира, всей де градирую щей жизни её родителей, всей каждодневной кошмарной действительности, ничего общего не имевшей с понятием «счастливое детство», сделали то, что самый образ мышления этого ребёнка помимо воли выработался приземлённый, серьёзный и угрюмо пессимистический. Ядовитые семена уже были брошены в эту детскую душу, и недоставало сущей малости, какого-нибудь последнего толчка и самой непродолжительной временной отсрочки, чтобы семена эти начали давать страшные всходы, чтобы подняла голову с шевелящимися волосами новоявленная горгона и чтобы отвратительные черви-личинки обратились во взрослых, жутких, косматых насекомых.

«А так даже лучше! — думала Сучка. — Так от мамки подальше.»

В первые дни она старалась не задумываться о причинах собственного выселения из дома, ибо мысли эти были сопряжены с неприятными воспоминаниями. Однако позже как существо мыслящее, нуждающееся в честном отчёте перед самим собою о своём жизненном статусе, его причинах и перспективах, она всё-таки задумалась и нашла на удивление простое и безобидное всему объяснение. Вот оно: «Тяжело мамке одной. Ей иногда нужен дядя для этого. Да и денежку дядя даёт за это. А тот гадкий дядя решил сделать со мною это. Вот мамка и выгнала меня, чтобы я не мешала ей и чтобы дяди меня не видели». Это было единственное понятное её неразвитому рассудку объяснение, ибо она не знала таких слов, как «изнасилование» и «педофилия», не знала, что над нею было совершено чудовищное уголовное преступление, и восприняла его как нормальное жизненное явление, свойственное взрослому миру. Да, оно ей не понравилось и сформировало в её сознании плохой, неприятный отпечаток, но не потому, что она почувствовала унижение человеческого достоинства или несправедливость по отношению к себе, а только потому, что сугубо физически ей это было больно и неприятно. Однако в целом она была готова смириться и с этим явлением мира взрослых, как смирилась уже со многими другими, тоже неприятными, но каждодневно обычными и оттого неизбежными. «Видать, так оно положено Боженькой!» — эта покорная мысль была одной из самых обычных в размышлениях Сучки о мире.

Постепенно девочка приноравливалась к своей новой жизни под открытым небом. Ночью грелась от Проглота, словно от грелки, днём делила с ним полупротухшую трапезу. Правда, трапеза иногда задерживалась или вовсе не доставлялась, когда Лярва, будучи в очередном запое, просто забывала накормить дочь и собаку. В таких случаях они голодали, иногда целыми днями. Бывало и так, что терпение Сучки истощалось и она, дождавшись ночи, украдкой пробиралась в дом, где спала мертвецким сном её пьяная мать, шмыгала на кухню и выносила оттуда что-нибудь съестное себе и собаке. Пищей им служили обычно или жиденький супчик недельной давности, с мясом из консервов или вовсе без мяса, с одною вермишелью, или безвкусные каши на воде, куда Лярва частенько забывала добавить соль и тем более масло, которое вообще бывало в доме редко, или, наконец, остатки со стола после попойки: лежалые и очерствевшие куски колбасы, или холодец с явным душком, или отварные и уже полузасохшие рожки, густо облитые кетчупом и взявшиеся коркой.

От жажды они были избавлены благодаря колодцу, находившемуся на самой околице селения и, следовательно, не слишком далёкому от дома Лярвы. Этот колодец обслуживал несколько окраинных домов, и с большою флягою к нему ходила иногда Лярва, а иногда и Сучка — причём даже и теперь, будучи изгнана из дома. В таких случаях мать просто подкатывала флягу к собачьей конуре, коротко говорила: «Сходи», — и возвращалась в дом, чаще всего нетвёрдым шагом.

Кроме того, возле углов дома ещё покойный отец девочки установил бочки для сбора дождевой воды и полива огорода. Огород, впрочем, давно был заброшен и весь зарос лопухом и бурьяном, но бочки до сих пор стояли на своих местах, служа в летнее время источником питья для собаки (а теперь и для ребёнка), а также источником воды для водных процедур. Как Сучка научилась у Проглота мыться, уже описано выше.

Проглот, кстати, принял в свой дом нового жильца с олимпийским спокойствием. Это был флегматичный и на редкость добрый огромный пёс с грустными глазами, который, несмотря на свирепую наружность, любил ласкаться и весьма часто облизывал девочке лицо и руки. Будучи ещё и довольно умным, он быстро оценил пришедшие с нею бонусы в виде, во-первых, взаимного согревания телами в холодное время года, а кроме того, — и главное, — её вылазок в дом за едою, благодаря чему питаться он стал гораздо чаще, чем раньше. Они быстро сдружились ввиду общего питания из одной миски, совместного ночлега и, что немаловажно, на почве общего страха перед Лярвой, при выходе которой из дома оба стремглав прятались в своей будке. Кстати, первым ел всегда Проглот по праву сильного, но он великодушно оставлял девочке немалую долю, которую она выбирала из миски прямо руками. Если же что-то и после неё оставалось, то пёс доедал остатки и вылизывал миску до блеска.

Платьице девочки вследствие особенностей её новой жизни быстро загрязнилось и пришло в негодность. Видя, что Лярва не выносит ей новую, более тёплую одежду, а наступивший ноябрь всё более ощутимо давал о себе знать ночными заморозками, Сучка сама однажды ночью забралась в дом и стащила себе из шкафа какие-то старые кофты, юбки, шали и платки своей матери. Эти вещи она спрятала в дальний угол будки и периодически одевалась то в одно, то в другое, либо, в сильные морозы, напяливала на себя всё вместе. Когда собачий дух от этого тряпья становился невыносимым, девочка простирывала одежду в тех самых бочках с дождевой водой либо в корыте, находившемся во времянке, а затем сушила прямо на крыше будки. Лярва, кажется, не обратила внимания на пропажу некоторых вещей из дома и на то, что дочь стала появляться во дворе в её собственной старой одежде, а если и обратила, то отнеслась к этому факту с тупым равнодушием пьющего, катящегося по наклонной, вырождающегося человека, не интересующегося в жизни уже ничем, кроме водки.

Постоянное балансирование на краю нищеты и голода приводило к тому, что Лярва, спрятав подальше свою нелюдимость и злобность, выбиралась всё-таки временами из дома в деревню, а то и в райцентр, чтобы заработать. Она нанималась уборщицей в школу или деловой центр, работала и дворником в детском саду, и кассиром в общественном туалете. Иногда женщины-соседки приходили к ней и просили подменить их на работе, и если Лярва была в сознании и состоянии, то соглашалась.

Немаловажным источником дохода для неё оставались охотники, грибники и путешествующие туристы, которые хотя и редко, но всё же забредали к ней на ночлег. В таких случаях она брала деньги и за постой, и за то, что её дочь именовала словом «это». Чаще всего таковыми постояльцами были одни и те же люди — как правило, любители попьянствовать вдали от семей и отдохнуть от жён и детей в мужской компании, да ещё и с «особыми» услугами Лярвы. Эти клиенты иногда задерживались у неё довольно надолго, устраивая недельные и более длительные запои и оргии, в которых хозяйка пользовалась всеобщим «вниманием»… Посреди пролитой водки, пятен блевотины и удушающего сигаретного дыма, сотрясая округу неистовыми воплями и самыми похабными ругательствами, в доме Лярвы устраивались столь дикие и запредельные клоачные сцены, что нет ни красок для их щадящего описания, переносимого для чувств человеческих, ни слов для хоть сколько-нибудь литературного поименования.

Этот дом был клоакой, истинною клоакой всех окрестных мест, и знали об этом не только соседи и односельчане, но и на многие отдалённые районы расползлась уже липкая, позорная, гадкая слава о Лярве — слава, в которой со временем начали проступать мрачные, леденящие кровь оттенки чего-то уже и вовсе пакостного, жуткого и нечеловеческого.

Подобно тому как струя грязной воды, вливаясь в большой объём чистой, расползается в её толще и загрязняет её, так и дурная слава о Лярве растлевающе действовала прежде всего на ближайшее её окружение — на соседей. И метастазирование этой опухоли проявилось в том, что на огонёк к нелюдимой хозяйке крайнего сельского дома начали напрашиваться односельчане-мужчины. Это стало случаться как раз в ближайшую зиму, о которой речь ещё впереди. Поначалу Лярву удивляло и озадачивало неожиданное внимание соседей, которых она знала с раннего детства, но истинные их цели скоро стали ей очевидны. То один, то другой из них забредал под благовидным предлогом чего-то позаимствовать или обсудить новости, имея уже на руках бутылку водки, а в уме — готовность заплатить деньги. Затем он присаживался за стол по-соседски, заводил дружескую беседу за рюмочкой, после чего обыкновенно добивался своего без больших усилий. Неизвестно, легко ли дался Лярве такой перелом давно сложившихся отношений, однако она на этот перелом пошла, чем лишь усугубила нелестную молву о себе. Впрочем, её саму эти пересуды нимало, кажется, не беспокоили.

Сучка же воспринимала эту вереницу мужчин, «пользовавших» её мать, весьма прагматически для своего детского возраста, хотя такое восприятие и внесёт, быть может, нелестные и непривлекательные краски в портрет этой несчастной, поруганной, сызмала искалеченной души. Провожая взглядом очередного мужчину, входившего в дом и уединявшегося с её матерью, девочка думала так: «Ну вот, опять дядя пришёл к мамке за этим. Значит, даст ей денежку. Значит, и нам с Проглотом перепадёт чего-нибудь вкусного! Хоть не будем голодом сидеть.».

Поразительно ещё и то, что решительно все визитёры Лярвы, как односельчане, так и приходящие из леса гости, буквально все до единого, прекрасно знали после хмельных и задушевных разговоров с хозяйкой, что дочь её проживает в конуре вместе с собакой, иные даже и выходили специально во двор удостовериться в этом. И, узнав сию новость, все о ней не то чтобы забывали, но как бы отодвигали на второй план, полагая, что во внутренние дела между матерью и дочерью постороннему соваться нечего. Постепенно, с приходом зимы и с дальнейшим течением времени, создалась уникальная ситуация всеобщей осведомлённости о живущей в конуре девочке. Все об этом знали, и все молчали.

Но самым страшным в новой жизни девочки была даже не эта всеобщая и поголовная осведомлённость о ней. Самым страшным было то, что Лярве уже довольно скоро пришла в голову мысль посмотреть на собственную дочь как на источник дохода. И случилось это уже в конце ноября, с очередным визитом Волчары. В этот раз он явился один, и не с охоты, а проездом, возвращаясь из какой-то деловой поездки и решив просто свернуть с трассы в деревню и ещё раз овладеть беспомощной девочкой, не уходившей из его извращённых воспоминаний и фантазий.

Вторая встреча ребёнка с Волчарой не уступала первой в жестокости, болезненности и омерзительности. Часа через три после того, как Волчара вошёл в дом, Лярва, выпив с гостем изрядное количество водки, вдруг показалась во дворе. Молча подойдя к конуре, она взялась за её крышу обеими руками и, присев, принялась пинать Проглота одной ногой и шипеть, чтобы он убирался вон. Когда жалобно скуливший пёс наконец понял, чего от него требуют, и выскочил во двор, гремя цепью, Лярва встала на четвереньки, протиснулась в конуру сама и добралась наконец до девочки, испуганно жавшейся в угол. С ужасом дочь наблюдала, как мать, глядя на неё равнодушными, рыбьими глазами исподлобья, подползает ближе и ближе, крепко хватает за руку и, ни слова не говоря, влечёт за собой наружу, а затем, через двор, к крыльцу дома. В доме Лярва ввела ребёнка в ту самую первую комнату, где уже совершилось столько преступлений и где за столом на продавленном выцветшем диване восседал тот самый ненавистный девочке человек. Опять, как и в прошлый раз, мать сказала своей дочери бесстрастным, чужим голосом: «Сделай всё, что скажет наш гость. И не вздумай кричать!» — и удалилась.

В этот раз девочка действительно не кричала, так как сознавала всю бесполезность криков и жалоб. Она вынесла тошнотворную экзекуцию стоически и покорно, уже как необходимое неприятное жизненное явление, подобно тому, как больной глотает гастроэнтерологический зонд или терпит введение в мочеиспускательный канал катетера. Она лишь всё время старалась зажмуривать глаза, чтобы не видеть это синее и слюнявое лицо, старалась максимально отрешиться от происходящего и не слышать издаваемых звуков и ругательств, старалась не чувствовать… ничего. Именно вследствие своей покорности и первой в жизни попытки толстокожего, слепоглухонемого отношения к действительности Сучка физически пострадала в этот раз гораздо меньше, чем в прошлый, и, когда вонючая туша насильника наконец выпустила её из своих потных рук и захрапела прямо на полу, она смогла, не дожидаясь матери, тихонько выползти во двор. Там она долго, почти половину ночи отмывала ледяной водой из бочки всё своё маленькое поруганное тело.

А наутро Волчара, отдав Лярве установленную между ними таксу за девочку, уехал, но этот его визит имел гораздо более несчастливые следствия, чем прежний, ибо заронил в ущербное сознание Лярвы идею не только пассивно продавать себя мужчинам в ответ на их просьбы, но и самой активно предлагать им уже не только себя, но и девочку в пользование. И гадкое преступление над ребёнком, о котором раньше клиенты Лярвы не догадывались и не могли себе даже представить, теперь было им возвещено и привлекательно представлено самою же матерью продаваемой дочери. Справедливости ради надо сказать, что не все посетители этого дома соглашались на новое предложенное хозяйкою развлечение. Некоторых всё же смущала и останавливала некая живущая в сознании струна, дрожащая и не позволяющая перешагнуть через черту даже в состоянии опьянения. Однако другие согласились изведать новое и неведомое, а, попробовав раз, затем и привыкли.

Так новый ужас вошёл в жизнь обитавшей в собачьей конуре девочки. Она стала игралищем в руках приходящих мужчин — не слишком часто, но разве возможно в этом вопросе вести речь в категориях «часто» или «редко»? Они тоже, вслед за матерью, стали именовать девочку Сучкой, приняв с готовностью и послушанием это уродливое прозвище как само собой разумеющееся и естественное. Накинутый ею на себя покров толстокожести и отрешённости во многом спасал её сознание от так называемого сдвига, когда вследствие чрезмерности переносимых страданий вдруг происходит некий щелчок и в сознании наступает смещение границ, замена реального, нормального мировосприятия ирреальным и ненормальным. Не исключено, что длительная жизнь и взросление ребёнка в описанных чудовищных условиях, исключавших всякую возможность роста и развития личности, привела бы в итоге к печальной деградации этой личности, огрубению, упрощению и опустошению духа. Возможно, так бы всё и случилось, если бы уровень страданий оставался относительно неизменным по своей тяжести. На деле, однако, мучения девочки приближались ещё только к новому витку ожесточения, ибо бессердечие её матери не знало предела, а кровожадность — насыщения.

Произошла не психическая деградация личности; её опередила иная, не менее страшная метаморфоза — с телом девочки. Ведь наступила зима.

Глава 8

За ноябрём пришёл декабрь, и ударили морозы. Если днём девочка ещё могла заниматься какими-то делами или хоть играть и бегать с собакой, то ночью Проглот предпочитал спать, и его невозможно было растормошить для подвижных занятий. И, как ни поворачивалась Сучка разными боками к тёплому и шумно дышащему телу пса, как ни вертелась и ни пыталась согреться, мороз всё равно пробирал её до костей. Натянутые и наверченные на себя все до единой тряпки не спасали, а родная мать и думать забыла о том, что её дочь — часто уже выступавшая в роли кормильца собственной матери (в свои-то девять лет!) — отчаянно мёрзнет за тонкими дощечками конуры, продуваемой всеми ветрами. Ночами напролёт она тряслась крупной дрожью и часто не могла сомкнуть глаз по этой причине. Иногда из-за нестерпимой стужи девочка впадала в настоящую панику, в дикий животный ужас, когда, уже не зная куда деться от ломающего кости ледяного ветра, она кидалась к крыльцу дома и начинала скрести в дверь, стенать и плакать, громко взывая к маме о помощи, — но Лярва не открывала. Всепроникающий холод причинял несчастному ребёнку настолько жестокие, неимоверные страдания, что в тяжелейшие минуты этой пытки в его детское сознание вползали даже мысли, подобные следующей: «Домой, в тепло, только бы в тепло! Ну, впустила бы меня домой мамка, а я бы там грязью лицо мазала! И не смотрели бы они на меня, только на неё бы смотрели, и ей бы самой больше доставалось!..» В другой раз она думала так: «Нет, не могу, не могу, не могу, не могу. Надо было захватить мамкину шубку — ей ночью всё равно не надо! Она бы и не заметила спьяну. Ну нельзя мне домой — так хоть вынесла бы мне „для согреву“, как они говорят. А не вынесет — так лучше уж помереть!»

Времянка, к сожалению, запиралась Лярвою на замок и весьма редко открывалась — лишь в случае большого наплыва гостей, не умещавшихся в доме или излишне шумных и беспокойных. В последнее время таковых не было, и дверь этого хлипкого строения — пусть тоже холодного, но всё-таки предназначенного для людей, а не для собаки, — была заперта на ключ.

Иногда Проглот, осязая на себе сильную дрожь девочки, принимался её вылизывать своим горячим влажным языком. На какое-то время это приносило ей облегчение, однако после мокрую кожу схватывало морозом стократ мучительней. Не будучи никем научена, она по наблюдениям за собственными ощущениями сама догадалась, что активные интенсивные движения способствуют согреванию, и часто, не в силах уснуть и терпеть муку, принималась бегать по двору и вокруг будки. Бегала до изнеможения, до головокружения, до болей в груди из-за вдыхания холодного воздуха, — но чуть останавливалась, как через пять минут мороз вновь сковывал её своими тисками, проникал сквозь кожу и мясо, оплетал леденящими объятиями кости и внутренние органы, принуждая с трудом, трепетно биться самое сердце. Крепкий от рождения организм не поддавался простуде, но изменялся, изменялся быстро и зримо. Сучка начала приметно худеть; кожа её, ранее тонкая и бледная, приобрела нездоровый красноватый оттенок и обветренную загрубелость, а глаза на осунувшемся лице заняли ещё более господствующее положение. Недостаток витаминов в пище привёл к тому, что она с удивлением заметила у себя красный, кровавый цвет слюны и появление слабых, ноющих зубных болей. Зубы не могли более терпеть холод и она, от природы и так малообщительная, стала и вовсе молчуньей, перестав разговаривать даже с Проглотом.

Казалось, её организм терпел страдания уже через силу и чем далее, тем более настойчиво искал выход, выплеск в болезни. Он мучительно искал эту болезнь и никак не мог решить, на какой же фундаментальной, страшной болезни остановиться, каким же ещё бичом поразить это терзаемое тело, чтобы у него уже не было исхода и чтобы стремительный конец всем мучениям грянул как избавление и акт милосердия. Искал — и наконец нашёл.

Однажды поутру, после особенно морозной ночи, Сучка, всегда прятавшая руки и ноги под тёплым боком Проглота, выпростала из-под него свои конечности и с удивлением обнаружила их полнейшую нечувствительность к холоду. Ни кисти, ни стопы не требовали более согревания их дыханием или физическими упражнениями — они просто перестали реагировать на холод совершенно и тем даже обрадовали девочку, не распознавшую обратившийся к ней оскал новой опасности. Она беспечно просидела и прогуляла весь день по двору, нисколько не стараясь укрывать и согревать руки и ноги, но, наоборот, только радуясь тому, что хоть в этих частях своего тела получила избавление от мучений. Когда Лярва вышвырнула во двор миску очередных отбросов, Сучка их ела, зачерпывая онемевшими и слепившимися пальцами, словно ложкой. Правда, в этот день её ещё беспокоили иногда резкие покалывающие боли в ступнях и кистях, однако на следующий день исчезли и они, навсегда покинув омертвевшие ткани.

Произошло это в середине декабря, а ещё через неделю, под Новый год, Лярву «осчастливил» очередным приездом Волчара. Он прошагал мимо конуры к дому, даже не посчитав нужным поздороваться с девочкой, хотя и прекрасно знал, где она пребывает. А когда ближе к ночи Лярва вновь завела в комнату свою трясущуюся от холода, хромающую на бесчувственных ногах дочь, чтобы продать её в очередной раз этому распутному пьянице, то он наконец прежде самой матери обратил внимание на то, что конечности ребёнка отморожены.

— А это что за диво? — произнёс он удивлённо. — Ты видела? Чего это пальцы-то у неё почернели?

Лярва впервые присмотрелась к рукам и ногам дочери и, пожав плечами, бесстрастно ответила:

— Видать, малость подморозилась.

— Да тут уже не малость, — покачал головой Волчара, щупая пальцы девочки при полнейшем её безразличии. — По-моему, она ничего не чувствует. Эй, Сучка, как тебе вот это?

И он сильно, с вывертом ущипнул девочку за тыльную часть почерневшей кисти. Она стояла, пошатывалась на чужих уже ей ступнях и покорно моргала, молясь своему детскому Боженьке только об одном — чтобы ей позволили подольше пробыть в тёплом помещении, пусть даже и ценою гадкого этого, и не возвращали бы на мороз. Она не почувствовала щипка совершенно.

— Вот это да-а-а. — протянул Волчара.

— Да уж, — флегматически опять пожала плечами Лярва, не зная, что сказать.

— Ну ладно, я надеюсь, что нам это не помешает! — добавил он и усмехнулся. — Ты иди-ка на кухню, мать, а я тут с твоей дочуркой уж сам как-нибудь управлюсь.

Когда Лярва ушла и когда он «управился» и заснул, то первое, что сделала девочка, — это шмыгнула в сени, к вешалке с верхней одеждой. Она ступала по полу мёртвыми, холодными ступнями и раскачивалась, как на ходулях. Используя негнущиеся пальцы рук, словно крючья, Сучка сдёрнула с вешалки старый и рваный пуховик своей матери, затем, стараясь двигаться бесшумно, вынесла его во двор и запрятала подальше в угол будки, к недовольно заурчавшему Проглоту. Затем вернулась в дом и хотела таким же образом вынести старые зимние боты Лярвы из валяной шерсти, давно проеденные до дыр молью и лежавшие в самом дальнем углу полки для обуви, — однако в ту минуту, когда она уже открывала входную дверь, прижимая к груди драгоценную ношу, кто-то схватил её за ухо железной рукою.

— Ты чего это тащишь из дома, Сучка? — свистящим шёпотом прошипела Лярва. — Никак, мать родную обкрадываешь? Обдираешь меня как липку? Так вот же тебе за это!

И она с неистовой силой влепила дочери громкую звенящую пощёчину, отчего из носа ребёнка мгновенно и обильно закапала кровь. Затем Лярва била её ещё и ещё, наотмашь, с ругательствами и криками, воображая себя, вероятно, в роли благомысленного родителя, исполняющего важную воспитательную роль по искоренению в ребёнке дурных наклонностей. Экзекуция продолжалась долго, и удары приходились куда придётся — по затылку, плечам, рукам ребёнка, вяло пытавшегося прикрываться. Сучка терпела побои молча и лишь заливалась слезами, искренно считая, что мамка наказывает её «за дело», хотя этим «делом» были рваные, почти развалившиеся на части от старости, многодырные боты, уже много лет не носимые Лярвой, совершенно ей не нужные и, главное, абсолютно и прочно забытые ею до сего дня. Однако теперь она с чувством восстановления справедливости отобрала своё «добро» у дочери, швырнула это «добро» опять в тёмный угол и потащила избитого ребёнка обратно на мороз. Тут уж Сучка не выдержала, принялась упираться и тихонько захныкала:

— Ма-а-амка! Оставь!.. Ма-а-амка! Пожалей!.. Засту-жу-у-усь я там совсем.

— А вот будешь знать, как родную мать обворовывать, др-р-рянь такая! — в бешенстве выкрикнула Лярва, швыряя девочку с размаху на землю перед входом в собачью будку.

Она развернулась, широко шагая в своей мешковатой кофте, дошла до крыльца и здесь почему-то задержалась. Уже взявшись за дверную ручку, Лярва вдруг оглянулась на свою плачущую дочь тёмными от гнева глазами, пожевала губами в какой-то мрачной задумчивости и тихим, не предвещавшим ничего доброго голосом произнесла:

— А если застудишься, то смотри — пожалеешь! Этак скоро нечего тебе будет застуживать!

И скрылась в доме.

Сучка не поняла тогда, что имела в виду её мать. Но, когда наутро Волчара шёл по двору к калитке, провожаемый Лярвой, девочка из угла своей конуры услышала произнесённые им странные слова, которые поразили её воображение липким ужасом, словно ударом бича. Он сказал:

— Лучше отрежь, чтобы не пошла гниль!

— Я уж и сама подумала, — ответила Лярва. — Сделаю, не волнуйся. Мне и самой не с руки, чтобы она гнила заживо.

Он уехал. Сучка провела ещё несколько дней и ночей, радуясь украденному пуховику, но и жестоко продолжая мёрзнуть даже в нём. Всё это время её не оставляла некая беспокойная мысль, внушённая подслушанным разговором. Самое чёрное, кошмарное подозрение о предмете этого разговора угнездилось в её сознании и отравляло жизнь ожиданием нового беспощадного и безысходного ужаса, обещанного родною матерью. Ей было страшно даже думать об этом, но вместе с тем в душе жила горькая уверенность в том, что этот страх обоснован и скоро совершится нечто чудовищное.

Этот ужас наступил тридцать первого декабря.

В этот день Лярва, готовясь встречать Новый год в полном одиночестве, напилась ещё с утра и весь день провалялась в беспамятстве, выкрикивая иногда в бреду какие-то ругательства по неизвестному адресу. К вечеру она очнулась и молча сидела около окна, тупо смотря во двор и не имея уже ни сил, ни желания вливать в себя очередную порцию водки. Случайно взгляд её упал на вход в конуру Проглота, где в наступающем вечернем сумраке, при последних отблесках рдяной морозной зари, она вдруг заметила промелькнувшее личико девочки. И мысль, страшная и окончательная, неотвратимо всплыла в её памяти и подвигла к действию.

Лярва спустилась из кухни в подпол, долго копошилась там в инструментах убитого мужа, гремела чем-то и наконец вытащила наверх старую и ржавую ножовку по металлу. Она протёрла её лезвие тряпкой, смоченной в водке, расстелила на столе газету и положила сверху ножовку. Затем налила водку в два больших гранёных стакана, посидела ещё некоторое время возле стола, словно умаявшись от тяжёлой работы, встала и пошла к выходу. Взгляд у неё был стеклянным, глаза смотрели из-под большого нависающего лба твёрдо и решительно, губы были сурово поджаты — одним словом, она имела вид человека, маниакально настроенного совершить какое-то трудное дело, никем от него не требуемое, но им самим вменённое себе в обязанность.

Кутаясь в шаль и зябко поёживаясь, Лярва вышла во двор, неспешно подошла к будке и негромко позвала:

— Сучка, поди сюда!

Ответом было молчание, ибо девочка с острою, пронизывающею прозорливостью поняла, просто почувствовала, что час настал и сейчас с нею будут делать что-то ужасное.

В следующий миг Лярва вытащила за цепь Проглота и пинком отшвырнула его, жалобно скулящего, в сторону. Затем встала на колени, просунула голову в конуру и, тщательно обшарив её внутренность тускло горящими исподлобья глазами, остановила на дочери рыбий, немигающий взгляд. Сучка содрогнулась, глядя в эти неподвижные, космически бесстрастные, отливающие красным цветом зрачки.

Когда Лярва повлекла свою дочь к крыльцу, цепко держа её за почерневшую, бесчувственную руку, то тяжёлый и леденящий кровь ступор внезапно сковал члены девочки. Словно материализованный кошмар из сна, страх парализовал её тело и душу быстро, хищно, как падает лезвие гильотины. Матери пришлось в буквальном смысле волочь по земле отяжелевшее тело ребёнка, скованного вязким объятием ужаса и не способного передвигать ноги. Открыв дверь в первую комнату, Лярва широким, размашистым движением руки вбросила девочку внутрь, отчего та упала на пол, как сноп пшеницы. Тогда мать рывком, ухватившись под мышки, подняла дочь с пола и усадила её на стул подле стола, мрачно сопя и тяжело переводя дух.

Сучка сидела ни жива ни мертва, глядя остановившимся взглядом на расстеленные перед нею газеты, на лежавшую поверх них ножовку и на стоявшие рядом доверху наполненные стаканы. Лярва села сбоку от дочери, у другой стороны стола, и некоторое время молча косилась на неё немигающими, жутко округлившимися, сомнамбулическими глазами. Наконец она взяла один из стаканов с водкой, поставила его перед Сучкой и что-то сказала, однако разобрать слова было невозможно: послышалось лишь какое-то глухое бульканье. Сглотнув помешавшую ей слюну, она внятно и чётко повторила:

— Выпей до дна!

Сучка сидела, не в силах пошевелиться. Мать повторила опять, уже цедя слова с угрозой:

— Выпей до дна, я тебе сказала!

Ответом были снова молчание и неподвижность. Тогда Лярва наклонилась вперёд, приблизив своё немигающее, лобастое и широкоскулое лицо к лицу девочки, долго, не менее минуты сверлила её взглядом — и вдруг обрушила на стол мощный, оглушительный удар ладони, отчего Сучка вздрогнула и вмиг обрела утраченную власть над своим телом. А Лярва уже схватила её за волосы на затылке, истерическим рывком поднесла к её рту стакан, надавила, раздвинула губы, затем зубы своей дочери и принялась вливать ей в горло обжигающую жидкость, визгливо крича:

— Я тебе сказала: пей! Пей! Пей! Пей!

Девочка кашляла, испуганно таращила глаза, задыхалась. И тогда мать, пригнув её голову к столу, ударяла по спине, давая прокашляться, затем вновь запрокидывала голову и снова и снова, раз за разом вливала в её рот водку, которая отчасти изливалась наружу, стекала по подбородку на шею, но попадала и внутрь, обжигая горло и желудок суровым пламенем.

Наконец стакан был опорожнен и мученица была отпущена. Пока она приходила в себя, мотала головой и восстанавливала дыхание, утирая стекавшие по щекам слёзы, её мать лихо, двумя- тремя глотками влила в себя другой стакан, точным и не лишённым изящества движением руки вытерла губы и уставилась тяжёлым взглядом на лежавший посреди стола ужасный инструмент. Он метал сквозь слой ржавчины тусклые блики на стены и властно, неудержимо притягивал к себе взгляды как истязуемой, так и истязательницы.

На часах было без четверти двенадцать, до Нового года оставалось совсем немного времени, однако девочке суждено было встретить этот праздник в океане боли и ужаса.

Никто не пришёл ей на помощь, ни один человек не явился поздравить Лярву с наступающим Новым годом — и тем чудовищнее было дыхание второй волны страха, повисшей в воздухе и тихо, исподволь кравшейся к ребёнку в этой мрачной и грязной комнате.

Лярва встала, взяла на подоконнике маленький огарок свечи на полиэтиленовой крышке вместо подсвечника, зажгла его и поставила в центр стола. Протянув левую руку, она крепко ухватила ею маленькую бесчувственную кисть дочери, положив её на стол. Затем правой рукой взяла ножовку, подержала её лезвие в пламени свечи. Лицо её сохраняло тупо-сосредоточенное выражение. Чуть покачнувшись, мать наклонилась и долго всматривалась в предмет своей предстоящей деятельности — в обмороженную руку дочери. В этот момент Сучка отвернула голову и зажмурилась. Она отчётливо ощутила, как с затылка на спину закапали крупные капли обильного пота, а вся верхняя половина тела начала сотрясаться от крупной истерической дрожи. Одновременно в голове всё поплыло и закачалось под влиянием поступившего в кровь алкоголя. Волна тошноты подкатила к её горлу и на короткое время заглушила все другие чувства.

Тем временем Лярва всё ещё приноравливалась и примерялась, в каком месте ей лучше всего отпиливать руку своей дочери. Кисть девочки была тёмная и бесчувственная, однако сразу от запястья начиналась здоровая белая кожа. Не желая оставлять на теле мёртвые ткани во избежание гниения и гангрены, Лярва отступила от тёмной кожи в белую сторону самую малость, не более полусантиметра, и решительно поднесла к беспомощной плоти ребёнка хищно сверкнувшую ножовку.

И в самый тот момент, когда народ огромной страны соединил в общем звоне бокалы с шампанским, когда воздух оглашали фейерверки и радостные крики, когда сердца миллионов слились в трепетном ожидании чуда, — ужасающий, непредставимо пронзительный, леденящий кровь и душу крик ребёнка потряс стены мрачного дома Лярвы. И сквозь этот раздирающий сердце, захлёбывающийся и задыхающийся вопль девятилетней девочки слышался иногда и негромко другой звук, звук совершенно другого рода — тихий, елозящий, маниакально терпеливый и настойчивый.

Это был скрежещущий звук ножовки, отпиливающей кисть руки. Затем — второй руки. Потом — стопу ноги. И второй ноги.

Глава 9

Не только ребёнок, но и взрослый не выдержал бы этого ужаса в ясном сознании. По счастью, сознание оставило девочку ещё при начале экзекуции.

Когда мать вовсю трудилась над первой кистью своей дочери, крик вдруг застыл на устах жертвы, голова откинулась назад, глаза закатились, и всё, что Лярва слышала после, были редкие и тихие стоны — стоны созерцающего кошмар человека. Впрочем, они нисколько не беспокоили женщину. Подобная толстой волосатой паучихе, высасывающей соки из нежной бабочки, она хлопотливо и в поте лица воплощала в жизнь совет Волчары, проявляя при этом трудолюбие, целеустремлённость и неустанность, которые трудно было предположить в ней.

Время, закостенев на миге кошмара, медленно и с трудом подвигалось вперёд, царапая пространство комнаты своею неторопливостью. И сквозь красное, потное, вязкое марево мучения, повисшее в воздухе и пахнувшее терзаемой плотью, четыре раза слышались звуки падения откромсанных конечностей в грязное ведро из нержавеющей стали.

Наконец всё было кончено.

Девочка была в болевом шоке и без сознания. Лишённая врачебной помощи, она раскачивалась на пороге пропасти, именуемой смертью, и её низвержение в эту пропасть казалось скорым и неминуемым. Холодный и равнодушный вестник смерти, скользнув, приблизился к истязуемой, склонился над нею и застыл в неподвижности, колеблясь и размышляя, что делать далее.

После этого надо отдать должное Лярве: туго намотав на обрубки конечностей тряпьё, она отнесла свою бессознательную дочь не в собачью конуру на мороз, а в спальню, где уложила на старую железную койку с продавленным сетчатым днищем. Далее, сосредоточенно подумав некоторое время над забрызганным кровью ведром, она не нашла ничего лучшего, как опять утопить в болоте плоды своей деятельности.

Затем она вернулась в комнату и занялась уборкой. Уже не в первый раз Лярва отмывала следы крови, знала, насколько это трудно и хлопотно, и посему работала прилежно и тщательно, не ленясь почаще выносить и сливать в выгреб помывочную воду.

Тихо и мрачно было в доме. В комнате горела под потолком тусклым светом всего одна лампочка; углы тонули во мраке. В мёртвой тишине можно было услышать только сопение ползающей на коленях Лярвы да ещё звук елозившей по полу тряпки, периодически отжимаемой и вновь смачиваемой.

Через некоторое время послышался ещё один звук: сначала стон, а затем всё набирающий силу крик ребёнка. Заглянув в спальню, Лярва увидела широко открытые и лихорадочно горевшие глаза девочки, которая подняла от подушки голову и громко кричала. Лицо и всё тело страдалицы были мокры от пота, она билась в постели, сотрясаемая ужасною болью, а окружавшие её и сбитые во влажные комья простыня и одеяло были тяжело и ало напитаны кровью.

Лярва решила представшую перед ней проблему в своём духе. Принеся бутылку водки, она подняла влажную, горячую голову дочери и долго, настойчиво вливала в неё водку, терпеливо пережидая моменты кашля и захлёбыванья ребёнка. Когда Сучка в полумёртвом состоянии откинулась на подушку, мать достала из старого шифоньера дополнительный ворох какого-то тряпья и ещё раз, поверх прежнего, намотала эти куски материи на горевшие от адской боли культи. Она старалась потуже обвязывать тряпки вокруг искромсанных конечностей, желая максимально остановить кровотечение и всё ещё веря, что от этих усилий её дочь выживет.

Затем она вышла из спальни, стараясь зачем-то ступать потише, вернулась к уборке комнаты и к утру её закончила. Вынося во двор последнее ведро с жуткой розово-пенной водой после мытья пола, она увидела огни подъезжавшей к дому знакомой машины.

Это были Волчара и Шалаш. Не заметив подходившую со стороны надворного туалета хозяйку с ведром, они торопливо прошли по двору, вбежали на крыльцо, и Волчара с наскока принялся тарабанить в дверь. Шалаш стоял позади, держа в руках небольшой чемоданчик стального цвета и пакет, в котором угадывалась какая-то снедь и выпивка для новогоднего стола.

— Привет дорогим гостям, — тихим, глухим голосом произнесла Лярва за их спинами, отчего оба вздрогнули.

— Принимай гостей, и с Новым годом! — ответствовал Волчара.

Он спустился с крыльца, подошёл к ней вплотную и, жарко дыша перегаром, выпучив осоловело-возбуждённые глаза и почему-то с робостью косясь на Шалаша, тихо спросил:

— Сделала, о чём говорили?

Не удостоив его ответом, она, глядя мимо обоих гостей на входную дверь, спокойно подошла к ней и вошла в сени, не пригласив никого следовать за собою. Волчара с шумом и грохотом, ударив плечом дверь, ввалился следом, схватил хозяйку за плечи и грубо повернул к себе лицом:

— Дура, я врача к тебе привёл! Веди к своей замарашке, пока не поздно!

Она вытаращила на него глаза, не понимая смысл сказанного.

В этот момент в комнату неспешно вошёл Шалаш, поставил на стол чемодан и пакет и хмуро осведомился:

— Ну и где у нас больная?

Нетерпеливо тряхнув головою в ответ на изумлённый взгляд Лярвы, Волчара наконец объяснил ей суть дела:

— Ну что уставилась? Да, Шалаш — врач. Правда, он не хирург и не травматолог, а по другой части. Но это не суть важно! Уж останавливать кровотечение они все умеют. Тем более что. — Он заглянул в спальню, где стонала и металась в бреду Сучка. — Тем более что у неё кровит, и сильно кровит! А ну-ка погляди, Гиппократ!

Посторонившись, Волчара пропустил Шалаша в спальню. Тот вошёл и сразу ощутил тяжёлый, удушливый запах в комнате — дух пота, крови и страданий. Действительно, девочка извивалась, стонала и вскрикивала, будучи обёрнута сбившимся в беспорядочный ком постельным бельём, которое всё было влажно от пота и красно от крови. Окна запотели, дышать в комнате было положительно нечем. Зрелище просто потрясало ужасом и необратимостью совершённого.

— Сейчас мы с тобой помоем руки и вернёмся в спальню! — быстро и энергично произнёс Шалаш, обращаясь к Волчаре. — Затем ты будешь подавать мне из чемодана то, на что я буду указывать. Мы всё сделаем вдвоём, дверь будет закрыта. А эта. — он метнул злобный взгляд под ноги Лярве, — выйдет отсюда вон и плотно закроет дверь!

* * *

Когда всё было кончено — уже к вечеру, — они втроём собрались в комнате и уселись за стол. Волчара, считавший себя спасителем и благодетелем, возбуждённо произносил какие-то тосты, шумел, предлагал пить за Новый год, за вовремя оказанную медицинскую помощь, за неисчислимые другие поводы — одним словом, был на кураже и хотел веселья. Двое других, однако, не разделяли его возбуждения. Лярва — по той причине, что всегда была бесстрастна и спокойна, как камень, и ничто не могло вывести её из такого мёртвоподобного состояния. Что касается Шалаша, то нетрудно было догадаться по его виду, что ком с трудом лезет ему в горло. Он не смотрел ни на кого, явно тяготился дальнейшим присутствием в этом доме и наконец уехал, пообещав бывать и помогать, чем сможет.

А Волчара остался на ночь у Лярвы — продолжать праздновать Новый год и успешно, как он считал, завершённое мероприятие. Они пили, ели и праздновали, в то время как за стеной крепким наркотическим сном спал ребёнок с отпиленными конечностями.

* * *

Усилия Шалаша, регулярно приезжавшего к изувеченной девочке, помноженные на стремление к жизни молодого организма, наконец принесли плоды: она постепенно выздоравливала.

Нельзя сказать, чтобы мать помягчела к своей дочери, однако, по крайней мере, не выгнала на мороз и даже приносила к её постели убогую пищу, как того требовал доктор. Впрочем, Лярва и сама понимала, что эти меры необходимы для сохранения жизни девочки, к которой относилась вполне утилитарно и рассчитывала ещё на получение благодаря ей доходов.

Девочка поправлялась день ото дня, хотя и не поднималась пока с постели. В то же время она вновь принуждена была стать слушателем пьяных оргий своей матери в соседней комнате. Оставляя в прошлом физические страдания, она в изобилии продолжала вкушать знания и впечатления, уродующие в её голове картину мира. Впрочем, приведённые примеры её мыслей показывают, что этот ребёнок далеко не соответствовал чувствительности и хрупкости девочек сходного возраста, более того, скорее уж был даже чёрствым и чрезмерно практичным для своих лет, ибо тонкости чувств учиться было не у кого. Тем не менее, кроме физических страданий, в наступившем для неё периоде медленного выздоровления было немало мучений и другого рода. Во-первых, Сучка элементарно не могла подолгу заснуть, тревожимая воплями, звяканьем посуды и другого рода звуками из соседней комнаты. Подобное лишение сна она испытывала и прежде, до своего выселения в собачью конуру, когда жила в углу за занавеской. Во-вторых, в ней угнездился и уверенно жил страх того, что мать в какую-нибудь ужасную ночь напьётся настолько, что потеряет всякую способность к мышлению и вознамерится опять продать свою дочь очередному пришлому мужчине, совершенно не считаясь с состоянием изувеченной девочки. Между тем если бы этот ужас совершился, то едва затянувшиеся тонкой кожицей раны могли бы вновь открыться и адские боли, только что утихнувшие, опять заявили бы о себе ослепляющим возвращением. Боли и сейчас иногда возвращались, стоило лишь сделать неосторожно резкое движение. И вот это напряжённое, исполненное отчаянного страха ожидание пульсировало в ней огненной нитью, упорно не покидая её уставшую от потрясений, отчасти загрубевшую уже душу.

Так прошёл месяц, прошёл второй, и наступил март. Зима не спешила уходить из этих мест и уверенно правила свой бал, по-прежнему заметая окрестности метелями, словно ударами бича, и перемежая метели оглушающими пришествиями морозов, хищно кусающих искрящийся свежий снег и потрескивающие стволы огромных елей.

Окрестности, осенью столь мрачные и унылые, теперь не лишены были, пожалуй, щедро дарованного природою очарования, особенно в ясные, солнечные и морозные деньки после недавних снегопадов. Снег ослепительно блистал под лучами солнца, переливаясь огненною палитрою радостных красок, дым из печных труб аппетитно раздражал обоняние особым пряно-острым духом берёзовых поленьев, и полог густого елового леса, уходя вдаль, покрывая холмы и стоявший за их спинами склон высокой горной гряды, приятно радовал глаза зелёным диссонансом средь белого савана. В один из таких воспетых великим поэтом прекрасных дней в доме Лярвы разыгралась вдруг дикая, исполненная гнева и ярости сцена, лишний раз показавшая, насколько мир людей грубее и безобразнее мира природы.

Когда солнечный морозный день начал уже клониться к вечеру и тем стал ещё прекраснее, когда по белому искрящемуся насту протянулись длинные тени деревьев, а красное солнце низко нависло над холмами, окрасив их белоснежные волны божественным, радостным багрянцем, в дверь дома Лярвы вдруг громко и требовательно постучали. Сучка в ту пору ещё не вставала с постели и могла лишь прислушиваться к происходящему. В открытую дверь спальни она увидела, как пребывавшая в редком для неё трезвом состоянии Лярва, по обыкновению неслышно ступая, прошла в сени и там, по всей видимости, отперла засов на двери. Читатель помнит, что двери, петли и засовы в этом доме были столь же бесшумны, как и шаги хозяйки. И об отпертой двери девочка могла судить только по тому, что до её слуха стала доноситься звонкая, сварливая, обильно сдобренная ругательствами бабья ругань, исполненная столь испепеляющей злобы и ненависти, что сразу угадывалось, как долго эти чувства были скрываемы кричащей женщиной.

— Ах ты, тварь ты такая! Мразь! Гнусная лярвища! — голосила женщина, голос которой был смутно знаком Сучке. — Да как же тебя земля-то носит, подлую! Или весь мир обмануть хочешь? Или думаешь, что не знаем мы всей деревней, какой притон ты тут устроила и как наших мужичков к себе сманиваешь? Всё не насытишься в своей гнусной похоти?! Всё не насладишься своим развратом и совращением чужих мужей?! Всё не потонешь никак в грехах своих и в бесстыдном блуде?!

И с этими словами пришедшая, которая, очевидно, всё время наступала на хозяйку, пока кричала, наконец с бешеной силою втолкнула Лярву в комнату и сама вступила вослед, что прекрасно могла видеть со своей кровати Сучка через дверной проём. Догадка девочки подтвердилась: это была жившая на другом конце деревни Зинаида, разносившая почту и ездившая в город подрабатывать на каком-то строительстве маляром и поклейщицей обоев. Зинаиде было лет за сорок, она была сложения крупного и превосходила щуплую Лярву как ростом, так и роскошным, внушительным станом трижды рожавшей женщины. Поэтому теперь она вызывающе и с чувством превосходства взирала сверху вниз на свою противницу, почитая себя уже победительницею в этой схватке и метая глазами столь ослепительные молнии ненависти в сторону Лярвы, что эти молнии ослепили её саму и помешали ей многое увидеть. Она не увидела и не отметила страшную, могильную бледность, молоком разливавшуюся по лицу хозяйки; не заметила в глазах Лярвы стремительно стекленеющий взгляд мертвеца, напомнивший девочке некую давно минувшую кошмарную картину, которая вдруг жутко зашевелилась в её памяти. С нараставшим ужасом Сучка смотрела в эти мертвеющие глаза и вспоминала, что именно таким был взгляд её матери, перед тем как зажёгся мистическим ведьминым огнём всесокрушающей ярости, сопровождавшей убийство и расчленение мужа.

Между тем Зинаида продолжала голосить и совсем забыла об осторожности, диктуемой, казалось бы, самим фактом нахождения в чужом доме:

— Но ничего, Бог-то всё видит! — кричала она, бурно жестикулируя и продолжая наступать вперёд мелкими шажками. — Захлебнёшься ты, тварь, сама же и захлебнёшься в своём дерьме! Дождёшься, что не посмотрим мы, бабы, на твою вдовью долю и за каждую-то нашу пролитую слезу из тебя три слезы выжмем! Вдовица она, видите ли, смотрите на неё! Совсем стыд и совесть потеряла! Слярвилась в своём бесстыдстве! Мужей при живых жёнах к себе привечаешь?! Соседей, односельчан своих же совращаешь?! Да я вот и сейчас не посмотрю, что у тебя малая дочь, да глаза твои бесстыжие все как есть выцарапаю!

С этими словами, прижав Лярву своим медленным наступлением к дивану, Зинаида совершила огромную и непоправимую ошибку: она подняла руку и попыталась было замахнуться на свою противницу. Вероятно, она собиралась вцепиться в волосы хозяйке, по крайней мере, так можно было предположить по первому жесту, — как вдруг произошло следующее. С непостижимою быстротой и рыком атакующей кошки Лярва присела и снизу произвела стремительный выброс руки вперёд и вверх, попав чуть согнутым пальцем прямо в левый глаз Зинаиде. Та с воем ухватилась руками за глаз, и сквозь пальцы тотчас обильно заструилась кровь, капая на пол. Продолжая атаку, Лярва вцепилась в волосы противнице и, повиснув на них, совершила вдруг молниеносный акробатический номер: в воздухе мелькнули её ноги, она пронеслась дугою за спину Зинаиды, вскочила ей на плечи, потянула на себя за волосы и повалила на пол на себя же, однако успев в последнюю секунду вывернуться из-под тела падающей женщины. И вот Зинаида уже лежала на полу, а Лярва, согнувшись рядом и сидя на корточках, отводила от окровавленного глаза её руки. Несмотря на сопротивление кричащей соперницы, Лярва оказалась физически сильнее. Крепко держа обе руки Зинаиды одной своей левой рукою, она выпрямила указательный палец правой и поднесла его сверху к здоровому глазу женщины, часто моргавшему из-за сильной боли в другом, травмированном глазе. Палец грозно завис над зрачком и стал неотвратимо к нему приближаться, отчего несчастная заорала диким, истошным воплем, исполненным непередаваемого животного ужаса. Она забилась и задёргалась всем телом, словно на раскалённой жаровне, готовясь почувствовать всей толщей глазного яблока погружаемый в него палец. Но у самой роговицы палец вдруг остановил своё вертикальное движение. Поднеся злобно шевелящиеся губы вплотную к уху перепуганной насмерть женщины, Лярва медленно и внятно произнесла, чеканя каждое слово:

— Пошла вон! Спасай последний глаз, пока не поздно.

Сказано это было столь жутким, свистящим шёпотом, что Зинаида впервые в жизни ощутила, как волосы на её голове сами собой зашевелились, влекомые волною могучего древнего страха. Не чувствуя веса собственного далеко не субтильного тела, она стремительно вскочила на ноги и, даже не закрывая руками кровавое месиво пронзённого глаза, кинулась в сени и оттуда на улицу, завывая и спотыкаясь.

А Сучка откинулась на подушки, вся в поту от пережитого напряжения. Она со страхом прислушивалась к тому, что происходит в соседней комнате, однако ничего не слышала. Лярва словно бы умерла там, затихла, как затихает жизнь в могиле заживо погребённого. Могло показаться, что в соседней комнате застыло нечто настолько кошмарное и неестественное, до того глубоко чуждое природе и самой жизни нашего мира, что просто не находилось имени этому «нечто». Это был сам космический ужас, не больше и не меньше. Но девочка, конечно, не сумела бы сформулировать столь сложное ощущение. Она смогла только почувствовать — даже не подумать, а именно с содроганием почувствовать — примерно следующее: «Ох, как же страшно сейчас там, в комнате!»

Последствий, в виде ли общественного резонанса или жалобы в полицию, у сего происшествия не было. Всё осталось втуне, как и труп человека в болоте. Спасти глаз Зинаиде не удалось — его удалили в больнице. Однако она не только не стала жаловаться на Лярву, но даже не сообщила никому, включая ближайших родственников, о тех обстоятельствах, при которых стала инвалидом. Глубокий страх навсегда вошёл в душу этой женщины, словно некая плотная и осязаемая опухоль, а вместе с ним вошло жалкое, исподлобья смотрящее, униженное смирение перед злом мира. Эта женщина словно бы признала раз навсегда своё поражение в борьбе с вселенским злом и не смела уже более ему противиться. Она присмирела на всю оставшуюся жизнь, стала тихой и забитой, окривевшей на один глаз, всем и всему покорной женщиной. И никто так и не узнал, что перемену эту в ней произвела Лярва.

* * *

К концу марта Сучка начала потихоньку вставать с постели и перемещаться по комнате. Разумеется, она не могла ходить и лишь ползала, отталкиваясь руками и ногами наподобие ящерицы. Тупая ноющая боль ещё отзывалась по краям всех четырёх культей, однако была уже вполне терпима. Мать поначалу не знала об этих перемещениях дочери по комнате, ибо за пределы спальни последняя выползать не решалась.

Совершив свой ползучий моцион и размявшись, девочка возвращалась в постель всякий раз до того, как в спальню входила мать, словно боясь показать последней своё выздоровление. Она и в самом деле безотчётно боялась этого, не решаясь даже подумать о том, к какому решению это открытие может подвигнуть Лярву. От ребёнка не укрылось то нетерпеливое раздражение, которое мать со временем стала проявлять всё более и более, тяготясь, по-видимому, необходимостью ухаживать за изувеченной дочерью. Подходя к постели больной, она всё чаще резким и гневным движением откидывала с её ног одеяло и, нагнувшись, подолгу вглядывалась в жалкие обрубки своими узкими, бездушными, словно рыбьими глазами из-под нависавшего шишаком лба. Затем, не посмотрев даже в лицо больной, комом кидала одеяло ей на ноги и выходила из комнаты. И её нараставшее недовольство Сучка очень явственно ощущала. Этим недовольством и раздражением были наполнены каждый жест и шаг, каждый взгляд и телодвижение Лярвы. Даже тарелку супа к изголовью своей дочери она теперь уже не просто ставила, но ставила с демонстративным стуком и звоном ложки.

Это не могло продолжаться долго и в конце концов закончилось — безобразно, как и всё в этом доме. Однажды Лярва, в очередной раз отбросив одеяло, вдруг свирепо схватила дочь за плечи, рывком подняла — и швырнула на пол. В безотчётном ужасе девочка поползла прочь, ощущая всё нараставшую боль в конечностях. Взгляд на ползущего и хнычущего ребёнка, в другой матери способный вызвать слёзы сочувствия, в этой женщине произвёл только торжествующий вопль радости. Она добилась своего, обнаружив способность дочери к передвижению! И немедленно выселила едва окрепшего искалеченного ребёнка обратно во двор, в конуру к Проглоту.

Нет нужды подробно описывать чувства и мысли девочки, вновь возвращённой в животное состояние, снова принуждённой разделять с псом его трапезу и опять отдаваемой родной матерью на поругание. Достаточно сказать лишь одно: она испытала, облегчение. Ибо для неё несравненно спокойнее было засыпать рядом с тёплой, пушистой, беззлобной собакой, нежели ночевать в одном доме с матерью и напряжённо прислушиваться в ночи к тому, что происходит в соседней комнате.

Глава 10

Март между тем закончился, зимние холода постепенно сдали свои позиции, и после непродолжительного периода снеготаяния, когда весь двор представлял собою искрящееся под весенним солнцем море талой воды, омывающей там и сям островки грязи, весна наконец вступила в свои права со всей подобающей этой поре жаждою жизни. Это биение жизнелюбивого пульса, трепетное ожидание солнечных дней и чувство беспричинной радости ощутили все — от Лярвы и её дочери до Проглота, до поселившейся над его конурой семейной пары ворон и до каждой пробивавшейся на дворе молодой зелёной травинки.

Вот только реагировали на биение этого пульса все по-разному. Лярва — учащением пьяных оргий и уже не днями, а целыми неделями беспамятства. Окружающее весеннее пробуждение, само по себе радостное и пьянящее, было для неё недостаточно пьянящим, и требовалась алкогольная кульминация. Сучка приноровилась путешествовать по двору на всех четырёх своих культях, которые ей приходилось осторожно и нехотя погружать в чмокающую грязь и часто отмывать в изобильных и глубоких лужах, отчего она, высоко вскидывающая при передвижении все четыре конечности, чем-то напоминала дикую уличную кошку, боязливо переступающую и прыгающую через грязь и лужи. Проглот теперь часто и блаженно спал под открытым небом, отогреваясь под наплывами солнечного ласкания; даже при появлении во дворе хозяйки он убирался в конуру не сразу и неохотно. Ярко-зелёная молодая травка поднимала свои листья и стебли с каждым днём всё выше, всё бодрее и всё решительней. Наконец, те самые вороны, а вот на воронах надо остановиться чуть подробнее.

При описании двора Лярвы был упомянут высокий и раскидистый тополь, вздымавший свои ветви прямо над будкой Проглота. Впрочем, ветви начинались довольно далеко от земли, там, где на высоте около восьми метров одинокий жёлто-серый ствол раздваивался и от могучих рук его наконец начинались облиственные ветви и сучья, формировавшие летом довольно густую тенистую крону. И вот в гуще этих древесных рук и пальцев, в паутине ещё не пробудившихся после зимы чёрных веточек свила себе гнездо молодая пара ворон. Произошло это в середине марта. Новые соседи вели себя скромно и деликатно, какого-либо громкого и назойливого карканья почти не было слышно, и самый выбор ими места для гнездования, а затем и строительство гнезда были столь стремительны, что заметили новосёлов только тогда, когда гнездо было уже почти достроено и явственно, зримо чернело среди набухающих почек и истомно дрожащих ветвей могучего, набирающего сок дерева. Люди отнеслись к новым соседям вполне равнодушно, но Проглот провожал иногда глазами двух крупных птиц, хлопотливо доставлявших к своему новому дому ветки, хворост, лохмотья человеческого тряпья и проволоку. В апреле гнездо было завершено, и уже к концу месяца в нём появились птенцы. В мае оба родителя усиленно их кормили, проносясь чёрными тенями над двором и нередко пробуждая ото сна чутко спавшего пса хлопаньем крыльев, треском ветвей и редким приглушённым карканьем. По всему было видно, что они, тревожась о потомстве, изо всех сил стараются быть осторожными и малозаметными, однако тихое поведение птиц могло обмануть людей, но не собаку. Если Лярва и её дочь почти забыли о жизни рядом с ними новых соседей, то Проглот прекрасно об этом помнил и, лёжа возле своей будки, ежедневно наблюдал за воронами, иногда отпуская в их адрес глухое, беззлобное ворчание. Дело шло к тому, что в июне птенцы благополучно встали бы на крыло и через некоторое время покинули бы своих родителей, однако, однако одному из них не повезло.

В один прекрасный и погожий майский день, исполненный свежего и напоённого благоуханием стремления к близкому лету, когда Проглот безмятежно спал рядом с конурой и ничто не предвещало его близкого пробуждения, один из птенцов внезапно выпал из гнезда. Громко пища, он стремительно пронёсся вниз, замедлил своё падение неоднократными встречами с древесной листвою и, перекувырнувшись несколько раз кряду, упал, наконец, в пяти шагах от Проглота. Пёс тотчас воспрянул ото сна, поднял голову и уставился на упавшего. Весь покрытый серым пухом и редкими перьями, птенец ещё не достиг пятинедельного возраста, когда вороны начинают летать, и столь катастрофическое путешествие за пределы гнезда было для него первым выходом из дома. Он ничего не повредил себе при падении, неуклюже топтался на месте и, поворачивая во все стороны огромный, широко раскрытый, ярко красный клюв, громко и панически пищал. И тем привлёк к себе внимание не только Проглота, но и девочки, которая в этот момент спала, однако выглянула на писк из конуры и так застыла, растерянно моргая сонными, слипающимися глазами.

Одним прыжком пёс приблизился к нежданному гостю и стал с интересом его обнюхивать. Между тем шум, произведённый птенцом, и самое его исчезновение из гнезда породили ужасную панику вороны-матери. Самка, бывшая в тот момент в гнезде вместе с птенцами одна, не сразу, очевидно, заметила выпадение одного из своих чад, однако его крики вскоре были поняты ею правильно. Громко и истерически закаркав, она ринулась из гнезда вниз, камнем упала на голову склонившегося Проглота, пребольно клюнула его в лоб, отлетела, вновь устремилась вперёд и втиснула своё тело между птенцом и клыками пса, издавшего ошеломлённое рычание. Он отпрянул и некоторое время удивлённо смотрел на неё, не решаясь на какое-либо действие. Впрочем, нападение на себя взбалмошной птицы, бывшей в десятки раз меньше его размером, Проглот воспринял поначалу без озлобления, и одно лишь любопытство заставило его вновь потянуться к ней носом. Ворона стояла перед продолжавшим пищать птенцом, широко распластав крылья и угрожающе раскрыв клюв; она вертела головой то вправо, то влево, настороженно приглядываясь к противнику, и изредка издавала резкие, призывные карканья. Когда пёс качнулся в её сторону, она замахала крыльями и прыжками устремилась прямо к его пасти, однако повторную атаку на него произвести не успела. Чёрная тень мелькнула по спине Проглота, и прилетевший на крики самец, с воинственным карканьем сделав стремительный круг, напал на собаку сзади, вонзив свои когти в крестец и нанеся два сильных удара клювом, от которых в стороны полетели клочья шерсти. Это было уже болезненно, и мирный, добродушный пёс начал терять своё добродушие. Он грозно зарычал, развернулся и даже подпрыгнул вслед за атаковавшим его самцом, однако тот успел подняться в воздух, чуть отлетел, вновь вернулся, сел на землю неподалёку от самки, и они оба, полоща в воздухе распростёртыми крылами, стали прыгать вокруг птенца, иногда устремляться угрожающими прыжками к Проглоту, вновь удаляться от него на безопасное расстояние — и всё это с громкими, пронзительными карканьями на всю округу. Пёс с лаем и рычанием несколько раз кидался в сторону какой-либо одной крупной птицы, но при этом всегда получал отчаянный щипок от другой и, озлобляясь, всё более и более поддавался власти ярости.

Поначалу невинный, даже забавный случай на глазах обращался в драму. Сучка, забыв о былой сонливости, во все глаза наблюдала за происходящим. Лярва пребывала в бессознательном состоянии и не показывалась из дома.

Проглот наконец решился на штурм и всей своей громадой кинулся вперёд, прямо на птенца, не имевшего при такой лобовой атаке никаких шансов на спасение. Оба родителя, решившись прикрыть его собственными телами, устремились прямо к морде бежавшего хищника, к его оскаленным клыкам, раздвигаемым могучим рёвом. Однако столкновение произошло совсем не так победно для огромного пса, как резонно было бы ожидать в такой ситуации. Дело в том, что самец прилетел на призывы самки не один.

Вороны славятся своим умом и взаимопомощью и атакуют стаями. И вот уже десятки больших серых птиц вдруг низринулись на Проглота сверху как раз в тот момент, когда он, ощерив пасть, норовил вцепиться в самца, преградившего ему путь раньше самки. И в это мгновение внезапная атака целой стаи ворон, атака страшная, отчаянная и болезненная, когда от спины и головы пса полетели уже не только клочья шерсти, но и плевки крови, да ещё в сопровождении оглушительного и грозного карканья многих птичьих глоток, — эта атака наконец достигла ожидаемого эффекта: Проглот испугался. Картина вмиг переменилась и сделалась угрожающей уже для собаки. Двор превратился в чёрно-серую колыхавшуюся массу, в которой иногда мелькал и метался скулящий пёс, поминутно покрываемый телами бесчисленных больших птиц, круживших над ним и клевавших его с разных сторон одновременно. Девочка, напуганная поднявшимся гвалтом и потемневшим небом, юркнула обратно в конуру, а Проглот почувствовал, что схватка для него достигла уровня уже опасного. Отвернувшись от своей несостоявшейся жертвы и не смея поднять глаза кверху, ибо велика была опасность лишиться зрения, Проглот приник к земле и, поскуливая, решил подобру-поздорову ретироваться в свою будку, для чего стал резко поворачиваться всем корпусом вправо. На беду, как раз в эту минуту там оказалась прыгавшая сбоку и клевавшая его самка, мать незадачливого птенца, и не столько пёс сомкнул челюсти на её крыле, сколько она сама угодила крылом в его челюсти. Клыки сомкнулись, и крыло было сломано.

Видя отступление хищника и поняв его движение именно как отступление, стая взмыла кверху, включая и самца-родителя. Это было непоправимой ошибкой, ибо Проглот, израненный сам, всё же почуял запах и вкус чужой крови, остановился и обернулся. Он увидел заходившийся в крике раскрытый красный клюв птенца и его мать, неуклюже прыгавшую к нему боком и волочившую по земле сломанное крыло. Он увидел взлетающую кверху и начинавшую описывать круги стаю, члены которой ещё не успели понять, что победа их призрачна. Он увидел всё это — близких жертв и отдалившуюся опасность, — и сего было довольно, чтобы охотничий азарт взял верх над страхом и подбросил его в высоком прыжке обратно — туда, где мать, добравшись до своего чада, пыталась сделать невозможное. Она беспомощно прикрыла птенца здоровым крылом, бесстрашно повернулась грудью к несущейся на неё огромной мохнатой смерти, каркнула последний раз — и захлебнулась в собственном предсмертном крике, слыша треск своих ломаемых костей в огромных клыках и видя своего, увы, не спасённого, но обречённого на скорую гибель детёныша. И смерть, взмахнув косою один раз, не замедлила и перед второй жатвой. Проглот убил птенца одним мощным ударом лапы, наотмашь, размазав крохотное кричащее тельце о ствол того самого тополя, в ветвях которого это тельце недавно появилось на свет. Всё было кончено в одну минуту, просто и страшно.

А члены стаи, поняв свою ошибку, оглашали окрестности горестными криками, но уже не спускались обратно. Лишь один из них, каркая громче и протяжнее других, описывал круги пониже прочих. И подольше прочих. Когда сородичи уже улетели, он всё продолжал кружить в небе, видя и летевшие перья погибшей самки, и раскрытые клювы птенцов в своём гнезде, и маленькое красное пятнышко на стволе тополя. Затем могучий родительский инстинкт вновь проснулся в овдовевшем родителе — и он улетел, а вернулся к птенцам уже затемно, с тем чтобы накормить их в преддверии ночи. И жизнь стала продолжаться своим чередом, словно и не было подвига матери, отдавшей жизнь за своего детёныша.

* * *

«Придут иль не придут сегодня? Хорошо бы, чтоб не пришли — хоть роздыху бы дали, хоть боль бы улеглась, хоть синяки бы сошли. Но и голодно, у мамки опять ничего нету, и опять надо будет воровать ночью, пока спит. А ещё такая уж она злющая, когда дома кушать нету, и когда выпить нету, и когда давно не приходят! Уж така-а-ая злющая! И отлупит, и смотрит так… страшно! А как придут, и напоят, и заплатят, то и кушать даст, и спит пару дней, и не лупит, и не смотрит. Нет, уж лучше бы пришли!»

Так думала десятилетняя девочка спустя год, сидя всё в той же конуре и гадая, что-то пошлёт ей Бог в нынешний майский вечер. Да, прошёл целый год, но жизнь девочки оставалась прежнею. Она всё так же жила в конуре вместе с собакой, питалась из собачьей миски и была продаваема собственной матерью за гроши своим собутыльникам. О том, что её жизнь чудовищна, девочка не подозревала, потому что просто не знала другой жизни. Никто по-прежнему не читал ей вслух детских сказок, никто по-прежнему не учил её чтению и счёту, никто не говорил ей добрых и ласковых слов, столь естественных для взрослого человека по отношению к ребёнку, — но, наоборот, с согласия и по инициативе собственной матери её только использовали, её продавали, её насиловали, её били и оскорбляли, и в её жизни не было даже счастливых снов, где бы она летала или иным способом ощущала счастье. Нет, она не видела снов и была лишена даже этого скудного и призрачного понятия о счастье. Тот, кого мы называем Богом, словно наказывал за что-то несчастного, безвинного ребёнка.

Она умела только различать приятные и неприятные чувства, подобно всем прочим животным. Когда ела вместе с Проглотом из его миски протухший суп или безвкусную высохшую кашу, она могла дать себе отчёт: «Фу, как невкусно!» Наоборот, когда ночью пробиралась в дом, крала из сумки мертвецки пьяного гостя сахарок или конфету и потом ела её, она осознавала: «Ой, как вкусно!» В моменты свершаемых над нею уголовных преступлений, плача под тушей насильника, она кричала: «Дядя, мне больно!» Наоборот, когда Проглот зализывал ей синяки и ссадины, она млела от этих нежностей и приговаривала: «Хороший пёсик, ласковый.» Ей было безотчётно приятно смотреть на свежие весенние травинки и набухавшие клейкие почки на деревьях и безотчётно неприятно — на блевавших и мочившихся во дворе мужчин. Непроизвольно морщась от грубых криков и дикой ругани гостей, она умела наслаждаться пением птиц и осознавала, что первое — плохо, ибо неприятно, а второе — хорошо, ибо приятно.

Но выйти за пределы пяти биологических чувств и помыслить более абстрактно, общо и масштабно эта девочка не умела. И не умела всё по той же причине: никто и ничему не обучал её и не объяснял ей ту истину, что можно жить как-то иначе, чем живёт её мать. В свои десять лет Сучка была по-прежнему уверена, что другого способа жить не существует, что называть человека лярвой или сучкой — нормально и общепринято и что именно только вот так живут все люди на земле — в пьянстве, разврате, грязи, грубости, тупости, злобе, насилии и нищете. Правда, всех поименованных оценочных суждений она тоже не знала, не осознавала, не мыслила такими категориями. Жизнь нелюдей была для неё привычна, единственно возможна, а потому вполне её устраивала, ибо в глупеньком детском сознании и весь мир был миром только нелюдей и никого другого.

У кого-то может возникнуть вопрос: а как же самоубийство? Что касается желания насильственного прерывания мучений путём самоубийства, то на такую сложную и изощрённую идею опять же кто-то должен натолкнуть, научить, подсказать; сама Сучка не могла додуматься до такой мысли. Она один только раз, в период самых лютых морозов, захотела смерти, помечтала о ней, но это было всего лишь пассивным желанием, не более. Она ведь не могла догадаться, с помощью какого именно действия возможно приблизить к себе смерть. Вот, например, если бы кто-нибудь сказал ей: «Подойди к бочке с водой возле угла дома, погрузи в воду голову, а затем вдохни в себя воду, не выныривая, и вдыхай воду ещё и ещё», — тогда бы она поняла, узнала. Однако обучать, разъяснять, подсказывать девочке не только конструктивные, но и деструктивные идеи было некому.

За прошедший год лишь два события хоть как-то выбились вон из ряда обыкновенных ужасов её жизни и отложились в памяти чуть более яркими впечатлениями — впечатлениями ужасов необыкновенных.

Первое произошло ещё прошлым летом, когда она только что оправилась от пережитой экзекуции и полностью перестала ощущать боли. В тот вечер в гости к её матери забрёл какой-то совершеннейший бродяга, давно уже, вероятно, ведший асоциальный образ жизни и настолько чудовищный обликом, одеждой и запахом, что видом своим вполне мог сойти за прокажённого. Он был грязен телом сверх всякого вероятия, зарос волосами по всей голове и лицу равномерно, был весь в царапинах и расчёсах, с гноящимися глазами, раздутой в драке физиономией и имел до такой степени дурной, застойно-кислый запах давно не мытого тела, что даже девочка с её узким кругозором и скудным житейским опытом недоумевала, как её мать может долго находиться с ним рядом. Но Лярва, когда он постучался в калитку и попросил еды, впустила его в дом, хотя и прекрасно понимала, что не получит от него ни денег, ни выпивки. Однако в этот вечер, по всей видимости, безудержной натуре новоявленной Мессалины был потребен любой мужчина, безотносительно к иным его качествам, кроме половых признаков.

Волосы его были спутаны и имели такой вид, словно вот-вот сейчас из их гущи полезут тараканы, черви и крысы. Его самого беспрестанно беспокоили собственные волосы, он почёсывался во многих местах своего вонючего тела и первым делом попросил у Лярвы вилку, дабы ею причесаться. Предложенную расчёску он гордо отклонил и заявил, что последние несколько лет расчёсывает волосы исключительно вилками, и таки добился от хозяйки искомый предмет. Лярва поставила на стол свою собственную водку, на удивление оказавшуюся у неё в наличии, и принялась пьянствовать с приглашённым. Затем она совокупилась с ним, а наутро, не имея намерений отдать свою дочь на потеху этому зловонному нищему, без всякой задней мысли сообщила ему, что приобщила к своему ремеслу и дочь. Глаза бездомного немедленно возгорелись жадным пламенем сладострастия, и на его просьбы показать ему девочку Лярва равнодушно пожала плечами и махнула рукой в сторону собачьей будки.

И вот тут уж Сучка, слышавшая весь их разговор через открытое окно и понимавшая, что произойдёт через несколько минут, первый раз в жизни не выдержала и взбунтовалась. Когда этот гадкий и тошнотворный субъект, плотоядно облизывая истрескавшиеся посинелые губы и почёсывая в паху и под мышками, протянул к девочке свои грязные руки и пахнул в её сторону отвратительными миазмами своего прокисшего тела, она с отвращением извернулась, вырвалась из его объятий и кинулась к калитке. Мать крикнула ей что-то грозное с крыльца, однако владевшее Сучкой омерзение было столь острым и необоримым, что она, не помня себя от гадливости, распахнула калитку и бегом устремилась в лес. Это было её первое в жизни бегство из дома.

Впрочем, убежала она недалеко и ненадолго. Ведь не надо забывать, что вместо полноценных ног и рук у Сучки теперь были тупоконечные культи, отчего стоять на двух ногах она отныне не могла и бежать ей было возможно только на всех четырёх конечностях, по-собачьи. А так как опыта подобного бега у девочки не было, то и перемещалась она крайне медленно и неумело. Тяжело и неловко перепрыгнув с ног на руки, она для следующего прыжка либо передвигала ноги вперёд короткими шажками, отчего бегство сильно замедлялось, либо перебрасывала ноги вперёд в прыжке, но при этом нередко ошибалась, ставила ноги впереди рук и катилась кубарем.

Осознав, что совершается бегство, Лярва ринулась вслед за дочерью.

Девочка успела добежать до стены вековых елей, углубилась в чащу, попыталась юркнуть в заросли папоротника, однако мать мчалась вслед за нею неожидаемо быстро и вообще проявила в сём происшествии недюжинную физическую форму и выносливость. Ни длинный подол развеваемой по ветру юбки, ни распахнувшаяся балахонистая кофта не замедляли бега этой лобастой сухопарой женщины с жирными, прилизанными и собранными в пучок волосами. Она даже перепрыгивала некоторые ямы и лежавшие на земле толстые ветви, неуклонно сокращая расстояние с объектом преследования и не упуская из виду дочь, которая, подобно неопытному медвежонку, неуклюже и подолгу преодолевала любые препятствия.

Наконец исход погони стал слишком очевиден и для ребёнка. Достигнув совершенного изнеможения и потеряв дыхание, она принуждена была остановиться и упала на землю. Слёзы градом катились из её глаз, хрупкое тело содрогалось в пароксизме рыданий, и, пытаясь отгородиться от подбежавшей Лярвы тоненькими культями, она задыхалась и повторяла:

— Нет! Нет! Мамка, не надо! Мамка, не надо! Нет!

Однако мамка, размахнувшись, отвесила дочери увесистую оплеуху, дёрнула её в разные стороны за волосы, стараясь причинять побольше физической боли и грязно ругаясь матом, после чего поволокла девочку обратно домой. А дома ребёнка ожидал тот самый мерзостный ужас, которого она так хотела избегнуть и не смогла.

Когда зловонный и завшивевший нищий, добившись желаемого, покинул дом, Лярва, пережидавшая эту сцену в спальне, вышла оттуда и немедленно спустилась в подпол. Там она долго чем-то гремела, передвигая какие-то вещи и чертыхаясь, после чего, наконец, выбралась наверх, держа в руке старую проржавевшую цепь. Увы, она сделала из бегства дочери именно тот вывод, который подвигнул её к действию, невозможному ни для какой другой матери. Она посадила свою дочь на цепь для собаки, надев на её шею ошейник, а другой конец цепи закрепив на том же самом кольце в крыше будки, к которому была пристёгнута и цепь Проглота.

С этого дня во дворе гуляли на цепях две собаки — настоящая и приравненная к настоящей. Девочка неосознаваемо для неё самой стала ещё более походить на собаку, чем раньше, — и уже не только видом передвижения, питанием, местом жительства и грубым к себе отношением Лярвы и всех её посетителей, но ещё и обездвиженным, тюремным способом содержания. Что касается Лярвы, то в её глазах и вовсе, кажется, исчезли различия между дочерью и Проглотом. Она относилась к ним обоим совершенно одинаково, тяготясь необходимостью их кормить и злобно заставляя «собаку женского пола» отрабатывать по ночам с гостями своё пропитание. Только для этой «работы» она и снимала цепь с шеи ребёнка — на какой-нибудь час, не более.

А Сучка, научившись привыкать ко всему и во всём видеть единственно возможную модель мироустройства, скоро привыкла и к этому, новому этапу своей жизни. Правда, поначалу она очень боялась, что длина цепи не будет позволять ей по ночам воровать еду в доме. Но первая же попытка убедила её, что этот страх беспочвенен и что она по-прежнему может пробираться как на кухню, так и в комнату. Кроме того, в первое время её очень беспокоили мозоли на шее из-за ошейника, однако в течение года нежная кожа на шее огрубела и кровоточившие мозоли заменились плотными, жёсткими и выпуклыми наростами, напоминавшими кожу пяток. Эти наросты образовались не вокруг всей шеи, но лишь на участках, постоянно соприкасавшихся с ошейником, и когда Лярва его снимала, то обнажавшиеся бляшкообразные видоизменения кожи на шее выглядели особенно уродливо. Впрочем, Сучка не имела возможности видеть себя в зеркале, а самое различие между красотой и уродством было ей незнакомо. Ведь за всю свою жизнь она не видела ни одного красивого, одухотворённого лица или поступка.

Одним словом, жизнь, опустившись ещё на одну ступень кошмара, вновь потекла проторённым руслом — среди голода, побоев и унижений сильными слабого. Так продолжалось до следующей зимы, когда к голоду опять присоединился холод.

И все уже описанные зимние события повторились с печальною предсказуемостью.

Опять Сучка жестоко мёрзла и, сколько ни прижималась к верному тёплому Проглоту и ни зарывалась в его пушистый бок всем телом, никак не могла согреться. Пробежки по двору на всех четырёх конечностях также не спасали, ибо голые культи только пуще замерзали, соприкасаясь со снегом. Она даже украла в сенях старый и запятнанный какою-то краскою полушубок своей матери, но и он не защищал её лютыми морозными ночами от всепроникающей стужи. Наконец, в те ночи, когда в доме бывали посетители и, заснув, оставляли на столе водку, Сучка пыталась согреваться и ею, слыша россказни клиентов Лярвы о согревающем действии алкоголя. Проглотив обжигающую жидкость, она на несколько минут и впрямь ощущала тепло во всём теле, но после замерзала ещё отчаяннее и безысходнее. Конечно, она могла, пользуясь длиною своей цепи и сном матери, забираться по ночам потихоньку на кухню или хотя бы в сени, что и делала в минуты отчаяния, однако расплата за такое самовольное проникновение в дом, в случае обнаружения матерью, была страшной и очень болезненной. Лярва в таких случаях подолгу и с садистическим прилежанием избивала дочь, проявляя изобретательность в побоях и останавливаясь лишь тогда, когда на теле девочки не оставалось от синяков здорового места и это уже было заметно даже пьяному глазу садистки-матери. Поэтому на такой риск девочка решалась крайне редко, предпочитая терпеть и стучать зубами в своей будке, свернувшись калачиком под ворохом тряпья и уткнувшись посиневшим лицом в бок Проглота.

Все эти мучения вели к одному уже известному результату. Обморожение опять вцепилось своими хищными зубами в конечности ребёнка и принялось карабкаться по ним выше. Обрубки рук и ног, потеряв чувствительность, снова стали чернеть, отчасти облегчая страдания девочки из-за морозов. Наконец повторное обморожение было замечено и Лярвою.

Экзекуция в этот раз производилась в январе. Заставив ребёнка выпить два стакана водки, мать тою же ужасною ножовкой в очередной раз укоротила конечности своей дочери. Не внимая крикам и стонам девочки, а затем и её обмороку, страшная женщина отпилила ей руки до середины предплечий, а ноги — до середины голеней. И куски плоти опять с глухим стуком валились в ведро, а кровь, хлеща и брызгая, орошала лицо палача алыми каплями.

До конца весны Сучка, вновь спасённая медицинской помощью Шалаша, пролежала в спальне всё на той же кровати и даже на том же постельном белье, несменяемом и грязном, что и в прошлом году. Постепенно поправляясь, девочка встретила своё одиннадцатилетие и в начале лета была всё так же грубо и с побоями возвращена матерью к прежней собачьей жизни на цепи в конуре Проглота.

При этом девочка не знала и не подозревала о том, что Шалаш, повторно вернувший её к жизни и приезжавший иногда для наблюдения за её выздоровлением, как-то раз летом, уж ближе к осени, выходя из дома Лярвы с прежнею брезгливостью к хозяйке, вдруг застыл в дверном проёме и обернулся. Его взгляд встретился с глазами Лярвы, прочёл в них абсолютную и жуткую бесчеловечность, словно порождённую космическим ужасом, а не Землёю, — и вдруг вполне чёткая, определённая, давно просившая рождения мысль наконец родилась в голове этого человека и озарила его лицо неким намерением. Задумавшись, он отвернулся и вышел из дома.

Часть вторая

Глава 11

Аркадий Замалея был слишком прост и прямодушен, чтобы заподозрить игру Пацкевича сразу.

За это его и любили — за простоту. Честный, открытый душой, слегка наивный, всегда готовый поддержать чужую шутку громким смехом и прийти на помощь кому угодно — таков был Замалея, и многие беззастенчиво пользовались этими его качествами. Надо обновить в доме у коллеги электропроводку — пожалуйста, электрик Замалея сделает это бесплатно. Надо помочь свату кума соседа сестры разобрать двигатель — без проблем, и вот уже автомобилист Замалея лежит под машиной, весь в грязи и масле, и помогает опять бескорыстно. Надо поддержать компанию и выпить — свой в доску Замалея не откажет и в этом, несмотря на последующую выволочку от жены. Безотказность, добродушие и надёжность можно было назвать главными, безусловно притягательными сторонами личности этого человека, которые к тому же исповедовались им абсолютно бессознательно. Он просто был слишком добр, чтобы отказать кому-либо в просьбе. У него даже и внешность была открытая и словно бы выпуклая: красное щекастое лицо с маленькими глазками, большой свисающий живот при невысоком росте, громкий и почти хрюкающий голос, неуклюже-медвежья походка с нескромным топаньем. Положительно, электромеханик центральной городской больницы Аркадий Замалея был не из тех людей, которые понимают и мгновенно распознают второе дно в речах собеседника. И можно только удивляться тому, что через сутки после разговора с Пацкевичем некая задняя и чрезвычайно назойливая мысль, некое смутное подозрение всё-таки закралось в эту искреннюю душу, столь не приспособленную к подобным терзаниям.

Он ехал домой после рабочего дня, вёл машину уверенно и спокойно, чертыхаясь иногда в адрес неопытных водителей. Предвкушал сытный ужин и с нежностью думал о жене. Посмеивался, представляя себе радостные крики детей, которые сейчас встретят его на пороге, повиснут на брюках и рубашке и с озорными улыбками будут спрашивать, принёс ли им папка подарок. Да, всё вроде было хорошо и как всегда, но что-то… что-то было не так, как обычно. Ему по непонятной причине вдруг припомнился вчерашний разговор, дремавший на задворках памяти и, словно ненасытный клоп, саднивший подсознание какою-то странною озабоченностью и недосказанностью. В чём же там было дело и о чём шла речь? Вроде бы обычная трепотня во время рабочего дня, чтобы отвлечься от дел. Вроде бы так.

После обеда в его каморку вдруг заглянул Пацкевич из урологического. Замалея был занят распределительным шкафом и не обратил внимания на дверь, которая внезапно отворилась. В проёме показалось смуглое худощавое лицо с внимательными глазами. Видя, что его не замечают, Пацкевич вошёл и притворил дверь хотя и аккуратно, но с намерением быть услышанным. Затем поправил ручку в нагрудном кармане своего белого, как снег, врачебного халата, прислонился к столу и спокойно стал дожидаться, когда хозяин каморки освободится и обратит на него внимание. Он вообще отличался спокойствием и аккуратностью во всём, что ни делал. Рост имел высокий, телосложение худощавое, цветом кожи был смугл до чрезвычайности. Замалея знал о нём немного, но достаточно, чтобы относиться к человеку уважительно и приветливо. Знал, что Пацкевич — весьма заметная и уважаемая фигура в урологическом отделении, заместитель главного врача, пользуется авторитетом, тих и скромен, немногословен, и одной из немногих тем, способных вовлечь его в беседу, является тема охоты, которой он давно и страстно предан и является весьма опытным охотником с большим стажем. Замалея охотником не был, поэтому и общение его с Пацкевичем было спорадическим и сугубо профессиональным: пару раз врач спрашивал у него совета насчёт розеток и проводки, разок Замалея обращался к Пацкевичу с вопросом по мужской части. Но так, чтобы поговорить о чём-то другом, не связанном с профессией, — этого между ними ещё не бывало и произошло в первый раз.

Электромеханик не удивился визитёру, так как к нему заходили многие и часто: одни — по делу, другие — просто ради общения, в свободные от дел минуты. Поэтому он отвлёкся от работы, вымыл руки и на правах хозяина поставил чай, обмениваясь с гостем малозначимыми фразами. Хозяин не спрашивал, с какой целью зашёл к нему Пацкевич, да и никогда об этом не спрашивал, справедливо полагая, что цель вскоре будет озвучена и без понуждений. Кроме того, опять же бывало и так, что никакой решительно цели у гостя не оказывалось, кроме желания занять общением свободное время. Итак, разговор неспешно шёл о новостях, о коллегах, о семье, и в продолжение этих нехитрых обсуждений миновала одна чашка чая, была налита другая, и лишь на её исходе Пацкевич как-то странно и резко прервал установившийся ход беседы — словно бы осёкся от некой пришедшей ему в голову мысли. Впрочем, взятую им новую тему нельзя было назвать странной или неожиданной: это была столь обожаемая им тема охоты, к чему Замалея внутренне был готов, хотя и вынужден был перейти от роли рассказчика к роли слушателя.

Затронув специфику путёвок и лицензий, сортов дроби и картечи, Пацкевич в качестве примера привёл слышанный им от кого-то рассказ о том, как некие охотники не так давно втроём пошли на утку, а наткнулись на медведя, которого никак не ожидали встретить. Естественно, что ни лицензии на отстрел медведя, ни соответствующих патронов в ружьях у них не было. Внезапное столкновение в лесу вышло смертельно опасным, и Пацкевич сумел столь искусно и увлекательно составить рассказ об исходе этой незапланированной встречи с диким зверем, что Замалея заслушался. Исход противостояния с медведем (самкой с детёнышами) оказался удачным для людей, хотя и был омрачён смертью всех медвежат. Рассказчик затруднился назвать имя того, кто внёс решающий вклад в победу над медведицей, однако упомянул, что на этом приключения того столь богатого событиями дня не закончились. Приближалась ночь, всегда очень быстро окутывающая лес, и охотникам стало ясно, что многокилометровый обратный путь к своим машинам засветло не одолеть. Было решено искать разовый ночлег в одной из ближайших деревень, к которой, немного поплутав по чаще, они и вышли.

Врач привёл и название деревни, однако у слушателя оно тотчас выскочило из памяти, и теперь электромеханик, вспоминая за рулём часть рассказа уже о возвращении охотников, примерно смог представить себе, по какой трассе и до какого поворота следует ехать из города, чтобы добраться до этой деревни.

Дальнейшая часть рассказа потрясла Замалею до основания. Удушающие миазмы из гнилого болота, мрачный дом на окраине селения, жуткая, словно порождённая воображением Данте хозяйка дома с пригвождающим взглядом горгоны Медузы — всё оказалось лишь цветочками по сравнению с судьбой маленькой девочки, родной дочери этой ведьмы. От внимания Замалеи не укрылось, что, коснувшись темы девочки, Пацкевич стал несколько дольше обдумывать каждую фразу и подбирать слова, как будто опасался сболтнуть лишнее, однако слушатель приписал это сдерживаемому гневу и стараниям избежать ругательств в адрес жестокой матери. Пацкевич не был любителем русского мата и вообще ругани, будучи врождённым флегматиком и носителем столь спокойного, даже отрешённого нрава, что многими такой нрав принимался даже за равнодушие. Но в этот раз, очевидно, все возможные рамки спокойствия были перечёркнуты кричащим трагизмом ситуации.

Не упомянув о взаимоотношениях охотников с хозяйкою дома, не указав и количество посещений оного (стало лишь ясно, что одним визитом дело не ограничилось), Пацкевич целиком сосредоточился на описании мучительств и издевательств, совершённых родною матерью над собственным ребёнком. Воспитанный в полной и благополучной семье, удачно женатый и имеющий двух дочерей Замалея не верил собственным ушам (хотя и не сомневался в правдивости услышанного), внимая рассказу о том, что пьющая мать забыла самое имя родной дочери, что она продавала приходящим мужчинам не только собственное тело, но и тело малолетнего ребёнка, что мать выдворила дочь из дома и поселила в одной конуре с дворовым псом, а затем ещё и приковала к этой конуре цепью, и что, наконец, в разгар двух зим подряд, видя обморожение конечностей дочери вследствие морозов, мать не только не сжалилась и не вернула ребёнка в дом, но, напротив, ожесточилась ещё более и собственноручно отпилила ножовкой по металлу омертвевшие части конечностей девочки, чем, по словам рассказчика, «достигла кульминации в своих зверствах».

Достигнув конца рассказа, Пацкевич был уже взмокшим от пота вследствие немалого психологического напряжения, да и слушатель принял сильнейший эмоциональный разряд и выглядел притихшим, ошеломлённым и не знал, как реагировать.

— Сам видишь, что дело исключительное, — завершил Пацкевич, — и я всё собираюсь съездить в ту деревню, чтобы убедиться собственными глазами, что вся эта рассказанная мне история — правда. А убедившись, можно бы попытаться и вырвать девочку из когтей этой мегеры, тем более что она явно перестала видеть берега. В конце концов, насколько я понимаю, там уже и уголовных преступлений наверчено немало: это и жестокое обращение, и совращение малолетних, и изнасилование. В общем, удила в том доме явно закушены, и давно пора лишать эту тварь родительских прав, по-моему. Но вот беда: всё, понимаешь ли, никак не могу найти время, чтобы вырваться и поехать. Да и, кроме того, — он смущённо улыбнулся, — и перед ребятами ведь не очень удобно, которые мне рассказали, вроде как доверились. Сами-то тоже замешаны, получается! Ведь всё видели и не донесли, промолчали. Это уж чуть ли не сообщничество. Однако съездить надо, конечно, в любом случае надо съездить! Этак уже нельзя дальше-то.

Он ещё раз невесело улыбнулся, посмотрел на часы и встал. Замалея пробормотал какую-то приличествующую случаю чушь о том, что «как только земля носит» и тому подобное, — и тут же умолк, сам устыдившись. Пацкевич, слегка кивая, окинул собеседника красноречивым взглядом, показывающим, что не всегда в жизни бывает достаточно причитаний, осуждающего покачиванья головой и бабьего всплеска руками. Затем, уже взявшись за ручку двери, добавил:

— Но ты не бери особо в голову. Съездим, разберёмся и остановим весь этот ужас. Надо только убедиться, что он существует. Своими глазами увидеть!

И он вышел, впечатав последними словами в мозг слушателя идею, словно поселив в него некоего беспокойного паучка. Того самого ненасытного клопа, грызущего его сознание какою-то неудовлетворённостью и туманным побуждением.

Теперь Замалея вспомнил тот разговор во всех деталях и задумался.

«Своими глазами увидеть». А ну как не увидит? Что, если так и не вырвется, так и не найдёт времени Пацкевич, чтобы съездить? Ведь уже давно собирается, сам признался. А один день в таком аду для той девочки, наверное, идёт за месяц.

Замалея машинально смахнул со щеки слезу и… чуть не съехал с дороги, когда осознал это. Он всю жизнь считал себя несентиментальным, бодрым и оптимистичным человеком, однако судьба девочки неожиданно остро его зацепила, словно саданула плетью по самой душе. Удивлённо косясь на свой влажный от слезы палец, он справился с управлением, однако с этого момента уже чувствовал, что в нём родился и чуть пульсирует некий живой комочек — комочек какого-то смутного намерения. Этот комочек разрастался, крепнул и чем далее, тем более твёрдо оформлялся в осознанное желание — желание увидеть своими глазами, а не глазами Пацкевича.

К подъезду своего дома Замалея подъехал уже в полной уверенности, что осуществит это желание, и очень скоро.

Когда он вошёл в дом, обе его малолетние дочери повисли, как он и ожидал, на его одежде, пискливым гомоном выражая свою радость. Жена, как это давно уже было установлено между ними, подмигнула ему в прихожей в знак того, что дома всё в порядке. В кухне его ожидал вкусный ужин, вокруг него бегали и суетились самые близкие для него, родные люди, однако лицо его, озаряемое улыбкою и искрящееся любовью, однако смех и шутки его с детьми и женою, однако взаимные забрасыванья друг друга вопросами и новостями — все эти свидетельства семейного счастья и уюта нет-нет да и омрачались иногда чужеродной и неуместной мыслью на челе Замалеи, наплывной и смутной тучей тяжёлого, безрадостного и несчастливого намеренья.

Глава 12

Он выехал в субботу утром, отложив все накопившиеся домашние дела на воскресенье. Просто не смог себя удержать и выехал в первый же выходной день — настолько эта затея завладела его сознанием. Жену в свой план действий и вообще во всю историю он не посвятил, надеясь, что дело выйдет незатруднительным.

План же его был прост. Да и не смог бы он составить сложный многоходовый план — не тот был человек. Приехать и удостовериться — это первое. Как удостовериться? Открыть калитку и войти во двор. Подойти к конуре, в которой, судя по рассказу Пацкевича, ребёнок живёт вместе с собакой. И, если девочка действительно окажется там внутри, он просто возьмёт её в охапку и увезёт от ужасной матери. Увезёт к себе домой. Жена всё поймёт, он был уверен в ней абсолютно. Ну а после уж они вдвоём посоветуются и решат, в какой орган государственной власти обращаться и как вообще действовать далее. Такой план мог придумать только Замалея, про которого говорили, что удивительно, как это он не ходит сквозь стены и не ломает углы своею прямолинейностью. Однажды он купил термометр, принёс его домой в отсутствие жены и не нашёл ничего лучшего, как прикрепить его снаружи к стеклу прямо по центру рамы, о чём жена до сих пор не могла вспоминать без смеха. И в этом был весь Замалея.

Однако его простой до смешного план включал две грубые неточности. Во-первых, он начисто забыл про цепь на ошейнике девочки, хотя Пацкевич заострял на этом факте внимание. Было ещё неизвестно, каким образом цепь закреплена и не задействован ли тут замок, от которого необходим ключ. И, во-вторых, он недооценивал саму хозяйку дома и был уверен, что мужская сила всегда и в любом случае возобладает над женской. Он не исключал, что мать девочки может попытаться воспрепятствовать ему силой, но решил, что ему не составит труда справиться со слабой женщиной.

С утра день был ясным и безветренным. Сентябрь перевалил за половину, и огнедышащая золотая осень слилась в страстном поцелуе с бабьим летом, щедро радуя глаз богатством красок жёлто-красного спектра. День был чудесным и тёплым. По обеим сторонам дороги бледно-соломенное лесостепное разнотравье перемежалось небольшими берёзовыми колками в пышном, ярко-жёлтом убранстве чуть колеблемых листьев. Повальный листопад ещё не начался, и если перед лицом водителя и пролетал, кружась, одинокий зазубренный лист, то это было редким и очаровательным исключением, подобно тому как редким и волшебным исключением в оранжевых перелесках были красноватые листья одиноких рябин и их ярко-алые ягодные гроздья. Стояла та трепетная, звенящая тишина последних тёплых дней русской осени, которая ещё способна привлечь к себе внимание отягощённого заботами человека и заставить, буквально принудить его подумать: «А ведь жизнь, чёрт побери, прекрасна!»

Красота окружающей природы возымела своё действие и на Замалею, вследствие чего и так свойственная ему беспечность лишь усугубилась и достигла какого-то неуместного в такой поездке благодушия. Он ехал на встречу с Лярвою — и ехал с улыбкой на лице! Он забыл об осторожности, он забыл о цепи, он забыл о болоте.

Для полноты портрета этого человека остаётся добавить лишь его непоколебимую, детскую веру в окончательную победу добра над злом, почерпнутую им ещё ребёнком из сказок и стойко живущую в его сознании. Всегда и в любой ситуации он уверял себя и всех окружающих, что всё будет хорошо, что в итоге наступит счастье и что всё делается к лучшему. Жизнь порой сварливо ставила его на место и не один уже раз показывала, что окончательный итог может оказаться и не столь радужным, — однако лейбницианство Замалеи умолкало ненадолго и стремилось даже в торжестве зла искать корень будущего благоденствия. Воистину, этот материализованный Панглосс был редким экземпляром для русского общества, в большинстве своём пессимистичного, недоверчивого и хмурого. И на общем фоне неулыбчивых русских Замалея являл собою отрадное и, безусловно, привлекательное исключение, будучи всегда бодр, оптимистичен, жизнерадостен и, главное, заразителен всеми этими качествами для окружающих. Друзья его обожали, коллеги любили, как уже было сказано, а жена не сомневалась, что муж её — лучший мужчина на свете. Он был, к тому же, не робкого десятка, мог вступиться за женщину, ребёнка, прохожего, терпящего несправедливую обиду, однако при этом физическое насилие не любил и старался защитить словом и убеждением. Тем не менее жена чувствовала себя всегда в безопасности и под защитой, когда рядом находился муж, что, вообще говоря, встречается в семьях далеко не часто. Не только жена, но и дочери его умилялись и расплывались в улыбке, наблюдая, как их пузатый и краснолицый глава семейства старательно обходит ползущего по тропинке майского жука или выносит из дома остатки обеда уличным кошкам. Доброта его была нисколько не показною, но имманентною, что хорошо осознавалось окружающими и только добавляло ему уважение. Одним словом, Замалея был многими чертами весьма близок к тому, что следует считать идеалом человека, и его бодрый, весёлый дух поддерживал любовь к жизни в других. Не исключено, впрочем, что таковым он оставался только потому, что не встретил ещё на жизненном пути страшного, унизительного, растаптывающего зла, одерживающего решительную и безальтернативную победу. Уродство, побеждающее и убивающее красоту, просто не могло быть воспринято умом этого человека.

Вот и сейчас он умилился окружающими видами настолько, что даже принялся беззаботно мурлыкать под нос какую-то песенку и ощущал себя совершенно так же, как ощущает человек, направляющийся в выходной день на увеселительную прогулку. Между тем он уже не один раз сворачивал с большой дороги во всё мельчающие ответвления и, наконец, запрыгал по ухабистой грунтовой дороге, что поневоле заставило его сосредоточиться. Чем более приближался он к деревне, тем разительнее был контраст прежнего пути и открывавшихся впереди ландшафтов. Они приметно мрачнели. Кричащие осенние краски берёзовых рощиц постепенно сменялись угрюмыми тёмно-зелёными тонами хвойного леса, которые всё плотнее и плотнее обступали дорогу, словно исподволь угрожая и тая агрессию. Длинные ветви огромных сосен и елей, словно руки душителя, со всех сторон тянулись к путнику, и недоставало только плотной паутины между их сучьями для довершения сходства с мрачным лесом из детских сказок, лесом Бабы-яги. Впрочем, отсутствие паутины с лихвою восполнял мерзкий, сладковато-могильный запах болотной тины, с некоторых пор появившийся и с каждым пройденным километром лишь набиравший силу и удушливость. Замалея вспомнил о гнилом болоте и понял, что место назначения совсем близко.

Поворот. Ещё поворот. Вот сейчас он вынырнет из-за тёмной бегущей назад стены елей. Вот сейчас он увидит этот дом. Этот наполненный страданиями дом, о котором он столько думал.

И дом вынырнул. Но сначала вынырнул взгляд.

Это произошло внезапно, вдруг. Обогнув толстый замшелый ствол очень старой ели и подпрыгнув на кочке, Замалея успел увидеть стоявшую за стволом невысокую сухопарую женщину в мешковатой серой кофте. Он не рассмотрел весь облик и детали одежды: в его сознании отпечатался только шишкастый, нависающий лоб и буравящие из-под него зоркие, блестящие глаза- щёлочки. Этот взгляд прожёг его до самых потрохов и произвёл впечатление сверкнувшей молнии. Опешив от такой неожиданности, Замалея вывернул руль, притормозил и обернулся. Сзади никого не было. Толстый, покрытый мхом еловый ствол был, но женщины рядом с ним не было. Водитель даже привстал с кресла и вытянул шею, словно подозревая, что эта женщина могла присесть на корточки позади дерева. Но и так он никого не увидел. Пожав плечами и ощущая выступивший на спине пот от внезапности впечатления, Замалея медленно выжал газ и стал приближаться к дому, уже различимому сквозь тёмно-зелёные «руки душителей», стоявших по обочинам дороги.

Вскоре дом показался перед ним полностью. Сравнительно небольшой, приземистый, с отсыревшим крыльцом из чёрного, давно не крашенного дерева, он производил впечатление необитаемого и приглашающего проследовать мимо. Этот дом явно стоял на отшибе, так как нигде поблизости других домов видно не было, а чуть далее задней изгороди начиналась глухая стена плотного елового леса. Замалея подъехал к ограде, остановился и открыл окно, присматриваясь к дворовым постройкам. Болотные миазмы наполнили салон машины и заставили его поторопиться с действиями. Он вышел и подошёл к калитке. «Как же они тут могут жить, среди такой вони?» — подумал он с удивлением.

Перед ним был небольшой поросший бурьяном двор, в котором никто не занимался огородом уже много лет. В глубине двора, прямо по ходу движения от калитки, располагался сам дом, к крыльцу которого от калитки вела небольшая, узкая тропинка среди зарослей лебеды, лопуха и крапивы. По правую сторону, вся окружённая голым и высоким кустарником с редкими жёлтыми листочками, виднелась небольшая времянка, а по левую высился толстый и голый, чуть искривлённый ствол тополя, с шатром листвы далеко наверху. За тополем выглядывали угол и крыша собачьей конуры, довольно просторной и поместительной. «Девочка должна быть там, — подумал Замалея. — Но где же собака? Почему молчит?»

Калитка манила его к себе властно и неудержимо. Она не запиралась на замок и крепилась к столбу старенького серого заборчика, покосившегося в нескольких местах, лишь небольшою петлёй из туго перекрученной бельевой верёвки. Сняв петлю со столба, Замалея с усилием отворил калитку, елозившую по земле всеми штакетинами, и остановился в нерешительности. Путь во двор был свободен, однако странное молчание собаки заставило его насторожиться и прислушаться. Его поразила мёртвая, звенящая тишина, не нарушаемая ничем — ни порывами ветра, ни дальним лаем деревенских собак, ни рокотом моторов автомобилей или отголосками говора людей. Птичий гомон не доносился из леса, и готовившегося ступить во двор Замалею поразила неприятная мысль, что он словно спускается в преисподнюю, будто заживо сходит во гроб. Но это ощущение было не главным: впервые в жизни признался он себе в том, что отчётливо ощущает на своей спине чей-то неотступный, внимательный, настороженный взгляд.

Липкий страх приблизился к этой чистой душе и остановился совсем близко, покачиваясь и норовя запрыгнуть внутрь.

Поёжившись и оглядевшись по сторонам, он сделал всё-таки этот шаг и вошёл во двор. Медленно, почти крадучись, приближался он к собачьей будке, имевшей вид совершенно пустого и необитаемого короба. Надежды на то, что вот сейчас послышится звук влекомой цепи и из конуры выберется девочка либо большой пёс, о котором рассказывал Пацкевич, медленно таяли. Настороженный слух, как ни старался, не чувствовал ни единого живого движения, ни единого бездушного дуновения — ровным счётом ничего. Тишина стояла настолько мёртвая, неестественно мёртвая, что начала наконец устрашать Замалею. Пару раз он нервически оглядывался назад, словно ожидая удара ножом в спину. И отсутствие опасности сзади лишь разжигало и обостряло его странное, дотоле незнакомое состояние, именуемое беспричинным и острым ужасом.

Наконец он дошёл до конуры и встал подле. Теперь надлежало заглянуть внутрь. Взмокший от пота, уставший от нервного напряжения, он перевёл дух, вздохнул и оглянулся на крыльцо дома. Чёрная бездонная пропасть окна угрожающе пялилась на него своим стеклянным зевом. Ему почудился чей-то пристальный взгляд из-за этого стекла, но он тотчас попытался уговорить себя успокоиться. Думая уже отвернуться от дома к конуре, он задержал взгляд на плотно закрытой двери, и ему почему-то представилось, как вот сейчас, сию минуту эта дверь распахнётся настежь и хозяйка-садистка накинется на него с ножом. «Однако, чёрт возьми, ты не был раньше таким впечатлительным, — подумал Замалея. — И трусом тоже не был! Успокойся и выкинь из головы эти страхи!» Он насильно придал своему взгляду, бывшему секунду назад робким и опасливым, сугубую смелость и беспечность, бойко оглядел ещё раз окно и дверь дома и… вдруг понял, что не хочет оборачиваться к конуре!

Именно не хочет.

И не хочет потому, что крайним боковым зрением уловил уже там какое-то медленное движение. Там, над конурой, кто-то едва заметно шевелился. Это осторожное движение было настолько несомненным, что Замалея, скосив глаза и видя его воочию, почувствовал, как волосы на его голове начинают подниматься дыбом, по спине течёт обильный пот, а ладони становятся влажными и скользкими.

Зрелище, постепенно открывавшееся его взору, наблюдалось не внутри конуры, а позади неё, и оно было столь же неожиданным, сколь и бритвенно острым по своему впечатлению. Бесшумно и очень медленно, словно некий бесплотный дух, из-за конуры и над её крышей вдруг стала подниматься… голова. Сначала показались промасленные, давно не мытые, заколотые в жирный пучок волосы, затем над конурой выдвинулся шишкастый желтоватый лоб, за ним показались те самые, уже как будто знакомые Замалее глаза-буравчики, злобно пронзавшие его до самых потрохов, и, наконец, последовал рот-щель с бескровными губами, искривлёнными не то торжествующею, не то саркастическою улыбкой. «Она что, следила за мной оттуда?» — пронеслось у него в голове. Поняв, что замечена, хозяйка уже быстро и стремительно поднялась во весь рост, вышла из-за конуры и шагнула в сторону Замалеи.

Он не знал, что сказать, и с ужасом взирал на неё, беззвучно шевеля бледными губами. Она подошла угрожающе близко, как бы с намерением пересечь границу личного пространства, окружающую человека, и тем уже наполовину победить его, лишить чувства защищённости. Подошла и некоторое время в упор смотрела ему в глаза своим бездушным, рыбьим взглядом. Наконец произнесла:

— Зачем пожаловал?

Голос у неё был глухой и утробный, словно не желавший звучать, какой бывает только у очень молчаливых и закрытых людей. Замалее даже показалось, что он уловил и подтекст её речи, крайне негостеприимный и советующий ему удалиться. Однако сразу сдаваться и уходить в его планы не входило. (Хотя и очень хотелось уже уйти, говоря по чести.) Поэтому он пересилил себя и ответил, попытавшись даже улыбнуться:

— Водой угостите, хозяюшка? Извините, что зашёл вот так, без спросу.

Он понемногу приходил в себя, расслаблялся. И вдруг допустил неосторожность: невольно выглянул из-за её плеча и посмотрел в сторону собачьей будки, чего она не могла не заметить.

— Понимаете, горло пересохло, а вода во фляге закончилась. Можно?

— Можно, отчего ж нельзя! — немедленно ответила она, нервически дёрнув щекою в сторону конуры и, казалось, усилием воли заставив себя не покоситься в ту сторону. — В дом пройдёшь или сюда вынести?

И тут он опять допустил ошибку. Вместо того чтобы остаться во дворе и быстро обследовать собачье жилище, пока хозяйка исчезнет в сенях, он вдруг засомневался. С одной стороны, ему не нравился чёрный зев упомянутого окна, который позволял наблюдать за его действиями изнутри дома. С другой, Замалее не давала покоя мысль, что она уже заподозрила его интерес к конуре, и потому хотелось это подозрение затушевать, развеять какими-то безобидными действиями. Поэтому он ответил, улыбаясь уже своей обычною, открытою улыбкой:

— Раз приглашаете, то воспользуюсь гостеприимством, хозяюшка!

И направился вслед за нею к крыльцу. Смотря в затылок хозяйке, на эту склизкую дульку слипшихся волос и тщедушное, угловатое тельце, угадываемое внутри огромной и длинной кофты, Замалея шаг за шагом чувствовал возвращение бодрости и присутствия духа, ибо женщина, поначалу столь остро его испугавшая, была ростом ему по грудь и производила впечатление чрезвычайной хрупкости и физической слабости. Чего ж такую бояться? Скрипя ступеньками, он по-спортивному взбежал на крыльцо и, уже входя в тёмные сени, напоследок оглянулся на собачью постройку. Ему вдруг почудилось, что он слышит оттуда, изнутри, тихий металлический лязг и какое-то копошение. Но вслушиваться было уже некогда: он переступил порог и вошёл в дом.

Через сени прошли быстро — они были тёмные, душные и чем-то заставленные, поэтому единственным внятным впечатлением от них остался грязный и липкий пол, на котором Замалея даже поскользнулся. Затем он ступил в первую комнату и уже здесь имел время осмотреться, пока хозяйка вышла за водою. Главное, что неприятно поразило его в этой комнате, помимо ветхой и убогой мебели, — это дух, тяжкий невыветриваемый дух жилища запойного пьяницы, отдающий миазмами спирта, протухшей пищи и давно немытого тела.

Оставивши гостя в комнате, хозяйка вернулась в сени и задержалась там почему-то долее, чем следовало бы женщине, наливающей воду для путника. Поневоле прислушавшись, Замалея уловил какой-то тихий металлический лязг за стеной и насторожился. «Флягу с водой открывает? Тогда звук должен быть другим. Что же это?»

Дверь тихо отворилась и женщина… не показалась за нею. Гость напряжённо всматривался в образовавшийся дверной проём, однако видел там лишь тьму и ничего больше. Ему даже пришла в голову дикая мысль о том, что хозяйка, быть может, настороженно подсматривает за ним в щель между косяком и дверью. Он прислушался. Тихий, еле слышимый перестук пуговиц кофты о полотно двери, казалось бы, подтвердил его странное предположение. Вот дверь чуть дёрнулась. «Однако, чёрт, зачем же следить за мной оттуда?! Да в своём ли она уме?»

Наконец в проёме показался лоб, сверкнули глаза, хозяйка выдвинулась из темноты вся и вошла в комнату. Затем остановилась на пороге, держа в руках кружку с водой и словно заперев своим телом единственный выход.

— А ты чего ж так и стоишь, мил человек? — тихо спросила она. — Присел бы к столу, отдохнул с дороги.

Она шагнула вперёд и не подала ему кружку, а поставила её на стол. Наклонившись за кружкой и протянув руку, Замалея исподлобья взглянул на хозяйку и увидел такое, отчего невольно вздрогнул и не смог скрыть этого; ноги его сами собой подкосились, и он принуждён был опуститься на стул. Из-под мешковатой растянутой кофты, с левой стороны, чуть выглядывала деревянная рукоять какого-то предмета, висевшего незримо на поясе. Неизвестно, почему вдруг именно эта мысль промелькнула в голове Замалеи, однако кофта хозяйки была слишком широка, чтобы позволить приглядеться к форме того предмета. Слишком широка — и форма не угадывалась. Однако в голове у смертельно побледневшего гостя крепко засело лишь одно предположение об этом предмете, и он сам себе не смог бы объяснить причину такого предположения. Ему померещилось, что вставшая в дверях Лярва прячет под кофтой топор.

Глава 13

«Что там? Что это может быть? И был ли этот предмет там раньше?» На эти лихорадочные вопросы он не знал ответов. И тем подозрительнее ему казалась хозяйка, которая хоть и не смотрела на него прямо, и даже словно бы нарочно избегала встречаться с ним взглядом, однако — чёрт знает почему — он был уверен, что она ни на секунду не выпускает его из поля зрения, следит за ним краем глаза, исподтишка и с неким намерением. Даже и присев за компанию с гостем на стул, она и села-то как-то странно, на самый краешек. И опять же на стул, ближайший к выходу.

А выход в сени был только один. Другая дверь вела в соседнюю комнатку, смежную с первой.

Он взял кружку и начал пить, краем глаза следя за хозяйкой. Она сидела вроде бы расслабленно, повернув свою лобастую голову к окну и поигрывая на столе пальцами. Лицо было совершенно беспечным, взгляд — рассеянным. Одним словом, всё в ней дышало безразличием и спокойствием. Всё, кроме одного — неизбежного напряжения в мускулах, когда человек сидит на самом краешке стула. И Замалея отчётливо различил в ней это напряжение.

Молчание затягивалось, и он вдруг подумал, что это уже может показаться хозяйке странным. Утешая себя надеждой, что его подозрение насчёт топора ошибочно и что Лярва не разгадала его намерений, он счёл за лучшее придерживаться прежней линии поведения — поведения случайного путника, зашедшего испить водицы. Это предполагало от благодарного гостя спокойную и вежливую весёлость, которую он и решился показывать. И начал довольно бодрым голосом, утирая рукавом губы и даже скривив их в улыбке:

— А тихо у вас здесь, хозяйка, прямо жуть как тихо! Как в могиле, ей-богу! Я, пока ехал мимо вашего весёлого болотца, боялся задохнуться от его ароматов. Хе-хе. А как подъехал к вашему милому домику, то стал бояться оглохнуть.

У него внезапно пересохло во рту, несмотря на только что выпитую воду. Он вдруг осознал, что слишком часто употребляет в речи слова, выдающие его насторожённость: «жуть», «могила», «бояться». Нет, весёлым быть никак не удавалось. Углядевши хозяйкино напряжение, он не умел скрывать и своё собственное.

— Опять же, и собак у вас даже не слышно, хотя и деревня рядом. Перемерли все, что ли?

Преувеличенно громко продолженная им речь вдруг заставила Лярву к нему обернуться, и от уставленного на себя прямого взгляда исподлобья он осёкся и замолчал.

Она смотрела на него до того змеиным, мертвеннобездушным взглядом, не допускавшим и тени веселья, что тем ужаснее была холодная улыбка, вдруг начавшая раздвигать её щелевидный рот. И чем шире она улыбалась, тем суше становились его губы.

— Вы уж не примите это в обиду себе, хозяюшка, — залепетал Замалея. — Я это не то чтобы в критику или в насмешку! Ну, знаете, как мог бы городской сказать деревенскому, свысока, что ли. Я совсем не таков, я только хотел.

— Собак не слышно, говоришь? — вдруг перебила женщина. — Так ты уж не собаку ли высматривал в моей конуре?

— Ну что вы! И мысли не имел!

— А чего ж всё на будку пялился? Я ведь видела!

— Да, ей-богу же, вам показалось! Извините, как вас по имени-отчеству? («Что это за елейный голосок у меня проскальзывает?»)

— Не думаю, что показалось. А куда путь держал?

— Да вот мимо деревеньки вашей, в соседнюю. («Карту! Карту не рассмотрел заранее, дурак!»)

— К кому же это?

— Ну, вы уж прямо, знаете. Как на допросе! («Чёрт, вся рубашка сзади намокла! Пот ручьём!»)

— Так к кому? Я тут всех знаю, меня не обманешь.

— Послушайте, дорогая… м-милая моя женщина, ну зачем мне вас обманывать, подумайте сами? («Что это? Я уже почти умоляю её!») Как-то вы ко мне странно относитесь… с подозрением, что ли?

— К кому, я спрашиваю?

— Да это моё личное дело, в конце концов! («Ох, прямо хоть беги в сени, в калитку — и подальше, подальше!»)

— А в какую, говоришь, деревеньку-то ехал?

— Да вот в эту, как бишь её, э-э. («Губы, губы дрожат, проклятые!»)

— В Лесное или Криводановку?

— Да, чёрт, в Лесное!

— А ведь в Лесное-то с другой стороны болота ближе будет! Али забыл?

Наконец он перестал отвечать и лишь беспомощно моргал, глядя на хозяйку.

— И зачем только тебе этот крюк понадобился, мил человек? — нараспев продолжала она. — Ради моей конуры, я чаю?

Улыбка сползла с её губ, а в глазах начал разгораться дикий, грозный огонёк бешенства. Щёки вдруг стали пепельно-белыми, и одна рука сползла со стола вниз, поближе к кофте.

— Так ты говоришь, что ехал кружным путём в Лесное? — тихим, изменившимся голосом повторила она, наклоняясь к нему поближе.

Повисла пауза. Он смотрел ей в глаза и не мог отвести взгляда. Понимал, что преглупо таращится на неё, — и всё-таки таращился. Лярва вдруг резко отвернулась от него, скрипнув стулом, и снова обратила лицо к окну. И от этого внезапного её движения ответ, которого он не ждал и не готовил, вдруг сам собою выпалился с губ:

— Да, в Лесное! — И он тоже убрал со стола руки, хотя и понимал, что сделал это поздно и что она давно уже заметила, как сильно трясутся его пальцы.

— Нету здесь никакого Лесного! — вдруг произнесла она еле слышно, и при этом как-то отвратительно шевельнула бровями и дёрнула глазными яблоками. — Нет и никогда не было!

Он молчал. Она по-прежнему сидела к нему в профиль, не глядя в его сторону.

— Так что теперь скажешь, мил человек?

Молчание.

— Ведь именно ко мне ехал?

Молчание.

— К конуре моей ехал?

Молчание.

— И что ж хотел увидеть в моей конуре?

Молчание.

— Отвечай, скотина! — вдруг рявкнула она и выпростала из-под кофты конец деревянной рукояти — нарочно, чтобы он увидел.

Не говоря ни слова, он начал вставать со своего стула и вдруг понял, что ноги его совершенно ватные, словно бы он отсидел их. Это было плохо, очень плохо. Потому что ставило под вопрос его способность к бегству из этого проклятого места.

А бежать-то, похоже, нужно было именно сейчас. Не медля ни секунды. Потому что она тоже поднялась, преградив ему путь к единственному выходу.

— Не уйти тебе отсюда, покуда правду не скажешь, — ледяным тоном произнесла Лярва, глядя ему в ноги тусклым взглядом.

После этих слов он впервые осознанно пожалел, что приехал. Внезапный и жаркий пот накрыл его волною, и самообладание уступило место панике. И Замалея, тяжеловесный и здоровый мужик, вдруг позорно и нервически заметался, мелко перебирая ногами, влево и вправо, норовя обойти Лярву то с одного боку, то с другого, при этом твёрдо сознавая полнейшую тщету этих метаний. Ветхие доски пола заскрипели под тяжестью грузного мужчины, пытавшегося избегнуть прямого физического столкновения с сухонькой, тщедушною женщиной, которая смогла так сильно — и впервые в жизни! — напугать его. А женщина лишь поворачивалась всем телом вправо и влево, скривив узкие губы в презрительную усмешку. Ей и в самом деле, кажется, становилось забавно.

— А может, и не надо тебя выпускать. — раздумчиво произнесла она, и зловещее торжество наполнило её голос, со следующими словами ставший разительно иным, прямо угрожающим и решительным: — Ей-богу, не надо!

Рукоять болталась под кофтой, то скрываясь, то выглядывая, словно подмигивая Замалее; Лярва придерживала древко рукою. Выпучив глаза на дверь за её спиной, Замалея огромным усилием воли заставил себя не смотреть в сторону окна, через которое уже решил ретироваться, и опасался, что хозяйка разгадает его намеренья. Единственное окно комнаты было двустворчатым и находилось от него по левую руку; подле окна стояли стол и два стула. Обежать стол сбоку и достигнуть окна было невозможно, ибо Лярва совершенно очевидно настигла бы беглеца в этом манёвре. Стол можно было преодолеть лишь в сильном прыжке поверху, столь мощном, чтобы в полёте головой и руками разбить стекло и оказаться снаружи.

Надо было лишь решиться на этот прыжок. Но он не мог решиться.

— Вы, хозяюшка, ошиблись насчёт меня, — соврал он непослушными сухими губами, глядя в пол.

И, не дав себе подумать, ринулся к окну, намереваясь всё-таки обогнуть стол сбоку.

Спасительное окно и стол перед ним отстояли от него на три бодрых, размашистых мужских шага, которые он и сделал, чувствуя ужас затылком и каждый миг ощущая как, возможно, последний в своей жизни. Приблизившись к столу, он был уверен уже положительно, что топор изъят Лярвой и обнажён против него, однако даже чувство самосохранения не могло заставить Замалею обернуться. Он был подобен нырнувшему головой в песок страусу и вёл себя решительно так же, как ведёт себя убегающий от рук мамки ребёнок, уверенный, что если он не будет смотреть на улавливающие его руки, то они и не настигнут его.

Окно было уже прямо перед ним и манило его блистающим снаружи светом и возможностью достигнуть этого света в один мощный прыжок, руками и головой вперёд, сквозь стекло. Однако этого, необходимейшего в данной ситуации движения — сильного прыжка в оконный проём — он не сделал и замешкался. Переступил ещё два мелких шажка в сторону, огибая стол, достиг подоконника, опёрся руками и быстро закинул на него ногу, по-прежнему боясь посмотреть назад.

И — наконец ощутил в бедре дикую, нестерпимо острую боль, адскую боль до побеления в глазах. Ту самую боль, которой он так боялся и так ожидал её затылком каждое мгновение. Посмотрел на своё бедро, только что закинутое на подоконник, и закричал надрывным, слабым и негромким, словно чужим голосом, как кричат в кошмарных снах.

В его фонтанирующем кровью бедре торчал топор, вонзённый в плоть сверху вниз на половину лезвия. Топор покачивался и каждым наклонением удесятерял боль, выжимая из раны всё новые и новые волны хлещущей крови. А прямо за спиной Замалеи стояла Лярва, конечно, догнавшая его и хладнокровно, с размаху, врубившая топор в ногу своего нежданного и что-то вынюхивавшего посетителя.

Всё это он увидел, поворачивая корпус вправо и назад, к раненой ноге, и одновременно падая левым боком, плечом и шеей вперёд. Это движение оказалось счастливым, ибо вышло так, что он произвёл в падении удар всем весом своего тела по старой и сухой раме окна — и вышиб её плечом. Рама треснула, стекло раскололось, и Замалея кубарем вывалился из окна наружу, посыпаемый осколками разбитого стекла, по-прежнему крича и чувствуя, как топор вырвало из раны при падении. Ситуация была экстремальной, и боль, вспыхнув яркою вспышкой, вдруг погасла и исчезла полностью, как гаснет перегоревшая лампа. Он был весь в крови, израненный топором и во многих местах стёклами, но не чувствовал ничего, кроме крайнего ужаса и животной потребности бежать отсюда без оглядки. Ещё лёжа на спине в первые секунды после падения, он увидел в оконном проёме бледное лицо Лярвы, метнувшееся к двери, — и мгновенно сам перевернулся на живот. «Бежать!»

И он действительно побежал, но побежал не как человек, а как животное — на четвереньках. Что-то мешало ему вскочить на ноги, какая-то физическая помеха, но в том, что помехою была раненая нога, он не отдавал себе отчёта. Со скоростью ящерицы понёсся вперёд, не разбирая пути, и почти сразу напоролся на препятствие — ту самую собачью конуру, ради которой сюда приехал и о которой уже не помнил совершенно.

Ощеренная пасть огромного пса показалась в отверстии, и Проглот медленно стал выдвигаться вперёд, грозно рыча и настороженно поводя белками глаз в сторону дома. Пёс пошёл вправо, гремя цепью, а из-под его лап вдруг выкатилась, гремя другою цепью, ещё одна собака, размером помельче, и подалась влево. Что-то не так было с этой псиной. Маленькая, в каком-то грязном тряпье, с плоскою безволосою мордой, она быстренько перебирала короткими лапками по земле, крутилась бестолково во все стороны и, казалось, не знала, как ей быть и куда деваться.

Замалея принуждён был остановиться и поневоле присмотрелся к собачонке, чем-то показавшейся ему странною — странною даже до вздыбливанья волос на затылке от ещё одного, последнего ужаса. Всмотревшись, он узнал в этой собачонке синие культяпки рук вместо лап, узнал в этой мордочке исхудалое и грязное человеческое лицо с блестящими круглыми глазами, узнал в этом материализованном кошмаре замученную родной матерью девочку из рассказа Пацкевича — и завопил истошным, раздирающим благим матом, исполненным страха и завывания, как никогда ещё не кричал в своей жизни.

Глава 14

Девочка, напуганная криком, юркнула за спину пса. Позади раздался хлопок двери, и Замалея, слыша шаги бежавшей Лярвы, замолчал, опомнился и помчался к калитке. Ужас придал ему силы, и на бегу он постепенно перешёл с четверенек на три конечности, затем на две и наконец смог распрямить спину. Боли не было, точнее, она была временно вытеснена другим, стократ сильнейшем впечатлением — потребностью спасти свою жизнь.

Каким-то шестым чувством угадав, что не сможет перепрыгнуть через калитку, он просто с ходу выломал её всем своим грузным телом и понёсся по дороге, что называется, куда глаза глядят. Глаза его в ту минуту, однако, оказались смотрящими не в сторону деревни, куда надо было бы бежать и тем, наверное, избегнуть погони, а в сторону леса. Он побежал к темневшему вдали лесу, ведомый древним, как мир, желанием спрятаться от преследователя, укрыться там, где потемнее, — но явственно слышал да и чувствовал затылком, что Лярва продолжает преследование, не теряя его из виду. И это привело его в такое отчаяние, что из глаз брызнули слёзы, а в ноге проснулась дремавшая боль.

Тем не менее скорость бега Замалеи была выше, и расстояние меж ними нарастало. Тёмный еловый лес был всё ближе, ближе и манил беглеца своим пологом как гарантированным спасением. Ему казалось, что стоит только нырнуть туда, под мшистые покрытые паутиной сучья, — и сам чёрт не сможет разыскать его под ними. Боль в бедре опять острою бритвой полоснула, достучалась до его сознания, и ему стало страшно, что из-за этой боли он не успеет добежать до леса точно так же, как не успел выскочить в окно, — и тогда жуткая женщина настигнет его и вторым ударом топора раскроит ему череп. Эта картинка — как она сзади топором разрубает его голову пополам — с ужасающей чёткостью и буйством красок восстала перед его умственным взором, отчего его бросило в жар и пот. Перед самой границей леса он не выдержал и на бегу обернулся: Лярва маячила метрах в ста позади, и он не стал всматриваться в неё, а нырнул поскорее в древесную тень, туда, где «руки душителей» угрюмо распростёрли свой плотный покров над землёю и тянулись со всех сторон к непрошеному гостю.

Здесь ему вновь пришлось встать не четвереньки, пригибаясь под низко опущенными еловыми ветвями. Он стремительно полз вперёд, подобно ящерице, перемещаясь от дерева к дереву и иногда для скорости просто перекатываясь всем телом с боку на бок. Боль в ноге приметно нарастала, и плотная ткань брюк уже вся, до самой обуви, была пропитана кровью. Иногда он слышал даже и в ботинках хлюпающие звуки и ощущал, насколько там мокро. Весь взмокший, с выпученными глазами, скрипя зубами при пароксизмах боли, он нёсся, бежал, полз и перекатывался вперёд, напряжённо прислушиваясь к тому, что происходит сзади. К его удивлению, сзади пока было тихо. «Где она? Бежит ли? И что задумала?» — вот основные мысли, мучительно терзавшие его мозг в эти минуты.

Наконец ему стало казаться, что иногда он слышит сзади звуки, производимые кем-то другим. Чаще всего — поскрипыванье хвои, но иногда и хруст ломаемых сучьев. Замалея резко остановился и напряжённо прислушался. Тихий, чуть различимый звук ползущего тела, донёсшийся издали с полною очевидностью, наполнил его душу новым взрывом ужаса. Она ползла там! И ползла неотвратимо и медленно, словно змея, явно потеряв его из виду и полагаясь только на свой слух. А он-то, медведь, валил через лес, трещал и скрипел, совсем позабыв об осторожности. Слух — вот единственное оставшееся у неё оружие в эту минуту, и сего оружия надлежало лишить её! Надлежало срочно вернуть себе спокойствие и перехитрить, передумать эту женщину, пока не поздно!

Оглядевшись, он увидел под одной из толстых больших елей рытвину, чёрную яму в земле. Неизвестно, кто и с какой целью вырыл её, однако сделано это было давно, и с одного боку яма была полузасыпана жёлтой высохшей хвоей, а с другой стороны поросла редкими стеблями папоротника, перемежаемыми мелкими камнями и песком. Размер ямы был чуть более метра — вполне достаточный, чтобы попытаться укрыться в ней.

Медленно, очень осторожно, весь трясясь и обливаясь потом, он двинулся к этой яме. Малейший шорох и хруст, производимый собственным телом, наполнял душу отчаянием, а уста — проклятиями в свой адрес. Присмотревшись наконец к раненой ноге, он оценил её как совершенно мокрую и чёрную от крови, со взмокшей и почти капающей тканью брюк. Это было опасно, так как если он начнёт покрывать хвою кровавыми пятнами, то сам вернёт своему врагу второе оружие — зрение, после чего шанс укрыться от преследования будет существенно ниже, если не уничтожится вовсе. Между тем потеря крови начала отражаться и в силах: он слабел и с удивлением заметил у себя мелкую дрожь в пальцах рук, а также чёрные точки и круги, время от времени плясавшие перед глазами. «Торопиться и прятаться, не производя шума!» — приказал он себе, лёг на землю всем своим толстым телом и, пыхтя и отдуваясь, пополз к яме.

Сверху это, пожалуй, выглядело весьма странно и могло бы позабавить насмешника. Два ползущих тела, две ящерицы — не человека, два венца творения, уподобившихся рептилиям. Один — в смертельном ужасе, другая — в охотничьем азарте; один — с желанием укрыться, спрятаться, избегнуть столкновения с этим чудовищем в женском обличье, а чудовище — с желанием настигнуть и покарать любым способом, как придётся и как получится, но главное — с гарантией неразглашения. Увы, намеренья Лярвы насчёт Замалеи были вполне безжалостны и, зная нрав и наклонности этой женщины, совершенно очевидны. Мрачная её решимость не допускала возможности иного спасения Замалеи, кроме бегства. Физически он был уже слабее её, да и нерешительнее, ибо не мог ещё поверить в её готовность идти до конца, ибо был нормальным человеком из нормального мира, а не демоном из преисподней, и мыслил нравственными категориями и запретами, а не безмысленными и безнравственными актами воли. И настигни она его, вступи он в противоборство с нею — исход схватки был бы предрешён и печален.

Он дополз до ямы в самый тот момент, когда Лярва, давно уже не слыша звуков его бегства, потеряла терпение, встала на ноги и сама пустилась бежать в том примерно направлении, в котором скрылся беглец. Ветви принялись немилосердно хлестать ей по лицу, но она, сцепив перед собою руки и сложив вместе предплечья, раздвигала ими препятствия, подобно ледоколу. И чем быстрее она бежала, чем громче и явственнее доносились до него звуки её шагов, хруст веток и шуршание летящей из-под ног хвои, тем чаще билось его сердце, тем истеричнее он забрасывал самого себя иглами, шишками и землёю, закапывался в них всем телом, тем сильнее била дрожь все его конечности и срывала дыхание. Ему удалось спрятаться в яме полностью, скрючиться, свернуться в три погибели и заглубиться ниже уровня земли, однако количества скопившейся в яме лесной подстилки не хватило для совершенного покрытия его громоздкого тела. И, когда он замер, прекратил все движения и самоё дыхание, исторг последний выдох и с ужасом взирал поверх игл на видневшиеся из-под них участки своего тела и одежды, в это мгновение Лярва явилась над ямой.

К счастью, приближался вечер и в тёмном лесу быстро смеркалось. С лицом и телом, почти полностью скрытыми колючими сухими иглами, с одним только не засыпанным, открытым глазом, он с трепетом наблюдал, как подходит она к яме, как оглядывается по сторонам, как напрягает глаза и щурится, всматриваясь в каждый бугорок на земле, в каждый выступ на дереве, в каждое тёмное пятно на жёлто-буром лесном настиле. Замалея лежал совершенным трупом, не шевелясь и не дыша, в кромешном страхе и ужасе. Самый факт, что она всё-таки настигла его и сейчас находится рядом, вызывал в нём содрогание и новый прилив отчаянья. Однако мужчина не проснулся в нём в эти мгновения, и решиться на прямое столкновение с нею он не отважился, не имел даже помышления об этой возможности. Поэтому только он и спасся. Ибо она не заметила его яму, прошла мимо и постепенно удалилась, стихая шуршащими шагами.

Он лежал ещё час, напряжённо слушая. Сначала он позволил себе осторожно дышать, затем осторожно пошевелить затёкшими членами, затем осторожно приподнять голову и осмотреться по сторонам, вглядываясь в темнеющие кусты и стволы деревьев. И в последнюю очередь он позволил себе включить боль и все остальные чувства — и голода, и слабости измотанного тела, и усталости, смертельной усталости, близкой к потере сознания. Вставая из ямы, он вполне отдавал себе отчёт в том, что оставаться здесь опасно, ибо Лярва может возвращаться прежнею дорогой, — иначе, не будь этого страха, немедленно уснул бы мёртвым сном прямо в яме. Но он заставил себя встать и поплёлся прочь, вбок, в сторону от траектории пути Лярвы, дабы уменьшить всякую вероятность случайной встречи с нею.

Он шёл, почти не видя пути, лишь напряжённо вслушиваясь во все шорохи. И по мере уменьшения прямой опасности для жизни всё более и сильнее ощущал в бедре просыпание острой, жалящей, полыхающей огнём боли.

Но не только боль просыпалась в Замалее. Просыпалось и укоренялось в нём ещё и древнее чувство, неведомое ему ранее, то самое чувство, которое навеки овладело и Зинаидой, лишённой Лярвою глаза, и которое Лярва, как никто другой, умела вселять в чужую душу. Замалея знал и раньше, разумеется, что такое страх, и чувствовал его не однажды в жизни. Простой животный страх за свою жизнь ощутил он и в этот раз, спасаясь бегством. Но сей страх ещё не был тем жутким чувством, которое, словно лесной зверь, догнало его только теперь, в ночном лесу, подкралось сзади и, помедлив, вдруг разорвало когтями его спину, запрыгнуло внутрь и затаилось, ожидая часа для пробуждения. Этим чувством был дикий мистический ужас не только перед Лярвой, но и перед любым проявлением вселенского зла, кромешный ужас, пронзивший мозг стрелою и навсегда изменивший его мировосприятие как мужчины.

Глава 15

Андрей Колыванов был человек неприятный и озлобленный на весь мир. Занимая должность заместителя прокурора района и быв сорока пяти лет от роду, он успел вкусить личных страданий ровно настолько, чтобы к описываемому периоду наконец полюбить свою работу, ибо она давала возможность мстить всему свету за эти страдания.

Огромного роста, атлетически сложенный статный красавец в юности, к тому же весьма обаятельный и коммуникабельный, он не знал преград в карьере и мог рассчитывать на весьма высокий общественный статус в будущем. Немалая физическая сила сочеталась в нём с редкою мужскою привлекательностью, улыбчивостью и харизмой — черты, способные принести крайне выгодные дивиденды в человеческом обществе, столь падком на внешнюю красоту и столь легко сражаемом подвешенным языком. Если же добавить сюда ещё и покладистый нрав, острый ум и профессиональную грамотность, наконец, ранний и прочный брак с двумя детьми, то, казалось бы, нельзя было ожидать какого-либо омрачения столь позитивной картины. В самом деле, мог ли при таких исходных данных уже наметившийся светлый жизненный путь постепенно стать тёмным, сангвиник превратиться в меланхолика, а улыбки на лице смениться гримасами? И вот, однако же, стал, превратился — и сменились.

Перерождение отца началось из-за старшего сына. Сей восемнадцатилетний юнец воспылал столь мучительной страстью к ветреной и нисколько не разделявшей его чувств девице, и роман этот оказался настолько коротким и разрывающим юную душу, что родители не успели опомниться и принять мер к отвращению трагедии. Поманив влюблённого Ромео надеждою взаимности и поиграв с ним, как с мышонком, девица вдруг и неожиданно объявила о пресечении их связи по той причине, что она-де разобралась в себе, выявила охлаждение любви и вообще намерена уезжать жить в Германию. Мольбы, слёзы, крики и угрозы влюблённого не тронули женское сердце. Сердце это к тому же подозревало уже в себе наличие чувств к другому (и опять временно и ошибочно), чего не считало нужным скрывать от Ромео, а кроме того, подготовка к переезду в Германию оказалась серьёзною и настолько занимала эту девушку, что она совершенно не придала значения угрозам молодого человека покончить с собой либо с нею, и даже едва ли расслышала эти угрозы.

Страдалец между тем совсем не шутил. Вбив себе в голову, что именно эта девушка является раз навсегда его священной половиною, самим Богом наречённой и идеально со всех сторон ему подходящей, что в небесах над их головами уже зажгли свечки и что допустить её связь с соперником равносильно схождению планеты Земля с орбиты или потуханию Солнца, молодой человек решил отнять у себя возможность смирения насильственным способом.

Однажды родители засобирались всею семьёй покататься на лыжах, c условием аренды комнат для проживания на несколько дней. Планировалось, что поедут все четверо. Давно ждавший подобного момента для приведения своего плана в исполнение старший сын, чуть лишь узнал, мгновенно воспринял сию новость как схождение всех необходимых звёзд и наступление своего часа, почитаемого им уже как священнейший долг. Этим долгом он воображал себе отмщение своей обидчице единственным способом, который подсказывало ему уязвлённое самолюбие юнца, впервые в жизни услышавшего ответ «нет» там, где он считал себя достойным ответа «да». Нечего и говорить о том, что наиболее болезненной карой для «изменницы» он смог придумать только самую крайнюю и необратимую кару — самоубийство. Нечего и говорить о том, что в его фантазиях красавица должна была изливать слёзы на его могилу до самого своего смертного часа, будучи запоздало раскаявшеюся и навеки несчастною седою старухой, а он сверху, с облаков, смотрел бы на это и укоризненно покачивал головою. Нечего и говорить о том, что чувства истинно близких ему людей — родителей — в расчёт не принимались, будучи заменены чувствами воображаемо близкого человека.

Итак, он придумал правдоподобный предлог, отговорился им и не поехал, оставшись дома один. Он купил водку, выпил не закусывая и тем уничтожил в себе страх физической боли, сопровождающей смерть. Затем юноша взобрался на стул, привязал к верхней части трубы отопления конец верёвки, другой конец обмотал вокруг шеи и, не дав себе подумать ни минуты, не написав даже родителям записки и не думая в этот миг о родителях совершенно, с мыслью: «А вот назло тебе! А вот попомнишь ты меня!» — оттолкнул стул. Стояла зима, и отопительная система грела немилосердно, поэтому родители, вернувшись, нашли сына мало того что мёртвым, но и страшно взбухшим и уже взгнившим. В комнате стоял ужасающий смрад, а с трупа юноши падали на пол первые черви.

И всё ради того, чтобы она «попомнила». К слову сказать — не попомнила. Поплакала, конечно, один денёчек, на второй день поужасалась и попричитала с одной-другой-четвёртой подружками, сидя в кафе, потягивая мартини и попыхивая сигарками, а на третий день уже и забыла — и опять занялась сборами в Германию, куда спустя полгода расчудесно и переехала, а там через пару-тройку лет уже и выскочила как нельзя лучше замуж. А о русском отчаянномстительном дурачке, сравнивавшем её с Солнцем, никогда больше ни единой секунды не думала.

Не будем здесь подробно останавливаться на потрясении родителей, истериках, слезах, похоронах, напрасно потраченных годах на воспитание и поднятие сына на ноги и тому подобном — это всё слишком понятно, как понятно и то, сколь страшный рубец эта трагедия оставила на душе Колыванова-отца. Вместо этого, помня о первом рубце, перейдём ко второму и страшнейшему — к другому сыну, младшему и не менее несчастному.

Казалось бы, нет и не может быть горя тяжелейшего, нежели смерть ребёнка для родителей, — однако же Бог, судьба или случай (пусть каждый читатель выберет своё), понатужившись, измыслил и такое, воистину чудовищное горе. Ибо что есть страшнее смерти ребёнка? Только жизнь ребёнка, подобная бесчувственному и бессловесному овощу, кактусу на окне, бревну, не способному даже дышать и испражняться, — притом без малейшей надежды на выздоровление.

Второй сын был спортсменом и занимался боксом, был к тому же смел, решителен, красив лицом и вообще всячески походил на своего отца, о чём все и утверждали в один голос. Вступиться за честь женщины, помочь старику, защитить слабого, подставить плечо бескорыстно и великодушно — вот перечень похвальных качеств второго сына, коим он обучился у родителя и сулил полнейшее оправдание всех его надежд и гордости. Однако все перечисленные качества остались втуне и привели к трагедии, да ещё именно в священную минуту защиты чести женщины.

Он был тремя годами младше своего несчастного брата, и, по прошествии пяти лет после безвременной смерти первого, нанёс второй удар по родительским надеждам. Задержавшись как-то допоздна у приятелей и возвращаясь домой за полночь, он сокращал путь, шёл тёмными закоулками и оказался свидетелем сцены издевательств и насмешек подвыпившей компании над столь же пьяною и еле стоявшею на ногах женщиной, годившейся насмешникам в матери. Трое молодчиков грубо хватали женщину, толкали её друг на друга, оскорбляли словесно и, громко смеясь, собирались уже, кажется, прямо в подворотне опуститься и до худшего действия, караемого законом. Однако же не успели, так как у дамы нашёлся защитник. Младший сын Колыванова вступился, отвлёк на себя хмельную агрессию нападавших и хотел своим боксёрским умением одержать сравнительно лёгкую победу над ними, тем более имел уже в прошлом опыт успешной драки с противником, превосходившим числом, но не умением. Не было умелых среди его врагов и в этот раз — удача им улыбнулась лишь случайно. С первого удара лишив сознания одного и наступая в кулачном бою на второго, сын Колыванова уже почти торжествовал победу и, отвлёкшись на третьего, на одну только секундочку отвернулся от побеждаемого и почти сломленного противника. Но отвернулся. И тот самый «второй», из последних пьяных сил, уже в падении, ударил наотмашь нашего рыцаря слабеющей рукою по подбородку и упал в грязь бессознательным кулём.

Раздался громкий и тошнотворный хруст.

С неестественно сильно повёрнутой головою, как-то странно и страшно изогнувшись туловищем, второй сын Колыванова повалился наземь, не видя и не слыша уже ни последнего устоявшего на ногах противника, ни осоловело моргавшей у стены женщины, ни мрака ночи, ни дуновения ветра.

Все пять чувств его, все нервы, мышцы и сухожилия, способность сознавать и мыслить, способность моргать и глотать — словом, все движения жизни отключились раз и навсегда, будучи разорваны сместившимся позвонком в шее. Он упал — и более не встал. Обратился в одну секунду бесчувственной и неподвижной колодой, пока ещё дышавшей, однако на операционном столе и это последнее движение в нём, к ужасу врачей, стало замедляться, затихать — и наконец самая диафрагма закостенела. Осталось работать только сердце. Лёжа на искусственном дыхании и искусственном питании, чуть тёплый и полумёртвый, он пребывал уже год в этом ужасающем состоянии, и в сей-то период резко постаревший отец его входит на страницы нашей повести.

Колыванов жил уже один, ибо брак его не выдержал потрясений и распался. Они с женой не только не общались, оба посерев и поседев от пережитого, но старались и не видеться в больнице у сына, бывая там по очереди. И слышали от врачей только одно: «Умрёт либо завтра, либо через пять лет, но не поправится ни на сколько».

Ежедневное умирание надежды — вот чем стала его жизнь. Посидев возле сына в больнице, он возвращался домой один, всегда в плохом настроении. Подъезжал к дому, первым делом поднимал голову и с ненавистью глядел на свои окна, чёрный и бездонный зев которых словно говорил ему каждый день: «Ты остался один, и по-другому уже не будет. Тебя никто не ждёт дома, тебе никто не поставит на стол дымящийся ужин, тебя никто не спросит о том, как прошёл день и как твоё самочувствие. И так будет теперь всегда». Он поднимался, входил в пустую и ненавистную квартиру, включал свет и, стараясь не увидеть себя в зеркале, шёл в душ. Мылся он всегда долго, с омерзением смывая с себя пот, память и впечатления уходящего дня, в очередной раз его огорчившего. Затем заваривал чай и, тупо глядя перед собой, не думая ни о чём и ничего не вспоминая, сидел, сгорбившись, в кресле, в мёртвой тишине квартиры, изредка потягивая чай и ещё реже откусывая что-нибудь и шевеля челюстями, — по привычке, а не по желанию удовлетворить потребность. Любой звук, шум за стеной, нежданный гость или звонок раздражали его, ибо отвлекали от единственного полюбившегося ему вечернего занятия — тихо стареть, гаснуть и умирать.

Иногда только его беспокоил некий странный, загадочный шорох в дальнем нижнем углу гостиной, точнее, за этим углом, за стеною, где была уже шахта лифта, но что являлось причиною этого чуть слышимого шороха, этих осторожных поскрипываний и зловещего царапанья, он не знал и ленился задаваться таким пустячным вопросом. Его занимало другое, неизмеримо более важное дело: медленное и добровольное угасание, постепенная, неспешная подготовка к тому, чтобы встать при дверях.

Ненависть, бесконечная и глубокая, словно рвущаяся из какой-то чёрной дыры во Вселенной и достигающая своим остриём самого сердца Колыванова, ненависть, адресованная всем вокруг, горячая и испепеляющая, с которою он не хотел и не пытался бороться, с каждым днём лишь крепла, осаждалась на стенках души и яростнее впивалась в его существо своими когтями. Он ненавидел всех и вся: ненавидел счастливца, завидовал ему и вполне искренне желал ему несчастья; ненавидел несчастного за то, что кто-то, кроме него, Колыванова, посмел быть несчастным, не верил в его несчастье и желал ему горя другого, уже настоящего и тяжелейшего; ненавидел себя за то, что всё ещё жив и никак не может заболеть смертельной болезнью; ненавидел жену и себя за то, что не воспитали детей иначе.

И вся его озлобленная, изломанная, измученная горем душа выплёскивалась алкающей мстительностью в работе: он был страшным прокурором, прокурором от Бога. Никто из коллег не мог сравниться с его страстною одержимостью на процессах, с его громовыми речами и пригвождающими репликами, с его тщательно подобранными доказательствами, с его скрупулёзным изучением узкопрофессиональных законодательных сфер, с его мелочностью и серьёзностью в подготовке постановлений, с его хваткостью и цепкостью при возбуждении дел и доведении их до суда либо до административного наказания. Когда просители приходили к нему и пробовали уговорить смягчиться, то сначала видели вжимание плеч его коллег, присутствовавших в кабинете, а затем слышали в ответ его издевательский хохот, внимали его хлещущую через край желчь и жалели о напрасно потраченном времени.

Неудивительно, что после рабочего дня, столь пресыщенного отрицательными эмоциями, столь исполненного упорным трудом и жаждой отмщения всему свету, к вечеру он страшно утомлялся и нуждался только в тишине, спокойствии и уже описанном сомнамбулическом сидении за чаем, со взглядом, устремлённым в одну точку, и с медленно двигающимися челюстями. Тот вечер не был исключением, и раздавшийся в прихожей звонок не сразу отвлёк его от медленного сползания в сон, ставшего уже привычным за такими чаепитиями. А когда отвлёк, то был воспринят совсем без радости. Некоторое время он сидел, не шевелясь и прислушиваясь, в тщетной надежде, что гость уйдёт и оставит его в покое. Наконец, чертыхнувшись, встал и пошёл отпирать дверь.

Человек, представший на пороге его глазам, поразил своим грязным и оборванным видом и резким запахом пота. Казалось, он долго шёл через какой-то бурелом и кустарник, изрезав и изранив острыми сучьями не только одежду, но и кожу. На лице и руках незваного гостя видны были сочившиеся кровью ссадины, а брюки на одной ноге, которую он приволакивал, положительно были пропитаны кровью насквозь, почернели, набухли и оставляли на полу вишнёво-алый след. Самое же удивительное то, что гость казался Колыванову смутно знакомым, и лишь странный и непривычный внешний вид мешал вспомнить его имя.

Наконец пришелец возвысил голос первым, и его вопрос сразу поставил всё на свои места:

— Как поживает ваша проводка, господин прокурор? Всем ли вы довольны и не было ли замыканий?

И тогда Колыванов узнал в этом измученном и окровавленном, еле стоявшем на ногах человеке электрика Аркадия Замалею, того самого, которого ему порекомендовали два года назад и которого он тогда нанял для замены в своей квартире электропроводки. Да, ремонт. Два года назад ремонт сильно заботил его и был для него важен, а ныне. Кому теперь нужны все эти глупости?

Глава 16

«Забегали. Что-то забегали все вокруг. И косятся, всё-то косятся в мою сторону. Думают, что я не вижу, — а я всё вижу!» — думала Лярва, стоя у окна и мрачно глядя в сторону деревни. Там с некоторых пор стало беспокойно, и она почуяла опасность, уловила её звериным чутьём, как паук улавливает в воздухе движение большого тела, грозящего разорвать его паутину.

Она не понимала, что происходит, но инстинктивно насторожилась. Даже временно приостановила свои запои и загулы, даже перестала принимать клиентов сама и подсовывать им свою дочь, даже вспомнила о существовании вокруг неё реального мира, способного нанести ей ответный удар за все её злодеяния, — но не испугалась, нет, не испугалась. Она лишь сжалась в комок и застыла в ожидании, приглядываясь и прислушиваясь к тому, как в зловонном болоте её жизни кто-то начал копаться, постепенно сужая круги над её логовом, подбираясь к ней ближе и ближе. Кто это был, она пока не знала, но догадывалась, что этот «кто-то» существует и действует: очень уж организованным, срежиссированным выглядело всё то движение и копошение вокруг неё, которого она не могла не заметить.

А началось всё вот как. Не прошло и двух недель после досадного бегства от неё толстяка, пытавшегося что-то вынюхать про её Сучку, как вдруг в деревню приехал участковый и принялся планомерно объезжать все дворы, останавливаясь в каждом подолгу. Он явно расспрашивал о чём-то соседей, некоторых даже увозил с собою, опять возвращался и объехал наконец всех, кто жил по соседству с Лярвой. Поначалу она почти не замечала эти визиты — мало ли кто там ездит, и мало ли что могло случиться. Однако вскоре поневоле обратила внимание, что соседи, ранее чуравшиеся её и всячески избегавшие общения с нею, вдруг начали почему-то провожать её, выходящую из дома или за калитку, длинными взглядами, принялись даже без явной нужды доходить до её дома, хотя он стоял последним на улице и идти в его сторону не имело смысла, если не зайти при этом к самой хозяйке. Однако же не заходили, а только приближались к забору, явственно вытягивали шеи, присматривались ко двору и возвращались восвояси. Особенно наглели деревенские мальчишки, которые не только заглядывали к ней через забор, но и устраивали себе даже наблюдательные пункты на деревьях, подолгу там дежурили, громко переговариваясь о чём-то, и не единожды Лярва замечала даже вспышки фотосъёмки, производимой маленькими сыщиками.

Всего примечательнее во всех этих признаках внимания была их запоздалость, да и то инициированная «кем-то свыше». Взять хоть соседей Лярвы: ведь и раньше прекрасно знали и помнили, что есть у неё дочь, да даже и видели эту дочь неоднократно, пока она была ещё вполне здорова и пока мать ещё не начала прятать её от посторонних глаз. И знали о пьянстве этой женщины, и о том, какой притон она у себя устроила, — однако о судьбе девочки при этом либо не думали, либо гнали от себя эти мысли, грозившие им же самим лишними хлопотами. Знали даже и об исчезновении Лярвиного мужа, — но и тут лишь пожимали плечами, предпочитали верить разным басням и не задавались вопросами. А теперь — стоило приехать уполномоченному лицу и начать всё-таки задавать вопросы — вопросы определённой направленности, сводимые к единому знаменателю и к одним и тем же очевидным выводам, — теперь только все вдруг переполошились и о чём-то призадумались. Начались всплёскиванья руками, почёсыванья в затылках, послышались причитания наподобие следующих: «А ведь и правда.», «Если подумать, то и точно.», «Да как же это мы.» — и тому подобные проявления заднего ума, а правильнее сказать — ума равнодушного. И уж совсем было тошнотворно, когда некоторые принимались перед полицейским изъявлять даже и сочувствие к девочке, якобы денно и нощно ими ощущаемое, и выказывать чуть ли не сиюминутную готовность идти с представителем власти стройными рядами вызволять замученного ребёнка.

Участковый видел и понимал, конечно, эту тошнотворность, слегка морщился, однако же всё прилежно записывал и под записями аккуратно собирал подписи. Собственно, он и сам был ничем не лучше опрашиваемых соседей, ибо и сам всё знал, или вполуха слышал, или подозревал, или догадывался. Его собственное равнодушие, вдруг выявленное «кем-то свыше», грозило ему самому теперь неприятностями, поэтому он хоть и выполнял полученный приказ как следует, однако же выполнял совсем без радости и энтузиазма, думая только о том, как бы его самого теперь не наказали.

Всё или почти всё вдруг открылось, явилось миру, и те, кто знал и раньше, вдруг хватились, ударили себя по лбу и поняли, что теперь разрешено знать. И на смену былой поголовной осведомлённости при мёртвом молчании теперь пришла поголовная осведомлённость при всеобщем многословии, как будто для этого требовалась санкция от «кого-то свыше». А ещё пришёл страх ответственности и наказания при настороженном ожидании: как-то теперь государство вмешается и отреагирует? Каждый думал примерно так: «Это дело государственное, с матерью надо построже, ребёнка — в приют, ну а мне бы остаться в стороне».

Однако, прежде чем государству вмешиваться и реагировать, надо было ещё государству увидеть собственными глазами, убедиться. Поэтому участковый, обойдя всех соседей, взошёл наконец и на крыльцо к Лярве.

Он явился не один: с ним была женщина из департамента опеки и попечительства, а также двое соседей. Хозяйка встретила их на крыльце, молча провожая от самой калитки настороженным и неприязненным взглядом. Она предвидела, разумеется, что рано или поздно придут и к ней, поэтому успела снять свою дочь с цепи и поместить её в доме, в дальней спальне. Цепь была надёжно спрятана, девочка — отмыта и одета в какое-то убогое платьице, из которого она давно выросла, а Лярва, как всегда, была спокойна и хладнокровна.

Она не стала запирать дверь, требовать каких-то разрешающих бумаг и вообще скандалить. Просто впустила в дом комиссию и сопровождала её, бросая отрывочные фразы либо вообще не отвечая, когда её о чём-либо спрашивали. Например, когда полицейский первым делом подошёл к собачьей конуре, заглянул внутрь и спросил, почему в углу рядом с собакой свалены в кучу тряпьё и одежда, ответила: «Видать, пёс сорвал с верёвки после стирки». На вопрос, почему у девочки синяки и кровоподтёки на шее и нет ли в доме второго ошейника, ответила: «Нету! А синяки… ну, ушиблась во дворе, небось. Всюду ведь лазит, не уследишь за ней». Наконец, на главный вопрос о том, вследствие каких причин у девочки явно изуродованы руки и ноги, какие ей производились хирургические либо травматологические операции и можно ли осмотреть медицинскую карту ребёнка, — ответила мёртвым молчанием, как бы не расслышав вопроса. Повторение этих вопросов ни к чему не привело: хозяйка просто смотрела отрешённым взглядом мимо визитёров и молчала. Но наиболее гнетущее впечатление на членов комиссии — особенно на женщину из департамента опеки и попечительства — произвёл ответ на вопрос об имени дочери. Мать коротко ответила: «Девка и есть девка, документов на неё нету». И действительно, никаких документов на ребёнка, в том числе свидетельства о рождении, Лярва предъявить не смогла. Даже на обращение к себе по имени и отчеству она реагировала не сразу и почти с удивлением, словно собственное имя тоже позабыла или несколько лет его ни от кого не слышала. На попытки женщины из департамента и соседки воззвать к её совести, хозяйка лишь усмехалась, пожимала плечами и отмалчивалась, всем видом показывая скуку и нетерпение из-за слишком долго длящихся расспросов. Точно так же не получили никакого ответа вопросы о том, почему в доме так грязно и как давно производилась уборка. Когда был составлен акт осмотра жилищных условий, Лярва отказалась ставить на нём подпись и вообще посмотрела на бумагу с таким недоумением, что у членов комиссии возникли сомнения в том, умеет ли она читать и писать. Напоследок хозяйка просто прислонилась к входной двери и, явно приглашая гостей удалиться, равнодушно следила за тем, как участковый уполномоченный производил фотографические снимки жилища и девочки.

А девочка, кстати сказать, вообще выглядела диким и забитым зверьком, не произнесла ни слова, не ответила ни на один вопрос, смотрела на всех испуганно и исподлобья и лишь сжималась в комочек, встречаясь глазами с матерью, — так, как если бы пребывала в ежесекундном ожидании побоев или окрика. Она сидела на кровати, сложив вместе все четыре культи, и на причитания увидевших её и прослезившихся женщин ответила взглядом, исполненным самого искреннего недоумения.

Как бы ни хотелось членам комиссии забрать ребёнка из этого вертепа немедленно, однако сделать это без решения суда они не могли и в конце концов удалились. А Лярва, закрыв дверь и повернувшись к девочке, всё же наградила её тумаком и сказала примерно следующее (если привести только общий смысл, без ругательств):

— Смотри, Сучка, какие проблемы мать из-за тебя выносит!

Однако после описанного визита Лярва поостереглась сажать ребёнка обратно на цепь и поселила её в сенях, где, впрочем, по-прежнему не кормила, никак не ухаживала и проходила мимо, словно не замечая присутствие дочери. Сучка спала на коврике на полу, по-прежнему воровала объедки со стола матери, а уже через несколько дней заявился Волчара и все кутежи, пьянство и насилие над девочкой возобновились. И даже участились, ибо Лярва сообщила Волчаре о начавшейся против неё кампании и спросила его мнение о том, чем всё закончится. Реакция насильника была настороженной и недовольной, в глазах промелькнул страх. Хмуро подумав, он ответил:

— Отберут у тебя девку, вот и весь сказ, — затем ухмыльнулся и добавил: — Ты мне её того, почаще теперь отдавай, не жалей, раз скоро всё равно лишишься. Хоть натешусь напоследок. А уж насчёт денег от меня не заржавеет.

Лярва спокойно кивнула и заметила:

— И всё ж хотела бы я знать, какая гнида всё это затеяла. Ну ничего — узнаем!

И узнала. Произошло это, правда, не скоро, а почти месяц спустя, когда все расспросы в деревне поутихли, участковый опять перестал показываться, а комиссии больше не приезжали. Самое любопытное, что не только Лярва успела за этот месяц вернуться к прежнему своему образу жизни, но и все её соседи понемногу успокоились, насплетничались, угомонились и опять распрекрасно зажили спокойною равнодушною жизнью, словно ничего не произошло и словно не они сами совсем недавно причитали и возмущались издевательствами над ребёнком. И этот статус-кво мог бы продолжаться ещё хоть пятьдесят лет, если бы однажды вечером к калитке Лярвы не подъехал автомобиль, а в автомобиле не оказался тот самый человек, знакомства с которым она ждала и предчувствовала его неизбежность.

Это был Колыванов. Он быстро пересёк двор, рванул на себя входную дверь, которая оказалась не заперта, вошёл в сени, долго рассматривал Сучку, испуганно хлопавшую на него глазами, а затем прошёл в главную комнату, где застал Лярву пьяною, но всё же способною хоть сколько-нибудь соображать и воспринимать реальность. В тот вечер она пила одна и гостей у неё не было, что оказалось очень кстати для визитёра. Она как раз успела подойти к двери комнаты, заслышав вошедшего в сени человека, и отшатнулась, когда он внёсся в комнату и обернулся. Некоторое время они стояли и молча изучали друг друга, причём Лярва, несмотря на затуманенное сознание, мгновенно смекнула суть предстоящего разговора. К собственному удивлению, ей удалось сосредоточиться и понять практически все слова, произнесённые посетителем, и даже запомнить многое из его речи. Колыванов был чуть не вдвое выше её ростом, его социальный статус она смутно осознавала, поэтому ни о какой агрессии, как в случае с Замалеей, даже не помыслила и лишь плотно, по сантиметрам осматривала гостя с головы до ног. Чуть заметная насмешливая улыбка — улыбка развратной женщины перед сильным мужчиной — искривила её бескровные губы, а разгоревшийся было взгляд постепенно мутнел и вновь становился безжизненно-рыбьим.

— А теперь садись и слушай, — сказал Колыванов и, подойдя к столу, облокотился сзади на спинку стула, исполненный скрытого торжества и едва сдерживаемого бешенства.

Выждав паузу, Лярва развязно отошла от двери, прошла мимо визитёра, села, скрестив руки, по другую сторону стола и воззрилась на него, напротив, ледяно-равнодушным, даже незаинтересованным взглядом, как бы издеваясь над его горячностью.

Дальнейшую речь Колыванов произнёс, так и не сев за стол напротив хозяйки, но прохаживаясь вдоль стола, смотря больше себе под ноги и даже обращаясь к собеседнице только отчасти, а в основном — к себе самому, словно формулируя для себя собственный «символ веры»:

— Такие, как ты, испокон веку торжествуют победу. И вы действительно очень часто побеждаете. Вы побеждаете, потому что сознаёте — либо по-звериному чуете — общую несправедливость мироустройства, несовершенство юридических институтов и самого законодательства, его неповоротливость, излишнюю зарегулированность правилами, не всегда выполнимыми, а главное — человеческую лень и трусость бороться со злом, то есть с вами. Вы побеждаете, потому что слишком примитивны, чтобы думать о чём-либо более высоком и сложном, нежели грубые агрессивные инстинкты, — а именно путь инстинктов как раз самый простой, короткий и, главное, понятный всем людям без исключения. Ваши-то мотивы как раз всем понятны, чего не скажешь о мотивах так называемых «борцов за правду». Вы побеждаете ещё и потому, что такие же грубые — только уже трусливые — инстинкты отличают и ваших оппонентов, то есть законопослушных членов общества. Вы побеждаете, наконец, потому, что вы более наглы и инициативны, чем они. Если же сюда присовокупить ещё и дьявольское везение, нередко сопровождающее злодеев, то может сложиться впечатление, что вы и вовсе непобедимы. Это всё так, и это правда, но есть всё же один камень, о который вы обречены спотыкаться и падать. И имя этому камню не закон, не объединение против вас многих и не измена вам удачи. Имя этому камню — ненависть к вам, ненависть даже одиночки. Чтобы вас побеждать, достаточно быть всего лишь фанатическим и убеждённым вашим врагом, только врагом, конечно, имеющим клыки и знающим, как эти клыки применять в деле, хладнокровно и без лишних эмоций. Говоря конкретно и нескромно, твой камень преткновения, о который ты уже споткнулась, уже упала и более не поднимешься, — это я, с чем тебя и поздравляю. Кто-то другой мог бы испугаться тебя, устрашиться за собственную жизнь в борьбе с тобою, — но я не испугаюсь, потому что жизнь моя сложилась так, что мне уже нечего бояться, и в том числе я не боюсь смерти. Кто-то другой мог бы устать бороться с тобой и сдаться, — но я не устану и не сдамся, потому что не имею другой причины жить, кроме борьбы с тобой и тебе подобными. Кто-то другой, может быть, мог бы польститься на материальные блага, будь ты способна их предложить, — но только не я, ибо цель моего существования давно уже не в материальных благах, и самая мысль о них вызывает во мне улыбку. Как видишь отсюда, я именно тот человек, встреча с которым была для тебя крайне нежелательна, ведь только такой, как я, способен остановить твои злодеяния и избавить от тебя общество законопослушных граждан. Если у тебя есть что сказать — говори!

Она молчала, не сводя с него глаз, в которых опять загорелся огонёк интереса и любопытства, впрочем, не окрашенного никакими эмоциями. Пройдясь в обе стороны вдоль стола и по-прежнему глядя себе под ноги, Колыванов продолжал, отчеканивая слова и намеренно до предела насыщая речь местоимениями:

— Я рад, что ты избавляешь меня от бесплодных дискуссий. А теперь ещё два слова, и разговор будет кончен. Что будет далее и что тебя ждёт? Далее будет суд, решением которого ты будешь лишена родительских прав, так как оснований для этого предостаточно, а твоя несчастная дочь будет изъята из этого дома и отдана органу опеки и попечительства, после чего, без сомнения, её поселят в соответствующий детский приют. Это будет первый суд, на котором мы с тобой встретимся и в решении которого я уверен. Затем состоится второй суд, уже по уголовному делу, и решением этого суда ты будешь осуждена за преступления, совершённые тобою по отношению к ребёнку. Должен признаться, что обвинительный приговор в данном случае не столь очевиден и неизбежен, как мне хотелось бы, но я приложу все старания для его достижения. Наконец, мне бы очень хотелось добиться и третьего суда над тобою — в связи с преступлением в отношении мужа, которого ты, как я полагаю, умертвила, — однако этот суд уже и вовсе маловероятен, поскольку ты позаботилась о сокрытии доказательств. В любом случае главная моя цель формулируется как изъятие из твоих когтей ребёнка, изуродованного тобой физически и нравственно, — и эта цель будет достигнута очень скоро. А теперь, если тебе по-прежнему нечего сказать, я удаляюсь, и до встречи в суде.

С этими словами он решительно направился к выходу, даже не посмотрев на Лярву. Зато она неотрывно провожала его взглядом и, когда он уже взялся за ручку двери, наконец разлепила свой щелевидный рот и возвысила голос:

— На любую силу найдётся сила.

Колыванов остановился в дверях, длинно посмотрел на Лярву и хищно улыбнулся. И получил в ответ столь же хищную улыбку.

Глава 17

Что бы ни имела в виду Лярва своей загадочной фразой, но суд по иску прокурора против неё состоялся очень скоро и оказался быстротечным. Выступления Колыванова на судебных заседаниях были до того яркими и столь изобиловали фактами и доказательствами, подтверждаемыми и свидетельскими показаниями, что в решении суда никто не сомневался с самого начала процесса. Судья, которому в этом деле всё было ясно с первого дня слушаний, чуть не зевал во время прений и более размышлял, кажется, о собственных личных проблемах, нежели о принятии решения, совершенно очевидного для всех участников дела.

Лярва вела себя на слушаниях молчаливо и индифферентно, словно всё происходившее касалось её в последнюю очередь. Она ни в чём не созналась, наотрез отказалась признать свою вину в жестоком обращении с ребёнком и в понуждении дочери к проституции, отказалась и от медицинского освидетельствования на психическое здоровье и на алкогольную зависимость. Когда же судья указал прокурору на наличие в действиях ответчика признаков уголовного преступления и прокурор немедленно провозгласил о возбуждении уголовного дела, то Лярва лишь фыркнула в ответ и свысока насмешливо посмотрела на обвинителя. Поначалу она попыталась не являться на заседания, однако Колыванов, по-видимому, предвидел это — и у дома ответчицы заблаговременно оказался полицейский автомобиль, седоки которого столь настоятельно попросили Лярву проследовать с ними, что она не смогла отказаться и с тех пор удостаивала своим присутствием все заседания. Её наглое и безразличное поведение в суде вызывало у слушателей тем большее возмущение и негодование, чем более расстояния было между данными слушателями и Лярвою в жизни.

И если лично знакомые с нею люди сидели в зале суда, скажем так, смирненько и нахохлившись, воспринимали весь ход процесса и оглашаемые факты спокойно, страшась лишь собственной ответственности и худой славы, то совершенно незнакомые и далёкие от Лярвы люди (например, представители прессы) могли забыть об эгоистических страхах и вполне отдаться естественному негодованию. Вообще, любопытно было наблюдать в зале суда за ближайшими соседями Лярвы, которые, будучи опрошены судьёй, давали показания очень вдумчиво и осторожно, подолгу тянули «э-э-э», желая выгородить себя и всячески подчёркивая свою незамешанность в деле и слабую осведомлённость о подробностях.

Что касается девочки, то её поведение в суде вызывало у присутствующих столько же жалости, сколько и недоумения. Ей предоставили слово как ребёнку уже вполне сознательного возраста, однако слова её обескуражили весь зал и породили длительное мёртвое молчание. Впрочем, речь давалась ей нелегко, ибо по всему было видно, что бедная девочка пребывала в состоянии шока. Причины его слишком понятны: она ведь впервые в жизни оказалась где-то вне двора своей матери, впервые в жизни увидела яркий изобильный свет от больших окон, просторное и чистое помещение, впервые была привезена в автомобиле из деревни в город, но самое главное — увидела много людей в одном месте, и притом людей, совсем не похожих на обычных завсегдатаев её матери. Её, одетую в убогое, нечистое, не по росту платьице, внёс на руках работник суда и посадил на стул перед судьёю, вслед за чем в зале раздался громкий и множественный женский всхлип, аханье и — звенящая тишина.

Судья спросил её имя. Она долго молчала, испуганно оглядывая окружающие и обращённые к ней лица, но после повторения вопроса всё же глухо ответила:

— Сучкой кличут.

Все это услышали — и ни единого звука не раздалось в зале; ожидали дальнейшего, затаив дух. Однако далее девочка очень долго хранила молчание, поджав губы и насупившись, когда судья спрашивал её о том, била ли её мать и бил ли кто-нибудь из гостей матери, в доме ли она жила или вне дома, часто ли её кормили, мыли и переодевали, не помнит ли она грубых насилий над собою со стороны посещавших мать мужчин, часто ли её мать употребляла алкоголь и, главное, каким образом она, ребёнок, лишилась рук почти по локти, а ног — почти по колена. На все эти вопросы девочка не ответила, только всё больше хмурилась и всё чаще оглядывалась на Лярву, сидевшую на отдельной скамье и наблюдавшую эту сцену исподлобья и настороженно. И только на последний вопрос судьи: «Хочешь ли ты и дальше жить вместе с твоей мамой?» — девочка вдруг быстро-быстро заморгала, часто задышала, словно собираясь с силами для ответа, нервически затрясла обрезанными по локоть ручками и вдруг выпалила:

— Вы мою мамку не забижайте, одни мы у ней с Проглотом. И она денежку хотела добыть.

Судья помолчал и освободил ребёнка от дальнейших расспросов.

Отдельного упоминания заслуживают Замалея и Пацкевич, благодаря которым все ужасные язвы сей истории были явлены миру — явлены наконец, вопреки упорному и сознательному молчанию соседей злодейки. Замалея давал показания смущённо и малословно, скупо отвечая на вопросы судьи, не живописуя картины покушения на свою жизнь и, как показалось некоторым в зале, иногда даже пугливо озираясь на ответчицу, слушавшую его с нескрываемым презрением. В зале присутствовала его жена, совсем недавно обо всём узнавшая. Она расширенными глазами смотрела на спину мужа при даче им показаний и с удивлением отмечала его странную робость перед мрачною женщиной с щелевидным ртом — робость, ранее никогда не виданную женой в своём муже. Ей даже казалось, что он рассказывает обо всём нехотя и почти сожалея о том, что ввязался в это дело. После бегства от Лярвы, беседы с Колывановым и наложения швов на рану, топором нанесённую, он долгое время скрывал от жены истинную причину произошедшего, отговариваясь случайным падением и травмой ноги. Однако позднее, когда судебный процесс стал неизбежен и повестка о явке в суд была прочитана женою, он уже не мог скрывать правду и вынужденно сознался во всём, чем привёл жену в неописуемый ужас. Зачатки прискорбных психологических изменений в нём она приметила уже тогда, при семейном разговоре, и далее всё более убеждалась в их прогрессе и нарастании. Замалея явно познал страх, и страх медленно, неотвратимо поглощал его в свою утробу, подобно тому как удав натягивает свою голову на беззащитного кролика.

Что касается Пацкевича, о роли которого Колыванов узнал от Замалеи, то он явился в прокуратуру по вызову, выслушал, в чём дело и какие показания от него требуют, и, подумав, наотрез отказался их предоставить. Все усилия прокурора вызвать его на откровенность остались тщетными, и на заседания суда он не являлся. В конце концов о нём все забыли и он тихо, незаметно удалился в тень — до времени, как мы увидим далее.

Благодаря молчанию Лярвы и Пацкевича (который изначально желал только спасения ребёнка, может быть, ещё наказания матери, но вовсе не скамьи подсудимых для одного из своих близких друзей) в деле так и не появились имена и фамилии тех, кто совершал насилие и глумление над ребёнком. Соседи в данном случае действительно не знали всех этих посетителей Лярвы, общавшихся всегда только с нею одной и вообще зачастую подъезжавших к её дому прямо из леса, не показываясь в деревне. Один только Петрович со своим сыном единственный раз общались с некими тремя охотниками, однако ничего толкового об этих лицах сообщить не смогли, имён их не знали, а в зале суда эти три лица отсутствовали и не могли быть опознаны. Таким образом, уголовное дело прокурор смог возбудить только против матери девочки.

Несмотря на свою скоротечность, процесс оказался очень громким и привлёк к себе усиленное внимание общественности. Причём внимание подогревалось не только шоком и трепетом от самих оглашаемых фактов, но и просто досужим алчным интересом до громкого, необычного события. Журналисты, правозащитные организации, различные религиозные объединения и общества защиты детей буквально штурмовали каждое заседание суда и заполняли зал до отказа. Фоторепортёры наводнили газеты и журналы снимками обрезанных конечностей ребёнка, исподлобья смотрящих холодных глаз Лярвы, произносящего речь прокурора и прочего. Громкие заголовки статей и репортажей, щедрые краски в описаниях леденящих кровь событий, едва ли не смакуемых журналистами, — вся эта шумиха привела к тому, что мрачная слава о Лярве нарастала стремительно, как снежный ком. Однако ажиотаж и широкая резонансность всего дела, поначалу полезные для ребёнка и для торжества добра над злодейством, в конце концов обернулись худыми следствиями. Почему — поясним чуть позже, а пока вернёмся к суду и его итогам.

Как и предрёк Колыванов, решением районного суда Лярва была лишена родительских прав с обязанностью жить поврозь с дочерью и пройти принудительное лечение от алкоголизма. Девочку предписывалось изъять из дома матери и передать в орган опеки и попечительства, которому поручалось дальнейшее распоряжение её судьбою. Право на наследование доли материнского дома сохранялось за ребёнком. Мать лишалась права видеться с дочерью и заботиться о ней, но оставалась обязанною материально содержать ребёнка, для чего матери предписывалось открыть в банке специальный счёт, с обязательством ей же пополнять этот счёт деньгами и с разрешением дочери снять деньги по достижении совершеннолетия. Пока же все финансовые затраты на содержание ребёнка брало на себя государство. Что касается самого имени девочки, так и остававшегося неизвестным, то в ходе предсудебного следствия было установлено, что таковое отсутствует, ибо мать по рождении дочери не удосужилась даже получить свидетельство о рождении ребёнка, а следовательно, и самоё имя ребёнку не было присвоено изначально, вследствие чего сие дело (присвоение имени) суд предписал осуществить всё тому же органу опеки и попечительства.

Лярва выслушала решение суда молча; на вопрос, всё ли ей понятно, кивнула, спокойно повернулась и вышла из зала первою, провожаемая взглядами собравшихся слушателей. Сучка более уже не вернулась в дом матери; в тот же день для неё был определён детский приют, куда несчастного ребёнка, очень смутно понимавшего происходящее, и поселили. Никаких личных вещей девочки из родительского дома забирать не понадобилось, поскольку таковых, достойных именоваться термином «личные вещи», не существовало в природе, — и судья просто отмахнулся от этого вопроса. Органу опеки и попечительства вменялось в обязанность обеспечить ребёнка бельём, одеждой и необходимыми личными предметами гигиены.

На этом судебный процесс был объявлен оконченным.

Колыванов, верный своему обещанию, данному лично Лярве, а также объявлению, провозглашённому им в зале суда, занялся подготовкой иска против женщины по статьям Уголовного кодекса, а также подготовкой её задержания и ареста.

* * *

А мать, лишённая права так называться, вернулась в тот вечер домой бледная и спокойная внешне, по видимости, но видимость была обманчива. Холодный огонь бешенства уже миновал фазу тления и мощно разгорался внутри этой дикой, страшной натуры, грозя выхлестнуться вовне и опалить, пожечь, изуродовать всё, что окажется на пути его. Она понимала ясно, что отныне жизнь её уже не может быть прежнею и должна измениться. И она яростно искала выход из создавшейся ситуации. А поскольку сдаваться эта женщина не умела, то не хотела признать своё поражение и вовсе не считала проигранною как войну, так и самую жизнь свою.

На подходе к своему дому увидела она скопление автомобилей, снующие фигуры людей и фотографические вспышки, направленные в её сторону, а на попытку какого-то репортёра сунуть ей под нос микрофон и озадачить вопросом ответила столь грязным и грубым нагромождением ругательств и настолько свирепо сверкнула глазами, что вопрошающего словно сдуло ветром. С тех пор любопытные к ней самой уже не приставали, однако в течение ещё нескольких дней досаждали своими вопросами местным жителям, которые все как один проклинали Лярву — день ото дня всё с большею искренностью. Она же заперлась в доме и никого не хотела видеть.

Впрочем, в первую ночь после оглашения судебного решения она всё же вышла во двор, и именно с целью найти и увидеть. Она искала жертву для излияния пожиравшего её гнева, и такой жертвой в её дворе могло оказаться только одно живое существо, каким-то чудом до сих пор избегавшее гибели. С горящим взглядом, с пузырящимися пеной губами, тяжко дыша и шумно ступая (что было совсем на неё не похоже), она твёрдым шагом направилась к будке Проглота и нависла над нею, точно сова над мышью. Её натура жаждала изуверской кровавой разрядки, как гнойник стремится к извержению обильного зелёного гноя. Пёс испуганно заскулил и забился в угол, словно догадавшись о неминуемом. И неминуемое свершилось.

Ночь была тёмной, и лишь слабый жёлтый свет из окна освещал происходящее. Журналисты и многочисленные любопытствующие, днём раньше и днём позже кружившие вокруг её дома плотным кольцом, на ночь удалились, и спасать бедного, вечно голодного и всю жизнь несчастного пса было некому. Смертный час его пробил, и Плутон распростёр уже над ним свой саван. Громко скулящего, упирающегося лапами, трясущегося от страха Проглота Лярва вытащила твёрдою рукой из будки и поволокла за ошейник в центр двора, прямо под жёлтый луч света, льющийся из окна. Цепь, лязгая, угрюмо волочилась за ним. Здесь хозяйка остановилась и некоторое время размышляла, каким орудием утолить свою алчбу убийства и крови. Нет, она не пошла за топором, не взяла лопату, не кинулась с ножом на свою жертву — она управилась голыми руками. Взявши цепь покрепче, она начала медленно поворачиваться вокруг себя самой по часовой стрелке, увлекая обречённого пса за собою. Он скулил, упирался, вцеплялся изо всех сил когтями в землю, но вынужденно повиновался хозяйке, ибо, несмотря на его внушительные размеры и солидный вес, Лярва была всё же сильнее. Постепенно вращение её вокруг своей оси убыстрялось, и влекомый сильной рукою Проглот уже почти летал вкруг неё на цепи, подчиняясь этой пляске смерти и центробежной силе. Наконец лапы его оторвались от земли совершенно, и он действительно взлетел, поднялся ввысь, в первый и последний свой прижизненный полёт, вращаемый на натянутой цепи вокруг бешено крутившейся хозяйки. Она кружилась всё быстрее и быстрей, пёс летал вокруг неё с тихим визгом, и наконец горло самой Лярвы начало исторгать тихий, но всё более нараставший дикий и страшный визг торжества и безумия. Адская юла из человека и собаки вдруг сдвинулась с места и, по-прежнему бешено вращаясь, стала медленно перемещаться по направлению к старому тополю, близ которого когда-то сам Проглот торжествовал победу над слабейшим противником — воронами. Вот Лярва приблизилась к тополю на расстояние натянутой цепи, качнула локтями и, завершая очередное вращение вокруг себя беззащитного животного, с яростным воплем ударила всем телом пса по стволу, переломив несчастному многие рёбра. Он громко взвыл, грузно повалился наземь и, продолжая скулить, попробовал встать на лапы; не смог и упал снова. А Лярва уже повторно начинала своё страшное кружение. Неимоверная, дьявольская сила вошла в руки этой женщины. Крутнувшись волчком вокруг себя дважды, волоча за собой на цепи громко скулившую собаку, на третий круг она вновь добилась взлёта пса над землёю, и вновь раздался её бешеный, захлёбывающийся, торжествующий визг и хохот, и вновь юла качнулась в сторону и направилась теперь к стене дома. Удар телом собаки о стену оказался настолько ужасным, что разом переломил обречённому животному позвоночник и лишил его всякой подвижности. Пёс тихо скулил угасающим голосом и, терпя невыносимую боль, ронял крупные слёзы из больших, вытаращенных в ужасе, дико блестевших белками глаз, ещё способных видеть. Он ждал третьего удара, последнего и смертельного. И вот уже Лярва опять раскручивает вокруг себя обездвиженное тело животного, вот она снова отрывает его от земли, и снова раздаётся агрессивный и демонический женский визг, похожий на визг атакующей кошки. В этот раз вращающийся тандем двинулся к конуре в глубине двора, ибо Лярва решила уничтожить одним ударом как Проглота, так и многолетний дом его, бывший ему всегда защитой. И после третьего удара не стало ни конуры, ни собаки.

Через пять минут Лярва вышла из дома с лопатой, приблизилась к бесформенной куче собачьего меха и дощатых обломков, размахнулась и одним ударом лезвия отсекла большую голову с проломленным черепом. Её нервные силы были на исходе, и она не стала разгребать это нагромождение дерева и ещё тёплой плоти. Конура так и осталась лежать в обломках. Среди обломков так и осталось лежать обезглавленное пушистое собачье тело, страшно изувеченное и с влажною от крови шерстью. А чуть поодаль от тела лежала и скалила клыки в прощальной улыбке голова Проглота, не знавшего в жизни ничего, кроме страданий, но не отказавшего когда-то в помощи и тепле маленькой девочке. Его глаза были открыты и жутко блестели вывороченными белками в спину уходившей хозяйке.

Обессиленная и взмокшая от пота, забрызганная кровью Лярва, пошатываясь, вошла в дом и аккуратно притворила за собою дверь. А наутро исчезла.

Люди, приехавшие с утра к её дому, с восторгом обнаружили ещё одну интересную новость для пересудов, жадно и бессчётно хлопали вспышками фотоаппаратов, взахлёб обсуждали кровавые следы очередного злодеяния и строили догадки и версии — в общем, бестолково бегали и суетились. Однако виновницы злодейства не находили нигде.

Глава 18

Детский дом, предстающий в глазах любящих родителей ужасною альтернативой семейному уюту и нежной родительской заботе, оказался для Сучки настоящим раем в сравнении с её прошлым. Впрочем, она была ребёнком и потому далеко не сразу осознала, что стала жить лучше, чем прежде. Изменения в условиях жизни оказались для неё стрессом, хотя и предваряющим воскресение к подлинной жизни.

К тому же первые дни Сучки в новом для неё мире были далеки от идеальных, ибо человеческое общество без мучителей и жертв существовать не умеет. Для девочки нашлись новые мучители взамен прежних.

Поначалу она дичилась перед всеми и, заселённая в общую спальню с другими детьми, несколько дней отказывалась сползать с кровати самостоятельно, хотя давно уже привыкла к своему инвалидному состоянию, приловчилась и вполне умела быстро и ловко перемещаться в пространстве на четырёх своих культях. Последние, кстати, вызвали живой интерес среди детского общества. Их рассматривали, трогали и даже щипали, не встречая никакой реакции у девочки, познавшей в жизни и стократ тяжелейшие грубости. Она только молча и настороженно пялилась на новых своих сожителей, настороженно ожидая, не начнут ли и они совершать над нею все те надругательства, которые она познала от взрослых. И — не слишком сильно ошиблась в своих ожиданиях.

Увы, в её новом мире, в организованном и поднадзорном человеческом общежитии, Сучка принуждена была испытать унижения теперь уже совсем иного рода, чем раньше. Её забитость, дикость и привычка молчаливо терпеть породили в её маленьких соседях по спальне, с одной стороны, просто желание торжества сильного над слабым, а с другой стороны, желание красоваться ролью победителя перед другими детьми, косвенно имея в виду, быть может, и внушение этим другим тоже страха перед мучителем. Роль последнего взяла на себя девочка по имени Ира.

Начиналось всё, разумеется, с мелочей, вполне невинных и безобидных. Например, при всей наработанной опытом ловкости передвижений Сучка на своих культях не могла избегнуть при ходьбе некоторого покачивания, балансирования и косолапства, вследствие чего бойкие соседки стали называть её то «уткой», то «псинкой», смотря по тому, на двух или четырёх конечностях она перемещалась.

Доставалось ей и за манеру принимать пищу. Неспособная удержать своими локотками ложку или вилку, она очень долго не могла их освоить и ела привычным способом — по-собачьи, то есть обмакивая в тарелку всё лицо и с жадностью вылизывая посуду до блеска, ибо страх голода и память о воровстве корок и объедков со стола матери были слишком живы в её памяти. Поэтому да — ела лихорадочно и ела негигиенично, не стесняясь урчать и чмокать, чем вызывала сначала смех, а потом презрение и почти брезгливость в других детях. Хоть педагоги и прилагали старания к её обучению чистоплотности и культурному питанию, прогресс в этих занятиях долгое время не был заметен, ибо Сучку никто и никогда ничему не учил и она не понимала вообще, что значит «учиться» и зачем это нужно. Поначалу она была вполне зверёнышем среди людей, чем невольно и вызвала в некоторых детях мысль о своей противопоставленности им и, пожалуй, даже о некоем праве на иное отношение к ней, чем ко всем остальным. Поэтому начались цоканья языками, насмешливые фырканья и красноречивые переглядыванья девочек, пока только гримасками проявлявших своё отношение к поведению новенькой.

Но хуже всего обстояло дело с чистоплотностью. Обучение чистоплотности было целым университетом для ребёнка, мывшегося в доме матери очень редко, и только холодной водой из дворовой бочки, и никогда с мылом. Несмываемый с тела естественный кожный жир, остающиеся на коже и прилипшие остатки пищи, всегда нечёсаные и стоявшие колтуном волосы, которые Лярва в минуты просветления иногда только обрезала кухонным ножом или ножницами, — всё это хоть и было устранено, смыто-перемыто, счищено и соскоблено с девочки в первый же день заселения в новое жилище, однако совершенно не отмечалось её сознанием как нечто ненормальное. И в этом была главная проблема — в переломе сознания, пока не намечавшемся. Сучка ещё не могла понять, что быть чистою лучше и удобнее, нежели быть грязною, и не могла осознать как некое новое преимущество в жизни тот факт, что рядом была всегда в наличии горячая вода, свободная в доступе и изобильная. Наличие изобильной пищи как улучшение жизненных обстоятельств она осознала, а вот горячей воды — нет. Поэтому и нет нужды подробно распространяться об ужасной вони и вшах, бывших постоянными спутниками и сопровождавших девочку вплоть до её переезда в детский приют. От вшей избавились радикально тем, что остригли Сучку наголо, — хотя этим она тотчас стала невыгодно отличаться от остальных девочек, невольно провоцируя их агрессию. А вот особенный, кисло-затхлый дух нечистоты, свойственный жилищам пьяниц и иных опускающихся людей, оказался более стойким и норовил вернуться, чуть только педагоги забывали омыть ей лицо и культи после приёма пищи либо отвести в душевую комнату поутру, перед сном или после посещения уборной. Наконец, отдельного упоминания заслуживают такие неизвестные Сучке и с трудом ею постигаемые вселенные, как зубная паста и щётка.

Так или иначе, однако именно привычка к нечистоплотности, нередко неприятный запах от тела и общий низкий уровень развития Сучки, слишком разительно отличавшие её от остальных детей, привели к тому, что некоторые из них перестали видеть причину уважать её или относиться к ней хотя бы с терпением. Отсюда и явились следствия.

Упомянутая Ира, сама из семьи пьющей и крайне неблагополучной, стремилась к изгнанию несчастливого прошлого из своей памяти и всеми силами сторонилась тех детей, прежняя жизнь которых хоть в чём-нибудь напоминала её собственную. Появление Сучки, бывшей к тому же двумя годами младше и очень скоро заявившей о себе всеми описанными свидетельствами ужасного прошлого, было воспринято Ирой как вызов, на который долженствовало ответить. И ответить она решила постоянными отмежеваниями от Сучки, демонстрацией своей полной противоположности и превосходства над нею. Например, однажды, проходя мимо Сучки, которая принялась по окончании трапезы вылизывать тарелку, по недогляду педагогов вовремя не отнятую у неё, Ира не выдержала, резко остановилась и ударом руки вышибла тарелку из культей урчавшего от жадности ребёнка. Также Ира взяла за правило, неожиданно наклонившись к сидевшей смирно на кровати Сучке, вдруг делать громкий пугающий возглас, отчего та вздрагивала, отшатывалась в сторону или даже падала на пол при всеобщем хохоте наблюдателей. За цветочками последовали ягодки: сопровождая каждый поступок Сучки презрительногневными комментариями, Ира всячески старалась унизить её, представить в ничтожном и смешном виде, например: сравнивала её со свиньями и крысами, называла «помойщицей» и «бомжихой», употребляла и нецензурные выражения и дошла, наконец, до толчков, плевков и ударов кулаком по девочке, не имевшей понятия о самой возможности самозащиты. Ире понравилось перед отходом ко сну, подойдя к кровати Сучки, плевать на её постель или даже прямо в лицо — под молчаливое и послушное одобрение всех присутствующих.

К слову сказать, сама унижаемая ко всем этим проявлениям человеческой злобы относилась совершенно спокойно и буднично, как к неизбежному закону жизни. Этот закон был уже слишком хорошо известен маленькой страдалице, чтобы удивлять либо тем более возмущать её. Вполне уверенная, что иной жизни не бывает, и напрочь лишённая чувств гордости и собственного достоинства, Сучка давно уже не воспринимала физические страдания как именно страдания, считая их всего лишь неприятностями, чем-то вроде укуса пчелы. А ощущение, хотя бы внутреннее и неосознаваемое, об унижении личности было ей знакомо ровно настолько, насколько она знала законы Ньютона или теорию Эйнштейна. Не пикнув, она вынесла бы и стократ тяжелейшие унижения. Утвердившись в убеждении, что жизнь есть мучительство одних над другими, она смирилась с ролью жертвы, поминутно ждала нападения и готовилась к очередному акту терпения.

В своих поступках Ира не только не встречала со стороны других детей сопротивления, возражений или критики, но, будучи сама личностью сильной и самоуверенной, окрыляла других своим примером и легко вела за собою. Постепенно своими беспрестанными уязвлениями и клеваньями Сучки она внушила и другим детям уверенность в безнаказанности, в праве поступать так, в наличии даже большой весёлости и удовольствия от таких поступков. Наконец, она показала пример уже и гнусной, отвратительной пакости, на которую способны только люди и никогда — животные. Притом издевательство над слабым и беззащитным было в этот раз предъявлено зрителям как нечто развесёлое, как зрелище, достойное аплодисментов.

Однажды ночью Ира проснулась и направилась к туалету. Проходя мимо кровати со спящею Сучкой, одна дерзкая и соблазнительная мысль зашевелилась в её сознании. Остановившись, она некоторое время размышляла, допустимо ли к исполнению её намерение, и наконец, по-видимому, дала себе на него разрешение. Быстро развернувшись, Ира обежала всю спальню и разбудила некоторых других девочек, ближайших своих подружек, шёпотом приглашая их к лицезрению занятного зрелища. Затем она вернулась к кровати спящей Сучки, взобралась на кровать, встала ногами по бокам постели над тем местом, где находилась голова спящей, присела и принялась мочиться прямо на лицо несчастного ребёнка. В спальне захихикали. Сучка проснулась, огляделась, увидела над собой Иру и, поняв ситуацию, осталась лежать тихо и неподвижно, безмолвно наблюдая за происходящим. Вдоволь насмеявшись с подругами и нахвалившись перед ними своим превосходством, правом и силой, Ира не хотела ещё успокоиться и решила завершить «забавную» сцену испражнением на голову безропотного ребёнка. Она даже успела объявить о своей остроумной идее, чем вызвала ажиотажный интерес, одобрительные реплики и радостные восклицания. Девочкам очень понравилось увлекательное зрелище, некоторые из них даже повскакивали с постелей и приблизились. Но здесь, присаживаясь поудобнее, Ира сделала неловкое движение, покачнулась, потеряла равновесие и свалилась на пол, сама испачкавшись в созданных ею же лужах. Собственная досадная оплошность немедленно взбеленила её и зажгла огонь самой бешеной, истеричной ярости. Нетрудно догадаться, в чей адрес получила направление и исход эта ярость.

— Ах ты, дрянь вонючая! — завопила Ира. — Бейте её, девочки!

И немедленно подала личный пример, нанеся удар по лицу и накинув на голову Сучки одеяло. Остальные принялись избивать девочку с тем рвением, усердием и чувством товарищеского плеча, какие возможны лишь при объединении множества против одного. В спальне некоторое время слышались только звериные рычания, надсадные вопли вкладывания всей силы в удар, вскрики досады при недостижении цели причинения боли, возбуждённые призывы «пнуть всем одновременно», «ударить в нос» и прочее. Истязание было прекращено лишь вмешательством взрослых, когда достигло уже такой степени азарта мучительства и истерии садизма, что хищные крики и визги положительно достигли беспамятства, голоса перестали приглушаться и были услышаны за дверями.

Окровавленную Сучку спасли от рук маленьких садисток и наконец отселили в отдельную комнату, а поскольку дежурившим в ту ночь воспитателям очень не хотелось навлекать на себя дополнительную воспитательскую работу, отягощаться хлопотами по наказанию виновных и заполнять бюрократическую отчётность, то о том факте, что толпа детей чуть не совершила коллективное убийство, предпочли забыть и начальству не докладывать.

Впрочем, не давши хода делу в реальности, не наказав виновных и даже убоявшись поставить в известность начальство, воспитатели — вот те самые, что дежурили той ночью и спасли девочку, — в то же время и не смогли удержаться от правильных и многоумных речей по поводу произошедшего. Попивая чаёк тогда же ночью, один из них сказал другому, солидно почмокав губами и сокрушённо покачивая головою:

— Однако. Большинство людей, к сожалению, существа крайне ведомые, и нет у них более настоятельной и первейшей социальной потребности, как найти и определить себе сильного, самостоятельного человека для руководства, следования и подражания. Начнёт такой человек побивать другого камнями, или распинать, или доносить, или стрелять в другого, и вертящиеся вокруг него и глазеющие на него ведомые взапуски примутся делать то же самое, начисто забыв об уроках прошлого. И если уж взрослые таковы или крайне склонны быть таковыми, то дети-то — тем более.

А другой воспитатель, столь же солидно пожевав губами и отхлебнувши чаёк, ответил не менее значимо и весомо:

— Мда-а-а уж, коллега. Победный инстинкт, столь свойственный своре псов или львиному прайду, которые сообща терзают и убивают жертву, будь то котёнок или антилопа, в не меньшей степени характерен и для людей, нападающих толпою на одного и вполне уверенных, что торжество победителей им обеспечено, что противник наверняка окажется слабее и что бояться им нечего. Это мы наблюдали и в сегодняшнем случае, по поводу которого остаётся лишь заметить, что в литературе и живописи нередко встречается уподобление детей ангелам и полные пафоса заявления о детской негреховности, о чистоте неиспорченных душ и прочие подобные рассуждения — увы, далёкие от реальности.

Сотрясши воздух приведёнными максимами, оба педагога тотчас согласились с необходимостью «попридержать коней», «не дразнить гусей» и не наживать самим себе лишние хлопоты масштабным разбирательством.

Поэтому самые те дети, которые только что были вполне палачами и в алчном упоении от собственной силы начисто забыли о человеческом облике, совести, гуманности и чувстве сострадания, преспокойно разошлись спать, втайне жалея лишь об одном — о незавершённости начатого мероприятия. И ещё много времени спустя только о том и досадовали.

Однако, несмотря на всё желание замолчать, забыть и избежать хлопот, какие-то беседы между взрослыми, по-видимому, проведены были, ибо Сучку решили до времени не подселять в комнату к другим детям и обеспечить ей, ввиду исключительности характера её прошлой жизни, всё же индивидуальный подход в воспитании. Приоритет был положен в привыкании к человеческому имени, человеческому образу жизни и к формированию понятия о собственной личности, имеющей не одни лишь физические потребности, но и права и обязанности общежития.

Здесь следует коротко остановиться на имени. Исполняя решение суда, детский приют наконец оформил первый в жизни документ на ребёнка — свидетельство о рождении. Фамилию ей присвоили родительскую, а имя — Антонина, потому ли, что так звали последнюю удочерённую из этого приюта девочку, или как производное от мужского имени директора приюта (Антон), либо по какой-то иной причине. (В любом случае автор просит позволения именовать героиню по-прежнему, поскольку к новому своему имени она так и не успела привыкнуть, как будет показано далее.) Что касается времени рождения ребёнка, то его пришлось устанавливать для вписания в документ приблизительно, поскольку Лярва родила ребёнка неизвестно где, но не в медицинском учреждении. Если с годом рождения, по медицинским показателям и после опроса односельчан Лярвы, определились точно, то с днём и месяцем рождения не нашли ничего лучшего, как вписать в свидетельство дату оглашения судебного решения о лишении матери родительских прав. Колыванов принимал активное участие в этом деле, и именно он совместно с департаментом опеки и попечительства при губернаторе пришли к единому мнению, что данный день можно считать вторым днём рождения девочки.

Надо всё же отдать должное воспитателям: после описанного случая коллективного избиения они наконец хватились, присмотрелись к ребёнку внимательнее и взялись за собственную работу с большею ответственностью и прилежанием. В частности, девочкой занялся сам директор, проводя с нею две-три встречи в неделю и стараясь привить ей элементарные понятия о гигиене, алфавите, счёте, пытаясь разговорить и раскрепостить её запуганную душу. И хотя действия его не отличались особой душевностью или даже сочувствием, а были лишь выполнением работы, но работал он весьма профессионально, шаг за шагом, медленно нащупывая правильный путь и успешную методику. Другие воспитатели также не упускали уже из виду ребёнка, особенно при нахождении Сучки в общих детских собраниях: в столовой, в игровой комнате или на прогулке. Случаи насилия и унижения более не повторялись, она была повсюду и всегда под надёжною защитою и присмотром, с нею часто и подолгу работали, поэтому прогресс, столь всеми ожидаемый, наконец воспоследовал.

В первую очередь Сучка освоила питьё из стакана, держа его обеими культями. Затем последовал успех в питании с помощью вилки (ложка ей пока не давалась), которую девочка научилась держать двумя локотками с внешней, дальней от себя стороны тарелки, обращая остриём к себе, и таким образом нанизывала куски пищи и направляла их в рот — что важно, всё с менее заметною жадностью. Далее она освоила и зубную щётку, хотя смысл и причина чистки зубов оставались для неё неясными и она занималась этим делом без всякого желания и интереса.

Параллельно она училась мыться, следить за чистотой своей кожи, волос и одежды. Занятие это ей неожиданно понравилось, возможно, по причине раздвоения в её сознании всех явлений мира на физически приятные и физически неприятные, — а прикосновение к телу тёплой воды было безусловно приятным. Мыться, особенно плескаться в горячей ванне, она стала всё чаще и радостнее, и именно за этим занятием на её лице впервые увидели улыбку — вполне светлую и красивую, хотя пока и непривычно робкую. Отдельно отметили как особенный факт озарения то, что она вдруг принялась оберегать от загрязнения свою одежду, хотя побудительная причина сего так и осталась неизвестною. Возможно, девочка внезапно осознала, оказавшись однажды в прачечном зале, что грязное платье за нею приходится стирать другим людям, — но возможно и то, что ей просто больше понравилось видеть в зеркале именно чистые на себе наряды, нежели грязные.

Разумеется, все виды верхней одежды для неё теперь расшивали и перекраивали индивидуально, приноравливаясь к длине её конечностей.

Риторические способности в ней также постепенно развивались, как и обучение счёту и азбуке. Она всё чаще и смелее разговаривала, хотя пока только во время обучающих занятий и только когда её спрашивали — следовательно, только со взрослыми, так как дети по-прежнему дичились её, смотрели высокомерно и не искали сближения. Хотя по части общения вряд ли Сучка испытывала недостаток, ибо, кроме воспитателей, с нею разговаривали и другие взрослые, приходившие её проведать. Этими взрослыми были: чаще Колыванов, реже Замалея, а позже и ещё один человек, о котором речь впереди.

Глава 19

Колыванов, уставший ждать выздоровления сына и вполне смирившийся с судьбою, вроде бы озлобленный на всю Вселенную и только этою злобой живший, неожиданно для самого себя зачастил к спасённой девочке. Поначалу, прилагая усилия к её вызволению из логова матери, он ставил себе целью только собственно спасение девочки и наказание матери, то есть исполнение своих сугубо профессиональных функций. И во всё продолжение процесса он, хотя и сотрясаемый жгучею ненавистью к жестокой матери, всё же только выполнял свою работу, и ничего более. Желая действовать «назло злу» и «разрушить крепость злодейства» (его излюбленные выражения), он вместе с тем и не видел для себя никакой положительной, созидательной цели по строительству добра: одно только разрушение зла доставляло ему радость. При всей своей опытности, знаниях и солидном возрасте понятие о жизни он имел самое простое и незамысловатое, считал себя, образно выражаясь, безусловным рыцарем Добра и бичом Божиим, а чуть не всех остальных — коварным Злом, уклоняющимся от возмездия. Несчастия с собственными детьми лишь укрепили, обострили и окончательно упростили этот его взгляд на своё место в мире. И вот, однако же, длительное время ратоборствуя против всех и вся, действуя по преимуществу вопреки, он вдруг и впервые захотел сделать что-то и для. Точнее, пока не захотел, ибо побуждения свои не умел ещё оценить и осмыслить, чувствуя только их властную силу над собою. Он именно стал ездить к Сучке, потому что неосознаваемо чувствовал, что так надо делать и что девочка, быть может, ещё нуждается в его защите и помощи.

Визиты Колыванова в детский дом начались уже после отселения Сучки в отдельную комнату, поэтому об издевательствах детей над нею он так и не узнал — к счастью для издевавшихся, пожалуй. Посещения его начинались обыкновенно с долгого расспроса директора приюта о том, что да как и насколько виден прогресс в социализации и адаптации ребёнка. Затем он находил её саму там, где она в тот момент находилась, приближался, хмуро оглядывая окружающее пространство, подсаживался и буркал:

— Ну, чего ты тут?

Она поначалу ужасно пугалась его огромной фигуры и свирепого вида, бледнела и молчала, становилась ни жива ни мертва и вздрагивала при каждом его движении. Постепенно, однако, привыкла и оттаяла к нему, то ли под влиянием его нехитрых подарков (конфет, фруктов и прочего), то ли просто почувствовала в нём доброту и самую искреннюю, чистую заботу. Затем начала отвечать на его вопросы, а после и привязалась всем своим детским сердцем, даже полюбила этого сильного, могучего, но в чём-то очень наивного человека. Они оба были ранены навечно в самое сердце, неизлечимо ранены, и это их сближало, безотчётно для обоих.

Беседы их обыкновенно протекали по такой схеме:

— Ну, чего ты тут?

— Сижу вот.

— А что делаешь? Просто сидишь, что ли?

— Да вот игралась же.

— Ты не голодная? Кормят тут хорошо у вас?

— Сытая. Вот давеча давали то-то и то-то.

Как ребёнок, долго живший в голоде, она любила подолгу перечислять, что кушала и как досыта кушала, ибо часто открывала для себя всё новые и новые кушанья, незнакомые ранее.

— Ну ладно. Съешь ещё и вот это. Принёс я тут тебе.

Он доставал и отдавал ей подарок — всегда съестное, ибо понимал, насколько это для неё важно. Часто забыв поблагодарить, она тотчас принималась есть, украдкой оглядываясь по сторонам в опасении увидеть воспитателя, который может сделать замечание, что ест она недостаточно культурно.

— А не обижают тебя тут?

— Не-а. — отвечала она с набитым ртом.

— Смотри мне. Ты скажи, в случае чего. Я им тут быстро рога обломаю!

— Хорошо.

— А чему научилась? Ну-ка расскажи.

И она принималась рассказывать — чем далее, тем более доверчиво и многословно. И про разные интересные шампуни и мочалки, и про зубные щётки, и про счёт до десяти, и про буквы. Он слушал, кивал и под конец бурчал:

— Ох, и долго они с тобой телятся!

Затем, посидев и помолчав некоторое время, спрашивал:

— Ну, что в следующий раз принести? Хочешь чего-нибудь?

Она ждала этот вопрос и отвечала всегда одинаково:

— Принеси мне какую фруктину или конфетину — сам выбери.

Несмотря на все усилия педагогов и воспитателей, у неё сохранялся ещё отрывистый, как бы лающий выговор и оригинальное, только ей свойственное произношение некоторых слов.

— Ладно. Ну, пошёл я. А ты давай учись хорошенько!

— Ладно. Пока.

— Пока.

Бывали, конечно, и вариации в этих беседах. Например, однажды он вдруг спросил:

— А мамку свою ты давно видела?

Сучка очень удивилась, подняла брови и посмотрела на него округлившимися глазами:

— Давно. А чего?

— Не появлялась она тут? Не искала тебя?

— Нет. Забор же тут у нас! А чего?

— Да ничего, так просто. — пробормотал он хмуро и покосился на двухметровую железную ограду, окружавшую двор детского дома по периметру.

Странно, но в его взгляде при этом мелькнула неудовлетворённость, недоверие к этой ограде и почти насмешка над нею. Однако объяснять причину своего вопроса он не стал и перевёл разговор на другое.

В другой раз он ошарашил Сучку ещё более.

— А вообще нравится тебе тут? — спросил он, внезапно наклонившись и заглянув ей прямо в глаза.

Она пожала плечами и беспечно кивнула. Однако Колыванов не отводил глаз, внимательно смотрел девочке в лицо, молчал какое-то время, словно не решаясь сказать, — и вдруг выпалил:

— А ты хотела бы жить с другой мамой?

Этот вопрос настолько поразил Сучку, что она, кажется, совершенно не обняла смысл его и, открыв рот, одеревенело уставилась на вопрошателя. Озадаченный, Колыванов отклонился и тоже оставил эту тему без прояснения — до времени.

Как бы там ни было, но его посещения, всегда приятные и заботливые для ребёнка, разительно отличались от посещений Замалеи.

Электрик приходил гораздо реже прокурора, всего общим счётом три раза, и посещения его начались примерно в тот период времени, когда Колыванов задал свой неожиданный вопрос о том, не видела ли Сучка недавно свою мать. Произошло это спустя почти полгода после суда и переселения девочки в детский приют, в мае месяце.

Однажды она играла во дворе приюта, по обыкновению, обособленно от других детей. Детская площадка, с установленными на ней горками, лестницами, качелями и прочими атрибутами для развлечений, была занята группкой детей разного возраста и пола, среди которых находилась и Сучкина неприятельница Ира, пользовавшаяся немалым авторитетом в детском сообществе. Посему для Сучки не было места на площадке, и, появись она там, немедленно установилось бы неприятное, отторгающее и изгоняющее её молчание, которое она уже умела чувствовать. Многие стоявшие во дворе лавочки также были заняты, и свободною оставалась лишь одна, в дальнем углу под раскидистою ивой. Именно там и расположилась в тот день Сучка, причём добралась она до скамейки не на четырёх культях, как раньше, а на двух.

Дело в том, что передвижение на четырёх конечностях-обрубках, долго остававшееся единственно возможным для ребёнка-инвалида, всё более заботило руководство приюта и различных проверяющих комиссий. Журналисты, со времён суда не оставлявшие Сучку без внимания, также спохватились и обратили внимание общественности на эту проблему. Учредилась подписка на сбор средств, деньги быстро собрали, и необходимый аппарат для хождения был доставлен в приют. Это были так называемые ходунки с колёсами, давшие возможность ребёнку выпрямиться во весь рост, опереться на их раму и, толкая её перед собой, таким образом двигаться вперёд. Сучка потратила не одну неделю на освоение ходунков, поначалу не раз падала, но наконец всё же научилась управлять нехитрым устройством, двигаясь через пару месяцев с его помощью уже даже не без некоторой лихости.

Итак, разместившись на скамейке, она поначалу просто сидела и глазела по сторонам, затем сползла на дорожку, усыпанную мелким гравием, и принялась локотком чертить на земле какие-то толстые и неуклюжие узоры. В дальнем углу территории приюта было тихо и сумрачно, под ветвями старой ивы царила густая тень, и лишь ветер своими лёгкими дуновениями волновал листву, отзывавшуюся тихим шелестом. Вокруг в непосредственной близости никого не было: в тот день воспитатели, выполнявшие роль и своеобразных охранителей Сучки от агрессии других детей, в очередной раз проявили небрежность и потеряли её из виду.

Внезапно широкая тень нависла над нею. Девочка подняла лицо и смотрела, как широкий невысокий человек с большим животом, отдуваясь, приближается к ней и всё более заслоняет собою солнце. Вдруг из-за его спины показалась тощая фигура какой-то из воспитательниц, которая с облегчением воскликнула:

— Ох, да вот же она, наконец! Как же это ты, Тоня, так убежала от меня? Да и я сама так забегалась, так забегалась! Ладно, побудьте пока с ней здесь, а я отойду.

И она опять убежала, чтобы «забегаться».

Толстяком был Замалея. Он поздоровался, присел на лавочку и заговорил не сразу, поначалу искоса наблюдая за ребёнком. Сучка смутно припомнила, что где-то один или два раза уже видела этого человека, однако ничего другого о нём не знала и не помнила, в том числе ни имени, ни фамилии. Наконец он заговорил, негромко и словно опасаясь чужого уха:

— Здравствуй. Ты помнишь меня?

Девочка помедлила, пожевала губами и нерешительно ответила:

— Видела тебя во дворе у мамки. И потом ещё тама, на суде на этом.

— Да, всё верно, — хмуро ответил Замалея. — Я был среди тех, кто помог тебя оттуда вытащить… из рук твоей мамаши.

По лицу мужчины пробежал тик, и из-под волос по виску вдруг заструилась толстая струя пота.

— А. — Она не знала, что ещё сказать, так как никого не благодарила за своё освобождение.

— Как тебе тут живётся? — спросил он задумчиво, словно бы думая о другом.

Она привычно стала отвечать так, как отвечала на вопросы Колыванова или журналистов, бравших иногда интервью у неё и смущавших её своими микрофонами и чёрными стёклами видеокамер. То есть отвечала о том, как хорошо и изобильно её кормят и чему обучают. Но в этот раз её рассказ был внезапно остановлен слушателем, который, кажется, и не вслушивался в то, что ему отвечают. Замалея, нервно теребивший пальцами свою одежду, вдруг огляделся по сторонам, часто и глубоко засопел и, наклонившись к девочке и приблизив к ней толстое и потное лицо, спросил жарким, пронзительным шёпотом, оборвавшим на полуслове рассказ ребёнка:

— А мамаша твоя как поживает?

Сучка опешила и некоторое время непонимающе взирала на него. Наконец выдавила:

— Не знаю.

— То есть как это? Ты разве не видишься с твоей матерью? — спросил Замалея вполголоса, пожирая глазами её лицо.

— Нет, — ответила она осторожно, поневоле тоже понизив голос. — Я же тута теперь живу, в детдоме.

— А она так-таки и не бывает тут у тебя? — резко и с нажимом спросил Замалея. — Так-таки ни разу не появлялась?

— Не-а.

— Точно? Ты уверена?

— Ага.

Он ещё некоторое время сверлил её взглядом и наконец медленно, озадаченно отклонился. Какая-то неотвязная мысль не давала ему покоя. Толстый и сгорбленный, он сидел на лавочке и о чём-то размышлял, почти забыв о девочке. Она не сводила с него удивлённых глаз и молчала. Наконец Замалея тяжело вздохнул, взглянул на Сучку и задал ещё один вопрос — тоном, в котором слышалась надежда на отрицательный ответ:

— И где-нибудь поблизости, за забором например, ты её тоже не видела?

Сучка отрицательно помотала головой, чем окончательно лишила Замалею всякого к себе интереса. Он ещё посидел с нею какое-то время, больше для приличия, затем попрощался и ушёл, поселив в душе ребёнка смутное, туманное беспокойство.

Затем он бывал у девочки ещё пару раз. Приходил всегда в нервном и возбуждённом состоянии и, постреливая быстро и настороженно по сторонам своими заплывшими жиром глазками, опять спрашивал всё о том же: не видела ли она свою мать и не появлялась ли Лярва где-нибудь поблизости? После посещений Замалеи Сучка оставалась всегда в недоумении, в подавленном и испуганном настроении, как если бы тень прошлого, казалось бы миновавшего, внезапно возвратилась и осенила её своим удушливым, смрадным, похмельным дыханием.

Теперь пришло время рассказать о третьем посетителе девочки, которым оказалась женщина, начавшая наносить свои визиты примерно в это же время, и чем далее, тем чаще. Женщина эта была уже в возрасте, и звали её баба Дуня. Она появилась в жизни Сучки на следующий день после странного, полупризрачного события, произошедшего поздно вечером и глубоко запавшего девочке в память.

Она даже сомневалась потом, произошло ли это событие на самом деле или было только сном её.

* * *

Был холодный майский вечер, и не желавшая уходить зима ненадолго вернула себе силу, окутав город нежданною стужей и накрыв землю тонким покровом снега. Уже очнувшиеся от зимнего сна, ожившие деревья, скрипя на ледяном ветру мокрыми и холодными стволами, уныло держали комья снега на нежно-зелёных, только что проклюнувшихся листочках. Холодный ветер свистел и бил немилосердно, коверкая и ломая порядок весеннего воскресения, и пробудившаяся жизнь, казалось, была принуждаема им склоняться, мёрзнуть и сызнова умирать. Стёкла в старых, с облупившеюся краской деревянных окнах детского дома звенели и стучали на ветру, и холодные сучья заиндевевших деревьев отчаянно колотили в них, словно прося впустить их в помещение, чтобы погреться.

Был поздний вечер, почти полночь, и дети давно улеглись спать. Спала в своей комнате и Сучка, свернувшись калачиком под одеялом и наслаждаясь тем обыкновенным, домашним пододеяльным теплом, которого была лишена всю свою прежнюю жизнь в доме у матери.

Вдруг в стекло кто-то постучал, и этот звук был более громким и резким, чем монотонный и убаюкивающий стук бивших в окно ветвей дерева.

Сучка сразу проснулась и открыла глаза. Сначала она лежала неподвижно и молча, спросонья не понимая, что её разбудило. Затем объятия Морфея вновь приоткрылись и уже готовились принять ребёнка в своё нежное лоно, когда внезапно резкий стук в окно повторился.

Звук был теперь уже несомненным, и сердце девочки учащённо и испуганно заколотилось, отдаваясь в ушах гулким эхом.

Она привстала в кровати на своих культях и посмотрела в сторону окна.

Оно было тёмным, даже слишком тёмным для ночного города, где с внешней стороны окна всегда имелся хоть какой-нибудь свет — от горящих ли фонарей либо от окон противостоящих домов. Сучка даже любила по вечерам высматривать в своё окно чужие окна, любоваться на красные, жёлтые, зелёные шторы чьих-то квартир, на мерцающие в окнах блики от включённых телевизоров, любила гадать, как-то там живут люди и какою жизнью они живут. Так что она знала по опыту, что её окно при взгляде изнутри никогда не бывало совершенно тёмным и за ним, с внешней стороны, всегда был хоть какой-нибудь источник света.

Однако в этот раз стёкла в окне её комнаты были черны, абсолютно черны и непрозрачны, что было странно для ночи. Окно изнутри выглядело так, будто за ним, снаружи, кто-то стоял, невидимый во тьме, и заслонял собою любой свет.

Комната Сучки располагалась на первом этаже приюта. Здание от старости вросло в землю, и первый этаж ненамного возвышался над землёю. Решёток на окнах не было, так как считалось, что высокий забор вокруг территории приюта является достаточною защитой от воров и иных напастей.

Тихонько скользнув на пол и не найдя сразу ходунки в тёмной комнате, девочка двинулась к окну на четвереньках. Её била крупная дрожь — и от холода, и от испуга. Поскольку свет в окно не просачивался совершенно, в комнате стояла чёрная, непроглядная, вязкая тьма. Сучка ничего не видела и двигалась по комнате на ощупь. Вот край кровати, за которым среди светлых обоев смутно чернел прямоугольник окна. Вот угол стола и стул. Вот подоконник.

Она взобралась на стул и опёрлась культями на подоконник.

— Кто там? — спросила девочка дрожащими губами несмело и едва слышно.

Её вдруг поразило, что свистящий ветер не бьёт более в окно с тою же силой, с какой бил прежде. Некая преграда мешала ветру достигать оконных стёкол. Кто-то стоял там.

И эта преграда, чернота за окном вдруг сгустилась в плотную фигуру и начала медленно опускаться от верхней половины окна к нижней — туда, где над подоконником маячил силуэт Сучки, опёршейся на свои культи и смотревшей в стекло сквозь темноту. Девочке смутно показалось, что фигура присела на корточки, обхватила рамы окна слева и справа еле видимыми руками и медленно приближает к стеклу ту свою часть, в которой смутно угадывался овал головы. Вот голова приблизилась к стеклу вплотную, прижала к нему нос, лоб и широкие, выдающиеся надбровные дуги; стекло сотряслось от нажима, и свистящий, зловещий шёпот просочился между створок рамы:

— Я верну тебя, Сучка! Запомни, я верну тебя!

Затем фигура так же медленно отстранилась от окна, поднялась в полный рост и, уходя прочь, прошелестела уже совсем едва слышно:

— Ты снова будешь моею!

Глава 20

Утверждение о том, что человек сам является первейшим виновником собственных несчастий, как нельзя лучше подходило Евдокии Господниковой, прожившей на свете уже более шестидесяти лет, но так и не получившей удовлетворения от жизни к сему немалому возрасту. Она пресерьёзно винила себя во многих ошибках молодости, не могла себе простить и забыть их, мучилась самоедством из-за давно минувших грехов и вознамерилась, наконец, решительным шагом в будущее исправить упущения прошлого.

Будучи в молодые годы весьма привлекательной женщиной, даже вполне красавицей, и пользуясь популярностью у противоположного пола, она, что называется, заигралась своими поклонниками и упустила несколько вполне достойных партий. Раз за разом встречая пылкие признания и слыша предложения руки и сердца, она неизменно отвечала равнодушием и разбивала сердца тем легче и жестокосерднее, чем сильнее чувствовала в мужчине искренность. Казалось, ей доставляло даже удовольствие видеть страдания, а нередко и унижения влюблённых.

Как бы там ни было, но ухаживания женоподобных интеллигентов вызывали в ней жгучее желание мужской брутальности и силы, и, наоборот, встречи с приземлёнными и прямыми самцами, мужиками от сохи немедленно пробуждали в ней возвышенные стремления к романтике, театрам и рассуждениям об искусстве. Стоило на горизонте появиться серьёзному и практичному прагматику, добивавшемуся её внимания с нескрываемой целью создания семьи, как ей тотчас хотелось чего-то бесшабашного и разухабистого, дискотек до утра, побольше смеха и поменьше серьёзности. Напротив, пьяные ночные загулы, танцы, посиделки у костра и компании с гитарой ей быстро прискучивали, и душа начинала стремиться к надёжности, стабильности и солидному счёту в банке. Лёгкий и весёлый нрав в мужчине казался ей несерьёзным отношением к жизни и ненадёжностью в трудную минуту, тогда как отсутствие юмора наводило на подозрение, что с таким занудой она «подохнет со скуки». Доходило до того, что одного она отвергала за запах пота, другого — за излишнюю надушенность туалетною водою, третьего — за торчавшие из носа волосинки, а четвёртого — за чрезмерную заботу о собственном внешнем виде. В конце концов, кидаясь из крайности в крайность и требуя в каждом новом знакомстве безупречности, она заперебиралась до того, что осталась одинокою в тридцатипятилетнем возрасте, когда все подруги имели уже по двое и по трое детей. Однако «прынц» всё не встречался, и Евдокия наконец призадумалась о том, что ждёт её дальше. И призадумалась, и устрашилась.

К этому времени признаки физического если не увядания, то завершения цветения коснулись уже этой розы. То есть она всё ещё была подлинною розой, однако же такою, у которой уже начали опадать лепестки. Недавние аппетитные качества, такие как стройная фигура, горделивая посадка головы и роскошно ниспадавшие по плечам длинные волосы, обернулись вдруг неприлично тощими плечами и предплечьями, ранним целлюлитом, усилившимся выпадением волос, а когда-то гордое прямохождение стало смотреться и даже за глаза именоваться то «шваброй», то «доской». Не будем углубляться в эти печальные материи и просто скажем: она наконец хватилась, но хватилась с опозданием.

Душа, столь редко дружная с разумом, на сей раз проявила с ним солидарность и услужливо позволила Евдокии первый раз в жизни влюбиться — увы, без взаимности. Её избранником, словно в наказание, оказался человек на удивление никчёмный. Отъявленный бездельник, болтун и пройдоха, успевший отсидеть в тюрьме за воровство и за драку, он отличался вечным безденежьем, бешеным нравом и безудержным женолюбием, имевшим у него характер крайне скачкообразный. Всю жизнь он скакал от одной женщины к другой, ни с кем не мог ужиться и тем единственным, кажется, был схож с Евдокией. Они оба даже и разбивали сердца одним и тем же оружием — внешним эффектом. Если она побеждала красотою, то он очаровывал бархатисто-низким голосом, игрой на гитаре, брутальностью, юмором, удачно подвешенным языком без костей и тем особенным, лёгким отношением к жизни, которое столь импонирует женщинам. Покорив очередную наивную душу, он через какое-то время принимался открывать ей глаза на правду: вначале — пьянством и загулами с друзьями, затем — просьбами денег в долг, после — враньём, вечными отлучками и, наконец, изменой. И вот как после этого не увериться в существовании ветхозаветного сурового Бога, ежели Бог послал Евдокии именно такое наказание?

Потрясая одинаково легковесным вооружением и доспехами, он и она встретились на узкой дорожке, сшиблись, разошлись и удивлённо обернулись друг на друга: она — побеждённая мучительным чувством, он — всего лишь ненадолго распалившийся плотскою страстью. Дальше последовало вполне предсказуемое развитие. Они съехались и стали жить вместе: она — в первый раз, он — в сотый. Деньги в дом приносила только она, он — ни копейки. Усилия для поддержания отношений, для их разнообразия, для привнесения в них радости и улыбок прилагала только она, он — ни малейших, почитая себя самого уже достаточной радостью и подарком для всех окружающих. В примирениях после ссор инициативу проявляла опять Евдокия, чем очень озадачивала его, готовившегося уже к очередному скачку в сторону. Разумеется, он и ей, как и всем предыдущим женщинам, усердно открывал глаза на себя настоящего всеми описанными способами, однако на сей раз столкнулся с любовью настоящей, давно перебродившей, давно толкавшейся под сердцем и просившейся на свет — и вот наконец родившейся и хлынувшей в придуманные кисельные берега с тем остервенением последней надежды, с тем ослеплением осознанного самообмана, с тем закрыванием глаз и ушей от советов и подсказок подруг и родственников, с тою, наконец, готовностью простить всё и вся, проглотить самую измену и череду измен, — что это не могло закончиться ничем иным, кроме испепеляющего страдания.

Впрочем, однажды, на одну какую-то минутку Евдокии показалось, что судьба готова улыбнуться ей, ибо обожаемый мучитель всё же соизволил произнести «выходи за меня замуж». Сделал он это, конечно, не на трезвую голову, в какое-то подготовленное ею самой мгновение беззаботной весёлости, сытости и беспечности, когда слова сорвались с языка почти невольно. Он, однако же, не тотчас забыл о них, а через полчаса, но в эти полчаса ещё посверкивал на Евдокию выжидательным взглядом и готовился услышать её согласие. Когда же не услышал, то провалился в пьяный сон и наутро уже ничего не помнил. А она промедлила, опять промедлила с ответом, но если раньше медлила с желанием помучить мужчину неизвестностью, то теперь — с желанием посмаковать, продлить долгожданное мгновение, испить до дна и неспешно чашу радости. Ей хотелось вынудить его повторить эти заветные слова — и повторить как-нибудь по-особенному, быть может, даже встав на колени, быть может, даже достав из кармана коробочку со сверкающими кольцами, быть может, даже ещё с каким-нибудь волнительно-романтическим эффектом, заранее им придуманным для неё. Однако повторения не случилось. Он просто заснул пьяным сном, а она так и осталась сидеть подле него, чувствуя на глазах закипающие слёзы, а в душе — паническое подозрение об упущенном моменте счастья и о том, что исправить ошибку не удастся уже никогда. Её обдало потным жаром ужаса и отчаяния, и с этого момента она уже не столько заботилась о развитии и сохранении отношений, сколько ежеминутно ждала, ждала и ждала от него повторного предложения, исподтишка наблюдая за ним печальными, коровьими глазами.

Он же решительно охладевал к ней, и чем далее, тем более несомненно. Начались избегания совместных вечеров, уклонения от телефонных разговоров, вранье, сон в разных комнатах и, наконец, пренебрежение и почти презрение к мнению той, которая его кормила и оплачивала все прихоти. Измена, скандалы, рукоприкладство, воровство денег из её сумочки, унижения и оскорбления довершили картину разрушения того, чего и в самом начале не было и что Евдокия сама себе напридумала. Затем он уехал с вещами, и не только своими, — и вот она опять осталась одна, истерзанная, измученная и раздавленная тем самым обращением с нею, которое когда-то отличало её саму в отношениях с другими мужчинами.

Переживания её были ужасны, отчаяние — беспредельно, а прозрение — беспощадно. Общий настрой мыслей и отношение к жизни приобрели пессимистический оттенок. Она резко и помрачнела, и постарела, и окончательно обледенела душою. Характер её приобрёл черты желчности и язвительности, небывалые ранее. В пышных когда-то волосах стала заметна проседь, которую она не пыталась скрывать, и вообще стала меньше следить за своей внешностью. Она нарочито избегала косметических средств в уходе за собою, с отчаянием себя старила и являлась повсюду в одежде тёмных тонов, столь гармонировавших с её внутренним состоянием. Стремясь развеяться и хоть чем-нибудь занять разум, грызущий её бесплодными сожаленьями и бичеваньями, она принялась кидаться в крайности: увлекалась шитьём, цветоводством, посещала какие-то бесконечные и словообильные семинары, вступала в секты и бежала от них, перекрестилась из православия в католичество, разругалась со всеми подругами и родственниками — ничего не помогало. Ничто не могло занять и отвлечь её разум, остановить самоиссушение души, замедлить увядание тела. Наконец через три года ей повстречался человек, проявивший интерес к ней и оказавшийся, действительно, уже последним её шансом на воскресение.

Но она не смогла оценить и его. А если и отдавала себе отчёт в его достоинствах и терпеливости, то не могла уже перебороть собственное очерствение. Подобно волнам океана, бессильно разбивающимся о скалистый берег мрачного и одинокого утёса, все попытки этого мужчины растопить сердце Евдокии, все цветы, ужины при свечах, терпеливое ожидание взаимности или хоть улыбки, все подарки и прочие ухаживанья завершились только тем, что она понесла от него ребёнка, — но так и осталась равнодушна, холодна и язвительна с ним. Уже забеременев от него, уже живя с ним вместе, уже услышав от него предложение брака, она относилась к нему как к насекомому и взяла за правило изводить его каждый день придирками и упрёками. Думая о будущем ребёнке и о себе самой, предложение она приняла, и они расписались, однако совместная жизнь при таком характере Евдокии оказалась недолгой. Муж раздражал её решительно всем: выражением лица, формой ушей, запахом изо рта, звучанием голоса, походкой, поведением в общественных местах, манерой говорить по телефону, рассчитываться в магазине и так далее до бесконечности. Он должен был поминутно выслушивать от неё замечания, критику, пожелания улучшений, рекомендации по работе над собой и вообще уроки жизни. Такого ада не выдержал бы и ангел. И в конце концов Евдокия поэтапно добилась от своего мужа всех стадий человеческого размежевания: обиды, охлаждения, отчуждения, озлобления, ненависти и панического бегства. Они расстались через год, и Евдокия стала воспитывать сына одна.

Она родила почти в сорок лет, и столь поздний ребёнок, казалось бы, должен был стать для неё центром мира, перевернуть её сознание, переродить плохую жену в хорошую мать. И поначалу все признаки перерождения действительно наблюдались. Она не могла надышаться на своего Никиту, проявляла образцовую самоотверженность матери, забыла себя и отдалась сыну яростно и страстно. Однако самое то поведение матери, которое было нежной заботою для младенца, стало удручающей назойливостью для подростка. Увы, она не смогла вовремя остановиться и изменить систему взаимоотношений с взрослеющим сыном. Будучи бдительною наседкой в детский его период, она оставалась тотальною контролёршей в годы отрочества и стала генералом в юбке к юношескому возрасту. То самое поведение матери, которое ребёнком воспринималось как должное, мальчиком — ещё как забота, подростком — уже как навязчивость и излишний надзор, юноша расценивал как невыносимое лишение свободы. Она к тому же была совсем не мягкой матерью, насильно принуждала сына исполнять различную работу по дому либо выполнять школьные задания, нередко и била его за непослушание. Когда же юноша начал проявлять интерес к девушкам, приходить домой поздно, восставать против власти матери и становиться всё более самостоятельным, мать решительно воспротивилась и показала, что не желает делить сына ни с кем. Она поднимала на него, уже пятнадцатилетнего, руку прилюдно! Она попыталась лишить его денег и тем добилась только того, что он стал вымогать деньги у других и связался с подозрительной компанией. Она устраивала скандалы и истерики как дома, так и в общественных местах; выслеживала сына, гуляющего с другом или девушкой, внезапно появлялась перед ними, приказывала ему уходить с нею, а в адрес его спутников обрушивала брань и угрозы. Одним словом, её старания не потерять, не отпустить сына из своей жизни привели к тому, что она его именно с ускорением потеряла. Он возненавидел свою мать, не желал вспоминать и думать о том, сколько она для него сделала, отселился от неё, едва достигнув совершеннолетия, и в конце концов, будучи двадцати лет, в минуту очередного скандала с нею, вдруг потерял контроль над собой, весь затрясся в истерике и, побелев, проклял шестидесятилетнюю Евдокию такими словами:

— Будь ты проклята! Отрекаюсь от тебя навсегда и, даст Бог, никогда не увижу тебя больше! Матери у меня нет с этого дня, и единственное, чего я тебе от души желаю, — это скорой смерти! Избавь от себя мир наконец!

Сказал — и сдержал слово. Уехал на заработки куда-то на Север, переезжал из города в город, где-то учился, где-то женился, но где — Евдокия так и не могла узнать и добиться. Обращалась и в полицию — тщетно. Поначалу надеялась, что чудовищные слова были сказаны сыном сгоряча, что юношеский максимализм пройдёт, что он раскается и вернётся. И многие бы вернулись — но не он. К своему ужасу, она принуждена была смириться с открытием, что вырастила твёрдого, холоднокровного, пожалуй, жестокосердного, но не бросающего слов на ветер мужчину. Он в самом деле возненавидел свою мать, совершенно искренно пожелал ей смерти и исчез с намерением именно исчезнуть, а не истерическим эффектом добиться чего-то. Он старательно избегал всяких контактов с нею и обрубил все связи окончательно. После тех страшных слов его она действительно больше не увидела своего Никиту, потеряв сына навсегда и вновь оставшись в одиночестве.

И это потрясение, второе и сильнейшее в жизни, произвело действие лемеха в жирном чернозёме: оно невозвратимо и до крайности перепахало, переменило её личность. За один год она обратилась в старуху.

Прошло семь лет — и не было уже Евдокии, а была баба Дуня — так её называли соседи, оставшиеся немногочисленные подруги и вообще все, кто знал эту женщину. В старости она сильно располнела и, при небольшом естественном росте, практически округлилась; тотально поседела, носила очки в большой оправе, одевалась по-прежнему в тёмные цвета и неожиданно очень полюбила кошек: держала у себя дома двоих и завела обычай подкармливать уличных. Голос у неё и в молодые годы был высоким, а в старости сделался вовсе писклявым, пронзительным и каким-то жалким. Поэтому, когда она колобком выкатывалась из подъезда и с целою корзиной кастрюлек и судочков с пищею шла к гаражам, призывно пища на весь двор: «Мурка! Барсик! Кис-кис-кис!» — бывшие поблизости люди сочувственно оглядывались и качали головою, догадываясь, очевидно, о беспросветном одиночестве этой женщины.

Ход жизни, сознание упущенных возможностей и их необратимости, моря пролитых слёз выжгли свистящим пламенем всю её душу, переменив не только внешний вид, но и самый характер — что примечательно, в лучшую сторону. Хотя бы в старости она наконец подобрела, помягчела душой и научилась любить не только себя, не только своего сына, но теперь вот ещё и кошек. Она полюбила их бескорыстною, искреннею любовью и часто плакала, смотря на то, с какою жадностью уличные бездомные кошки поедали пищу, приносимую ею. Животные платили ей таким же обожанием и стремглав со всех сторон мчались навстречу, едва заслышав высокие трели голоса бабы Дуни. Жизнь удивительна тем, что после череды ошибок и заблуждений способна всё же исправлять и улучшать человека — хотя бы на пороге гроба. А баба Дуня к тому же цвела здоровьем и вовсе не собиралась умирать. Со старушками во дворе она не сиживала, предпочитая проводить вечера за книгой или под пледом пересматривать старые фильмы. А когда ей вдруг до слёз, до судорог хотелось нежной заботы о ком-нибудь, то она буквально душила в объятиях двух своих кошек.

Именно эта проявившаяся в старости жажда заботы о слабых и беззащитных явилась причиной того, что бабе Дуне суждено было сыграть роль в жизни девочки, которую родная мать называла Сучкой. Эта женщина была третьим — после Замалеи и Колыванова — и последним человеком, решившимся протянуть руку помощи несчастному ребёнку не по долгу службы, но по зову совести, сочувствию и жалости.

* * *

Однажды ей позвонил племянник и предупредил о важном разговоре и некоем предложении, имевшемся у него и требовавшем обсуждения. Родным племянником бабы Дуни как раз и был прокурор Колыванов. Виделись и общались они редко, никогда не бывали особенно близкими и откровенными друг с другом — особенно в прежние годы, изобиловавшие событиями у обоих. Однако в последнее время, когда и тётка, и племянник суровым течением жизни были выброшены на берега одиночества, общение их хотя не стало частым, но, по крайней мере, приобрело черты большей теплоты и доверительности. Одним словом, он позвонил, и она пригласила его приехать к ней. Однако Колыванов медлил с приездом, будучи постоянно отвлекаем загруженностью по работе, к которой относился ретиво и истово, как к последнему спасению от помешательства либо самоубийства. Не дождавшись племянника и потеряв всякое терпение, баба Дуня наконец поехала к нему сама, будучи заинтригована и терзаема любопытством.

То, как он её встретил и как вёл себя при беседе, только усилило её интерес к делу. После звонка он открыл дверь не сразу, из чего она сделала вывод, что её сильный, властный и часто грубоватый племянник подглядывает в глазок, что было совсем на него не похоже. Когда же дверь отворилась, то от женского внимания не ускользнул беглый и острый взгляд Колыванова по сторонам за спиной посетительницы, словно он ожидал увидеть там ещё кого-то или что-то. Всмотрелся он почему-то и ей под ноги.

— Здравствуй и прости подлеца за задержку, — пробормотал он, пропуская её мимо себя и с какою-то странною торопливостью закрывая дверь следом.

Они прошли в комнаты и, пока хозяин занимался накрыванием стола и наливал чаю, обменивались обычными вопросами и новостями родственников. Затем уселись за стол и постепенно разговорились на основную тему.

— Чем дольше живу, тем больше убеждаюсь в том, что законодательство у нас слишком мягкое, — говорил хозяин. — Ты не поверишь, сколько вокруг разных сволочей и негодяев, к которым не подобраться и не ухватить их за жабры. А всё потому, что миндальничаем, всё на Европу оглядываемся, всё высоколобых гуманистов слушаем. А какой же может быть гуманизм, прощение и милосердие, ежели, к примеру, взрослый человек хладнокровно и жестоко издевается над ребёнком на протяжении многих лет? Да если ещё при отягчающих обстоятельствах, при алкоголизме. Да ещё при осведомлённости всех и вся вокруг. Да ещё, наконец, если мучитель ребёнка — его родная мать.

— Да что ты такое говоришь, Андрюша? — замахала руками баба Дуня. — Неужто возможны такие ужасы в наше время?

— Насчёт «нашего времени» — это ты про избыток средств связи? И о том, что все у всех на виду? — недобро усмехнулся племянник. — И тем не менее ни одна собака никуда не позвонила и не написала! Уж камни готовы были возопить — а люди, венцы творения, молчали! Молчали точно так же, как не слишком давно в нашей стране молчали соседи, подслушивая из-за двери, как ещё одного соседа пришли арестовывать. Молчали точно так же, как не слишком давно в других странах молчали представители титульной нации, видя и слыша, как нацисты уводят убивать евреев. Молчали так же, наконец, как молчат школьники и в наше время, наблюдая, как над их сверстником издевается наглый и жестокий одноклассник. Он, может быть, и до самоубийства доведёт слабого, тот выбросится из окна или, ещё хуже, совершит в школе террористический акт от отчаяния, поубивает человек двадцать, заодно обидчика и себя самого; но одноклассники так и будут молчать до последней минуты, хотя видят и знают, что человек доведён до отчаяния! — Он с вызовом посмотрел в глаза своей тётке и, не дождавшись комментария, продолжал с ядом в голосе, всё более распаляясь: — Одним словом, все эти люди, с их нежеланием дать себе отчёт в происходящем ужасе и с их послушным, преступным молчанием поступали и поступают точно так же, как и во все времена привыкло поступать равнодушное и подлое существо, именуемое человеком. Существо, которое очень любит, потрясая указательным пальцем, величать себя созданным по образу и подобию Божию, которое гордится тем, что умеет отличать добро от зла, и которое преискренне считает себя добрым, подавая нищенке милостыню. Не удивлюсь, если все эти молчуны самым серьёзным образом именуют себя христианами, а по воскресеньям, небось, ещё и ходят в церковь. Впрочем, к чёрту церковь, нечего её приплетать! Религиозность и показное благочестие нынче в моде, а вот молчание было полезным всегда!

Баба Дуня была нерелигиозным человеком и не любила разговоры на эту тему. Однако она покорно дала племяннику выговориться, точнее прокричаться, а затем, кашлянув и отпив чаю, заметила:

— Что ж делать, Андрей, люди в большинстве своём равнодушны.

— Вот именно! — немедленно вскинулся племянник. — А если и способны заинтересоваться другими людьми, то разве c некоей сплетнической целью, чтобы было о чём посудачить друг с другом. Вот как и мы с тобой сейчас: судачим, причитаем, качаем головой, ахаем и охаем. Да и то потому только, что далеко находимся от самых событий во времени и пространстве. Да и вообще, благородное негодование и пламенное возмущение попранием нравственных норм весьма осторожны и пугливы — и отличаются резво поджимаемым куцым хвостиком. Впрочем, к делу! О той девочке. У меня волосы встали дыбом, когда я увидел её!

И он рассказал помертвевшей бабе Дуне всю историю, включая ход собственного расследования и сбора доказательств. Упоминание об ошейнике, цепи и отпиленных руках и ногах заставило слушательницу отставить от себя прибор с чаем. Она дослушала через силу, порываясь неоднократно перебить рассказчика изъявлениями ужаса и негодования. Казалось, прежняя страстная натура уже готовилась проснуться в этой седенькой кругленькой старушке с добрым лицом и слезящимися подслеповатыми глазками.

Наконец Колыванов кончил, отпил чаю и угрюмо замолчал, глядя в стол и что-то обдумывая. Его тётка всё не могла прийти в себя, и в наступившей тишине оба отчётливо услышали тихое настойчивое царапанье в дальнем нижнем углу гостиной, там, где большой тяжеловесный шкаф с книгами достигал угла, но не прикрывал его собою. Баба Дуня оглянулась, но задумчивый хозяин привычно не придал значения этим звукам и поднял невесёлый взгляд на родственницу.

— А я ведь именно по этому делу и хотел поговорить с тобой, — продолжал он несмело и, видимо, подыскивая правильные выражения. — Видишь ли, я ведь эту девочку не упускаю из виду и посещаю иногда в приюте. Имя ей присвоили Антонина, потому что та тварь не удосужилась даже поименовать родную дочь или забыла спьяну её имя! Так вот, девочка уже не ползает, а ходит на ходунках и постепенно всему обучается. Осваивает средства личной гигиены, алфавит, нормально питается, с ней постоянно работают воспитатели. Однако, кто бы и что не говорил, я не верю в то, что воспитатель способен заменить ребёнку родного человека. Убеждён, что её социализация будет и более быстрой, и более успешной, если место всех воспитателей займёт тот самый родной человек, ну или ставший родным!

И он покосился на бабу Дуню. Она внезапно догадалась, к чему клонится беседа и над чем ей предлагают подумать. И не хотела думать — решение, мгновенно родившись, росло, расправляло плечи и поднимало голову внутри неё, как росток тополя пробивает тяжёлый слой плотного асфальта и тянется, тянется, прорастает к свету. Ещё не услышав вопроса и не произнеся вслух ответа, она уже знала то и другое и с замиранием сердца готовилась к ним.

— Видишь ли, ты живёшь одна, — медленно продолжал Колыванов, избегая смотреть ей в глаза, — и я подумал, что, может быть, ты смогла бы стать… этим человеком. В конце концов разлука с сыном могла пробудить в тебе желание повторного… материнского опыта, — наконец он решительно тряхнул головой и устремил на неё прямой взгляд, исполненный дерзости и одновременно опаски. — Ну, ты уже вполне поняла меня. Будешь думать или дашь ответ сразу?

Раскрасневшаяся баба Дуня только и ждала момента, когда он закончит говорить и она сможет вставить слово:

— Да как же быть с годками-то моими, Андрей? Ведь шестьдесят семь лет не шутка. Неровен час помру. Отдают ли детей старикам-то?

Колыванов с облегчением выдохнул, увидев, что она готова согласиться. Но тотчас вновь помрачнел.

— Да, с этим может возникнуть проблема, — пробормотал он задумчиво. — Признаюсь честно, я и сам не уверен, что комиссия утвердит твою кандидатуру в качестве удочерителя. Но будем стараться, бороться, рога обламывать — куда ж деваться-то? Мне, главное, хотелось понять, согласна ли ты сама. И теперь вижу, что был прав, когда подумал о тебе. А с юридической стороной дела можно справиться, если захотеть.

Он улыбнулся и подмигнул тётке.

Дальнейший разговор касался частностей и деталей прошлого девочки, которые всё уточняла и выспрашивала баба Дуня, ужасаясь каждому получаемому ответу. Когда беседа подошла к концу и гостья уже встала, собираясь направиться к двери в сопровождении хозяина, опять послышались таинственные скребущие звуки из-за стены в углу комнаты.

— Да кто это у тебя в углу скребётся-то? — не утерпела баба Дуня. — Мышей развёл, что ли?

— Что? Ах, это. — Колыванов отмахнулся. — Да, может, и мыши. Иногда слышу их. Но не видел ни разу. Итак, жди от меня звонка, и в ближайшие дни съездим с тобой в детский дом: я вас лично познакомлю. Антонина очень замкнута и пуглива, так что ты уж смотри, постарайся сразу с ней подружиться. А я и намекал уже ей насчёт тебя. Не знаю вот только, поняла ли.

С этими словами он распахнул дверь и остановился на пороге как вкопанный. Выглянув из-за его плеча, баба Дуня вскрикнула и попятилась. Позже, размышляя над увиденным, она поняла причину странного поведения племянника, когда он впускал её в квартиру. Вероятно, такую картину на своём пороге он встречал уже и раньше, и неоднократно, быть может.

Картина была не из приятных: на полу лестничной площадки, прямо перед входной дверью квартиры Колыванова, лежал ещё тёплый труп кошки с распоротым брюхом и с вывороченными наружу кровавыми внутренностями. Резкий запах потрохов стоял в воздухе. Повсюду виднелись пятна, полосы и брызги крови животного, убитого и выпотрошенного, очевидно, совсем недавно и прямо перед дверью.

Глава 21

Поначалу Лярва не имела ясного и определённого плана по возвращению статус-кво. Она не столько знала, сколько чувствовала, что сложившееся положение вещей её не устраивает и должно быть изменено. Но как она добьётся этого изменения, какие действия должна предпринять для торжества своей воли и своей правды, не имела представления. При всём своём алкоголизме, при всей затуманенности и начавшемся угасании самой способности к мышлению она ясно сознавала, что Колыванов не остановился, что он принципиально продолжает следствие и ведёт дело к её аресту и уголовному судебному процессу. Поэтому на первых порах, после бегства из собственного дома — бегства от журналистов, от общественного преследования и вообще от легального, открытого существования, — её силы были сосредоточены на том, чтобы просто выжить. Она оказалась без крыши над головой, без работы, без куска хлеба, но по-прежнему с железною волей к торжеству собственной силы над чужой слабостью. При этом она была совершенно лишена сомнений в своей правоте и своём праве.

Она перебралась из деревни в город, где мало кто её знал и потому снижалась вероятность быть узнанной и арестованной. (В этом и заключались худые следствия широкой славы судебного процесса — ведь шквал общественного внимания вынудил Лярву сбежать из деревни в город, то есть именно туда, где жили все её «обидчики» и где теперь проживала её дочь.) Ночевала она на вокзале, на чердаках и в подвалах и в конце концов обосновалась окончательно в водопроводных и канализационных колодцах. Ночёвки в колодцах на куче гниющего тряпья, питание помойными отбросами, общение и попойки с отверженными представителями человечества, вечные грязь, вонь и беспросветность, но главное — постоянное сосущее чувство голода стали её уделом, столь же ужасным, сколь и ожесточающим. Ступив за черту нормы общественной жизни, она стала приближаться и к черте нормы психической стабильности. Смрад, мрак, вши, водка и свирепый голод приближали низвержение в пропасть самой личности. Она катилась вниз стремительно — и столь же стремительно приближалась развязка сложившейся ситуации. Адовы муки повлекли за собой и адовы действия.

Впрочем, нельзя сказать, чтобы Лярва сознавала новые условия своей жизни именно как мучения. Она вполне притерпелась к этим условиям, скоро привыкла к ним и, пожалуй, даже была морально готова к этому низвержению и раньше. Гораздо хуже и опаснее было то, что статус Сучки как своей собственности (не дочери, а именно собственности) вовсе не претерпел в голове Лярвы никаких изменений, посему решение суда она почитала за совершенное ничто и уже едва о нём помнила. Зато она прекрасно помнила о том обстоятельстве, что на свете живут и здравствуют конкретные люди, которые своими действиями привели к тому, что она была лишена этой собственности. Гораздо хуже и опаснее было ещё и то, что как отнятие у ней собственности, так и низвержение её самой в худшие условия жизни чем дальше, тем устойчивее связывались в её голове с виною конкретных людей, с действиями этих людей против неё лично. И такие действия, понимаемые ею как агрессивные, как нападение на неё, должны были повлечь за собою ответственность нападавших.

Однако сказать решительно, что Лярва имела мысли о мщении, было бы сказать ложь. Точно так же она не мыслила категориями справедливости и несправедливости. Мечты о сладком отмщении врагам, о восстановлении попранной справедливости свойственны живым, импульсивным, полнокровным людям, то есть людям, идущим на поводу у страстей. Лярва же была прямою противоположностью таким людям: она не подчинялась страстям, а просто не подозревала об их существовании. По этой причине она не знала жалости к убитому мужу, просто устранив его как препятствие своей воле. По этой же причине она совершенно не сочувствовала страданиям своей дочери и даже не догадывалась о них, когда отпиливала Сучке конечности или вышвыривала её на жестокий мороз почти без одежды, — она и здесь лишь добивалась торжества своей воли и устраняла препятствия. Таковым же хладнокровным и бесчувственным устранением препятствий было и выдавливанье глаза соседке Зинаиде — просто чтобы та перестала голосить и знала, с кем имеет дело. Убиение Проглота было единственным актом, отчасти похожим на выплеск эмоций, однако и здесь больше имело место сопровождение размышлений: пока она расправлялась с псом энергическим действием, ей просто легче было думать о том, что делать дальше. И не существовало никакого дрожания нравственной струны в её разуме или голоса совести, который подсказывал бы ей, что действия её часто носят изуверский, чудовищный характер.

Надобно добавить, что, став постоянным жителем смрадных подземелий, Лярва под своей одеждой (скорее, под лохмотьями) теперь всегда носила чугунную выдергу, иначе называемую гвоздодёром, которая служила ей, во-первых, оружием против таких же опустившихся мизераблей, как она сама, а также рычагом для открывания крышек люков и проникновения в любые колодцы. Эта выдерга, кстати, имела немалый вес, и её применение требовало недюжинной физической силы. Постепенно Лярва приобрела, нарастила в своих руках эту силу, став ещё более опасной, чем была раньше.

При всех описанных качествах Лярва была человеком дела, а не мечтателем или сетователем на жизнь. Причитания о кознях врагов, потрясания кулаками в воздухе, насылание проклятий и жизнь дальше с обидою в душе были ей совершенно неизвестны и абсолютно не соответствовали этой бесстрастной, сильной и волевой личности. А вот решение проблемы хирургическим действием, радикально и навсегда, спокойно и без эмоций — в этом была вся Лярва.

Проще говоря, постепенно приближался, подобный грозовой туче, а затем и наступил тот день, когда Лярва наконец осознала, чего она хочет. Она захотела конкретными усилиями и поступками вернуть себе отнятую у неё собственность, а для этого — просто по необходимости, без всякого желания мести — устранить все существующие препятствия, то есть конкретных людей. Хирургически, радикально и навсегда.

И здесь обнаружились удивительные методичность и последовательность в действиях этой женщины. Первое, что требовалось сделать для приведения в исполнение её намеренья, — это получить всю необходимую информацию как об объекте собственности, требуемом к возвращению, так и о препятствиях, требуемых к устранению. Объектом была Сучка — и надлежало узнать, куда её поместили для проживания и возможно ли изъять её оттуда. Главным препятствием был Колыванов с его осознанным желанием и намерением избавить общество законопослушных граждан от Лярвы, о чём она помнила. Побочным препятствием был Замалея, который «сунул нос не в своё дело» (как считала Лярва), обнажил дело перед обществом, привёл Колыванова и которого она тоже считала своим сознательным и непримиримым противником. Все остальные участники свершившегося лишения её собственности, включая судью, участкового, комиссию опеки и попечительства и прочих, производили впечатление (и совершенно справедливо) людей равнодушных, пассивных и лишь вяло выполнявших свои обязанности, к чему были понуждаемы начальством либо законом. Посему Лярва никого более к своим личным врагам и препятствиям не причисляла, лишь в двоих — Колыванове и Замалее — усмотрев наличие человеческих чувств и собственной воли к действию. На них-то она и сосредоточила свои силы, решив для начала узнать адреса их проживания, одни ли они проживают или семьями и насколько затруднён доступ в их жилища.

К моменту начала активных действий матери по возвращению дочери последняя проживала уже в детском доме. Но в каком именно? На этот след Лярва вышла с неосознанной помощью Колыванова, который своими посещениями девочки раскрыл место её нахождения. Не будучи виртуозным мыслителем, Лярва шла простейшим путём и добивалась своей цели посредством банальной слежки. Поскольку здание суда находилось поблизости от здания прокуратуры, то наверняка можно было ожидать частых появлений Колыванова именно возле этих двух зданий. Поэтому в одну тёмную ночь Лярва переселилась жить и наблюдать в канализационный колодец, находившийся рядом с обоими зданиями.

Довольно обширный и старый колодец с запорною арматурой канализационных сетей и с четырьмя чугунными люками выступал над поверхностью земли, будучи окружён со всех сторон бетонными плитами и асфальтом. Эти плиты из-за давности и ветхости были уже частью разрушены, зияли дырами и провалами, поэтому колодец, напоминавший своим видом блиндаж со смотровыми отверстиями, представлял собою как раз идеальный наблюдательный пункт для Лярвы. Она быстро повыгнала из колодца всех бездомных животных, обыкновенно обживающих подобные места, и через упомянутые отверстия получила прекрасную возможность обозревать окрестность и ждать, когда возвращающийся с работы Колыванов попадёт в поле её зрения.

И однажды дождалась.

Увидев своего врага, она выбралась из люка и пошла за ним следом в отдалении, достаточном, чтобы он её не заметил. Люди сторонились грязной и оборванной женщины с глубоко посаженными глазами; она же, не обращая ни на кого внимания, спокойно следовала за своим объектом, не сводя с его спины тяжёлого, неподвижного взгляда. Щелевидный рот её змеился улыбкой, не предвещавшей ничего хорошего.

Итак, она проследила за Колывановым и узнала, где он проживает. Разведала она также и его семейные обстоятельства, расспросив как-то при случае пару старушек на скамейке возле прокурорского дома. Она собирала информацию о своих объектах кропотливо и методично, ещё не зная, все ли собранные сведения ей пригодятся.

Догадываясь, что столь принципиальный противник матери должен быть и принципиальным помощником дочери, она не упускала уже из внимания перемещений прокурора, особенно по вечерам, и весьма скоро узнала местонахождение детского дома. Увидев на его территории свою дочь, она несколько недель прохаживалась кругами возле высокой ограды приюта, скрытая за густым кустарником, окружавшим ограду по периметру. Сучку и навещавшего её Колыванова она видела неоднократно, оставаясь не замечена ими.

Затем она выяснила и место жительства Замалеи, угодившего к ней в сети в момент одного из своих посещений Сучки. От неё не укрылось, что, в отличие от спокойного и уверенного в себе прокурора, электрик ведёт себя весьма нервно. Она припомнила его поведение в зале суда и поняла, что в нём живёт страх перед нею; это открытие доставило ей презрительное удовольствие и, что важно, дало ей идею, как вести себя с Замалеей дальше. Затем она до времени оставила вниманием обоих мужчин и обосновалась в колодце недалеко от детского дома.

Передвижения Сучки на ходунках при прогулках удивили и рассмешили её мать. Она отметила, что ребёнок держится обособленно, в сторонке от других детей, и порадовалась этому факту, ибо отсутствие рядом с Сучкой свидетелей только облегчало поставленную задачу. Некоторое время Лярва размышляла, дать ли знать дочери о своём намерении вернуть её, либо же быть осторожною и исполнить задуманное неожиданно. В конце концов холодной майской ночью, в бурю, разделённая с дочерью только стеклом окна, она послала сигнал девочке, оставив последнюю в жутком недоумении.

Далее последовали события, вызвавшие недоумение уже у Лярвы. Однажды вечером она наблюдала из своего укрытия сцену, заставившую её внести коррективы в намеченные действия. Колыванов привёл к девочке седенькую и кругленькую старушку, вкатившуюся на территорию детской площадки, точно мячик. Они сели втроём на скамейку и довольно долго беседовали, после чего оба взрослых вручили ребёнку пакеты с какими-то дарами и удалились. К удивлению Лярвы, с этого дня старушка принялась ежедневно посещать девочку, чем вызвала припадок бешеного озлобления у наблюдательницы. Теперь получалось, что поблизости от Сучки при её прогулках всегда оказывался тот самый свидетель, отсутствие которого совсем недавно столь радовало мать девочки. Свидетель этот явно симпатизировал Сучке и постепенно завоёвывал ответную симпатию. Неизвестная старушка всё более и более сближалась с ребёнком, часто общалась и с воспитателями, и через месяц наблюдений Лярва с удивлением заметила, что при свиданиях во дворе её молчаливая дочь лопочет уже больше и многословнее, нежели её посетительница. Баба Дуня — это была она, разумеется, — гуляла с девочкой, держа её за обрубок ручки, расчёсывала ей волосы, приносила подарки, кормила её из ложки, одевала Сучку в какие-то яркие платьица и к середине лета стала настолько своим человеком на территории приюта, что охрана допускала её внутрь беспрепятственно, завидев издали. Но самым тревожным и очевидным для Лярвы был тот факт, что Сучка уже приметно тосковала, если баба Дуня задерживалась приходом, ёрзала на своей скамейке, часто поглядывала на ворота и с радостной улыбкой спешила навстречу, когда та появлялась. Всё развитие их отношений и стремительное сближение произошли на виду у Лярвы, взиравшей на эту картину своими рыбьими глазами без всякой ревности, но лишь с мрачною и глухою злобой.

Ещё бы — ведь теперь к числу препятствий, требовавших устранения, добавился третий человек, и надлежало дополнительно озаботиться сбором сведений о бабе Дуне. Впрочем, Лярве не составило труда узнать и адрес пожилой женщины.

На этом этапе она осознала, что далее двигаться вперёд одной будет затруднительно и что ей необходим помощник. Нельзя сказать, чтобы она боялась кого-либо из людей, почитаемых ею «препятствиями». Однако здравый смысл подсказывал Лярве, что если со старушкой она управится легко, если с Замалеей — с некоторыми усилиями, но тоже справится, то вот могучий Колыванов ей явно не по зубам. Требовался человек, обладавший в первую очередь громадною физическою силою, затем — решительный и небоязливый, а кроме того, достаточно подчиняемый и управляемый, способный стать простым орудием в руках женщины.

И очень скоро она напала на след такого человека. В забубённых подземных попойках, в пьяных оргиях с нищими и бездомными, среди хмельного бреда, воплей и слёзных признаний своих собутыльников, она услышала однажды о некоем не человеке, но чудовище, о мрачном и гориллоподобном богатыре, воплощённом творении Франкенштейна, которого худая слава змеилась среди бродяг, словно тлетворный дух. Говорили, что он будто бы совершенно не чувствителен к физической боли, что руки его по локоть в крови, что убить, раздавить, чуть не загрызть человека для него — обычное дело, всё равно что выпить ядовитую канализационную жижу либо сожрать на помойке какую-нибудь гадость. Заинтересовавшись этим субъектом, Лярва стала расспрашивать и целенаправленно собирать о нём сведения, а затем и искать его. Сообщаемые ей всё новые подробности были одна другой ужаснее. Например, один бездомный положительно утверждал, что у этого человека нет лика, что лицо его, сколь ни старайся, невозможно разглядеть; однако на требование разъяснений уклончиво отвечал, что хоть и видел этого монстра сам, однако не способен объяснить такой зрительный феномен. Другой предостерегал Лярву, не советовал ей искать этого урода, ибо он — сущее исчадие ада, всегда бродит один, а те, кто ненадолго приставали к нему, затем странным образом исчезали с лица земли, и более их никто не видел. Третий, наконец, прямо объявил, что зловещий субъект питается мертвечиною и сам есть воскресший мертвец. От таких фантастических заявлений Лярва, конечно, отмахивалась, но интерес её к странному и пугающему монстру только возрастал и укреплялся. Впрочем, людей, видевших его лично, было совсем немного, да и те могли просто врать спьяну, тогда как остальные честно заявляли, что не видели и, упаси бог, боятся увидеть.

Однако пока она не могла найти его и посему не могла перейти к решительным действиям. А поскольку бездействовать тоже не умела, то решила покамест изводить всех трёх обозначенных врагов, устрашать их и постепенно готовить к грядущей расправе. Не будучи тонким психологом, она доверяла инстинктам и простым звериным чутьём определила, что устрашённый враг — наполовину побеждённый враг.

Колыванову она не решалась показываться на глаза и ограничивалась тем, что изредка подбрасывала ему под дверь трупы собак и кошек. Трупы бывали разными: высохшими, полуразложившимися, а затем и свежими, произведёнными руками самой Лярвы. В конце концов она сочла слишком хлопотным поиск и перенос трупов в дом Колыванова, — и принялась отлавливать и приносить к нему в подъезд живых животных, после чего прямо в подъезде их убивала, потрошила и выворачивала внутренности перед дверью прокурора. Она вымазывала его дверь или порог кровью и нечистотами, писала на стенах подъезда оскорбительные надписи, наконец, подожгла дверь, облив её горючей жидкостью, — однако ни разу и никем не была замечена, действуя по преимуществу ночью. Разумеется, она отдавала себе отчёт в том, что все эти уязвления, по сути, — комариные укусы и не способны поколебать решимости Колыванова. Однако в ней жила необъяснимая уверенность, внутреннее и непоколебимое предчувствие того, что шансы на победу у неё есть и что избранный ею путь — верный и принесёт плоды.

Между тем сам Колыванов, как показала нам беседа его с бабой Дуней, всё это знал и видел, догадывался и о том, чьими руками совершаются все выпады против него, нервничал, злился, но и не думал отступаться от своего решения. К моменту знакомства Сучки и бабы Дуни прокурор в рамках возбуждённого уголовного дела закончил сбор необходимых материалов, допросил чуть не всех жителей родной деревни Лярвы, знал, что она подалась в бега и не живёт в своём доме, и наконец объявил её в розыск.

Она же не знала о том, а узнавши, отнеслась бы с обычным своим равнодушием. Политика устрашения, доведения до невроза Замалеи, производилась ею гораздо более смело и деятельно. Начала она как раз с того самого, чего старалась избегать с Колывановым, — с личного свидания.

Однажды Замалея возвращался домой с работы пешком, шёл в прекрасном настроении, улыбался каким-то своим мыслям — как вдруг из-за угла навстречу ему вышла Лярва. Она быстро приблизилась и остановилась у него на пути как вкопанная. Горящие презрительным пламенем щёлочки рыбьих глаз сверлили его насквозь, исполненные ненавистью и насмешкой. Она была одета в старую и засаленную куртку коричневого цвета, с расползшимися швами и торчащим из дыр серым синтепоном, и ударила ему в нос вонью нечистого тела, а в глаза — материализованным кошмаром самых затаённых его страхов и переживаний. Сказать, что это было подобно сбывшемуся кошмару, — значит сказать очень мало. Замалея с самого дня своей первой встречи с Лярвою страшился этой женщины, и страшился не столько за себя, сколько за семью свою. Неизвестно, как и почему, но в нём угнездилось и теребило душу предчувствие того, что это ещё не конец, что повторное пересечение его судьбы и судьбы монстра в юбке неизбежно, произойдёт очень скоро, и результат этого пересечения, о результате не хотелось думать. Замалея много раз представлял себе, как он будет вести себя при этой встрече, что будет говорить и что делать, и всякий раз при таких мыслях волосы на его голове становились дыбом, а ладони потели и мелко дрожали.

«То, чего боялся я, то и случилось со мной» — сказано в древней книге. И вот уж тот самый монстр в юбке предстал перед ним, неожиданно и ужасно, сверлил его щелевидными глазами, змеил мерзкий рот в безгубой улыбке и издевательски выжидал его реакции. Замалея остановился и обмер, весь мгновенно покрывшись потом. То обстоятельство, что они на улице не одни и прохожие вынуждены огибать обоих, нисколько не успокаивало Замалею, но, пожалуй, в эту минуту даже мешало ему действовать. Потому что первым импульсом к действию, который он почувствовал, был тот самый древний импульс, который однажды уже спас ему жизнь, — именно паническое желание спасаться бегством. Однако вокруг были люди и он не решался на бегство, стыдясь смутить общество странной картиной того, как большой и толстый мужчина убегает от маленькой и тщедушной женщины. Он просто стоял и дрожал мелкою дрожью, находясь в ступоре и осоловело глядя на Лярву. Вероятно, она поняла его состояние, потому что улыбнулась ещё отвратительнее.

Внезапно её правая рука начала медленно подниматься кверху. Замалея видел это и с ужасом взирал на эту руку, приближавшуюся к его лицу. Когда кисть её поравнялась с его шеей, Лярва раскрыла ладонь, на которую они оба молча взирали какое-то время, после чего вдруг, с коротким смешком женщины, ладонь метнулась к лицу мужчины и отвесила ему звонкую пощёчину. Он вздрогнул, затрясся всеми складками толстого лица, отшатнулся всем телом и… не выдержал и побежал, часто оглядываясь! А Лярва стояла на том же месте и смотрела ему вслед всё с тою же презрительною улыбкой. Прохожие косились, оглядывались на бегущего мужчину, переговаривались о чём-то — но ему было всё равно, ибо всем существом своим, каждою своею клеткой он хотел как можно быстрее завершить эту неприятную встречу. Добежав до первого поворота, он свернул, перешёл на быстрый шаг и долго ещё кружил по переулкам, сворачивал и поворачивал, надеясь уйти от преследования Лярвы и не привести её к своему дому, если она вдруг следит за ним. Но в этот раз она за ним не следовала, ибо и без того прекрасно уже знала, где находится дом, в котором он жил с семьёю.

После этого случая она не раз являлась ему на улицах. То он видел её на противоположной стороне дороги просто стоящею и взирающею на него молча — в этом случае он ускорял шаг и искал первый поворот в сторону. То она виделась ему в толпе людей, идущих навстречу, что заставляло его напрягать зрение и всматриваться. Позднее он и сам уже не знал, встречает ли её на улицах на самом деле или она ему только мерещится. Наконец, находясь однажды дома и выглянув в окно, Замалея, считавший, что Лярве неизвестен адрес его проживания, вдруг с ужасом увидел её! Она сидела на скамейке возле подъезда противоположного дома, смотрела в сторону. Ноги его подкосились и резко ослабели. Покачнувшись, он отпрянул за занавеску и, вновь чувствуя вспотевшие ладони и струящийся пот на своём жирном затылке, некоторое время стоял так, спрашивая себя и не веря себе, что это действительно она, Лярва, сидит под самыми окнами его квартиры. Затем опять выглянул, осторожно отодвинув занавеску. Она по-прежнему сидела там же, только в этот раз смотрела не в сторону, а прямо на это самое окно, через которое он подсматривал; смотрела тяжёлым взглядом в упор, способным, казалось, выдавить стекло своим давлением. Несколько секунд они молча глядели друг на друга, после чего Замалея на ватных ногах отошёл прочь от окна, зашёл в другую комнату и потерянно сел на диван, не отвечая на взволнованные вопросы жены. Перед лицом его вертелись разноцветные круги, он никого вокруг не видел и не слышал, и лишь одна мысль жгла огнём его голову: «Что делать? Куда девать семью, жену и детей? Как уберечь их?» Через четверть часа он опять приблизился к окну, но Лярвы внизу уже не было.

Она исчезла, как испаряется удушливый кошмар при пробуждении. И послевкусие этого кошмара долго, долго ещё тревожит память.

Глава 22

На следующий день Замалея приехал к Колыванову. Тот впустил его с тою же осмотрительностью, которая уже известна читателю и которая в этот раз неприятно поразила посетителя, ибо догадка о её причине шевельнулась в его сознании. В гостиной у племянника в тот момент находилась и баба Дуня, пришедшая обсуждать процедуру удочерения Сучки, заполнение документов и прочее. Все втроём они уселись к столу за чаем. Осведомлённый уже о том, кем является баба Дуня и какую роль она пожелала играть в судьбе девочки, Замалея без обиняков и не стесняясь высказал свои тревоги и опасения, завершив речь следующими словами:

— Короче говоря, я не в шутку говорю вам, что боюсь за свою семью. Кто знает, на что способна эта чокнутая! Хотя нет, что я говорю. Как раз мы-то с вами это прекрасно знаем! И всех больше знаю я, изведавший на собственной шкуре её милую манеру общения. У меня в ноге до сих пор иногда бывают боли. Но главный вопрос, на который я хотел бы получить ответ, — чего она хочет? Чего добивается? Зачем изводит меня и маячит перед моим носом, как привидение? У меня уже нервы не выдерживают!

Он закончил почти в истерике и ухватился за чашку с чаем, отпивая его трясущимися губами и стараясь спрятать за чашкой своё побагровевшее, взволнованное лицо. Колыванов молчал, не желая перебивать Замалею и давая ему возможность успокоиться. Самому прокурору явно было что сказать, но он хотел говорить последним, с тем чтобы слова его вышли более вескими. Тем более от него не укрылось, что и баба Дуня, внимательно слушавшая рассказ Замалеи, вдруг, после того как рассказчик несколькими словами описал внешность Лярвы и её одежду, почему-то встрепенулась и не раз порывалась перебить его.

— Так вот оно что! — запищала она взволнованно. — Тогда и я её видела, эту вашу Лярву! Вот как вы сейчас только что описали её внешность, я сразу и вспомнила! Точно тебе говорю, Андрюша, она это была, больше некому. И тоже в коричневой куртке, и тоже с запахом таким, нечистого тела. И потому я, главное, её запомнила, что очень уж у неё глаза были злющие! Прямо злющие-презлющие, ей-богу! Сидела и сверлила меня своими злобными зенками. Я ещё подумала тогда: а чего это она на меня так уставилась и кто вообще такая? И почему таким волком глядит?

— Тётя, расскажи обстоятельно, по порядку, — Колыванов по привычке направил свою родственницу в нужное русло, что проделывал в беседах с нею постоянно и с большим терпением.

— Значит, так было дело. Вышла я как-то во двор кормить моих кошечек, недели две назад. Я подкармливаю во дворе бездомных кошек, жалею их, — пояснила она для Замалеи. — Вынесла, как всегда, и супчику, и колбаски, и карасей жареных. Купила на рынке карасей, Андрюша, и всем хороши оказались, только суховаты. Я уж нажарила себе, наелась да и вижу, что много мне одной, а из холодильника не люблю кушать.

Племянник сделал нетерпеливое движение.

— Так вот, значит, вынесла я всё и пошла к гаражам, с сумками-то. Там я обычно и кормлю кошечек, среди гаражей. Нахожу местечко, где погуще заросли клёнов да акаций: никто там не видит меня, не мешает, да и кошечкам спокойнее, когда никто не мешает. Ставлю на землю все свои судочки и миски, открываю их и сижу, жду, пока кошечки всё дочиста не скушают. А они ведь любят меня, кошечки мои, уж до чего же любят! И всегда бегут навстречу, прямо по пять, по семь штук бегут, сердечные. И ну ласкаться, ну тереться мне об ноги. И мурлычут, громко так мурлычут, аж слеза навернётся. А какие же тощие, боже мой, вы бы видели! Прямо кожа и кости, вот прямо только кожа да кости! Ну как их не пожалеть таких?

— Тётя, не отвлекайся, пожалуйста.

— Да, так вот я обычно и сижу, пока они кушают. Мне там, в кустах-то, мужички с нашего дома скамейку поставили, чтоб было на чём сидеть-то. Заботятся обо мне, молодцы, — она растроганно улыбнулась и, заметив взгляд племянника, поспешила перейти к делу: — И вот, значит, сидела я и ждала тем вечером, пока кошечки мои наедятся. Сижу и вдруг вижу, что Пушок-то чего-то отворотился от миски и в сторону косится, в заросли то есть. Косился-косился, а потом как зашипит, вздыбился весь! Остальные тоже туда заоглядывались, стоят, уши навострили, кушать перестали. Я уж тогда встала, погладила их всех по головкам да и говорю: «Кушайте, — говорю, — кушайте, сердечные! Мальчишки там играют, — говорю, — не тронут они вас!» А сама и не смотрю в кусты, дура старая. А она уж стояла тогда в кустах, женщина эта, и наблюдала за мной, как я теперь думаю. Её-то и почуял Пушок-то и остальные. Однако успокоились они и стали опять кушать. А я опять села, любуюсь на них, и вот как-то случайно, невзначай, глянула и сама туда же, в те самые кусты да заросли. Тут только мне и почудилось, что вроде как темно за ними, за кустами-то, и что как будто тень там какая-то стоит, позади кустов-то. Неподвижно так стоит, не шелохнётся. Смотрела я, всматривалась да сослепу не разобрала, что такое. Да и полезла в кофту за очками, в карман-то. А пока из чехла их доставала, очки-то, да протирала, да на нос напяливала — тут-то она и вышла ко мне, голубушка. Поняла, наверно, что я её увидела. Медленно так вышла, спокойно. Подошла ко мне и присела на другой конец скамейки. Сидит, тоже на кошек смотрит. Смотрела-смотрела, а потом зырк на меня! И не понравились мне её глаза, очень не понравились! Злобные такие глаза-то, бешеные. «Что, — говорю, — тоже кошечками интересуетесь?» А она усмехнулась и этак с кривой ухмылочкой отвечает: «Да, — говорит, — интересуюсь, и не только кошками». И тут прямо в глаза мне посмотрела, внимательно так, долго, словно как изучала меня, всё лицо моё по частям осматривала и будто в память впечатывала. И глаза при этом были злющие-презлющие, и внимательные такие, острые, точно колючки. Я, помню, начала что-то говорить о доброте и жалости и что мне одной много не надо кушать, вот и остаётся — так зачем пропадать продуктам, когда есть такие вот голодные кошечки? А она вдруг возьми и перебей меня на полуслове. Очень, помню, мне это не понравилось, что вот она взяла и так-таки на полуслове перебила. «И часто ты, — говорит, — бабуля, вот этак выходишь кошек кормить?» Да, так и сказала. И очень мне слух резануло это её слово «бабуля», грубо как-то прозвучало. «Да каждый день и кормлю, — говорю, — по вечерам-то.» — «А днём чего ж не кормишь? — говорит. — Или днём другие дела есть? Других кормишь?» И улыбнулась совсем уж по-змеиному. Тогда-то я не смекнула, что она это, значит, с намёком спросила, Тонечку, значит, в виду имела, к которой я днём езжу. Однако ж откровенничать я с нею не стала, потому что не понравилась она мне. Помню, что ответила я ей что-то, а что именно, не помню. Но не про Тонечку, это точно. А она, помню, опять ухмыльнулась и сказала: «Ну-ну». Да-да, прямо так и сказала, и опять меня эти её слова резанули, вот это самое «ну-ну»-то её. А потом она встала и ушла в кусты, откуда вышла, даже не попрощавшись. А одета была в точности, как вы описали, — она повернулась к Замалее, — в коричневую куртку с дырами по швам. Я ещё подумала: «Чего ж не зашьёт-то, дыры-то, сама себе-то?» И пахло от неё кислятиной какой-то, это я тоже унюхала. Чего ж теперь скажешь, Андрюша? К Тонечке она, значит, подбирается?

Замалея сидел понурый, придавленный рассказом. Все трое отлично понимали, что Лярва оплетает их сетями, что она подбирается к ним не беспричинно, но с какою-то определённою целью, — и никого это понимание не пугало в такой степени, как Замалею. Он был бледен и ждал ответа Колыванова так, как больной с подозрением на онкологический диагноз ждёт отрицательного и обнадёживающего ответа врача. Ему хотелось услышать, что всё не так плохо, как ему кажется, и что решение проблемы очень простое, пустячное, так что нечего и волноваться.

Наконец Колыванов взял слово и с первой же фразы огорчил Замалею ещё более:

— Ну что ж, друзья мои, могу сказать откровенно, что ситуация серьёзнее, чем я думал. Она явно хочет реванша и явно что-то задумала против нас. Я знаю такой тип людей, стакивался уже с ним. Вернее, здесь возможны два типа личности, и каждый из них ведёт себя по-своему. Первый тип — истеричный. Если она — истеричка, втемяшившая себе в голову мысль о том, что разобижена, и от этой мысли впавшая в род безумия, то тогда нам нет причин для сильного беспокойства. Осатаневши, такие люди способны на самые дикие выходки, но всегда из принципа, из припадка, в горячечном бреду и напоказ перед всеми. Причём вот это самое «напоказ» для них — первейшее правило. И ещё им очень хочется, желается и мечтается, чтобы всё и вся вокруг них рушилось и горело синим пламенем в унисон с их собственным разобиженным мирком, который у них в голове горит и рушится. Однако и выдыхаются они быстро. А когда первичный запал прогорает, да если ещё не обнаруживается поблизости какой-нибудь театральной сцены для их священной мести (например, утёса, обрыва, балкона или людной площади), то они быстренько и мигом стушёвываются и как бы откланиваются со сцены, спускаются, как воздушный шарик. Однако в начальной стадии безумия они могут быть опасны, конечно. И демонстративность, с которой эта женщина неоднократно показывалась вам на глаза, — он кивнул в сторону Замалеи, — вроде бы подтверждает её отнесение к этому, истерическому типу, — Колыванов побарабанил пальцами по столу, пожевал губами и продолжил: — Однако я, сказать честно, сомневаюсь, чтобы она была истеричкой. Вся картина её предыдущего поведения показывает тип личности скорее рептильный, холоднокровный и маниакально бездушный. Ну, вот вы, господин Замалея, скажите мне, была ли она похожа на истеричную женщину, когда всаживала вам в ногу топор у себя дома? Уж простите за неприятные воспоминания, конечно, — но всё-таки?

Баба Дуня ахнула, впервые услышав об этом случае. Замалея сглотнул и, подумав, отрицательно покачал головой.

— Она была спокойна как удав, — просипел он севшим голосом. — И была такою практически всё время нашей встречи и общения в тот день. Ещё за минуту до её агрессии я не мог бы сказать, что нахожусь в опасности. Уж скорее она бессловесный кирпич, который норовит упасть на голову, а ещё скорее — змея, прикрывшая глаза перед атакой, но уж никак не припадочная. И никаким безумием здесь не пахнет, уверяю вас!

— Вот и я о том же, — согласно кивнул головой Колыванов. — Ну, вот давайте подумаем и порассуждаем. Она прожила с мужем около десяти лет, постоянно предаваясь самому скотскому и беспробудному пьянству, какое только можно себе представить, но не совершая ещё жестокостей, насколько мне известно, по крайней мере. Однако алкоголь, несомненно, все эти годы производил свою разрушительную работу, иссушал её разум, убивал нервные клетки, упрощал и приземлял потребности и, главное, постепенно подтачивал естественный барьер осторожности, узду самосохранения. Эта узда долгое время удерживала её от преступлений — если не ради других, то хотя бы ради безопасности себя самой. Однако наступила минута, в которую узда наконец оборвалась, а поскольку от природы этой женщине всегда были свойственны равнодушие и холоднокровность, то с обрывом узды исчезло последнее препятствие, мешавшее ей терзать, истязать и убивать людей, которые оказывались помехой к исполнению её воли. Все её злодеяния нам известны, и они высвечивают образ совершенно другого человека, нежели истеричный тип вершителя священной мести. И образ этот можно описать так: озлокачествление души. Подобно тому как доброкачественная опухоль перерождается в злокачественную в тот момент, когда по какой-то причине исчезает её оболочка, удерживавшая её ранее от неконтролируемого роста и распространения во все стороны, так же и потеря той самой узды — а проще говоря, совести и страха — приводит к перерождению души в свою противоположность. Вот только что был комочек души — а вот его уже нет: он просто расскочился в стороны, распылился, рассыпался. И на смену ему пришли холодный космос и хаос, в силу энтропии и диссипации энергии. Такой человек абсолютно равнодушен к чужим страданиям и с равным бездушием способен мучить как одного, так и миллионы людей. Он совершенно хладнокровен и спокоен, я бы сказал — рептильно спокоен, и даже не подозревает о том, что причиняет боль и что вообще возможно чувствовать боль. Не удивлюсь, кстати, если окажется, что она обладает малой чувствительностью к физической боли. А уж нравственные-то терзания ей вовсе незнакомы, как нам всем незнакомы характеристики другой планеты: сила гравитации, температура воздуха, атмосферный состав и прочее. Не думаю, чтобы она получала удовольствие от издевательств над своей дочерью. Нет, она не садист, а всего лишь мертворождённая сама по себе, а с момента убийства мужа — ещё и озлокачествлённая в своём мертворождении. Образно говоря, с той самой минуты труп её души начал испускать тлетворный дух и тем именно, то есть собственным зловонием, приносить вред окружающим, беспокоить их обоняние, мешать им жить в конечном счёте. Злокачественное перерождение личности зашло в её случае так далеко, что она уже практически перестала быть личностью; личность в ней умерла. Поэтому можете не беспокоиться насчёт мести этой женщины, господин Замалея. Она просто не способна на месть и не знает, что это такое. Если она и подбирается сейчас ко всем нам, то совсем с другою целью.

— С какою же? — нервно вскричал Замалея. — С какой целью? Чего ей надо?

— Думаю, что она не прочь вернуть себе Антонину. Но не из материнских соображений, конечно, так как значение слова «мать» ей неведомо так же, как и значение слова «месть». Скорее уж, она решила вернуть себе дочь просто из желания восстановить прежний образ жизни, свой прежний маленький и омерзительный мирок беспробудного пьянства и разврата, в котором и у ребёнка была своя роль. Она ведь просто продавала девочку приходящим мужчинам, была фактически сутенёром собственной дочери. И восстановленная мозаика прежней жизни будет неполной без этого фрагмента.

— Но мы-то тут при чём?

— А мы ей просто помеха, — пожал плечами Колыванов, — препятствие на пути. Как бревно на пути ползущей черепахи. Согласитесь, что для черепахи гораздо проще и желательнее ползти по дороге, на которой нет бревна, чем прилагать усилия и переползать бревно, да ещё и, чего доброго, свернуть себе шею, переползаючи, — он усмехнулся, позабавленный собственным сравнением, и дальнейшие слова так и произнёс с этою улыбкой на устах: — Она знает и помнит, что я хочу её изолировать; я сам сказал ей об этом, потому что не привык ни от кого прятаться. Она знает и видит, что ты, тётя, теперь почти безотлучно находишься возле её дочери. Она знает и помнит, наконец, что вы, господин Замалея, тоже не чужды желания воткнуть ей занозу в задницу. И все мы, образно выражаясь, уже вбили каждый по спице в колесо её колесницы, да и далее продолжаем быть костью в её горле. Следовательно, со всеми нами надо что-то делать!

Не выдержав, он закинул голову и расхохотался. Замалея, весь подавшись вперёд, взирал на хохочущего прокурора горящими взглядом, и дрожавшие его губы говорили ясно, что ему совсем не до смеха. И даже не до вбивания спицы в чьё-то колесо, быть может. Баба Дуня смотрела на свой чайный прибор и сокрушённо покачивала головою. Она перебирала в памяти всё, что племянник рассказывал ей о Лярве, и теперь жалела, что ранее отмахивалась от этих сведений и всё внимание направляла только в сторону ребёнка. Сейчас, сидя за этим столом, она впервые осознала всю опасность Лярвы и всю степень её злодеяний.

— Господи, какие ужасы пришлось перенести бедной Тонечке! — Она вздохнула, причмокнула губами и задумчиво, тихонько отпила из чашки.

В этот момент у Замалеи не выдержали нервы — и он сорвался.

— Да хватит уже причитать об ужасах и о бедной Тонечке! — возбуждённо воскликнул он и вскочил с места с красным лицом и с добела сжатыми кулаками. — Это всё в прошлом, в конце концов! Тут о будущем надо думать, а не о прошлом! Извините меня, конечно, но… но хотелось бы знать, что нам теперь делать?! — Он особенно выделил слово «теперь». — Как теперь защищать самих себя от этой маньячки? Да и не только себя — у меня семья, в конце концов! Что теперь делать? Вот что делать? Вот вы имеете представление, господин прокурор, что нам делать и как нам защищаться?

Он долго ещё выкрикивал, как попугай, своё «что делать» и бегал вокруг стола кругами. Наконец утомился и всей тушей плюхнулся на прежнее место, тяжело переводя дух и обливаясь потом. Лицо его было красным, мокрым и мелко подёргивалось; он старался не смотреть на собеседников и сожалел уже о своём воспламенении.

Наступило всеобщее молчание, во время которого Колыванов ещё досмеивался, слышалось громкое сопение Замалеи, а задумчивая баба Дуня всё продолжала сердобольно покачивать головою.

И тут все они отчётливо услышали шорох, негромкий, но несомненный шорох и чьё-то настойчивое царапанье в дальнем углу той самой гостиной, где происходило совещание. Шорох продолжался целую полную минуту, в продолжение которой Замалея и баба Дуня сначала переглянулись, а затем посмотрели на хозяина. Колыванов стоял, глядя в пол, размышляя о чём-то и, казалось, либо не слышал, либо не придавал значения тому, что слышит. Наконец он опять взял слово, и по преувеличенной громкости его голоса стало ясно, что он не только слышал, но и пожелал заглушить странные звуки собственным голосом:

— Итак, подведём итоги. Эта женщина (язык с трудом поворачивается называть её так) явственно дала нам понять, что замышляет против нас какие-то действия. Надо отдать должное её смелости и открытости: она позаботилась о том, чтобы объявить нам войну формально, стоя лицом к лицу, пожелала внятно довести факт начала войны до нашего сознания, тогда как любой другой на её месте, скорее всего, нанёс бы удар в спину, скрытно и внезапно. Впрочем, с другой стороны, подобная неосторожность свидетельствует о том самом вырождении рассудка под влиянием алкоголя, о котором я уже говорил. Пока она только запугивает нас троих различными способами и, так сказать, к нам присматривается и принюхивается. Ручаюсь вам, что она не тот человек, который удовольствуется только действием на нервы: на это был бы способен наш первый психотип, но не второй. Её характер, темперамент, самая натура не таковы, чтобы ограничиться подобной мелочью, и скоро, думаю, мы увидим от неё более серьёзную агрессию.

Замалею буквально затрясло от этих слов. Самые худшие его опасения сбывались на глазах, и тот факт, что уважаемый им прокурор оказался вполне согласен с этими опасениями, поразило его настолько неприятно, что он потерял дар речи. Обративши к бабе Дуне широко открытые глаза, Замалея беззвучно открывал и закрывал рот и словно просил женщину озвучить за него некую возмущённую тираду.

Однако баба Дуня промолчала. Правда, она всё же оторвалась от своих рассеянных размышлений, подняла взгляд на племянника и показала, наконец, внимание и сосредоточенность.

— Однако паниковать и бояться её не следует, — продолжал Колыванов, прохаживаясь мимо стола из стороны в сторону. Он был из тех людей, которые лишь в процессе движения достигают красноречия; аналогично вёл он себя и в зале суда. — Моё предложение заключается в следующем. Мы втроём должны постоянно, круглосуточно находиться на связи и извещать друг друга о каждом появлении этой женщины в поле нашего зрения, о каждом её поступке, направленном против нас. Она способна на любые крайности и достаточно опасна, поэтому к исходящей от неё угрозе будем относиться со всей серьёзностью. Я предупрежу кое-кого в полиции, чтобы по первому моему зову они были готовы немедленно выехать. Мне-то это не понадобится, уж я как-нибудь и сам обеспечу собственную безопасность. А вот тебе, тётя, защита просто необходима. Да и вы, господин Замалея, помнится, уже проиграли один раз схватку с этим монстром в женском обличии. Если кто-нибудь из вас по какой-либо причине почувствует себя в опасности, то без всякого промедления, без стыда и сомнений звоните мне тотчас: я выеду к вам на помощь немедленно и, смотря по обстановке, смогу быстро мобилизовать и правоохранительные органы, если потребуется. Эта женщина уже объявлена в розыск, и конечная моя цель — произвести её задержание, арест и комплекс следственных мероприятий, предваряющих судебный процесс. Наша сила — в единстве. Вместе мы наверняка справимся с угрозой, которую почувствовали, и нейтрализуем её. Вернее, я смог бы справиться и один, но с вашей помощью, надеюсь, мне удастся изловить эту ведьму гораздо быстрее. Всё ли вам понятно или есть вопросы?

Слушатели некоторое время молчали, после чего Замалея всё же уточнил голосом, звенящим надеждой:

— Но вы уверены насчёт полиции, что она быстро приедет? Я, главное, беспокоюсь за жену и детей и хочу быть сам в этом уверен. Может быть, стоит организовать круглосуточную охрану уже сейчас?

Колыванов окинул его суровым взглядом, в котором сквозило почти презрение. Затем холодно улыбнулся и ответил резким, неприязненным голосом:

— Во-первых, мы с вами не того полёта птицы, чтобы приставлять к нам круглосуточную охрану. Во-вторых, никакого покушения на нашу жизнь она пока что не совершала. В-третьих, факты её агрессивного поведения, выразившегося в нанесении увечий собственной дочери и вам, господин Замалея, — эти факты учтены в материалах уголовного дела и как раз и являются основанием для её ареста, но не нашей с вами круглосуточной охраны. Впрочем, вы можете, конечно, написать соответствующее заявление, если чувствуете угрозу своей жизни и здоровью, и заявление ваше будет рассмотрено, приобщено к материалам дела, но ничего не изменит и не ускорит, так как решение о её задержании уже принято и в розыск она объявлена. Ну, а в-четвёртых, будьте же мужчиной, в конце концов! Лярва — это всего лишь одинокая, полубезумная от алкоголизма, неизвестно где живущая женщина, и, кстати, женщина вполне щуплого телосложения. Чего вы её так боитесь? Вы и один прекрасно с нею управитесь, а уж вдвоём с женой — и подавно. Помните одно: держать себя с этой женщиной надо точно так же, как и она будет держать себя с вами, на её грубость отвечать такою же грубостью, на агрессию — агрессией, око за око, зуб за зуб. Такие люди понимают только язык силы. И помните второе: она — женщина, она в розыске и она одна. Да если б даже была и не одна! Если мы будем сплочёнными, если будем держаться вместе, как пальцы в кулаке, то удар такого кулака будет сокрушительным! Мы правы — поэтому победим!

Эти слова были торжественным завершением всей беседы. Она продлилась ещё немного, не заключая в себе уже ничего принципиально важного либо вовсе вращаясь вокруг посторонних тем, после чего оба гостя один за другим удалились. Колыванов остался дома один.

* * *

Он сидел некоторое время в тишине, прихлёбывая чай и выбивая на столе пальцами какой-то воинственный мотив, похожий на марш. Затем вдруг вспомнил о чём-то и резко обернулся всем телом в угол, из-за стены которого недавно слышался странный шорох.

— Ну что ж, — тихо и угрюмо сказал он самому себе, — пора наконец заняться этой проблемой! А то уже перед людьми становится неудобно.

Он подошёл к углу и в несколько приёмов, тяжело дыша и с немалыми усилиями, отодвинул в сторону огромный высокий шкаф с книгами. Позади него обнаружились старые пожелтевшие обои, местами отклеившиеся и волнообразно отходившие от стены. Колыванов, нимало не медля, принялся решительно сдирать обои со стены позади всего шкафа. Управившись с этим делом за пять минут, опустился на колени и внимательно осмотрел обнажившуюся штукатурку. Колупнув её раз и другой ногтем, он скоро убедился, что она легко осыпается и что за нею находится не кирпичная кладка, а старая крошащаяся смесь из песка и цемента, налепленная на деревянные рейки. Такие псевдостены встречаются в старых домах и свидетельствуют о том, что в период строительства ощущалась нехватка строительных материалов и некоторые межкомнатные стены воздвигались как придётся, из остатков отделочных материалов, досок, реек и всякого подручного хлама. Нещадно посыпая пол кусками цемента, Колыванов добрался до деревянных реек, раздвинул две из них, обнаружил между ними зияющую дыру и, к немалому своему удивлению, вытащил из этой дыры ворох какого-то тряпья, напоминающего давно слежавшуюся рабочую куртку строителя. Бормоча проклятия в адрес строительной компании, попытавшейся обмануть жильцов этим подобием стены, он собирался уже встать с колен, с тем чтобы озаботиться необходимостью капитального ремонта стены, продумать, какие материалы покупать, когда именно разрушать старую стену, воздвигать новую и так далее, — как вдруг опять услышал тот самый шорох, только уже более громко и явственно. Он замер и снова опустился на колени. Приблизив глаза к отверстию, которое сам только что расковырял в стене, он с омерзением нос к носу столкнулся с длинной усатой мордой огромной крысы, высунувшей в дыру свой шевелящийся мокрый нос.

— Каналья! — завопил Колыванов в полный голос. — Так вот какие твари живут и ползают в моих стенах! Ну, погодите же!

Он опрометью кинулся в кладовую и вернулся с огромным молотком и стамеской. Крыса к этому моменту уже спряталась внутри стены, но ненадолго. Как только прокурор начал с остервенением долбить и разрушать стену, подняв вокруг себя столб пыли и грохот, он убедился, что крыса вовсе на намерена лишаться своего жилища без боя. Она оказалась недавно опроставшейся матерью, и явно агрессивные намеренья человека пробудили в ней ответную, материнскую агрессию. Работая стамеской и пробираясь внутрь стены всё глубже, Колыванов с немалым удивлением услышал поначалу тихий, но постепенно нараставший писк, обратившийся наконец в дикий крик загнанной в угол матери. Когда же он опустил руки, присел на пол, прислонился спиною к другой стене и позволил себе небольшой отдых и передышку, то немедленно был оцарапан выскочившей наружу крысой. Она метнулась к его руке, вонзила в неё когти и зубы, отскочила назад и, по-кошачьи изогнув спину, ощерилась с грозным криком и горящими бешенством глазами. Голый хвост её оставался в дыре, которую она прикрывала своим задом и готова была скорей принять смерть, нежели позволить человеку добраться до её детёнышей.

Догадка о причинах её озлобления мелькнула в голове Колыванова как раз в тот момент, когда крыса вновь прыгнула вперёд и вверх, норовя вцепиться уже в лицо ему. Он еле успел движением локтя отшвырнуть её от лица прочь, а сам поневоле отпрянул назад и отдалился от логова крысы. Она же, продолжая пищать и скалить острые зубы, вновь заняла оборону перед своим жилищем и замерла, ощерившись и приготовившись к бою.

Впрочем, не намерен был отступать и Колыванов. Сопротивление крысы он по привычке воспринял как вселенскую борьбу Зла с Добром, причём распределение ролей не оставляло у него сомнений.

— Ах вот оно что! — пробормотал он и осторожно, медленно встал на ноги, понимая, что любым резким движением может спровоцировать крысу броситься в нападение. — Что ж, возьмём штурмом твою крепость!

Крыса всё-таки прыгнула вперёд, но, страшась оставить своё логово, сделала это более для устрашения человека, чем с действительным намерением вцепиться в него. Она тотчас вернулась к дыре и заметалась перед нею из стороны в сторону.

Колыванов между тем вышел из комнаты и скоро вернулся, держа в руках бутыль с керосином, спички и одеяло. Бой переходил в финальную стадию.

— Получай же! — пробормотал он и плеснул керосином в крысу. Струя, однако, не попала в животное и стекла вниз по стене, рядом с черневшим отверстием.

Почуяв тошнотворный запах керосина и исходившую от него угрозу, крыса снова подняла грозный писк и ринулась вперёд. В этот раз она достигла ноги Колыванова и прямо сквозь обувь пребольно укусила его за большой палец. Он взвыл, выругался, дёрнул ногою, однако не смог отбросить крысу и, пока она продолжала вгрызаться в его палец, с ожесточением принялся обливать животное керосином. Наконец он вынужден был ударить ногой по стене и только этим действием, причинив себе новую боль и едва не сломав палец, скинул мокрую от керосина крысу со своей ноги и ещё умудрился пнуть её в бок. Отлетев в сторону, она вновь подбежала к дыре в стене, оглашая воздух яростным писком.

День клонился к вечеру, в комнате становилось сумрачно, но Колыванову, вошедшему в азарт борьбы и ярость, не приходило в голову включать свет. Вместо этого он чиркнул спичкой и озарил трепетным оранжевым светом тёмный угол, всмотрелся в жутко блиставшие красные глаза и белые зубы крысы, чёрная тень которой по-прежнему металась влево и вправо, иногда бросалась вперёд, устрашала врага и немедленно возвращалась к своему логову. Она не переставала издавать громкий, назойливый, страшный в своей непрестанности писк. Материнский инстинкт вверг её в кромешное исступление ярости, несовместное с заботою о собственной жизни.

Горящая спичка полетела в угол — и тотчас вверх взметнулось пламя, охватило дыру, часть стены и довольно обширный участок пола, залитый керосином. Расползавшиеся по полу, от лужи к луже, ручейки огня быстро добрались до метавшейся крысы и в мгновение ока переметнулись на её тело, промокшее керосином. Прокурор поднял вверх одеяло, готовясь накрыть огонь, — и здесь мать, дико крича, предприняла последний прыжок в защиту детей. Вся охваченная пламенем, она перепрыгнула натянутое в воздухе одеяло, долетела до шеи Колыванова и вонзила зубы ему в горло. Он завопил, отшатнулся прочь, почувствовал текущую по шее кровь и нестерпимый жар от горящего животного, оступился и всем огромным телом упал на пол, потрясая воздух грохотом, шумом пламени, визгом гибнущей крысы и собственным диким криком. Попытавшись ухватить крысу, он обжёгся об неё, отдёрнул руку и случайно нашарил на полу брошенную прежде стамеску. Лезвие её было довольно широким, однако же позволяло нанести колющий удар в бок.

И он ударил. Ударил так, как ударяют, спасая свою жизнь, ударил с ужасающей силою и с размаху, свирепо и неистово, словно наносил удар в бок человека — смертельного врага своего, а не в бок сравнительно небольшого животного. Пронзив её тело насквозь, он потянул ручку стамески прочь от себя и с немалым трудом, с хрустом и хлюпаньем отодрал зубы крысы от своей шеи. Он вытянул руку в сторону и, держа за рукоять стамеску с наколотым на неё телом животного, с ужасом смотрел в неверном свете пламени на корчившуюся в агонии мать, отдавшую жизнь ради своих детей.

Глава 23

А Лярва между тем достигла успеха в поисках союзника, и слова прокурора о её одиночестве перестали быть актуальны. Произошло это как раз в самый тот вечер, когда состоялся разговор между Колывановым, его тётушкой и Замалеей о необходимости сплочения и совместного отражения угрозы, исходившей от Лярвы.

Весь тот день напролёт лил дождь, и в город пришло наводнение. Водоотводные канавы вдоль дорог вспучились и не могли уже сдерживать свирепой стихии. Мощные потоки воды, перехлёстывая через край, гнали и гнали бешеным ходом волну за волной в лотках вдоль дорог, изливались бурунами на тротуары и улицы, вздыбливали могучие валы на перекрёстках и, наконец, начали отсчёт человеческих жертв в беспомощном городе. Одну девочку семи лет затянуло водоворотом под автобус, и она захлебнулась. Старик, переходивший дорогу по колено в воде, был сбит с ног ударом волны, упал в воду, приложился головой о бордюр и так же внезапно встретил смерть. Бездомных же, захлёбывавшихся в колодцах, подвалах, подземных переходах и иных убежищах, бурная стремнина выносила на поверхность десятками, бездыханных и ужасных в своём озверелом обличии.

Лёгкий укол дискомфорта ощутила и железная Лярва. Её колодец был безнадёжно и доверху затоплен, что побудило её искать для себя новое жилище. Долго бродила она по сырому, унылому, серому городу, стонущему под струями непрекращавшегося ливня, пока наконец не забралась в колодец, находившийся на возвышении и счастливо избежавший общей участи. Этот колодец оказался целой подземной камерой, объединявшей в себе разветвление многих трубопроводов. Разумеется, пристанище было уже прочно занято целою толпою таких же мокрых и продрогших оборванцев. Потеснившись, они принялись греться посредством водки и к вечеру были уже пьяны настолько, что на ногах могла держаться одна только Лярва, всех перепившая, а возможно, и перепоившая в обычном своём коварстве. Затем, сама же спровоцировав скандал и ругань, она достала свою выдергу и, нещадно нанося удары направо и налево, выгнала всех собутыльников из колодца наружу, под хлещущие струи погибельного ливня. Крича и бранясь самыми отборными ругательствами, они выскакивали из колодца один за другим и, хромая и держась за избитые части тела, расползались в разные стороны. Наконец Лярва осталась в колодце одна.

Заснуть сразу, однако, ей не удалось, поскольку место было новым и требовало к себе привыкания. Теперь, освобождённое от прежних постояльцев, оно могло быть тщательно осмотрено новою хозяйкой. Лёжа кверху животом на куче тряпья, она лениво поглядывала по сторонам в полумраке и всюду встречала одну и ту же картину: расходившиеся в разные стороны неподвижными щупальцами трубы, кучи гниющего и затхлого тряпья, полуразложившиеся трупы кошек и совсем уже отвратительные пищевые отбросы, ударявшие в нос ужасающим смрадом. Одна из таковых гнилых куч была особенно отвратительна: возвышаясь почти до половины высоты подземного убежища, она, как показалось Лярве, скрывала позади себя, в стене, еле видимый вход в какой-то подземный коллектор. Чёрный зев этого тоннеля едва виднелся над горой перемешанных и склизких тряпок, трупов животных, протухших продуктов питания и человеческих испражнений. Более мерзкого, ужасного и зловонного зрелища, чем это скопище отбросов, трудно было бы представить даже и видавшей виды Лярве, если б она сохраняла ещё в своём хмельном угасавшем сознании хотя бы возможность сравнительных рассуждений. До полноты тошнотворного омерзения не хватало, казалось, только одного — чтобы эта куча гниющих отходов ожила и обернулась вдруг чудовищем, способным перемещаться в пространстве и изрыгать во все стороны свои миазмы.

И вот, однако же, когда Лярва уже удовольствовалась сим приятным зрелищем и отвернулась в сторону, краем глаза она заметила, что куча и впрямь шевельнулась. Лярва вновь повернула к ней лицо и с удивлением увидела повторное вздымание и опускание ноздреватого месива. Казалось, гора отбросов медленно дышала и оживала. Вот она шевельнулась ещё раз, другой, третий, импульсивные толчки её становились всё более резкими и сильными, и наконец стало очевидно, что кто-то толкается внизу и разгребает отходы могучими движеньями тела. Послышались уже удары, чьё-то надсадное и шумное сопение, почти звериный рык; куча дёрнулась туда и сюда ещё несколько раз и вдруг поверху расступилась в стороны, словно разверзшийся ад. И из неё, тяжело и шумно дыша, начал выползать человек. Впрочем, трудно назвать его человеком. Скорее, это был гигантский зверь, древнегреческий вепрь, помещённый в человеческую кожу. Каждая рука его, выпрастываемая из-под склизкого и гадкого месива, в обхвате равнялась всему телу Лярвы. Ногти на руках были черны и более походили на когти, будучи длинными и загнутыми книзу. Одет он был в рваное тряпьё, полностью утратившее первоначальный вид, и самый опытный портной не смог бы определить, каким именно типом одежды были эти лохмотья ранее. Лицо во тьме было невидимо, и лишь белки глаз, вращаясь по сторонам, посверкивали резкими сполохами. Сухие и полужидкие, смрадные и взгнившие отбросы ниспадали с головы и плеч его, пока он выбирался наружу и затем спускался с кручи вниз, прямо к ногам Лярвы. Она заворожённо наблюдала это зрелище — и вот наконец оказалась подле него, рядом с этим монстром, с восхищением глядя на его могучую фигуру, будучи сама в два раза ниже его ростом и в пять раз легче весом, карлик рядом с великаном — тем самым великаном, которого она разыскивала так долго.

Чудовище окинуло Лярву горящими во тьме глазами, шумно вздохнуло и… Нет, это не оно, это сама преисподняя изрыгнула низким, грудным рокотом:

— Гинус. Моё имя Гинус…

* * *

Они сошлись быстро. Словно сам дьявол предназначил друг другу эти два исчадия ада.

Впервые в жизни рядом с Лярвой оказался человек, которого она не смогла бы ни одолеть, ни запугать, даже если бы захотела. Поэтому, занявши внешне подчинённое положение во взаимоотношениях, она, как и любая женщина, принялась отыскивать в Гинусе точки для утверждения своей психологической власти.

Оба они были низвержены на самый низ социальной лестницы и, пребывая фактически в первозданно-животном состоянии, не церемонились в вопросах интимной жизни. Она началась меж ними практически незамедлительно и в ту же ночь, на той же куче гниющих отбросов, и раз навсегда сделала Лярву удовлетворённою в этом аспекте. Она познала сладострастие паучихи при соитии с обречённым пауком, телесный голод самки богомола, раскрывающей челюсти над головою самца, — однако с прямо противоположною опасностью, ибо в моменты кульминационных восторгов лишиться жизни в объятиях рисковала женщина, а не мужчина. Впрочем, сочетание восхождения на пик экстаза и возможного низвержения в пропасть небытия доставляли особое, извращённое удовольствие этой женщине, и без того имевшей уже изуверское сознание.

Оценив Гинуса как мужчину и вместе с тем помня о намеченной цели возобновления всего прежнего уклада жизни, Лярва скоро осознала, что Гинус для достижения её цели потребен ей более, чем она ему. Кроме того, имея рядом столь грозного защитника, она могла совершенно забыть о необходимости обороны и борьбы за жизнь против различных бездомных и нищих, населявших те же подземелья, в которых жила сама. Соответственно, ей нужно было ускоренно найти способ стать для Гинуса если не необходимым, то хотя бы удобным сожителем. Решить эту задачу помогли два обстоятельства: с одной стороны, более развитая у любой женщины практичность по сравнению с мужчинами, а с другой — ненасытная прожорливость Гинуса, пребывавшего постоянно в состоянии голода и поисков его утоления.

Прожив с ним несколько дней в том же колодце и смекнув, что питание помойными отбросами для такого богатыря недостаточно, Лярва задумалась о переселении в более хлебное место. И один из собутыльников во время очередной попойки подсказал ей идею: она предложила Гинусу поселиться на городском кладбище.

Действительно, обосновавшись там, они зажили сытнее прежнего, чему было три причины. Во-первых, самые могильные надгробия служили своеобразным столом с яствами, ибо на них родственники умерших имеют обыкновение оставлять пищу после собственных поминовений: бутерброды, печенье, конфеты, рюмки с водкой и прочее. Во-вторых, приезжающий на кладбища народ обычно размягчён и сердоболен, милостыню нищим нередко подаёт и без их просьб, по собственной инициативе, почитая это делом богоугодным и праведным, чуть ли не смягчающим небесный приговор умершему родственнику.

Разумеется, таковая богобоязненная наивность людей приводит только к одному следствию: бесстыдному, алчному, безоглядному на всякие «поминовенья» обжорству и питию водки бездомными, вступающими друг с другом в настоящие смертоубийственные побоища за эту добычу. Впрочем, с таким спутником, как Гинус, Лярва не знала особых хлопот по завоеванию новой территории: побоища очень быстро прекратились, ибо биться скоро стало не с кем. Те из конкурентов, кто поумнее, быстренько унесли ноги, чем сохранили себе жизнь и здоровье. Более глупые, пытавшиеся отстаивать свои права и решить дело силою, получили от кулаков Гинуса тяжелейшие увечья и также покинули кладбище. А глупейший из всех, проявлявший упорство и чрезмерную самонадеянность, поплатился не здоровьем, а жизнью: Гинус в драке просто забил его насмерть. И вот здесь мы подходим к наиболее мрачной части нашей истории — ибо принятием смерти земной путь бездомного не закончился.

В тот вечер Лярва в одиночестве обустраивала новое «гнёздышко», если так можно назвать вырытую и неиспользованную по какой-то причине могилу, которую прежний хозяин, изгнанный Гинусом, расширил, углубил и превратил в землянку. Одна из стен этой землянки непосредственно граничила с соседнею могилой, причём не просто граничила: из этой стены даже выдавался внутрь подземелья угол полусгнившего гроба, что, однако, совершенно не смутило Лярву. В разгар деловитых забот новой хозяйки в отвоёванном жилище косые лучи заходящего солнца, проникающие внутрь подземелья, вдруг были заслонены могучею фигурою Гинуса. Подтащив ко входу в землянку за шиворот только что убитого нищего, он зашвырнул его труп внутрь, прямо под ноги Лярве, после чего удалился, коротко бросив своим низким и густым голосом: «Приготовь».

Она недолго размышляла над смыслом услышанного: он мог быть только один, этот смысл.

В ту тёмную ночь отблески костра с приготовляемою на нём пищей были видны издалека; сполохи достигали проходящей мимо кладбища дороги, по которой сновали в обе стороны автомобили. Водители, проносясь мимо, видели эти блики и, возможно, догадывались, что ночью на кладбище жечь костры могут только бездомные. Возможно, у кого-нибудь из них мелькала мысль и о том, что костёр горит не просто так, а на нём готовится некое яство. Не исключено даже, что кто-то из водителей мог предположить, что этим яством является поджариваемое на огне мясо. Но никто из них даже в страшном сне не мог себе представить, что мясо может быть человеческим. Об этом знали только двое.

Так Лярва опустилась на последний возможный уровень падения и вслед за опытным уже Гинусом стала каннибалом. В этом и заключается третья причина их сытой жизни на кладбище. Ибо подобно тому как лев, вкусив человеческого мяса и став людоедом, уже не может остановиться и всем другим видам мяса предпочитает именно упомянутое, так и Лярва с Гинусом, воцарившись на кладбище, принялись громоздить ужас на ужасе и питать всё новыми жертвами мрачную славу, поползшую о них между бездомными и нищими города.

Вслед за первым случаем каннибализма вскоре последовал второй, ещё более чудовищный.

Глава 24

Въехав на взгорок, Волчара наконец завидел вдали огромное кладбище. Оно до самого горизонта тянулось справа от дороги, играя на солнце бликами от звёзд и крестов на надгробьях. Жаркий, напитанный испареньями размягчённого асфальта полуденный воздух клубился и дрожал вдали, размывая линию горизонта.

— Зря всё-таки ты меня потащила сегодня на кладбище, — лениво бросил он сидевшей рядом жене, пышнотелой даме средних лет с коротко стриженными рыжими волосами. — Как поминать-то будем в такую жару? Вон посмотри, никого, кроме нас, и не видно здесь, все сидят дома да холодное пиво пьют. Одни мы попёрлись какого-то чёрта, да ещё и в полдень жаркого дня!

— Ничего страшного, можно и без водки помянуть! — немедленно взъерошилась жена, обмахивая платком вспотевшее лицо и промокая жирный загривок, так как кондиционер в машине мужа не работал. — К твоему сведению, издревле на Руси умерших поминали едой, а не алкоголем. А тебе бы только водку или пиво трескать!.. Максим, мы подъезжаем. Ты не спишь там?

Она оглянулась на заднее сиденье, где со скучающим видом глазел по сторонам их сын, щуплый белобрысый парнишка восьми лет. Он был солидарен с отцом и предпочёл бы провести сегодняшний день во дворе с друзьями, чем жариться на кладбище у могилы прадеда, умершего задолго до его рождения.

— А сын твой, между прочим, на могилке-то ни разу и не был, — продолжала кудахтать жена, имевшая привычку на одно слово мужа отвечать десятью словами. — Да и ты сам последний раз был здесь года три назад, если мне память не изменяет. И это при том, что дед-то — твой родной дед, а не мой! Страшно представить, во что бы уже оградка превратилась, если б я, как дура, каждый год её не подкрашивала. И никто, вот никто не оценит мои старания!

На фоне развернувшегося пространного монолога жены Волчара тем временем свернул с трассы, въехал на территорию кладбища и принялся петлять по ухабистым грунтовым дорогам, с трудом припоминая путь к могиле своего деда.

Со времени бегства Лярвы из собственного дома, случившегося около девяти месяцев назад, Волчара её не видел и понятия не имел о её местонахождении. Он знал, разумеется, о совершившемся суде, о лишении матери родительских прав и о её бегстве — однако знал не от неё самой, а из прессы, широко освещавшей судебный процесс и вообще поднявшей переполох в обществе. Осторожность, сознание собственных преступных деяний над малолетним ребёнком и страх наказания заставили его прекратить все визиты к Лярве, и прекратить ещё на этапе досудебного сбора доказательств и опросов местных жителей полицией. Правда, поначалу, в конце осени, он ещё наведывался к своей собутыльнице и соучастнице и даже напоследок зачастил с насилиями над девочкой, — однако вскоре, в какую-то редкую трезвую минуту между беспрестанными возлияниями, вдруг осознал нависшую над ним самим опасность, спохватился и резко перестал бывать в доме на болоте. С тех пор он вёл себя тихо и почитал уже счастливо избегнувшим небесного либо человеческого возмездия.

— Вон он, наш памятник, левее чёрной мраморной стелы! — Жена указала ему направление. — И не стыдно тебе? Уже и забыл, по каким приметам находить могилу родного деда!

Волчара остановил машину, и они принялись переносить к могиле привезённые вещи и продукты. На деревянный стол, врытый в землю рядом с могильной оградкой, постелили газеты, сверху положили пирожки, бутерброды, варёные яйца и печенье, поставили бутылку водки и стаканы. Уселись на двух скамьях возле стола. Солнце жарило немилосердно, пот градом катился по лицам, рукам и спинам, однако столь очевидные неудобства не помешали опустеть первой бутылке водки уже через четверть часа. (Пил один Волчара, так как заранее условились, что на обратном пути за рулём будет находиться жена.) Затем была принесена и почата вторая бутылка, после чего отец семейства, наконец, принялся оглядываться по сторонам в поисках хоть какой-нибудь тени.

Почва на кладбище, каменистой структуры и желтоватокрасного цвета, более напоминала собой раскрошенную скальную породу, нежели почву в буквальном понимании этого слова. Рядом с могилою, а также вблизи многих и многих могил во все стороны не росло ни единого высокого дерева с тенью; имелись только чахлые, стелющиеся по земле берёзки и молодые сосенки, посаженные внутри некоторых могильных оград родственниками умерших. Часть городского кладбища, на которой был похоронен дед Волчары, была относительно новой его частью, и дед был едва ли не первым «постояльцем» данного сектора. Волчара определённо помнил, что в день похорон деда здесь ещё был пустырь, точнее — поросший степным разнотравьем холм поблизости от старого кладбища, и могил в то время на этом холме почти не было. С тех пор, однако, смерть потрудилась на славу и выстроила целый город из могильных ограждений и надгробных памятников — мрачный мёртвый город, раскинувшийся во все стороны, давно уже спустившийся с холма и соединившийся со старою частью кладбища. Смерть, казалось, и теперь, сию минуту присутствовала где-то здесь собственною персоной, пряталась за чьим-то надгробием и наблюдала за непрошеными гостями.

«Чёрт, почему ж у меня такое ощущение, что за нами наблюдают? — подумал Волчара, ощупывая взглядом всё более и более удалённые могилы в сторону старого кладбища. — Вот сейчас, вот только что — да я мог бы поклясться, что чья-то фигура высунулась из-за того высокого памятника и опять скрылась! Нет, надо срочно убирать голову из-под солнца.»

С этою целью, а также желая пройтись и развеяться после выпивки, он отделился от семьи и направился к рощице высоких берёз и елей, которую наконец заприметил вдали. Рощица эта находилась в старой части кладбища, где росло и много других деревьев. Для её достижения требовалось спуститься с холма по тропинке, шагая всё время в окружении могил с обеих сторон, и затем, уже спустившись, проследовать ещё мимо тридцати или сорока захоронений, всё более и более старых, неухоженных и заброшенных. Пока он спускался с холма, по инерции ускоряясь и намеренно замедляя шаг, всё его внимание было занято собственными ногами и поддержанием равновесия. Однако, когда спуск остался позади и он опять получил возможность глазеть по сторонам и присматриваться к различным памятникам, их художественному выполнению и нанесённым на них эпитафиям, недавнее чувство чьего-то присутствия снова закралось в душу Волчары. Пару раз он даже нервно оглядывался назад — до такой степени это ощущение неотрывного чужого взгляда было явственным и несомненным.

— Спиваешься ты, брат, спиваешься, сукин сын, — бормотал он вслух, дабы хоть звуком собственного голоса отгонять когтистое ощущение неодиночества и слежки. — Ну кто здесь может быть, подумай сам? В такую-то жару, в этакое пекло!

В этот момент справа из-за памятника раздался звук перестука камней, как если бы кто-то пнул камень ногою.

Волчара остановился и упёр в надгробье испуганный взгляд, ожидая сам не зная чего и боясь шелохнуться. Но вот чёрный грач выпорхнул оттуда и сел на ограду, косясь на человека круглым и равнодушным глазом. Поневоле выдохнув с облегчением, Волчара продолжил свой путь.

— Опять за бабой попёрся! — пенял он на себя, обливаясь потом и прикрывая голову рукою. — Верёвки из тебя вьёт, а ты терпишь. Из двух выходных один вот так глупо потратить! Опять не так, как хотелось, и опять из-за этой коровы!

Внимание его вдруг привлёк гигантский памятник из чёрного мрамора, достигавший в высоту почти трёх метров и окружённый низеньким ограждением из красного кирпича, по верху которого меж мраморных же колонн были натянуты чёрные цепи, отягощённые старыми венками и увитые свежим плющом. Внутри ограды были посажены и цвели очень красивые цветы, коих наименований Волчара не знал, но поневоле ими залюбовался. Затем пожелал прочесть надгробную надпись, перешагнул через цепь и вошёл внутрь ограды. Пройдя по ухоженному белому песочку и обогнув роскошную клумбу, он приблизился к затейливо выгравированной надписи и долго вчитывался в стихотворные строки. И вот в эту-то минуту, удовлетворившись прочитанным и собираясь уже возвращаться к дорожке, он вдруг с полнейшею уверенностью ощутил, вернее, даже почти услышал чьё-то присутствие совсем рядом.

«Кто-то стоит там, что ли, за памятником? — пронеслось у него в голове. — Стоит и затаился?»

Уверенность была до того полной, живой и несомненной, что секунду-другую ему было даже жутковато заглянуть за памятник, почти даже неудобным казалось предъявить прятавшемуся, что он его обнаружил. Однако, помедлив и собравшись с духом, Волчара всё же резко шагнул вперёд, вытянул шею — и заглянул.

Позади чёрной мраморной стелы никого не было.

«И всё же, чёрт, не привидение же мне мерещится! — рассердился он наконец. — Я же не спятил и не пьян. Кто-то здесь точно есть, и этот „кто-то“ следит за мной, будь я проклят! Следит — и при этом умудряется не показываться на глаза.»

Пока он отворачивался от памятника, перешагивал цепи и возвращался на дорожку, голова его была опущена книзу, и наблюдавший за ним человек, если бы таковой имелся в действительности, должен был пребывать в уверенности, что в эти секунды Волчара не может его увидеть, ибо взгляд его направлен в землю. Именно поэтому, ожидая от наблюдателя оплошности, использования момента и торопливого перемещения в пространстве, Волчара зорко и настороженно обозревал окрестности сквозь ресницы.

И он увидел! Он заприметил краем глаза чью-то голову, поднявшуюся и опустившуюся справа и чуть впереди, в просвете между надгробьями!

Решив не подавать виду, что обнаружил наблюдателя, Волчара не стал поворачивать голову вправо и продолжал смотреть прямо перед собою, по направлению к той самой рощице, которая находилась от него уже в каких-нибудь пятидесяти метрах. И, только приблизившись к деревьям, уже шагнув под их долгожданную сень и зная, что тот самый просвет, в котором мелькнула чья-то голова, находится в данный момент точно справа от него и совсем близко, Волчара наконец резко повернул своё лицо вправо. И оторопел.

Там над землёй возвышалась цементная обечайка какого-то технического колодца. Увесистая чугунная крышка люка лежала рядом, а над самим люком, венчавшим круглую горловину колодца, явственно виднелись человеческий лоб и глаза. Глаза внимательно и неотрывно смотрели на Волчару, встретились теперь с его взглядом, и, поскольку наблюдатель уже понимал, что обнаружен, голова его направила своё движение не вниз, а вверх.

Чугунная горловина люка была раскалена полуденным солнцем, и жаркий воздух дрожал и волновался над нею, отчего странное зрелище могло показаться миражом, навеянным солнечным ударом. Однако Волчара, давно уже чувствовавший наблюдение за собою, нисколько не сомневался в реальности происходящего. Он стоял и смотрел, как из люка медленно показываются, возвышаясь, большой нависающий лоб, ввалившиеся жёлтые щёки, короткий нос с торчащими вперёд ноздрями, тонкогубый щелевидный рот. И от этого безмолвного зрелища почему-то волосы вдруг вздыбились и зашевелились на его затылке! Он ощутил острый пароксизм ужаса, точно такой же, какой испытал когда-то давно перед Лярвой, когда стоял позади неё, с силой пригибал её голову к столу рукою и ему спьяну вдруг почудилось, что отвратительное лицо этой женщины сейчас, вот сию секунду каким-то непостижимым образом проступит сквозь её затылок и она окажется вдруг повёрнута к нему лицом, а не затылком, словно лицо просочится сквозь какую-то глину вместо черепа. Между тем лицо человека из колодца уже полностью показалось наружу, и в следующее мгновение челюсть протрезвевшего Волчары отвисла, глаза вывалились из орбит, а из горла сам собой вырвался гортанный звук без всякой эмоциональной окраски — ибо он узнал Лярву! Да, это она выдвинула голову из люка и молча взирала на старого знакомого своими рыбьими глазами.

Некоторое время оба хранили молчание. Ленивый ветерок едва ощутимо забрался под футболку Волчары и холодил его потную, жаркую спину. Ощущение было приятным и долгожданным, только и возможным здесь, в тени деревьев.

Наконец он обрёл способность речи и с искренней радостью воскликнул:

— Мать честная, кого я вижу! Ты как здесь, какими судьбами? А-а-а, так вот где ты прячешься от ока правосудия! Ну, удивила, что тут скажешь. Умеешь удивлять, однако. Да и пугать умеешь, говоря правду.

И он деланно рассмеялся. В ответ — молчание. Однако от него не укрылось некое странное движение её тела пониже плеч, как если бы она отмахнулась от кого-то.

— Ты что там, не одна, что ли? — живо вскричал Волчара и с любопытством вытянул шею. — А с кем? Вроде бы Сучку у тебя отобрали, насколько я знаю.

Посмеиваясь, он между тем медленно подходил к колодцу. Что-то мешало ему ускорить шаг, какое-то вдруг зазвучавшее в душе чувство, некий отголосок прежнего страха. Он не мог бы сформулировать причину опять пробудившейся в нём осторожности, но смутно ощущал, что подходить к колодцу не следует.

Лярва повторила своё странное телодвижение и быстро посмотрела вниз, в колодец.

— Да кто там у тебя? Кого прячешь?

— А ты подойди — сам увидишь! — глухо ответила она одними губами, не разжимая челюстей и пряча свой взгляд от Волчары, словно опасаясь, что он по глазам проникнет в её намеренья.

Он никогда прежде не был робкого десятка, поэтому теперь дивился своей внезапной робости и гулявшему по спине холодку страха. Да, это уже не ветер, это беспричинный страх подобрался к нему вплотную. Страх этой женщины, страх неизвестно чего. «И кого это она там прячет?» Передёрнув плечами, Волчара наигранно усмехнулся и решительно подошёл вплотную к возвышавшейся над землёй горловине колодца.

— Ну и что тут у тебя. — успел сказать он, а ещё успел увидеть метнувшееся к нему из люка огромное серое тело.

Могучая рука вцепилась в запястье Волчары и рывком дёрнула его книзу. Он резко наклонился, но на ногах устоял. Другая рука ухватила его за горло и сжала пальцы с такой чудовищной силою, какой хватило бы задушить и быка. Наклоняясь вперёд вслед за монстром, удушающим и влекущим его вниз, словно в преисподнюю, посиневший Волчара хрипел и чувствовал, как острые, загнутые книзу ногти вонзаются в его шею и высвобождают наружу потоки бурлящей крови. Чудовище выдвинулось вверх, навстречу помертвевшему лицу Волчары, и последнее, что он увидел, были горящие свирепым огнём глаза на страшном, неопределимом лике, черты которого словно дрожали и расплывались в воздухе. Он так и не смог рассмотреть это лицо в подробностях: от очередного сжатия железных пальцев позвонок внутри его шеи громко хрустнул, и вслед за тем Волчара мгновенно умер из-за нехватки воздуха и разрыва спинного мозга.

А жаркий ветер, скользнув с мёртвого тела, устремился по опаляемому солнцем кладбищу назад, туда, где осталась семья убитого. Кладбище было по-прежнему безлюдным, и ветер, не встретив по пути ни одной живой души, быстро домчал до женщины с сыном, хлопотавших возле поминального столика. К тому времени они уже завершили уборку, очистили стол, и сын побежал выбрасывать пакет с мусором к стоявшему через дорогу контейнеру. Его мать, по русскому обычаю, разложила под памятником остатки еды — пирожки, бутерброды, — поставила и пластмассовый стаканчик с водкой. Затем в ожидании мужа она вышла на ту самую тропинку между могил, по которой он удалился, и принялась с нетерпением всматриваться вдаль. Дорожка вилась плавным зигзагом вниз, прячась за оградками и вновь появляясь, затем уже совсем тоненькою ниткой змеилась по территории старого кладбища. Зрение у женщины было превосходным, и она различила на этой нитке приближавшуюся точку.

— Максим, ты где там? Отец возвращается — сейчас поедем!

Ответа не было.

— Да что ж такое! Сначала один пропал, теперь ищи другого. Максим!

Она направилась за сыном в сторону большой дороги. Мёртвая, гнетущая тишина начинала действовать ей на нервы. Протиснув своё грузное тело между тесно примыкавших друг к другу могильных оград, исколовшись лопухом и чертополохом, она выбралась к одинокому мусорному контейнеру почти в ярости — но сына возле него не оказалось. Лёгкий укол беспокойства заставил её ускорить шаг. Она обошла контейнер кругом и заглянула даже внутрь него.

— Максим!

Осыпание мелких камешков под быстрыми ногами заставило её резко обернуться назад. Она с облегчением вздохнула: сын бежал к ней от могилы деда. Он вышел на могилу кружным путём, по другой тропинке пятью минутами ранее, не нашёл там мать и, услышав её крик, побежал на зов. По пути ему пришлось пробегать и по той самой дорожке, по которой ждали возвращения отца.

— А ну марш к машине! — пробурчала мать. — Заставляешь меня за тобой бегать.

— Мам, я видел ящерицу на дорожке! Вот такая большая, зелёная! Жаль, поймать не успел.

— Нечего ловить всякую гадость. Сейчас поедем. Отец возвращается, я его видела на дороге со старого кладбища.

— Это на какой дороге?

— На той самой, по которой он ушёл к роще.

— Нет, мам, я сейчас тоже смотрел в ту сторону. Это не папа, это идут какие-то дядя и тётя.

— Какие дядя и тётя? Глупости! Я сама его там видела! Да и нету здесь никого, кроме нас.

— А я видел дядю и тётю, говорю тебе, я видел!

Они как раз дошли до той самой дорожки, ступили на неё — и мать раздражённо посмотрела вниз по склону холма. Действительно, теперь отчётливо были видны две серые фигуры: женская, щуплая и маленькая, и мужская, высокая и плечистая. Они уже вышли из пределов старого кладбища и находились в начале подъёма.

«Странно, откуда они взялись?» — подумала она, и смутное беспокойство вторично пронеслось в её сознании. Она стала всматриваться вдаль, вправо и влево от тропинки, но не видела никого более. Лишь две серые фигуры безмолвно приближались к ней по склону.

Некоторое время она колебалась. Ей хотелось расспросить подходивших людей, не видели ли они мужа, но материнский инстинкт… инстинкт заставлял её беспокойно оглядываться на сына и терзаться в сомнениях. Приближавшиеся незнакомые — неизвестно откуда появившиеся мужчина и женщина — преодолели уже половину подъёма на холм, и ни единого слова от них по-прежнему не доносилось. Они шли молча. Осознав, что само по себе такое молчание странно, она наконец встревожилась окончательно; насторожённость превозмогла в ней любопытство — и она решилась действовать.

— А ну-ка, Максим, пойдём-ка со мной! — нервно сказала она сыну, взяла его за плечо мягкою, но с тем вместе и твёрдою рукою, и они подошли к автомобилю, стоявшему на той же грунтовой дороге, где находился и мусорный контейнер. От машины до могилы было всего каких-нибудь двадцать метров.

Ввиду такой близости автомобиля от места поминовения умершего, а также из-за того, что ни единого человека поблизости до сих пор не наблюдалось, Волчара оставил двери машины открытыми, и жена об этом знала. Ключи от машины муж забрал с собой, однако у жены всегда был второй экземпляр, и она немедленно вставила ключ в привод зажигания.

— Садись в машину и будь здесь, — сказала она сыну, помогая ему усесться на переднее пассажирское сиденье. — Я сама поговорю с дядей и тётей. Понятно?

Максим кивнул, с любопытством всматриваясь в панель приборов, так как обыкновенно сидел в машине на заднем сиденье, вдали от панели.

Уже повернувшись с намереньем возвращаться к дорожке, мать вдруг замялась и нерешительно обернулась к сыну, размышляя о чём-то. Затем всё же открыла опять дверь машины и добавила:

— Я сейчас захлопну дверь, а ты смотри, наблюдай в окно за мной и за этими людьми. Если они сделают что-нибудь плохое, то нажми вот эти кнопочки, блокирующие двери. Помнишь, как папа объяснял тебе их назначение? На всех четырёх дверях, хорошо?

Сын недоумённо моргал на неё и улыбался. Затем кивнул.

— Только быстро нажми! На всех четырёх дверях! Запомнил?

Она захлопнула дверь и ободряюще помахала рукой сыну. Он смотрел изнутри на мать, приплюснув к стеклу нос и губы.

Отчасти успокоенная этою предосторожностью, она вернулась к могиле деда и затем на дорожку как раз в тот момент, когда головы поднимавшихся по холму незнакомцев уже сравнялись с уровнем её пояса. Между ними и ею оставалось уже метров десять, и вполне можно было начинать расспросы. В последний раз окинувши взглядом местность за спинами незнакомцев в надежде увидеть мужа, она досадливо вздохнула и возвысила голос:

— Послушайте, вы там, внизу, не видели моего мужа? Такого высокого мужчину в белой футболке.

Они стояли уже прямо перед ней, отдувались после подъёма и молчали. Присмотревшись к этой паре внимательнее, жена Волчары ощутила подобие тисков, медленно сжимающих её сердце. Ибо внешний вид обоих не только не успокаивал, но и вселял дополнительную тревогу.

Женщина была одета в старую коричневую футболку со множеством дыр на самых видных местах, явно очень грязную и покрытую пятнами (сквозь одну гигантскую дыру даже выглядывало голое плечо), а также в ужасного вида трико, тоже грязное, донельзя разношенное и растянутое на коленях. Ноги были обуты в нечто неопределимое — то ли в тапки, то ли в сандалии, явно не подходившие ей по размеру. Её шея была совершенно мокрою из-за стекавшего по ней ручьями пота, которого потёки виднелись и на футболке. Собранные в пучок на затылке жирные волосы, кривящийся в какой-то хищной ухмылке рот и недобрый взгляд жёстких, бездушных глаз, взирающих исподлобья, довершали картину явственной принадлежности этой женщины к низшему социальному слою.

Однако беспокойство матери, в этот миг невольно оглянувшейся на машину с сыном, ещё более усилилось и приобрело неприятно-паническую окраску, когда она взглянула на спутника этой женщины — плечистого гиганта с ухватистыми и мускулистыми ручищами, бывшего ростом чуть ли не вдвое выше обеих женщин. Впрочем, ей, с одного взгляда оценившей по достоинству его фигуру и физические возможности, так и не удалось рассмотреть в подробностях лицо, которое он старательно отворачивал в сторону и опускал долу, словно бы не желая показывать. Когда же лицо мужчины, при различных движениях и поворотах туловища, всё же оказывалось неизбежно в поле зрения наблюдателя, то и тут с ним происходил какой-то удивительный феномен: физиономические черты словно бы расплывались, дрожали и улетучивались в воздухе, и решительно нельзя было их не только запомнить, но даже и разглядеть хорошенько. Одежда же его имела столь же отвратительный вид, как и одежда спутницы.

Не дождавшись ответа, женщина спросила вторично — и голос её предательски дрогнул:

— Добрый день! Вы никого не встречали внизу? Не видели моего мужа, такого высокого, в белой футболке и в шортах?

В ответ она услышала фразу настолько ужасную, что не сразу поверила собственным ушам.

— Ты разберись с этой, а я — к мальцу, — процедила Лярва и вдруг резко шагнула в сторону машины. — Никого не упускаем!

Гинус резко рванулся к очередной жертве. Она успела отбежать на три шага и громко крикнуть:

— Максим, закрывай двери!

Следующим прыжком Гинус настиг её сзади. Могучая рука, словно удав, обхватила шею и придавила горло предплечьем; второй ладонью он быстро сгрёб и ухватил обе руки пытавшейся сопротивляться женщины. Прежде чем он сделал удушающее движение, мать ещё раз успела крикнуть:

— Сынок, закрывай! Закрывай! И… заводи-и-и!

Последние звуки оборвались на хрипе. Шея надломилась с полувыдохом-полувыкриком жертвы, полное тело обмякло и повалилось наземь, и после его падения неестественно развёрнутая голова так и осталась лежать, взирая невидящими глазами в сторону сына.

Лярва меж тем успела подбежать к машине. Мальчик, к счастью, послушно отреагировал на крик матери и успел запереть кнопками-блокираторами две двери как раз с той стороны, с которой приближалась страшная женщина. Тщетно дёрнув за ручку двери, она в ярости ударила ладонью по капоту и ринулась к противоположной стороне машины. Но Максим успел метнуться и туда и запер обе двери как раз перед носом Лярвы. Ключ по-прежнему был вставлен в привод зажигания.

Теперь Максим оказался в крепости, неприступной для женщины, но недостаточно надёжной ввиду близости мужчины. Увидев, как Гинус выпрямляется над телом его мамы и направляет неспешные шаги в сторону машины, мальчик наконец заплакал в голос. Он кричал: «Мама! Мама!» — и сквозь застилавшие глаза слёзы смотрел на то, как убийца подходит вплотную и начинает спокойно озираться в поисках подходящего крупного камня, чтобы разбить стекло. И в самый тот момент, когда искомый камень был найден и уже занесён для удара, автомобиль, подчиняясь ухватившей и повернувшей ключ детской ручке, вдруг дёрнулся, взревел и начал разгоняться.

Он несильно ударил углом капота Лярву, сшиб её с ног и отбросил в сторону, вздрогнул от мощного удара камнем, угодившего не в стекло, а в багажник, и, миновав мусорный контейнер, устремился вниз по дороге. Сзади раздавались тяжёлые шаги бежавшего Гинуса. Мальчик, сидевший в пассажирском кресле, был слишком мал ростом и не видел ничего, кроме приборной панели. Он догадался вскочить на ноги, обрёл обзор сквозь лобовое стекло и ухватился за руль как раз в тот момент, когда машина полным ходом неслась на одну из могильных оград, угрожая съехать с дороги.

Максим рванул руль так, как это делал отец, и чудом умудрился избегнуть столкновения, возвратив на дорогу автомобиль, прыгавший с левых колёс на правые. Но долго, разумеется, такое везение продолжаться не могло.

Чертыхаясь и отплёвываясь, сдирая с одежды колючки, Лярва с трудом выбралась из-под могильной ограды, куда закатилась после удара капотом. Придерживая кровоточившие ссадины на плече, она села прямо на ту самую дорогу, по которой только что пронёсся автомобиль, и смотрела вслед ему и побежавшему за ним Гинусу. Ноги она вытянула перед собою и чуть развела в стороны, приняв совершенно мужскую позу. Она была убийственно спокойна, как всегда, и только чутко прислушивалась, ожидая с минуты на минуту звук автомобильной аварии. И она дождалась его: вот машина с глухим стуком врезалась в какое-то препятствие, вот через некоторое время раздались столь же глухие удары камнем по гулкой поверхности, и вот, наконец, послышались звуки разбиваемого стекла и его осыпания внутрь салона.

Вслед за тем всё стихло, точно в могиле.

Лярва подняла голову, посмотрела на небо и, продолжая своё хладнокровное ожидание, стала наблюдать за белым облачком, лениво плывшим по чистой лазури. Тихие шаги, сопровождаемые периодическим шорохом гравия по дороге, отвлекли Лярву от обманчиво безмятежного зрелища. Она опустила голову и увидела Гинуса, не спеша тащившего за собой по дороге, ухватив за ноги, окровавленное тело мальчика.

Глава 25

При всём ужасе новой страницы жизни Лярвы, при всей ужесточившейся и усугубившейся опасности этой женщины, при всём кажущемся безумии человека, который бы теперь пожелал встречи с нею, такой «безумец», однако же, нашёлся. Некий человек с некой целью как раз в этот период времени вознамерился повидаться с Лярвою — и преуспел в своём намерении.

Однажды она пребывала в своём подземелье одна. Гинуса рядом не было и, что важно, он был настолько удалён от неё, что в ближайшие час или два никак не мог успеть появиться на кладбище. Возможно, он отправился «на охоту» или отсутствовал по иным причинам — неважно. Главное в том, что пожелавший встречи «безумец», по всей видимости, знал об отсутствии Гинуса, ибо в противном случае вряд ли осмелился бы искать встречи с Лярвой. Так что минута для свидания была выбрана весьма удачно.

Тёплый августовский вечер клонился к ночи и к совершенному успокоению. Багрово-оранжевый закат последними лучами заходящего солнца красиво отсвечивал от нержавеющей стали табличек на могильных памятниках, отсверкивал красноватыми бликами от звёзд и крестов, устремлённых в небо, и обнимал всё кладбище призрачным заревом теплоты, благоденствия и безмолвия. И всё было бы приятно и благостно в тот тёплый, жизнерадостный вечер, с его убаюкивающими красками и отрадною тишиною, если бы не тянулись по земле зловещие тени от мрачных надгробий, если бы не устремлялись эти тени узловатыми пальцами к чёрному зеву одной расширенной пустой могилы и если бы в этой могиле не слышались глухие звуки чьей-то пугающей, отверженной жизни. Отсвет заходящего солнца ещё проникал в жуткое жилище Лярвы, ещё освещал блекнущим светом его убогое убранство и самые необходимые для жизни вещи (посуду, старый рваный матрас и прочее), ещё помогал хозяйке видеть и заниматься какими-то мелкими делами и хлопотами, как вдруг свет померк, насильственно заслонённый какою-то тенью. Лярва мгновенно, по-звериному стремительно обернулась ко входу в свою землянку, прищурилась на силуэт стоявшего там человека, не смогла рассмотреть его и собиралась уже пойти вперёд, ему навстречу, но вдруг услышала тихий, предостерегающий и до странности знакомый ей голос:

— Ни шагу дальше, иначе получите в лоб пулю. Оставайтесь в своём углу и внимательно меня выслушайте. Я имею к вам предложение, выгоды которого быстро станут для вас очевидны.

Глава 26

Между тем баба Дуня осознала всю тяжесть предпринятого ею дела. Нет, она не пожалела и не раскаялась. Она лишь поняла, что повторное воспитание ребёнка даётся ей гораздо тяжелее, чем она рассчитывала; что свойственные ей от природы вспыльчивость и властность, казалось бы, умерщвлённые разрывом с сыном и перенесённым горем, на самом деле просто спали в ней, ожидая своего часа, чтобы неудержимо и имманентно вырваться наружу. Если любимые её кошечки ни в чём не могли ей прекословить, то Сучка, не вступая в противоборство, могла просто не понять — или не так понять, — чего хочет от неё пожилая женщина. Разумеется, у девочки и в мыслях не было артачиться, спорить, заявлять о своей воле и своих желаниях. Она ещё не умела вести себя своевольно, приученная с детства к жестокому принуждению. Однако недостаток знаний жизни, общая неразвитость интеллекта, узкий и ограниченный круг понятий ребёнка приводили к тому, что она именно не всё понимала или понимала неправильно, отчего баба Дуня нередко еле успевала сдерживать выплеск раздражения.

С удивлением подмечая в себе эти порывы и зная по опыту, что следование им хотя удобно и приятно, однако же опасно и деструктивно в межличностных отношениях, она вступила в настоящее противостояние разума с характером, перераставшее временами в нешуточные внутренние сражения. Впервые в жизни ей пришлось, уже на старости лет, учиться сдержанности и самоконтролю.

Однажды баба Дуня обратилась к руководству детского дома с просьбой отпустить девочку с нею в зоопарк. Ей ответили согласием, поскольку понимали (да она и не скрывала), что женщина намерена удочерить ребёнка. День был ясный и солнечный, обещавший получение удовольствия от намеченной прогулки. Городской зоопарк представлял собой довольно обширное пространство в лесной зоне, включавшее в себя большие вольеры с животными, перемежаемые роскошными клумбами и живописными горками с цветами. Стоял август в самом разгаре, и грусть от наступающего окончания лета, совмещённая с приятностью ласкающих кожу волн солнечного тепла, рождали удивительно прекрасное и светлое чувство радости ускользающей жизни. Вдвоём они гуляли между вольерами, сидели на лавочках, ели мороженое, и баба Дуня, давно сама не бывавшая в зоопарке, пребывала в самом растроганно-чувствительном состоянии. Она ожидала и от ребёнка подобного душевного расположения — но ошиблась.

Сучка, доселе встречавшая вокруг себя лишь мерзость, ужас и жестокосердие, совершенно не умела радоваться жизни и во всех её проявлениях привыкла отыскивать только пользу или бесполезность для собственного выживания. Посему красота цветущих растений ничем не тронула её сердце, ибо этой красотой невозможно было утолить сверлящее чувство голода, как и укрыться от свирепой стужи. Животные же, безвинно лишённые свободы и содержавшиеся в клетках, под замками и под взглядами снующих мимо таких же животных, только двуногих, вовсе пробудили в детской памяти тягостные воспоминания о её собственном периоде жизни в условиях несвободы, прикованности цепью к тесной собачьей конуре и под равнодушными взглядами снующих в дом матери таких же живых существ, как и сама сидящая на цепи. Нельзя сказать, конечно, чтобы она могла сформулировать своё отношение к увиденному в подобных словах или даже в подобных мыслях, однако чувства и ощущения были именно такие: подавленность, внезапная тоска и невольные воспоминания о своём прошлом. Баба Дуня с удивлением видела, что девочка совсем не получает удовольствия от этой прогулки, перемещается на своих ходунках не так резво, как обычно, а скорее вяло и заторможенно, нередко даже отворачивается от животных, не смотрит им в глаза и старается отходить от вольеров в сторону. И только возле клетки с волками Сучка вдруг задержалась, подошла поближе, долгое время всматривалась в крупного матёрого волчищу серо-бурой окраски с рыжеватым отливом, а затем произнесла странную фразу, оставшуюся непонятою её пожилой спутницей:

— На Проглота похож.

После этого до самого выхода с территории зоопарка она не произнесла более ни слова, будучи притихшею, помрачневшею и иногда длинно посматривая исподлобья на бабу Дуню словно с немой просьбой скорейшего избавления её от этого зрелища. Ко дню описанного происшествия они общались уже вполне свободно и откровенно друг с другом, чувствовали радость при встречах, ждали этих встреч, и нередко на лице хмурой Сучки появлялась даже улыбка. Поэтому неожиданная смена её поведения была, конечно, замечена бабой Дуней, но, увы, не сразу была ею понята правильно. Поначалу она отнеслась к такой реакции девочки с чисто женскою эмоциональностью, почувствовала обиду из-за неоценённости своих усилий и не удержалась даже от демонстрации своей обиды. Во всяком случае, на какое-то время она надулась на свою подопечную, словно второй ребёнок, и всю обратную дорогу в приют хранила гробовое молчание.

Позднее, когда догадка о причине отрицательного отношения девочки к зоопарку осенила сознание бабы Дуни, она горько укоряла себя за глупость и даже плакала от бессильной злости на свою непонятливость. В то же время её расстроила и собственная обидчивость, неуместная для взрослой и зрелой женщины, достигшей седых волос и располагающей опытом воспитания ребёнка. С этих пор она стала вдумчивее относиться к любым инициативам в отношении девочки, размышлять об их целях и последствиях заранее и уже тем одним избавила себя от многих ошибок.

И тем не менее бывало так, что и в самой, казалось бы, невинной и ничем не грозившей ситуации между ними обеими случались недоразумения — пусть мелкие, но заставлявшие бабу Дуню снова вспоминать о своей раздражительности. Например, как-то раз она повела девочку в кинотеатр на просмотр мультфильма. Все полтора часа Сучка просидела неподвижно, вжавшись в кресло и съёжившись под обильными потоками света и звука. По всей вероятности, её разум ещё не мог объять самую возможность существования жизни, кем-то придуманной и отличной от реальной действительности. Следить за перипетиями искусственного сюжета она просто не умела, её ещё следовало готовить к переходу от конкретного мышления к абстрактному, и предпринятое посещение кинотеатра оказалось, конечно, преждевременным.

Совместные походы в магазины также ставили в тупик бабу Дуню, и на сей раз из-за чрезмерной и воистину недетской алчности Сучки. В продуктовых магазинах глаза её загорались страстью приобретательства, и она начинала взахлёб предлагать спутнице купить одно, и другое, и третье — и всё с запасом и в гигантских количествах. Пережив когда-то целые дни, и недели, и месяцы самого жестокого, сосущего голода, ей всего было мало и хотелось покупать продуктов побольше и впрок. Баба Дуня хорошо понимала руководящие ребёнком мотивы, старалась успокоить её, объясняла, что магазины всегда рядом и в любую минуту возможно пойти и купить всё, что потребуется, — однако девочка, помолчав некоторое время, вновь затевала те же речи, отчего баба Дуня иной раз готова была закипеть и достигала отчаяния. Ну и раздражалась, разумеется.

Что касается магазинов одежды, то здесь женщину поражало абсолютное равнодушие ребёнка к красоте, фасонам и моде. Когда для неё покупались бельё, летние платья, вообще какая-либо одежда и обувь, Сучка была рассеянна и глазела по сторонам, словно её всё это не касалось. Оживилась она только в тот день, когда баба Дуня предложила купить ей зимнюю шубку и гамаши: здесь девочка весьма придирчиво рассматривала всё, что ей предлагали, и просила только одного: «Потеплее мне бы надо. А то намёрзлась я.»

Но всего более бабу Дуню сражали чрезмерно взрослые фразы ребёнка, которые она иногда слышала почти с ужасом, хваталась за сердце и готова была усомниться в собственном слухе. Например, однажды они ехали в битком набитом автобусе, и какой-то подвыпивший мужчина толкнул, нарочно или не нарочно, бабу Дуню всем корпусом так сильно, что только большая толчея избавила её от падения. Она сделала мужчине замечание, он ответил ругательствами и насмешками и, доковыляв до входной двери автобуса, стоял и икал там, окружённый всеобщим неодобрительным молчанием. Когда Сучка и баба Дуня вышли из автобуса и неспешно двинулись по тротуару (девочка к тому времени научилась довольно бойко использовать при ходьбе свои ходунки), то женщина не удержалась и высказала вслух несколько гневных реплик, характеризующих того мужчину «грубияном», «хамом» и прочее. И в ответ услышала от Сучки следующее суждение, произнесённое самым будничным голосом: «Да ещё и вонючий. Наверно, целый год свой… не мыл, как хахали моей мамки». После слова «свой» было названо столь ёмкое и краткое русское существительное, самое звучание которого из уст ребёнка и общий смысл её фразы едва не повергли бабу Дуню в обморок.

Разумеется, она тотчас трясущимися губами и дрожащим голосом принялась объяснять девочке, что так выражаться нехорошо не только ребёнку, но и взрослому, однако шок испытала неприятный и нескоро смогла успокоиться.

Впрочем, Сучка недолго медлила со следующим перлом, в очередной раз заставившим пожилую женщину принимать сердечные капли. Однажды баба Дуня привела её к себе домой и после угощения чаем, показа фотографий и общего ознакомления с жилищем, в котором девочке в недалёком будущем предстояло поселиться, решила заодно продемонстрировать и основное своё увлечение, о коем неоднократно рассказывала ранее. Набрав с собою полные сумки поставленных друг на друга кастрюлек и чашек с супчиками, котлетками, кашей и прочими угощеньями, они вышли во двор, пересекли его и ступили под сень развесистых берёз и клёнов, где женщина обычно кормила кошек. «Мурзик! Барсик! Пушок! Кис-кис-кис!» — принялась зазывать животных баба Дуня своим высоким, писклявым голосом. Всегда голодные, они довольно скоро услышали и узнали свою благодетельницу, сбежались на зов в количестве десяти или двенадцати и, выгибаясь горбом и подрагивая торчащими вверх хвостами, принялись нарезать вензеля вокруг её ног, тереться о самые ноги и громко мурлыкать. Она же тем временем расставила на земле принесённые яства, уселась на скамейке вместе с Сучкой и принялась наблюдать за трапезой урчавших от удовольствия кошек с теми слезами радости, жалости и благодушия на глазах, которых не умела сдерживать в подобные минуты. Девочка сидела рядом молча и наблюдала всю картину не без интереса, но гораздо менее эмоционально.

Случилось так, что через некоторое время один из котов, насытившись и войдя, по всей видимости, в самое игривое настроение, решил удовлетворить не только одну, но и другую свою физиологическую потребность, для чего и подступил к трапезничающей рядом кошке с самыми решительными и не терпящими отлагательства намереньями. Та поначалу не разделяла его поползновений, шипела, порыкивала, бросалась даже на него с когтями — и в то же время продолжала уплетать за обе щеки, прижимая уши и подёргивая хвостом. При всей видимости недовольства и агрессивности она, однако, не упускала ловеласа из поля зрения, периодически на него поглядывала и, вероятно, давала ему разными кошачьими способами понять, что прекращать штурм крепости не следует. Наконец она насытилась, отошла в сторонку, ещё минут десять капризничала и убедительно ставила на вид кавалеру свой категорический отказ принять его ухаживанья — ни за что, никогда и ни в коем случае, — но, поскольку он продолжал приступ, вдруг соизволила размякнуть и изменить собственной категоричности. Меж ними тотчас начался тот самый акт, который никак не входил в программу мероприятий бабы Дуни, призванных развивать самые высокие и святые чувства ребёнка. При виде разыгравшегося фарса женщина покраснела и растерялась, не зная, что предпринять и как помочь беде (не закрывать же ей было, в самом деле, эту парочку собственным телом, растопырив руки), а Сучка поглядывала в ту сторону весьма равнодушно и даже без улыбки. Наконец, когда баба Дуня совсем уже вознамерилась вставать и уводить ребёнка в дом, подальше от зрелища альковных утех, ребёнок вдруг изрёк с самым неохотливым и ленивым пренебрежением:

— Да, жёстко он её… Мастак!

— Что-что? — переспросила баба Дуня, подумав, что ослышалась.

— Говорю, здорово он её… Прямо как у людей.

Услышав матерный глагол, старушка обмерла и схватилась за сердце.

— Да что ты, Тонечка, что ты такое говоришь! — пролепетала она жалким голосом.

— Ну а чего? — не поведя бровью, ответствовала Сучка. — Меня так же вот…, и много раз.

Баба Дуня вовсе потеряла дар речи и только моргала на девочку, не зная, что сказать и как реагировать. А девочка добавила:

— У них ещё по-доброму всё. Меня-то били в придачу!

Далее последовали ахи, охи, повторные хватания за сердце и причитания поражённой и обескураженной бабы Дуни, которые мы приводить не будем и оставим пока их обеих. Остаётся только добавить, что притирание, привыкание и проникновение в мысли и чувства ребёнка с его ужасным прошлым, наконец, готовность их понимать и предугадывать, потребовали от пожилой женщины немалых усилий, сдержанности и работы над собою. Однако прогресс на этом пути хотя и медленно, постепенно, но достигался и наращивался. И баба Дуня, раз приняв решение сделать добро человеку, уже не останавливалась и не сомневалась в правильности и необходимости своего решения — необходимости как для излечения исковерканной, изуродованной души ребёнка, так и для успокоения своей собственной души. Конечно, много в её поступке было и эгоистического. Память о разрыве с сыном, которого она не смогла понять, а он не смог её простить в своё время, мучила её неизбывно и постоянно, порождая в ней желание — да простят мне это слово — реванша, желание воспитать второго ребёнка так, чтобы не допустить и не повторить при этом воспитании прежних ошибок.

Глава 27

Если в жизни и деятельности бабы Дуни всё пока выглядело более или менее позитивно, во всяком случае соответственно её желаниям и намереньям, то Замалея продолжал пребывать в страхе и ужасе, и его опасения за жизнь и участь родственников получили наконец реальные подтверждения. Ибо «чего боялся я, то и постигло меня».

Имена дочерей его были Вера и Вероника. Семи и девяти лет от роду, они были белокурыми и голубоглазыми ангелочками, составлявшими смысл жизни родителей и источник всех их радостей. В прежние времена отец не мог надышаться на своих дочерей, часто их баловал, целовал, обнимал и был, пожалуй, для обеих даже ближайшим и любимейшим существом, нежели мать. Однако знакомство с Лярвой, памятное бегство от неё и ужас, забравшийся в его душу при этом бегстве, значительно изменили и характер, и мировосприятие Замалеи. Он стал нервным и замкнутым, пугливым, стал смотреть исподлобья и настороженно. При прогулке с женой и детьми по улице мог внезапно, что-то завидев впереди, потребовать немедленного перехода на противоположную сторону, куда и уводил всю семью за собой насильно, не слушая возражений. В другой раз мог вдруг обернуться и долго всматриваться в чью-то фигуру, маячившую сзади. Даже при выходе из собственного дома некая настойчивая и неотвязная мысль принуждала его выходить не смело, а с некоторым замедлением, приоткрывая дверь сначала на щель, в которую он опасливо всматривался. Жене он не признавался в своих страхах и опасениях. Она же, видя в нём внутренние изменения, отражавшиеся уже и на внешнем его облике (он заметно похудел за последние полгода), объясняла всё неприятностями по работе и, не добившись несколько раз признаний, прекратила расспросы. Догадка о том, что опасения мужа могут быть как-то связаны с судом, состоявшимся почти год назад, на котором она присутствовала и слушала все показания, не приходила ей в голову. Обременённая семьёй с двумя детьми, отягощённая огромным количеством каждодневных забот и хлопот по хозяйству, она и думать забыла о былых тягостных впечатлениях, пережитых её мужем и, конечно, вызвавших в своё время и у неё самой немалые содрогания. Жизнь для неё катилась вперёд своим чередом, и в ней не было места для воспоминаний о событиях прошлого, к тому же случившихся не с нею лично.

И напрасно. Ибо в жизни её мужа это прошлое продолжалось и было уже вновь настоящим.

Особенно его волновали прогулки детей во дворе. Несмотря на требования отца сопровождать дочерей при таких прогулках, мать иногда отпускала их гулять вдвоём, вполне полагаясь в таких случаях на бдительность старшей, Вероники, бывшей серьёзной и ответственной девочкой. Если эти прогулки случались в часы, когда отец бывал дома, он страшно нервничал, не отходил от окна, выходившего во двор, и, не утерпев, часто спускался вниз и сидел во дворе на скамейке, не выпуская из внимания своих любимиц. Если же его дома не было, то мать довольствовалась тем, что периодически выглядывала в окно или выходила на балкон, откуда могла призывами добиться появления в поле своего зрения девочек. Впрочем, такие случаи имели место крайне редко, и обычно они всегда бывали на виду, будучи послушными и спокойными девочками.

Всегда. Да, всегда.

Кроме того дня, когда давно уже следившие за ними внимательные рептильи глаза получили наконец вознаграждение собственному упорству!

День был сумрачный. Небо, постепенно застилаемое пеленою низких бледновато-серых туч, вкупе с крепчавшим ветром недвусмысленно намекали на приближающийся дождь. Детей во дворе было мало, да и тех гулявшие с ними родители торопили домой, видя близкое наступление непогоды. Так уж случилось, что Вера и Вероника оказались единственными на весь двор детьми, которых мать отпустила гулять одних. Правда, она долго сопротивлялась их просьбам и не хотела пускать, зная неблагоприятный прогноз погоды, однако, будучи занята приготовлением пирога, наконец уступила со словами: «Не больше чем на полчасика!» Обе девочки надели летние курточки, панамки и вышли гулять. Отца дома не было.

И вот полчасика давно уж миновали, миновал и часик, всех друзей и подружек поуводили домой, и две сестры остались во дворе одни. Мать по-прежнему хлопотала по дому и, бегая из кухни в комнаты и обратно, хоть и выглядывала иногда в окно, однако начисто позабыла о времени, отпущенном ею же самой для дочерней прогулки. Она суетилась возле духовки, следя за временем только из кулинарных соображений. И много, очень много дел успевала она сделать — кроме одного, важнейшего дела. Одним словом, мать была отвлечена.

Сёстры сидели в песочнице спиною друг к другу. Вероника занималась тем, что на борту песочницы выкладывала картинки из разноцветных стёклышек, любуясь время от времени получавшимися фигурками и говоря сестре: «А вот посмотри, Верочка, какая красивая звёздочка получилась!» или «Ой, смотри-ка, вышел зайчик!» Младшая, Вера, время от времени послушно выглядывала из-за плеча сестры и смотрела, но большею частью пропускала эти просьбы и пыхтела над собственным делом — строительством причудливого песочного замка. Для того чтобы песок не рассыпался, а плотно держался на сооружаемых ею стенах и башенках, иногда ей приходилось выбираться из песочницы и делать шагов десять в сторону большой лужи, откуда она зачерпывала воду маленьким совочком и, бережно прикрывая его ручками от расплёскивания, медленными шажками возвращалась к песочнице. Будучи покладистым, послушным ребёнком, перед каждым таким путешествием за водой она спрашивала:

— Вероничка, можно я схожу за водичкой?

— Хорошо, иди, — отвечала ей сестра, не оборачиваясь и продолжая свои занятия.

И таким образом Вера совершила уже пять или шесть походов за водою. А с противоположной стороны от лужи, тоже в десяти шагах, там, где край детской площадки примыкал уже к тротуару, заставленному машинами, лежала полуприсыпанная асфальтовой пылью, ничем не примечательная, наполированная автомобильными колёсами чугунная крышка люка, закрывавшая вход в канализационный колодец…

Во время очередного похода к луже, когда совочек был уже наполнен водою и следовало возвращаться к песочнице, Вера, уже оборотившаяся было назад, вдруг вздрогнула всем телом, оттого, что позади раздался резкий металлический лязг. С удивлением повернула она голову назад и увидела, что крышка люка, которую она и не замечала никогда прежде, в этот раз почему-то оказалась сдвинута в сторону, обнажая наполовину отверстый чёрный зев колодца.

— Ой, Вероничка, тут дырка в земле! — закричала она сестре. И, увлечённая любопытством, даже шагнула к этой дырке.

Вероника обернулась, посмотрела на колодец и, подражая маме, строгим голосом ответила:

— Вера, иди сейчас же сюда! Нельзя туда ходить, раз там дырка!

Вера послушно вернулась к песочнице и продолжала своё строительство. Прошло минут десять. Ветер приметно усиливался и раза два уже чуть не сорвал панамки с голов обеих девочек. Наконец из окна кухни послышался крик их матери:

— Девочки, заходите домой! Сейчас будет дождь!

— Сейчас идём! — закричала Вероника в ответ, но не двинулась с места, завершая какой-то завлёкший её образ из стёклышек.

Мать, постоявши некоторое время у окна, опять вернулась к плите и наклонилась, выправляя температуру духовки. Зная своих послушных дочерей, она не сомневалась, что в эту минуту они уже встали и идут к подъезду.

Однако вышло иначе. Постепенно чёрная туча накрыла весь двор мрачною тенью, и резкий ветер, подняв небольшой смерч сухого песка, раня лица сестёр ударами острых песчинок, очередным буйным порывом сорвал наконец панамку с головы Веры. Панамка покатилась прочь, в сторону лужи, покружилась в самой воде, отчасти намокнув, однако не остановилась и не упала, как можно было бы ожидать, а покатилась далее. Покатилась прямо к раскрытой пасти колодца.

— Ах, Вероничка, с меня сорвало! Я сбегаю за панамкой, можно?

Вероника, сама придерживая рукой свою панаму, как раз поднималась на ноги, собираясь брать сестру за руку и идти к подъезду. Она проследила взглядом и убедилась, что панамка сестры, прокатившись по дуге возле самого колодца, откатилась в сторону и легла в метре от него, колеблемая ветром и поминутно грозя продолжить своё движение. То, что она откатилась от колодца подальше, успокоило Веронику.

— Ладно, беги скорее! — сказала она сестре. — Только сразу назад — сейчас пойдём домой.

— Хорошо! — крикнула Вера и побежала за своей панамкой. Её длинные белокурые волосы взметнулись вверх и, влекомые ветром, все обратились в одну сторону.

Между тем Вероника, ожидая сестру, обернулась к своим стёклышкам и в последний раз присмотрелась к фигуре, выложенной из них на песочнице. Ей показалось, что два стекла нужно поменять местами для завершения красоты всего творения. Она вновь наклонилась к ним и перестала наблюдать за сестрою. Последнее, что она видела и что отпечаталось в её памяти, была бегущая фигурка Веры с волною плещущих по ветру белокурых волос.

А панамка-то лежала на земле неустойчиво, панамка-то норовила вновь подчиниться коварному ветру. Вот он шевельнул её раз — и чуть-чуть сдвинул в сторону колодца, вот шевельнул другой — и она, перевернувшись, приблизилась к колодцу ещё ближе, вот, наконец, ветер ударил в третий раз — и панамка, беспомощно затрепетав, переметнулась прямо к чёрному, страшному, следящему за сёстрами зеву. Подобно муравьиному льву, чёрная пасть люка грозила сожрать любого, кто к ней приблизится. Она, казалось, и хотела сожрать, давно хотела.

Вот Вера подбежала к своей панамке и наклонилась над нею. Вот её ручки уже ухватили треклятую панамку, и она совсем уже собиралась распрямиться, дабы водрузить панамку на голову и побежать обратно к сестрице. Но… не успела этого сделать.

В непроглядной тьме колодца, дышавшей холодом и сыростью, вдруг показались и стали стремительно приближаться две белые точки. Наклонившаяся вниз девочка увидела, как эти точки хищно сверкнули во мраке, приблизились, увеличились и блеснули белками злобных, немигающих глаз. Вслед за глазами из утробы колодца показалось бледное лицо с резко выступающими надбровными дугами и чётко очерченными скулами. Две жилистых, тощих, но очень сильных руки метнулись вверх, словно щупальца осьминога. Одна из них плотно прижалась ко рту Веры; другая, словно была без костей, протянулась далее и цепко обхватила затылок девочки. Затем грязные, голые, пахнущие омерзительным кислым запахом руки произвели давление навстречу друг другу — и Вера поняла, что не может крикнуть и едва может дышать. Ужасные осьминоговы щупальца потянули её — так же, за голову — книзу и поставили на колени; затем, увлекая за собой в бездонное колодезное чрево, они втянули в чёрную дыру сначала голову, затем плечи, затем туловище ребёнка — и резко рванули вниз. Ноги Верочки успели только мелькнуть в воздухе, после чего она уже не показывалась на поверхность. Ужас поглотил её душу и тело.

И, когда Вероника, вполне удовлетворённая, наконец отвлеклась от своих художеств и обернулась, она увидела жуткое зрелище: голова страшной женщины с прилизанными сальными волосами вновь показалась из отверстия; она посмотрела на Веронику, холодно улыбнулась одними губами, приставила к ним указательный палец и произнесла некий звук, который девочка не услышала, но по движению губ догадалась: «Тс-с!» Затем Лярва с помощью своей чугунной выдерги, не избегнув прежнего лязга, аккуратно приподняла крышку люка, сама подалась вниз, сдвинула крышку с места и водрузила её в исходное положение так, что люк оказался плотно закрытым, словно и не открывался. Оторопев, Вероника наблюдала эту сцену, продолжавшуюся не более нескольких секунд.

Всё стихло, лишь ветер гулял и кружил по всему двору, взметая облачка песка и пыли. Никто, ни один человек не выглянул в окно в эти мгновения, и свершившееся осталось незамеченным.

Задрожав всем телом, Вероника громко вскрикнула: «Мама!» — и кинулась к подъезду. Пока она поднималась в квартиру, да пока сбивчиво и путано объясняла маме свои впечатления, пока, наконец, они вдвоём мчались вниз — много, слишком много успело пройти времени. И драгоценные минуты были упущены. Когда сантехник, вызванный истерически плачущей матерью, открыл и отбросил прочь крышку люка — страшная, непроглядная тьма колодезного чрева дохнула на склонившихся людей пустотой, тишиной и могильной сыростью.

Глава 28

Телефонный звонок заставил Колыванова проснуться. Часы показывали четвёртый час ночи. Он узнал и вместе с тем не узнал голос лечащего врача своего сына, который срывался и захлёбывался от волнения:

— Вам лучше приехать! Господин прокурор, вам лучше приехать!

— Конечно, я выезжаю! Но что случилось? Скажите хоть в двух словах! — прокурор внезапно ощутил страшную сухость во рту и не мог сглотнуть, несмотря на все усилия. — Ему стало лучше? Или.

— Это невероятно! Такого у нас в клинике ещё не бывало! Кто-то разбил стекло и проник к нему в палату!

— Проник в палату?

— Да! Вы же помните, что палата вашего сына находится у нас на первом этаже? Так вот, этот вандал, этот негодяй, он… я не знаю, как сказать.

— Да говорите же!

— У этого человека была неимоверная сила! Он просто схватил все провода и разорвал их! Вы слышите? Провода не разрезаны, а именно разорваны! И аппарат искусственного дыхания, и всё… остальное оборудование… мгновенно было обесточено и… ну, вы понимаете?

У Колыванова подогнулись колени; прислонившись к стене, он медленно ополз вниз. Телефон ходил ходуном в трясущихся пальцах.

— Господин прокурор! Господин прокурор, вы меня слушаете? Это случилось ночью, не так давно, может быть, полчаса, может быть, час назад. Я сам путаюсь, извините, растерян. На посту была только сестра. Она услышала, конечно, звон разбитого стекла и кинулась к палате, но… но они изнутри уронили шкаф прямо перед дверью! И она не смогла войти, не смогла!

— Они? — прошептал Колыванов и с ужасом услышал себя со стороны так, как будто не он произнёс это слово.

— Да, их было двое: женщина и мужчина. Видите ли, вы должны помнить, что двери в палатах у нас со стёклами, с матовыми стёклами в верхних филёнках. Помните? Так вот, при падении шкафа стекло было задето и тоже разбилось. И наша сестра, Наталья, их увидела! Женщину-то она хорошо разглядела: говорит, что маленькая и тщедушная, с волосами пучком и глазами… очень выразительные такие глаза, говорит. Ну, ещё сами её расспросите, конечно, Наташу. А вот мужчину, того самого, что разорвал провода, она не смогла разглядеть. Она плачет, когда вспоминает. Плачет и говорит, что глаза её вдруг заслезились и это помешало ей всмотреться в лицо. Говорит, что она пыталась разглядеть, но лицо его только расплывалось перед её глазами. Говорит, что видела какой-то блин, а не лицо. Единственное, что запомнила, — это что он был огромный, просто огромный ростом и очень широкоплечий. Алло! Алло! Вы меня слушаете?

— Да. С волосами пучком, вы сказали? — Взгляд прокурора помертвел.

— Как? Ах, вы про женщину! Да, да, волосы у неё были собраны на затылке. И вонь, бог ты мой, какая вонь стояла в палате! Даже когда я приехал из дому, этот ужасный помойный смрад ещё висел в воздухе. Так вы выезжаете? Мы уже вызвали полицию, конечно, но и вас тоже ждём!

— Они скрылись через окно, как и вошли?

Да.

— Что с моим сыном?

Врач некоторое время не отвечал, словно подбирал слова и не решался. Колыванов слушал, как его настенные часы отсчитывают секунды, и покорно ждал. Наконец глухой, искажённый плохой связью голос ответил:

— Я зафиксировал смерть в два часа сорок восемь минут.

Нажатием кнопки Колыванов оборвал связь.

Не успел, он просто не успел!

Арест Лярвы был назначен на послезавтра, первое сентября. Точнее, уже на завтра. Ему пришлось приложить немало усилий, чтобы скоординировать работу полиции. И вот наконец они назначили день облавы, когда десятки полицейских пройдут по городу цепью и прочешут все подвалы и колодцы, заглянут в каждую щель, подпол, на чердак, в каждый заброшенный и полуразрушенный дом, в любое место, где могла прятаться Лярва. Этот день повального поиска был назначен на завтра, но она нанесла удар сегодня, нанесла удар первой — а он не успел!

Опять зазвонил телефон.

Надо ответить, хотя надо и мчаться в больницу.

С трудом поднявшись на ноги, Колыванов слабым голосом выдавил из себя: «Слушаю», — и, поморщившись, принуждён был отдалить телефон от своего уха. Это был Замалея, и это была истерика. Колыванов долго вслушивался в гневные, исступлённые речи такого же отца, как и он, отца, тоже потерявшего ребёнка. Причитания, взывания к совести, требования, слёзы, робкие просьбы успокоить чем-нибудь ободряющим, исполненные надежды вопросы о том, не арестована ли уже Лярва и не найдена ли при ней девочка, — весь этот чудовищный выплеск нервов, страданий, горя, страха, ужаса и отчаяния захлестнул Колыванова и долго не давал ему вставить ни единого слова. Наконец силы, кажется, оставили Замалею, и можно было расслышать только его рыдания. Тяжело вздохнув, Колыванов ответил:

— Это произошло вчера днём? Я вас понимаю. Я сам только что потерял сына. Виновница — тоже она. Но это её последние злодейства! — Он оглушительно ударил кулаком по двери, которая вся сотряслась и задребезжала, точно лист жести. — Завтра! Вы слышите? Уже завтра мы положим конец этому безумию! Облава назначена на первое сентября. Через день, всего через какой-то день мы её возьмём, будьте уверены! Нас много, и мы победим! Добро должно победить Зло, и Добро победит Зло! — Он помолчал, восстановил дыхание, унял в себе взметнувшуюся волну истерики, и ровным голосом добавил: — Завтра всё кончится.

Занималась заря тридцать первого августа, когда ход развития событий неожиданно для всех приобрёл стремительный, лавинообразный характер.

Часть третья

Глава 29

Тридцать первое августа.

Девять часов вечера. Баба Дуня


Вот уже неделю Сучка жила и ночевала у бабы Дуни. Хотя процедура удочерения не была ещё завершена и окончательные документы не получены, однако руководство детского дома, вполне уверенное в результате, соглашалось под честное слово отпускать девочку к её почти уже официальной приёмной родительнице.

Дом бабы Дуни был маленьким двухэтажным домиком сталинской постройки на восемь квартир, с высокими потолками, удлинёнными оконцами, дощатыми скрипучими полами и деревянными же лестницами в подъезде, с чрезвычайно толстыми стенами и чрезвычайно же облупившеюся с внешней стороны дома штукатуркой. Впрочем, имея крайне неприглядный вид снаружи вследствие своей старости, он по той же причине имел и весомые преимущества для жизни: например, был очень тёплым, превосходно выносившим суровые сибирские зимы и, кроме того, отличался прекрасною звукоизоляцией благодаря толщине стен. Последнее обстоятельство было немаловажным, ибо статус ветхого и устаревшего жилья, лишив сей дом привлекательности в глазах молодёжи, тем самым обрёк его участи иметь жильцов либо очень пожилых, либо очень пьющих (со всеми сопутствующими издержками).

Для полноты картины можно добавить, что и вся часть города, в которой проживала баба Дуня, была сплошь таковою, состоявшею из таких же маленьких, древних, двухэтажных домишек, построенных на века, которые так и кажется, что перестоят все современные краснокирпичные муравейники. Этот городской уголок вследствие старости и какой-то щемящей патриархальности своей буквально утопал в зелени — зелени как от бесчисленных палисадников, насаждаемых бесчисленными старушками, так и от обширных и тенистых крон огромных старых деревьев, нависавших над крышами домов и покрывавших эти крыши многолетними слоями листьев, почек и веточек. Палисадники круглое лето производили цветение самых различных цветов, услаждавших обоняние и зрение при прогулках, а деревья производили прохладную тень над дорожками, тогда как осенью, одевшись в цвета золота и багрянца, соревновались своею пьянящею красотою с красой летнего разноцветья. Одним словом, это был типичный «бабушкин» уголок города.

Квартира бабы Дуни состояла из двух небольших комнаток, хотя и не видевших давно ремонта, с отслоившимися кое-где обоями и со стёршеюся кое-где краской на деревянном полу, но, однако же, комнаток очень чистеньких и уютных. Нечего и говорить о том, что стоявшие на окнах гераньки, бегонии, сенполии, цикламены и прочие растения, несмотря на объединённые свои усилия, не могли перебороть стойкий кошачий дух, производимый двумя кошками — не меньшими хозяйками жилища, чем сама баба Дуня. Эти две царственные особы отнеслись к новой своей сожительнице со свойственной этим животным смесью высокомерия, насторожённости, равнодушия и с установлением раз навсегда границ дозволенности и недозволенности. Впрочем, Сучка, всю жизнь любившая собак и самым своим выживанием обязанная одной из них, относилась к кошкам совершенно равнодушно, едва замечала их присутствие и не пыталась их ласкать либо как-то иначе вторгаться в их личное пространство.

Баба Дуня отрядила девочке спаленку с кроватью, комодом, видавшим виды шифоньером, а также столом и стулом, за которыми ребёнку предстояло заниматься учёбой. В соответствии с планами, намеченными совместно детским домом, бабой Дуней и Колывановым, педагоги должны были обучать девочку на дому по специальным программам, и как раз с первого сентября намечались первые занятия. Всё было пока прекрасно, Сучка была всем довольна, баба Дуня — тем более (с учётом описанных выше затруднений, которые все постепенно превозмогались и преодолевались), и ничто не предвещало беды, способной разрушить выстраиваемый порядок вещей. Лярва давно не появлялась, и баба Дуня, в последнее время настроившая себя на позитивный лад и почти позабывшая памятный тройственный разговор между нею, Колывановым и Замалеей, уже совсем и не думала о возможной опасности.

В этот день, тридцать первого августа, баба Дуня и Сучка несколько часов провели в квартире бывшей жены Колыванова, куда был доставлен и в главной зале установлен гроб с трупом несчастного, умершего ночью в больнице сына прокурора. Сам прокурор то убегал, то появлялся, занимаясь организационными хлопотами насчёт похорон и лицом своим, изжелта-белого цвета, немногим отличаясь от мертвеца. Его тётка вместе с другими родственницами убирались в квартире, обмывали покойника и занимались весь световой день безрадостной подготовкой к похоронам. Сучка просидела все эти часы в уголке, притихшая и молчаливая, поглядывая иногда исподлобья на восковое лицо молодого и красивого юноши, лежавшего в гробу. Напротив Сучки сидела у гроба мать юноши, страшная видом, передавшая все дела и хлопоты другим и совершенно неспособная заниматься ничем, кроме беспрестанных рыданий.

Наконец к вечеру баба Дуня и её без пяти минут приёмная дочь поехали домой, и в восемь часов пожилая женщина привычно загремела на кухне своими кастрюльками, судочками и мисками, наполняя их пищей для бездомных бродячих кошек. Услышав это, Сучка поняла, что предстоит выход на улицу, и стала собираться. Ловко и привычно орудуя культями, она быстро надела недавно для неё купленное летнее платьице и, встав за поручни своих ходунков, вышла в прихожую. Баба Дуня была уже там, тоже одетая и вооружённая многочисленными пакетами и сумками. Вместе они вышли во двор и направились в дальний угол его, туда, где густые кленовые заросли вместе с берёзами образовали небольшую тенистую рощицу. День клонился к вечеру, и предзакатное низкое солнце, преодолевая густую листву рощицы, било в глаза багровыми и косыми лучами, заставляя жмуриться. Лёгкий ветерок приятно обдувал и играл волосами. Во дворе не было ни души, лишь откуда-то сбоку, со стороны соседнего дома, доносились голоса сидевших там на лавочке и о чём-то споривших старушек.

— Кис-кис-кис! Пушок, Мурка, идите кушать! Киса, киса, киса! — запищала высоким голоском баба Дуня, как только они ступили под сень деревьев. Продолжая зазывать кошек, она доставала и расставляла на земле посудинки с едой, в то время как Сучка направилась со своими ходунками к скамейке. Через некоторое время со всех сторон послышались приветственные мяуканья, и кошки скачками принялись сбегаться, тереться об ноги своей кормилицы, ласкаться к ней и, наконец, приниматься за трапезу. В самое короткое время их насчиталось около мисок десять или пятнадцать штук, и, пока они, зажмурившись и мурлыча, наедались досыта, баба Дуня подсела рядом с девочкой на скамейку.

— Ну как тебе у меня живётся, Тонечка? Всем ли довольна? — спросила она, растроганно наблюдая за кошками и одновременно следя за реакцией девочки на это зрелище. Реакция, впрочем, была крайне безучастною, что огорчило бабу Дуню.

— Ничего, спасибо! — с готовностью кивнула головой Сучка, затем подумала и добавила: — Баба Дуня! А вот мы с тобой тама через базар шли и, помнишь, тама в большой магазин заходили?

— Да, помню. Только правильно говорить «там», а не «тама».

— Ага. А что это там за Ягодина такая была, большая такая, зелёная и мохнатая?

— Постой-ка, дай боги памяти. Киви, наверно?

— Наверно. — Сучка смущённо улыбнулась и помедлила некоторое время. — Ой, наверно, вку-у-усная?

— Купим, Тонечка, всё купим. Вот пенсию получу, сразу пойдём и купим.

— Ага. Баба Дуня, а ты мне плов ещё сделаешь?

— Что, понравился тебе мой плов?

— Ага, вкусный.

— Сделаю, Тонечка, конечно сделаю! — Баба Дуня пригладила девочке волосы и отдёрнула ей платьице.

— Баба Дуня, а почему ты только кошек кормишь? А собачки как же?

— Да как-то не живут у нас тут собачки-то, — ответила баба Дуня, подумав самое малое время. — Один только кобелёк иногда подбегает — так я и ему даю покушать, мне не жалко, — здесь она не выдержала и улыбнулась. — Вот только жалко, что как подбежит, так и всех кошечек моих распугает да повыгонит.

Сучка вздохнула, поболтала в воздухе своими укороченными ножками и вдруг решительно заявила:

— Баба Дуня, а ты собачкам не жалей кушать. Они хорошие, собачки!

— Хорошо, Тонечка, не буду жалеть, коли объявятся собачки. Район тут у нас такой просто, что не живут почему-то собачки, нету их тут почти.

— Баба Дуня, а что мы сегодня делать будем?

— Как домой-то вернёмся?

— Ага.

— Покушаем, помоемся и спать ляжем. Я тебе ванну наберу.

— С пенкой, которая в нос лезет?

— Ну, можно и без пенки.

— А завтра что будем делать?

— Учитель к тебе придёт завтра, заниматься с ним будем. А потом пойдём тебе куртку на осень присматривать.

— Тёплую куртку-то? Мне тёплую нужно!

— Тёплую, тёплую.

— А потома?

— Правильно говорить «потом».

— Потом, — послушно поправилась Сучка.

— Потом видно будет. Вот и постригаться тебе надо. А мне ещё соленья надо бы накрутить. Не занималась я ещё соленьями-то.

— Это солить огурцы, что ли?

— И огурцы, и помидоры, и кабачки — всё насолим на зиму, всё пригодится. И яблочное варенье сварим.

— Ой, вку-у-усно! — Сучка даже заёрзала на месте от предвкушений.

— Ещё бы не вкусно, — усмехнулась баба Дуня. — Столько банок накатаем, что девать некуда будет!

— Баба Дуня, а ты всё равно побольше делай банок! Найдём куда девать!

Женщина только покачала головой и вздохнула, сердобольно глядя на ребёнка. А Сучка, приметно оживившись и раскрасневшись, продолжала болтать о планах на будущее, об изобильной пище, о тёплой одежде и необходимости утеплять жилище на зиму, о собачках и других темах, столь для неё важных и значимых. Время между тем текло неумолимо; чеканный ход его приближался уже к девяти часам вечера, и для счастливой болтовни драгоценных минут оставалось совсем немного.

Внезапно тот именно кобелёк, о котором недавно шла речь и которого баба Дуня давненько не видела, стремительно выскочил из кустов, ворвался в кошачье царство и, рыча и лая, принялся гоняться за кошками. Несмотря на их явное нежелание сдаваться без боя и оставлять врагу столь сытную позицию, несмотря на громкие устрашающие шипения и даже тычки двух или трёх когтистых лап по собачьей морде, победителем в итоге остался пёс, которому и достались все кошачьи объедки. Баба Дуня только и успела, что руками всплеснуть. Сучка же очень смеялась и радовалась, что, вообще говоря, было для неё редкостью — громкий смех и открытое выражение эмоций. Когда кобель принялся уплетать отвоёванную пищу, Сучка не выдержала и со словами: «Пойду поглажу», — слезла с лавочки и направила свои ходунки к кошачьему злодею. Тот поначалу шарахнулся в сторону, испугался, отбежал в кусты и даже вовсе скрылся из виду, но после, покружив вокруг да около, отважился вернуться и принял от девочки ласки, позволил себя гладить, а сам тем временем, недолго думая, вернулся к насыщению бренной плоти. Пока Сучка занималась собакой, сравнялось девять часов вечера, и когда она вернулась наконец к скамейке, то увидела там уже не одну, а две сидящие фигуры.

Какое-то время на вторую фигуру никто не обращал особенного внимания: ни разгорячённая весельем улыбающаяся Сучка, ни баба Дуня, которая совершенно и не заметила, кто это и когда подсел с нею по соседству. Собственно, фигура подсела и не рядом с пожилой женщиной, а совсем даже наособицу, на самом краешке лавочки, да и смотрела-то даже в другую сторону, укрытая капюшоном. Вообще, в этой новой и невесть откуда объявившейся фигуре, если присмотреться, было немало странного. Начать с того, что одета она была явно не по погоде — в старую и даже дырявую во многих местах куртку коричневого цвета, да ещё и с нахлобученным на голову капюшоном. Пониже куртки виднелись древние и ужасающе грязные трико, полупрозрачные от старости и ветхости, а пониже трико — стоптанные не то кеды, не то тапки. Довершал картину появившийся вместе с этою фигурой и, по всей видимости, ею же распространяемый ужасный, тошнотворный, подвальнопомойный запах затхлости и просто давно немытого, закисшего тела.

Так уж вышло, что Сучка, сев на скамейку, поместилась как раз между бабой Дуней и этой странной, зловеще неприятной фигурой. Между девочкой и её почти уже приёмной мамой возобновилась беседа на приятные житейские темы, и если обе были увлечены только друг другом, то стороннему наблюдателю, окажись он поблизости, было бы весьма заметно, что беседы эти привлекают к себе пристальное внимание и со стороны человека в старой коричневой куртке. Человек этот, сидя по-прежнему на противном краю скамейки, чуть повернул голову ближе к беседующим и явно прислушивался. Поверни он голову ещё ближе — и уже можно было бы увидеть лицо его, пока спрятанное за капюшоном. Наконец глаза бабы Дуни, поминутно обращаемые к Сучке в процессе общения, невольно остановились и на третьем присутствующем лице, сидевшем прямо за девочкой и хранившем безмолвие. Посмотревши раз и другой на это лицо, она в конце концов заинтересовалась и стала присматриваться уже пристальнее. Странно неподвижный поворот головы и общая напряжённая поза позволяли ясно понять, что третий слушатель не просто так сидит, а именно подслушивает разговор. И баба Дуня наконец отдала себе отчёт в этой догадке. Более того, коричневая куртка показалась ей смутно знакомой и пробудила в душе некое расплывчатое воспоминание, которое, однако, никак не желало принимать ясную, законченную форму.

— А ну постой, Тонечка, — прервала она Сучку, распространявшуюся на какую-то кулинарную тему. — Нас с тобой тут, по-моему, слушают.

Девочка смолкла, поймала настороженный взгляд бабы Дуни и обернулась сама в направлении этого взгляда. Ударивший в нос запах показался ей тоже знакомым. Он был связан со страшными, успевшими затушеваться в памяти воспоминаниями, которые все тотчас восстали перед её мысленным взором. Сучка широко раскрыла глаза и, не сводя их со зловещей фигуры в капюшоне, окаменела.

Повисла пауза, продолжавшаяся довольно долго, никак не меньше минуты.

Наконец баба Дуня, пребывавшая в хорошем расположении духа и не желавшая его омрачать, несколько раз быстро вздохнула, сбираясь с силами и не решаясь, после чего всё же обратилась к человеку в капюшоне напрямую:

— Послушайте, а вы как тут… по какому делу? Это, случаем, не ваша собачка?

— Нет, не моя! — был ответ, и один звук этого голоса, мгновенно узнанный девочкой, принудил волосы на её затылке встать дыбом.

Человек в капюшоне стал поворачивать свою голову и, пока поворачивал, завершил начатую фразу:

— Зато девка моя! Собирайся, Сучка, со мной пойдёшь. А ты останешься здесь, старая хрычовка.

Лярва уже оборотилась полностью всем корпусом и в упор исподлобья взирала на бабу Дуню, от потрясения лишившуюся дара речи. Сучка поворачивала голову то вправо, то влево и таращила глаза, в которых заблестели слёзы.

— А ну-ка свали отсюда! — процедила Лярва ребёнку и, не дождавшись никакой реакции, мощным ударом тыльной стороны ладони отшвырнула девочку, сбросила её со скамейки.

Сучка упала, слёзы брызнули из её глаз; приподнявшись на своих культях, она раз десять прошептала:

— Мамка, не надо! Мамка, не надо! Мамка, не надо!

А мамку теперь уже никто не отделял от бабы Дуни, никто и ничто — никакой барьер, никакая преграда, способная воспрепятствовать этим хищно дрожавшим, грязным, не по-женски крупным рукам исполнить задуманное. Беспомощно моргавшая и не опомнившаяся баба Дуня так и не успела осознать нависшую над нею опасность. Это были последние секунды, когда её крик, если бы раздался, мог ещё отвратить трагедию либо хотя бы привлечь к ней внимание. Ведь в соседнем дворе, буквально в пятидесяти метрах, продолжали сидеть на лавочке и что-то громко обсуждать старушки, скрытые густыми кленовыми зарослями.

Однако она так и не вскрикнула.

Быстро, словно коршун, кинулась к ней Лярва и вцепилась мёртвою хваткою в её горло. Баба Дуня, хрипя и ухватившись своими слабенькими нежными ручками за стальное, железобетонное кольцо пальцев вокруг своей шеи, начала медленно заваливаться назад. Лярва нависла над нею и, напрягая силы, молча сотрясала всё её полное тело, словно паук, высасывающий из бабочки её соки. Разница была лишь в том, что со стороны габариты двух тел выглядели прямо противоположными, ибо кругленькую, почти шарообразную бабу Дуню душила сверху тощая, тщедушная женщина с худыми, но жилистыми и очень сильными руками. Баба Дуня повалилась на спину — сперва на скамейке, затем оползла вниз, на землю. Ноги её конвульсивно задёргались, лицо побагровело, губы широко открытого рта страшно и беззвучно тряслись, а глаза полезли из орбит, жутко вывалившись крупными белками на веки. Сучка взирала на эту ужасную сцену молча и с постепенно сохнущими глазами, подобная кролику, лишённому воли одним присутствием удава. В эти мгновения ей даже не было жалко бабу Дуню: она лишь смотрела во все глаза на свою кряхтящую, злобно трясущуюся мать и не могла отвести зачарованного взгляда от её паучьей позы победительницы.

Пёс, не обращая внимания на людей, продолжал свою трапезу.

Наконец пожилая женщина, казалось, испустила дух и помертвела. Крайне медленно и крайне неохотно расцепила Лярва смертоносное кольцо своих пальцев, тяжело сползла с тела задушенной на землю и, сев подле, несколько страшных минут переводила дух, опустивши голову в накинутом капюшоне. Затем подняла лицо и долго, не мигая смотрела на свою дочь. Смотрела до тех пор, пока Сучку под взглядом матери не заколотила крупная нервическая дрожь.

Скривив губы не то в усмешке, не то в гримасе презрения, Лярва встала, ухватила бабу Дуню за шиворот и поволокла её тело прочь, в заросли, среди которых находился известный ей люк колодца. Только этот колодец не был колодцем канализационной системы, это был технический колодец горячего водоснабжения. Подтащив к нему тело, Лярва бросила его на землю. Затем достала из-под своей видавшей виды куртки чугунную, тяжёлую выдергу, подцепила крышку люка, налегла на рычаг и сдвинула крышку в сторону. Из люка повалил белый густой пар, устремляясь к небу и рассеиваясь в воздухе; внизу слышалось журчание воды, очевидно, изливаемой из прорыва в старой, проржавевшей трубе. Почти кипя, вода обжигала бетонные стенки колодца и, находя в них щели, уходила в песчаный грунт. Именно этот колодец был уготован Лярвой в качестве могилы для бабы Дуни.

Ещё один, другой, третий рывок — и вот уже Лярва подтащила бессознательное тело несчастной к колодцу, занесла её голову над жарким отверстием и, покачавши свою ношу на обечайке вперёд и назад, надсадно кряхтя, всё же ухнула тело вниз, прямо навстречу сверкающему зеркалу горячей воды. Пролетев несколько метров и ударившись головою о железную трубу, баба Дуня вдруг очнулась и вернулась в сознание. От удара произошло кровоизлияние в мозг, она не могла пошевелиться и застыла в нелепой позе ногами кверху. Голова её была прижата к раскалённой трубе щекою и ухом, глаза и нос оказались в страшно горячей, почти восьмидесятиградусной воде, и дышать она могла только ртом, да и то с трудом, со свистом преодолевая переломанную, измятую гортань и досиня сдавленную Лярвиными пальцами шею. Едва дыша, чувствуя страшный жар воды и железа своей головой, варясь заживо в этом адском бульоне, баба Дуня не могла, конечно, прожить в этих условиях дольше, чем одну или две минуты. Она уже ничего не видела своими полусварившимися глазами и когда услышала, что крышка люка лязгнула над нею и накрыла собою колодец, то осознала, что осталась во тьме одна, на дне колодца, наедине с кипятком, шипящим паром и стремительно приближающейся смертью.

Она вдохнула в себя ужасающе жаркий воздух раз, другой, третий, обожгла себе изнутри всё горло, гортань и трахею и, чувствуя адскую, непредставимую и непереносимую, раздирающую и сводящую с ума физическую боль от ожогов, успела подумать перед своим последним вдохом: «Зря я, дура, ввязалась в это дело! Нечего было носиться со своей помощью. Не дано мне было всё исправить. А раз так, то будь проклят Бог и будь проклято Его мироздание!»

Подумала — и умерла.

Глава 30

Тридцать первое августа.

Десять часов вечера. Замалея


Они вернулись из полиции поздно вечером. Все трое были настолько измучены дачей показаний, истериками, писанием заявлений, снова истериками, отбором и предоставлением фотографий Веры, слёзными мольбами и несбыточными надеждами, что еле держались на ногах и молчали, чувствуя физическую неспособность к словам, мыслям и эмоциям. Вероника рухнула в постель и мгновенно уснула. Жена молча залегла в ванну. Из ванной комнаты поначалу доносились всхлипывания и тихий плеск, но затем перестали. Возможно, жена уснула прямо в воде, но у мужа не было сил идти и будить её, не было сил даже беспокоиться о том, не захлебнулась ли. Налив себе чашку чая с молоком, о которой мечтал уже несколько часов, он сидел в гостиной в полутьме, освещаемой единственным торшером с красным абажуром, и, оглушённый, придавленный горем, повторял и повторял одну фразу: «Завтра всё кончится, завтра её арестуют, завтра всё кончится.»

Чем дольше сидел Замалея в мёртвой тишине, тем отчётливее слышалось тиканье часов на стене. Тик-так, тик-так, тик-так. Взгляд его медленно и бездумно перемещался по комнате. Диван с коричневым пледом, старое и неудобное кресло, книжный шкаф с книгами и фотографиями в рамках, слабое колыхание шторы, часы на стене. Нет, совсем уж бездумно сидеть не получалось. Мысли, воспоминания, образы самовольно лезли в голову, даже будучи нежеланными.

«Вот диван, уютно стоящий между двумя бра в полутьме. Может, включить бра? Нет! От яркого света чиновничьих кабинетов устали глаза; пусть сейчас светит один торшер. Сколько лет этому дивану? Помнится, он был куплен незадолго до рождения одной из девочек — вот только какой? Вероники или Веры? Веры.»

«Не надо думать о детях, уже нет сил о них думать! — решительно сказал он сам себе, и тотчас ещё одна непрошеная мысль, словно кривляющийся шут, выскочила и замаячила в голове: — Почему? Ну почему это произошло с Верочкой? Господи, за что караешь меня? Казалось бы, вступившись за эту девочку, за этого инвалида, я бы должен был приобрести в глазах Твоих, а не потерять. Но нет, на другое! На другое!»

Вот штора, колеблемая ветром. Разве он открывал окно, когда вошёл в комнату? Замалея не мог этого вспомнить. Зато он прекрасно помнил, как они с женой поссорились из-за этих штор, тяжёлых тёмно-зелёных парчовых штор с ламбрекенами. Он тогда хотел добавить к ним подхваты с кистями, всегда мечтал о таких. Но жена была категорически против подхватов и настояла на своих дурацких ламбрекенах. «А что толку? — горько подумал Замалея. — Довыпендривались оба. О тряпках думали, а за детьми не уследили! Вот и живи теперь с ламбрекенами, с подхватами, с кистями, со ступенчатыми потолками, ещё с кучей придуманного барахла — зато без Верочки!» Он насильно отвёл в сторону взгляд, исполненный боли. Его толстая левая щека подёргивалась в болезненном тике, придавая губам вид кривой усмешки, а всему лицу — выражение отчаяния и горечи.

«Вот моё старое кресло, в котором я восседаю. Ну что она там так долго плещется? Когда уже выйдет?.. — Он хмуро и раздражённо покосился на дверь ванной комнаты, в которой стояла настолько мёртвая тишина, что только свет, видневшийся в щели под дверью, указывал на присутствие там человека. — Кресло… кресло. Это кресло у меня от родителей, и в доме нет мебели старше, чем это кресло. Оно очень неудобное — раньше не умели делать мебель. Почему я до сих пор не выбросил эту рухлядь? Память об отце? Он уж давно в могиле. Прочь, к чёрту всё барахло, к чёрту все вещи — надо думать о людях, о детях!.. Почему колышется штора, если я не открывал окно?.. Нет, есть ещё одна причина, почему я не выбрасываю кресло. Оно связано для меня с памятью о детстве, когда отец, сидя в нём, качал меня на коленях и пугал, что сейчас раздвинет колени и я упаду на пол. Было очень весело, и я очень смеялся. — Он и сейчас не удержался и мрачно усмехнулся одной половиной рта. — Почему-то эти минуты отпечатались у меня в памяти. А потом я точно так же качал на коленях своих дочерей, сидя в этом же кресле. Вероника не смеялась и только пищала, чтобы я отпустил её. А вот Вера — она всегда была больше похожа на меня, она смеялась. Да ещё так заливисто, громко! Вера.»

Вот книжный шкаф, новенький и изящный, с собственными светильниками на верхней панели. Этот шкаф всем нравился — и членам семьи, и гостям; нравился потому, быть может, что был совсем новый и действительно красивый. Книги в нём, правда, были по преимуществу детские. А кроме книг, стояли фотоальбомы и наиболее ценные, памятные фотографии в красивых рамках. Поэтому хозяин если и открывал шкаф, то обычно с целью именно посмотреть фотографии или показать их кому-нибудь из гостей. На фотографиях были запечатлены самые счастливые, светлые моменты семейной жизни: застолье с шашлыками на даче, поездка на лыжную базу, прогулка на лошадях.

Внезапно ветер колыхнул штору слишком сильно, и Замалея поневоле перевёл взгляд на неё. Внизу, из-под шторы, выглядывали мыски каких-то старых не то ботинок, не то кроссовок. Он тупо посмотрел на них и подумал, что не помнит в своём гардеробе такой обуви. Ему захотелось встать и закрыть окно, чтобы прекратить это раздражающее колыхание шторы, чтобы обездвижить всё вокруг себя и в себе самом, в том числе свои болезненные мысли и воспоминания. И он уже даже привстал с места с этою целью, отставив в сторону бокал с чаем, — но, по всей видимости, привстал слишком резко, потому что голова его вдруг закружилась и он принуждён был сесть обратно. Такое головокружение бывало с ним и раньше: нужно было лишь тряхнуть головой и сконцентрировать взгляд в одной точке. Он так и сделал, попытавшись присмотреться к тем самым ботинкам, которые стояли позади шторы. Однако либо эффект головокружения оказался слишком сильным, либо свою роль сыграл тяжелейший для нервной системы день, но мыски обоих ботинок упорно шевелились у него перед глазами. Ему даже показалось, что один из них чуть выдвинулся вперёд.

«Надо идти спать. Мне уже начинают мерещиться всякие глупости. Вот только сейчас закрою окно и… Однако чёрт! Что это?»

Он с удивлением воззрился на штору, которая произвела наконец такое движение, которое не могло быть вызвано ветром. Это движение более напоминало поворот некой фигуры, притаившейся позади шторы. Усмехнувшись собственным миражам и видениям, Замалея опять опустил взгляд и явственно, уже несомненно увидел, как ботинок, незадолго перед тем выдвинувшийся вперёд, вдруг шевельнулся и тихонько отодвинулся назад, на прежнее место.

«Можно подумать, что там кто-то прячется», — подумал Замалея и, ощутив лёгкий укол страха, повернулся и выключил торшер, стоявший рядом с креслом. Вечер был лунным — он заметил это ещё по дороге домой. Посему понимал, что яркая луна должна была очертить силуэт того, кто стоял за шторой, если бы стоял на самом деле. Всё ещё улыбаясь застывшею, неестественною улыбкой, Замалея взглянул на штору. Вопреки его ожиданиям, силуэт и впрямь был виден! Однако это был настолько высокий силуэт, ростом явно выше двух метров, и с настолько неправдоподобно широкими плечами, что сама квадратность и огромность фигуры только подтвердила подозрения Замалеи, что ему начинают мерещиться всякие страхи и небылицы.

Чертыхнувшись повторно, он опять включил свет и взглянул на часы. Они показывали без пяти минут десять. «Когда она выйдет из ванной, наконец? — вяло подумал он, потягиваясь. — Надо бы и мне принять душ перед сном. Но нет, устал, устал, скорей в постель!» Решившись не дожидаться жены и идти ложиться спать, он встал и направился к окну, чтобы закрыть его. По пути ему пришлось обходить низенький журнальный столик: он свернул в сторону от прямого пути к окну и только отсюда, с такого только ракурса впервые обратил внимание на то, что треклятая штора, даже не будучи отклоняема ветром, отчего-то слишком уж сильно топорщится, раздувается, отклоняется от подоконника по всей высоте своей — то есть выглядит именно так, как если бы за нею всё-таки стоял кто-то.

«Боже мой. Да что это опять? Неужели опять она?» — проскочило у него в голове невыразимо ужасным, чудовищным привидением.

Острый приступ сильного, уже нешуточного страха охватил Замалею. Чувствуя на лбу испарину, а в руках — мелкую неостановимую дрожь, он медленно приблизился к занавеске. Мыски ботинок оказались прямо перед ним; они чуть выглядывали из-под шторы и были неподвижны. Это несколько успокоило его, однако в голове всё же мелькнула жуткая мысль: «А ну как отодвину сейчас штору — а там стоит.»

Он протянул руку вперёд, намереваясь взяться за штору. Однако, прежде чем рука его достигла тяжёлой парчовой ткани с золотым нитяным рисунком, эта ткань, к его ужасу, сама начала раздвигаться. Кто-то ухватил её с противоположной стороны и медленно разводил в стороны. Чувствуя обильный пот, внезапно заструившийся по спине, Замалея стоял и смотрел с полнейшим ощущением нахождения во сне, в кошмаре, как отодвигаемая ткань постепенно обнажает стоявшего за ней человека. В расширяемой щели между шторами медленно показывался на свет тот самый громадный квадратный великан, существование которого ещё минуту назад казалось Замалее невероятным. Однако теперь, увы, сомнений не оставалось: в тусклом свете торшера стояло чудовище, одетое в бесформенную рванину и источающее затхлый, удушливый помойный смрад. Дополнительно ужасало то, что как ни всматривался Замалея, сколько ни напрягал он своё зрение, но черты лица неизвестного гиганта ускользали, расплывались в сумраке комнаты, подобно тому как раскалённый на солнце асфальт создаёт над собою дрожание и колебание воздуха, в котором расплываются удалённые окрестности.

— Кто вы? — спросил Замалея побелевшими губами.

— Твоя смерть! — ответил Гинус и шагнул вперёд.

Невольно отступая от надвигающейся угрозы, Замалея споткнулся о журнальный столик и упал навзничь. Падение вывело его из ступора, и он закричал громким, истерическим криком, захлёбываясь от ужаса:

— Бегите! Спасайтесь скорее!

Из ванной комнаты послышался плеск воды, дверь её отворилась и жена слабым, удивлённым голосом спросила:

— Что ты сказал?

Замалея попытался встать на ноги, но Гинус ударом ноги по лицу поверг его на пол, а сам ринулся вон из комнаты.

Ещё не веря, что всё это происходит в действительности, Замалея вскочил настолько быстро, насколько позволял его толстый живот. Он выбежал в прихожую как раз в тот момент, когда в дверях спальни показалась заспанная Вероника в одной ночной рубашке. В то же мгновение она повернула голову к ванной и закричала в полный голос, с ужасом наблюдая, как Гинус за волосы выволакивает в коридор её голую мать. Махровый халат волочился за нею по полу — вероятно, она так и не успела его надеть или завязать пояс.

Провожаемый пронзительным визгом дочери Замалея ринулся вперёд, совершенно не представляя себе, как вообще возможно подступиться к такой громадине и с чего начинать атаку. Впрочем, он и не успел её начать, ибо был встречен столь мощным ударом кулака в нос, что, поливая пол потоками крови, опрокинулся на спину со сломанным носом и тотчас потерял сознание. Гинус же, наклонившись над кричащей голой женщиной, резким прямым ударом кулака в челюсть лишил сознания и её, а затем, бросив обмякшее тело, метнулся к Веронике.

Когда Замалея пришёл в себя, в квартире стояла уже мёртвая тишина. Превозмогая резкую боль в страшно опухшем, хлюпающем носу, чувствуя сильнейшую тяжесть в голове и головокружение, он с огромным трудом приподнялся и сел на полу, посреди лужи собственной крови. Ему не хотелось ничего — ни вставать на ноги, ни сопротивляться, ни защищать себя и своих близких. Единственное, чего он по-настоящему хотел в эту минуту, — это полнейшего покоя, бессознательности и чтобы вся эта дикая, чудовищная ситуация каким-нибудь любым способом, но поскорее бы разрешилась и как-нибудь закончилась. Заторможенность, смертельная усталость, полнейшее отсутствие нервных и физических сил создавали вполне реальную угрозу того, что он сейчас просто отключится, как отключается электроприбор с исчерпавшею свой заряд батареей. Тем не менее кое-как он смог приподнять лицо и посмотреть прямо перед собою.

Гинус сидел на стуле фронтально перед ним и, очевидно, в упор его рассматривал, однако поручиться за это Замалея не мог, ибо лицо чудовища тонуло в полумраке, а торшер стоял у стены непосредственно за его спиной. По левую сторону от него лежала полностью обнажённая жена с покрасневшим лицом и со связанными сзади руками. В её рот был вставлен кляп из какой-то кружевной материи — вероятно, из её собственного белья, принесённого Гинусом из ванной. Жена была в сознании и поводила кругом мокрыми от слёз, расширенными от ужаса глазами. По правую руку от Гинуса лежала Вероника, плотно завёрнутая в халат своей матери и туго обвязанная его поясом. Она лежала совершенно неподвижно, и Замалея со своего положения смог разглядеть только ухо её головы, повёрнутой набок. Ухо было красным и очень распухшим. Вероятно, девочка находилась в бессознательном состоянии, погружённая в него, скорее всего, ударом в висок.

— Пожалуйста, — пробормотал Замалея прыгающими губами, — пожалуйста, отпустите нас. Оставьте нас в покое! Кто вы такой?

— Тебе привет от твоей подруги, — хмыкнул Гинус.

— От какой подруги? О чём вы? — Замалея сморщился от усилий, которых требовала от него беседа.

— От подруги, которая в прошлый раз тебя не добила, — спокойно закончил Гинус своим низким, глухим голосом. Казалось, ему с трудом давались длинные фразы.

«Значит, всё-таки она! Опять она! Все мои беды от неё!» Эти мысли были до такой степени горькими, фаталистичными и безысходно печальными, что Замалея потерял последние остатки мужественности и захныкал, как ребёнок. Страх, тот самый древний, липкий и когтистый ужас, который когда-то, в минуту жуткого бегства, запрыгнул в него и свил в его душе своё паучье логово, — этот самый страх вдруг пробудился, встрепенулся, ожил, расправил свои когти и щупальца и, стремительно набирая силу, ринулся из своего логова наружу, разрывая и кромсая всё на своём пути, заглушая и умерщвляя все другие голоса в душе Замалеи и принуждая, наконец, самое тело его сотрясаться в припадке животной боязни смерти и желания жить. Он задрожал и вдруг превратился в плачущего младенца, лишённого всякой способности к мысли и к поиску выхода из создавшейся кошмарной ситуации.

Между тем Гинус встал, подошёл к Замалее и навис над ним, словно вдыхая запах трусости и наслаждаясь им.

— С кого ты предлагаешь мне начать? — спросил он медленно и зловеще.

Замалея взглянул на жену, которая, приподняв голову, таращила на него страшно разверстые, почти круглые от ужасного сознания собственного бессилия, насмерть перепуганные глаза. Он опустил свой взгляд, покраснел, склонил лицо долу и глухо проговорил:

— Сжальтесь! Не убивайте! Оставьте меня в покое!

Тик-так, тик-так, тик-так. Часы мерно отщёлкивали время в наступившей мёртвой тишине, наполненной безысходным отчаянием.

Жена замерла и дёрнулась, не поверив услышанному. А её муж, наклоняясь всё ниже и ниже, бубнил:

— Не хочу. Не хочу. Оставьте меня.

Тогда Гинус, ухватив за волосы, насильно поднял его голову и повернул лицом в сторону жены, которая начала в ужасе хрипеть и червеобразными движениями отползать в сторону.

— Смотри, как к тебе идёт смерть! — мрачно возвестил Гинус.

Он отшвырнул от себя тяжеловесного и полного Замалею, точно пушинку, и, подойдя к жене его, оглянулся, как бы давая мужу последний шанс встать на её защиту. Однако муж, подняв глаза и увидев всё это, опять склонил лицо к самому полу и продолжал своё бормотание. Тогда Гинус принялся методично и спокойно избивать женщину.

— Не хочу, не хочу. Оставьте меня в покое! — слышался гнусавый голос Замалеи, прерываемый резкими глухими ударами ног и кулаков по мягкому телу.

Стоны и мычания несчастной, способные, казалось бы, пробудить камни, привели только к тому, что её муж, вздрагивая и моргая при каждом ударе, лишь бубнил и бубнил себе под нос жалким голосом:

— Нет сил, нет сил. Оставьте меня в покое. Я не хочу. Ради бога, оставьте меня в покое. Не хочу.

Через несколько минут он всё-таки заставил себя встать на колени и, шатаясь из стороны в сторону, орошая пол каплями крови, часто падающими с распухшего носа, медленно подполз к злодею, продолжавшему бить его жену. Обняв ногу Гинуса, Замалея растянулся на полу и беззвучно затрясся от рыданий. И уже под звук этих рыданий в могучей руке мелькнул нож с гигантским лезвием, рассёк воздух и поставил точку в мучениях женщины, лишив её жизни.

Гинус выпрямился, перешагнул через тело трясущегося от страха Замалеи и отошёл к окну, к тому самому проёму между штор, из которого недавно вышел. Сквозь проём он увидел, что луна светит полным, огромным диском и поливает землю за окном мертвенным, холодно-равнодушным сиянием. Безжизненный космос приглашал и Землю последовать своему примеру. Для жизни больше не было места в этом доме.

Гинус обернулся. Замалея, вздрогнув всем своим толстым телом, опять пополз к его ногам на четвереньках, колыхая в воздухе свисающим животом, сотрясаясь крупною дрожью и роняя на пол с лица, вперемешку, крупные капли крови и слёзы. Он что-то тихо шептал хнычущим, доверительным и каким-то даже убеждающим голосом. Гинус наклонился и прислушался.

— Я никому не скажу, — бормотал Замалея. — Только пощадите. Дайте жить. Я не выдам вас. Пожалуйста.

При этих словах Замалея дополз и опять обнял ногу убийцы. Он уже не плакал, а только дрожал и сопел там, внизу, у пола, продолжая стоять на четвереньках.

В воздухе снова повисла тишина. Гинус словно бы ждал, будет ли предел всему этому. Затем он резко дёрнул той самой ногой, за которую уцепился Замалея, высвободил её и с размаху ударил ботинком свою жертву по лицу. Удар был страшный и очень болезненный, ибо пришёлся по уже сломанному носу. Взвыв, Замалея повалился на пол и засучил ногами от боли.

Тогда Гинус наклонился, приподнял его голову за волосы и процедил сквозь зубы:

— Ну и кого мне пощадить, толстая свинья? Тебя или твою дочь?

Замалея ещё некоторое время стонал и извивался, сотрясаемый острою болью. Затем вдруг затих, заморгал глазами, косясь на огромную ручищу Гинуса, по-прежнему державшего его за волосы, и взгляд его постепенно вновь начал становиться человеческим и осмысленным. Осознав смысл вопроса, он вздохнул пару раз, как бы решаясь с ответом, и наконец жалким, дрожащим, но вместе с тем отчётливым голосом произнёс невообразимое:

— Пощадите меня! А я ничего, я буду молчать.

Гинус помедлил, словно не веря своим ушам, а затем переспросил тихим, зловещим голосом:

— Что ты сказал? Кого мне пощадить?

Кровавая маска, жирно покрывавшая к тому моменту лицо Замалеи, пришла в движение, и суетливые, трясущиеся губы повторно ответили:

— Меня! Пощадите меня!.. А я вас не выдам! Пожалуйста, сжальтесь!

Неизвестно, на что ещё рассчитывал этот человек, видевший только что собственными глазами убийство своей жены.

— Я тебя плохо слышу, свинья! — загремел Гинус. — Так тебя мне пощадить или твою дочь?

— Меня! — громче повторил и Замалея. — А я смолчу! Я смолчу! Я.

— Я опять не расслышал, скотина! — ещё возвысил голос Гинус. — Так кому мне сохранить жизнь?

— Мне! — почти закричал Замалея.

— Повтори! Кого из вас двоих ты просишь пощадить?

— Меня! Меня! Меня! — и крик Замалеи перешёл в истерические рыдания. — Пожа-а-алуйста, не убива-а-айте.

Гинус оттолкнул от себя его голову и медленно распрямился. Перешагнув через толстое дрожащее тело, он подошёл к бездыханной женщине и рывком вырвал из трупа свой нож, длинный, влажный и вишнёво-алый от крови. Затем, вернувшись к распростёртому на полу отцу, предавшему свою дочь на погибель, Гинус ухватил его сзади за рубашку, насквозь промокшую от пота и запачканную кровью, и могучим мышечным усилием поднял, поставил на ноги и прислонил к стене. Замалея тихо скулил; ноги его подгибались в коленях; он вис всею тяжестью на руке Гинуса, прикрывал глаза от страха и, судя по появившемуся запаху, не избегнул так называемой «медвежьей болезни». Видимо, он предчувствовал развязку, наконец поверил в неё.

В свободной руке у Гинуса был нож. Поднеся его снизу к окровавленному лицу Замалеи, он упёр кончик лезвия в пограничное место между кадыком и подбородком, в мягкую ямочку, установив самый нож в вертикальное положение, остриём кверху. И в ту минуту, когда трясущийся от страха Замалея потерял способность речи и был уже вполне подобен быку, осознавшему миг заклания на бойне, Гинус приблизил свой рот к его уху и прошептал:

— Отправляйся к дьяволу! А твою дочь я попробую сегодня на ужин.

Его рука с ножом резко и мощно устремилась вверх, пронзая и разрывая мягкие ткани, с хрустом ломая череп и углубляя лезвие в мозг. Смерть, давно ждавшая, хищною птицей скользнула к Замалее и приняла его в свои объятия. Но, прежде чем он погрузился в небытие, в его угасающем сознании пролетела последняя предсмертная мысль: «Эх, не надо было мне лезть в эту историю! За добро добром не платят. И раз так, то будь же проклят Бог и весь Его мир!»

Глава 31

Тридцать первое августа.

Перед полуночью. Колыванов


Колыванов ехал домой поздно вечером после длительного пребывания в управлении внутренних дел, будучи голодным, уставшим и в отвратительном настроении. Человеческие трусость, пустословие и ненадёжность в обязательствах не уставали потрясать его и разочаровывать. Чего стоил, например, этот полковник полиции, пару недель назад самолично утвердивший дату облавы, а сегодня вдруг показавший колебания!

Колыванов позвонил ему в самом конце рабочего дня, чтобы ещё раз удостовериться в том, что назначенные на завтра поиски и задержание Лярвы состоятся в действительности, а не отменены в последний момент. Жизнь давно уже приучила его осуществлять подобные уточнения и проверки. И уже один только голос полковника по телефону, юливший, уклонявшийся от твёрдого ответа и рассыпавшийся дюжиной слов там, где требовалось всего одно слово, давал самое ясное подтверждение тому, что предосторожность прокурора оказалась нелишней. Бросив трубку и выругавшись, он немедленно поехал в управление полиции и провёл там немало времени, требуя, угрожая, настаивая, напоминая и разве только не умоляя руководителя оперативного управления полиции о выполнении мало того что прямейших его должностных обязанностей, но и давно запланированных, утверждённых им же самим в письменном виде мероприятий. А в ответ слышал следующие многословные речи:

— Ну что вы, что вы, я вовсе не отказываюсь, и совсем даже напротив! То, что утверждено и подписано, то и должно быть выполнено! Кто же сомневается в этом? Дисциплина и ответственность у нас — прежде всего! И как это вы могли в нас усомниться? Ведь уж, казалось бы, и награды имеем, и благодарности, и все по заслугам, есть чем гордиться, достижения немалые. Да и мы сделаем, безусловно, сделаем! Разыщем и изолируем, всё в точности исполним, как и потребовал от нас губернатор после вашего, господин прокурор, настоятельного требования. Разве мы уклоняемся от своей работы? Никогда мы не уклонялись от своей работы и от своих наипрямейших и самых первейших обязанностей! Но в то же время и вы должны нас понять. Уж будьте любезны и вы войти в наше положение и отнестись с пониманием. Ведь бедствуем, вот как раз именно в этом квартале бедствуем, да и только!.. Чайку не желаете?

И грузный полковник подскочил, точно мячик, устремляясь к столику с чайным прибором. Однако Колыванов резким отрицательным взмахом руки остановил его порыв и сдержанно спросил, постаравшись показать в голосе и угрозу:

— Так в чём же ваше бедствие? Потрудитесь объяснить.

— Так ведь людей нет, вы поймите, не с кем работать! — тотчас запричитал полковник, опять усаживаясь на место. — Со всех сторон жмут и давят. Все люди повысланы на задания — и хоть разорвись! Сами понимаете, поручения-то кидают нам отовсюду, живём-то посреди громадного административного аппарата, начальников-то над нами — хоть пруд пруди! И каждый норовит прислать какую-нибудь гадость — то бишь порученьице, или там просьбу, например, или жалобу. Кого только нет над нами! И администрация, и депутаты, и надзор (уж извините), и собственное руководство. Один одно попросит, другой другое прикажет, третий третье укажет — и ведь на всё рождается свой отдельный план мероприятий! А планы-то, знаете ли, имеют обыкновение умножаться да и не всегда в срок выполняться, потому что ну кто же на свете без греха? И вот они копятся и копятся, планы-то мероприятий, и вот уж на старые планы, не вполне выполненные, наслаиваются всё новые и новые, а там и опять добавляются всё новые и новые! А потом смотришь, этак хватишься, а мероприятий-то, господин прокурор, нам понаспущено уже не сотни, а тысячи! Слышите ли? Я говорю, тысячи мероприятий! А где же и когда можно успеть выполнить такое количество дел в установленные сроки, если количество исполнителей у нас строго ограничено штатным расписанием?

— Послушайте, — не выдержал и перебил его Колыванов. — Зачем вы тут изъясняете мне о вашей перегруженности работой? Работы у всех много, и у меня тоже! Это неконструктивный подход к делу. Нет, подождите! — Он повысил голос, видя, что полицейский желает вставить своё слово. — Теперь уж подождите и дайте сказать мне. Исполняя закон и выполняя свои должностные обязанности, я потребовал, потому что имею право предъявлять требования по исполнению закона. Того же потребовал от вас и губернатор. А вы что отвечаете на оба требования? Что не можете их выполнить? Хороша работа системы государственной власти!

— Но ведь и аппарат у меня не резиновый! — вступил опять полковник плачущим голосом. — Вы понимаете? Людей-то мне не добавляют, людей-то нехватка, а мероприятия так и не выполнены, или недовыполнены, а бывает так, что и не приступили ещё к выполнению. Но если бы ещё только это! Это бы ещё полбеды — мы бы справились, мы бы нагнали, мы бы по выходным и по ночам. Так ведь нет, этого оказалось мало! И вот именно тогда, когда куча дел, когда катастрофа, когда не знаешь, за что и хвататься, — вот тут-то и насылают на тебя комиссию из Москвы! Вы слышите? Руководство едет с проверкой! Моё наипрямейшее руководство, всю плешь мне проевшее и больше всех для меня понапланировавшее, от которого, скажу вам по секрету, не знаешь куда и деться, и пятый угол готов искать, и в петлю лезть, и головой об стенку биться, — вот именно оно-то и едет, и именно непременно сейчас ему надо! Ему приспичило, у него тоже свой план проверок — а мне куда деться? Комиссия! Одно слово — комиссия! А уж какие у неё планы да намеренья, у этой комиссии, одному Богу известно! Может быть, там уж и акт проверки готов заранее. Сидишь вот и боишься, да и думаешь: просто так ли едут, чтоб план свой выполнить, для галочки, — или едут голову снимать, кресло освобождать, свою эффективность и суровость мер показывать? Вот, мол, какие мы зоркие да прозорливые, вот, дескать, какие ужасы мы на местах понавыявляли и вот каких мерзавцев да бездельников с должностей понаснимали!

Здесь Колыванов наконец перервал нескончаемую речь чиновника ударом ладони по столу и возвысил голос:

— Вы хотите сказать, что у вас сейчас московская проверка?

— Именно, начальство едет со дня на день! На подходе и на носу! — полковник закивал головой с несчастным и убитым видом. — И потому все у меня сейчас заняты на самых первейших дырах и на самых срочных пунктах. Вон у меня: капитаны заборы красят, майоры диаграммы чертят! Самолично мне приходится такое делать, что стыдно и сказать.

— И вы утверждаете, что заранее о проверке не знали, заранее заборами не занимались, всё к чертям запустили и теперь от собственных обещаний и намеченных мероприятий отрекаетесь? — Колыванов еле удерживал себя от взрыва и грубостей.

— Да нет, что вы, ни в коем случае не отрекаемся! И в мыслях не имели отрекаться! Всё выполним! Вот только сроки, вероятнее всего, придётся сдвинуть.

«Ну конечно, начальству зад лизать тебе важнее, чем выполнять свои обязанности в установленные сроки! — подумал Колыванов в бешенстве. — Пусть кругом всё хоть горит синим пламенем, но мы это самое синее пламя отставим и прежде всего займёмся лизанием зада начальству!» Он смотрел на своего пухлого, краснолицего, лысоватого собеседника, похожего на поросёнка, кусал губы и изо всех сил старался унять раздражение и взять себя в руки. Затем гневным и порывистым движением поднялся с места и спросил у полковника напоследок, собираясь направиться к выходу:

— Итак, спрашиваю в последний раз: намерены ли вы завтра произвести поисковые действия и задержание подследственной или нет? Напоминаю, что срок исполнения — первое сентября, и предупреждаю, что второго сентября я намерен реагировать на ваши действия или бездействия по факту!

Полковник тоже встал и вышел из-за стола; в глазах его посверкивала злоба. Колыванову не раз уже приходилось принуждать его работать так, как должно, и с этой целью оказывать на него немалое давление, посему он не питал иллюзий насчёт дружественного отношения к себе этого человека.

— Я понимаю, — забормотал начальник управления, — что у вас, господин прокурор, есть в этом деле, конечно, и очень болезненный личный интерес.

— Да, от рук этой женщины погиб мой сын! — вспылил Колыванов окончательно. — И что с того? Уж не хотите ли вы упрекнуть меня в совершении действий вопреки законодательству, в личных своекорыстных интересах?

Полицейский пожал плечами и улыбнулся столь механически и неестественно, что, сам осознав прозрачную фальшивость улыбки, не потрудился и двух секунд продержать её на лице.

— Сделаю всё, что в моих силах! — сдержанно заключил он, провожая Колыванова до двери. — Всего вам доброго, и примите мои искренние соболезнования!

Когда Колыванов покинул его кабинет и устремился прочь по коридору, то дверь кабинета хотя и была прикрыта мягкой рукою хозяина, но то ли по неисправности замка, то ли вследствие слабого движения руки, медленно отворилась настежь. Самый же коридор, по которому удалялся прокурор, располагался относительно двери кабинета фронтально, отчего внутренность кабинета при открытой двери прекрасно просматривалась. Дойдя до конца коридора и собираясь сворачивать за угол, Колыванов ненароком и случайно взглянул назад и успел заметить, как вернувшийся к своему столу полковник полиции, взяв трубку и приняв наклонное почтительное положение тела, суетливо набирает чей-то номер.

Проходя по первому этажу управления, Колыванов сквозь открытую дверь увидел в одном из кабинетов Замалею, который был бледен как смерть и что-то объяснял сидевшему напротив него полицейскому. Поблизости находились его жена с заплаканными глазами и дочь. Понимая, какое сейчас состояние должно быть у членов этой семьи и не желая отвлекать их от дела повторными соболезнованиями, а главное, вспомнив, что обещанный им, Колывановым, давеча ночью в телефонном разговоре с Замалеей арест Лярвы теперь оказался под вопросом, прокурор тяжело и грустно вздохнул и, не задерживаясь, проследовал к выходу.

После этого он успел побывать ещё в ряде мест, сделал несколько заказов и покупок для предстоявших похорон сына, заехал на квартиру к бывшей жене, посидел возле гроба и, не получив согласия безутешной матери остаться на ночь, вернулся к себе домой уже затемно, в одиннадцатом часу вечера.

Открыв дверь и ступив в прихожую, он прислонился к стене и некоторое время стоял, собираясь с мыслями. В отличие от Замалеи, вернувшегося из полиции домой в крайне измождённом, бессильном состоянии, Колыванов представлял собою совсем иной стержень и иной характер. Он, наоборот, ощущал прилив сил и желание действовать. В первую очередь его заботила мысль о том, на какие рычаги можно ещё нажать завтра, дабы принудить полицию всё же произвести поиски по городу, обнаружение и задержание Лярвы. Переодевшись в домашнее, он зашёл в главную залу и полчаса или более того вышагивал по ней кругами, возбуждённо обдумывая свои действия на завтрашний день. Затем, приняв душ, уселся пить чай в кухне. По пути к ней он как раз проходил мимо того самого угла в комнате, где не так давно произошла памятная баталия с крысой, защищавшей своих детёнышей. Поскольку денег на выстраивание новой стены у него пока не было, пролом в стене был наспех заделан и заново оштукатурен. Новая штукатурка сохраняла ещё свой серый и чистый вид, будучи не заклеена обоями. Скользнув по ней взглядом, он прошёл мимо.

Чаепитие на кухне затянулось надолго, так как сразу при его начале обнаружилось, что не грех бы и перекусить посерьёзней. Он принялся готовить себе нехитрый холостяцкий ужин, затем ужинал, потом неспешно потягивал чай и всё думал, думал, думал о завтрашнем дне. Настенные часы наконец показали без четверти двенадцать, когда сквозь напряжённые размышления Колыванову как будто послышался откуда-то негромкий стук.

Он прислушался. В квартире стояла мёртвая, зловещая тишина.

Он вновь поднёс к губам чашку чая, как вдруг тот самый стук повторился — и повторился на сей раз определённо со стороны прихожей. Никого к себе не ожидая, Колыванов нехотя встал, прошёл в прихожую, приблизился к входной двери и прислушался. По ту сторону двери было так же тихо, как в квартире.

— Кто там?

Ответа не последовало, и он вернулся в кухню. Ему почему-то вдруг вспомнились оба сына с их безуспешными попытками отвечать на вызовы судьбы решительно, как-то действовать и реагировать, что-то делать в ответ. Чему учили эти уроки? Тому ли, что в жизни надо быть трусом и делать вид, что не замечаешь злодейства? Тому ли, что надо покорно переносить удары судьбы, смиряться с тем ходом жизни, который тебе диктуют обстоятельства — или, точнее, диктует другой человек? Это ли поведение мужчины? В этом ли повод для гордости? Ему поневоле вспомнились знаменитые формулы классиков о твари дрожащей либо о праве, о сравнении однодневного полёта орла высоко в небе с целым веком прозябания ворона по-над землёю. Нет, он целиком и сам склонялся душою к выбору сыновей. Он одобрял их и не считал, что они совершили ошибку.

«Но если твои дети были таковы же, как ты сам, и переняли с генами гордое отношение к жизни, неспособность смиряться, терпеть и прятать голову в песок, то как же ты сам-то тогда выжил? Как же ты сам тогда дожил до седин, а не сгинул в борьбе со Злом десятью или двадцатью годами раньше? Неужели осторожничал? Неужели чего-то боялся, сукин ты сын? А ну, доведись-ка теперь, сию минуту, войти сюда хоть самому дьяволу, как бы ты себя повёл? Сдюжил бы вступить в противоборство, не устрашиться? Или стал бы лизать зад ему, как иные лижут зад даже и не дьяволу, а всего лишь своему начальнику?»

Словно в ответ на эти мысли в дверь его квартиры опять кто-то постучал — в этот раз очень громко и дважды. Казалось, что даже стена сотряслась от грохота. Колыванов невольно вздрогнул, подошёл к двери и заглянул в глазок. По ту сторону двери была тьма, но тьма настолько густая и вязкая, как если бы кто-нибудь прикрыл глазок пальцем или просто прислонился к двери.

— Ну что, мне выйти, или вызвать полицию, или сами уберётесь? — громко произнёс Колыванов, начиная злиться.

«А чего ж не выходишь-то? — пронеслось вдруг в его голове мелким бесом. — Чего боишься? Пытаешься быть и разумным, и бесстрашным одновременно? Так не бывает.»

Поскольку на его возглас опять никто не ответил, он, настороженно прислушиваясь и медленно ступая, вернулся опять в кухню. Мысль о том, что это может быть очередною выходкой Лярвы, посетила его наконец и заставила встревоженно подумать о тётке и Замалее. Он кинулся к телефону и набрал оба номера — тщетно. Они не отвечали, и поздний час не мог быть тому причиной, ибо столь же поздно они все звонили друг другу и раньше, проверяя, всё ли в порядке. Значит. Значит.

Он уже собирался звонить по двум-трём надёжным номерам, приберегаемым на крайний случай, когда в дверь вдруг опять постучали — на сей раз очень тихо, но продолжительно и как бы опускаясь по полотну двери книзу; так, словно провели когтистою лапой. Вместо того чтобы набрать номера, о которых подумал, и обратиться за помощью, Колыванов снова вернулся в прихожую и подошёл к двери. Он уже совсем было хотел открыть дверь, даже взялся было за поворотный барашек замка, но, повинуясь подсознательному голосу самосохранения, приложил всё же ухо к двери и прислушался.

Жуткая, могильная тишина стояла за дверью. Не доносилось ни единого звука, в том числе от соседей. Мир как будто замер и к чему-то приготовился.

И вот в этой страшной, звенящей, космической тишине прокурор вдруг услышал, как с той стороны двери кто-то осторожно, тихо, явно стремясь не привлечь к себе внимание, вставляет в замочную скважину ключ. Колыванов опустил взгляд на внутреннюю завёртку замка. Секунду-другую она оставалась неподвижной, а затем, к неописуемому удивлению прокурора, не верившего глазам своим, начала поворачиваться в сторону отпирания. Вот она повернулась раз, вот другой, вот остановила своё вращение. Замок уже был открыт, оставалось лишь повернуть ручку и открыть дверь! Не утерпев, Колыванов сделал это сам и замер в открытом дверном проёме, находясь в совершенном недоумении.

На пороге стоял высокий, рослый незнакомый мужчина. Одетый в невообразимое рубище, в рваные остатки какой-то куртки и брюк грязно-серо-коричневого цвета, он дохнул в прокурора столь отвратительным запахом гниения и разлагающейся органики, что тот невольно отшатнулся и сделал шаг назад. Это было очередной его ошибкой: незнакомец тотчас шагнул вперёд и приблизился вплотную к Колыванову, окутав его своим удушливым смрадом. В эту минуту он стоял уже по сю сторону порога, оказавшись, таким образом, внутри квартиры.

Колыванов, будучи и сам весьма статным и высоким мужчиной, обратил внимание на то, что приходится ростом на целую голову ниже незваного гостя, а плечами — заметно уже. Но всего более в эту секунду его поразило совсем другое открытие: они стояли живот к животу, но даже отсюда, с такого близкого расстояния, глядя исподлобья вверх, он не мог рассмотреть лица этого великана. Прямо над подбородком незнакомца клубился какой-то туман, и если бы дело происходило не в последний день лета, а зимою, то можно было бы подумать, будто человек вошёл в жаркую комнату с мороза. Все описанные наблюдения и впечатления Колыванова продолжались не более одной-двух секунд, и он совершенно не успел отдать себе в них отчёт.

Следующей промелькнувшей у него мыслью была та, что напрасно он позволил этому человеку войти и самое время вытолкнуть его обратно за порог, — но, увы, он не успел это сделать. Отведя локоть правой руки назад, Гинус (а это был он, конечно) мощным ударом кулака в грудь отбросил хозяина ещё дальше вглубь коридора, а сам обернулся назад и прикрыл за собою входную дверь изнутри. Именно аккуратно прикрыл, но не захлопнул.

Отлетевший прокурор ударился спиной о стену и на какой-то миг потерял способность дыхания — настолько сильным был полученный удар. Впрочем, он тотчас успел восстановиться и прийти в себя за те драгоценные секунды, которые Гинус потратил на дверь, притом успел не только вернуть контроль над своим телом, но и в общих чертах понять, с кем имеет дело. Приняв вертикальное положение и изготовившись к обороне, он тихо, но внятно отчеканил, контролируя выдохи:

— Полагаю, я имею дело с посланцем Евангелины Карловны?

Повернувшийся к нему Гинус стоял неподвижно, не желая отвечать на вопрос и выжидая удобный момент для атаки. С виду он был совершенно спокоен, в отличие от Колыванова, чьё сердце бешено колотилось, сжатые кулаки вспотели, а в памяти очень живо всплыли собственные мальчишеские драки в школьном и студенческом возрасте. Дело и сейчас шло к подобной драке, и в такие моменты, опасные если не для жизни, то уж для здоровья наверное, человек всегда чувствует волнение и некоторую дрожь в конечностях. Впрочем, ни малейшего страха Колыванов не испытывал, был, как обычно, вполне уверен в своих силах и чувствовал только прилив азарта и удушливой, слепящей ярости.

— Так это, значит, ты моего сына, с Лярвой-то? — грозным, прерывающимся от волнения шёпотом прошелестел он — и сам пошёл вперёд на Гинуса.

Далее речей уже не было, да и не нужны уже были никакие речи. Колыванов понял, что пришли по его душу, и не намерен был легко отдавать её. Более того, он был совершенно уверен в собственном праве и в своей силе, а отсюда и именно поэтому — в несомненной победе. Он привык к тому, что Добро (то есть он) всегда и постоянно до сих пор одерживало победу над Злом. Он был убеждён, что иначе и быть не может, каков бы ни был противник. Он не испугался, не ударился в бегство и решился на противостояние. Начатое ранее юридическими средствами, средствами человеческой цивилизации и общественных институтов, это противостояние теперь перешло в свою физическую, завершающую стадию — стадию прямого столкновения. Так два носорога, встретившись на узкой тропе и не желая друг другу уступить, поначалу пытаются запугать один другого выразительными звуками и демонстрацией своего массивного тела, а затем вступают в решительный бой, выявляющий победителя и устраняющий все неясности. Так два государства, истощив свои возможности в ходе дипломатических ухищрений и в обмене претензиями, в конце концов выясняют отношения в ходе войны, после которой все предварительные средства вынужденно умолкают и победитель диктует свои условия. Так вода и пламя, не способные существовать совместно в силу самой природы своей, при столкновении в одной точке какое-то время уничтожают друг друга, пока поле боя не останется за сильнейшим из них. Другого не дано природой, и какой бы высоты и тонкости ни достигла цивилизация людей, последнюю точку в любом столкновении всегда будет ставить грубая сила, как это было и на заре человечества.

Это была битва титанов. Примерно равные друг другу по силе, решительности и уверенности в себе, они долгое время молча и нещадно одаривали один другого могучими, ломкими ударами куда придётся — в челюсть, бровь, скулу и так далее. Видя, что удары не достигают цели и ущерб для противника остаётся минимальным, они перешли к более коварным и значимым целям, начав метить в нос, глаз, живот, плечевые мышцы, солнечное сплетение и иные места, более болезненные и чреватые опасными следствиями в случае поражения. В то же время оба умели эффективно уклоняться, ставить блоки и иными способами нейтрализовывать ужесточившуюся угрозу, сводя на нет все усилия противника. Постепенно кулачный бой получил распространение и озлокачествление, к нему прибавились удары ногами, удушающие захваты, опрокидывания на врага мебели и прочее.

У Гинуса имелся чудовищной величины нож, совсем недавно уже применённый им в деле; неоднократно имел возможность броситься в кухню за ножом и Колыванов; однако азарт ли схватки, ослепление ли ярости или желание дождаться полного измождения противника — что бы ни было причиною, но об оружии пока не вспоминали оба. Свист наносимых ударов, глухие хлопки плоти о плоть, сдавленные стоны и рычание, хрипы, хруст пальцев, слетающие с губ кровь и пена бешенства, треск ломаемых столов и стульев, звон бьющегося стекла, мигание раскачиваемой люстры, кровавые следы на стенах, лицах, одежде и мебели — вся эта адская смесь, следуя за свирепостью и ожесточением боя, сменяя друг друга и наполняя помещение неистовым исступлением смертельного поединка, долгое время не выявляла чьего-либо преимущества в схватке.

Поначалу агрессор, казалось, явственно и стремительно наступал, будучи и внешне выше и мощнее своего противника. С течением времени, однако, упорство защиты и боевое мастерство хозяина жилища привели к тому, что защищавшийся перешёл в наступление. Не раз и не два бывало так, что Гинус, сев сверху, уже душил лежавшего под ним Колыванова и вроде бы должен был скоро кончить дело; но через некоторое время несостоявшаяся жертва изворачивалась, перехватывала инициативу и вот уже, наоборот, Колыванов, находясь над поверженным врагом, перехватывал ему горло и, казалось, должен был с мига на миг свернуть шею; секунду спустя, однако, картина менялась на противоположную, и успех снова переходил к другому.

Наконец наступил момент, когда Гинус, изловчившись, сумел добраться до глаза Колыванова, углубил в студенистое глазное тело свой чёрный загнутый ноготь и, ковырнув, извлёк глазное яблоко наружу. Вырванный из своего гнезда большой и шаровидный кровавый сгусток, бывший ранее глазом, повис на щеке Колыванова, причиняя тому неописуемую, нестерпимо жгучую боль и впервые поселив в душу если не страх, то панику и зарождение ужаса. Полуослеплённый Колыванов истерически закричал и, не прекращая крик, страшный обликом, с повисшим на щеке и не падающим вниз глазом, извергая из красной глазной впадины мощные потоки крови, хлеставшие на пол толчками и волнами, устремился на Гинуса со столь свирепой, удесятерённой ужасом яростью, что град наносимых им ударов лишил отступавшего Гинуса какой-либо возможности обороны. Гинус упал и захрипел под тяжестью кричавшего Колыванова, вцепившегося мёртвой хваткой ему в горло. Поливая лицо противника густым и обильным потоком крови из своей отверстой глазной впадины, прокурор всё жёстче и сильнее сжимал пальцы удушающей хватки на шее Гинуса. Тот яростно бил ногами, но не мог выбраться. Секунды отщёлкивали одна за другою, шея обессилевшего Гинуса приметно синела, и Колыванов уже чувствовал, как тело бившегося в припадке удушья врага начинает ослабевать, мышцы размягчаются и сопротивление постепенно утихает. Казалось, битва близится к завершению и победитель наконец определился, как вдруг.

Как вдруг именно в эту критическую минуту входная дверь — как если бы кто-то стоял за нею и подслушивал — тихонько скрипнула и медленно отворилась чьею-то осторожною, но твёрдою рукою.

И в дверном проёме показалась Лярва.

На ней была надета убогая, дырявая и грязная футболка, вся в пятнах и пролежавшая, очевидно, немало времени среди помойного тряпья, прежде чем быть обнаруженною своей новой хозяйкой. Рядом с Лярвой стояла на своих коротеньких ножках Сучка, еле различимая под накинутой на её маленькое тельце старой коричневой курткой Лярвы, нижняя часть которой лежала на кафельном полу, а верхняя часть — то есть капюшон — была низко нахлобучена на голову девочки, лишая её возможности обзора. Рот ребёнка был наискось плотно перевязан какою-то грязною тряпкой, что издали можно было принять за перевязь в связи с больным зубом, но на самом деле эта тряпка лишала Сучку возможности говорить и кричать — и именно для этой цели была повязана. Ходунки были оставлены в квартире несчастной бабы Дуни, ибо Лярва не видела в них надобности.

Втолкнув свою дочь в квартиру Колыванова, Лярва вошла следом и плотно закрыла за собой дверь.

С ходу оценив результат поединка между Гинусом и Колывановым и ясно видя, что победа последним почти одержана, что он сидит на теле Гинуса и, крича от боли и ярости, в исступлении душит его трясущимися от напряжения руками точно так же, как сама Лярва совсем недавно душила бабу Дуню, она не стала долго думать и сняла со своего пояса висевшую в особой петле выдергу. Неспешно размахнувшись, она со свистом рассекла чугунным орудием воздух и нанесла по голове Колыванова хрусткий, оглушающий удар, мгновенно лишивший его сознания и отбросивший прочь с тела почти задохнувшегося Гинуса.

* * *

Гинус приходил в себя долго. Его огромная грудная клетка судорожно вздымалась, постепенно и с трудом восстанавливая власть тела над дыханием. За это время Сучка успела тихонько, чтобы не видела мать, приподнять капюшон и оглядеться по сторонам. Неподвижное тело Колыванова сразу, конечно, привлекло к себе её внимание, но окровавленное его лицо она узнала не сразу. Узнав же, не удержалась от вскрика, заглушённого повязкой, и машинально поднесла ко рту свой локоть, желая утишить непроизвольно вырвавшийся возглас сочувствия. Лярва недовольно на неё поглядела, но не шелохнулась. Она стояла, опершись на стену,