Book: Между Ницше и Буддой: счастье, творчество и смысл жизни



Между Ницше и Буддой: счастье, творчество и смысл жизни

Олег Цендровский

Между Ницше и Буддой: счастье, творчество и смысл жизни

© Цендровский О., текст, 2021

© Кузьмина Е., автор иллюстрации на обложке, 2021

© ООО «Издательство АСТ», 2021

Фотоматериалы предоставлены Shutterstock / FOTODOM

Инициатор проекта – Дмитрий Ерин

Предисловие: Притча о двух солнцах

Когда на чистом и ясном небе сияет солнце, согревая и озаряя все вокруг, я не в силах сопротивляться этой древней волшбе. Возникает чувство, будто ты испил из того самого источника жизни – причастился вечной юности и свежести, наполнился энергией, счастьем и смыслом. Это великий дар стихий, несомненно, и столь легко быть радостным под его ласкающими и проницающими лучами. Но именно потому я не могу не видеть его несовершенства, его трагической хрупкости и уязвимости. Да, это великий дар, но это всего лишь дар. Он дается редко, он дается произвольно, тепла его мало, да и солнце нечасто загорается над человеческим существованием. Нельзя построить жизни на чужих милостях и смиренно ждать позволения мира что-то испытать и кем-то быть. Это значит строить дом на песке. И как, наконец, быть всем тем, кому обстоятельства не протягивают руку помощи? Кто не видит солнца, кто выходит с утра во мрак и идет во мраке? У каждого бывают такие периоды; у многих так проходит едва ли не большая часть жизни.

Нам требуется надежная внутренняя опора, и мы можем ее обрести, ибо можем зажечь солнце в себе самих. Так же, как звездное небо есть не только над нашими головами, но и в наших головах, мы содержим в себе источник животворного дневного тепла. Поначалу он мал и слаб, но если его пестовать и поддерживать, то оказывается, что внутреннее светило сияет много жарче того, что над головой, и заменяет его с лихвой. Более того, оно надежно, оно не обманывает, оно разгоняет внешний мрак и расцвечивает серые ландшафты бурными красками. Чем это солнце сильнее, тем менее мы зависим от погоды обстоятельств и сами формируем климат вокруг. Стоит же небу жизни проясниться, как свет из двух великих источников множится и соединяется в единое целое. Так только и достигается ближайшее подобие рая на земле, о котором столько грезили и грезят люди – гармонией обоих начал, большого внутреннего и малого внешнего.

Но что именно подразумевается под этим преображающим нас вожделенным теплом? Первое, что приходит в голову современному человеку, это то, что речь идет о счастье. О той точке, в которую все мы стремимся, пускай и разными маршрутами, о естественной первоцели бытия. Нельзя, однако, поддаваться искушению простых ответов. В большей части эпох и культур человечества идея о личной радости как ценности была настолько побочной и незаметной, что это должно вселить в нас сомнения. Конечно, люди всегда хотели, хотят и будут хотеть счастья, независимо от того, что они или их культура о том думают, но уже этого наблюдения довольно, чтобы понять – счастья недостаточно.

Исследование истории, человеческой психики и физиологии мозга привело меня к пониманию, что есть еще два необходимых компонента: творчество и смысл. В ходе первого раздела книги мы подробно рассмотрим как их по отдельности, так и тот глубинный исток, в котором все три берут начало. Вместе они образуют великую Триаду человеческой экзистенции, троякую первоцель, поддерживая друг друга, но при этом совершенно друг к другу не сводимые.

Человек может быть счастлив, а вместе с тем бездеятелен и не чувствовать даже дуновения смысла в собственном бытии. Тогда счастье это, лишенное опор, хрупко, пресно, одномерно, и, разумеется, бесплодно. Человек может быть продуктивен, но при этом несчастен и быть заражен бациллой нигилизма, ощущением разлагающей его абсурдности. Тогда творчество его обыкновенно тронуто порчей и распространяет ее вовне, его созидательный потенциал подорван, а сам он страдает – поистине без всякой нужды и пользы.

Наконец, мы можем ощущать высшую осмысленность своего бытия, но не мочь и не уметь найти себе практического применения, как и удовлетворения в жизни.

Лишь когда все элементы великой Триады сходятся воедино, раскрываются высшие возможности человеческой жизни. При здоровом единовременном росте они помогают друг другу: счастье делает нас деятельнее, творчество делает нас счастливее, существование наполняется смыслом, а тот, в свою очередь, окрыляет нашу эмоциональную жизнь и созидательный процесс. Все те цели, от мала до велика, к которым стремятся люди, есть попытки, пускай и неуклюжие, припасть к этим трем великим режимам бытия или хотя бы к одному из них.

Первый способ достичь этого – внешняя самореализация, старание вымолить у стихий не громов и молний, а сияния чистого солнца над головой и своими собственными усилиями обеспечить хорошую погоду. Конечно, мы можем в поте лица работать над вмещающими нас обстоятельствами, но мироощущение слишком сильно зависит от свойств самого воспринимающего их субъекта. Когда внутренне неустроенный индивид оказывается в райском саду, все это благолепие искажается и преломляется в его омраченном уме и порой трансформируется в адские ландшафты. С другой стороны, даже если в душе и царят мир да покой, но сама она не развита и не вытружена, ситуация становится лишь немногим лучше. Жизнь может многое предложить такому человеку, но, по горькой иронии, он очень мало способен от нее взять. Дверки его сознания так малы, что способны впустить лишь малую толику потенциально доступной ему полноты действительности.

Возможности внешних условий нашего бытия чрезвычайно ограничены, а результат очень хрупок. Мы получаем от них не белоснежную улыбку счастья, продуктивности и смысла, но скорее их бледную тень – одномерную и грубую. Не покоящиеся на внутренней основе, эти желаемые состояния всегда носят на себе печать неудовлетворённости, подспудное ощущение пустоты и обделённости, постоянное пресное послевкусие. Нельзя забывать, наконец, и то, как переменчива фортуна и сколь опасно зависеть от милости климата. Стоит судьбе нахмуриться, стоит солнцу скрыться за тучами, и сделавший ставку на внешнюю самореализацию баловень судьбы оказывается заперт в темноте, которой ему нечего противопоставить. Темноте тем более густой, чем ярче до того был свет.

Не нужно героически пренебрегать подарками бытия и похвальным стремлением улучшить условия своей жизни. Необходимо, однако, понимать, как скуден их арсенал и капризен нрав. Приоритетная работа сосредоточена в совсем ином измерении – над той силой человеческого сознания, что меняет и преображает обстоятельства и возносит человека над ними, что умножает падающие на нас лучи света и дает бой опускающейся тьме. Это и есть внутренняя самореализация, развивающая способность человека сохранять радость и силу даже в ненастье и спокойствие среди бури. Она направляет, поддерживает и дополняет внешнюю, без нее почти бессильную, и уподобляет нас тем растениям, которые цветут и на самой каменистой почве.

Что и говорить – путь внутренней самореализации не прост. Хорошая новость все же в том, что он однозначно проще задачи воплотить главные цели человеческой жизни посредством изменения вмещающих ее условий. Последние обречены на позорное поражение, и как раз опыт постоянных неудачных попыток одержать победу приемами, которые просто не могут работать, делает людей пессимистами. Они возводят хулу на действительность и смотрят на нее из-под насупленных бровей именно потому, что всегда искали тепла и света не по тем адресам. Из-за этого они решили, что их не найти вообще. Индивид видит свое страдание и страдание окружающих. Он замечает, что мир жесток и бессмыслен, что человек – глуп и слаб, а силы его малы. Он приходит к выводу, что все это следствие порочной структуры самого мироздания, но никак не человеческой неуклюжести. Люди сперва формируют в себе надуманные ожидания касательно того, чем должна быть реальность и что они должны в ней делать, а затем злятся на мир, когда тот отказывается вмещаться в эти искусственные построения.

Горестные судьбы мира, а также личные беды и несовершенства кажутся столь значительными и непреодолимыми лишь в силу непонимания того, в каком измерении их решение становится возможным. Мы похожи на тех дураков, которые страдают от жажды, сидя возле чистейшей реки, и посылают миру проклятия за то, каким засушливым местом он является. Река, возле бурных вод которой мы изнываем, есть наше собственное сознание. Его можно сравнить с цветным стеклышком со сложной трехмерной конфигурацией, властно преображающим и интерпретирующим все, что попадает на его поверхность. Именно от свойств этого стеклышка в большей мере зависит то, какой предстает действительность и какой отклик в нас вызовут те или иные происшествия.

Как будет показано далее в опоре на последние научные данные, все переживаемые человеком состояния есть информационные потоки в нашей психике, движением которых можно и нужно управлять. Счастье, смысл, творчество – это не то, что происходит с нами сейчас, было в прошлом или может ожидать когда-то в будущем. Это сам способ проживания действительности. Они есть не набор обстоятельств, а то, как мы относимся к происходящему с нами – специфическая и устойчивая конфигурация информационных процессов внутри индивидуального «Я». Это понимание в той или иной форме пронизывает многие интеллектуальные традиции, от древнегреческих философских школ (софизм, скептицизм, эпикуреизм, стоицизм) до йоги, буддизма и даосизма. Мастер дзен Тит Нат Хан резюмировал древнее убеждение всей восточной философии в следующей лаконичной формуле: «Не существует пути к счастью. Счастье и есть путь».

Иными словами, сам способ проживания реальности, а не ее конкретные характеристики и набор внешних фактов существования, определяют качество нашей жизни – и не только счастье, а весь ее ход и итоги. Все подлинные достижения есть достижения внутренней самореализации, очищение сознания от искажений восприятия и положительная трансформация нашего умения проживать вереницу мгновений. Если здесь мы достигли успехов, то все остальное оказывается второстепенно. Если же нет, то всякие прочие «приобретения» тщетны, будь то имущество, положение или люди.

Непонимание устройства психики и болезненное трение ошибочных ожиданий о действительность вынуждает людей гневно выставлять реальности счета. Но стоит избавиться от этого груза и подойти к собственной жизни с иной стороны, как обнаруживается, что с устройством реальности все в порядке. В ней нет никаких препятствий для единства счастья, продуктивности и смысла для каждого из нас. Если пока что это звучит неубедительно, вопрос можно сформулировать еще проще и вне всякой зависимости от того, как мы относимся к миру и своим перспективам в нем.

Перед любым индивидом стоит фундаментальный выбор: продолжать жить дальше или отказаться от этого. Если мы выбираем жить, то первейшая наша цель, по определению, это разобраться в том, как сделать это лучше. Каков бы ни был мир, раз уж мы в нем, пока мы еще в нем, лишь одно в высших интересах индивида: приближаться шаг за шагом к великой Триаде, преодолевать бессмысленное страдание, свои ограничения и изъяны восприятия. Независимо от того, до какой степени у человека получится добиться этого, даже у самого прожженного пессимиста не возникает сомнений, что движение как назад, так и вперед возможно. Альтернативой последнему является несчастное, жалующееся, бесплодное и ничего не пробующее изменить пребывание в заложниках у злополучных обстоятельств и своих собственных заблуждений.

Чтобы вступить на путь положительных трансформаций, необходимо признать основополагающий факт: хотя человек един со всем древом жизни, кое в чем мы кардинально отличаемся от прочих животных. Лишь мы, homo sapiens, являемся исследователями и творцами в полном смысле этих слов. Ни одно живое существо на земле не познает и не способно познать устройства вмещающего его миропорядка. Ни одно живое существо, кроме нас, не является созидающим; лишь мы творим нечто принципиально новое и небывалое.

Эти две фундаментальные роли есть одновременно две высшие ценности человеческого существования, в горниле которых выкованы окружающие нас блага. Можно потому утверждать, что чем более индивид является исследователем и творцом, тем более он человек в смысле своего специфического отличия от остального природного мира. Стремясь к раскрытию высших возможностей собственной жизни, мы должны сперва понять ее устройство и затем воплотить собранное знание на деле. Мы, следовательно, должны быть познающими и созидающими. Лишь познание и творчество, фундаментальные ценности и роли человечества, в состоянии вымостить дорогу вперед.

Сегодня мы не первые и не последние, кто взялся за великое предприятие устроения жизни. За несколько тысяч лет существования цивилизации и сотни лет развития современной науки было накоплено богатейшее интеллектуальное наследие. Главная задача потому – не столько добыть новый материал, сколько возвести прочное здание из уже имеющихся в изобилии кирпичиков. Как верно заметил Людвиг Витгенштейн в своих «Философских исследованиях», «проблемы решаются не через приобретение нового опыта, а путем упорядочения уже давно известного».

Если мы обратимся к западной философии, то встретим сотни разных противоречащих друг другу решений интересующих нас этических проблем. Все это многообразие при этом ветвится из единого глубинного истока, где уже две с половиной тысячи лет царит почти полное единодушие в отношении базового вопроса о том, как индивиду следует управлять движущей им стихией желания и выстраивать отношения с миром. Как будет продемонстрировано впоследствии, существо западной парадигмы в самой концентрированной и законченной форме было сформулировано одним из величайших мыслителей в истории – Фридрихом Ницше. Именно его учение выбрано здесь как наиболее точная суммация идей и духа всей интеллектуальной традиции Запада.

Аналогично, на классическом Востоке, от Индии до Китая и Японии, мы наталкиваемся на многоголосицу различных взглядов и жизненных практик. Анализируя их содержание внимательнее, мы обнаруживаем, что непрестанные споры восточных мыслителей опять же берут начало из единой живой основы: из некоего набора основных тезисов, разделяемых большинством заметных философов этой сверхцивилизации. И если западный образ мышления емко воплощен в трудах Ницше, то для Востока эту роль играет Сиддхартха Гаутама, то есть Будда.

На фундаментальном уровне осмысления Запад и Восток, Ницше и Будда подходят к тем же проблемам человеческого существования, но делают это с противоположных концов и предлагают диаметрально противоположные решения. Обе парадигмы обладают высоким внутренним совершенством и эффективны в своей системе координат, но вместе с тем им присущи изъяны, вытекающие из их крайности. Противоположность восточного и западного философского наследия есть противоположность двух полюсов одного глобуса, двух частей одной картины. Чтобы увидеть ее всю, в этой книге мы попробуем встать между Западом и Востоком, между Ницше и Буддой. Нам потребуется сперва отдалиться, затем сблизить и переосмыслить оторванные фрагменты в новом синтезе. Это и позволит преодолеть вытекающие из их полярности изъяны.

В исследовании того, как выстраивать жизнь и управлять своими психическими процессами, мы оттолкнёмся от философского наследия человечества. Однако оно не может быть единственной опорой. Знание будет действительно надежным лишь тогда, когда мы примем в расчет все дисциплины, занимающиеся человеком, и не потеряем связи с современным состоянием науки. Сегодня, благодаря прорыву в исследованиях мозга, эволюционной биологии и нейробиологии, а также технологиям вроде фМРТ и ТМС, ряд важнейших проблем устройства нашей психики перестают быть предметом гениальных догадок и входят в область точного знания. Теперь мы способны проверять и обосновывать многие философские тезисы строгими научными методами и выявлять закономерности процессов в мозге, ответственных за те или иные состояния, переживаемые индивидом.

Цель этой книги – проследить ключевые траектории движения философского, психологического и научного знания, затем свести все полученные данные в единой точке и осуществить новый синтез для раскрытия высших возможностей жизни. Когда мы пользуемся предельно широким набором источников, а разные методы и уровни осмысления приводят нас к одним и тем же выводам, это является самым надежным свидетельством их корректности. Мы получаем комплексное понимание устройства реальности и собственной психики. Как следствие, в наших руках оказывается мощнейший инструмент по положительной трансформации своей жизни и мира вокруг. Если воспользоваться аналогией, книга такого рода представляет собой карту, обрисовывающую маршрут к воплощению великой Триады счастья, творческой мощи и смысла. Было бы глупо недооценивать ее важность, но столь же неблагоразумно возлагать на листы бумаги неоправданные надежды. Карта показывает, куда идти, и без нее мы будем плутать, но шаги все равно придется совершать самостоятельно и именно от этого зависит, куда мы придем. Прежде чем приступить к полноценному обзору, необходимо, однако, прояснить, что такое сама философия, выбранная здесь как главный метод рассмотрения. В чём ее принципиальное значение для человеческой жизни и как она соотносится с наукой?



Что такое философия и почему она необходима каждому?

Большинство людей относятся к философии с откровенным недоумением, и считается нелёгким делом объяснить, какую пользу она способна принести и что вообще собой представляет. Даже тема эта считается каверзной, такой, которая припирает многих мыслителей к стенке и делает их неубедительными, невнятными, заставляя пускаться в туманные рассуждения. В действительности вопрос о существе и полезности философии представляется как раз одним из наиболее простых и имеет вполне однозначное разрешение.

Прежде всего, философия является формой познания; последнее же, как с точки зрения биологической эволюции, так и с точки зрения здравого смысла – это не праздное любопытство, но важнейший инструмент. С его помощью живое существо анализирует мир, получает от него обратную связь, и эта информация ложится в основу поведения. Познание присутствует в разных формах у всех организмов, начиная от бактерий и заканчивая нами, homo sapiens. Лишь оно позволяет нам приспособиться к окружающему миру с целью выживания и умножения наших жизненных возможностей. Исследуя реальность, мы можем заострить фокус внимания на отдельных ее слоях и сферах, и так в конечном счете и родились все частные науки: химия, биология, физика, астрономия, история. Однако, помимо отдельных дисциплин, рассказывающих об устройстве частей внешнего мира, нам необходим и более общий вид исследования. Такой, который собрал бы их все воедино и применил во имя того, ради чего всякая частная наука и возникла; во имя нашей жизни и ее коренной проблемы – как прожить ее правильно и что означает это «правильно»? Лишь одна дисциплина, философия, всегда находилась в пространстве этого фундаментального вопроса, пытаясь разобраться, как быть и что делать в этом мире.

Можно было бы возразить, сказав, что для ответа на этот вопрос обращаться к философии совсем не требуется, но это означает угодить в ловушку логического противоречия. Как только мы задаёмся подобными вопросами, как только мы пытаемся разобраться, как нам устроить свою жизнь, какими целями и ценностями и в каком порядке нам руководствоваться, мы вступаем на территорию философского исследования, какое бы название этому занятию мы ни давали вместо того. Ни к одной из частных наук эти темы не имеют отношения; вернее, они значительно выступают за их границы и одновременно уходят много глубже. Всякий ученый, коль скоро он сохраняет верность научному методу, это засвидетельствует.

I. Философия не противоположна науке и не может быть заменена наукой

Теоретически такие области знания, как биология и медицина, способны разъяснить нам, как добиться здоровья и долголетия. В них тем не менее не обнаружить ответа на вопрос, стоит ли нам вообще проживать эту жизнь дальше, вопрос, который казался коренным умнейшим людям, от древнегреческого поэта Феогнида до философа Альбера Камю. Далее, сколь важно для нас должно быть наше здоровье и долголетие в сравнении с другими вещами и ценностями? В каких ситуациях, до каких пределов и во имя чего ими допустимо жертвовать?

Допустим, вы можете быть счастливы и идеально здоровы, но ценой посредственности, бесполезности и творческой немощи или же за счет страданий других людей. Стоит ли соглашаться на подобную сделку? Наконец, допустим, вы сознаете, что способны изменить этот мир к лучшему и создать нечто великое, но для этого придется пожертвовать и своим счастьем, и своим здоровьем, и в конце концов своей жизнью. Какой выбор сделать в этой ситуации? Есть ли у вас долг перед вашей страной, вашей семьёй, вашим делом, самим собой – и в чем он состоит? Какой из них имеет приоритет и почему?

Хотя это лишь случайные примеры, они являются иллюстрацией ключевого обстоятельства – не просто на каждом этапе нашей жизни, но каждый день мы оказываемся на специфических развилках. Не существует научных дисциплин, способных здесь помочь, и тщетно листать академические статьи в поисках разъяснений. Выбор того или другого направления никогда не может полностью основываться ни на отдельных науках, ни даже на всей совокупности научного знания. С одной стороны, последнее все еще крайне недостаточно. Так, наука не располагает и минимально удовлетворительными решениями самых важных для человека вопросов – счастья, продуктивности и смысла.

С другой стороны, существует зазор между фактами и ценностями, известный также как принцип Дэвида Юма – в честь сформулировавшего его философа конца XVIII века. Смысл принципа Юма в том, что из определенного положения вещей логически никак не следует (крайняя точка зрения) или не обязательно следует (умеренная позиция) необходимость определенного курса действий. Сам Юм выразил это так: из «есть» (английское «be») невозможно вывести «должен» (английское «ought to»). Один и тот же набор обстоятельств, одна и та же жизненная ситуация могут порождать совсем различные оценки и формы поведения. Одни лишь составляющие их факты не диктуют однозначной линии поведения и потому недостаточны для выбора.

Когда мы планируем свою жизнь, когда мы принимаем решения, мы всегда обращаемся к всеобъемлющему мышлению, которое собирает воедино и систематизирует имеющиеся у нас данные о мире, в том числе данные от отдельных наук. Этим интегративным мышлением и является философия. Объединяя, она вдобавок к этому содержит некое важное «сверх», ценности и их иерархию, которыми наука снабдить не может или принципиально, или в любом обозримом будущем.

Наблюдающееся порой противопоставление философского исследования и научного и пренебрежительное отношение к первому есть, как правило, следствие слабой информированности, совсем не отражающее консенсуса в реальной науке и философии. Целая плеяда гениальных ученых в разных сферах всегда отдавали философии должное и считали ее не враждебной науке, но дополняющей и интегрирующей ее.

В физике XX в. создававшие ее титаны отличались огромным вниманием и уважением к философии, чем особенно известен Альберт Эйнштейн. Ключевые фигуры квантовой механики, такие как Макс Планк, Эрвин Шредингер и Нильс Бор, занимались философией с равным энтузиазмом. Учеником последнего был Вернер Гейзенберг, еще один основоположник квантовой физики, который также был мыслителем, публиковавшим книги с говорящими заголовками вроде «Физика и философия». Гейзенберг оставил о Нильсе Боре следующие воспоминания: «Бор был прежде всего философ, а не физик; но он знал, что в наше время натурфилософия обладает силой лишь тогда, когда она до последних мелочей подчиняется экспериментальным критериям истинности» [1].

Этот перечень можно было бы продолжать сколь угодно долго для каждой из так называемых точных наук, и хотя среди выдающихся ученых были и остаются те, кто списывает философию со счетов, эта точка зрения однозначно не является преобладающей. В сегодняшней нейробиологии мы тоже наблюдаем все больший уклон в синтез философии и науки. К примеру, крупнейший нейробиолог в современной России, академик РАН Константин Анохин постоянно подчёркивает, что исследование сознания и восприятия, как и ряда других фундаментальных вопросов нейробиологии, должно начинаться с философии и заканчиваться ею [2]. Таким образом, встречающаяся порой позиция, будто настоящие ученые занимаются решением конкретных проблем и равнодушны к философии, считая ее «каким-то непонятным пустословием», не имеет ничего общего с действительностью.

II. Философия есть самая практическая из всех дисциплин

Именно потому, что она есть применение разума по его основному назначению: направлять и информировать наши главные решения. Ее целью является положительная трансформация индивида и общества на наиболее глубинном уровне, для чего прежде требуется определить, каковую трансформацию следует счесть положительной и как ее добиться. Занимающаяся выяснением этого теория есть, однако, лишь инструмент на службе практики жизни, и чем более это обстоятельство игнорируется, тем больше философия предает свое существо. Таков коренной грех отвлечённого мышления – оно постоянно замыкается в себе и забывает, что является только средством. Философия вырождается тогда в то, чем она столь печально известна: она становится пустым и праздным жонглированием понятиями, искусством возводить собственные воздушные замки и разрушать те, что построены другими.

Иными словами, подлинная философия есть наука и искусство самой жизни, и кто может, не покривив душой, сказать, что овладел ими в совершенстве? Наоборот, от этого человек далек как ни от чего другого, ведь даже не считает их освоение важнейшей самостоятельной задачей. Всякому известно, что дабы стать хорошим врачом, инженером или химиком, нужны годы упорных и сосредоточенных усилий. Жить, однако, люди привыкли по наитию, по инерции, проясняя какие-то вопросы вскользь и между делом, и в этом сложнейшем из предприятий чуть ли не каждый мнит себя знатоком. Жизненные советы раздаются с щедростью и самоуверенностью, которые были бы немыслимы, если бы речь шла о ракетостроении или операциях на мозге. Но не нелепо ли полагать, что выбрать верный курс в жизни и привести ее в порядок проще, чем вышеназванное, что это не требует многих лет кропотливого труда, строгой дисциплины, специфических знаний и навыков?

На этапе своего возникновения и на Востоке, и на Западе философия отличалась стократ большей дельностью, нежели сейчас, именно в этом ключевом пункте. Она была подлинно практической, экспериментальной дисциплиной. Слова мыслителей не расходились так разительно с делом, и вы могли быть уверены, что индийский йог или буддист живут тем, чему они учат и во что верят. Они выдвигали собственные этические гипотезы и добросовестно проводили эксперименты по их воплощению на практике; они ставили собственную жизнь на кон и не боялись с ней расстаться во имя своих убеждений. Греческие киники, софисты, стоики, эпикурейцы, китайские даосы или конфуцианцы – это были не носители идей, а носители образов жизни, столь характерные и выделяющиеся из толпы, что походили на некие биологические виды.

Эти люди не занимались философией – они сами были философией, живым поиском, не лишённым, как всякое исследование, ошибок, но по крайней мере искренним и смелым. Наконец, в тех же Древней Греции, Индии или Китае человека бы подняли на смех как сумасшедшего, если бы он заявил, что построить корабль или возвести роскошный дворец проще, чем философствовать, чем просто научиться быть. Сегодня, впрочем, это широко распространённая точка зрения. То, что было очевидно людям Древнего мира и ясно как день, ныне почти революционное заявление.

Философия вызывала такое громадное уважение в прошлом и столь часто наталкивается на презрение сейчас вовсе не из-за прогрессивности века, в который мы живем, будто бы более не нуждающегося в ней. Дело в том, что она и правда стала смешной и не из-за того, что изрекает нелепицы – что, впрочем, не редкость. Она предает свое существо, когда перестает быть практикой жизни, предает свое назначение, и это чувствует даже простой человек, кривящий губы в пренебрежении пустыми разглагольствованиями. Тот же самый индивид, справедливо осуждающий праздную игру понятиями, может считать вздором представления Сократа или глубоко ошибочными построения Будды. Но вот презирать этих людей и их жизненный путь у него едва ли получилось бы, в особенности, если бы он столкнулся с ними в действительности, соприсутствовал при их жизни. Их выкованная напряжением воли личность, их внутренние достижения, верность себе, честность поисков истины и служение всеобщему благу вызывают благоговение вне зависимости от нашего согласия или несогласия с ними.

III. Философия не просто необходима, она неизбежна

Поскольку всякий человек опирается в своем поведении не только на инстинктивные алгоритмы, но и на широкий набор сформированных в течение жизни программ. Даже если он никогда не открывал книги, то все равно имеет внутри себя систему координат и ориентиров, ту грубо размеченную карту действительного мира, которая и является его мировоззрением. Наш вид, человек разумный, с полным правом может называться homo philosophicus – человек философствующий – в силу того, что эти две характеристики, в сущности, тождественны. Каждый из нас обладает разумом, но мы сильно разнимся в том, сколь хорошо его применяем. Равным образом перед человеком никогда не встает вопрос, заниматься ли ему философией, то есть постигать ли ему науку и искусство жизни. Вопрос только в том, насколько он будет в этом умел и сознателен.

IV. Философия есть единственный путь к свободе и подлинности

Единственная возможность формировать свое поведение преимущественно изнутри ориентиров, рожденных нашим умом или по крайней мере тщательно им проверенных. Когда мы отказываемся критически исследовать и перестраивать руководящие нами принципы и ценности, конструировать собственную картину мира, мы не облегчаем себе жизнь. Это лишь означает, что нас приводят в движение шаблоны, загруженные из социокультурной среды, и вероятность, что они нам полезны, исчезающе мала. Мы тогда являемся даже не индивидами, а просто голограммами и отражениями окружающей реальности, слепленными по единым образцам. В нас весьма мало «Я» и очень много «Других».

Человек, для которого философия не есть целенаправленная практика, просто не в состоянии выяснить, чьим интересам он в действительности служит, марионеткой каких экономических, политических и идеологических сил является. Он не сумеет ни задать этого вопроса, ни тем более найти ответа и пребывает в иллюзии, что стремится к собственному благу. Он не имеет привычки к исследованию своего программного кода, слеп к его содержанию и потому бессилен его поменять.

Считать, что подобные перемены невозможны, означает впадать в большое заблуждение. Уже начальных знаний истории и нейробиологии достаточно, чтобы увидеть, что и среди мощнейших биологических алгоритмов поведения непросто найти то, что не могло бы быть преодолено сознательным усилием или культурной надстройкой. Стремление к продолжению рода, сохранению жизни, к питанию – все вшитые в нас базовые потребности со сравнительной лёгкостью корректируются или вовсе отступают перед волевым решением. Пластичность же выработанных в течение жизни программ еще выше, чем у биологических, потому ничто не мешает нам освободить свое сознание от идеологических вирусов и пороков восприятия, если мы всерьез за это беремся.

V. Философия не ставит своей целью сообщение чего-то нового

Мы привыкли ожидать от мудрости, что она непременно снабдит нас замысловатыми откровениями, которые раскроют нам глаза и поразят как удар молнии. Человеческая природа, однако, не претерпела никаких изменений за последние тысячи лет, и потому неизбежно, что многие справедливые мысли о ней уже были столько раз высказаны. Нам следовало бы опасаться как раз подчеркнуто новых идей. То, чего мы так или иначе не знаем, не носим уже в себе, скорее всего, бьёт мимо цели.

Совершенная новизна нередко означает чуждость, означает, что предлагаемый маршрут и ви́дение не берут начала в нашем «Я», не отражают его устройства и природы, потому мы и не узнаем их. Наконец, самое мудрое, самое глубокое, самое действенное из того, что нам приходится встречать, есть то, что мы всегда знали. Знали, но боялись и против чего полубессознательно оборонялись. Страх наш вполне понятен, поскольку эти простые истины тяжелы на практике, они влекут за собой ответственность и напряжение сил. Стоит нам, однако, услышать их извне, как нечто внутри тотчас навостряет уши, резонирует, откликается – узнает.

Философия, когда она подлинна и дельна, не привносит в наше существо «нового». Она вытаскивает на свет, она высвобождает и оказывает поддержку лучшей части нашего «Я» – созидательным инстинктам. Философия помогает нам стать теми, кем мы можем, хотим и должны стать. Перед тем ей нередко приходится соскребать с человека вязкий слой лжи, которым он опутал себя, чтобы избежать ответственности, и в который его постоянно заворачивает внешний мир, дабы использовать в своих целях. Самое полезное, что можно получить в ходе знакомства с чужой мыслью – это услышать исходящим извне голос той части нашего «Я», что нацелена на рост и преодоление собственных ограничений.

VI. В основании большинства бед индивида и общества лежат мировоззренческие ошибки, которые исправляются лишь философской работой

Поведение индивида имеет два важнейших взаимно сообщающихся источника, и если прибегнуть к компьютерной аналогии, то первый – это уровень «железа» (hardware). Это наша биологическая начинка, почти полностью совпадающая у всех представителей вида. Здесь находятся исходные потребности, инстинкты, рефлексы, аппарат восприятия и специфическая видовая интерпретация мира. Следующий уровень, уровень софта (software), содержит в себе управляющие нашей биологией культурные коды и личные установки. Это более сложные модели поведения и интерпретации, которые мы усваиваем из внешней действительности или сами конструируем внутри себя.



Так же как одинаковые компьютеры с разными операционными системами и запущенным ПО ведут весьма непохожее существование, специфический жизненный путь и решения индивида зависят от софта. С одним вы мечтаете завести детей и прожить жизнь, будучи законопослушным колёсиком общественного механизма, а с другим вы уже террорист-смертник или монах-отшельник. Более того, как многократно продемонстрировала история, переустановка такого ПО с легкостью эти роли меняет и превращает первых во вторых.

Можно взглянуть на любую проблему, от войн и бессмысленной жестокости до коррупции, халатности, экономического хищничества или экологической безответственности. Все они – продукты моделей поведения, залегающих в слое культурного и личного программного кода, и одновременно следствия глубокого заблуждения индивидов касательно условий собственного блага.

Точка зрения, что не только личная неустроенность, но и общественные проблемы коренятся в сфере идей, кажется некоторым крамольной. Многие школы мысли последних двух столетий, и в первую очередь марксизм, настаивали на обратном: на том, что мышление представляет собой лишь вторичный продукт социально-экономической структуры. Теория эта трещала по швам еще столетие назад, и ныне почти не осталось людей, падких на столь однобокий материализм. Той решающей силой, что формирует поведение, является мировоззренческий климат каждого общества и внутренняя работа личности. Именно поэтому люди, выросшие в одинаковых социально-экономических условиях и обладающие почти идентичной биологической основой, могут столь разительно отличаться по образу жизни и характеру решений.

Гегель, один из влиятельнейших философов, в своем письме к Нитхаммеру подчеркнул: «Теоретическая работа – в этом я убеждаюсь ежедневно – дает больше, чем практическая; стоит только революционизировать царство представлений, и действительность уже не в силах устоять» (28 октября 1808 г.). Иными словами, теоретическая работа является высшей формой практики, ибо всякая практика уходит в нее корнями. Всякая революция и реформа – и личная, и общественная – всегда возникают в умах и в умах же происходят.

VII. Философия создает и наделяет силами тех, кто решает экономические, политические, научные и иные проблемы общества

Прежде чем приводить в порядок общество и мир, необходимо взяться за нечто менее амбициозное – начать с себя и сделать это со своей жизнью. Судьба всех более масштабных предприятий зависит от того, до какой степени это будет достигнуто, от самих берущихся за них людей. Несмотря на всю очевидность этого, люди предпочитают начинать с другого конца, чем, я предполагаю, и объясняется львиная доля наших несчастий. Мы видим множество так называемых конкретных проблем и задач, для которых философия будто бы не требуется, но забываем, что она как раз и ставит своей целью создать сильную личность и заложить необходимые для их решения качества. Свобода, критичность и целостность восприятия, умение видеть общую картину, творческая ориентация, дисциплина, понимание устройства своей психики, источников собственной продуктивности, счастья и несчастья – все это и многое другое лежит в основании успешности всякого дела.

Нельзя забывать, что философия есть не что иное как наука и искусство жизни – важнейшее и сложнейшее из дел. Каждый, кто пытается разобраться в этих вопросах, обращается к философии, и в наших интересах делать это всерьез, умело и методично. Первым шагом здесь явится понимание самой структуры внутренней работы, которая распадается на три ступени: самопознание, самоосвобождение и самосозидание.

На первой мы постигаем собственную природу в широком контексте мира и управляющие нами механизмы, без какового знания мы не способны принимать взвешенных решений. В ходе самоосвобождения мы очищаем свою личность от чужеродных напластований, от представлений и поведенческих моделей, которые подавляют наше естественное развитие. Наконец, в процессе самосозидания человек раскрывает высшие возможности своего существа; он преодолевает искажения восприятия и формирует в себе привычки и установки, способствующие его счастью, продуктивности и осмысленности. Архитектура всей книги опирается на эти три взаимосвязанные ступени философской работы, каждой из которых посвящён отдельный раздел. Теперь попробуем взойти на первую из них и сделаем попытку пролить свет на важнейшие компоненты человеческого бытия, соединив последние достижения науки с философским наследием Запада и Востока за последние два с половиной тысячелетия.

I. Самопознание

Почему мы чувствуем то, что чувствуем: главный механизм человеческой психики

Прогуливаясь вечером по знакомой до скуки улице, вы внезапно замечаете яркие огни вывески. Это – бар, и можно поклясться, что еще вчера его там не было. Причудливый фасад и излучаемая им тайна разжигают ваше любопытство, так что вы решаете зайти внутрь. Действительно, заведение необычное, на этот счет нет никаких сомнений, хотя трудно сказать, в чем тут дело. Вы подходите к барной стойке, усаживаетесь в самый угол и начинаете наблюдать. Посетителей много, но, к вашему изумлению, никто не пьет и кругом нет ни стаканов, ни рюмок. Проходит пара минут, затем еще одна, и вот сидящий неподалеку мужчина протягивает бармену меню, зажав на чем-то палец. Тот понимающе улыбается и принимается за дело, ныряя под стойку, хватая то одну бутылку, то другую и выполняя все присущие профессии ритуалы. Наконец, коктейль готов, но вместо того, чтобы дать его мужчине, он залпом выпивает его сам и неприятно морщится, как будто это лимонный сок да вдобавок испортившийся.

Клиенту такая наглость вряд ли придется по душе, думаете вы, но тот только довольно кивает и продолжает сидеть как ни в чем не бывало. Время идет, гости делают один заказ за другим, и всякий раз дикая сцена повторяется: все сделанное барменом тотчас выпивается им же самим. Более того, похоже издевается он над собой совершенно бесплатно, поскольку в заведении и кассы-то нет. Лишь изредка на лице бедолаги мелькает радость. По большей части – это кислая гримаса, усталость или мрачно насупленные брови. Кто эти садисты, заставляющие человека собственноручно делать и затем пить какую-то дрянь? Зачем он с такой извращённой точностью выполняет каждый заказ, если в его распоряжении сотни божественных напитков, и сверх того – зачем делает это задаром?

И правда, зачем? Вопрос вовсе не праздный, поскольку это не сюрреалистическая зарисовка, но история каждого из нас. Все то счастье и несчастье, что мы можем испытать в жизни, от глубочайших бездн отчаяния до заоблачных высот душевного подъема, уже пребывают внутри нас. Они расфасованы по ингредиентам в маленькие и большие бутылочки, что стоят прямо за нашей спиной и жмутся друг к другу под барной стойкой. Всю жизнь мы пытаемся выпросить у внешних и внутренних сил разрешение достать одну из них, испытать что-то хорошее, разрешение воспользоваться тем, что и так всегда было и будет нашим. Для этого мы лихорадочно суетимся, покупаем вещи и читаем книги, заключаем браки и ездим в путешествия. Гоняясь за целями, предметами и людьми, чтобы вымолить у них позволение быть счастливыми, мы подходим к проблеме не с той стороны. Извне подобные разрешения выдаются скупо и неохотно. Чаще нам вручаются талончики, по которым мы должны сами себя выпороть, и человек исправно принимает такие заказы – как от программных модулей своей психики, так и от окружающих людей.

Нельзя слишком уж костерить за это нашего внутреннего бармена: так уж он устроен, и у него отчетность. Не может он мешать для себя все, что ему вздумается, иначе заведение пойдёт ко дну и утянет его за собой. Вместе с тем хорошо известно, что ловкий бармен способен освоить искусство водить клиента за нос и немного химичить с составом – да так, что никто не заметит. Более того, он должен это сделать, должен взбунтоваться против злой системы, что не только в его власти, но и составляет его высший долг перед самим собой. Это не означает, что он будет теперь пить жадными глотками одну лишь пищу богов, но он в состоянии выправить врожденные и приобретенные дисбалансы. Выслушивая очередной заказ, наш внутренний бармен должен воспитать в себе привычку преодолевать инерцию покорности и начать сознательно трансформировать свое меню, не ожидая на то сторонних разрешений.

Добиться этого вполне возможно, но сперва нужно понять, как вся система функционирует – понять устройство собственной психики. Уже первый брошенный внутрь взгляд позволяет нам увидеть, что главной пронизывающей ее стихией является желание, которое неразрывно связано с полюсами страдания и счастья. Это несложное наблюдение легло в основу этических размышлений величайших философов Запада, от Аристотеля и Эпикура до Шопенгауэра и Ницше, как и большинства восточных мыслителей. Человек инстинктивно стремится быть поближе к полюсу радости, и кажется очевидным, что для этого нужно создавать для нее специфические условия, то есть подмешивать в коктейль будней больше жизненной сладости.

Между тем с точки зрения барменского искусства это глубоко ошибочный подход. Если мы хотим, чтобы напиток получился вкусным, нам в первую очередь требуется позаботиться, чтобы в нем было меньше яда и горечи, ибо и малых доз достаточно, чтобы он был изрядно подпорчен. Причина в том, что негативные переживания намного интенсивнее положительных, они с большей лёгкостью возникают, дольше длятся и тяжелее подавляются. Более того, даже в небольшом количестве они не просто перекрывают собой радостные переживания, как горечь перебивает сладость и мешает ей насладиться, но активно подавляют выделение нашим мозгом ответственных за положительные эмоции веществ – дофамина, норадреналина, серотонина, окситоцина и опиоидных пептидов.

Ключевая биологическая функция боли и страдания, страха и тревоги в том, чтобы служить сигнальной системой, оповещающей организм о действительной или потенциальной опасности. Назначение же положительных эмоций, напротив, сопроводить удовлетворение потребности или указать на ее близость. По самой природе вещей сигналы первого типа гораздо важнее для эволюции, ведь достаточно один раз их проигнорировать, чтобы выбыть из игры раз и навсегда. Возможностей удовлетворить потребность может подвернуться много, но вот умереть получится только единожды. Неудивительно тогда, что звук сигнализации куда громче и навязчивее, чем зовущего к обеду колокольчика, и она постоянно дает ложные срабатывания. Так безопаснее, и лучше сто раз пострадать от нее зазря, чем один раз не обратить внимание на серьезную угрозу.

В течение двух с лишним сотен миллионов лет естественный отбор осуществлял смещение эмоционального баланса млекопитающих в негативную часть спектра просто потому, что это существенно повышало выживаемость. Мы все есть потомки тех существ, которые предполагали худшее и при странном шорохе в кустах предпочитали думать, что это хищник, а не случайно упавшая ветка. Оптимисты, склонные расслабиться и видеть светлую сторону вещей, оставили после себя лишь несколько окаменелых костей. Природу никогда не заботили чьи бы то ни было нежные чувства, только выживание и передача генов потомству, и эволюция проходила в пользу существ с повышенной активностью центров отрицательных переживаний в мозге – это давало несомненные преимущества.

Как следствие, нетрудно вызвать у человека крик боли или обратить в паническое бегство, но вот ради крика наслаждения придется изрядно потрудиться. Более того, даже формирование памяти эффективнее проходит на негативном эмоциональном фоне, чем на положительном, каковой результат мы неизменно получаем в исследованиях на любых живых существах, от крыс и приматов до людей. Причина вновь в том, что для выживания куда важнее запомнить модель поведения или ситуацию, которая представлялась нам угрожающей, ведь в следующий раз эта угроза может оказаться последней. Большинству людей из личного опыта известно, что тягостные воспоминания, травматический опыт и негативные ассоциации ярче, интенсивнее и неотвязнее радостных. Они крепко пропечатываются в психике и обладают несравненно большим сроком годности.

Ввиду универсальных нейрофизиологических особенностей мозга мы неизбежно приходим к пониманию, что борьба за счастье должна начинаться с противоположного конца, иначе она обречена на полное поражение. Там же традиционно располагаются два тесно сопряжённых, но, строго говоря, различных явления: боль и страдание. Боль является реакцией организма на повреждение тканей: клеточные мембраны, разрываясь, выпускают специальные вещества, иногда именуемые «сигналы SOS». Эти вещества (в первую очередь простагландины) присоединяются к расположенным почти по всему нашему телу болевым рецепторам, и в нервных окончаниях рождается электрический импульс, называемый «потенциал действия». Затем сигнал, как правило, бежит в спинной мозг, а оттуда, если не будет задержан фильтрами, попадает в головной, рождая всем нам знакомое чувство.

Страдание, с другой стороны, хоть и всегда сопровождает боль, но ею не ограничивается – подконтрольная ему сфера стократ шире. Оно представляет собой реакцию не на повреждение клеточных оболочек, но на реальное или воображаемое повреждение наших интересов или опасность такового. Человека можно назвать подлинным изобретателем страдания, ибо лишь в обширном пространстве человеческого ума эта сила смогла выпрямиться во весь рост и расправить свои черные крыла. Наш ум усилил биологическую склонность жизни пребывать в состоянии повышенной тревожности. У животных просто не хватает вычислительной мощности и воображения, чтобы творить целые анфилады многократно раздутых и подчас ложных угроз и неудовлетворённостей и постоянно бить себя током при их виде.

Фундаментальный механизм страдания можно назвать «экзистенциальным разрывом». Он представляет собой самоподдерживающееся противоречие между «я имею» и «я хочу», и вся наша сознательная психическая жизнь структурируется взаимным перемещением двух его планок. Увеличение дистанции между ними или простое ее созерцание порождает все известные человеку формы страдания, сводящиеся к единому тезису: положение вещей не таково, каким оно должно быть. Вы совершаете арифметическую ошибку – что-то идет не так. С самого утра льет дождь – что-то идет не так. Коралловые рифы погибают и полярные льды тают – что-то идет не так. Вы боитесь, что вас не примут на работу – что-то может пойти не так. Каждый раз мы получаем удар кнута, и сила удара прямо пропорциональна величине и значимости несоответствия.

Биологический смысл у этого двояк. С одной стороны, негативные эмоции являются мощной мотивационной силой, побуждающей изменить неудовлетворительную ситуацию и избавиться от гнетущего чувства. Но что даже важнее, они играют ключевую роль в процессе обучения. Так существо запоминает, что определенная модель поведения неэффективна или же какой-то объект представляет опасность. Напротив, какой бы прилив положительных эмоций мы ни испытали, он суть регистрация нервной системой приближения или состояния близости нижней планки «я имею» к верхней – «я хочу». Выделяющиеся вещества (прежде всего, дофамин) мотивируют наше движение в направлении потребности и затем закрепляют приведшую к успеху стратегию поведения сладким пряником.


Между Ницше и Буддой: счастье, творчество и смысл жизни

С нейробиологической точки зрения, экзистенциальный разрыв обеспечивается поясной извилиной – огромной структурой мозга, залегающей сразу под корой больших полушарий. Именно поясная извилина сравнивает действительное положение вещей с ожидаемым и рассылает информацию по другим системам [3]. Если наши действия не принесли желаемого результата или что-то в этом мире не так, сигнал отправляется в главные центры негативных эмоций – в миндалину, заднюю часть гипоталамуса и островок. Гипоталамус, не теряя времени даром, объявляет тревогу и увеличивает выработку надпочечниками кортизола – главного гормона стресса и страдания. В зависимости от ситуации он также может ощутимо повысить адреналин – гормон стресса и страха. Параллельно, вместе с активацией миндалины и островка информация посылается в префронтальную кору мозга, и вот тут-то мы всецело осознаем, как тяжко жить на этом свете.

Испытываемые при этом отрицательные переживания обрабатываются теми же центрами в мозге, что и физическая боль, и задействуют почти идентичный набор веществ. Для нервной системы различия между ударом кулаком, страхом перед ним и воспоминанием о нем крайне малы. С той лишь поправкой, что мучительные представления внутри нашего сознания куда более неотвязные и неприятные.

Хорошей иллюстрацией этого является работа болевых нервных окончаний, рассредоточенных по всему нашему телу. Их задача – реагировать на любые воздействия, от укола до сильного сжатия, и передавать об этом информацию в спинной и головной мозг. Для этого клетки болевой чувствительности используют особое вещество – нейромедиатор под названием субстанция P, по сути, главный передатчик того, что мы называем «физическая боль». Любопытно, однако, что при клинической депрессии ее уровень у человека растет, и если дать ему препарат, снижающий субстанцию P, то он сработает как антидепрессант. Таким образом, грань между физической болью и тем, что «только у нас в голове», не просто тонка, но может и вовсе отсутствовать. В обоих случаях негативные переживания есть смыкание экзистенциального разрыва и несут один и тот же фундаментальный посыл: что-то идет не так.

Первое отчетливое понимание роли заднего гипоталамуса и миндалины в ощущении страдания и боли сложилось в 1960-е годы. Здесь знаковым явлением были эксперименты великого нейрофизиолога Хосе Дельгадо в 1963 г. Отдав дань уважения жестоким испанским традициям, он имплантировал электроды в задний гипоталамус быков, после чего выходил вместе с ними на арену. В руке его, однако, была не шпага тореадора, а радиопередатчик сигналов на электрод. Разозленный бык мчится на Хосе, тот нажимает на кнопочку – бык мгновенно всеми четырьмя копытами упирается в песок и буквально забивается в угол арены плакать. Конечно, быка можно и нужно пожалеть, но для него такая ситуация редка и противоестественна. Человек же на своей собственной кнопочке денно и нощно выплясывает.


Между Ницше и Буддой: счастье, творчество и смысл жизни

С другой стороны, когда поясная извилина регистрирует сжатие экзистенциального разрыва, то есть близость желаемого к действительному, нас угощают сладкими психотропами. Мы делаем очередной шажок на пути к своим целям, удовлетворяем потребность или замечаем перспективу ее удовлетворения на горизонте – и получаем за это электрохимическое поощрение. Путь положительных эмоций довольно сложен, но, грубо говоря, главный маршрут такой. Поясная извилина посылает сигнал в вентральную покрышку, а она направляет поток в прилежащее ядро – ключевой центр удовольствия, и в этой точке нам становится очень хорошо. Одновременно дофаминовые нейроны передают заряд в префронтальную кору, способствуя отчетливому осознанию переживаемого состояния.

Первым прорывом в изучении центра удовольствия были эксперименты Джеймса Олдса и Питера Милнера в 1954 г. Ученые имплантировали крысам электроды в вентральную покрышку, и сигнал на них можно было подать нажатием расположенного в клетке рычажка. Крысы принимались беспрерывно нажимать на рычаг стимуляции, тысячи раз подряд, забывая о пище и питье, пока не умирали смертью сладкого истощения.


Между Ницше и Буддой: счастье, творчество и смысл жизни

Судьба крыс столь же незавидна, как и судьба быков Дельгадо, но в их положении человеку оказаться не грозит. Дело не только в изобилии поводов для негативных эмоций и их повышенной силе – они заложены природой в сам фундамент каждого этапа психической жизни. Прежде всего, страдание стоит у истоков побуждения: даже вдох и выдох мы совершаем под занесенной плетью, ибо отказ от них тотчас переходит в наказание. Мы ищем еды и питья, ибо нас толкают к тому голод и жажда – формы страдания. Мы ищем компании других людей, так как одиночество для нас мучительно. Мы меняем положение собственного тела, ведь любое из них быстро начинает причинять дискомфорт. Аналогичный механизм определяет человеческое целеполагание и в остальных сферах, будь то потребление товаров и услуг, карьера, творчество или саморазвитие. В основе желания лежит недостаток, переживаемая как страдание нехватка, они спаяны друг с другом в неразделимое целое.

Сам процесс ликвидации недостатка, то есть реализации желания, также пронизан различными формами и степенями отрицательной энергии. Двигаясь вперед и преодолевая сопротивление действительности нашим усилиям, мы переживаем само это сопротивление как дискомфорт, усиливаемый до степени страдания нашей неудовлетворенностью скоростью и результатами оного движения, ошибками, неудачами, сожалениями, разочарованиями, сомнениями и скукой. Наконец, они же поджидают нас и по завершении данного пути – и не только в случае недостижения цели.


Между Ницше и Буддой: счастье, творчество и смысл жизни

Система устроена коварно, и сколь бы мы ни поднимали нижнюю планку экзистенциального разрыва, мы тотчас обнаруживаем, что все наши усилия равномерно перемещают вверх и вторую, сохраняя дистанцию между ними неизменной или в лучшем случае лишь немного сокращая ее. Не понимая движущих им механизмов, человек бросает в черную дыру собственного желания трофей за трофеем. Процесс сей, однако, обречён на фиаско, ведь желание бесконечно, и ему не становится легче. Разрыв сохраняется, а каждая новая поставленная в жизни галочка, вопреки преувеличенным посулам воображения, обещающим эйфорию, меняет его жизнеощущение на предельно малые значения. Он быстро охладевает к достигнутому, обесценивает то, чем уже обладает, и несется вперед, к новым точкам назначения. Голод никогда не оставляет человека, а его собственная психика, как и социально-культурная система, делают все, чтобы подбросить в этот огонь дров и сохранить достаточный накал желания.

Убеждение, что страдание составляет основу человеческой жизни, вовсе не ново и лежит в основе всех мировых религий, как и большинства философских учений. В христианской традиции людская история как таковая возникает в момент сего горького осознания. В самом начале Ветхого Завета, в Книге Бытия, Бог недвусмысленно сообщает изгнанным из рая Адаму и Еве, что именно ожидает их в новой жизни. Сперва он обращается к Еве: «умножая умножу скорбь твою в беременности твоей; в болезни будешь рождать детей; и к мужу твоему влечение твоё, и он будет господствовать над тобою». Затем к Адаму: «проклята земля за тебя; со скорбью будешь питаться от нее во все дни жизни твоей; терние и волчцы произрастит она тебе; и будешь питаться полевою травою; в поте лица твоего будешь есть хлеб, доколе не возвратишься в землю, из которой ты взят, ибо прах ты и в прах возвратишься». Христианская мысль и ее ключевые тексты с первых веков насквозь пронизаны трагическим пониманием. Нельзя забывать и то, что именно означает центральный символ христианства – распятие, и что его главный этический образец есть движимое любовью самопожертвование, добровольное принятие Креста, безмерного страдания.

Священные тексты иудаизма и ислама исходят из этой же предпосылки, причем в последнем делается особый акцент на роли страдания как испытания и дара Всевышнего. В индуизме окружающая нас действительность трактуется как «майя», непрестанно генерирующая страдание иллюзия, а высшая цель индивида есть достижение освобождения от этого мира и круга рождений и смертей – «мокша». Откровеннее же всего к вопросу подходит, разумеется, буддизм – первая благородная истина Будды, основа основ, прямо гласит: «Жизнь есть страдание». Мы настолько свыклись с этой невесёлой фабулой жизни, что замечаем лишь сильные всплески и высокие уровни страдания, не обращая внимания на малые и умеренные его количества, которые так или иначе присутствуют как фон даже в мгновения радости и счастья. Так больной чувствует себя здоровым в моменты ослабления всегдашнего недуга.

Действительно, положение человека непросто, но оно далеко не безвыходно. Основной объем испытываемого нами страдания основан на иллюзиях, на когнитивных искажениях, рассеивая которые мы можем нанести по нему серьезный удар. Лимбическая система мозга, ответственная за эмоции, водит сознание за нос двумя жульническими трюками. Первый из них можно назвать «аберрация дальности», от латинского слова, обозначающего «отклонение», «искажение». Это увеличительное стекло, которое нервная система подносит к нашим воспаленным от голода глазам, как только в фокус внимания попадают объекты желания и неудовлетворенные потребности. Они предстают многократно разросшимися, и нам кажется, что завладев ими, мы станем ощутимо счастливее и в жизни произойдёт некая значимая перемена.

Нам кажется, что стоит занять где-то первое место, получить желанную работу, съездить в заветное путешествие, приобрести собственную квартиру, преодолеть дурную привычку, добиться чьей-то любви, как накатит волна радости и унесет нас на другие берега. Увы, это совсем не так, в чем нетрудно убедиться, внимательно изучив собственный опыт. Она лишь немного пощекочет нам пятки, и по прошествии небольшого времени наше состояние «после» лишь незначительно будет отличаться от состояния «до», если будет вообще. Все эти «морковки», которыми воображение размахивает у нас перед носом, чтобы мы двигались вперед, на вкус намного хуже, чем на вид. И, что самое главное, как же быстро они тают во рту, заставляя хотеть больше и ничуть не утоляя голода…

Верхняя планка экзистенциального разрыва, следовательно, расположена в сознании намного выше, чем для того имеются основания. С точки зрения нашего жизнеощущения действительная дистанция между «я хочу» и «я имею» гораздо меньше. Уже сейчас, в данный момент, если мы счистим с себя хотя бы пару слоев этих иллюзий, наше эмоциональное состояние будет почти таким же, как в некоей идеальной жизни, где все наши мечты уже сбылись.

Наряду с этим в нас действует «аберрация близости» – то же самое стекло, но перевернутое и создающее обратный оптический эффект. Освоенные объекты желания, вообще любые знакомые стимулы ослабляются мозгом. Мы в разной мере – но неизбежно – охладеваем и теряем интерес ко всему достигнутому, ко всему, чем мы обладаем, к настоящему моменту вообще. Взгляд соскальзывает с него, как будто оно натерто маслом и устремляется в будущее и прошлое. Это не только бытовое наблюдение каждого и философские размышления тысячелетий, сегодня нам известны конкретные нейронные механизмы. К примеру, к дофаминовым нервным клеткам вентральной покрышки проведены тормозящие их нейроны (с медиатором под названием «ГАМК»). Если случается нечто хорошее, но знакомое, они ослабляют сигнал в некоторой пропорции к степени узнавания, снижая количество испытываемой нами радости. Напротив, неожиданное положительное событие вызывает усиленный отклик, в чем и состоит биологическая тайна новизны. Благодаря этим манипуляциям нижняя планка «я имею» расположена гораздо ниже, чем на то есть основания. Мы получаем и могли бы получать из того мига, который проживаем, намного больше радости, чем нам представляется в силу искажений восприятия.

Я хорошо помню, как несколько лет назад понимание этих обстоятельств впервые стало отчетливым внутренним переживанием, озарением, а не просто набором высказываний. Это был сложный период, когда вскоре после разрыва очень долгих отношений я шел на почту забрать какую-то посылку по невзрачным улицам российского города. Впрочем, погода была замечательная: светило солнце, небо было ясное и бездонное, и на поверхность моей памяти, к этому дребезжащему свету, сами собой начали всплывать картины. Вспоминались наиболее яркие и счастливые эпизоды совместного прошлого: как мы едем на велосипедах вдоль пляжа Барселоны, пальмы, море, полная беззаботность и блаженство. Картина просто кинематографическая, чего еще можно пожелать… И какой, казалось бы, контраст с той ситуацией, в которой я был сейчас. Но так ли это? Я присмотрелся пристальнее и осознал нечто принципиальное: этот дивный счастливый образ вмещает в себя эти эпизоды целиком, взятые как некое сконцентрированное единство. Жизнь, однако, всегда проживается лишь как конкретное мгновение, и нелепо сравнивать свой настоящий и действительный момент со сгущенным и искусственно созданным образом. Того, что я видел, никогда не существовало, это был продукт ума, созданный на основании реальных событий.

Чтобы понять, каково различие между мной тогда и сейчас, нужно было попытаться сравнить именно мгновение с мгновением, а не с этими нереальными и отфильтрованными из них конструкциями. Именно так я и поступил: начал разбирать все самое лучшее буквально секунду за секундой, и понял, что секунды эти были хороши, но счастья в каждой из них было не вот чтобы сильно больше, чем в любое иное нормальное и относительно неомраченное мгновение. Все эти велопоездки по Барселоне и сидение на мостовых Дрездена состояли из череды мгновений, в каждое из которых мой ум жил своей обычной жизнью. Я озирался вокруг, мне бывало жарко, я что-то вспоминал из прошлого, думал о чем-то в будущем, чему-то радовался, чему-то немного огорчался: поворот головы, движение ноги, звук, свет, мысль, чувство, плюс-минус – и так без конца. К своему ужасу, восторгу и смятению я понял: когда я направлялся на почту в этот солнечный день и в один из трудных периодов своей жизни, мне было почти столь же хорошо. Лишь искажения восприятия не позволяли этого увидеть, приуменьшая данный миг и создавая гиперболизированные образы былого и грядущего, тем самым производя излишнее страдание из пустоты.

Тогда я обратился и к будущему и ясно, как никогда прежде, увидел, что воображение вновь предлагает мне не реальную жизнь как череду мгновений, как постоянное мгновение, а фальшивый концентрат, который никому никогда не получить. Это мог быть концентрат чего-то хорошего – преувеличенный и раздутый объект желания, огромная «морковка». Это мог быть концентрат чего-то дурного – преувеличенный и раздутый объект избегания, огромный кнут. В обоих случаях, однако, мне предстояло столкнуться не с ними, а лишь с их крошечными и размазанными по секундам подобиями. Чем отчетливее осознавались аберрации, тем яснее виделись действительные масштабы объектов желания и избегания; они были очень невелики.

Создаваемые мозгом жульнические оптические иллюзии растягивают экзистенциальный разрыв с обеих сторон, на порядок умножая бремя наших невзгод. Под их действием человек постоянно оказывается в трагикомичной ситуации, нелепость которой необходимо осознать. Он сосредоточенно страдает из-за того, что все не так, как он хочет – иными словами, из-за того, что ему недостаточно хорошо. Или, что еще абсурднее, он часто страдает уже сейчас из-за того, что ему кажется, будто недостаточно хорошо ему станет в будущем. Это как если бы мы окунались в ледяную воду всякий раз, когда нас не вполне удовлетворила температура за окном или ее прогноз на следующий год. Мало того, что это никак не приближает желаемого исхода – наше положение тем самым лишь усугубляется.

Каждый человек должен предпринять честную попытку увидеть истинный лик своего прошлого и будущего как они предстают его внутреннему взору. Очень важно при этом воспринимать не фальшивую цельность их объектов, каковой никогда не бывает, а разбивать их на составные части, как и сказано, посекундно. В ходе такого изучения собственной биографии и средних значений эмоционального фона нетрудно убедиться, что природа по-крупному водит нас за нос.

Разумеется, она вмонтировала названные программные модули «с добрым умыслом», но в расчете на совсем иной образ жизни и иных существ, нежели современные homo sapiens. Так, аберрация дальности имеет вполне определенный эволюционный смысл, и он состоит в том, чтобы грубо, но эффективно подстегнуть существо к действию, к поиску, преувеличив ожидающую его награду. Аберрация близости, в свою очередь, призвана не позволить ему довольствоваться имеющимся, застаиваться и пребывать в настоящем мгновении, чтобы оно продолжило лихорадочно осваивать действительность и не было уничтожено или вытеснено из экологической ниши более резвыми конкурентами. Тем не менее существуют конкретные нервные пороги, за которыми стресс перестает увеличивать продуктивность и выживаемость. В человеческом сознании они превышены многократно, так что в наших высших интересах ослабить мощность этого постоянно бьющего нас электрошокера неудовлетворённости.

Лучше всего понять, как работает описанная система, можно на еще одном примере. Допустим, вы живете под пасмурным северным небом и, скрипя зубами, едва сводите концы с концами. Ваша заветная мечта об успехе и благополучии кристаллизуется в дивном образе собственной яхты, на которой вы нежитесь, впитывая солнце и подставляя лицо мягкому морскому бризу. Кажется, только эта мечта станет явью, как распахнётся настежь дверь в счастье, вы зайдете внутрь и никогда уже не вернётесь обратно. И вот ликуй, человече – сбылось! Вы пускаетесь в волшебное плавание, эйфория токами пробегает по всему телу, но такое счастье скоротечно. Связано оно, кроме того, не столько с обретением вожделенного, сколько с уменьшившимся за счет этого уровнем страдания.

Уже скоро сжавшийся было экзистенциальный разрыв опять восстанавливается почти до исходных значений, аберрации выходят на сцену – и цикл запускается вновь. В психологии это сжатие называется гедонистической адаптацией. Желание перемещается на другие объекты, которые раздуваются в воображении. Внимание соскальзывает с достигнутого и простирается в будущее, так что яхта постепенно наскучивает, как и само море. Все воспринимается теперь как нечто само собой разумеющееся, не роскошь, но скорее необходимость, и близок тот час, когда привычная неудовлетворенная гримаса вновь воцарится на лице. Сокровенное признание яхтсменов мира в том, что их жизнь в стадии успеха по своей сути до нелепого похожа на то, что было до этого. Более того, нередко случается, что они были куда счастливее в свои бедные и неудачные годы.

В классическом исследовании 1978 г. авторы (Ф. Брикман, Д. Коутс, Р. Янофф-Бульман) задались целью определить различными опросными методами уровень удовлетворенности жизнью у тех, кто выиграл крупные суммы в лотерею, и тех, кто был частично парализован в результате несчастного случая. Исследователи обнаружили, что по прошествии некоторого небольшого времени между ними нет статистически значимых различий по эмоциональному состоянию в сравнении с контрольной группой.

Произошла адаптация, экзистенциальный разрыв восстановился до уровня, близкого к нормативному. В последние десятилетия эти данные по разным причинам часто критикуются, но критики ломятся в открытую дверь, доказывая, что выигрыш большой суммы денег все-таки делает счастливее, а превращение в инвалида-колясочника делает несчастнее. Разумеется, это так, и спорить тут не о чем. Смысл лишь в том, что изменения эти на порядок меньше, чем представляется, и очень часто так называемые первые счастливчики и последние неудачники пребывают в очень похожей эмоциональной ситуации.

Подводя итоги, на данном этапе у нас имеются не только все философские, но и строго научные основания для парадоксальной истины. Достижение целей и удовлетворение потребностей не делает человека счастливее. Вернее, лишь немного и ненадолго, после чего вы возвращаетесь либо в исходную точку, либо в непосредственную близость к ней. Вы можете купаться в роскоши, получить пять Нобелевских премий и десять золотых медалей на Олимпиаде, найти свою вторую половинку, возглавить мировое правительство и стать спасителем цивилизации. Это даже близко не является гарантией душевного покоя и счастья, как убедительно демонстрирует личный опыт «достигателей» всех эпох и народов. На их лицах вы обнаружите ничуть не больше блаженства, чем на любых других, а нередко и куда меньше, особенно, если копнуть поглубже.

Борьба за счастье начинается совсем в иной сфере, на фронте борьбы со страданием, от чего зависят девять десятых итогового результата. Для этого мы должны путем умственного усилия выпрямить сами генерирующие страдание искажения, увидеть истинную ценность и природу объектов желания и познать свой настоящий миг. В противном случае система будет самовосстанавливаться, обращая лишь минимальное внимание на все наши потери и приобретения и извечную суету по их поводу. Только когда мы добились на этом фронте каких-то успехов, начинает иметь первостепенный смысл сосредоточение и на второй, положительной части. Глубочайший восточный автор и настоящий мастер слова Хун Цзычен писал об этом так:

«Если воду не мутить, она сама по себе отстоится. Если зеркало не пачкать, оно само по себе будет отражать свет. Человеческое сердце нельзя своей волей сделать чистым. Устраните то, что его загрязняет, и его чистота сама по себе проявится. Радость не нужно искать вовне себя. Устраните то, что доставляет вам беспокойство, и радость сама собой воцарится в вашей душе»[4].

Обсуждаемые здесь проблемы важны и фундаментальны, а потому не могли выпасть из внимания мыслителей человечества. Философские традиции Востока и Запада сформулировали две противоположные стратегии их решения, и попытка движения вперед без их критического анализа была бы невежественной и обречённой. В случае восточной традиции наиболее ярким и концентрированным воплощением ее подхода к темам желания, страдания и счастья является буддизм. Из всех заметных учений Востока лишь в нем они выходят на первый план осмысления и одновременно отличаются несравненной глубиной проработки. С другой стороны, три ключевых этических принципа буддизма характерны для восточной традиции в целом и для Азии в особенности. Они дают о ней хорошее общее представление, поэтому именно от фигуры Будды мы и оттолкнемся в последующем разборе.

Восточный подход к проблемам счастья и желания

Однажды Будда вышел перед собравшейся толпой монахов и мирян и молча занял приготовленное для него место. Все полагали, что он будет проповедовать свое учение – Дхарму, но тот не произносил ни слова. Минута тянулась за минутой, люди замерли в почтительном ожидании, и тогда Будда поднял с земли цветок и показал народу. Вновь недоуменное молчание продолжилось и уже грозило затянуться, как вдруг один из монахов – Махакашьяпа – что-то понял. Он последовал примеру Будды, также поднял с земли цветок и улыбнулся, пережив пробуждение и достигнув нирваны. Именно из этой Цветочной проповеди, согласно легенде, и возникает дзен-буддизм, передававшийся с тех пор от сердца к сердцу, от Махакашьяпы через Будду.

Этот мотив повторяется затем во множестве коанов дзен-буддизма – маленьких и часто внешне абсурдных притч, способных приблизить человека к просветлению. В одной из них ученик спрашивает учителя: «Что такое Вселенская Форма Будды?», то есть, грубо говоря, какова истинная природа вещей. Учитель тотчас же отвечает: «Это ограда в дальнем конце сада». Он мог бы ответить и «камень под твоими ногами», «птица, сидящая на дереве», «плывущие по небу облака» или «шум ветра»; в действительности это совсем не важно. Смысл дзенского коана, как и жеста Будды, в том, что именно этот миг есть все подлинно существующее, есть местопребывание истины, а путь к освобождению и счастью пролегает через освоение настоящего и непосредственно данного.

Увы, присутствие здесь и сейчас – вовсе не природная человеческая способность, которую мы по оплошности не применяем, а нечто весьма для нашего ума противоестественное. Первейшая функция последнего – это осмыслять накопленный опыт и создавать вереницы сценариев будущих событий, анализировать, планировать и прогнозировать. Человеческий ум потому – нечастый гость в настоящем. Подобно двуликому Янусу из древнеримской мифологии, он обращен вперед и назад, привык неустанно рыскать в коридорах прошлого и скользить по изгибам грядущего.

Довольно быстро эта привычка становится дурной, перестает приносить эволюционные преимущества, и тогда на первый план выходит оборотная сторона развитого сознания. Оно теряется в тревожных и мрачноватых лабиринтах собственных построений, а наш лихорадочный взгляд оказывается роковым образом прикован к тому единственному механизму, что порождает страдание – к экзистенциальному разрыву, различию между планками «я имею» и «я хочу». Перед нами непрестанно проносятся видения того, чего у нас уже нет, того, чего у нас еще нет, того, что мы можем получить или чего лишиться. Мы проигрываем в голове симуляции возможных событийных поворотов, созерцаем собственную неудовлетворённость и получаем стабильный приток отрицательных переживаний, ибо все это выстраивается вокруг напряжения между «имею» и «хочу».

I. Пребывание в потоке

Восточную традицию пронизывает понимание, что стоит человеку глубже войти в поток настоящего, как с его плеч спадает этот огромный груз. Ум удаляется от наблюдения за тем, чего нам будто бы недостает, прекращает пороть себя и освобождается для более благотворных задач. Дело не только в том, что мы тем самым отвлекаемся от чрезмерно затянувших нас химер. Мы одновременно замечаем, как рассеивается аберрация близости – когнитивное искажение, обесценивающее все достигнутое и знакомое в противовес тому, чего у нас еще нет или уже нет. То, что было умалено рвущимся вперед или назад сознанием, постепенно возвращает себе свою подлинную ценность. Разрыв между «я имею» и «я хочу», искусственным образом преувеличенный, сокращается, ибо мы понимаем, сколь богаче и полнее непосредственно данное здесь и сейчас, чем нам казалось.

Пребывание в потоке означает смещение точки отсчета с результата на сам процесс, и это кардинально меняет мироощущение. Привязка психической жизни к результату означает, что мы испытываем короткие всплески радости, когда нам что-то удается, и экзистенциальный разрыв смыкается. Если мы терпим неудачу или предвосхищаем ее, то растяжение провоцирует заряд негативных эмоций. Все остальное время мы пребываем в тусклом пространстве между этими состояниями, прикованные своим вниманием к объектам желания. Активная вовлеченность в процесс, с другой стороны, и восприятие его не как средства, а как самой цели приводит к тому, что дистанция между «я хочу» и «я имею» удерживается в сомкнутом состоянии постоянно, а не на мгновение. Предположим, вы сели выпить чаю. Если для вас это промежуточный этап, чтобы вернуться к работе, а работа есть временная и неприятная остановка на пути к дому, а читая книгу вы думаете о десятке других вещей, то бо́льшая часть жизни превращается в тревожное забегание вперед, где награда редка и непродолжительна. Напротив, переживание мгновения вне непосредственной связи с его результатами становится источником постоянного счастья и повышает продуктивность за счет большей включенности.

Сам Будда называл практику пребывания в потоке термином сати, который обычно переводится как осознанность (mindfulness). По сохранившемуся преданию, Будда начал практиковать сати сразу после того, как пережил просветление под деревом бодхи, начав отдавать себе полный отчет в том, что с ним происходит [5]. Он старался обращать внимание на всякое посещающее его переживание и проносящуюся мысль, проникая в их сущность и породившие их причины. Он осознавал и проживал свои действия и движения тела, наводняющие мир звуки, цвета и запахи, вкус пищи и процесс ее пережевывания.

Сати представляет собой глубокую вовлеченность и одновременное понимание переживаемого опыта, осознанную внимательность к нему. Ум в этом состоянии становится чище, жизни возвращаются те грани и объемы, которые не замечало суетное и замкнутое в себе сознание. Принцип пребывания в потоке является фундаментом не только буддистской практики, но так или иначе большинства учений классического Востока, как и все, о чем пойдет речь дальше. Мы обнаруживаем его в индуизме Упанишад, йогических школах, даосизме и даже стоящем здесь особняком конфуцианстве.

II. Освобождение от привязанностей и уничтожение желания

Но почему полнее присутствовать в настоящем столь сложно? Что постоянно выдергивает нас из потока? Эти вопросы получают ответ в первой и главной проповеди Будды, которую он прочитал в Оленьем парке близ Варанаси для своих первых пяти учеников. В ней сформулированы те самые Четыре благородные истины, составляющие фундамент буддизма: 1) существование есть страдание (духкха – более точным переводом, пожалуй, будет слово «неудовлетворенность»); 2) причина страдания есть желание (танха); 3) существует избавление от страдания, и это нирвана; 4) существует путь к нирване, и это Благородный Восьмеричный путь. Будда, наряду со многими другими мыслителями, справедливо опознает первопричину страдания в инстанции желания, так как оно образует верхнюю планку экзистенциального разрыва. Эта тема вскоре получает продолжение в третьей великой проповеди, названной «Огненной». «Монахи, – обратился Будда к собравшимся, – все пылает. <…> Пылает огнем жажды, огнем злобы, огнем заблуждения. Пылает огнем рождения, старения и смерти…»

Одним словом, есть три пламени, которые объяли человека: влечение и привязанность к одним вещам, отвращение и ненависть к другим, наконец, наше неведение. Они не просто создают, но искусственно раздувают и поддерживают различие между тем, что мы имеем, и тем, что хотим, вырабатывая громадные объёмы страдания. Потушить этот огонь, освободиться от привязанностей и отторжения, рассеять желание означает нанести по нему сокрушительный удар. Нирвана как онтологический идеал буддизма, которого может достичь просветленный, дословно и означает «угасание», «затухание». Путь к счастью на Востоке пролегает именно через «угасание» алчного желания, которое препятствует естественному проявлению заложенного в моменте счастья. Для этого индивид должен преодолеть неведение в отношении природы самого себя и объектов влечения, осознать их пустотность и искаженность того образа, в котором они предстают сознанию.

Западной культуре, как мы увидим в следующей главе, такой ход мысли чужд. Одним из редчайших исключений является Эпикур и лишь с оговорками философы-стоики. В «Письме к Менекею» Эпикур вплотную подобрался к центральной восточной идее счастья через «гашение» желания:

«Когда мы говорим, что удовольствие есть конечная цель, то мы разумеем не удовольствия распутников и не удовольствия, заключающиеся в чувственном наслаждении, как думают некоторые, не знающие, или не соглашающиеся, или неправильно понимающие, но мы разумеем свободу от телесных страданий и от душевных тревог. Нет, не попойки и кутежи непрерывные, не наслаждения мальчиками и женщинами, не наслаждения рыбою и всеми прочими яствами, которые доставляет роскошный стол, рождают приятную жизнь, но трезвое рассуждение, исследующее причины всякого выбора и избегания и изгоняющее лживые мнения, которые производят в душе величайшее смятение. Начало всего этого и величайшее благо есть благоразумие. Поэтому благоразумие дороже даже философии. От благоразумия произошли все остальные добродетели; оно учит, что нельзя жить приятно, не живя разумно, нравственно и справедливо, и наоборот, нельзя жить разумно, нравственно и справедливо, не живя приятно».

III. Десубъективация: растворение в потоке

Познавая свой настоящий миг, человек поднимает и удерживает нижнюю планку экзистенциального разрыва. Одолевая желание, он обрушивает вниз верхнюю, смыкая дистанцию еще больше. Но у механизма есть еще третий и ключевой элемент – само наше эгоистическое «Я», по отношению к которому производятся все эти манипуляции. Если бы нам удалось стереть или пусть даже размыть субъект как точку отсчета, осознать условность и иллюзорность его отдельного существования, потери и приобретения перестали бы вызывать сколь-нибудь значительный отклик. Если нет того, кто теряет и приобретает, если субъект слит и сопряжен с объектом, страдание совершенно теряет опору под ногами.

Самую яркую и древнюю формулировку принципа десубъективации мы находим в Упанишадах – важнейшем источнике индуистской философии. Она гласит: «Ты есть То», «Атман есть Брахман», то есть твое вечное начало тождественно Абсолюту, всему миру, как капля тождественна океану, есть его часть и выражение. Увидев себя проявлением Абсолюта, таким же в своей сущности, что и всякое иное явление мира, носителем всеобщей неделимой природы, человек осознает, что не может ни преуспеть, ни потерпеть поражения.

На самом глубинном уровне постижения ни то, ни другое невозможно, ибо нет никаких различных сторон. Есть только ворочающийся и играющий сам в себя мир, который не может ничего приобрести или потерять, ибо уже представляет собой все. Человек также понимает, что и смерть его условна, ибо он никогда не рождался, но пребывал и пребудет, как та самая капля, проходящая бесчисленное множество форм и трансформаций. Следствием десубъективации является широко распространенный на Востоке принцип непричинения вреда – «ахимса», основанный на вере в глубинное родство всех живых существ, на вере в то, что ты и другой есть одно.

Страдание, как и ощущение раздробленности мира на сущностно противоположные части, весь субъект-объектный антагонизм представляют собой оптические эффекты, искажения восприятия или их следствия. Если прибегнуть к классической индийской аллегории, это ситуация, когда человек увидел змею в лежащей на земле веревке. Различие лишь в том, что мы видим змею на месте веревки постоянно, более того, мы запрограммированы видеть ее, однако в наших силах постепенно изменить эту программу.

Представленная мысль имеет много вариаций и в разных формах пронизывает всю восточную традицию. В буддизме Махаяны, самом распространенном его направлении, она выражена в концепции тождества сансары и нирваны. Согласно ей, каждое живое существо обладает природой Будды и уже пребывает в нирване, уже является спасенным и совершенным. Сансара же (дословно значащая «блуждание по кругу», сама отделенность индивидов и бесконечный круговорот страдания) трактуется как змея из примера выше – порождение заблуждения. Нужно только сбросить с глаз пелену, осознать пустотность змеи – и нирвана станет полной.

Буддизм идет в деле ниспровержения субъекта даже еще дальше и провозглашает, что человеческое «Я» вообще не существует в его обычном понимании, ибо мы есть не субстанция, но процесс из постоянно меняющихся элементов без неизменной основы, что будет подробно рассмотрено далее. Осознавая это и практикуя растворение в потоке, человек не только окончательно выбивает у страдания почву из-под ног, но обретает ощущение высшей осмысленности и благостного единения со всем.

Ограничения восточного подхода

Описанные фундаментальные установки вносят огромный вклад в понимание устройства человеческой психики и нашего места в окружающем. Тем не менее в них содержится много ошибочных допущений, которые делают их некритическое применение далеко не лучшим решением. Прежде всего, пронизывающая все живое сила желания, названная Фридрихом Ницше «волей к власти», объявляется здесь неподлинной и пагубной. Она противопоставляется состоянию благостного покоя и свободы от страдания, привязанности и отторжения, идеал которых выражен в понятии «нирвана» в буддизме или, например, «мокша» в индуизме.

Между тем, мы не встречаем в них оснований для столь смелых заявлений, а опыт говорит нам с точностью до наоборот. Эта всеохватная динамичная стихия, в отличие от кратких мгновений совершенно неестественного для живого существа покоя и благости, и является квинтэссенцией бытия. Как раз она представляет собой то нормативное состояние, в котором пребывает жизнь, и лишь ей каждое мгновение жизни обязано своим существованием.

Огонь желания, привязанность к вещам подвергаются резкой опале, поскольку они причиняют страдание. Считается, что они противоположны счастью и есть нечто дурное, то, чего необходимо сторониться. Хорошо известно, однако, что малые и умеренные доли отрицательной энергии подобны специям и соли на кухне жизни – без них мироощущение лишается внутреннего богатства. Вдобавок к этому они обеспечивают гедонистическую дезадаптацию, позволяя на контрасте рельефнее воспринять блага существования и сам текущий момент.

Счастье растворившегося в потоке и пребывающего в умиротворении подобно вкусу ключевой воды: оно чисто и прекрасно, но пресно и одномерно, если составляет основу рациона. В нем недостает наполненности и приключения. Эмоциональная жизнь имеет не только показатель заряда, положительного или отрицательного, но и качественную определенность, которая имеет самое решающее значение. Если бы важно было только само счастье, без учета порождающих его причин и конкретного содержания, идеальную жизнь было бы устроить не так сложно. Достаточно было бы пригвоздить себя к аппарату жизнеобеспечения, чтобы в искусственной коме получать через трубочку психотропные вещества, но мало кто этим соблазнится.

Желание и привязанность, причиняющие нам боль, одновременно дарят сильные положительные переживания, богатые переливами нюансов. Одно нельзя отделить от другого, и не стоит считать, что мы идем на выгодную сделку, отказываясь от них, чтобы одолеть страдание. Последнее, несомненно, нужно смягчать и умерять, но ставить перед собой задачу достигнуть умиротворённого и рафинированного растворения в потоке – значит обеднить и оглупить себя.

Из истории человечества и современной нейробиологии нам также достоверно известно, что малые и умеренные заряды негативных эмоций значительно повышают творческие возможности через посредство таких веществ как норадреналин, адреналин и кортизол. Они рождают напряжение и усилие, стимулируют трансформацию, поиск нового и преодоление ограничений. Объявляя неудовлетворенности (духкха) безоговорочную войну, мы подрываем собственную продуктивность и оскопляем потенциал: она нужна нам не только для полноценного счастья, но и для созидания.

Наконец, подчеркиваемое на Востоке единство человека с миром столь же условно, как его отдельность. Ошибкой является преувеличивать как первый аспект, так и второй, и не стоит быть столь уверенными, что мы оказываем услугу некоему Абсолюту или даже самим себе попытками в нем раствориться. Множественность внутри цельности, отдельность внутри единства, конфликт внутри гармонии, хаос внутри порядка есть то, что создает мир и каждое его проявление. Он представляет собой процесс порождения различий, дробления и сопряжения, рождений и смертей, без которых все бытие было бы гомогенной неподвижной точкой – мертвой сингулярностью. Да, каждый из нас есть часть целого и проявление его природы. Но как таковые мы наделены не только единством с ним, но и индивидуальностью, обособленностью, противоречиями между собой и внутри себя.

Подобные же возражения уместны по отношению к буддийскому тезису о несуществовании «Я» и ко многим другим вещам; в них заходят слишком далеко. Несмотря на это, духовное наследие Востока заслуживает безмерного почтения, и его роль трудно переоценить. В первую очередь это касается Будды – величайшего учителя человечества, который совершил целый ряд революций, особенно поразительных в то далекое время. Его учение провозгласило, что судьба человека, наше счастье и несчастье зависят не от богов или совершения ритуалов, но лишь от наших собственных поступков. Оно было ориентировано на всех людей, невзирая на социальное положение или национальную принадлежность.

Что кажется совсем беспрецедентным, Будда призывал не полагаться ни на какие авторитеты, подвергать сомнению его слова и не верить тому, что расходится с личным опытом. Он даже признавал ограниченность и лишь вспомогательный характер высказываемых им идей. В известной притче из Палийского канона Будда сравнивает собственную философию с плотом, который нужен, лишь чтобы перебраться через реку, но который может понадобиться оставить позади, как только он сослужит свою службу [6]. Мы должны последовать его мудрому совету, и хотя было бы опрометчиво оставлять этот плот позади, необходимо сознавать, что Будда и Восток в целом рассказывают лишь половину великой истории жизни, в то время как нам нужна вся.

Западный подход к проблемам счастья и желания

У Льва Толстого есть небольшой рассказ под названием «Много ли человеку земли нужно?» Главный герой рассказа – крестьянин Пахом, одержимый страстью к расширению своих владений и имеющий, как он считает, одно лишь горе – что земли у него мало. Пахом узнает, что соседняя барыня решила продать землю, покупает у нее пятнадцать десятин в долг и превращается в помещика. Дела идут хорошо, но постепенно отношения его с людьми сильно портятся, он продает имущество, переезжает на новое место и заводит себе еще большее хозяйство. Но и этого, как говорится, мало. Пахом начинает вынашивать планы по приобретению нового участка, и тут заезжий купец сообщает ему, что башкиры продают первоклассную землю, да к тому же за бесценок. Всего за тысячу рублей он может получить столько земли, сколько в состоянии обежать кругом за один день.

Устоять, конечно, невозможно – Пахом радостно принимает условия башкир и ни свет ни заря отправляется в путь. Час сменяется часом, он удаляется все дальше и дальше, увлеченно размечая границы своих будущих владений, однако из жадности переоценивает собственные силы. Солнце уже клонится к закату, Пахом устал и понимает, что может не успеть вернуться к исходной точке и тогда останется с пустыми руками. Бедняга бегом пускается назад, сердце его бешено колотится, пот валит градом, а в глазах темнеет. Вот он уже добежал, но надорвавшееся сердце отказывает, и Пахом падает замертво. Работник Пахома выкапывает ему на том месте могилу в три аршина и хоронит. Вот и ответ на вопрос, много ли человеку земли нужно.

Эта история произвела большое впечатление на читающую публику и в России, и за рубежом, а писатель Джеймс Джойс зашел настолько далеко, что назвал ее величайшей из когда-либо написанных. Действительно, сюжет представляет собой мощную и лаконичную аллегорию: история крестьянина Пахома есть коренное отношение западной культуры к проблеме желания и этике в целом, помещённое под увеличительное стекло и тем самым выставленное на свободное обозрение. Как мы видели, восточная традиция рассматривает избавление от страдания и обретение блаженства как первейшую жизненную цель, самым ярким примером чего является буддизм. Для этого необходимо погасить желание обладать, отказаться от стяжательства и подчинения окружающего мира, от наших властных и жадных инстинктов.

Приближение «я имею» к «я хочу», как подчёркивается на Востоке, вовсе не дарит человеку удовлетворения. Дистанция между этими двумя переменными постоянно поддерживается, а их взаимное движение – и составляющее нашу жизнь – несет разрушение и генерирует страдание. Положить конец порочному кругу приобретений и утрат может только радикальное ограничение хищной воли, пребывание в настоящем моменте и растворение субъекта в объекте без привязанности к вещам или отвращения от них.

Напротив, на Западе мы обнаруживаем диаметрально противоположное отношение к предмету: тяготение не к ограничению воли, но к ее максимизации и полному высвобождению. Проблематика счастья и страдания при этом обыкновенно отбрасывается или выносится за скобки как маловажная. Где же о них заходит речь, счастье воспринимается не как самостоятельная цель, но скорее как возможное следствие ведения человеком наполненной и осмысленной жизни в согласии с его деятельной природой и разумом. Славой Жижек, один из наиболее известных мыслителей современного Запада, остроумно заметил: «Зачем быть счастливым, если можешь быть интересным?» Далее он продолжает: «Если вы хотите быть счастливыми, просто будьте тупыми».

Джордан Питерсон, оттеснивший его в последние несколько лет на второе место по частоте упоминаний, не менее упорно настаивает на весьма скромном положении счастья в иерархии ценностей. Подобно Жижеку, он признает, что жизнь насквозь пронизана страданием, но из этого не делается вывод, что борьба с ним является приоритетом. Важно иное – следовать своему высшему творческому идеалу, важно, полна ли ваша жизнь смысла и как вы исполняете свой долг перед собой и ближними. Если вы следуете по этому пути, то счастье может снизойти на вас как благословение, и тогда нужно принимать его с благодарностью. Однако гнаться за ним есть дело и мелкое, и просто обреченное.

Обрисованная позиция ни в коей мере не является специфической для сегодняшнего дня или для пары наугад выбранных интеллектуалов. Одновременное признание горького трагизма существования и при этом пренебрежение им в полном высвобождении стихии желания и творческой воли есть доминирующая тема западной парадигмы. Ее бесчисленные вариации проходят через все века и периоды нашей цивилизации и уходят корнями к самой ее колыбели – в греческую и затем римскую античность. Более того, древнегреческая культура и ключевой для нее жанр трагедии были основаны на сопряжении этих двух тезисов. Их ярчайшим выразителем был Софокл, который в трагедии «Эдип в Колоне» дает известнейший парафраз следующих строк поэта Феогнида (перевод А. Пиотровского):

Вовсе на свет не родиться – для смертного лучшая доля,

Жгучего солнца лучей слаще не видеть совсем.

Если ж родился, спеши к вожделенным воротам Аида:

Сладко в могиле лежать, чёрной укрывшись землей.

Написанный в VI в. до н. э. стих Феогнида – это первое отчетливое сгущение того абсолютного мрака, который неизменно маячит за спиной западной культуры, начиная с Древней Греции, проходя через христианское проклятие миру сему в противовес трансцендентному Божьему миру и новоевропейский пессимизм. Мрак этот всегда, впрочем, оказывается задушен и побежден экспансивной волей западного человека – в равной мере созидательной и разрушительной энергией желания. Обратимся вновь к Софоклу, на этот раз к его трагедии «Антигона» (перевод Ф. Зелинского):

Много в природе дивных сил,

Но сильней человека – нет.

Он под вьюги мятежный вой

Смело за море держит путь;

Кругом вздымаются волны –

Под ними струг плывёт.

Почтенную в богинях, Землю,

Вечно обильную мать, утомляет он;

Из году в год в бороздах его пажити,

По ним плуг мул усердный тянет.

И беззаботных стаи птиц,

И породы зверей лесных,

И подводное племя рыб

Власти он подчинил своей:

На всех искусные сети

Плетёт разумный муж.

Свирепый зверь пустыни дикой

Силе его покорился, и пойманный

Конь густогривый ярму повинуется,

И царь гор, тур неукротимый.

И речь, и воздушную мысль,

И жизни общественной дух

Себе он привил; он нашел охрану

От лютых стуж – ярый огнь,

От стрел дождя – прочный кров.

Благодолен! Бездолен не будет он в грозе

Грядущих зол; смерть одна

Неотвратна, как и встарь,

Недугов же томящих бич

Теперь уж не страшен.

В древнегреческих поэзии и философии уже отчетливо звучат те самые самоуверенность человека, «прагматичность» и нацеленность на овладение природой посредством разума и техники, что стали ассоциироваться с Западом эпохи Нового времени. Закономерным следствием властности и экспансивности западного этоса является отсутствие в нем весомых подобий классическим идеалам восточной мысли, которая построена на ограничении желания. Культура Запада исторически чужда принципу непричинения вреда всем живым существам (ахимса), центрального для большинства восточных учений. Столь же чужда ей идея не-деяния (у-вэй), то есть отказ от действий, противоречащих естественному ходу вещей, отказ от насильственной трансформации мира. Между тем, у-вэй – не только основа даосизма; в разных формах не-деяние играет важную роль и во всех остальных практиках, от йоги и буддизма до конфуцианства. Растворение в настоящем моменте, сопряжение субъекта и объекта тоже находят здесь мало поддержки, как и целый ряд других столь важных для азиатского Востока идей.

Разумеется, когда я говорю о Западе и Востоке, речь идет об идеальных типах и преобладающих тенденциях, из которых имеются исключения. В любом масштабном обзоре неизбежны статистические выбросы, но они никак не меняют общей тональности. Даже там, где в западных учениях мы наблюдаем ограничение желания и воли в одной сфере, это по большей части делается лишь ради того, чтобы они могли развернуться в другой. Таков, к примеру, был проект стоицизма, давшего бой привязанностям и низменным влечениям ради деятельного воплощения высшего долга; это же характерно для христианства, которое язык не повернется назвать смиренным и далёким от властности и экспансии.

Западная парадигма всецело раскрывается в Новое время, в эпоху научно-технического прогресса. Знание приравнивается к силе, покорение природы начинает идти полным ходом, а вера в способность разума к глубокой трансформации общества и личности ради светлого будущего становится крепка как никогда. Апогея все эти установки достигают, по справедливому наблюдению Хайдеггера, в учении Ницше, самого западного из философов, который выразил само существо Запада, в том числе в своем понятии «воля к власти». Ницше не просто совмещает в себе два вышеозначенных глубинных принципа: максимизацию воли и пренебрежение толикой счастья. Он блестяще обосновывает их и доводит до так и не превзойдённого совершенства.

Ницше усматривает смысл существования в возвышении и самопреодолении человека, в предельной творческой самореализации и воплощении его высших возможностей. Счастье при этом есть приятный сопровождающий эффект, который возникает на определенных этапах данного пути, но вот ставить его во главу угла – не только симптом слабости и болезни, но и просто не в наших интересах. Страдание, всякого рода большая натуга и напряжение, полагает он, являются необходимыми стимулами для роста и становления человека. В черновой записи, сделанной осенью 1887 г., Ницше пишет:

«Людям, до которых мне хоть сколько-нибудь есть дело, я желаю пройти через страдания, покинутость, болезнь, насилие, унижения – я желаю, чтобы им не остались неизвестны глубокое презрение к себе, муки неверия в себя, горечь и пустота преодоленного; я им нисколько не сочувствую, потому что желаю им единственного, что на сегодня способно доказать, имеет человек цену или не имеет: в силах ли он выстоять».

Ограничения западного подхода

В сердце западной традиции от ее древнейших истоков до сегодняшнего состояния, от Феогнида и Пифагора до Жижека и Питерсона, лежит признание трагизма и боли человеческого существования. У одних мыслителей оно звучит громче и протяжнее, у других – тише. Абсолютному большинству при этом свойственна склонность оттеснять эти проблемы на второй или третий план и неоправданно понижать их реальное значение. В западном мировоззрении наблюдается перевёрнутая перспектива с крайне завышенной ориентацией на внешние источники ценности, смысла, счастья при катастрофической недостаточности внимания к их внутренним условиям. По этой причине отсутствует серьезная установка на самопознание, на управление сознанием и психикой, как и умение это делать.

Можно было бы возразить, что и на Западе громогласно прозвучали великие слова: «Познай себя», – затем вспомнить наследие обращенных «вглубь» течений, от стоиков до христиан. Однако сии великие слова не были по-настоящему услышаны, а успехи были частичными и до неприличия редкими. Как с теоретической, так и с практической точки зрения, они не приближались к тому объему внимания и достижениям, что мы обнаруживаем на Востоке. По большей части внутренняя работа на Западе оставалась на поверхности в попытках заполучить разнообразные полезные личностные качества и побороть дурные. Между тем сперва следовало обстоятельно разобраться в самом их фундаменте – природе желания, нашего ума и встроенных в них искажений. Без этого личная трансформация лишена своей главной опоры и даже полезное от вредного отличить крайне проблематично.

Пренебрежение тонкой настройкой своего «Я» неблагоразумно даже с позиций экспансивной и жаждущей свершений воли, в особенности пренебрежение вопросами счастья и страдания. Любые негативные переживания служат топливом для души лишь в определенных узких пределах, за которыми их действие становится вредоносным, и первая научная демонстрация данного факта была проведена Р. Йерксом и Дж. Додсоном еще в 1908 г. С той поры закон Йеркса – Додсона многократно подтверждался, и сейчас нам известно, что стресс и такие его медиаторы, как норадреналин и кортизол, действительно стимулируют умственные возможности, повышают продуктивность и мотивацию, но почти исключительно в малых объемах.

В наших интересах потому снимать излишнее бремя отрицательных эмоций, которые при превышении дозировок отнимают больше, чем дарят, высасывая из нас энергию, время, физическое и психическое здоровье. Надежнее всего это достигается вовсе не путем творческой реализации, устройства внешней жизни себя и общества, на чем делается упор в западной философии. Путь лежит через внутреннюю работу по управлению сознанием и преодоление встроенных в него искажений, порождающих эти излишки буквально на пустом месте. Это важно для успеха наших созидательных целей, но даже если вынести их за скобки, нет никаких причин, почему мы должны лишать себя счастья, лишь чтобы выгадать пару дополнительных баллов в колонке продуктивности.

Второй грех западной этики – это чрезмерная вовлеченность и привязанность к объектам желания, пребывание во власти последнего. Душные объятия желания не просто мучают человека, они слепят его и подрезают крылья способности суждения. Нейробиологическая причина состоит в том, что отделы мозга, осуществляющие высшие умственные процессы, и те, которые запускают эмоциональные реакции, оказывают друг на друга взаимоподавляющее воздействие. Префронтальная кора и задняя теменная кора мозга, занятые планированием, сложным ассоциативным мышлением, принятием решений и расстановкой приоритетов практически выключаются в присутствии сильных стимулов.

Напротив, их активная работа тормозит эмоциональные и инстинктивные реакции, идущие из лимбической системы. Необходимо отдавать себе отчет, что задача всей сферы желания – мотивация, резкий запуск инстинктов и простейших поведенческих моделей. Это, если угодно, двигатель с примитивным автопилотом, возраст которого – сотни миллионов лет. Нельзя сказать, что он совсем слеп, однако видит мир в неприлично низком разрешении и со множеством дефектов – искажений восприятия.

Катаясь на этом доисторическом автопилоте, не корректируя силу и направленность наших влечений, мы попадаем в ситуацию Пахома из рассказа Толстого. Мы не только на каждом шагу допускаем грубые просчеты по траектории, но и сами наши цели оказываются выбраны ложно. По большому счету, они даже не формулируются, а поднимаются откуда-то из глубин бессознательного, после чего с покорностью принимаются как руководство к действию. Мы постоянно стремимся к тому, что нам не нужно, к тому, что нам вредно. Мы хотим того, чего мы не хотим, как бы парадоксально это ни звучало. Вернее, чего мы не хотели бы, если бы взяли паузу и хорошенько огляделись внутри и вокруг. Пахом не разобрался в главном. Так ли ему были нужны эти обширные владения и почему? Он принял как аксиому, будто его главная беда – это то, что земли у него мало. Пахом послушно поддался охватившей его тяге: она из года в год терзала и наполняла тревогой, ослепляла и оглупляла, пока наконец не свела в могилу.

Если мы не держим необходимую дистанцию от объектов желания, не управляем сознательно протеканием последнего, система дает постоянные сбои – и нередко фатальные. На автопилоте психика вырабатывает густые клубы негативного выхлопа, портящего экологию нашей души и душ наших ближних. Предоставленная самой себе, она толкает на ошибки и направляет по ложным маршрутам. Случается, что из-за этого индивид и целые общества соскальзывают в безумие и маниакальную разрушительность. Они становятся опасны для себя и других и готовы положить на жертвенник своих патологических стремлений что угодно и кого угодно. История полнится примерами психозов, которые охватывали как индивидов, так и целые народы, и прошлое столетие исполосовано вдоль и поперек катастрофами, спровоцированными необузданной волей. Глобальные экологические и политические проблемы, примитивный материализм общества потребления, всякая личная неустроенность – все это уходит корнями в отсутствие эффективной обратной связи между сферой влечения и сознанием.

Как следствие, в элитарной культуре множество талантливых людей без толку и чрезмерно страдают, существуют в отрыве от своих высших возможностей и трагически гибнут. В массовой культуре к этому добавляется доминирование идеологии потребления. Незнание себя и разнузданность желания побуждают человека искать счастья и смысла по адресам, где те никогда не были прописаны. Ему представляется, что ключ к жизни – в поглощении товаров и услуг, жизненных переживаний, книг и людей, в приращении каких-то внешних определений и проставлении галочек. Хотя к замку этот ключ явно не подходит, он продолжает судорожно тыкать им в скважину, когда следовало бы озаботиться поиском альтернативы.

Конечно, описанные болезни духа царят и на Востоке, и ныне мало есть различий между массовыми культурами обеих сверхцивилизаций. Тем не менее лишь западная философия подвела под экспансию и безудержность воли идейное основание. Многие ее лучшие умы намертво застряли в капкане желания и когнитивных искажений, и все их чисто западные попытки выбраться из него были безуспешны. Альбер Камю провел всю сознательную жизнь в поисках душевного равновесия, но так его и не обрел его.

Эмиль Чоран, талантливейший мыслитель и блестящий мастер слова, агонизировал на грани самоубийства десятилетие за десятилетием и к концу своей жизни оставался столь же несчастным, как в ее начале. Он оставил пронзительные строки, описывающие опыт столь многих интеллектуалов: «В двадцать лет я уже знал все то, что знаю в шестьдесят. Сорок лет ушло на долгую и бессмысленную работу по подтверждению этих истин»[7]. В этом и состояла проблема, в одиноко стоящем слове «знал», не дополненном обращённом внутрь себя методичной практикой.

Червь страдания и разочарования, выросший на плодородной почве невнимания к своим базовым психическим процессам, изрыл все тело западной культуры. Поразительно, но и в самую оптимистичную эпоху ее развития – в эпоху Просвещения, в самой цветущей и полной надежд стране того времени – США, мы повсюду встречаем оставленные им глубокие червоточины. Алексис де Токвиль, в своей влиятельнейшей книге «Демократия в Америке», оставил много свидетельств в духе следующего: «В Америке я видел самых свободных, самых просвещённых людей на свете, имеющих самые благоприятные для жизни условия, однако мне казалось, что их лица обыкновенно омрачены какой-то лёгкой, как облачко, тенью; они были серьёзны, почти грустны даже во время развлечений».

Но есть пример, кажущийся мне еще более символичным и емким – сама Декларация независимости США 1776 года. В начале этого великого документа провозглашаются неотчуждаемые права человека, «к числу которых относятся жизнь, свобода и стремление к счастью». Обратите внимание на эту каверзную юридическую тонкость – речь идет не о праве на счастье, а именно о праве на стремление к нему. Что было на уме у автора этих строк, Томаса Джефферсона, когда он сидел в своем кабинете одним из поздних июньских вечеров? Он обмакивает перо в чернила и, вписав в список жизнь и свободу, заносит руку в третий раз. Он желает наделить людей правом на счастье, но тут перо его вздрагивает, и этот философ-юрист прибегает к более осторожной, более точной, более мрачной формулировке.

Великой заслугой Запада является чрезвычайное возвышение и освобождение индивида, неутомимый творческий поиск и открытие бесконечных научных и социокультурных горизонтов. Вместе с тем, западная парадигма до слепоты невнимательна к движущей человеком силе и не воспринимает задачу по ее контролю с должной серьезностью, потому делает как себя, так и весь мир несчастным заложником древних сил психики. Философия здесь за редкими исключениями школ античного мира вообще не является практической дисциплиной, не берется за целенаправленную трансформацию личности и сознания, ради коей она и существует как наука и искусство жизни. Она играет словами и остается в измерении умственной работы, и плоды ее бессильны, поскольку более не засеваются и не возделываются. На Западе мы узнаем лишь половину великой истории жизни, в то время как нам нужна вся.

Между Западом и Востоком: счастье, творчество и смысл жизни

Существует один ловкий способ, каким в Индии ловят мартышек. Для этого берется сосуд с узким горлышком и закапывается в землю – так, чтобы выглядывала только верхушка. Вокруг рассыпается пригоршня конфет, и еще немного бросают внутрь. Мартышка видит конфеты и подходит полакомиться. Когда угощение заканчивается, она ныряет лапой в закопанный кувшин и хватает целую горсть. Но вот незадача: вытащить ее не получается. Обезьяна тянет и тянет, она пробует вытащить лапу рывками, она упирается в землю и истошно кричит, однако пальцев не разожмет. Теперь ей, увы, уже никогда не выбраться из этой обманчиво простой ловушки. Она будет сидеть возле кувшина и час, и ночь, и сутки, но жадная хватка не ослабнет. Некоторое время спустя подойдёт охотник и спокойно, буднично, без какой-либо спешки огреет пойманное животное дубинкой по голове.

Мартышка – одно из умнейших животных в природе; мы же, homo sapiens — самое умное. Несмотря на свой ум, мы не сознаем необходимости разжать хватку, даже когда на кон поставлены свобода и жизнь, что уж и говорить о счастье. Человек – бессменный заложник движущей им силы желания, оно так охватывает и ослепляет его, что не только лишает душу покоя и света, но и толкает на безумства и в конечном счете чинит препятствия себе самой.

Люди всех эпох и народов подмяты этой властной стихией, но только в западной философии наблюдается ее концептуальное возвеличивание и стремление к максимизации. Мысль Востока оказалась здесь проницательнее, и ее решением, фигурально выражаясь, является вообще не прикасаться к конфетам и нейтрализовать само влечение к ним, уйдя в лес медитировать. Побеждая и нивелируя желание, человек успокаивает возмущения сознания и обретает счастье. Последнее, однако, лишается интенсивности и многомерности, обретаемых через привязанность, а его творческие возможности идут на убыль, так как порыв и накал есть ключевые ингредиенты роста.

Свобода от желания

Древняя сила желания подобна огню, который может как спалить каждого из нас дотла, так и согреть. Восточная и западная этика предлагают крайние решения: либо тушение этого костра, либо чреватое бедами его бесконтрольное разрастание. Обеим позициям свойственны неизбежные изъяны, потому что в первом случае мы лишаемся животворящего тепла этого пламени, а во втором – даем свободу заключенным в нем разрушительным энергиям через фиксацию на обладание. Однако, в чем мы уже могли убедиться, обладание чем бы то ни было меняет жизнеощущение человека ненадолго и на совсем небольшие значения. Встроенная в наше восприятие аберрация дальности мошеннически раздувает способность объектов влечения менять жизнь человека и приносить ему радость. Повышая градус влечения, она порождает множество мучительных и разрушительных побочных эффектов.

В качестве последней и самой конкретной иллюстрации разделим эпизоды, при которых люди испытывают интенсивное наслаждение, на две категории. В первую попадут формы сильной привязанности людей к объектам желания. Если взять крайности, там окажутся похоть, любовное помешательство, алчность, тщеславие, властолюбие и наркотическая зависимость. Каждая сильная привязанность может приносить определенный вид счастья, но таковое скоротечно, пронизано тревогой и страданием и чревато бедой. Человек рассматривает желаемое через увеличительное стекло и столь сильно чего-то хочет, что ему не дают покоя тревога и страх не получить это или утратить. Эти процессы бурлят в его психике как на сознательном уровне, так и на бессознательном, они дестабилизируют ее и слепят. Испытать настоящее наслаждение становится тогда вообще проблематично, не говоря уже о том, что со всех сторон оно окружено негативными переживаниями.

Во второй категории окажутся ситуации, когда аппетит воли приглушён, и именно в них мы испытываем наиболее чистое, продолжительное и благое по плодам своим счастье. Таковы процессы познания и созидания. Да, мы хотим узнать то, что узнаем, и мы заинтересованы в плодах собственной работы, однако в глазах при этом редко загорается пламя алчности – там лишь спокойное и мерное горение. Таково же восприятие искусства, от чтения до просмотра прекрасного фильма, или наслаждение красотами природы и архитектуры. Сюда можно причислить и дружбу, и свободную от снедающей жажды обладания любовь, и вообще всякое общение, которое лишено принужденности и потому не мучит нас.

Если мы чего-то сильно хотим, это тревожный звоночек, что мы отдаемся во власть искажений восприятия и поведенческих сбоев, ничуть не повышая свои шансы на обретение желаемого. В наших высших интересах – внимательно следить за своей психической жизнью и при любых критических всплесках температуры предпринимать своевременные действия. Сильное желание загрязняет. Оно загрязняет сознание искажениями, психику в целом негативными эмоциями, а нашу жизнь – дурными последствиями. Чем свободнее мы от привязанности к объекту, тем чище наши переживания и взаимодействие с ним. Писатель Герман Гессе в своем небольшом эссе 1917 г. под названием «О душе» выразил это так:

«Взгляд желания нечист, он все видит в искаженном свете. Только когда мы ничего не желаем, только когда наше вглядывание становится чистым созерцанием, раскрывается душа вещей, раскрывается красота. Когда я осматриваю лес, который хочу купить, взять в аренду, вырубить, обременить закладной, в котором собираюсь охотиться, то вижу не сам лес, а только его отношение к моим желаниям, планам и заботам, к моему кошельку. Тогда он состоит из деревьев, молод ли он или стар, здоров или болен. Если же я не связываю с ним никаких желаний, а просто «бездумно» погружаю взгляд в его зеленую глубину, тогда лишь он становится лесом, природой, растительностью, тогда лишь он прекрасен.

Точно так же обстоит дело с людьми и их историями. Человек, на которого я смотрю со страхом, с надеждой, с вожделением, с намерениями или претензиями, не человек, а только тусклое отражение моего желания. Разглядывая его, я сознательно или неосознанно задаю себе сплошь сужающие, извращающие существо дела вопросы: доступен он или заносчив? Уважает ли меня? Можно ли у него взять в долг? Разбирается ли он в искусстве? Тысяча подобных вопросов возникают, когда мы смотрим на человека, к которому у нас дело, и считаемся знатоками людей и психологии, если нам удается уловить в его внешности и поведении то, что соответствует нашим намерениям или противоречит им. Но это убогая точка зрения, в такого рода психологии крестьянин, торговец вразнос или подпольный адвокат превосходит большинство политиков и ученых.

В тот момент, когда желание унимается и наступает черед созерцания, чистого лицезрения и самоотверженности, все становится другим. Человек перестает быть полезным или опасным, заинтересованным или скучным, добродушным или жестоким, сильным или слабым. Он становится природой, становится прекрасным и необычным, как всякий предмет, на который направлено чистое созерцание. Ибо созерцание не исследование и не критика, а только любовь. Оно – наивысшее и самое желанное состояние нашей души: любовь без желания».

Точка зрения Гессе имеет чрезмерный уклон в восточную отстраненность и созерцательность, о недостатках которого речь шла выше. И все же в ней прекрасным языком выражена ошибочность ориентации на обладание и привязанность. Дело здесь не только в описанных побочных эффектах, но и в ложности главной заключённой в ней предпосылки, что мироощущение в большей мере зависит от внешней самореализации. Верно как раз обратное. По своей нейробиологической природе все ключевые компоненты человеческого бытия – счастье, продуктивность и смысл – есть следствие определенного способа проживания обстоятельств жизни, а не их набора.

Они не в том, чтобы нечто иметь, а в том, чтобы специфическим образом быть. Для этого нужно не получить нечто, чего у нас пока еще нет, а скорее избавиться от мешающего груза и разрушить барьеры, мешающие им войти. Это значит освободиться от уловок желания, заставляющего нас ошибочно концентрироваться на содержании внешнего опыта и преувеличивающего ценность собственных объектов. Это подразумевает и свободу от желания быть счастливым.

Фиксация на собственном эмоциональном состоянии, озабоченность счастьем есть коренное препятствие на пути его достижения. По той же причине в буддистской традиции неоднократно подчёркивалось, что стремление к просветлению и нирване делает их обретение невозможным, ибо счастье, просветление, нирвана суть разные формы свободы от привязанности и разрушительных аспектов воли.

Мы должны отыскать баланс и, с одной стороны, умерить алчность желания, а с другой – воспользоваться несомым им творческим потенциалом. Требуется расположиться между «слишком холодным» и «слишком горячим» полюсами, наподобие того оптимального расстояния, на котором Земля находится от Солнца. Если бы она была ближе, жар небесного светила сделал бы жизнь невозможной. Напротив, чрезмерная отдаленность нашей планеты от Солнца привела бы к тому, что воцарившийся здесь холод имел бы аналогичные последствия. Эта стратегия и будет свободой от желания. Мы питаем деятельность его рвущейся вперед энергией и продолжаем преследовать собственные цели. Одновременно мы не позволяем привязанности к ним достичь точки критического подрыва продуктивности, эмоционального равновесия и притупления способности суждения.

Свобода от желания подразумевает, что мы держим его объекты на расстоянии вытянутой руки, не слишком близко и не слишком далеко, в духе жизненного правила великого стоика Марка Аврелия: «Брать без ослепления, расставаться с легкостью»[8]. Именно философская школа стоиков и именно на Западе подобралась к данной идее ближе всего. Это сделал сам создатель стоицизма – Зенон Китийский, – разделив все объекты желания на «предпочтительные безразличные» и «непредпочтительные безразличные». Конечно, здесь мы имеем дело с оксюмороном, с противоречием в понятии, на что указывали особенно въедливые ученики и оппоненты. Так, Аристон из Хиоса отошел в этом вопросе от своего учителя, возражая, что добродетель не имеет смысла, если все безразлично.

Задача понятия, однако, не в том, чтобы быть лишённым противоречия по форме, но чтобы отражать существо дела в своем непротиворечивом содержании. И разделение Зенона стало классическим для стоицизма вовсе не случайно. В нем ухвачено изложенное выше понимание природы объектов желания и их скромного вклада в нашу жизнь, вследствие чего достижение или недостижение каждого из них представляется делом фактически безразличным. Стремление к тому, чего мы хотим, имеет смысл, ибо это для нас и значит быть. Но вот страдать из-за его отсутствия или недостатка, из-за того, что нам недостаточно хорошо, абсурдно и смысла лишено. Хотя сам этот созидательный процесс стократ важнее его плодов, он все-таки должен быть на что-то направлен, и далеко не все маршруты хороши, то есть предпочтительны, одинаково.

Творческая вовлеченность в настоящее

Обсуждаемое здесь перенесение фокуса внимания с результата деятельности на сам процесс производит радикальный прорыв в мироощущении не только за счет умножения свободы от желания. Это примиряет две другие полярности восточного и западного решений. В первом случае человек стремится к растворению в настоящем мгновении. Он проживает момент, впитывает его во всей полноте и ограждает себя от страдания, вырабатываемого блужданием ума в прошлом и будущем. Тем не менее он становится чрезмерно созерцателен, пассивен и обескровливает созидательные инстинкты, оскопляя свой потенциал.

Самым типичным следствием восточного уничтожения «Я» и слияния с настоящим, если вспомнить древнюю китайскую аллегорию, является превращение в «древо у алтаря жизни» – в ведущего полурастительный образ жизни блаженного и высокодуховного потребителя опыта. Во втором случае индивид теряет связь с мгновением: он постоянно забегает в будущее и переваривает прошлое, лихорадочно прыгая с одного на другое. Хотя это делает его активнее и до определенных пределов стимулирует творческий поиск, он лишается покоя, легко впадает в патологию и не проживает толком свою жизнь.

Оптимальным решением вновь окажется срединное положение между крайностями – умение пребывать в настоящем, не растворяясь в нем, но творчески и с любовью его преобразовывать, отталкиваясь от прошлого и имея будущее в виду. Если человек деятельно осваивает настоящее, исходя из поставленных целей, но не будучи подчинен этим целям, то преодолевает второе главное искажение восприятия – аберрацию близости. Он пожинает плоды обоих полюсов и избавляется от их недостатков, черпает радость в проживании настоящего и одновременно создает оптимальные условия для такого будущего, каким хотел бы его видеть. Это и имел в виду Альбер Камю, говоря, что «настоящая забота о будущем состоит в том, чтобы отдать все настоящему»[9].

Человек неизменно выныривает из этого благостного потока, поскольку подвержен иррациональной фиксации на внешних результатах, а не на внутренних. Иными словами, он ошибочно сосредоточен на обладании. Выстраивая эмоциональную жизнь на приобретениях и утратах, мы, однако, не становимся ни счастливее, ни продуктивнее. Страх перед негативным исходом, как и жажда удачного, отбирают силы и время, а нередко и вовсе сбивают с пути, ничуть не повышая вероятность реализации желаемого. То, чем в конечном счете обернутся наши труды и замыслы, вне полной власти человека, но это и не должно нас тревожить. Подлинное бытие есть процесс свободного, сосредоточенного и неомраченного проживания того потока трансформаций, в котором человек находится вместе с остальным миром. Это внимательная, деятельная и полная любви погружённость в то, что перед нами, освоение его богатства.

Делая сам процесс проживания мгновения и внутренние результаты нашей деятельности центром психической жизни, мы достигаем небывалой свободы от обстоятельств, каковыми бы те ни были, благоприятными или неблагоприятными. Хун Цзычен писал об этом так: «Покой среди покоя – не истинный покой. Лишь когда обретешь покой в движении, воистину постигнешь небесную природу. Веселье среди веселья – не истинная радость. Лишь когда постигнешь радость в печали, поймёшь, чем живет сердце»[10].

Действительно, не сложно быть радостным и веселым в те моменты, когда все идет как надо и этому благоволит. Но такое счастье поверхностно, хрупко и непродолжительно, ибо зависит от перипетий судьбы и подавляется аберрациями дальности и близости. Напротив, «радость в печали», о которой пишет Хун Цзычен, это счастье даже в условиях, казалось бы, ему не способствующих; это относительный покой, даже когда вокруг буря и хаос. Оно исходит изнутри и не оглядывается на внешние стимулы в ожидании разрешений; оно коренится в понимании собственной природы, в свободе от объектов желания и в любящем проживании момента.

Фундаментальный этический принцип

Главным для жизни каждого из нас является не определение ориентиров движения, иерархии ценностей и целей и уж конечно не нахождение способов реализации желаемого. Это все только поверхность, под которой мы обнаруживаем сам исток бытия – ту экспансивную энергию, пронизывающую мир насквозь и названную некогда Ницше «волей к власти». Наше счастье и созидательные возможности на девять десятых зависят от того, как мы управляем стихией желания, как структурируем свое отношение к объектам влечения и отторжения.

Каковы именно эти объекты, что мы делаем со своей жизнью и куда направляем ее, намного менее важно, нежели сам способ взаимодействия с ними. Человек, который произвел тонкую настройку фундамента собственной психики, оказывается успешен на всяком избранном поприще и сохраняет присутствие духа в тяжелейших обстоятельствах. Наоборот, нельзя представить себе столь удачных жизненных раскладов, чтобы больное и неуклюжее сознание не сделало себе из них ада. История пестрит примерами людей, которых судьба осыпала всеми дарами: дала им красоту, здоровье, талант, богатство и власть. Все это было истрачено бесплодно, в муке и тревоге, а зачастую оканчивалось трагедией, ибо и самое величественное здание, построенное на песке, обречено.

Мы имели возможность убедиться, что две сверхцивилизации, Восток и Запад, предложили противоположные подходы к закладке фундамента психики и работе с волей к власти. Чтобы устранить вытекающие из них недостатки, необходимо поддерживать динамическое равновесие между полюсами, пребывать на тонкой линии между ними, на той самой полосочке, что разделяет две части символа Дао. Искусство существования в этом смысле подобно искусству плавания: чрезмерное расслабление или напряжение тела в воде означает, что мы не способны эффективно двигаться. Столь же пагубны чрезмерная близость или дистанция от объектов привязанности и отторжения, от настоящего и от будущего. Одна из величайших этических максим сформулирована в известных словах, передающих суть стоицизма: «Делай, что должен, и будь, что будет». Было бы грешно переиначивать эти слова и лишать их лаконичного совершенства. В свете всего вышесказанного, однако, необходимо несколько дополнить ее изначальный смысл: полюби творческий дискомфорт усилия и всегда двигайся вперед, пребывая в настоящем мгновении и будучи свободным от своих желаний.

Смысл жизни

Базовая потребность человека – высвобождение присущей всему живому творческой энергии и желание эмоциональной награды за собственные усилия. Благодаря ей он только и может уяснить для себя, что они были направлены верно. Но вот если блага эти замкнуты на себя, ограничены нашим крошечным «Я» и тем мизерным промежутком времени, что это «Я» существует, все как будто бы лишается ценности. Зачем мы делаем то, что делаем? Почему мы должны быть счастливы и продуктивны? Не лучше было бы вовсе не существовать, ведь итоговая сумма любых человеческих действий и достижений равна нулю, если помножить их на достаточное количество времени?

Ставя перед собой подобные вопросы, мы вступаем в пространство проблемы смысла жизни, и существует на удивление мало понимания, что именно это понятие собой представляет. Смысл есть положение элемента в более широком контексте действительного, его функциональная роль внутри системы более высокого порядка. Так, бытие глаза осмыслено в контексте тела. Бытие шестеренки в контексте машины, машины внутри завода, солдата в контексте армии или государства. Но все перечисленные смыслы имеют один важный нюанс – они теряют всякую значимость вместе с разрушением контекстов, в которые они вписаны, то есть превращаются в бессмыслицу. Глаз может иметь смысл внутри тела, но если тело его лишено, тем самым он пропадает и у глаза.

Допустим, вы играете определяющую роль не просто в жизни планеты Земля (если это недостаточно амбициозно), а в развитии межгалактической сверхцивилизации. Масштабно, грандиозно, никто – казалось бы – и не подумает назвать ваше существование бессмысленным, но вот проходит десяток тысяч лет, или миллионов, или миллиардов – и что остается от сих трудов и их славы? Облачко звездной пыли и остаточной радиации. Sic transit gloria mundi, – говорили в Средние века. «Так проходит мирская слава».

Являлось ли существование гордого межгалактического императора более осмысленным, чем жизнь скромного банковского служащего или отшельника в пустыне? Разумеется, нет. Их судьбы абсолютно тождественны онтологически. Контексты, в которые они вписаны, обладают равным статусом ничтожности в пространстве и во времени, а различие между их размерами лишь условно. В масштабе бесконечности пространства яблоко не меньше, чем Солнце. В масштабе бесконечности времени, миллион лет не дольше секунды.

По этой причине человек всегда искал смысл жизни, отвечающий трем критериям: 1) вневременность, неразрушимая вечность контекста; 2) абсолютность, всеохватность этого контекста равного мирозданию как таковому; 3) возможность непосредственного личного и формирующего участия в судьбе мироздания. Этим критериям худо-бедно удовлетворяют некоторые религии, обещающие вневременность последствий наших поступков, бессмертие души и большие перспективы личного роста. Посулы эти, с одной стороны, невероятно наивны и высокомерны. Но что более важно, они содержат в себе неснимаемое логическое противоречие, и даже если бы все три критерия были удовлетворены, это ничего бы в проблеме не поменяло.

Как мы помним, элемент обладает смыслом внутри системы, лишь если она сама имеет смысл в контексте большего порядка. Это открывает путь к осознанию, что как только мы, расширяя масштаб исследования, достигаем абсолютного контекста, то есть всего мироздания в целом, оно оказывается смысла лишено. Нет ничего, во что бытие как целое было бы вписано, оно в самом буквальном смысле «ни для чего не существует», и его тотальная бессмысленность охватывает все системы низшего порядка.

Хотя это звучит парадоксально, но считающаяся эталоном осмысленности Вселенная с разумным творцом и Богом является таковой не в большей мере, чем любая иная. Это вообще не имеет ни малейшего значения с точки зрения обсуждаемой проблемы. Мы либо попадаем в ситуацию, где тотальное множество не имеет ничего вне себя и потому лишено смысла вместе со всеми входящими в него элементами, либо утверждаем бесконечность Вселенной с regressus ad infinitum и тем же результатом.

Понятие смысла жизни в его традиционном понимании само не имеет никакого смысла. При всяком последовательном рассмотрении оно тотчас схлопывается под весом собственной алогичности и уничтожает себя. Человеческое желание иметь не просто абсолютное значение, но нечто даже превышающее его, понятно и трогательно. Оно является выражением бесконечной по своим аппетитам энергии желания, энергии воли к власти, бурлящей в нем, как и во всем вокруг. Подслеповатая и буйная, она нуждается в руководстве и уразумении, и в этом вопросе не меньше, чем в других. Человеку и его деяниям не даровано личного бессмертия – все непременно будет перемолото на жерновах времени до неузнаваемости. Но даже если бы мы и обрели этот сомнительный дар вечности, плоды его показались бы горьки.

Смысл всякого частного бытия, таким образом, имеет только относительный характер и в масштабе целого полностью улетучивается. То же, каково его содержание, какова роль индивида во вмещающих его контекстах, зависит от позиции, которую мы занимаем по одному коренному вопросу. Мы можем допустить, как это делало человечество на протяжении большей части истории, что существует некая привилегированная и вневременная форма бытия, нередко называемая или Богом, или богами, или Абсолютом. Она ниспускает нам свои заветы и задает содержательный критерий ценности и относительного смысла – довольно конкретный набор целей, правил и предписаний.

Мы можем, с другой стороны, проявить обоснованное сомнение в существовании такой инстанции и тем более в ее заинтересованности формулировать должностные инструкции. Тогда мы замечаем, что всякое сущее обладает равным онтологическим статусом перед лицом времени, и наши поиски останавливаются не на предполагаемом привилегированном сущем, а на том, что по естественной склонности интересует нас более всего – на нас самих. Исследовав собственную природу, мы обнаруживаем ориентир внутри, а не вовне. Мы устремляемся к раскрытию этой природы в ее полноте и понимаем затем, что между «внутри» и «вовне» нет сущностных различий, ибо природа всего едина. В этом случае критерий ценности и смысла является уже не содержательным, но формальным. Он лишен подробных черт и представляет собой некое предельно общее уравнение, эту глубинную природу отражающее, в переменные которого подставляются специфические обстоятельства и задают рисунок нашей жизни.

Творчество и смысл жизни

Таковым уравнением является принцип творчества, о сущности которого еще пойдёт речь подробнее. История человечества показывает, что именно созидательная деятельность всегда была общим знаменателем смыслов, формулируемых разными эпохами и культурами, пускай нередко ее конкретные ориентиры были основаны на заблуждениях. Как и все прочее, установка на творчество нуждается в тонкой корректировке, и в первую очередь необходимо понимать, что последнее не представляет собой непременно сочинение поэм или возведение соборов.

Творчеством является любая целенаправленная деятельность с накопительным эффектом, в которой наши замыслы получают последовательное воплощение. Оно увеличивает степень организации материи или меняет ее структуру в соответствии с новым планом. Это может быть починка покосившейся полки, приведение в порядок внешнего вида, изучение нового навыка или создание своей компании. Важно лишь не ограничивать себя задачами ощутимо ниже своих способностей и не прерывать естественного прогрессивного движения.

Отказываясь от ориентации на созидание, человек становится проводником противоположного начала. Потребление и разрушение, энтропия и стагнация, разложение – известное во многих формах и под многими именами, оно представляет собой понижение степени организации материи, разрыв и распадение структуры. Это та же самая фундаментальная стихия, однако в отрицательном режиме работы.

Она необходима и неизбежна, поскольку так происходит устранение препятствий, расчистка пространства для творчества, накопление и восстановление сил. Но когда разрушение, потребление и застой превращаются из инструментов творческого процесса в само содержание жизни, они оказываются губительны для индивида и общества. Не высвобождая свой созидательный потенциал, человек восстает против самой квинтэссенции бытия, того самого несомненного источника ценности и смысла, что мы обнаруживаем во всем сущем.

Альбер Камю некогда заметил, что «творить значит жить вдвойне»[11]. Слова прекрасные, но, пожалуй, здесь изрядное преуменьшение: творить и значит по-настоящему жить, во всяком случае, для человека. Созидание – это ключ к великой Триаде нашего бытия: оно отпирает высшие сферы счастья, лишь оно наполняет существование настоящим чувством осмысленности и оно, разумеется, тождественно продуктивности. В потреблении и при постановке перед собой столь малых и неамбициозных целей как накопление и растрата имущества, мы забираем только крохи со стола жизни. Мы расписываемся в бедности своего воображения и наглухо заколачиваем для себя двери к высшим возможностям собственного бытия. Это вовсе не моральная проповедь, но просто констатация устройства человеческой психики, которая восходит к глубинной природе жизни как таковой и в конечном счете к неживой материи, из коей эта жизнь некогда возникла.

Лишь творчество, которое одновременно есть любовь (ведь нельзя по-настоящему творить, не любя, и нельзя любить, не творя), способно дать нам то, что нам нужно. Отказом от него мы обкрадываем себя, становясь собственной тенью. Только вкладывая себя с любовью в некое значимое дело, мы растем сами, воспитываем себя и своим примером тех, кто вокруг нас. Только вкладывая, мы по-настоящему получаем. Делая содержанием своего существования потребление, то есть уничтожение, берясь за малые задачи, мы встаем на службу энтропии и сами оказываемся ее преждевременными жертвами – не двигаясь вперед, мы неизбежно откатываемся назад. Как гласит известное латинское изречение, non progredi est regredi, отсутствие прогресса – это регресс.

Запад и Восток, Ницше и Будда как их эталонные выразители, взялись за проблему жизни с противоположных концов. Начав движение из этих полярных точек, мы должны продолжить его до момента их встречи, где нам откроется панорамный взгляд на существо дела и возможность выхода на новый уровень практики и осмысления. Мы соединяем тогда ницшевское устремление к бесконечному преодолению собственных ограничений и росту возможностей жизни с буддистским умением грамотно управлять этой силой и своим сознанием, выдерживая должную дистанцию.

Как профессиональные пловцы мы соединяем тогда напряжение мускулов души с их расслаблением, и она поплывет быстрее и благостней, нежели раньше. Мы делаем то, что должны, не привязанные к результату и объектам своего желания. Мы проявляем свою созидательную природу, находясь при этом в настоящем моменте, но двигаясь вперед и умея по справедливости оценить то, что он может предложить.

Четыре ключевые сферы творчества

Люди постоянно озабочены так называемыми «поисками себя», и если попробовать расшифровать эту расплывчатую формулировку, они ищут то, что могли бы по-настоящему полюбить. Тут с самого начала кроется серьезная ошибка, поскольку по умолчанию предполагается, что пока таковой объект не найден, эта способность должна находиться в режиме ожидания. Философы и богословы, мистики и поэты, размышлявшие о природе любви, знали, что так быть не должно и не может. Истинная любовь предшествует объекту и потому не требует его поисков: она не специфична и представляет собой общий настрой личности, наше отношение к миру в целом.

Когда человек сосредотачивает свое чувство на каком-то конкретном человеке, занятии или опыте, но при этом черств и равнодушен к прочему, мы не можем говорить здесь об этой высшей форме любви. Это скорее эгоистическая привязанность, зависимость, привычка или просто поведенческое предпочтение. В них нет ничего дурного, однако они не способны стать фундаментом для здоровой и плодотворной человеческой жизни. Разве последняя мыслима, если мы задействуем свои высшие возможности только по случаю, если наш дух остается холоден и работает на сбавленных оборотах остальную часть времени?

Сказанное справедливо и для творчества, которое есть не что иное, как деятельное проявление любви, способ ее объективации. Оно есть меняющее реальность естественное высвобождение присущей нам экспансивной жизненной энергии и потому предшествует объекту и конкретному направлению. Основной объём положительных эмоций, которые мы можем испытать, чувство смысла и перемены мира к лучшему связаны именно с этим процессом реализации трансформирующей действительность воли. По своей природе он не предполагает долгих пауз и остановок, так что ошибочно думать, будто нужно выжидать и резервировать созидательный потенциал для чего-то еще не обнаруженного.

Независимо от того, в какой ситуации пребывает каждый из нас, человек оказывает себе дурную услугу, если пренебрегает уже наличествующим и не направляет себя всецело на что-то в пределах его досягаемости. Это не означает, что все пути одинаковы и мы не должны стремиться к тому, что подходит нам больше. Однако пребывая в самих этих поисках, мы должны полноценно проявлять творческую энергию здесь и сейчас. В силу того что созидание представляет собой накопительный процесс и требует концентрации, неразумно, впрочем, растрачивать ее равномерно на множество разных целей. Как писал Ницше в письме к Эрвину Роде (1882 г.), «мы должны вкладываться во что-то целое, иначе множество незначительных целей раздробят нас на осколки».

I. Дело

Желая предотвратить раскол личности и пожать от своих трудов наиболее обильные плоды, на каждом этапе необходимо иметь подобное «целое», даже если мы и не сможем пронести его и любовь к нему через всю жизнь – что, конечно, замечательно, но не обязательно. Этот приоритетный вектор реализации творческой силы можно назвать «делом», имея в виду оттенок значения, что заявляет о себе в словосочетании «правое дело» или «благое дело». В английском, к примеру, этот смысл передается словом cause, подразумевающим задачу значимую и даже возвышенную, и это не случайно.

Воля человека тогда лишь оказывается удовлетворена, когда вырывается за пределы маленького индивидуального «Я» и получает возможность наложить свою печать на широкий контекст действительности, произвести в нем некую существенную перемену к лучшему. Нам нужен простор для движения и бесконечный горизонт впереди, и он имеется не только в столь масштабных сферах, как наука, искусство или политика. Любая деятельность при должном отношении к ней имеет свёрнутую внутри бесконечность ступеней совершенства и перспектив расширения.

Так, занимаясь бизнесом, мы вполне можем не ограничиваться мелкой и скучной целью личного обогащения. Приносимые нашей процветающей компанией средства могут быть поставлены на службу положительной трансформации окружающей действительности и участи живущих в ней людей. Примечателен тот факт, что самые известные, умные и счастливые богачи на нашей планете крайне озабочены благотворительными и социально-культурными проектами и тратят на них немыслимые суммы. Дело не только в налоговых льготах и не том, что они так добры и сердобольны. Они чувствуют, что как раз здесь, а не в яхтах и дорогой одежде, кроется то высочайшее наслаждение, что можно купить за деньги – попробовать что-то изменить.

Эти люди достаточно эгоистичны и амбициозны в самом хорошем смысле этих слов, чтобы понять: тратить деньги и усилия лишь на себя и свое окружение означает обладать невероятно скудным воображением и какой-то патологической скромностью. Те, кто всю жизнь льют воду на мельницу своего мелкого интереса, не эгоистичны, а просто глупы: всякая здоровая и свободная воля при первой возможности вырывается за эти тесные пределы.

Не имеет значения, какая стезя избрана человеком или на какую его толкнула судьба, будь то ученый, сантехник, фермер, учитель или предприниматель. Если он делает ее своим делом, вкладывает в нее сердце и творчески осваивает, то ему открывается безграничный горизонт развития, бесчисленные варианты переходов в смежные области и несомненная возможность ощутимо участвовать в общей судьбе человечества. Осознание того, каким именно переменам в мире мы хотели бы способствовать, и наличие приоритетного вектора высвобождения созидательной энергии является фундаментом жизни человека. Этим он снимает вопрос скуки и обыкновенно обеспечивает материальный достаток, положение в обществе и уважение окружающих. В деле он обретает единственное подобие искомого смысла бытия и антидот от абсурдной погони за все новыми объектами потребления и развлечения.

Большинство ошибочно выстраивает свою жизнь именно вокруг количественных приращений и эмоций – более того, они непрестанно сожалеют, что недостаточно на своем веку потребляли и радовались. Но сожалеть, что тебе в жизни досталось мало подобных радостей, столь же нелепо, как сожалеть, что ты мало за жизнь съел. От поглощённых обедов, будь они кашей на воде или запеченным в черной икре камчатским крабом, не остается ничего, кроме пригоршни распадающихся воспоминаний и упущенных через них возможностей. Они представляются желанными, лишь когда мы не познали альтернативы – того, что действительно существенно: каких противостоящих времени метаморфоз в самих себе мы добились, как мы научились пребывать в настоящем моменте и продвинулись на избранном поприще.

II. Самосозидание

Вкладывая себя в нечто внешнее и меняя его, мы растем и меняемся сами, структурируем собственную личность и бытие. Дело человека, в отличие от прочих объектов любви, редко способно предать и быть исчерпанным, а потому является надежным якорем и островком постоянства в этой довольно хаотической Вселенной. Если же мы вдобавок находим такой набор целей и такое занятие, что пройдут через всю нашу оставшуюся жизнь, то последняя обретает эстетическое совершенство. У нее появляется связный сюжет и законченность, и мало есть явлений более красивых, чем такая жизнь – цельная, упорядоченная и устремленная по одной траектории.

Разумеется, саморазвитие не есть лишь эффект внешней созидательности; это самостоятельная и основополагающая форма творчества, которая закладывает условия для всех остальных его форм и выводит мироощущение на качественно новый уровень. Мы сами есть наше главное произведение, и при всяком получаемом опыте жизни первую роль играет не то, каков этот опыт, какова его фабула, а кто его переживает.

Сознание индивида или проливает свой свет на окружающий мир, или погружает его во мрак; или сплющивает и обедняет своей неуклюжестью, или же обогащает и раскрывает проницательной осведомленностью. Самые щедрые дары судьбы, дивные ландшафты, уникальные переживания и приключения будут без толку стучаться в глухие дверцы сознания ограниченного человека. Дверцы эти столь малы и так туго отворяются, что едва пропускают что-то внутрь – да и их там все равно никто не ждет.

Меняя внутреннее, мы меняем и внешнее, совершенствуем и наполняем его, так как граница между ними размыта, если о ней вообще можно говорить. Это ключ и к творческой полноте, и к полноте самого проживания бытия, о чём уже неоднократно шла речь. У нас, следовательно, всегда должно быть сформированное представление и конкретный план в отношении внутренних перемен, которых мы хотели бы добиться. Какие знания и навыки нужно приобрести? Какие черты характера и привычки ума и поступка необходимо воспитать или же, напротив, побороть? Над какими искажениями восприятия и психическими процессами нужно работать в первую очередь? Как мы хотим чувствовать себя и выглядеть и что требуется сделать со своим образом жизни ради этого?

В процессе самосозидания человек достигает повышенной внутренней ясности: касательно того, как он устроен, чего хочет, куда стремится и что ему делать дальше. Он постигает свои ограничения и возможности и, сверх того, свою настоящую ценность. Во «Введении в философию» Артур Шопенгауэр делает следующее справедливое наблюдение:

«Чувство собственной негодности, – пишет он, – представляет собою не только самое большое, но и единственное истинное духовное страдание: все другие духовные страдания могут быть не только исцелены, но и немедленно и совершенно подавлены уверенным сознанием собственной ценности.

Кто вполне уверен в ней, может совершенно спокойно переносить страдания, которые иначе довели бы до отчаяния, – он может без радости и без друзей быть самодостаточным и опираться на себя, – столь могучим является то утешение, которое рождается в нас от живого убеждения в нашей собственной ценности, – и потому его надо предпочитать всем благам в мире. Наоборот, в сознании собственного ничтожества не может утешить ничто на свете; его можно только замаскировать посредством обмана и фиглярства, или заглушить сутолокою жизни, но и то, и другое – ненадолго».

Лучшим же способом обрести подлинную уверенность в себе и в своей ценности, обрести умножаемые ими покой и счастье является самосозидание.

III. Отношения с другими людьми

Человек рожден существом общественным и находится в постоянном окружении других, будь то их реальное физическое присутствие или же лишь воображаемое. Мы обладаем потребностями, которые могут быть удовлетворены только извне. Мы занимаем определенное место в социуме, будучи связаны с ним своими страхами и надеждами. Мы биологически запрограммированы на социальную самореализацию, хотя необходимость взаимодействия и потребность в компании у разных людей различна. Для существования абсолютного большинства, в любом случае, это один из ключевых компонентов, один из четырех столпов нашего бытия.

Как подкрепление можно привести самое масштабное исследование внешних факторов счастья в современном мире – Гарвардское исследование развития взрослых, длящееся с 1938 г. (Harvard Study of Adult Development). Главный его вывод, как и целого ряда схожих проектов, состоит в том, что основным вкладом в уровень счастья и важнейшим (если не основным) коррелятом долгожительства является качество социальной жизни. Люди, которым удалось сформировать крепкие и долгосрочные связи с друзьями, родственниками и любимыми, обладают существенно более высоким уровнем удовлетворённости и здоровья. Важно, впрочем, сделать оговорку, что это данные для типичного человека, в обществе глубоко материалистическом, ориентированном на потребление и не умеющем упорядочить своей внутренней жизни. Некоторый заметный в них перекос отражает потому не столько нашу природу, сколько ее специфическое историко-культурное состояние.

Взаимодействие с людьми не просто важно и неизбежно; оно труднее, чем принято считать. Опыт веков учит, что создать действительно хорошие и долгосрочные отношения порой сложнее, чем основать многомиллионную корпорацию или совершить научный прорыв. Не случайно те, кому удается преуспеть в профессиональной сфере, периодически именно здесь терпят горькие поражения. Особенно тяжело людям даются романтические связи, поскольку накал желания в них резко притупляет способность суждения и приводит к поведенческим сбоям.

Помимо этого, в массовой культуре распространены смутные и противоречивые представления о том, что они такое и для чего нужны. Среди всех порождаемых этим ошибок есть та, что выдается особенно сильно и опасна вдвойне, так как нередко маскируется под добродетель. Она состоит в болезненной фиксации друг на друге, в попытке заполнить внутренние пустоты другим человеком и выстроить свое существование вокруг него. Возлагая на другого человека свои надежды на счастье и смысл, мы, однако, сильно переоцениваем его возможности и неверно понимаем устройство собственной психики. Этих пробелов ему не заполнить, и ожидавший этого или отчаивается, или начинает бессознательно мстить, испытывать обиду, оказывать давление и стараться поменять себе в угоду.

Другой человек не может и не должен быть тем главным, что делает нас счастливыми, что придает силы и смысл. Наоборот, здоровые отношения предполагают отрицание центральности партнера и наличие иных твердых точек опоры в виде внешних и внутренних созидательных целей. Они невозможны без самостоятельности и свободы всех в них вовлечённых. Если другой действительно занимает в нашей жизни первое место, это путь в никуда. Воцаряется патологическая и душная атмосфера, наводящая глубокую тоску или же создающая сильные трения; в любом случае это превращает человека в нечто слабое, хрупкое, а нередко и невыносимое.

Одним из самых известных примеров разрушительной любви к человеку без независимых творческих ориентиров является история Фрэнсиса Скотта Фицджеральда, автора «Великого Гэтсби». Эрнест Хемингуэй в своей автобиографической книге «Праздник, который всегда с тобой», оставил о писателе и его супруге Зельде такие воспоминания:

«Зельда ревновала Скотта к его работе, и по мере того, как мы узнавали их ближе, всё вставало на свои места. Скотт твёрдо решал не ходить на ночные попойки, ежедневно заниматься гимнастикой и регулярно работать. Он начинал работать и едва втягивался, как Зельда принималась жаловаться, что ей скучно, и тащила его на очередную пьянку. Они ссорились, потом мирились, и он ходил со мной в дальние прогулки, чтобы оправиться от алкогольного отравления, и принимал твёрдое решение начать работать. И работа у него шла. А потом всё повторялось снова».

Как справедливо отмечал Хемингуэй, Фицджеральд при всем своем таланте оставил столь небольшое литературное наследие, поскольку его постоянно тянули в противоположную сторону. Зельда не просто стягивала на себя все время и творческие силы, она лишала Скотта всякого полноценного счастья через их реализацию. Одновременно она обкрадывала и саму себя: пустот в душе нельзя заполнить потреблением, в том числе паразитическим потреблением своих ближних.

В русской истории в схожей семейной драме оказался писатель, революционер и мыслитель Александр Герцен. Его опыт интересен особенно, так как в отличие от своего американского товарища по несчастью он долго и упорно этот опыт осмыслял. В 1834 г. в возрасте 22 лет Герцен был арестован и отправлен в ссылку за участие в кружке вольнодумцев. Там у него завязалась активная возвышенно-нежная переписка с двоюродной сестрой Натали, которая была младше его на пять лет. Длинные письма переросли в пылкую любовь, и Герцен пошел на романтический подвиг в духе популярных литературных образцов того времени: тайно выкрал ее из Москвы и увез во Владимир, где отбывал ссылку. Не теряя времени, они поженились, но реалии семейного уклада не поспевали за идеалом.

В жизни Натали не было иных смыслов и ценностей, кроме одухотворённой и всепоглощающей любви, о которой они экзальтированно рассуждали в своей трехлетней переписке. Герцену же ее было мало. Он горел желанием иметь историческое значение, оставить что-то после себя и поменять мир к лучшему: его живо интересовали философия, литература, общественная реформа России. Для Герцена было важно то, что он называл «деятельностью».

Натали, напротив, подобного пыла не только не разделяла, но и воспринимала как предательство и ревновала его к работе. В дневниках молодого революционера мы находим такое, довольно типичное для их истории, воспоминание: он решает встать утром пораньше, чтобы поработать, и садится за стол. Тотчас за своей спиной он обнаруживает Натали, которая принимается плакать, говоря, что он не обращает на нее внимания и ей, наверное, лучше бы умереть, дабы он нашёл себе другую.

С разными поворотами и перипетиями это продолжалось многие годы, и Герцен, пытаясь разобраться в причинах, в своих дневниках сформулировал первую, в сущности, феминистскую концепцию в России. Он справедливо заметил, что удушающая их обоих гиперболизированная жажда любви со стороны Натали вызвана отсутствием у нее иных центров притяжения. Это был не личный недостаток супруги, полагал он, а изъян общественного устройства того времени.

В России первой половины XIX в. женщина была женой и матерью, и ей было отказано в возможности общественного участия, в «деятельности» вообще, как Герцен понимал это слово. Он считал необходимым построение новой системы, основанной на равенстве полов (с некоторым даже уклоном в компенсирующее преобладание женских прав), которая бы создавала условия для высвобождения естественной созидательной энергии каждого и побуждала к этому.

Высший смысл романтических отношений, да и в общем-то почти всяких иных, состоит в со-радости и со-действии взаимному росту и процветанию. Необходимые для этого установки принадлежат не к сфере любви, как она расхожим образом понимается, а скорее к истинной дружбе и партнёрству – желание и умение понять, забота и уважение, готовность по-настоящему вкладывать свое время и душевные силы друг в друга. Для этого равно вредны и нарциссическая замкнутость людей на самих себе, и самозабвенное помешательство друг на друге. Последнее свидетельствует не о подлинности любви, но о всеохватной экзистенциальной пустоте и больше мешает, нежели помогает.

Страсть проникнута инстинктом собственничества («садизмом», в терминологии Фромма), жаждой завладеть человеком, его душой, телом и вниманием ради своих алчных потребностей. Именно такая хищная фиксация, а не любовь порождает конфликты, противоречия и душевные терзания. Об этом прекрасно написал Экзюпери в своей неоконченной «Цитадели»:

«Не смешивай любовь с жаждой завладеть, которая приносит столько мучений. Вопреки общепринятому мнению, любовь не причиняет мук. Мучает инстинкт собственности, а он противоположен любви».

Для того, что сущностно важно, для сорадости и содействия, нужны не пресловутое пламя привязанности, а конкретные формы поведения в столь же конкретных жизненных ситуациях. Требуется постоянство доброй воли во времени: она должна проявляться не стихийно и от случая к случаю, а быть сознательной целенаправленной установкой с обеих сторон. Построение отношений является творчеством в самом строгом смысле слова. Оно содержит в себе момент развития, накопительный потенциал и предполагает движение в сторону все большего взаимопонимания, доверия, гармонии, эмоциональной отдачи и конструктивности. Как и всякое творчество, оно требует знаний и навыков, внимания и сосредоточенных усилий – и здесь не преуспеть без предварительного понимания того, чего именно мы хотим добиться от своей социальной жизни.

Из-за отказа принимать отношения всерьёз и понять, что здесь есть, чему поучиться, мы склонны пускать эту сторону жизни своим собственным ходом и ожидать, что все сложится наилучшим образом. Но этого не случится. Так уж устроен мир, что если не принимать достаточных мер для поддержания и развития системы, она устремляется к распаду, в ней возобладает энтропия и судьба ее – преждевременная смерть. Без внимания здание ветшает и рушится, машина ржавеет, ум притупляется, мышцы хиреют и слабнут, а отношения деградируют. Люди крайне неохотно вкладывают что-то в окружающий мир и, как это часто бывает, в близких людей, когда дивиденды им не гарантированы или могут вообще быть не получены. Однако в долговременных отношениях, как и в любом творчестве, действует универсальный принцип: не вкладывая, не получаешь.

IV. Разнообразие и полнота жизненного опыта

Одним из фундаментальных законов работы нервной системы является принцип ослабления повторяющихся стимулов. Это можно легко испытать на себе, надавив пальцем на руку и удерживая его в этом положении. Сам момент прикосновения переживается сильно и отчётливо, но очень скоро сигналы от нейронов кожной и болевой чувствительности начинают глушиться и теряют интенсивность. Звук, запах, температура, свет – любые стимулы, не только осязательные, подчиняются этому закону. Дело в том, что с точки зрения эволюционной биологии, повторение стимула без нарастания осложнений означает одно из двух. Он либо неопасен и потому разумно частично выпустить его из фокуса внимания, переведя его на что-то новое и потенциально опасное. Либо он представляет собой уже освоенное вознаграждение, поэтому целесообразно переместить внимание на новые источники удовлетворения потребностей.

Наша эмоциональная жизнь всецело подчинена этому закону нервной деятельности. Один из способов, каким он реализован на физиологическом уровне, следующий: к дофаминовым нейронам, которые генерируют основной объём положительных переживаний в нашем мозге, подходят аксоны (отростки) тормозящих нейронов. Они выделяют вещество под названием ГАМК, и когда положительный стимул повторяется, ГАМК все больше и больше глушит импульсы дофаминовых нервных клеток, вследствие чего нам уже не так хорошо, как в первый раз[12].

Детство, первая любовь, первое знакомство с любимыми авторами, первые путешествия, вообще любые свежие опыты оставляют сильный отпечаток в нашем сердце. И наоборот, почему нам кажется, что время с годами бежит быстрее? Почему человек из всего года порой помнит только две недели отпуска? Причина здесь в том, что с течением лет все меньше вещей для нас новы и в нас постепенно формируется эмоциональное притупление от ГАМК-нейронов. Из-за этого приглушенного фона в памяти человека выделяются и проступают лишь редкие яркие события, так что лента времени спрессовывается до них, а его ход субъективно убыстряется.

С практической точки зрения это означает, что если мы заинтересованы в оптимизации эмоциональной жизни, в ней должен присутствовать заметный элемент новизны и чередования стимулов, в противном случае система застаивается. Мы должны периодически пробовать новое, узнавать новое, комбинировать, экспериментировать – и делать это не от случая к случаю, но в рамках сознательной установки, сформированной привычки.

Расширяя границы опыта, вторгаясь на неосвоенные территории, мы не только освежаем краски жизни и пополняем их палитру, но и реализуем исследовательское поведение. Это средство самопознания, с помощью которого человек проясняет свои настоящие симпатии и антипатии, открывает богатство мира, где он живет, вместо того чтобы замкнуться в чрезмерно узкой его части. Это творческий процесс, формирующий личность, и результаты совершенных проб и поисков подпитывают воображение и ложатся в основу всей нашей деятельности.

Мы и сами обыкновенно неплохо знаем, какого рода разнообразия нам бы хотелось, и научные данные для этого не требуются. Тем не менее для цельности картины и понятности дальнейшего разбора будет полезным сформировать общее представление о том, какие виды положительных эмоций у нас бывают и чем они вызываются. Главный механизм уже был описан ранее, когда мы разбирали механизм страдания, и он состоит в приведении планок экзистенциального разрыва друг к другу, в сближении «я имею» и «я хочу» или состоянии их близости. Теперь бросим беглый взгляд на биохимию мозга.

Серотонин. Наш мозг представляет собой арену борьбы между возбуждающими и тормозящими нервными клетками, которые для активации и деактивации различных функций выделяют специальные вещества – нейромедиаторы. Численность обоих лагерей приблизительно одинакова, и часто называемый «гормоном счастья» нейромедиатор серотонин бьется сразу на многих фронтах на стороне «тормозов». Гормоном в мозге он не является, счастья тоже никакого не приносит, но у него есть другие важные задачи. Во-первых, он глушит слабые и излишние информационные потоки, делая мышление и работу систем восприятия более четкими и сосредоточенными. Все так называемые «истинные» психоделики, от мескалина и ЛСД до ДМТ, присоединяются к серотониновым рецепторам II типа, мешая соответствующим нейронам выполнять эту важную функцию. В мозге становится много «шума», информационные потоки перемешиваются, и человек видит галлюцинации, переживает сенсорные искажения и получает другой необычный опыт.

Далее, серотонин сражается на стороне центров сна в вечной борьбе против сил бодрствования и снижает общую болевую чувствительность. Если поход к стоматологу вас не страшит, весьма вероятно, что соответствующие нейросети этой системы у вас врожденно обладают повышенной активностью. Наконец, серотонин тормозит центры отрицательных эмоций – в первую очередь уже упоминавшиеся задний гипоталамус, миндалину и островок. По этой причине бо́льшая часть антидепрессантов являются препаратами, которые «заводят» серотониновую систему и тем самым выправляют эмоциональный баланс человека. Мы еще подробно остановимся на серотонине в главах, посвященных иерархии и уверенности в себе.

Дофамин. Основной объём положительных эмоций, которые мы испытываем, производят нейроны, выделяющие дофамин. Они расположены в вентральной покрышке, их аксоны идут в главный центр наслаждения – прилежащее ядро, как и в ряд других областей мозга. Две другие крупные популяции дофаминовых нейронов (в черной субстанции и гипоталамусе) ответственны за эмоции в меньшей степени. Главная задача дофамина – создать и усилить положительные эмоции, какой бы природы те ни были, и запустить процессы обучения на их основе. Его специфика обрисовывается, только когда он всецело преобладает в конкретном коктейле переживаний. Дофамин сопровождает преследование поставленных нами целей и желаний, мотивирует каждый шажок вперед на этом пути. Он проявляет себя как приятное возбуждение, творческий энтузиазм, душевный подъем и взлет.

Больше всего дофаминовой радости (и это измеряется количественно) мы получаем, двигаясь к цели и непосредственно перед ее реализацией. Сам факт удовлетворения потребности, разумеется, тоже получает дофаминовое вознаграждение, но суммарно намного меньшее, чем предшествовавшее стремление к цели и предвосхищение. Кроме того, в зоне ответственности дофамина находится удовольствие, испытываемое нами от спорта и танца, от любого движения, а также от узнавания нового. Вычленить характерное действие дофамина в нашей психической жизни можно на примере прицельно активизирующих его наркотиков – кокаина и амфетаминов. Их главный эффект – психомоторная стимуляция: ускорение мыслительных процессов, повышение творческого запала, прилив энергии, оптимизма, желания двигаться и действовать.

НОРАДРЕНАЛИН. Норадреналиновые нейроны находятся в голубом пятне, и оттуда их аксоны расходятся по всей центральной нервной системе. Их главная задача – психическое сопровождение как «положительного», так и «отрицательного» стресса. Норадреналин настраивает нервную систему на деятельное решение непосредственных задач, приводит нас в режим повышенного бодрствования и боевой готовности, улучшает умственные функции и обучаемость в условиях умеренного стресса, а также снижает болевую чувствительность. Специфические формы радости, за которые он в большой степени ответствен, возникают, когда мы преодолеваем трудности и выходим из тяжелой ситуации. В особенности если нечто дурное не причинило ожидаемого вреда или тем более, если мы над ним победно возобладали.

Пьянящее чувство, что ты выжил, что с трудом одержал верх, что был на краю чего-то скверного, но удержался, создается им: сердце колотится, ноги дрожат, чувствуется облегчение и одновременно невероятное возбуждение. Удовольствие от просмотра фильмов ужасов и наблюдения за тем, как люди выбираются из труднейших обстоятельств, создается при его деятельном участии. Биологический смысл этого в том, что когда случается нечто опасное, но при этом без вреда для нас, нужно закрепить память о поведении, которое обеспечило безопасность в кризисе и вознаградить за него сладким пряником. Если вы любите риск и экстремальные развлечения, если вы человек азартный, любите сложности и пощекотать себе нервы, то норадреналиновая система (и специфические части дофаминовой) у вас врожденно обладают повышенной активностью.

ОПИОИДНЫЕ ПЕПТИДЫ: энкефалины, эндорфины и др. Рассредоточенные локально по всей ЦНС, выделяющие опиоиды нервные клетки очень сильно снижают болевую чувствительность и мощно тормозят нейроны, тормозящие центры удовольствия, поэтому на нас накатывает волна расслабленной эйфории. Это удовольствие лишено норадреналинового и дофаминового возбуждения – наоборот, оно обездвиживающее и засасывающее. Роль опиоидов в эмоциональном фоне можно почувствовать, когда вы наслаждаетесь долгожданным отдыхом после работы или сели отдышаться после долгой пробежки; когда вы сытый и довольный лежите на кровати; после оргазма, когда активность сменяется расслаблением.

Самый опасный в мире наркотик – героин – является искусственным опиоидом и задействует эту систему на полную мощность. Человек, принявший дозу, перестает чувствовать какую-либо боль и испытывает настолько интенсивную, но при этом тупую эйфорию, что нейроны центров наслаждения как лампочки выгорают один за другим от перегрузки. Опиоидное удовольствие резко противоположно дофаминовому и норадреналиновому душевному подъему – это радость достижения, покоя, удовлетворения и насыщения, когда ничего не нужно и не хочется делать.

Окситоцин. Этот гормон и нейромодулятор, производящийся в гипоталамусе, часто называют «гормоном любви», хотя корректнее было бы определить его психическую функцию как формирование и поддержание положительных социальных связей. Он обыкновенно снижает тревожность, повышает кооперацию и уровень доверия к тем, кого мы в том или ином смысле считаем «своими». Максимальные значения по количеству окситоцина – у рожающей женщины, которой он в частности обеспечивает сильную связь с ребенком после рождения. Следующий пик наблюдается во время полового акта и особенно оргазма, но окситоцин усиленно выделяется и во время касаний, объятий, танца, поцелуя, при зрительном контакте и просто дружеском общении с представителями вашего же пола.

Исследования роли окситоцина (и родственного ему вазопрессина) в образовании пары проводились в основном на моногамном виде желтобрюхих полевок (Prairie Vole), живущих в Северной Америке. Было обнаружено, что подавление этих гормонов во время образования связи у полевок приводит к тому, что она вообще не возникает. Напротив, если искусственно повысить их уровень, то любая полевка образует связь с любой другой противоположного пола в течение шести часов.

Повышение содержания окситоцина возбуждает в нас центры наслаждения и одновременно с этим подтормаживает центры негативных эмоций. Окситоцин вознаграждает выковывание и поддержание положительных связей с другими живыми существами, более того, способствует им, поэтому нам так приятны и дружеские, и рабочие, и романтические взаимоотношения. Вместе с тем у него есть и «темная сторона»: он делает нас подозрительнее и агрессивнее по отношению к «чужим», тем, кого мы не считаем принадлежащими к своей группе, о чём еще пойдёт речь дальше.

Иерархия и расстановка приоритетов

Рассмотренные здесь векторы творчества фундаментальны и коренятся в самом устройстве психики, но из этого не следует, что важны они в равной мере. С точки зрения вносимого вклада именно первые два пункта в их сущностной взаимосвязи составляют основу человеческого бытия. Сверх того, они определяют собой два оставшихся и в отличие от них являются действительно необходимыми для роста, счастья и осмысленности. Последние вполне возможны в полном отрыве от других людей и при отсутствии попыток разнообразить свое существование – так, к примеру, может жить монах-отшельник. Однако без умения управлять желанием и сознанием, без внутренних и внешних ориентиров для приложения энергии добиться этого уже не получится.

Необходимо распределять собственные силы, имея эти обстоятельства в виду, и бросать их основной объем на трансформацию себя самих и избранной части окружающего мира. Допустим, некий человек пребывает в самом начале пути по всем разбираемым направлениям. Он не имеет своего дела, ничего толком не создал и не создает. Его знания и умения, сама структура личности пестрят дырами и вообще оставляют желать лучшего. Он не имеет крепких и продуктивных отношений и почти лишён новых опытов и впечатлений, приносящих радость.

Первым делом ему следовало бы увидеть побочность двух последних компонентов и их зависимость от первых. Сильный, развитый, преуспевающий в своем деле и двигающийся вперед человек со сравнительной легкостью налаживает отношения и обеспечивает себе разнообразные переживания. Наоборот, только каким-то чудом внутренне и внешне неустроенный индивид может найти удовлетворение в окружающих – и никакое разнообразие не скрасит серости его мироощущения.

Наше бытие, таким образом, покоится на четырех столпах, четырех формах творчества. В первую очередь мы должны сформировать в своем уме представление о том, как и куда мы двигаемся: ответственность за какие перемены во внешнем мире мы добровольно на себя принимаем, что является нашим делом. Нам нужно, далее, знать, к каким изменениям в себе следует стремиться, поскольку любые наши успехи зависят от того, кем мы являемся, как зависит от этого и характер проживаемой действительности. Мы, наконец, должны отдавать себе отчет в том, что мы хотим пережить и испытать и какой желали бы видеть свою социальную жизнь.

Задач здесь предостаточно, и неосмотрительно было бы браться за все разом. Принципиальна правильная очерёдность: сперва требуется сформировать прочный базис, не отвлекаясь чрезмерно от этой приоритетной задачи. Если вспомнить любимые мной слова средневекового мыслителя Гуго Сен-Викторского, «не умножай боковые тропинки, пока не пройдёшь по главному пути». Это может потребовать жертв, в том числе в виде радостей общения и переживаний. Это наверняка потребует их, но ведь без жертв не бывает приобретений, а потому нужно приносить их не только с готовностью, но и охотно. Но как правильно выбрать этот «главный путь»? Чтобы понять это, мы должны глубже разобраться с устройством собственной психики.

Существует ли «Я» и какова природа сознания

В клинической практике есть жутковатое расстройство под названием синдром чужой руки, при котором пациент теряет контроль над одной конечностью, и она буквально начинает жить собственной жизнью. Внутри человека как будто поселяются две личности, так что периодически можно наблюдать картину наподобие следующей: больной сидит на кровати, и его левая рука пытается снять одежду, а правая всеми силами старается помешать. Или еще более зловещую: одной рукой человек себя душит, а другой пытается разжать сомкнутые пальцы.

Синдром чужой руки – это довольно редкий феномен, вызванный хирургическим рассечением или повреждением мозолистого тела мозга – пучка проводов (аксонов), которые соединяют правое и левое полушария. Он, однако, в гротескной форме иллюстрирует то, что происходит внутри всякого здорового человека каждую секунду его жизни. С той только оговоркой, что борьба протекает не между двумя руками, а многими миллионами и миллиардами, организованными в специфические армии и блоки из нервных клеток нашего мозга.

Представим типичную и всякому знакомую ситуацию, когда нам необходимо что-то сделать: например, взяться за учебу или работу. Мы сознаем, что это дело важное и благое и приступить к нему поскорее – в наших интересах. Мы также понимаем, что сам процесс, пускай и неприятен, но вовсе не так мучителен, как его избегание и последствия нашего бездействия. И все-таки мы никак «не возьмём себя в руки» – ходим кругами или лежим плашмя на диване, пока вдруг нечто внутри нехотя не переломится.

Несомненно, имело место внутреннее борение, однако кто с кем боролся? С одной стороны, можно утверждать, что мы сами есть множественный феномен, суммарный эффект работы многих процессов, и как раз они выясняли отношения между собой. С другой стороны, можно сказать, что помимо подлинного «Я», сознающего наш высший интерес центра психики, существуют иные внутренние и внешние силы, оказывающие на него влияние, но нам чуждые и часто ставящие палки в колеса.

Моноцентрическая модель личности

Как раз вторая точка зрения являлась преобладающей бо́льшую часть истории человечества. По умолчанию, обыденное сознание, так же как философское и религиозное, представляют личность чем-то отличным от получаемого опыта. Нам кажется, что мы есть не сам опыт, а тот, кто его воспринимает – некий пассажир внутри тела, человечек внутри головы, который как в театре обозревает распахивающийся перед ним мир. Но тогда возникает много резонных вопросов, например, что в голове у этого человечка? Еще один? И так до бесконечности?

Это будто бы абсурдно – дробить сознание на части, каждая из которых распадается на еще более мелкие части, поэтому наше «Я», разумную душу, было принято толковать как субстанцию – нечто неделимое и единое. В «голове» этого волшебного человечка, нашей души, нет ничего, поскольку он нерасчленим на дальнейшие части или во всяком случае обладает четкой и иерархической структурой. Все же те противоречия, которые мы наблюдаем в своем поведении, вызваны внешними влияниями и ошибками суждения, а не внутренней борьбой.

На Западе изложенная точка зрения возникла при самом зарождении философии и отчётливо выражена уже Пифагором, который был, судя по всему, первым, кто объявил человека душой, пленённой внутри тела, духом, заключенным в темнице материи, из которой тот должен освободиться. Вскоре эти идеи были обстоятельно обоснованы Платоном, а затем развиты в неоплатонизме, гностицизме, христианстве – по сути, во всех заметных западных учениях вплоть до XIX в. За исключением буддизма, в традиции Востока преобладало аналогичное ви́дение, будь то египетская философия, зороастризм, даосизм или индуизм и йога. Внутри индивида имеется абсолютное духовное начало, отождествляемое с умом и соотносящееся с верховным Абсолютом. Именно оно есть наше подлинное и высшее «Я» – относительно неизменное и иерархически расположенное над чувствами и прочими аспектами психики, которые вносят сумятицу и сбивают с верного курса. Человек, следовательно, не должен забывать, что он есть это разумное и сознающее благо «Я», и оборонять себя от пагубных влияний чувственной реальности, следуя высшему голосу.

Полицентрическая модель личности

Кажется естественным и крайне комфортным предположить, что «Я» обладает цельностью и выстраивается вокруг единого центра. Стоит, однако, взяться за это утверждение всерьез, как возникает множество неразрешимых неувязок. Наблюдая за своим опытом, мы не находим в нем ни единства, ни постоянства, а только смену бесконечно малых психофизических состояний – мыслей, впечатлений, переживаний. В них нет никакого «Я» за исключением иногда посещающей нас мысли о том, что оно существует – и столь же быстро уносящейся прочь. Первое глубокое и систематическое осмысление этих обстоятельств было проведено Буддой, который в своей великой второй проповеди обратил внимание первых пяти учеников именно на этот факт. Она так и называлась – проповедь об отсутствии «Я», о не-Я – ан-а́тмане. Более двух тысячелетий спустя, в XVIII в., Дэвид Юм независимо пришел к очень схожей концепции на Западе.

Будда рассуждал в следующем духе. Наш опыт внутренне разнообразен, и в нем можно выделить пять групп феноменов: телесные, чувственные, восприятия, мышления и сознания. Мы не можем назвать цельным Я, центром нашего опыта, ни их все вместе, ни лишь какую-то одну группу, так как им присуще большое многообразие и непостоянство. Феномены опыта пребывают в беспрестанном потоке, они мгновенно сменяются и трансформируются: прогремел звук, пронеслась мысль, зажглось чувство, пережилось ощущение, дала знать о себе боль, сверкнул свет – и так без конца.

Нигде в этом потоке мы не находим субъекта, кроме как в виде непродолжительной мысли о субъекте, которую вскоре уносит течение вместе со звуками, красками и прочими элементарными психофизическими состояниями. Мы не есть наши мысли или чувства, наши восприятия, телесные ощущения или акты осознания. Мы не управляем их ходом, и они столь малы, эфемерны и текучи, что не могут претендовать на статус постоянного центра.

Но что же тогда – мы? Если подходить к проблеме в рамках классического понимания, то нас не существует. Есть только поток феноменов без их носителя, и наша личность суть процесс без лежащей под ним неизменной субстанции. «Я» – это не человечек, который пребывает внутри мира как исследующий его персонаж компьютерной игры, а сам этот мир, вся совокупность пребывающего в течении опыта.

Это можно пояснить на примере музыки. Музыкальная композиция представляет собой сочетание и чередование во времени разнообразных звуков, и ее цельность потому иллюзорна и условна. Наконец, у музыкальной композиции нет никакого «Я», которое бы проходило через все ее течение. Разумеется, звуки сливаются в общие паттерны и находятся в некоей последовательной гармонии, отчего мы можем сказать, что эта мелодия такова по своему духу, а иная от нее совсем отличается. Так и жизнь одного человека, подобно мелодии, отличается от жизни другого за счет разницы входящих в опыт компонентов. Но как музыка есть последовательность звуков без какого бы то ни было центра, так и человек есть процесс, своего рода эффект взаимодействия и чередования состояний опыта, а не их носитель.

Второй этап, после критики субстанциальности субъекта, наступил в XIX в. и связан с именами таких первопроходцев, как Ницше в философии, Достоевский в литературе и Фрейд в психоанализе. Их интересовала не столько структура опыта и то, есть ли у него носитель, а тот же вопрос применительно к желанию и поведению. Независимо друг от друга и под разными углами они увидели, сколь большое это упрощение – считать, что существует управляющий поступками разум, сознающий нашу пользу, и периодически осаждающие его чувства, влечения и ошибки суждения.

Человек на каждом шагу действует себе во вред, прекрасно это сознавая, делает то, что сам презирает, то, что противоречит его интересам. Разумные соображения потому вовсе не являются непременным центром поведения и иерархически не расположены выше прочих. Нет также и чувств, потребностей, влечений, которые бы имели однозначно преобладающее значение. В каждом человеке расклад и расстановка сил свои. Один способен отказаться от фундаментальных потребностей в безопасности, в еде и воде ради полового инстинкта или игры в рулетку. Другой пожертвует жизнью ради любви, третий любовью ради жизни, четвёртый поставит собственную разумную пользу надо всем.

Человек, выражаясь словами Ницше, только «общественный строй многих душ», где отдельные движущие нас аффекты и желания подобны мини-личностям. Гнев, зависть, ревность, любовь, ненависть, радость, отчаяние, решимость, колебание – это не состояния, в которых оказывается человечек внутри головы, субъект-субстанция. Это скорее поочерёдный выход на сцену различных «мини-субъектов», циркуляция которых и составляет внутренний опыт.

Для иллюстрации можно привести такую аналогию: в командном пункте нашей головы прямо перед пультом управления толпа мартышек каждую долю секунды затевает шумные драки и свары. Мартышка, которая побеждает, прыгает за пульт управления поведением и какое-то время силой исходящей от нее угрозы держит остальных в стороне. Но вот проходит немного времени, и ее стаскивает набравшийся сил конкурент. Тогда мы хотим уже не есть, а почитать книгу, не ругаться, а помириться, не спать, а бодрствовать. По законам нейробиологии только одна доминирующая потребность и программа может реализовываться в поведении в каждый взятый момент времени, поэтому за пультом всегда одна главная мартышка – специфическая нейронная сеть мозга.

Личность человека есть тогда что-то вроде статистического среднего из нрава мартышек, которые за этим пультом оказываются, она полицентрична не только с точки зрения восприятия опыта, но и мотивации. У нас нет центров поведения, которые обладали бы безусловным преимуществом, нет встроенной ригидной иерархии между ними, даже базовые биологические потребности могут быть легко подавлены иными потребностями вплоть до сознательного лишения себя пищи, питья, безопасности, удобства и чего угодно вплоть до жизни. Все зависит от конкретной расстановки сил в конкретной голове и исторической ситуации.

Исследуя внимательно роль чистого разума в этой игре, мы не можем не заметить, что он вообще не является силой, инициирующей поведение, не является игроком на арене. Разум лишь калькулятор – он ничего не хочет и не может хотеть по самой своей природе. Он снабжает своими вычислительными мощностями захватившую контроль потребность и верно служит ей, пока та у руля. Если вы хотите пить, разум будет искать способы удовлетворить это желание. Если вам вздумалось слагать стихи и писать картины – он озаботится и этим. Наконец, если вы хотите убивать или одержимы тягой к приему наркотика, он с такой же готовностью придумает, как это устроить.

Подчиненность разума центрам мотивации легко доказывается изменением биохимии или физиологии мозга. Помещение электрода в определенную часть миндалевидного тела мозга тотчас же сделает человека агрессивным, и деятельность его ума направится на то, как бы причинить вред окружающим. Если сдвинуть электрод немного в иную часть миндалины или гипоталамуса, болезненно повысится либидо – ум станет лихорадочно искать пути удовлетворить половую потребность.

Аналогичным образом работают психоактивные вещества и гормональные препараты, мощно изменяющие поведение, направленность и ход мышления. MDMA с большой вероятностью сделает вас любящим всех вокруг и очень доверчивым. MDA сделает вас настолько доверчивым, что вы расскажете все секреты любому, кто спросит; потому его используют спецслужбы как сыворотку правды. Очень высокий уровень дофамина толкает человека на грань мании и шизофрении, очень низкий – депрессии и суицида. С высоким пролактином вы, скорее всего, уже немногим за двадцать лет заведете семью и будете верным мужем, а вот с низким – останетесь холостяком и повесой.

Одним словом, интеллект строит и корректирует поведенческие программы, но не лежит в основании их запуска – сперва пульт управления должен быть захвачен одной из мартышек, одной из командных нейросетей бессознательных структур мозга. Это объясняет тысячелетиями поражавший рационалистов факт: то, как малоэффективны бывают попытки урезонить или увещевать людей, чтобы повлиять на их поведение. Человек может быть полностью убеждён и согласен с вашими доводами, но пока где-то в недрах шестеренки с натугой не задвигаются, это не приведет к практической реализации. Он будет все понимать, но поступит с точностью наоборот.

Нередко и самого согласия добиться не удастся просто потому, что ведомый потребностью ум склонен отбрасывать и коверкать то, что идет с ней вразрез, и оправдывать то, что помогает ее воплощению. Фрейд назвал это рационализацией – мошеннической деятельностью ума по подведению рациональных оснований под бессознательные импульсы. Если взглянуть на феномен с противоположного конца, идеи могут быть абсурдны и противоречивы, но если им как-то удается зацепиться за бессознательные механизмы желания, они оказываются действенны. Так работают успешные манипуляторы, политические ораторы и диктаторы, вся сфера рекламы. Задача эффективного текста, речи, личного воздействия потому не столько в том, чтобы рассказать и обосновать, сколько «показать» нечто воображению и на вёслах как логики, так и поэтики добраться до глубинных слоев психики.

Эра научного подтверждения полицентрической модели

Начиная с середины XIX в. почти все крупнейшие имена в психологии, от Фрейда и Юнга до У. Джеймса, как и нейробиологи XX в., придерживались убеждения в множественной структуре личности. В последние полстолетия, однако, исследования мозга современными методами больше не оставляют на этот счет сомнений. Мы не только отдаем себе отчет в психологическом факте данной борьбы и отсутствии какого бы то ни было центра опыта и мотивации, но и можем увидеть конкретные физиологические механизмы. Несомненной революцией стала технология фМРТ, которая позволяет с очень высокой точностью наблюдать активацию зон мозга при разных видах деятельности. Чем активация выше, тем больше отслеживаемое фМРТ кровенаполнение соответствующей популяции нейронов, поскольку для работы им нужно много кислорода и питательных веществ.

Исследования с помощью фМРТ и других методов подтвердили, что в мозге существует постоянное соперничество и борьба за лидерство между центрами активации и торможения. Зоны бодрствования постоянно конкурируют с зонами сна, одновременно посылая сигналы спать и не спать, по итогам чего формируется поведение. Негативные эмоции борются с положительными, чувство голода с чувством сытости, исследовательское поведение с потребностью безопасности или центрами экономии энергии (то есть ленью) – и так на тысячах фронтов. В общем, происходит война всех со всеми, и каждая нейросеть, каждая мартышка, без остановки пробует пробиться к пульту управления и отпихнуть других.

Представление о «Я», пребывающем в центре опыта, является не отражением действительного положения вещей, а лишь удобным для эволюции познавательным инструментом. На высших уровнях нервной деятельности иллюзия субъекта-субстанции необходима и даже неизбежна, и причина этого довольно проста. Хотя тело и психика человека состоят из множества частей, всеми шестеренками движет общий интерес выживания и продолжения рода. Клетки, органы, нейросети и поведенческие программы организма составляют относительно цельное живое существо и упакованы в тело, отделенное от окружающего мира. Они в равной мере нуждаются в кислороде, питании, тепле и безопасности, как и сотне других вещей. Чтобы обеспечивать удовлетворение потребностей самых сложных организмов, собранных из различных кирпичиков, требуется предпринять два шага.

Во-первых, вся ключевая информация, получаемая от органов чувств, должна быть сведена воедино. Самое главное из того, что мы слышим, видим, осязаем, помним, чувствуем необходимо представить не как независимые друг от друга потоки данных, а слитно. Только так они смогут образовать информационную модель реальности, сопоставляться и анализироваться для эффективного выбора поведения. Сознание – это способность сведения ключевых потоков данных в связное целое для построения информационной модели мира[1]. В рамках такой эволюционной и нейропсихологической интерпретации сознание есть не только у людей, но у огромного количества видов, включая всех млекопитающих вообще.

Во-вторых, у нашего синтетического способа восприятия естественным образом должен появиться центр притяжения – наше тело, в которое через органы чувств тоненькими ручейками просачивается реальность. За его границами кончается внутреннее и начинается внешнее – и от этого внешнего мы обособлены как физически, так и своими интересами. Нам нужно контролировать положение тела в пространстве, заботиться о его безопасности и пропитании и ощущать его отдельность от окружающего. Следовательно, оно должно быть помещено в фокус информационной модели мира и являться тем ориентиром, от которого отталкивается любая познавательная задача и поведение.

«Я» – это просто условный центр сознания, и возник он из необходимости воспринимать свое тело как отдельное от окружающей физической реальности. С каждым усложнением нервной деятельности этот центр становится все самостоятельнее вплоть до появления у ряда животных с развитыми нервными системами зачатков самосознания и того, что мы привыкли называть «Я» в строгом смысле этого слова. В качестве примера можно привести способность узнавать собственное отражение в зеркале, которую демонстрируют люди старше 18 месяцев и крошечная группка животных: прежде всего, высшие приматы, дельфины, касатки, слоны и сороки.

Понимание составной, а не целостной природы «Я» было бы совершенно излишним для наших предков и тех простых интеллектуальных проблем, что стояли перед ними. Судя по всему, оно было бы и невозможно на ранних стадиях развития мозга, когда формировались его основные свойства. Полицентрическое видение психики намного сложнее и требует от него такого энергетического и вычислительного ресурса, которым он несколько миллионов лет назад не обладал. Увы, наших способностей едва хватает на это и сейчас, но сколь бы это ни было непривычно, нужно приучать себя к научному ракурсу восприятия. Только так мы сможем выйти за пределы грубых древних моделей реальности, по-настоящему понять движущие нами механизмы и научиться ими пользоваться.

Человек – не монолит, а вместилище бессчетного числа конкурирующих сил и является продуктом их взаимодействия, итоговым результатом этого взаимодействия, но не его автором. Бо́льшая их часть уже вшита в нашу биологию, многие загружены социально-культурной средой, а какие-то мы создаем сами целенаправленным усилием. Динамика жизни каждого определяется геополитической ситуацией между вовлечёнными в данное противостояние игроками. Она зависит от того, есть ли на карте достаточно сильные фигуры и альянсы, чтобы долго и прочно удерживать контроль в своих руках. Если да, то мы имеем гармоническую личность, целеустремлённую, знающую, чего она хочет, и продуктивную, ибо способную к продолжительной решимости и долгосрочным проектам. Напротив, паритет множества враждующих сторон, когда ни одна не может надолго и всерьёз возобладать, истощает, приводит к внутреннему хаосу, невротическому и психическому разладу, саморазрушению, безделью и стагнации.

Самые творческие, самые гениальные люди порой сочетают в себе цельность и преобладание главных движущих импульсов, страстей и устремлений с непрерывно дестабилизирующими и атакующими их оппозиционными началами. Подвергаясь постоянному натиску на самой грани возможностей, базовые личностные ориентиры в этой борьбе адаптируются, крепчают, развиваются, и подобный мятущийся дух генерирует столько внутреннего электричества, что становится способным на титанические свершения.

Конечно, описанная картина не оставляет окошечка и для второй фундаментальной иллюзии – свободной воли. Дело в том, что у этой свободы просто нет субъекта, нет субстанциального центра опыта и мотивации. Вопрос, кто именно внутри нашего «Я» может быть свободен, теряет смысл, когда мы видим это сложное переплетение сил и сражающихся алгоритмов, каждый из которых составлен из еще меньших частей. С точки зрения внутреннего феноменального опыта индивида, мы, впрочем, существуем так, как если бы эта свобода была – по соображениям удобства, которых мы еще коснемся далее. Мы ставим и должны ставить перед собой задачи, и важнейшая из них – выстроить такую иерархию ценностей, задач и потребностей, чтобы у пульта оказывались преимущественно конструктивные начала. Это означает прилагать усилия, дабы следовать руководству собственного разума, понимая это с учетом сделанных выше оговорок.

Речь идет о блоке «разумных» потребностей, тех, которые в биологии иногда называют потребностями саморазвития. Они обращены в будущее и учитывают существование организма и сообщества в более широком временном контексте, в отличие от сиюминутных и стихийных, являются более творческими, нежели потребительскими. Хотя только в человеке программы саморазвития оформились полноценно, в дикой природе они также играют громадную роль. К ним относятся обучение, исследовательское поведение по сбору информации о среде, игровое поведение и, например, запасание пищи. Ключевой чертой программ саморазвития является то, что они создают условия для лучшего удовлетворения потребностей в будущем и приносят радость как в момент реализации, так и в долгосрочной перспективе. В отличие от преимущественно потребительских программ, они обладают мощным накопительным эффектом.

Главным центром, запускающим в человеке взвешенные решения с долговременной логикой и созидательной ориентацией, является кора головного мозга, а в первую очередь – дорсолатеральная префронтальная кора. Это крошечная часть первой, располагающаяся вверху лба по бокам от центра, и ей в ряде задач функционально противостоит лимбическая система мозга – огромная группа зон и нейросетей, залегающая сразу под корой и ближе к центру. Главная сфера ответственности лимбической системы – наши эмоции и базовые биологические программы, такие как голод, жажда, агрессия, страх, родительское поведение, половое поведение, социальное доминирование и подчинение.

Лимбическая система, чего мы намного детальнее коснёмся в главе об эмоциональном самоконтроле, обладает крайне узким ракурсом восприятия и слабыми вычислительными возможностями. Когда она получает значительный контроль, наши поступки становятся близоруки и неблагоразумны с уклоном в примитивное сиюминутное удовлетворение, а психика дает постоянные сбои. В отличие от всех прочих живых существ, человек, однако, обладает достаточно развитой корой, чтобы обеспечить ей перевес в борьбе с древними центрами мозга, и к этому, несомненно, нужно стремиться.

Поэты и мыслители Древней Греции, размышляя над судьбами людей, пришли к выводу, что человек является игрушкой богов. Это заявление на удивление точно, если иметь в виду, что боги политеизма суть различные аспекты человеческой психики и бытия. Так, Афродита воплощала любовь, Арес – ярость и гнев, Аполлон – упорядоченность, индивидуальность и созидательность, Дионис – хаотичность, единство и экстаз, Афина – благоразумие и мудрость и так далее.

Нельзя не согласиться с древними греками: человек и правда игрушка божеств, тысяч и тысяч из них. Секрет же того, чтобы игра их удалась на славу, имела связный сюжет и перспективу, состоит в четкой иерархии и скоординированности. В здоровом политеизме и в здоровой душе наверху должен пребывать один бог или по крайней мере альянс нескольких дружественных сил, подчинивший своим задачам остальных. В противном случае будет царить гражданская война, качание то в одну сторону, то в другую, блуждание кругами, и в конце концов эта постоянная свара разорвет нас на части.

Чтобы выковать внутреннюю структуру, мы должны делать постоянный выбор: на чьей мы стороне, кому приносим жертвы день ото дня, какие части себя мы кормим – ведь именно это укрепляет как богов, так и нейросети мозга. В этом отношении устройство последних незамысловато и является фундаментальным законом нейробиологии: их сила в конкуренции с остальными растет при периодической активации и идет на спад при деактивации. Чем больше мы совершаем некие поступки, в том числе акты сознания, тем больше превращаем себя в тех, кому эти поступки свойственно совершать.

Так мы шаг за шагом меняем расстановку сил внутри. Как мы можем убедиться из исследований мозга, не говоря уже про наследие психологии и философии, все фигуры на доске нашего «Я» являются существами весьма корыстными и действующими в собственных интересах. Это ставит нас вплотную к вопросу о том, что же именно движет ими и нами, к вопросу о природе жизни и человеческой воли.

Что нами движет: эгоизм, альтруизм и сущность воли

В засушливых регионах Африки и Ближнего Востока обитают небольшие птички, похожие на воробьев. Зовут их арабские дроздовые тимелии, и живут они маленькими группами со строгой иерархией и распределением ролей. Несмотря на кажущуюся жесткость установлений, человеческие сообщества, однако, могли бы позавидовать заведенным там порядкам. Между этими крохотными существами царит атмосфера добросердечия – тимелии принимают вместе ванны, они танцуют и трапезничают, дарят подарки и помогают друг другу в чистке оперения. Птицы, находящиеся на самом верху социальной пирамиды, не угнетают своих подчиненных и не живут за их счет. Вовсе нет, напротив, в отличие от власть имущих нашего с вами мира, они считают собственным долгом регулярно кормить их и обеспечивать безопасность, рискуя собственной жизнью.

Благородство их настолько велико, что если кто-то пробует оказать им ответную услугу, они с обиженным негодованием и даже резкостью (следует признать, несколько неделикатной) отвергают эти реверансы. Конечно, мир несовершенен, и картина была бы неполной без упоминания того досадного факта, что и между тимелиями возникают конфликты. Одна из частых причин для ссоры – конкуренция между птичками за то, кто именно поможет своему товарищу. Ситуация накаляется и в тех случаях, когда тимелии соревнуются за право исполнять обязанности часового – подвергнуть себя смертельной опасности, сидя на высокой ветке и высматривая хищников, чтобы предупредить товарищей об их приближении.

Сколь бы идиллической ни казалась жизнь этих созданий, не следует обманываться самоотверженностью их поведения. В действительности оно имеет под собой самые что ни на есть прагматические резоны. Дело в том, что доминирующие тимелии утверждают свой социальный статус и силу через демонстрацию способности добывать пищу и делиться ей с теми, кто стоит ниже. Компетентность, изобилие, к которому они имеют доступ, щедрость и – как следствие – полезность для сообщества являются зримым обоснованием их высокого положения в иерархии. Когда кто-то пробует предложить высокопоставленной тимелии угощение, птица приходит в возмущение совсем не из оскорбленного великодушия. Подобная любезность совсем не невинна и является в некотором роде жестом вызова, оспариванием ее положения и претензией на статус доминирующего дарителя. Аналогично, идущая между птицами конкуренция за роль часового объясняется ее престижем и высокой статусной ценностью. Лишь самые сильные, ловкие, уверенные в себе и живучие особи могут позволить себе подвергать жизнь значительным рискам – готовность на это есть демонстрация их превосходства. Целеустремлённые тимелии, впрочем, охотно платят цену за социальное положение, ведь оно дает им практически неограниченные возможности для продолжения потомства.

Дикая природа полна примеров подобной «самоотверженности», и в каждом случае у нее обнаруживается сугубо прагматическая мотивационная основа. Вид homo sapiens не является здесь исключением по той простой причине, что неэгоистичный поступок представляется абсолютно невозможным в силу неотъемлемых свойств любой существующей и только лишь возможной нервной системы – как человеческой, так и нечеловеческой. Всякое целенаправленное действие требует, чтобы присутствующая в нас система ценностных координат (как сугубо биологическая, сформированная эволюцией, так и социокультурная) вынесла прежде суждение, что совершение этого действия предпочтительно в сравнении с отказом от его совершения. Цель и ориентация на нее необходимым образом предполагают ценностную систему, в рамках которой данная цель предстает желанной и значимой. Поскольку же ценностная система пребывает внутри существа, есть его ценностная система, то любая деятельность является ее воплощением. Она, следовательно, всегда есть реализация нашего видения, ценностей и интересов, нашего «Я», нашего ego.

Два величайших и до сих пор не превзойденных знатока человеческой души – Ницше и Достоевский – отдавали себе в том ясный отчет. В «Подростке», одном из его пяти великих романов, Федор Михайлович вкладывает в уста одному из персонажей следующие довольно циничные, но, в сущности, справедливые слова, которые повторяются на разные лады и в других произведениях:

«По-моему, человек создан с физическою невозможностью любить своего ближнего. Тут какая-то ошибка в словах с самого начала, и “любовь к человечеству” надо понимать лишь к тому человечеству, которое ты же сам и создал в душе своей (другими словами, себя самого создал и к себе самому любовь) и которого, поэтому, никогда и не будет на самом деле».

Здесь мы имеем дело с художественной формулировкой происхождения деятельности из индивидуальной системы ценностей, и выбранная писателем характеристика «физическая невозможность» является поразительно точной. Невозможность любить и ценить нечто, что не было бы изначально нами самими, является «физической» в самом что ни на есть прямом смысле слова. Пылкая любовь к человечеству как высшее воплощение альтруизма и деятельное, самоотреченное служение нашим ближним есть любовь к своему собственному пониманию блага, к своему представлению о ценном, к своей идее. Правда такова, что в конечном счете это любовь к самому себе, и альтруизм есть лишь тонкая и обманчивая форма эгоизма.

Положим, самоотверженные поступки никогда не бывают вполне таковыми в действительности. Но какова же тогда их подлинная мотивационная основа, какие резоны стоят за ними? Для ответа на этот вопрос необходимо отдать дань уважения второму первопроходцу на пути понимания глубинной психологии личности. Ницше в «По ту сторону добра и зла» пишет: «…Кто действительно принес жертву, тот знает, что он хотел за это получить нечто и получил, – быть может, нечто от себя самого за нечто свое же, – что он отдал здесь, чтобы получить больше там, быть может, чтобы вообще быть больше или хоть чувствовать себя “бо́льшим”».

Мы называем эгоистичными тех людей, которые энергично стремятся к воплощению собственных интересов и стяжанию выгод, при этом обыкновенно невзирая на окружающих. Чего они, однако ни желали бы и чего бы ни приобретали, той главной, той единственной наградой, что им нужна, является испытываемое чувство удовлетворения, полноты, азарта, роста. Люди «самоотверженные» так же, как и эгоистичные, стремятся к тем целям, что приносят им внутреннее удовлетворение и наполняют их интенсивным переживанием смысла.

Помогая другим, отказываясь от богатств, статуса и почестей, посвящая себя служению некоему высокому делу, они приобретают сильнейшее ощущение собственной значимости и подчас морального превосходства. Внешне все и правда выглядит так, будто они действуют против собственных интересов в отличие от какого-нибудь загребущего капиталиста или хищного политикана. На самом же деле это лишь другой способ реализовать свое эго, обходная тропка, ведущая в том же направлении.

Нужно признать, впрочем, что метод этот намного благороднее и эффективнее, поскольку как счастье, так и личный рост лучше всего обретаются, когда мы вкладываем себя в некое внешнее предприятие, меняющее мир к лучшему. Если все наши усилия направлены только лишь на умножение своих непосредственных личных выгод, это говорит о скудости воображения и недостаточной амбициозности. Мы настолько бедны и слабы, что воля наша ограничена лишь маленькой точкой нашего «Я» и того, что ему требуется.

Человеческие воля к власти и эгоизм (я употребляю это слово без каких бы то ни было негативных коннотаций) лишь тогда находят себе пространство для полного высвобождения, когда они покидают тесные и скромные пределы индивидуального интереса и устремляются к трансформации действительности в соответствии с нашим представлением о должном и ценном. То, что принято называть альтруизмом (не всегда, но зачастую), является самой высшей и чистой формой эгоизма, предельной реализацией нашего индивидуального начала.

Аскет и бессребренник, тот, кто служит ближним, тот, кто спасает животных и занимается благотворительностью, тот, кто посвящает себя творчеству или познанию, тот кто приносит себя в жертву, делает тем самым бесценные психологические приобретения. По словам Ницше, он «хотел за это получить нечто и получил», просто дивиденды по инвестициям не столь осязаемы и грубы, как у типичных эгоистов. Он потому только и проявляет «самоотверженность», что безошибочно отыскал на этом пути мощнейшее ощущение смысла, значимости, полноты.

Не нужно смотреть на мир сквозь розовые очки: делаем мы все это не столько для ближних, сколько для себя самих – иные формы мотивации просто логически невозможны. Наш интерес и понимание ценного, наше «Я» в этих случаях настолько разрастаются, что сливаются с более широким контекстом действительности. Глубинный эгоизм, составляющий основу альтруистического акта, ничуть не умаляет ценность подобных поступков и ориентации личности. Наоборот, можно с уверенностью утверждать, что именно таков оптимальный способ проживания жизни, так как в нем достигается идеальная гармония и одновременно максимизация индивидуального и общественного интереса.

Нельзя поддаваться моральным заблуждениям касательно человеческой природы, ибо это сдерживает наше движение вперед. Всякое существо и всякая часть нашего «Я» эгоистичны: они так или иначе преследуют то, что «считают» своими интересами в силу заложенных эволюцией или созданных в течение жизни программ. Существующие поведенческие вариации пролегают не между эгоизмом и его отсутствием, а между его различными формами. Но какова же природа, глубинный исток этой всеохватной стихии? Для ответа на этот вопрос необходимо опереться на революционную мысль Ницше – первого мыслителя, кто поставил его в самый центр своей философии.

В основе всего ницшевского мировоззрения еще задолго до оформления оного в философскую систему лежала интуиция, что все сущее, равно живое и неживое, подчинено единому принципу развития, расширения, неограниченной экспансии. В 1877 г. для его обозначения Ницше пришел к отчётливой формулировке понятия воли к власти. До той поры содержание названного принципа пребывало под влиянием шопенгауэровской концепции или было недостаточно артикулировано, но все же красной нитью проходило и через весь первый период философского творчества мыслителя[13].

Найденный термин претерпевал долгое и интенсивное развитие вплоть до середины 1880-х гг., когда он окончательно стал обозначать всеобъемлющий онтологический принцип, согласно которому всякое простое сущее, всякая органическая или неорганическая система оказывает постоянное давление на окружающий мир с целью расширения своего «жизненного пространства» и формовки, упорядочения сущего по своему закону. Все учение Ницше, каждый фрагмент его текстов подвёден под этот основополагающий концепт, который становится, с одной стороны, методологией, ракурсом рассмотрения любого феномена, а с другой – системообразующим фундаментом.

В воле к власти находит свой первоисток все, совершающее в живом и неживом мире, она направляет и поступки людей, и эволюцию материи. Было бы ошибочно понимать инстанцию воли к власти как состоящую из двух элементов: во-первых, некоей воли, а во-вторых – власти как того, к чему эта воля стремится, могущая стремиться так же и к чему-то другому. Воля к власти есть цельный феномен, фигурально раскрывающий способ существования сущего. Власть здесь представляет собой не какую-то внеположную и конкретную цель, к которой стремится воля, могущая также стремиться к удовольствию, наживе, счастью, покою или к чему-либо еще, а разъяснение сущности самой воли. Важно при этом понимать, что, строго говоря, воля вообще ничего не «волит». Всякое воление в ней – это только фигура речи, неизбежный антропоморфизм, привносящий обманчивые коннотации выбора, решения или исходной цели.

Размышления о фундаментальном характере воли к власти не просто «философия» в уничижительном смысле пустой спекуляции – они прекрасно ложатся на данные современной науки и подкрепляются ими. Титаны научного мира с начала XX в. и до настоящего времени неоднократно подчёркивали, что сама сущность жизни – в активном и «властном» преобразовании внешней и внутренней среды в соответствии с заложенными в ней «эгоистичными» программами. По сути, они формулировали ту же ключевую идею, что и Ницше, но с иных позиций. Чтобы не быть голословным, в 1944 г. великий физик и лауреат Нобелевской премии Эрвин Шредингер опубликовал книгу под названием «Что есть жизнь?»

В ней он продолжал идеи другого корифея квантовой физики, Нильса Бора, так же Нобелевского лауреата. Жизнь определялась ими как форма материи, постоянно заимствующая энергию извне для поддержания собственного существования и пользующаяся ею для потенциально бесконечного расширения, размножения, творческой экспансии. В этом она опирается на всеобщие законы физики, управляющие развитием и эволюцией как живой, так и неживой материи.

Именно благодаря этой силе, взаимному притяжению и взаимодействию, из разбросанной по пространству материи некогда образовались звёзды, затем в их недрах возникли тяжелые химические элементы, наконец, появились планеты и зародились известные нам организмы. Целая плеяда других выдающихся биологов и физиков развивали это понимание во второй половине XX в. – например, Лион Бриллюэн в работе «Научная неопределенность и информация» (1964 г.).

Разумеется, ни одна заметная идея не остается без критиков, и данная концепция не является исключением. Вместе с тем у нее нет стоящих упоминания альтернатив с сопоставимой доказательной базой в том, что касается толкования природы жизни в ее неразрывной связи со всем сущим. Не только повседневный опыт, но и научное исследование толкают нас к выводу, что всем в этом мире, в том числе и нами, движет экспансивная энергия – созидающая и разрушающая сила, названная Ницше «волей к власти».

Если индивид корректно реализует ее природу, то мозг получает сигнал, что все идет именно так, как и должно, и вознаграждает за это наиболее интенсивными положительными переживаниями и чувством смысла. Великая Триада счастья, творчества и смысла как первоцель человеческого бытия есть закономерное и необходимое следствие сущности воли к власти. Мы подлинно счастливы лишь в процессе роста и движения вперед. И лишь когда, послушные своей природе, мы берем на себя достаточно амбициозные творческие задачи, мы ощущаем связь с широким контекстом действительности – смысл.

Все многообразие реальности порождается игрой, сотрудничеством и столкновением носителей воли к власти во времени и пространстве. Остается, однако, вопрос: является ли эта «воля» свободной?

Свобода и ее (не)возможность

Свобода – одно из самых парадоксальных и проблематичных явлений как для человеческой мысли, так и истории. Она соблазняет и прельщает, ее сулят учителя мудрости и выкрикивают с трибун политики, ею живут и за нее умирают, к ней стремятся и от нее бегут. Вместе с тем сейчас, как и раньше, отсутствует сколь-нибудь ясное понимание того, что же она такое. Даже если задать этот вопрос очень образованному человеку, в ответ, по всей вероятности, придется услышать что-то крайне невнятное, сбивчивое и противоречивое. Но это мало кого тревожит; предполагается, что понятие свободы само собой разумеется, оно доступно нам интуитивно и нет нужды пробовать копаться в его природе и дефиниции. Как зачастую бывает, эта очевидность обманчива и похожа на очевидность вращения Солнца вокруг Земли. Нам кажется, будто именно оно движется по небосводу, мы видим это каждый день, тогда как в действительности все наоборот. Равным образом нам кажется, будто мы понимаем свободу и обладаем ею – но, увы, все наоборот.

Первый шаг к постижению свободы начинается с обнаружения ее связи с понятием каузальности, то есть причинно-следственного отношения. Мы считаем поистине свободным то, что не определяется, не «опричинивается» извне, а действует изнутри своей собственной природы. Так, раб именно потому трактуется нами как несвободный, что его поведение детерминируется господином, его поступки есть в значительной степени следствие явных внешних причин, а его внутренняя детерминация скована.

Напротив, мы воспринимаем свободным того человека, кто сам до известных пределов решает, что ему делать и в каком направлении двигаться. Уже здесь в нас должна бы проснуться тревога, ощущение, что не все здесь в порядке. И действительно, разве этот второй, свободный человек существует в вакууме и не подвергается воздействиям? Конечно же, подвергается. Влияют ли они на его решения, определяют ли они его поступки? Разумеется.

Представьте, что за свадебным столом один гость, упражняя собственную свободную волю, ткнул в сердцах в другого вилкой – и началась такая драка, что, как говорили в старину, хоть иконы выноси. Кто тут виноват? Он сам и его свободное решение? Но не спешите судить человека. Если бы его сосед не вел себя как скотина, этого бы не случилось. Наконец, вина лежит на том, кто посадил их рядом и на изготовителе употребленной ими водки. И на молодоженах, естественно, без них бы не было самого торжества, на родителях обоих господ, породивших их на свет. На изобретателе вилки, на Исааке Ньютоне, Гае Юлии Цезаре, Гомере и даже вашем прадедушке – этот список можно длить до бесконечности, ведь без них не возникла бы причинно-следственная цепь, приведшая к этой некрасивой сцене.

В действительности ответ на вопрос, кто виноват в свадебной драке может быть только один: все мироздание в целом должно склонить свои раскрасневшиеся от стыда щеки, вплоть до сверхмассивных черных дыр, далеких звезд и квазаров. Из списка не может быть исключён ни один атом, ни одна виртуальная частица вакуума, так как каждый элемент взаимодействует со всеми остальными через посредство прочих в непрерывном пространственно-временном континууме.

Континуум этот настолько туго натянут, что между его звеньями и ножичка не просунуть: каждое событие оказывается определено не только какими-то еще, оно определено абсолютно всеми элементами системы. И где же тут место для свободы, спрашивается? Дабы погружение вилки в соседа было актом свободы, наш свадебный пьяница должен был быть способен начать новую цепь каузальности, то есть дать начало событию, вырванному из детерминируемого причинами и следствиями континуума мироздания. Хотелось бы верить, что, способный на такое, он распорядился бы этим даром иначе.

В этой точке мы подошли к пониманию двух ключевых моментов. Во-первых, того, что такое свобода на самом деле. Имея в виду справедливые рассуждения Иммануила Канта, свобода есть способность спонтанно начинать новую цепь каузальности. Во-вторых, мы поняли, что она невозможна – ни полностью, ни частично, ни в какой-либо иной форме. Данная позиция зовется крайним, или абсолютным, детерминизмом, и в рамках системы образования иногда принято называть ее опровергнутой (как именно, никогда не сообщается), что, конечно, полная чушь, поскольку в отношении крайнего детерминизма не было не только опровержений, но даже мало-мальски серьезных аргументов.

Наиболее часто приводимый сегодня довод против является указанием на некоторые квантовые эффекты, такие как принцип неопределенности Гейзенберга. Из фундаментальной невозможности точного предсказания и измерения некоторых величин (ибо сам акт измерения влияет на квантовую систему) делается крайне поспешный вывод об их коренной случайности, как бы неполной детерминированности. По этому поводу Эйнштейн когда-то произнес: «Бог не играет в кости» (Бог здесь понимается аллегорически, разумеется, см. его работу «Во что я верю»).

И действительно, даже когда Вселенная играет в азартные игры, все карты у нее давным-давно просчитаны и только нам партии кажутся делом случая. Не стоит путать неполную предсказуемость некоторых квантовых явлений, к которым мы подходим со своим ограниченным инструментарием, с их изначальной недетерминированностью.

Пока что мы сосредоточились на детерминации внешней, которой люди и имеют склонность ограничиваться в рассуждениях о свободе. Однако изнутри наше поведение определено столь же строго уже описанной ранее игрой множественных биологических и психических сил. Человеком управляют бесчисленные генетические алгоритмы – от крупных, таких как инстинкты защиты потомства и заботы о нем, подражания, размножения и доминантности, до мельчайших настроек вкусов, реакций и моделей поведения. Они задают и приводят в движение наши устремления, которые затем преломляются под социокультурным давлением и порождают все разнообразие индивидуальной и общественной жизни.

Стоит немного подкрутить настройки программного кода любого из нас, и мы получим абсолютно другую личность, которой будет нравиться вкус свежей земли больше, чем клубничное мороженое, а фонарные столбы вызывать такую гамму желаний и эмоций, какие раньше пробуждал противоположный пол. Стоит нам принять определенные психоактивные вещества или изменить соотношение гормонов и нейромедиаторов – и мы, опять же, получаем совершенно иначе функционирующую систему. Мы в плену «внутреннего» ничуть не меньше, чем «внешнего».

Почти все крупнейшие исследователи в современной нейробиологии и популяризаторы наук о мозге, от Р. Сапольски и С. Харриса до Д. Свааба, Д. Иглмена и Э. Кандела, в силу своих обширных знаний держатся позиций абсолютного детерминизма и отрицают возможность свободных поступков. Нам кажется, будто мы сами управляем своим поведением лишь потому, что мы воспринимаем собственные желания и их реализацию, но не умеем различить их каузальную определенность.

Классическое описание этой ситуации мы находим у Спинозы (письмо Г. Г. Шуллеру, октябрь 1674 г.):

«Представьте себе, пожалуйста, что [брошенный] камень, продолжая свое движение, мыслит и сознает, что он изо всех сил стремится не прекращать этого движения. Этот камень, так как он сознает только свое собственное стремление и так как он отнюдь не индифферентен, будет думать, что он в высшей степени свободен и продолжает движение не по какой иной причине, кроме той, что он этого желает.

Такова же та человеческая свобода, обладанием которой все хвалятся и которая состоит только в том, что люди сознают свое желание, но не знают причин, коими они детерминируются. Так, ребенок думает, что он свободно стремится к молоку, а рассердившийся мальчик – что он свободно желает мщения, робкий же – что он желает бегства. Так, пьяный думает, будто он по свободному решению воли разглашает то, относительно чего впоследствии, протрезвившись, он хотел бы, чтобы это осталось невысказанным».

Но почему же, несмотря на то, что все указывает как на физическую, так и на чисто логическую невозможность свободной воли в причинно-следственном бытии, в нас столь прочно сидит это представление? Дело в том, что с эволюционной точки зрения это экономный, надежный и совершенно необходимый познавательный инструмент, который служил нашим предкам верой и правдой миллионы лет и продолжает быть незаменимым по сей день.

Возможности человеческого мозга, как и любого иного, слишком ограничены, чтобы проследить всю цепочку причинно-следственных связей, ведущих к тому или другому событию. Мы не в состоянии увидеть эту многомерную причинно-следственную сеть целиком, поэтому нам она предстает в урезанной форме и пестрящей многочисленными дырами и прогалами. Неизбежная неполнота сведений и рождает понятие о свободе воли – своего рода оптическую иллюзию, будто в тех пустотах, где мы пока не усматриваем строгой причинности, она начинается как бы заново, спонтанно и свободно, изнутри самого объекта. Иначе говоря, видимость свободы воли порождается незнанием реальных причин событий.

Вообразим, что на прогулке по первобытному лесу на нас напал разъярённый зверь. Чудом спасшись, мы судорожно начинаем осмыслять произошедшее и пытаемся понять, что случилось и как избежать этого впоследствии. Первая стратегия интерпретации – проследить всю систему причин и следствий в нервной системе животного и окружающей его среде, которые привели к нападению. Это даст наиболее достоверное и полное видение, однако такой подход требует всеобъемлющих знаний, которых у нас не было в прошлом и которыми мы не обладаем и сейчас. В любом случае, человеческий мозг и не мог бы на каждом шагу заниматься длительными, трудоемкими и в общем-то принципиально невозможными точными расчетами. Индивида, который просто предпримет такую попытку, съедят в процессе или же он умрет с голоду, так и не закончив.

Намного проще и эффективнее сократить причинно-следственную цепочку, сгустить и спрессовать все имеющиеся у нас знания и догадки об окружающих явлениях (и в первую очередь живых организмах) в понятие о наличии у них специфической природы и заполнить этим пустоты. У них имеется постоянный характер, желания, свойства и убеждения, и они действуют на их основе, осуществляя свободный выбор. Голодному тигру свойственно желание напасть на добычу, и при встрече он сделает именно это в силу присущей ему природы. Мы можем повлиять на это решение, так же как другие могут повлиять на наши поступки, но все же оно наиболее ожидаемо и предсказуемо.

Количество обнаруживаемой нами в мире свободы, таким образом, обратно пропорционально уровню наших знаний – она заполняет бреши в осведомленности и отступает дальше с каждым новым приращением последней. Еще совсем недавно психические болезни считались или наущением дьявола, или следствием слабости характера. Сегодня мы знаем, что почти все такие расстройства имеют биологическое происхождение и формируются до рождения индивида или в процессе вынашивания плода. В начале XIX в. полагали, что наркотическая зависимость есть всего лишь изъян воли, простой недостаток самодисциплины. Лишь к середине столетия стало понятно, что она имеет за собой мощнейшие механизмы в мозге, на эту волю влияющие. Что нет ни одного человека, у которого бы не сформировалась физиологическая зависимость от приема, к примеру, опиоидов вроде героина, и побороть ее могут считаные единицы.

Буквально несколько десятилетий назад тяжёлые случаи депрессии воспринимались как сугубо психологическое явление, легко подконтрольное нашим решениям, что-то вроде очень дурного настроения. Совсем недавно, уже в эпоху квантовой физики и генетики, гомосексуализм повсеместно трактовался как результат свободного предпочтения или же болезнь, от которой можно излечить. Сегодня нам известно о генетической детерминированности гомосексуализма и о том, что тяжёлая депрессия есть такой же физиологический процесс, как воспаление легких, и силой мысли с ним справиться ничуть не легче.

С каждым десятилетием научно-технического прогресса островок «свободы» неизменно становится все меньше и меньше. Особенно наглядно эта тенденция предстанет, если мы обратимся к самому моменту возникновения культуры человечества, что по современным оценкам произошло порядка 40–50 тысяч лет назад. Неудивительно, что тогда, в точке наименьших знаний о природе, наше понимание причинно-следственных связей почти целиком состояло из гигантских кратеров и дыр, и в каждом таком месте плескались океаны «свободы». Не только свирепый зверь, но любое растение, ветер, молния казались предкам современных людей носителями свободы.

Исторически первая форма объяснения мироздания – анимизм – по сути, есть доведённая до крайности вера в наличие у природных явлений души и воли. На почве анимизма возникла и первая религиозно-культовая система – шаманизм, выстраивающийся вокруг попыток наладить договорные отношения с миром. Шаман вступает с духами, населяющими каждый уголок реальности, в отношения купли-продажи. Он упрашивает их, угрожает им или взывает к их выгоде, поскольку рассматривает всякий процесс как деятельность, то есть как поступок носителя свободной воли.

Свободная воля, таким образом, это удобная пользовательская иллюзия, наподобие графического интерфейса в операционных системах компьютеров. Мы видим на экранах разные цветные значки, папки и курсор, однако в глубине самой загадочной машины нет никакого рабочего стола. За каждой маленькой программой стоит колоссальная цепочка данных, электрических сигналов и их многоуровневых взаимосвязей друг с другом.

Мы не можем напрямую орудовать этими массивами информации и способны работать исключительно в пользовательской иллюзии графического интерфейса, экономящей когнитивные усилия и принимающей во внимание ограничения мозга. Он сокращает цепь причинно-следственных связей, группирует информацию в крупные и не слишком многочисленные блоки. Однако если мы вдруг забудем, что это иллюзия и сочтем, будто компьютер и правда есть пространство со значками и живущими там программами, то будем не в состоянии создать что-то сопоставимого уровня сложности. Все наши данные, прогнозы и объяснения тотчас войдут в острое противоречие с этим абсурдным тезисом и развалятся на части. Представление о свободной воле есть точно такой же интерфейс, только нейронный, и оно столь же ошибочно, сколь и незаменимо в быту.

Как сегодняшние ученые, так и великие детерминисты, от Спинозы и Канта[2] до Фрейда, Ницше, Хайдеггера и Эйнштейна, не могли, однако, не заметить, что осознание несвободы имеет мало ценности для непосредственного практического поведения и может, попросту говоря, свести с ума. Человек может функционировать лишь под покровом пользовательской иллюзии и полагая, будто он, как и окружающие, является носителем свободной воли. Мы все – в довольно курьёзной, но неизбежной ситуации: даже осознав невозможность свободы, мы все равно способны существовать лишь «как если бы» мы были свободны. Из этого следует, что онтологическому понятию свободы, которая невозможна, необходимо противопоставить феноменологическое понятие свободы как реальности внутреннего опыта. В этом смысле человек действительно, согласно словам Жана-Поля Сартра, «обречен на свободу», хотя сам философ детерминистских воззрений и не придерживался.

Вспомним вновь фигуры раба и свободного человека. Что принципиально их отличает? Зависимость раба осознается как таковая, поскольку противоречит его внутреннему тяготению, находится в конфликте с последним, угнетает и подавляет. Зависимость свободного человека от мира и внешнего, и внутреннего, напротив, не ощущается, хотя является столь же полной онтологически. Детерминирующие свободного человека причины не пребывают в остром противоречии с его природой, а помогают ей реализоваться – служат попутным ветром, а не встречным. Феноменологический подход к свободе предполагает процесс замены противоестественных, разрушительных и неоптимальных зависимостей на те, которые основываются на наших высших интересах.

Каждый шаг вперед на этом пути означает, что мы добиваемся все большего соответствия собственного маршрута в жизни условиям нашего счастья и развития. Для этого управляющие движением убеждения, ценности, привычки должны не загружаться в готовом виде из внешней среды, а являться результатом интенсивной творческой переработки информации способностью суждения. В ходе данного процесса индивид выковывает из собранных им материалов свои собственные взгляды, привычки и ориентиры, вместо того чтобы использовать уже готовые, штампованные и наверняка не адаптированные под него. Факторы детерминации жизни постепенно перемещаются внутрь нас самих, и в итоге зависимости оказываются действительно нашими – добровольно принятыми и идущими изнутри нашей сущности.

Феноменологическая свобода, иными словами, есть та мера, в которой жизнь индивида (от мировоззрения до внешних обстоятельств) является продуктом его сознательного творчества и выбора. С этой точки зрения она есть понятие не бинарное (Есть/Нет), а градуальное. Это признак, всегда имеющий ту или иную степень проявления, мера указанной гармонии. Дабы являться в этом смысле свободными, мы должны быть способны к самостоятельному интеллектуальному анализу и синтезу, а не лишь усваивающему мышлению.

Это позволит избежать подчинения разрушающим инстанциям внутри культуры, экономики, политики и социального окружения, избежать того подчинения нашей мысли кому-то другому, которое, по справедливому выражению Толстого, есть «более унизительное рабство, чем отдавать кому-нибудь в собственность свое тело». Наконец, это даст возможность познать себя и понять, что же именно составляет нашу природу, каким законам она подчинена, чтобы затем найти для себя те ниши, те источники детерминации, которые ей соответствуют.

Тут уместно вспомнить великие слова, которые Ницше вложил в уста Заратустры: «Свободным называешь ты себя? Твою господствующую мысль хочу я слышать, а не то, что ты сбросил ярмо с себя. <…> Свободный от чего? Какое дело до этого Заратустре! Но твой ясный взор должен поведать мне: свободный для чего?» Теперь, в свете сказанного выше, эта мысль приобретает еще большую глубину. Всякая «свобода от» есть только малый первый шаг, предварительный этап, сам по себе недостаточный. Свободен ли человек, потерявшийся в пустыне или выброшенный на необитаемый остров и не знающий, куда себя деть? Разумеется, нет, такой «свободный» индивид несчастен и бесполезен. Настоящая свобода и ее переживание как внутренней реальности достигаются лишь в «свободе для», в добровольном принятии на себя творческих целей и зависимостей.

Разумеется, мы не можем никуда деться от того факта, что даже с феноменологической точки зрения наша биология и среда оказывают определяющее влияние на ход жизни. У нее есть, однако, и третий источник – внутреннее усилие индивида, возможности которого не следует недооценивать. Если вновь процитировать Сартра, важно не то, что сделали из меня, а то, что я сам сделал из того, что сделали из меня[14]. И для того чтобы внутреннее усилие могло возобладать над обстоятельствами, мы должны научиться быть одни, ибо оно совершается только наедине с собой.

Одиночество

Каждый человек един с окружающей его действительностью и является по своей глубинной природе ее частью и проявлением. Вместе с тем, однако, мы есть существа отграниченные и отделенные от мира, поскольку обладаем уникальными положением в пространстве и во времени, неповторимым опытом, взглядом на происходящее и обстоятельствами жизни. Как следствие, восприятие индивида, как и его интересы, входят в постоянное противоречие с другими столь же неповторимыми частями реальности, расположенными внутри нее своим собственным специфическим образом.

Чувствуя одновременное родство и отчуждённость, мы хотим преодолеть последнюю и испытываем потребность в самотрансценденции – в преодолении узких рамок и границ своего «Я», потребность пребывать в живой связи с другими существами и с бытием в целом. Слияние приносит чувство комфорта и защищенности; оно же укрупняет масштаб нашего существования, наделяя его через протянутые вовне связи намного большим значением. Там, где связи эти переживаются как недостаточные, а это почти неизбежно так, возникает чувство одиночества, и имеет оно много форм и обличий в зависимости от типа единения, в котором ощущается нехватка.

Моральное одиночество

Человек устроен сложно, а наша культурная традиция содержит огромное наследие из заблуждений прошлого. Ничего удивительного, потому, что нам редко удается разобраться в подлинных причинах тех или иных состояний своей психики, счастья и несчастья, не говоря уже о способах управления ими. Особенно часто это случается с одиночеством, поскольку все его формы представляют собой отчуждение от некоей важной части внешнего мира – и их так легко перепутать. Человек чувствует собственную оторванность, но совсем не обязательно сознает, от чего именно он оторван. Он, следовательно, подбирает в корне неверное «лекарство».

Ощущение одиночества и пустоты жизни коренятся в недостатке единения с другими существами намного реже, чем это может показаться. Дабы чувствовать наибольшую осмысленность, счастье и вовлеченность в структуру бытия, человеку – прежде всего прочего – нужно понимание собственной природы и прочная связь с ведущими его вперед созидательными целями и ценностями. Когда он отделен от этого невежеством, ленью и страхом, его неизбежно снедает тоска и чувство изоляции. Создается впечатление, будто ему не хватает какого-то более тесного контакта с другими, настоящей дружбы или большой любви. Но нет, ему недостает чего-то более важного – связи с тем, кем он мог бы быть и должен быть, причём не когда-то в будущем, а в данный конкретный момент. Ему не хватает не другого, а самого себя, что порождает глубинную тревогу и попытки заглушить неудовлетворенную совесть через слияние с людьми.

Именно такая само-изоляция и есть причина «одиночества», мучающего большинство людей, и от него нельзя исцелиться компанией. Пытаясь заполнить людьми пустоту, царящую на том месте, где должны быть иные центры притяжения, мы терпим поражение. Если нам и удается кое-как провернуть этот мошеннический трюк, достигается это дорогой ценой самооскопления. Эрих Фромм в книге «Бегство от свободы» называл подобную оторванность человека от высших возможностей его жизни, от ответственности и созидательной деятельности моральным одиночеством. Подобно остальным формам одиночества, оно есть болезненно переживаемая нехватка связи с инобытием, с чем-то вне нас, с чем-то важным и существенным – в данном случае, с самым существенным.

Онтологическое одиночество

Уже на этапе возникновения философии как на Западе, так и на Востоке сложились школы мысли, отталкивающиеся от наблюдения, что любой получаемый нами опыт в конечном счете разворачивается внутри нашего ума. Всякая гипотеза о связи этого опыта с неким «внешним» миром, следовательно, остается лишь повисшей в воздухе гипотезой безо всякой надежды обоснования. Какое бы восприятие мы ни переживали, что бы и кого бы мы ни встречали на своем пути, это всегда есть лишь очередной объект и – более того – продукт нашего сознания. Буддизм в Индии, софизм и скептицизм в Древней Греции, а затем с некоторыми оговорками Кант и Ницше обратили внимание на то, что идея контакта с чем-то, что не являлось бы нашим умом, есть лишь очередной объект внутри этого ума, и из этого круга не может быть выхода. Мы одни – по самому фундаментальному способу своего бытия, и даже если существует нечто, помимо развёрнутого в нашем уме поля опыта, оно достигает нас лишь пропущенным через эту призму и потому все равно является в значительной части «нами».

Верно одно из двух: либо ничего кроме сознания не существует, либо все воспринимаемое оказывается преломлено и кардинально трансформировано им. Даже в последнем случае говорить о связи с объективным миром, коли он и вправду есть, можно лишь косвенно и спекулятивно. Какой бы позиции и интерпретации мы ни придерживались, факт заключенности внутри собственного сознания, его уникальных опытов и переживаний, кажется очевидным. Олдос Хаксли в знаковом эссе «Двери восприятия» сформулировал это с особенной красотой и трагизмом:

«Мы живем вместе, мы совершаем поступки и реагируем друг на друга, но всегда и во всех обстоятельствах мы – сами по себе. На арену мученики выходят рука об руку; распинают же их поодиночке. Обнявшись, влюбленные отчаянно пытаются сплавить свои изолированные экстазы в единую самотрансценденцию; тщетно. По самой своей природе каждый воплощенный дух обречен страдать и наслаждаться в одиночестве. Ощущения, чувства, прозрения, капризы – все они индивидуальны и никак не передаваемы, если не считать посредства символов и вторых рук. Мы можем собирать информацию об опыте, но никогда не сам опыт. От семьи до нации, каждая группа людей – это общество островных вселенных».

Медитации над онтологическим одиночеством привели буддистов и экзистенциальных философов к осознанию его положительного содержания. Если счастье и несчастье, успех и неудача, вообще все, с чем мы сталкиваемся, есть полностью или частично продукт умственной деятельности, то наша власть над собственной жизнью значительно больше, нежели мы привыкли считать. Мы должны потому не списывать с себя ответственность за нее и не растворяться в том, что считаем за объекты внешнего мира, подчиняясь им, а обрести контроль, на который имеем природное право. Это глубинное одиночество есть условие полноты нашей власти над собой, оно есть переживаемая свобода, принимая которую мы совершаем важнейший шаг на пути к подлинности и полноте бытия.

Раз мы одни, это противоестественно и преступно укрываться от своей свободы и применения способности суждения в другом, в авторитете, в идеологии, в религии, в толпе. Лаконичнее всего это выражено в словах Жана-Поля Сартра: «Человек обречен быть свободным». Он обречен преодолевать муки и дискомфорт выбора и ответственности за определение хода собственной жизни – за то, чтобы осознанно быть уникальным, каким он в действительности и является, а не марионеткой и проекцией сил окружающей действительности. Наше онтологическое одиночество тождественно нашей свободе и нашей индивидуальности: его добровольная интеграция высвобождает высшие возможности именно нашей, а не чьей-то чужой и бездумно скопированной жизни. Мы существуем только потому, что мы одни, и мы одни как раз в силу того, что мы существуем – именно как мы сами, а не как кто-то другой.

Социальное одиночество

Люди, как и другие социальные млекопитающие, испытывают природное тяготение к компании себе подобных, выработанное миллионами лет эволюции. Присутствие вокруг дружественных или нейтрально настроенных существ увеличивает шансы на выживание, и в нас есть специальная система, участвующая в формировании такой привязанности – гормон окситоцин. Когда живое существо находится в группе, уровень дарящего положительные эмоции окситоцина довольно высок, и он возрастает еще больше, если мы пребываем среди любимых или друзей (исследования, между прочим, показывают, что не только у людей, но и у других высших приматов есть настоящие дружеские связи). Напротив, отчуждение или дистанция от группы провоцирует падение окситоцина и умеренный всплеск гормона стресса – кортизола. Стоит стадному животному – допустим, дикой лошади – отбиться от табуна или просто ненадолго отойти от него, оно начинает сильно нервничать – по указанным нейробиологическим причинам.

Независимо от того, что мы думаем о других людях и социуме в целом, о наличии у нас каких бы то ни было прагматических резонов для сосуществования с ними, человеческая природа настроена на то, чтобы подталкивать нас к бытию в группе, и бороться с этим бывает непросто, а зачастую и незачем. Изоляция от группы или тем более изгнание из нее вызывает то, что нейробиологи последних десятилетий называют социальной болью. Она связана с отрицательными переменами внутригруппового статуса и локализуется в той же области мозга, что и боль физическая (задняя островковая доля мозга). Представьте, что вы втроем играете в игру, перекидывая мяч между собой, и вдруг два человека начинают вас игнорировать и играть вдвоем. Электрический заряд негативных эмоций, который вы получите, будет той же природы, что и при уколе острым предметом и даже обработан будет тем же отделом мозга.

Эмоционально-духовное одиночество

Действительно, человек есть существо общественное, так что порой нам недостает простого физического присутствия других, включенности в группу, какой бы она ни была. Вместе с тем постоянно случается, что чем больше людей нас окружает, тем больше мы ощущаем главную и наиболее болезненную форму одиночества – нехватку взаимопонимания и эмоционального контакта. Бесчисленное и обволакивающее нас множество других является тогда само по себе дразнящим напоминанием об отсутствии искомой взаимосвязи, о пролегающей между нами пропасти, которая кажется роковой и неодолимой.

Насколько глубоко в нашей природе залегает потребность в близости, было хорошо показано в классическом и довольно жестоком эксперименте, проведенном Гарри Харлоу в 1958 г. Он растил детенышей макак-резус без матерей, вместо которых в клетку помещались два «суррогата». Один представлял собой проволочную фигуру, повторяющую контуры взрослой самки, и к ней была приделана бутылка с молоком. Второй суррогат также был проволочной фигурой, однако обернутой мягкой тканью. Вопреки первоначальным предсказаниям, детеныши больше любили не ту «маму», которая их кормила, а источник какого-никакого контакта и тепла; именно с ним, трогательно прижавшись, они проводили время.

I.

Для человека естественно желание понимать и быть понятыми, со-переживать, со-страдать и со-радоваться, однако в здоровой системе потребностей оно занимает не столь уж большое место. Эмоционально-духовное одиночество приобретает преувеличенные масштабы, мучает и не знает удовлетворения под воздействием иных причин, не относящихся напрямую к нему самому. Антидот в этом случае носит троякий характер, и прежде всего, нужно разобраться, что действительно вызывает это болезненное состояние. Заняты ли мы пониманием и положительной трансформацией собственной психики, имеются ли у нас мощные центры притяжения творческой энергии в виде внутренних и внешних целей, соразмерных нашим возможностям? Если нет, то тяга к близости – это жульнический и обреченный способ увильнуть от преодоления морального одиночества. Стоит выправить перекошенную структуру своей жизни, вложив в это достаточный объём времени и усилий, как это чувство, ошибочно принимаемое нами за желание взаимопонимания и сопереживания, пойдёт на убыль и в конечном счете исчезнет. Одновременно это откроет возможности для отношений с другими людьми уже на новых и здоровых основаниях.

В современном мире, увы, мы наблюдаем стремительное усиление как раз пагубных форм тяги к чужой компании, отдаляющей от этой первостепенной задачи, и это происходит как в связи с ценностными сдвигами, так и по сугубо технологическим причинам. Под подушкой ночью, обнимаемый и лелеемый как драгоценнейшее из сокровищ, лежит смартфон. Ему отведено почетное место за обеденным столом, он же сопровождает человека на учебу, на работу, на концерт, на прогулку по лесу – даже в ванную комнату. Куда бы мы ни отправились, где бы мы ни находились, вместе со смартфоном Другие неотступно следуют за нами.

В этом чужом присутствии люди стараются укрыться от самих себя, от благого дискомфорта внутренней и уединенной работы, в ходе которой личность единственно получает шанс сформироваться, реализоваться, сбыться. Это бегство от формирующего нас одиночества, от напряжения, от свободы, от вопросов, что начинают возникать в голове, когда она ничем не отвлечена, от проблем, требующих формулировки и разрешения. Пройдите между рядами столиков в ресторанах и барах, взгляните на эти скучающие, а сейчас все чаще вперившие взгляд в экраны лица. Как трудно бывает поверить, что они действительно, взаправду хотят там быть. Даже их смех отдает какой-то тоскливой глухотой, как пустой бак; это кажется вынужденной мерой, принуждением к развлечению и зарыванием головы в песок.

Нельзя недооценивать опасность подобных поведенческих привычек. Избегающие уединения и до чрезмерности общительные люди (а этот диагноз весьма распространен) есть сплошная упущенная возможность – они будто не существуют на самом деле и производят впечатление призраков при сколь-нибудь близком знакомстве, как бы просвечивая насквозь. Время и энергия, которые следовало потратить, чтобы стать кем-то, чтобы познать себя, чтобы создать себя, оказались спущены по водостоку праздного чесания языком и совместного времяпрепровождения.

У них не хватает сердцевины, не хватает сути, хребта, индивидуальности, чего-то самого важного, что придает человеку плотность и осязаемость. От них веет вакуумом, холодной космической пустотой. Можно было бы назвать такое бегство от уединенности формой медленного самоубийства, но все куда хуже – это препятствие собственному рождению, растянувшийся на всю жизнь аборт.

В психологии личности одной из самых надежных и научно обоснованных характеристик является предложенная Карлом Юнгом пара интроверсия – экстраверсия. Интроверсия представляет собой склонность направлять свою психическую энергию вовнутрь: выраженные интроверты являются людьми творческими, интеллектуально развитыми, не очень общительными и обычно сильнее подвержены негативным эмоциям. Экстраверсия, напротив, есть склонность фокусировать свою психическую энергию вовне и потому порождает такие свойства, как тягу к компании других, социальную активность, установку на контакт с внешним миром и его преобразование, более положительное мироощущение. Каждый из нас находится где-то на этой оси, кроме того, в разные периоды жизни и под воздействием обстоятельств возможны перемещения по ней в обе стороны, обыкновенно на не очень большие расстояния.

Очевидно, что оба вышеназванных набора свойств важны для здорового развития как общества, так и индивида. Это не значит, однако, что они равноценны и должны присутствовать в равных объемах. Именно интровертивная часть психики ответственна за все достижения человеческой цивилизации, за любую форму личного роста и созидания, ибо они всегда вызревают внутри индивида. Факт этот столь очевиден, что сложно будет припомнить хоть одного мыслителя в истории человечества, который не отводил бы именно одиночеству и происходящей в нем внутренней работе первейшую роль. Даже те немногие, кто придавал фундаментальное значение интенсивному творческому диалогу (как, например, Сократ), никогда не брались отрицать необходимость творческого уединения и умения обособлять себя от праздного соприсутствия.

Одним словом, если нас интересует продуктивность, умственное и духовное развитие, богатство жизненного опыта в целом, тогда баланс психики должен быть хоть немного да смещен в сторону интроверсии. В сегодняшнем мире, однако, активнее всего транслируется противоположный идеал – идеал невротической общительности, склонность к которой усиливается как технологиями, так и массовой культурой. Это образ жизни из американской молодежной комедии, где люди весело отрываются с друзьями, путешествуют, делают карьеру, зарабатывают и тратят деньги, прожигая дни и годы и живя сугубо «внешней» жизнью.

Подобная бурная и кипучая активность является крайне обманчивой – по существу, она есть предельная форма бездействия, поскольку исключает высшие виды созидательной деятельности, рождающиеся из избегаемого ими внутреннего напряжения. Не стоит прельщаться и событийной насыщенностью потребительской экстраверсии – она такова лишь на картинке, за изнанкой коей стоит нерожденный и неудовлетворенный индивид. Он чувствует, что ему чего-то остро не хватает, и потому ищет новых развлечений, отвлечений и впечатлений. Поиски эти тщетны, ведь потребление никогда не дарит желанной осмысленности и полноты – они возможны лишь в творчестве, в том числе в работе над собственной личностью как его важнейшей форме. Творчество же нуждается в известной доле необщительности и в воле к периодам одиночества.

II.

Вторая по частоте причина, по которой люди тяготятся одиночеством, это надуманные ожидания касательно того, как должна выглядеть человеческая жизнь. Многие полагают, что обособленность и дистанция между индивидами есть неудачное стечение обстоятельств и потому – повод для сетований. Но вспомним проникновенные строки Олдоса Хаксли: она есть изначальный факт нашего существования, с той еще оговоркой, что факт это вовсе не досадный, ибо он лежит в основании всего, что принято считать прекрасным. Сокращение названной дистанции может быть лишь частичным, и всегда, когда это происходит всерьез, это редкий дар, за который пристойно было бы испытывать благодарность, а не воспринимать как норму; ею оно не является и, более того, не должно являться в наших же интересах.

Одиночество, уединение, дистанция не есть некая дисфункция и недуг, это фундаментальная реальность нашего бытия и условие индивидуальности в противовес растворенности в окружающем мире. Их нельзя и не до́лжно преодолеть, но возможно укротить, освоить и поставить на службу. Борясь с тем, что составляет нашу глубинную природу, пытаясь держать это на расстоянии, мы лишь без толку изматываем себя и лишаемся даруемых им возможностей. Это не только бесполезно, но и просто нежелательно, ибо определенные значительные дозы уединения и умение ограничивать свою связь с другими жизненно необходимы.

Колоссальное конструктивное содержание одиночества подчёркивалось мыслителями и творческими людьми с зари времен. Оно позволяет целенаправленно отсечь сразу множество каналов, по которым убегает вовне наша энергия, и сфокусировать эту силу в избранной области. Уединение потому просто неотъемлемо от периодов взрывного личного роста и трансформации личности, от подлинного художественного и научного творчества, от интенсивного размышления как такового. Все это чрезвычайно энергоемкие и хрупкие процессы, и тот, кто не умеет расчистить для них пространства, не имеет никаких шансов подняться над прозой жизни или хотя бы всерьез что-то поменять внутри себя.

Джозеф Кэмпбелл в книге «Герой с тысячей лиц» прекрасно показал, что уже древнейшая мифология человечества содержит в себе отчётливое понимание этой основополагающей истины. Бо́льшая часть мифов о герое, вообще о достижении чего бы то ни было существенного, включает в себя стадию ухода от повседневной действительности, одинокие скитания и изоляцию с некоей задачей, только после чего становится возможным возвращение назад, в людское сообщество.

На первых порах человек может не видеть положительного потенциала обособленности, она может страшить, даже разрушать его картину мира и лишать ее привычного смысла. Но даже если бы эти опасения имели какие-то основания, у нас все равно не было бы лучшего выбора, кроме как принять в себя эту неизбежность, вместо того чтобы бежать от нее. Это можно подкрепить историческим примером, хотя идти за ним придется довольно далеко в прошлое: к моменту падения империй ацтеков и инков в начале XVI века – одной из самых стремительных, окончательных и грандиозно-непостижимых трагедий в истории человечества. Небольшая кучка испанцев в несколько сотен человек всего за пару лет полностью покорила высокоразвитые цивилизации с общим населением свыше 40 миллионов, не понеся практически никаких потерь.

Множество факторов поспособствовало этому, но наиболее сокрушительный удар коренным народам Америки нанесло вовсе не коварство европейцев или цепь исторических случайностей, а принесенные ими болезни, к которым аборигены не имели иммунитета. В период с 1519 по 1568 г. население Мексики (Ацтекская империя) сократилось со свыше 30 миллионов до 1,5–3 миллионов человек за счет не прекращавшихся эпидемий различных заболеваний, в первую очередь оспы. Суммарно до 90 % населения Нового света погибло от инфекций в течение XVI в. Обычная простуда, которая проходила у испанца за неделю с температурой и насморком, могла уничтожить целое поселение до последнего человека – организм этих людей никогда не сталкивался ни с чем подобным и не знал, как с этим бороться.

Принципы работы иммунной системы и распад коренных империй Америки способны преподать важный этический урок. Мы терпим наибольший урон в тех случаях, когда обрушившаяся на нас сила нам совершенно чужда, когда мы не имеем ее внутри себя, не знаем изнутри и слишком отстраняемся. Дозированное приятие и интеграция этой стихии в трансформированной, одомашненной форме есть то, что вернее всего создает условия для успешной борьбы. Сказанное может быть в полной мере применено и к одиночеству – оно тогда лишь опустошает и ослабляет нас, когда мы бежим от него, заместо того чтобы органически воспринять и воспользоваться.

Интеграция одиночества не означает отказа от установления связей с людьми и миром, но предполагает понимание необходимости для счастья, осмысленности и всякого существенного движения вперед некоторой обособленности от других, умения отстраниться и уединиться. Некоторые мосты не могут быть наведены окончательно, не должны быть наведены окончательно, а другой не в состоянии спасти нас от пустоты и страдания, порожденных совсем иными причинами.

III.

Последняя и наиболее очевидная сторона антидота – это более вдумчивый выбор тех, с кем для вас возможно добиться настоящей и глубокой взаимосвязи, а также сознательная установка на это. Общение, вообще отношения с другими людьми есть крайне недооцененные искусства: мы привыкли, что они должны развиваться своим чередом и не нуждаются в какой-либо компетентности, умысле и усилиях.

Мнение это, впрочем, ошибочно; если мы хотим установить подобный контакт с другим, мы должны быть на то внутренне настроены, должны быть готовыми и уметь выстраивать отношения не на песке и одних лишь поверхностных точках соприкосновения. Их фундамент должен пролегать на уровне самого важного для обоих людей, и к этому необходимо периодически обращаться.

Одна из причин, почему сейчас это удается все тяжелее, объясняется некоторыми особенностями восприятия. Дело в том, что наше отношение к людям подчиняется тем же базовым принципам оценки, что и отношение к любым предметам. Дефицит и редкость возносят и несправедливо возвеличивают ценность объекта. Избыток – а в особенности чрезмерность – значительно снижают ее, равно как и желание вступать с ним в какое бы то ни было серьезное и осмысленное взаимодействие.

В силу этого эпидемия отчуждения и девальвации индивида поражает сильнее всего мегаполисы и набирает обороты под воздействием социальных сетей. Чем гуще и душнее толпа, тем ниже цена одного контакта. Люди становятся все более взаимозаменяемы, мотивация и вероятность установить глубокую связь падают – все это подпитывает чувство одиночества. В духе этих наблюдений выразился римский полководец Сципион Африканский, произнёсший более двух тысячелетий назад: «Никогда я не бываю менее одинок, чем когда остаюсь один».

Все описанные здесь формы одиночества есть неудовлетворенная потребность человека во взаимосвязи с чем-то. Моральное одиночество – это отчуждение от нашей творческой энергии, которая лишена опор в виде прочных установок по преобразованию себя и окружающего мира. Едва ли не каждый человек на свете, испытывающий одиночество и полагающий, что ему не хватает связи с другими живыми существами, заблуждается на этот счет. Он не составил для себя карты, не задал ориентиров, не проложил маршрута, не сформулировал смыслов, и потому ничто толком не связывает его с широким контекстом действительности, внутри которой он, естественно, ощущает свою потерянность. Путь преодоления морального одиночества и есть, в сущности, путь предлагаемый в этой книге: самопознание, самоосвобождение и самосозидание.

Онтологическое одиночество – это сама наша индивидуальность и неповторимость, отличие от окружающего мира и несводимость к нему. Причиной для страдания оно становится, лишь если мы неверно понимаем природу этого фундаментального обстоятельства, подходим к нему с ложными ожиданиями. Мы считаем желательным преодоление того, что является условием существования нас самих и всего мира, редко осознавая, что чем более мы едины и тождественны с бытием, тем ближе к смерти, к личному несуществованию.

Равным образом, чем чрезмернее наше слияние с другими, тем меньше мы существуем сами, тем меньше наша свобода и сила, тем тавтологичнее и бледнее реальность. Оторванность от бытия делает возможными нас самих и все вокруг, в противном случае мир представлял бы собой однородную и застывшую массу идентичную в каждой своей точке. Каждая сущность в этой Вселенной должна быть отделена от прочих, оставаясь с ними в родственной связи, иначе ничто не могло бы существовать, вернее, между бытием и небытием не было бы ни малейшей онтологической разницы. В этом смысле мы одиноки в этом мире – и это означает, что мы существуем, а не растворены в безликой гомогенной массе. Мы одни – и это означает, что мы свободны и полновластны. Мы одни – и это означает, что наш опыт уникален, ибо неповторим и непередаваем.

Последние затронутые здесь формы одиночества, социальное и эмоционально-духовное, представляют собой нехватку чужого присутствия. Несомненно, это сильная потребность, и для большинства из нас человеческое тепло является важнейшим компонентом как счастья, так и телесного и душевного здоровья. Сторониться его не нужно, но намного чаще встречается куда более опасная противоположная крайность: чрезмерная тяга к другим и неумение быть одному. Она делает нас опасно зависимыми и, что самое страшное, не позволяет выковать те условия, которые действительно необходимы для полноценного существования.

Неумение использовать положительное содержание одиночества, непонимание его природы и сопротивление сдерживают нас и мешают счастью. Это же в полной мере справедливо в отношении двух других основополагающих феноменов с довольно дурной репутацией: времени и смерти. К ним мы и обратимся прямо сейчас.

Время, смерть и три урока от Будды, Ницше и Хайдеггера

В древнегреческой мифологии был бог времени Кронос – он пожирал своих детей. Время и поныне продолжает делать это с каждым из нас. Оно дает жизнь и отнимает ее, оно изумляет и ужасает, мы то хотим ускорить его бег, то замедлить; одни события мы мечтаем утопить в его темных водах, а другие, напротив, вырвать из цепких лап или же бессильно пытаемся удержать их в вечном настоящем. Время есть исток бесчисленных казусов и противоречий, и особенно среди них парадоксально взаимодействие времени и личности.

Год за годом, день за днем, секунда за секундой человеческая жизнь вместе со всем окружающим миром ревущим потоком низвергается в прошлое, уходит в небытие – never to be seen again. Чем дальше этот поток уносит события и эпизоды личной истории каждого из нас, тем с большим смятением мы, мысленно оглядываясь, испытываем к ним отчуждение, чувствуем, будто они случились не с нами.

Мы смотрим на собственную биографию как бы со стороны и нередко обнаруживаем, что эти далекие события уже едва ли имеют какое-то отношение к нам теперешними, после чего с трепетом понимаем, что это скоро и неизбежно повторится. Отдельные периоды жизни порой столь сильно отличаются друг от друга, так невероятно контрастны, что невольно задаешься вопросом, произошло ли это с одним человеком.

Сколь многим приходилось с неверием вспоминать «свои собственные» поступки в прошлом, которые затем кажутся немыслимыми, кардинально менять убеждения, привычки, образ жизни, интересы. Взглянув на положение вещей с этого ракурса, мы начинаем видеть себя не единой личностью, а длинной чередой растворяющихся за горизонтом людей, последовательностью смертей без некрологов. Время так растягивает полотно всякой жизни, что в нем будто образуются разрывы и микротравмы, делящие ее на несчетное множество не похожих друг на друга отрезков.

Ранее мы рассмотрели полицентрическое устройство человеческой психики, которая в каждый момент времени есть арена противостояния различных сил, результат коего и есть «мы». Столь же множественной личность является и во времени, поскольку каждый новый миг знаменует новое распределение фигур на шахматной доске нашего бессознательного, зачастую совсем не похожее на то, что ему предшествовало. Именно это наблюдение и ставит нас лицом к лицу с феноменом смерти, позволяя увидеть парадоксальный факт, что сама жизнь, будучи непрерывным изменением, есть и непрерывное умирание. Смерть есть не то, что ждет нас в будущем, она есть само время во плоти – то, что происходит в данную секунду и происходило уже столько раз.

Если Хайдеггер говорил о человеческом бытии-к-смерти, я скорее склонен видеть в человеке бытие-в-смерти, ибо жизнь, смерть, время и становление едины и неразрывны. Чувства и мысли, взгляды и привязанности, впечатления, целые биографические эпохи и наши былые личности уносятся куда-то под мерное биение часов – от них остается лишь искаженная сознанием дымка воспоминаний да истертые фотокарточки; все в этом мире ложится под непрерывно работающий мясницкий нож. Одним из хороших средств соприкоснуться с собственным трупом является встреча с бывшим товарищем или возлюбленной после долгих лет забвения. С пораженным недоумением мы тогда ясно замечаем, что ни мы, ни они уже совсем не таковы как раньше; что, расставшись единожды, мы навсегда потеряли их и самих себя прежних, а делимые воспоминания предстают чем-то нереальным, далеким, фата-морганой.

Это перетекание свойственно не только большим периодам существования, оно неотъемлемо от каждой малейшей миллисекунды. Феномены восприятия – звуки, мысли, краски, чувства, телесные ощущения – все они успевают угаснуть быстрее, чем мы замечаем их появление, и тут же вытесняются новыми. Достаточно сосредоточить свое внимание, чтобы увидеть в переживаемом опыте стремительную дробность, череду убийственных метаморфоз без испытывающего их субъекта, преемственность между коими зыбка и неоднозначна. Лишь привычка придавать этому потоку мимолетных состояний иллюзорную цельность делает возможной нашу повседневную реальность и представление о «Я».

Постоянная смена ландшафтов, видимых с несущегося вперед поезда, оставляют на человеческом сердце раны и шрамы, так как человеку свойственно привязываться, так как он жаждет обладать. То, что на смену былому приходит новое, утешает нас порой не более, чем как если бы после смерти друга нам сказали: «Чего печалиться, у тебя еще будет полно друзей, даже лучше покойного». Такая реплика, сколь бы холодно разумна они ни была, звучит бесчувственно, возмутительно – однако, если подумать, такое же возмущение мы должны испытать, когда нас призывают отпустить прошлое, суля будущее, пусть даже лучшее.

Действительно, на смену каждой закрытой двери открывается новая, и они будут распахиваться вновь и вновь, пока свет в коридоре не потухнет окончательно. И все же эти бесцеремонные хлопки, постоянно раздающиеся перед самым нашим носом, оставляют после себя скверное послевкусие и нередко склоняют увидеть любую жизнь как череду невосполнимых утрат, даже если уносится в прошлое нечто дурное, ведь по самой своей природе всякая утрата, тем более утрата непрерывная и неизбежная, исполнена трагизма.

Время и смерть необоримы, но пессимистическое восприятие их неустанной работы, сопротивление и страх перед несомыми утратами и той главной, окончательной утратой являются следствием искажённого и неполного понимания их сущности. Попробуем заполнить эти пробелы, для удобства выстраивая рассмотрение вокруг фигур Будды, Ницше и Хайдеггера.

I. Будда: пребывание в потоке трансформаций

Первым, кто распознал единство жизни и смерти и положил его в самое основание духовной практики, был Будда. Он выделил у реальности три фундаментальные характеристики. Во-первых, это непостоянство: стремительная смена и перетекание элементарных психофизических состояний. Во-вторых, безличность: нет никого, кто эти состояния бы переживал, нет цельного и неизменного субъекта, только условное представление о его существовании, возникающее время от времени наряду со многими другими. В-третьих, страдание: иллюзорный субъект, цепляясь за уносящиеся прочь или еще не возникшие феномены, испытывает мучительную неудовлетворённость. Нельзя ничего сделать с непостоянством и безличностью, однако страдание можно преодолеть. Для этого требуется осознать и принять неизбежность первых двух фактов и слиться с ревущим потоком перемен, не сопротивляясь ему.

В древнегреческой мифологии сохранилась история о Протее, божестве непостоянства и изменчивости водной стихии, могущем принимать любое обличие по собственному желанию и непрестанно преображающемся. Человек представляет собой плоть от плоти этого божества – он никогда не тождествен себе ни в прошлом, ни в настоящем, ни в будущем, но есть сама проходящая сквозь время способность к трансформациям. Удержать те или иные состояния, чувства, места, людей и приобретения не проще, чем удержать руками ветер. Хотя порой кажется, что это удалось, занятие это обречённое и бессмысленное. Мы должны принять себя тем, чем мы и являемся – стихией трансформации, и это снимет бессмысленное страдание и страх, порождаемые трением наших заблуждений об эту основополагающую истину. Неся непрерывную смерть, трансформация дарит и непрерывное рождение – возможность проживать множество жизней вместо одной, увидеть мир разными глазами и ракурсами и примерить на себя новые роли.

II. Ницше: управление преемственностью мгновений

Мы не должны сопротивляться метаморфозам, и тщетна попытка уцепиться за них или остановить их бег. Каждый новый миг рождается в огне, только что поглотившем миг предыдущий, однако становясь прошлым, он не исчезает вовсе. Перед смертью он успевает передать эстафету дальше и сохраниться в нас в свернутом и преображённом виде, под действием того, что немецкий философ Гегель называл «снятие» (Aufhebung): одновременное отрицание и сохранение в преодоленной форме.

Все эти рассыпающиеся мгновения и чередование элементарных психофизических состояний, из которых состоит всякая жизнь, связаны причинно-следственными связями и передают друг другу энергетический заряд, прежде чем рухнуть в бездну времени. Какой именно заряд мы передаем в будущее и в каком количестве в значительной степени находится в нашей власти. Проживая текущее мгновение тем или иным способом, мы определяем характер следующего и образуем линию преемственности, создаём условную цельность собственного бытия.

Важно при этом понимать, что как величина этого наследства, так и его конкретное содержание всегда различны, и наш главный интерес состоит в том, чтобы научиться управлять процессом передачи. Мы должны научиться так пребывать в настоящем, чтобы создавать условия для его новых благих рождений. В качестве простого примера: те удовольствия жизни, которые лишь приятны и почти лишены продуктивного содержания, тают безвозвратно, передавая в будущее лишь тусклые мысленные миражи.

Они как будто и не существовали вовсе, подобно съеденному год назад обеду. Их наследство очень невелико, а нередко бывает разрушительным, создавая растянутый на большие временные отрезки негативный причинно-следственный заряд. Напротив, те радости, которые оказывались одновременно и полезны, пребывают с нами через свои результаты, тем, как они меняют нас и внешние обстоятельства жизни. В своих черновиках (лето 1878 г.) Ницше лаконично резюмирует это в следующей записи, некогда хорошо и надолго запомнившейся мне:

«Полезное стоит выше приятного, так как оно косвенным образом достигает приятного, причем на длительное время, а не на мгновение, или же стремится создать базис для приятного, например здоровье».

Конструктивные виды деятельности прошлого, и в первую очередь очищение и настройка своего сознания, обладают мощным накопительным эффектом и присутствуют через него в настоящем. Они в некотором смысле противостоят силе времени и представляют собой ниточку преемственности, на которую нанизаны наши множественные личности, вереницей уходящие вглубь минувших лет. Если немного перефразировать Эпикура, удовольствия бывают приятные и полезные, приятные и бесполезные, приятные и вредные. Не стоит впадать в максимализм и думать, что следует стремиться к исключению последних двух видов. Для них всех, несомненно, есть свое время и место. Искусство состоит в отыскании должной меры, гармоничного баланса между ними, и приоритет, несомненно, должен быть отдан первому типу, так как лишь они обладают выраженным творческим потенциалом и способностью передавать положительный заряд на последующие стадии процесса трансформаций.

Строго говоря, мы, конечно, не унесем с собой в будущее ничего, так как сами будем уже другие, и пропадет не столько собственность, сколько собственник. Тем не менее мы можем сделать это будущее и развернутый в нем момент или лучше, или хуже, позаботившись о том, какое наследство будет туда передано. Предательство себя и своих творческих инстинктов, слабость и расхлябанность лишают текущий миг полноты и счастья, одновременно формируя движущийся вперед разрушительный причинно-следственный импульс. Напротив, верность своим высшим возможностям и работа над собой этот миг наполняют и вместе с тем меняют ко благу сам процесс претерпеваемых нами трансформаций, нашу жизнь и смерть в их единстве.

III. Хайдеггер: смерть как путь к подлинности

Люди всех веков находили разные способы примириться с так называемой окончательной смертью. Наиболее известным в западной культуре фрагментом на эту тему является следующий отрывок из наследия древнегреческого мыслителя Эпикура («Письмо к Менекею»):

«Самое страшное из зол, смерть, не имеет к нам никакого отношения, так как когда мы существуем, смерть еще не присутствует, а когда смерть присутствует, тогда мы не существуем. Таким образом, смерть не имеет отношения ни к живущим, ни к умершим, так как для одних она не существует, а другие уже не существуют».

Не меньшую популярность имеют слова, приписываемые Марку Твену: «Я не боюсь смерти. Я был мертв на протяжении многих миллиардов лет до своего рождения, и это не причинило мне ни малейшего неудобства».

Эти риторические приемы, несомненно, остроумны, но можно взглянуть на беспредметность страха перед смертью и через призму уже изложенных принципов. С одной стороны, мы понимаем, что каждое мгновение и каждое живое существо подвергаются этой «окончательной» смерти ежесекундно. С другой же они передают вперед причинно-следственный импульс, из которого рождается новое состояние бытия. Так называемая окончательная смерть не меняет в этом отношении ничего и так же передает вперед свою гордую эстафету, из которой рождается нечто новое. Страх перед собственной конечностью и сопротивление ей порождаются когнитивными искажениями, осознание которых имеет множество преимуществ и помимо избавления от бессмысленного страдания.

В своей книге «Бытие и время» Хайдеггер называет бытие-к-смерти ключевой характеристикой человеческого существования, а его продумывание – путем к подлинности. Дело в том, что смерть, как окончательный финал, есть самая своя, наиболее уникальная из всех возможность бытия. В ней нас никто не может подменить: смерть может случиться только с нами; феноменологически, чужая смерть – это вторичное, производное явление. Наша смерть есть то уникальное, неизбежное и наиболее интимное событие, которое никто с нами не разделит, в котором никто не поможет, потому опыт бытия-к-смерти отделяет нас от других людей и обособляет среди вещей сущего мира.

Постижение своей конечности ставит перед вопросом, кто есть мы именно как мы сами, оно позволяет ощутить, пережить нашу отдельность, уникальность, ее продумывание способно впервые открыть наше аутентичное «Я», не вытекающее из других и не могущее в них укрыться от своей свободы. Обнажая нашу независимую самость, она способна утвердить нас как свободных, аутентичных «индивидов», чье существование, чье местоположение во времени и пространстве неповторимо и, следовательно, также самостоятельна и неповторима должна быть наша духовная, мировоззренческая позиция.

Опыт смерти вырывает «Я» из стихии «Они», из того, что Хайдеггер именует das Man, из безличности толпы. Бытие-к-смерти означает, таким образом, заботу о человеческой свободе и подлинности, которая берёт начало в осознании своей уникальности, неповторимости, отъединенности, переходя затем к новой, но уже подлинной и независимой включенности в бытие. Осуществлять бытие-к-смерти – это не позволять себе и окружающим раствориться в других, в das Man, помогать себе и им найти и познать свое «Я» именно как свое; открыть свои подлинные интересы и желания, сформировать свои взгляды, не руководствуясь слепо традицией, идеологией, общественным мнением, жить своей жизнью – так же, как и умереть своей смертью.

Продолжая мысль Хайдеггера, можно добавить, что за счет конечности жизнь приобретает остроту и интенсивность. Время и смерть придают значимость существованию и отдельным его мгновениям и событиям в свете знания, что вскоре они будут утрачены. Это не означает, что за них следует цепляться, так как это безнадежно и излишне, но необходимо оценить их недолгое бытие по достоинству. Урок смерти потому еще и таков: не теряй времени даром, воздай должное текущему мгновению и позаботься о том, чтобы оно в своей полноте оставило хорошее наследство. В противном случае накопленная инерция всех этих потраченных впустую или во вред мгновений и созданных ими негативных причинно-следственных импульсов будет так велика, что всякое наше настоящее окажется ими омрачено.

Как разобраться в себе и есть ли у нас призвание

В Древней Греции на стене храма Аполлона в Дельфах был начертан один из величайших этических принципов нашей цивилизации – «Познай самого себя». С тех пор он повторялся на разные лады в тысячах мест и слетал со многих уст, однако те, кто повторяют эти слова, увы, редко находят нужным предложить какие бы то ни было пояснения. Мы инстинктивно ощущаем глубокомысленность призыва к самопознанию и сознаем важность названного процесса, но какой прок в столь очевидно общем принципе, если он не развернут, не детализирован? В нем задается направление, но в практических целях нам требуется карта, пускай даже грубая.

Первым шагом на пути ее составления является, впрочем, вовсе не попытка получить ответ на вопрос, что мы представляем собой как индивиды. Прежде этого требуется пролить свет на ту общечеловеческую природу, что составляет основу нашей личности и которую мы все разделяем как представители вида homo sapiens. Подобная очерёдность совсем не случайна, ведь роднящее нас с другими людьми безмерно больше и значительнее всяких различий.

У нас две руки и две ноги, по жилам нашим струится одна кровь, тела состоят из тех же органов, а геномы наши совпадают на 99,9 %. Первейшие принципы здоровья и причины болезни, источники удовольствия и страдания, потребности и желания, условия счастья, развития и продуктивности – все это с небольшими индивидуальными поправками у нас общее, видовое. Именно данное сходство и делает возможным существование медицины, психологии и философии, всех наук о человеке. Наша психика состоит из столь же идентичного набора шестерёнок и винтиков, и подчиняются они единой механике – строгому, пускай и замысловатому своду правил. Вследствие этого наиболее фундаментальные истины и глубокие прозрения в нашу с вами природу будут равно справедливы и для наших ближних, и как раз их требуется вскрыть в первую очередь.

Конечно, различия между людьми значимы и очевидны. Связаны они тем не менее не столько с качественным различием нашего внутреннего устройства, сколько с различной степенью проявления тех же самых признаков. Можно представить себе человеческое «Я» как приборную панель с огромным количеством ползунков, наподобие тех, что регулируют громкость звука.

Одни определяют нашу склонность к положительным или негативным эмоциям, устанавливают силу и характер реакции на угрозу, на расхождение ожидаемого и действительного. Если они выкручены у вас на максимум, на одну единицу опасности или неопределённости вы – в отличие от более эмоционально стабильного индивида – реагируете, условно говоря, тремя единицами стресса.

Другие отвечают за агрессивность и состязательность, с одной стороны, и склонность к сотрудничеству, сочувствию и эмпатии – с другой. Третьи задают приоритетные интересы, способности и виды деятельности, четвертые – упорядоченность, организованность, трудолюбие, креативность и так далее. Некоторые из этих ползунков могут быть изменены гормонально и медикаментозно, некоторые сдвигаются под воздействием волевых усилий, образа жизни и окружающей среды. Большинство, однако, остаются на своем месте всю нашу жизнь, претерпевая незначительные флуктуации вверх и вниз.

Так, к примеру, сотнями исследований за последние 70 лет было показано, что – строго говоря – невозможно стать умнее (хотя поглупеть, увы, очень даже возможно). Ни один метод, ни одна система за десятки лет упорных экспериментов не показали даже крошечных результатов в повышении взрослого IQ, в усилении того, что называется «флюидным интеллектом». Вы можете выполнить тысячу IQ-тестов, поучаствовать в десятках семинаров и прочитать (или даже написать) библиотеки книг, но ваш процессор останется ровно таким же, что был до этого, – разве что начнёт несколько деградировать с возрастом.

Для жизни каждого из нас первостепенной задачей является знание и общечеловеческой природы, и индивидуальной психической конституции (уникального расположения ползунков на приборной панели нашего «Я»). Что касается первой из них, понимание механизмов работы человеческого сознания, условий продуктивности и счастья дает нам возможность корректно сформулировать основные долгосрочные цели и ценности, выстроить маршрут и расставить приоритеты. Альтернатива честной и критической попытке разобраться в себе – это пребывание в вечном плену у тех, кто сделает это за нас, но вовсе не бескорыстно.

Политическая пропаганда, экономическая манипуляция и всяческого рода идеологии (как светские, так и религиозные) всегда стараются убедить нас, что служить им – в наших же высших интересах. Внушение их чаще всего протекает незримо – оно незаметно просачивается из окружающего мира, из средств массовой информации, разговоров друзей и родственников, из книг, фильмов и социальных сетей.

Даримая таким образом ясность является, однако, троянским конем. Она делает нас заложниками нелепых и уже многие столетия не обновляемых интеллектуальных предрассудков, которыми начинены массовые системы ценностей и мировоззрения. В них человеку вручается или набор ложных целей и ценностей, уводящих его прочь от его высших интересов, либо неверные карты и ложные маршруты, не ведущие туда, куда обещают. Мы превращаемся в слепых потребителей вовсе не нужных нам материальных и интеллектуальных продуктов, в инструмент чуждых сил, которым нет и не может быть никакого дела до нашего благополучия.

Прояснение глубинной природы человека есть краеугольный камень самопознания, без которого всю постройку ждет неминуемое обрушение. Вместе с тем здесь нас в первую очередь интересует следующая ступень – попытка пролить свет на тот своеобразный набор склонностей и предрасположенностей, что характеризуют лично нас. Только жизнь, выстроенная с учетом этого своеобразия, может раскрыть свои высшие возможности, и самое важное, в чем надлежит разобраться, это определение основного вида деятельности, сферы творчества для самореализации. Именно это подразумевается, когда речь заходит о нахождении своего «призвания» и «поисках себя».

Как исторический опыт, так и научные исследования свидетельствуют – предрасположенность к формам активности вовсе не является романтическим мифом и присутствует в выраженной форме у значительной части людей. Более того, ее можно обнаружить не только на индивидуальном, но даже на гендерном уровне. Ярчайший пример – тот факт, что мужчины в целом более заинтересованы во взаимодействии с предметами и идеями, в то время как женщины – с другими людьми. Что любопытно, такова же ситуация у многих приматов. Как показали эксперименты, если детенышам макак-резус, к примеру, предлагать различные игрушки, то самцы предпочитают машинки, дубинки и другие предметы, а самки охотнее выбирают мягкие куклы, повторяющие очертания тел их вида[15].

Созидание, прогрессивное движение к значимой и амбициозной цели есть живая основа полноценного человеческого существования – они обеспечивают вдохновение, ощущение осмысленности, стимулируют наш личный рост и лежат в основе счастья. Определение предпочтительной формы деятельности и формирование условий для сосредоточенного и беспрепятственного занятия ею являются потому первейшими жизненными приоритетами. Можно утверждать, что пока мы не организовали свое личное и социальное существование вокруг избранной формы творчества и не нашли возможность зарабатывать им (в противном случае нам придется отдавать огромный объем своих сил чему-то второстепенному), остальные задачи носят побочный характер. Но как правильно идентифицировать направление для движения, такое, которое действительно подходит нам ввиду нашей психической конституции?

I. Моменты максимальной осмысленности

Дело это не столь трудно, как может представляться, и нам нет нужды заниматься слепым экспериментированием; требуется лишь проявить внимание к самим себе. Когда мы сталкиваемся с чем-то, к чему чувствуем природное тяготение, это вызывает выраженную нейробиологическую реакцию – наш мозг отвечает дополнительной выработкой гормонов и нейромедиаторов, важнейшими из которых в данном случае являются дофамин и норадреналин. Внимание обостряется и фокусируется, мы испытываем повышенный интерес, возрастает уровень энергии и ощущается умеренный прилив положительных эмоций. Происходит частичное растворение «Я» в объекте внимания, мы погружаемся в нечто внешнее и сливаемся с ним, чувство времени искажается и до некоторой степени утрачивается, происходящее переживается как максимально осмысленное. Все наше существо сигнализирует – мы находимся как раз там, где и должны быть.

Ницше сделал по этому поводу в равной мере верное и стилистически прекрасное наблюдение: «наше назначение, – писал он, – распоряжается нами, даже когда мы еще не знаем его; будущее управляет нашим сегодняшним днем». В жизни многих из нас это действительно так. Чтобы расшифровать идущие изнутри сигналы, нужно внимательно понаблюдать за собой в течение дня, недели, месяца, года. Обратите свой взгляд в прошлое. В каких ситуациях, при каких видах созидательной и познавательной деятельности вы чувствовали себя более всего на своем месте? Что чаще всего наполняло вдохновением, энтузиазмом и смыслом и не оставляло чувства вины за потерянное время? Велика вероятность, что это и есть то, что называют высокопарным словом «призвание», или одно из призваний, каковых может быть и несколько (как мы помним, все зависит от расположения ползунков на пульте управления).

Можно взглянуть на то же явление и с несколько иного ракурса – с точки зрения долговременных интересов. Нам следует вновь обратиться к течению собственной жизни, уделив теперь внимание уже не эмоциям и переживаниям, а собственному сознательному тяготению. Какие интересы проходят через всю нашу биографию? Какие дали о себе знать уже очень рано и оказались наиболее стойкими, какие занятия волновали и побуждали к действию?

Нужно, впрочем, сделать оговорку, что не всегда в подобные моменты духовного подъема все было легко, лишено последующих спадов, неудач и разочарований. Они могли быть и должны были быть связаны с напряжением сил, чреваты последующим опустошением. Всякое созидание и приглашение к созиданию энергозатратно, чем и объясняется частое бегство людей от подаваемых им природой сигналов. Сколь бы ни были такие моменты прекрасны, в нас присутствует огромное количество сил торможения. Ответственная за многие высшие умственные процессы и целенаправленную осознанную деятельность префронтальная кора мозга занимает около 4–5 % от его объема, однако потребляет очень значительные ресурсы.

Каждый знает по себе, сколь велик соблазн отвлечься от чего-то сложного на более простое и как скачет наше внимание в подобных обстоятельствах. Это работают программы экономии энергии в ситуации когнитивной нагрузки, механизмы ее торможения, развившиеся в те совсем не далекие времена, когда доступность калорийной пищи была очень низкой. Наши предки-приматы, по много часов пережевывавшие листья в попытках извлечь из них что-то питательное, не могли позволить себе платить по таким счетам.

Высшие когнитивные процессы были роскошью, и их требовалось держать в узде. Человеческий мозг поэтому склонен перестраховываться и периодически вжимать ногу в педаль тормоза в процессе усиленной умственной деятельности, всякого прогрессивного движения вообще. Существуют и иные биологические и психосоциальные причины, почему мы постоянно избегаем того, что нам нужнее всего, избегаем напряжённого созидания и развития. Как раз в силу названных обстоятельств нам и необходимы при построении собственной жизни волевое и осознанное усилие, которые могли бы преодолеть эту инерцию.

II. Герои и антигерои

Далее, есть еще одно вспомогательное средство – необходимо составить список людей настоящего и прошлого, к которым мы испытываем наибольшее уважение и восхищение. Что есть между ними общего? Какие качества объединяют их? На каких поприщах они трудились и трудятся? Подробный ответ на эти вопросы и анализ обнаруженных точек пересечения позволит приблизиться к пониманию своего интуитивного и зачастую имплицитного идеала. Имеет смысл подойти к проблеме и с обратного конца. Какие черты личности, какой образ жизни вызывают и всегда вызывали инстинктивное отторжение, неприязнь, осуждение? Их противоположность укажет на направление, в котором для вас естественнее всего двигаться.

III. Разговор с самим собой

Эмиль Чоран во внушительном возрасте 52 лет оставил в своем дневнике такую запись: «Я создан давать мудрые советы – и вести себя как последний дурак»[16]. О, сколь многие могли бы подписаться под этими словами! Люди всех эпох с изумлением замечали тот парадокс, что другому мы способны помочь куда лучше, чем себе. Планируя собственную жизнь и пытаясь сделать важный выбор, человек будто глупеет; он оказывается отделён от возможностей своей способности суждения.

Происходит это из-за чрезмерной заинтересованности в результате разных частей нашего «Я», которые в такие моменты устраивают свалку возле пульта управления и мутят воду, не давая нам пробиться к доступному нашему уму объёму ясности. Префронтальная кора мозга, где принимаются решения, буквально трещит под натиском сигналов от разных потребностей и программ поведения. Каждая в меру своих сил старается пустить ей пыль в глаза и перетянуть одеяло на себя, так что все искажения восприятия включаются на полную мощность. Накал желания, той энергии, что движет все живое, возрастает, и как обычно, это не приводит ни к чему хорошему.

Давая советы себе, мы выступаем лицом чересчур заинтересованным и предвзятым. Вернее даже, целым созвездием «лиц», ведущих войну всех против всех, в дыму которой видимость очень плохая. Если же жизненный совет мы даем безразличному нам незнакомцу, то наш интерес уже слишком слаб. Мы не будем стараться вникнуть в тонкости чужой ситуации и потому едва ли будем проницательны и полезны. Хороший совет, насколько мы на него способны, мы дадим только человеку, к которому искренне расположены и желаем блага всем сердцем. Для нашей силы желания он находится на срединной дистанции между недостаточной и чрезмерной вовлечённостью, а она, как мы уже неоднократно могли убедиться, зачастую оптимальна.

Хорошая новость в том, что это наблюдение мы можем использовать, чтобы очистить свой объектив по крайней мере от пары слоев искажающей восприятие накипи. Для этого требуется лечь, закрыв глаза, и вообразить мизансцену, напоминающую сеанс с психоаналитиком: как ваше старшее и более мудрое «Я» сидит в полутемной комнате напротив вас же, каким вы являетесь сейчас. Необходимо спроецировать свою личность вовне, представить ее кем-то чужим и отнестись как к тому, кого вы по-отечески любите. Тогда мешавшие вам нейронные сети, пытавшиеся пропихнуть свою повестку дня, потеряют бдительность и разожмут хватку. Нужно представить собственную жизненную ситуацию извне, будто бы в ней находится посторонний, но глубоко симпатичный вам человек. Займите мысленно положение «советчика» и проанализируйте столь хорошо знакомую вам ситуацию сидящего перед вами человека, попробуйте помочь ему ответить на стоящие перед ним вопросы и разрешить проблемы.

Поразительный факт человеческой психологии – если задать себе вопрос таким образом, вы почти всегда и довольно быстро получаете ответ. Он поднимется из глубин, где и находился, однако до того его, быть может, неохотно пускали на поверхность. Не стоит относиться к нему как к изреченной оракулом истине – он может быть и ошибочными. Как правило, однако, он куда вернее тех, что мы даем себе в иных обстоятельствах, когда собственные психические силы делают наши оценки невзвешенными и пристрастными.

Разумеется, приведенные способы не безотказны, и случается, что люди не в состоянии различить в рисунке собственной жизни глубокие и очевидные борозды стойкого интереса – найти нечто, за что можно было бы уверенно уцепиться. Чтобы это удалось, нужно прислушиваться к себе внимательнее: время от времени всем даруются описанные выше моменты духовного подъема и интенсивной осмысленности, давая бесценные подсказки. Столь же полезно провести анализ жизни и черт других людей, того, что вызывает в нас наибольший положительный или отрицательный отклик – это может многое рассказать человеку о себе.

И в-третьих, в моменты колебания нужно говорить с собой и научиться верить тому, что слышим в ответ. Посредством подобной троякой умственной работы мы всегда делаем большие шаги на пути самопознания и выходим на верный след в понимании наиболее подходящей нам жизненной роли. Остается, конечно, важнейший вопрос: как найти в себе силы и решимость следовать открывшимся нам истинам, перевести их в практику жизни? Этому будет посвящён раздел «Самосозидание» и его первая глава в особенности. Перед тем, однако, мы должны ещё больше очистить свой объектив от когнитивных искажений, дабы обезопасить прокладываемый маршрут.

II. Самоосвобождение

Быть, а не казаться?

Когда индивид впервые пробуждается к реалиям жизни, ему открываются абсурд и героический трагизм человеческого существования. Он сознает, что все фундаментальные устремления, которыми нас щедро наделило мироздание, поставляются в комплекте с большими препятствиями для их реализации. Человек как будто рождается на свет с палками в колесах, впаянными туда самой матушкой природой: он есть с самого первого своего вздоха неснимаемое противоречие как внутри самого себя, так и с окружающим миром, поэтому едет вперед всегда с большим трудом и скрипом.

Мы хотим утолить голод желания, но желание бесконечно; жаждем счастья – и созданы машинами страдания; тянемся к смыслу – наши пальцы хватают руками воздух. Нам нужна истина – ее нет; стремимся к свободе – наталкиваемся на осознание всесторонней зависимости. Мы пытаемся вырваться из собственного одиночества и обрести понимание – тщетно. Наконец, мы хотим стать лучше – и обнаруживаем, сколь тяжело дается всякий шаг вперед, если дается вообще.

Такое горькое осознание можно назвать нигилистическим озарением, и его пережили многие крупнейшие мыслители, от Будды до Ницше, Толстого, Камю, Чорана, как и сотни других. Некоторые навсегда остались заперты в аду своей злой мудрости. Большинство, однако, так или иначе сделало шаг вперед, поняв, что открывшаяся им неутешительная картина по большей части порождена глубинной искривлённостью самого ракурса восприятия. Они заново исследовали природу окружающей действительности и своей психики, чтобы обрушить эти внутренние препятствия.

В ходе попыток это сделать нам тотчас же становится очевидно, что многие из названных препятствий являются не природным наследством, а социально-культурной заразой; складывается впечатление, что вся громада общества восстает против высших интересов личности. Происходит это вовсе не из-за чьей-то недоброй воли или злодейского заговора, а в силу того простого факта, что оно само и все составляющие его части представляют собой системы власти, реализующие свои собственные интересы и построенные, к тому же, на наборе древних заблуждений.

Экономическая подсистема хочет использовать нас как потребителей и производителей, ей нет и не может быть дела до индивида. Счастливая и творчески независимая личность для экономики губительна – такие люди мало покупают и не готовы столько работать на Большого Брата. Политическая подсистема, в свою очередь, видит в нас инструменты борьбы за власть. В сфере же культуры и идеологии (лишь внешне отличающихся от политики) кипит постоянная борьба за контроль над мировоззрением, за то, кто первый инсталлирует в нас тот или другой алгоритм и удалит программное обеспечение конкурентов. Из этого очевидно, что подлинные интересы индивида не только не являются целями как общества, так и составляющих его отдельных людей, но часто прямо противоречат им.

На пересечении внешних и внутренних препятствий возникают три иллюзии, три кажимости, поддержание которых сдерживает наше движение вперед.

Онтологическая кажимость

Внешние силы по своей неотъемлемой природе стремятся подчинить человека и помешать ему сбыться, не позволить ему быть, поскольку это несовместимо с ролью орудия, необходимого для воплощения их интересов. Для этого на то место, где могла бы зародиться личность, водворяется набор паразитарных идей и инструкций – формируется то, что можно назвать приоритетом внешней детерминации. Поведение человека определяется загруженными в него и некритически усвоенными ценностями, представлениями и образцами поведения.

Он проводит жизнь, реализуя программы подсаженных в него паразитов и служа их интересам, а не своим собственным, становится телом-донором, управляемым ими, даже не замечая того. Человек, заражённый идеологическими вирусами, существует не по-настоящему, а лишь условно, он есть бессильный продукт традиции, религии, общественного мнения и условностей, государства, рынка, диктатора – любых внешних влияний. Он является оптическим обманом, голограммой, то есть трехмерной проекцией чуждого начала. Лишь кажется, будто он есть – в действительности он суть тавтология.

Важно понимать, что описываемые здесь манипуляции ни в коем случае не ограничиваются действиями больших игроков политической, экономической и культурной арены. Основная их часть впитывается нами чуть ли не с рождения; таковы все базовые аксиомы нашей цивилизации и представления о «Я», свободе, смысле, истине, счастье; таковы же и ключевые ценности – жизнь, социальный успех и статус, одобрение и уважение, потребление напоказ, материальное благосостояние, семья. Наконец, даже в общении с отдельным человеком мы постоянно можем заметить попытки заронить в нас определенные идеи, вызывать определенные чувства и поступки – это все те же старания инсталлировать в нас выгодные кому-то программы, сколь бы ни были они порой малы и невинны.

Человек искренне считает своими собственными начиняющие его существо представления, привычки и алгоритмы, поскольку некритически интернализировал их. Пребывая во сне, он не сознаёт, что спит, и собственное рабство ему неведомо. Современный мир отличается от цивилизаций прошлого тем, что в своем хитроумии он прилагает все больше усилий, дабы скрыть от людей факт их зависимости и подчиненности, предельно снижая тем самым вероятность бунта. Не случайно президенты и власть имущие Нового времени, в отличие от царей и сатрапов традиционного мира, так сладко целуют детей и собак на камеры и нанимают целые штаты политтехнологов, чтобы продемонстрировать близость к народу. По той же причине главные эксплуататоры и боссы международных корпораций дружелюбно хлопают подчиненных по плечу и перешучиваются с ними, а клиент – всегда прав.

У Виктора Пелевина есть прекрасная повесть «Принц Госплана», которая действует как удар в солнечное сплетение, если пропустить ее сюжет через призму наших размышлений. Каждый человек в этой истории одновременно существует в двух реальностях. С одной стороны, он почти всегда находится во вселенной одной из видеоигр. Так, идя по улицам города, главный герой видит перед собой декорации платформера «Принц Персии»: он сражается с арабскими воинами в тюрбанах и собирает запрятанные в самых неожиданных местах кувшины с восстанавливающим здоровье зельем.

Другому при этом видится, что он наблюдает поля сражений из игры «Танки», а третий так вообще летит на военном истребителе высоко над облаками. Через этот слой, с другой стороны, просвечивает наша обычная и повседневная реальность, где людям более-менее удается общаться и взаимодействовать друг с другом, несмотря на постоянное пребывание в разных фантастических системах координат. Людям из одной и той же игры, разумеется, проще достичь взаимопонимания, и они естественным образом ищут компании друг друга, координируют усилия, делятся опытом и обсуждают пережитое.

Страшно здесь не то, что каждый человек в «Принце Госплана» принимает за самого себя какой-то фантастический персонаж, набор произвольных ментальных конструкций. Проблема в том, что весь этот набор, вся игра и сама его игровая «личность» созданы без его участия: они покорно и в готовом виде скачаны извне. Система не просто обкрадывает человека и водит за нос, поместив в одномерную модель действительности. Даже его «личность», как и та игровая вселенная, где она обитает, представляет собой чужое творение. Это блестящая аллегория онтологической кажимости: в повести Пелевина, по сути, нет индивидов, а только тавтологии, бесконечные копированные «принцы Персии» и игроки в танки. Их существование подчинено чуждым для их природы условиям, поставлено на службу инсталлированным в них играм, а потому лишено надежд на подлинные смысл, счастье и рост.

Единственный способ для человека быть, а не казаться – это самому стать гейм-дизайнером до той степени, до которой это возможно, и играть в свою игру, а не скачивать чужие. Для этого необходимо творчески собирать свою вселенную из кирпичиков внешнего опыта, вместо того чтобы забирать материал для нее огромными готовыми блоками. Каждый из них должен подвергаться нашей способностью к суждению анализу и разбору на составные части для нового синтеза впоследствии. Разумеется, попытки обрести свободу могут привести нас в конфликт разной степени остроты с силами, которые поддерживают и воплощают всеобщую зависимость.

Как справедливо заметил Иосиф Бродский в одном интервью, «человек, который внутри себя начинает создавать свой собственный, независимый мир, рано или поздно становится для общества инородным телом, становится объектом для всевозможного давления, сжатия и отторжения» (Index on Censorship, 1972 г.). Тем не менее только будучи готовыми на эти издержки (часто, впрочем, совсем небольшие) мы перестаем быть тавтологиями и NPC, трудящимися в загруженной извне жесткой и одномерной системе координат, и начинаем существовать в уникальной, живой, постоянно отстраивающейся реальности.

Социальная кажимость

«К чему бы свелось твое счастье, солнце, если б не было у тебя тех, кому ты светишь!» – говорил Ницше устами Заратустры. И кому как не нам, людям, понять великое небесное светило, ведь обычный человек, являясь создаваемой средой голографической иллюзией, сам непрерывно творит миражи и пытается напустить пыли в глаза ближним своим. Это неудивительно, ведь стремление к одобрению принадлежит к числу базовых инстинктов, оно оправданно и эволюционно, и прагматически. Наш образ, отраженный от благожелательных чужих глаз, возвращается назад возвеличенным, дарит приятное ощущение прироста силы и будто бы неопровержимо доказывает, что мы успешны и на верном пути.

Социальное одобрение есть простейший и одновременно мощнейший вектор реализации воли к власти, сильнейший наркотик, дарящий эйфорию. Все социальные маневры, сознает то индивид или нет, представляют собой разные способы повлиять на имеющийся у других образ нас самих, иными словами, суть формы позёрства и рисовки. Одни осуществляются со вкусом, другие нелепо и неуклюже, одни работают на массовую аудиторию, а другие на избранную или вовсе на одного человека. Как бы то ни было, все они в той или иной мере подчинены задаче произвести положительное впечатление.

Подобно любому наркотику, тяга к одобрению в случае злоупотребления – а оное повсеместно, хоть и горячо отрицается – приводит к губительным последствиям. Жаждущий сверкать в чужих глазах, алчущий славы, уважения и любви приспосабливает свое существование под текущий рыночный спрос. Он интернализирует рыночную динамику спроса и предложения и меняет свое существо, ценности, взгляды и образ жизни в соответствии с тем, что, как ему кажется, гарантирует успех в публичном пространстве. Вновь происходит смещение центра детерминации вовне и жизнь оказывается подчинена переменчивому чужому мнению, прыгающему курсу валют, моды, вкусов, взглядов – силам, чуждым и обычно враждебным нашим высшим интересам.

Комедия, которую приходится каждодневно ломать перед собой и другими, дабы уговорить мозг впрыснуть очередную сладкую наркотическую дозу, не только закрывает пути к реализации потенциала личности, но и покрывает человека и все его взаимодействия лживой, дешёвой пластиковой оболочкой, препятствующей подлинному контакту с другими, трезвому ви́дению себя и мира. Главное выражение поисков социального одобрения – это потребление напоказ, каковой акт воспринимается человеком личным достижением, доказательством социального, материального и даже интеллектуального успеха.

Демонстративному потреблению подвергается все: свое и чужое тело, географические локации, образ жизни, взгляды, книги, образование, друзья и знакомые, события, переживания, эмоции – ну и, конечно, самое очевидное, вещи, в особенности предметы роскоши, в зависимости от того, что индивиду кажется таковой. При этом человек, бравирующий своим здоровым образом жизни, веганской диетой, прогрессивными взглядами, культурностью и начитанностью действует исходя из того же инстинкта, что и люди с золотыми цепями на хаммерах. Засилье людей, не просто стремящихся казаться кем-то, но делающих это безвкусно, есть главная тема, проходящая красной нитью через «Над пропастью во ржи» Сэлинджера, книгу о столкновении молодого и ясного сознания с миром фальши, «липы», социальной кажимости:

«Наконец этот пижон её узнал, подошёл к нам и поздоровался. Вы бы видели, как она здоровалась! Как будто двадцать лет не виделись. Можно было подумать, что их детьми купали в одной ванночке. Такие друзья, что тошно смотреть. Самое смешное, что они, наверно, только один раз и встретились на какой-нибудь идиотской вечеринке. Наконец, когда они перестали пускать пузыри от радости, Салли нас познакомила. Звали его Джордж, не помню, как дальше, он учился в Эндовере. Да-да, аристократ! Вы бы на него посмотрели, когда Салли спросила его, нравится ли ему пьеса. Такие, как он, всё делают напоказ, они даже место себе расчищают, прежде чем ответить на вопрос. Он сделал шаг назад – и наступил прямо на ногу даме, стоявшей сзади. Наверно, отдавил ей всю ногу! Он изрёк, что пьеса сама по себе не шедевр, но, конечно, Ланты – “сущие ангелы”. Ангелы, чёрт его дери! Ангелы! Подохнуть можно.

Потом он и Салли стали вспоминать всяких знакомых. Такого ломанья я ещё в жизни не видел. Наперебой называли какой-нибудь город и тут же вспоминали, кто там живёт из общих знакомых. Меня уже тошнило от них, когда кончился антракт. А в следующем антракте они опять завели эту волынку. Опять вспоминали какие-то места и каких-то людей. Хуже всего, что у этого пижона был такой притворный, аристократический голос, такой, знаете, утомлённый снобистский голосишко. Как у девчонки. И не постеснялся, мерзавец, отбивать у меня девушку. Я даже думал, что он сядет с нами в такси, он после спектакля квартала два шёл с нами вместе, но он должен был встретиться с другими пижонами, в коктейльной. Я себе представил, как они сидят в каком-нибудь баре в своих пижонских клетчатых жилетках и критикуют спектакли, и книги, и женщин, а голоса у них такие усталые, снобистские. Сдохнуть можно от этих типов. Мне и на Салли тошно было смотреть, когда мы сели в такси: зачем она десять часов слушала этого подонка из Эндовера?»

Человек с приоритетом внешней детерминации утрачивает возможность полноценно проявлять свою творческую природу, становится голографической проекцией рыночных сил, интернализированных представлений о том, что необходимо, дабы пользоваться успехом и одобрением. Он постоянно старается пустить пыль в глаза окружающим и сам оказывается ими систематически обманут, создавая над онтологической иллюзией еще одну искусственную надстройку.

Не нужно, впрочем, пробовать отказаться от потребности в социальном одобрении. Все, чего мы достигнем на этом пути – самообмана касательно того, что нам это удалось. Секрет, как и практически во всем в жизни, состоит в выборе форм и дозировок, а также понимании того, чьё одобрение действительно что-то значит. Хитрость, которой пользовались самые радикальные и независимые представители человеческого мира – находить удовлетворение во взгляде воображаемого «Другого», чей образ часто таил за собой уже умерших, еще не родившихся или так и не встреченных «понимающих людей». Высший суд «понимающего Другого» является по своей природе объективацией наших собственных идеалов, мы обманываем наше бессознательное, удовлетворяя потребность в социальном одобрении, в действительности же получая лишь свое собственное.

Именно перед взглядом такой невидимой публики, воплощавшей их собственную высшую самость, старались творить все великие. Их внутренняя прозорливость и творческая независимость не позволяли им ориентироваться на мнение окружения и законы рынка. Вопреки непониманию и непризнанию их работы, они не отступались от себя, не приспосабливали ее под существующий спрос и черпали утешение в сконструированном одобрении «понимающего Другого». Совсем не обязательно и, быть может, даже не желательно следовать их путем. Не следует рассчитывать отказаться от тяги производить впечатление на других людей, от неотчуждаемой потребности казаться чем-то, чем мы не являемся. Это невозможно. Что реализуемо, однако, так это трезво видеть ее, держать под контролем и тщательно выбирать конкретные формы без ущерба своим высшим интересам и свободе.

Психологическая кажимость

Человеческий мир был бы прям, честен и светел, если бы ложь и миражи царили лишь вовне, но их главное обиталище всегда в нас самих. Инстинктивно привыкшие водить за нос других, мы достигли непревзойдённого мастерства в искусстве самообмана, дабы укрыться под его завесой от горьких истин, от недостатков и проблем, с которыми придется принуждать себя бороться, как только они подлинно выйдут на свет.

Не имея мужества трезво взглянуть на самое себя, на подлинные источники наших желаний, реакций и решений, на сознаваемый долг перед собой, мы стыдливо отворачиваем глаза и прячем правду за оболочкой приукрашивающих нас историй или окружаем ее пустотой пренебрежения. Это обеспечивает шаткий психологический комфорт и спасает от усилия, но дорогой ценой.

Так, «зло», сколь бы условно ни было это понятие, всегда несет на своих флагах символы высшего добра и справедливости. Самые кровопролитные войны, массовые убийства и преследования в человеческой истории преподносились и виделись их исполнителями борьбой за правое дело, праведным гневом и шагом на пути к светлому будущему. Садизм и мазохизм, лень, слабость, трусость и порочность – все они находят себе надёжные риторические оправдания, все списываются на неблагоприятные внешние обстоятельства, фазу луны или трудное детство, на фиктивную заботу о чьем-то благе или одну из сотен других причин. Интеллектуальное позерство и жажда одобрения наряжаются любовью к истине, знанию и культуре. Стремление почувствовать собственную значимость и погреться в лучах общественного признания облачаются в рясы сострадания и благотворительности. Дикая и неутолимая тяга к власти и садистскому контролю, толкающая многих людей в политику и правоохранительные органы – в заботу об общественном благе.

И если бы это были только выставленные наружу фальшивые фасады, но нет, почти всегда носители подобных фикций свято убеждены в их истинности сами и заинтересованы в поддержании оправдывающих их иллюзии. Стоило бы искусственным декорациям вдруг рухнуть, им бы пришлось осмысливать свое существование заново, претерпевать агонию неопределённости и трансформации, менять его привычный ход, для которого больше нет защитных рационализаций.

Бесчисленны и разнообразны формы самообмана, а власть его повсеместна, и хотя он спасает человека от себя, от первоначальной боли внутренней свободы и шока трезвости, лекарство это хуже болезни. Прежде всего, ложь, которую мы рассказываем себе, точно так же, как и ложь, воспринимаемая нами извне, является формой внешней детерминации. Нашим поведением начинают управлять чуждые нам и нашим высшим интересам химерические конструкции, препятствующие росту и подлинному счастью и открывающие нас для все новых манипуляций. Конечно, заколдованный самим же собой или сторонними силами индивид может вполне сносно проживать свою жизнь, а в отдельных случаях даже с большим удовольствием. Счастье это, однако, зависящее от хлипких фиктивных построек или внешних сил, пресно, шатко и малопривлекательно, подобно состоянию вечного опьянения.

Наконец, со времен Фрейда и Юнга и вплоть до наших дней все школы психотерапии и психоанализа, сколь бы ни были громадны различия между ними, пришли в своей столетней практике к несомненному выводу: слепота человека в отношении самого себя, отказ трезво видеть движущие им силы и их специфическую механику есть коренная причина неврозов и основной фактор, мешающий становлению личности и ее творческой реализации.

Всегда, когда мы выстраиваем свою жизнь на внешней детерминации, в ориентации на чуждые ей критерии, мы подчиняем ее основаниям, противоречащим высшим возможностям нашей жизни. Первая иллюзия, онтологическая, есть сам не оформившийся индивид, который существует лишь условно, на деле же представляя собой носителя идеологических кодов вмещающей его среды. Вторая иллюзия, социальная, возникает из миражей, которые мы творим и потребляем в поисках одобрения и попытках произвести впечатление на своих ближних, благодаря чему жизнь оказывается в зависимости от рыночного спроса и чужих ожиданий. Третий же и последний рубеж пролегает внутри нашего существа и соткан из лжи, которой мы опутываем себя, чтобы избежать столкновения с истинами, кажущимися нам горькими и неудобными, увильнуть от творческого дискомфорта и борьбы с собой. Чтобы выбраться из этой троякой ловушки, необходимо научиться применять свою способность суждения, и первым шагом здесь будет понимание механизмов восприятия и мышления.

Как устроено наше восприятие и возможна ли объективность

Из античных времен до нас дошла история о разбойнике по прозвищу Прокруст, что в переводе с греческого означает «растягивающий». Он подстерегал путников на священном пути между Афинами и Элевсином, а затем обманом заманивал их к себе домой, приглашая отдохнуть и провести ночь. Стоило только неосторожному гостю сомкнуть глаза на приготовленном для него ложе, Прокруст связывал его и брался за свое чёрное дело. Если жертва была больше размеров кровати, он отрубал ей ноги так, чтобы добиться полного соответствия. Если же человек был чересчур короток, он вытягивал ему конечности. С тех пор «прокрустово ложе» стало метафорой для искусственных рамок, в которые мы помещаем что-то в ущерб сути.

Любопытно, однако, что всякое живое существо является Прокрустом на самом фундаментальном уровне. Окружающий нас мир столь обширен и сложен, что ни одна нервная система не способна прикоснуться более чем к крупице содержащейся в нем информации. Мы можем существовать лишь при условии, что упаковали реальность в узкие рамки своих возможностей восприятия – иначе мы будем этой лавиной опрокинуты. Но на основе каких принципов осуществляется это вынужденное самоограничение и можем ли мы раздвинуть названные границы?

Первый онтологический фильтр – врожденный аппарат восприятия

В науке о животном поведении, этологии, есть термин «умвельт», от немецкого слова, означающего «окружающий мир» (Umwelt). Это понятие в 1909 г. ввел биолог Якоб фон Икскюль, обозначив им специфический способ восприятия реальности конкретным организмом, в первую очередь – биологическим видом. Это его личная онтология – совокупность явлений, которые он может воспринять, а также иерархия значимости этих явлений. В зависимости от того, в каких условиях существу приходится выживать и его конкретных потребностей, разные части и слои действительности представляют важность и потому попадают в фокус восприятия.

Одним организмам вообще не требуется зрение, другим достаточно слабого и черно-белого, а вот орел для охоты нуждается в самых совершенных разработках природы и способен разглядеть муравья с высоты 10-этажного здания. Птицы – вдобавок к привычной нам картинке – видят в небе линии магнитного поля Земли, по которым ориентируются во время миграции. Акулы чувствуют электромагнитное поле живых существ и потому могут обнаружить даже неподвижную и закопавшуюся в песке жертву. Мир крысы состоит в основном из запахов, а мир плоского червя всецело подчинен осязанию, так как он лишён зрения, слуха, обоняния и прочих крупных сенсорных систем.

То, что мы способны воспринять и понять, всегда является малой толикой общей картины и обыкновенно лишь немногим больше той ее части, что была важна для экологической ниши, в которой мы сформировались как вид. Человек различает цвета, поскольку нашим предкам было необходимо отличать спелые плоды от неспелых. Мы видим больше оттенков зеленого, чем любого иного цвета, поскольку эволюционировали в кронах деревьев и должны были распознавать движущихся в листве змей. Обладая прекрасным зрением, мы все же воспринимаем лишь крошечную долю электромагнитного спектра и совершенно игнорируем все то, что за ее пределами.

В действительности, мы воспринимаем намного меньше одной миллиардной части электромагнитного спектра. Прямо сейчас через каждого из нас ревущим потоком несутся волны сотовой связи и радиоволны, совершенно невидимые глазу. Их физическая природа абсолютно та же, что у света, льющегося из электрических ламп – это поток фотонов, хотя и с другой длиной волны. Были бы наши глаза чувствительны к их волновым параметрам, все вокруг было бы залито сиянием. Были бы глаза устроены чуть иначе, у радуги могло бы быть не семь цветов, а двенадцать (как для креветки-богомола) или хоть все сто. Само количество наших чувств могло и еще может быть совсем иным, давая нам возможность считывать такие типы и слои информации, о которых мы сейчас не имеем представления.

На глубинном биологическом уровне окружающий мир сильно варьируется как среди разных видов, так порой и для разных людей, что хорошо иллюстрируется явлением синестезии. Синестетики – люди со специфическим развитием мозга, при котором отдельные каналы чувственного восприятия оказываются непривычным образом переплетены. Стоит такому человеку услышать музыку, и он может почувствовать ее запах, вкус или цвет. И наоборот, увидев или просто представив слово, число или день недели, он ощутит их цвет, запах, местоположение или вкус – возможности сочетаний здесь обширны.

Мир, в котором они живут, разительно непохож на мир обычных людей, это иная онтология. Тем не менее для самих синестетиков их умвельт столь же естествен, сколь невероятным он кажется нам. Они не представляют себе иного способа восприятия реальности и не могут взять в толк, как другие люди в состоянии иметь дело, к примеру, с числами и не знать, где эти числа расположены в пространстве и каким цветом обладают.

Не только совокупность доступных нам явлений, но и значимость для существа многих из них определена первичным онтологическим фильтром. С рождения мы считаем одни вещи более важными, нежели другие, одни притягательными – иные же отталкивающими. Человеческая речь сразу приковывает внимание младенца, но для животного она является простым шумом, даже для детеныша шимпанзе, и не вызывает инстинкта подражания. В отличие от каких-нибудь горных козлов, мы инстинктивно боимся высоты и обыкновенно не любим горящих в темноте глаз, змей и насекомых, с чем совершенно не согласится питающийся ими мангуст.

Мы изначально находим вкусной такую пищу, которая содержит необходимые для нас питательные элементы и сочится редкими в дикой природе калориями. Неприятный и горький вкус, напротив, создается на рецепторах языка и в соответствующих отделах мозга потому, что эволюция приучила их так реагировать на опасные для нас растительные и животные токсины. То, что кажется деликатесом для homo sapiens, является гадостью с точки зрения существ с отличающимися потребностями, как и наоборот.

В равной мере мы склонны находить более привлекательными определенные типы телосложения и лиц из-за того, что природа выбрала их в качестве индикаторов хороших генов, уровня некоторых гормонов и, как следствие, фертильности. Когда ребенок становится девушкой, в организме появляется много эстрогенов – главных женских половых гормонов. Под их воздействием губы, как правило, становятся более пухлыми, ноги длиннее, бедра шире, талия у́же, грудь крупнее, а еще эстрогены снижают количество растительности на теле. Эти черты являются сравнительно надежными показателями уровня данного гормона, а чистота кожи, к примеру, неплохим показателем общего здоровья – вот мы и находим их притягательными.

В мужском организме при вступлении в подростковый период наблюдается прилив тестостерона. Среди прочего, он делает плечи и грудь шире, повышает совокупную мышечную массу, делает челюсть и черты лица более крупными и широкими, голос – ниже, а характер более ориентированным на конкуренцию и доминирование. Хотя в предпочтениях по части внешности имеется вариабельность и культурная специфика, исследования однозначно показывают: подавляющее число людей считают максимально привлекательными один и тот же набор внешних черт, причем каждая из них имеет под собой эволюционную почву.

Половое влечение, борьба за статус и потребление напоказ, страх и агрессия, любовь и ненависть – все это выражения заложенной в нас картины мира, которая отражает биологическую историю нашего вида. Миллионы лет эволюции просвечивают через повседневное поведение человека, общественную жизнь, через образы и хитросплетения мифологии и искусства. Так, к примеру, столь широко распространенный в различных культурах образ дракона является сочетанием трех главных врагов наших предков, живших на деревьях – змеи, хищной птицы и хищной кошки.

Второй онтологический фильтр – бессознательная реконструкция

Выше мы рассмотрели глубинный слой умвельта, определяющий, что именно мы способны воспринять и задающий ряд врожденных интерпретаций ключевых объектов нашего жизненного пространства. Пройдя через эту воронку, информация затем прогоняется мозгом через следующий уровень фильтрации, и на ее основе (но, что важно, не из нее самой) создается связное представление. Как именно это происходит, лучше всего можно понять на примере зрения.

Представьте, что вы идете по улице, постоянно поворачивая голову и разглядывая все вокруг себя. Сперва свет попадает на сетчатку вашего глаза и регистрируется более чем 100 миллионами зрительных нейронов. В возбуждаемых светом нервных клетках рождается электрический импульс, который бежит по их отросткам – аксонам. В конечном счете информация доходит до расположенного в центре мозга таламуса, где происходит сбор и распределение данных от органов чувств. Из таламуса информация об увиденном направляется теперь в затылочную область – в зрительную кору, нашу, собственно говоря, видеокарту. Тут она обрабатывается перед тем как быть направленной в префронтальную кору, чтобы мы могли наконец-то осознать воспринятое. В этой точке происходит нечто поистине любопытное. Из зрительной коры в таламус для дальнейшего распределения возвращается уже в шесть раз больший объем информации, чем поступил туда.

Значит это следующее – то, что мы видим вокруг себя, лишь на небольшую долю основано на сигналах окружающего мира, и 84 % картинки идет изнутри, а не снаружи. Более того, с остальными чувствами дела обстоят так же, лишь цифры несколько другие. Их данные в основном состоят из материала, уже имеющегося внутри мозга, который в режиме настоящего времени конструирует опыт из хранящихся в нем шаблонов и информации.

Но зачем же мозг, выражаясь фигурально, нас обманывает? Увы, он принужден это делать ради экономии ресурсов, так как всякого рода точность и корректность обходятся ему в слишком большую цену. Сосредоточьте взгляд на любом предмете, и вы тотчас же обнаружите, что зона высокого разрешения зрительного восприятия бесконечно мала. Все, кроме этой крошечной точки, тем более расплывается, чем дальше оно от центра. Часть человеческого глаза, способная к высокой четкости отображения, называется центральная ямка, и по размеру она около 1,5 мм – всего 1 % от размера сетчатки. Даже учитывая, что мы видим центральной ямкой лишь 2 градуса зрительного поля по центру, эти крошечные 1,5 мм обслуживаются свыше 50 % нейронов визуальной коры мозга, а ведь это его мощнейшая по вычислительной способности часть. Чтобы видеть все в высоком разрешении, нам понадобился бы мозг таких размеров, что пришлось бы возить его за собой на тележке и беспрерывно снабжать калориями.

Человеку кажется, что он полон впечатлениями от объектов внешнего мира, однако они в основном создаются внутри нас, в силу чего мы так подвержены ошибкам восприятия и когнитивным искажениям. Даже тот мизерный островок реальности, который мы воспринимаем с высокой четкостью, имеет искусственную природу – нечего и говорить об оставшихся ее частях. Периодически эта дорисовка картины мира проходит некорректно, с выбором неверных шаблонов и неверных источников данных. Мы тогда оказываемся в совсем уж иллюзорной вселенной, радикально не соответствующей действительным внешним стимулам.

Страсть мозга заполнять пробелы и ложным образом конструировать окружающий мир особенно обостряется тогда, когда он не обнаруживает привычного потока информации извне. В этом случае мы можем получить яркие и безупречно правдоподобные впечатления и в состоянии полной трезвости и бодрости. Преступники, находясь долгое время в полной тишине и темноте в одиночном заключении, часто начинают переживать сверхинтенсивные зрительные и слуховые галлюцинации. Они не просто видят или слышат нечто необычное, они наяву и целиком оказываются в другой реальности. Так привыкший к работе мозг отвечает на сенсорную депривацию.

Не только восприятие является творческим продуктом инженерных усилий мозга, но и сама наша память, причем еще в большей мере. Повседневный опыт относится к воспоминаниям как к сравнительно неизменному и достоверному слепку с былых переживаний. Наука и самоанализ показывают, что это далеко не так, и наши воспоминания пребывают в постоянном движении – они каждый день претерпевают редактирование. То, что вы помните о неких событиях сегодня, может принципиально отличаться от ваших воспоминаний о них через год или пять лет, но вы не заметите подмены. Дело не в том, что вы будете помнить меньше. Нет, сами воспоминания могут изменяться, подчас принципиально. Равным образом, отношение человека к обстоятельствам собственной жизни нередко делает поворот на 180 градусов, и то, что некогда казалось негативным, трансформируется в нейтральное или даже положительное, как и наоборот.

Первая причина описанного положения вещей состоит в том, что функция памяти вовсе не отобразить неподвижное прошлое. Ее задача – служить инструментом для поведения в настоящем. Когда меняется наша жизненная ситуация, это проливает новый свет на уже случившееся, и мозг вносит в отчет о нем изменения. Представьте, что вы стали жертвой продолжающегося несколько недель жестокого розыгрыша и совершенно поверили в реальность происходившего. Наконец, наступает момент, когда вам рассказывают, что все было не всерьез. В эту точку резко меняются воспоминания о вашем прошлом, оно предстает под иным углом, с иными причинно-следственными связями.

Или же, допустим, близкий человек сильно обманул ваши ожидания, и о нем вскрылась некая неприятная правда. Оглядываясь назад на его поведение, вы можете совсем иначе вспомнить и интерпретировать ваш совместный опыт и отдельные его обстоятельства, сама память об этом человеке трансформируется. Наконец, при переменах в нашем мировоззрении, в критериях оценки наше прошлое также неизбежно меняется.

Вторая причина пластичности памяти состоит в том, что независимо от соображений полезности мозг фактически представляет собой живое существо. Память человека рассредоточена по нейронам коры головного мозга, которые постоянно перенастраивают связи друг с другом. В этих связях и их существовании в целом могут происходить разной интенсивности перемены, и каждая из них способна резко отразиться на содержании наших воспоминаний.

Но и этим пластичность памяти не ограничивается – в нас присутствуют ложные воспоминания о событиях, фактах и впечатлениях, которых никогда не было. Крупнейшим специалистом по данной теме является профессор Элизабет Лофтус, разработавшая элементарный эксперимент, чтобы показать, как легко создать ложное воспоминание. Людям демонстрировалась видеозапись, на которой две машины сталкивались на дороге. После просмотра одной группе испытуемых увиденное описывалось словом «задеть» (hit), а другой словом «врезаться» (smash). После этого задавался вопрос, было ли на записи разбитое стекло. Те, кому ситуация была представлена более сильным словом, в два раза чаще сообщали о том, что видели разбитое стекло (которого на записи не было) и оценивали скорость движения автомобилей выше.

В другом эксперименте участникам при поддержке родственников рассказывали с деталями ложную историю о том, как они потерялись в возрасте от 4 до 6 лет в торговом центре. 5 из 24 участников не только вспоминали эти события, но еще добавляли потом подробности от себя, что вполне серьезный результат, учитывая минимальную степень внушения. Изменить свое прошлое, таким образом, проще простого, и для этого не нужна машина времени. Это то, что происходит в нас с разной силой ежедневно.

Третий онтологический фильтр – сознательная реконструкция

Несмотря на власть бессознательного над восприятием, нельзя недооценивать вклад сознательного усилия. Оно является могущественным и незаменимым инструментом по формированию картины реальности. Представьте, что вы разговариваете в шумном торговом центре с другим человеком. Лишь способность отсеивать огромное количество информации, все происходящие рядом с вами разговоры и шумы, позволяет состояться общению с другим человеком. То, где находится фокус нашего внимания, сильно влияет на нашу личную онтологию и редактирует сам набор входящих в нее объектов восприятия. Самым нашумевшим в психологии последнего десятилетия экспериментом был эксперимент на селективное внимание The Monkey Business Illusion. Прежде чем продолжать читать, найдите видео под этим заголовком в Интернете и очень внимательно посчитайте, сколько баскетбольных передач совершили игроки в белой форме – для этого понадобится полторы минуты.

Эксперимент оказался совершенным шоком, поскольку никто не ожидал, что половина людей не заметят, как в самый центр визуального поля выйдет человек в костюме гориллы, начнет бить себя в грудь и медленно уйдёт за кадр. Наконец, что уже вполне предсказуемо, даже те, кто замечает выход гориллы на сцену, редко обращают внимание на изменение состава игроков и смену цвета занавески на заднем фоне. Мы постоянно пропускаем реальность через целую последовательность фильтров. Сосредотачиваясь на чем-то, мы подчас не обращаем внимания даже на бросающиеся в глаза вещи, и они для нас все равно что не существуют.

Еще ощутимее, чем положение фокуса внимания, действительность меняют потребности, ценности и цели, которыми руководствуется индивид. На самом бытовом уровне, если вы хотите выйти из комнаты и направляетесь к двери, стоящий на пути стул оказывается досадной помехой. Напротив, когда вы ищете, куда бы сесть, этот же стул видится удачной находкой. Стремится ли человек к власти, богатству, статусу, хочет ли он изменить мир к лучшему, познать секреты природы или же жаждет любви конкретного человека – каждая конкретная совокупность и иерархия его установок определяет интерпретацию опыта и, следовательно, сам его умвельт. Наконец, весь культурный и образовательный багаж, все убеждения и привычки – все это сообщает вещам специфический смысл, не накладываясь на наш мир и даже не подпирая его из неких глубин, а конструируя его.

Объективность?

В свете сказанного становится очевидно, что на понятии объективности в ее строгом смысле можно поставить крест. Если мы и допустим существование вещей самих по себе, доступ к ним невозможен по той простой причине, что познание всегда исходит из ограниченной части сущего, из некоей перспективы. Оно обусловлено потому специфическим положением носителя – пространственным, временным, историческим и биологическим. Между тем это вовсе не означает, что все точки зрения равнозначны, что истины нет в смысле наивного бунтарства или постмодернистской философии.

Подобная позиция нелепа уже тем, что отрицает самое себя. Можно сравнить знание с картой – подобно карте, оно может быть менее надёжным или же более надёжным, не обязательно являясь в последнем случае абсолютной истиной. Изображённые на карте значки весьма непохожи на настоящие здания, леса, реки и равнины и даже не приближаются к их реальной сложности. Тем не менее карта способна служить той цели, ради которой она и была создана – быть проводником. Одним картам лучше удается ухватить сущностную структуру открытого нам в опыте мира, связь этих значков между собой, а другим хуже. Мы постигаем это на практике, соотнося их друг с другом и ликвидируя несостыковки, на чём основана наука и вообще вся мысль.

Мыслить объективно, быть объективным означает потому не прикасаться к реальности самой по себе, но честно, решительно и критически применять свою способность суждения на том уровне совершенства, который доступен каждому из нас как представителю вида homo sapiens и как конкретной личности. Истины, которые мы обретаем в итоге развития своего понимания и знания, являются все более надежными объяснительными и предсказательными инструментами с меньшим количеством внутренних противоречий. Так, мы можем забить гвоздь подушкой, можем книгой, можем молотком. Забивание гвоздя молотком не является неким абсолютным методом, а его эффективность – абсолютной истиной. Тем не менее его преимущество над подушкой очевидно, и всякий, кто придерживается идеи о равноценности мнений и позиций, может опробовать это на практике.

Человек, таким образом, пребывает в причудливом положении. Все многообразие окружающего мира просачивается в него крупицами через узкое горлышко врожденного аппарата восприятия. Эта малость затем переиначивается и щедро дополняется нашим мозгом, после чего собственные сознательные установки индивида пропускают данные через третий и последний фильтр. Последний, впрочем, не означает маловажный. От него коренным образом зависит вся картина реальности – и тут же рождается основная часть человеческих страданий и проблем.

Проистекают они из когнитивных искажений и вредоносных привычек мышления, отчасти врожденных, отчасти впитанных из социокультурной среды. Даже так называемые объективные сложности в массе своей спровоцированы именно предшествовавшими личными огрехами и пренебрежением внутренней работой. Злое сердце, запутавшийся ум, слабый характер непременно порождают столь же инфернальную и нездоровую вселенную.

Напротив, когда мы совершенствуем свое восприятие вещей, освобождаемся от пагубных привычек мысли и поступка, сам мир становится иным – светлее, глубже и интереснее. Объективность, на которой мы остановили разбор, действительно условна, но это не делает все в мире «субъективным» в расхожем понимании равноправия, равноценности и произвольности любых утверждений. У нас есть вполне надежные критерии для отделения достоверного знания от недостоверного, без которых существование было бы невозможно, и чтобы сформулировать их, требуется обратиться к проблеме истины.

Истина и познание

Истина всегда завораживала человека и вплоть до самого недавнего времени была тем идеалом, на который великие и малые мира сего возлагали большие надежды на все возможные блага, включая счастье и могущество. Наконец, мы всегда видели в ней путь к свободе, прежде всего свободе внутренней. «Познаете истину, и истина сделает вас свободными», – гласят известные строки из Евангелия от Иоанна. Но могло ли быть иначе, ибо понятие это лежит в самом основании мышления, а значит и в основании нас самих как существ мыслящих?

Деятельность ума тогда лишь имеет практическую пользу и смысл, если мы смеем рассчитывать, что пробьёмся в ходе своих усилий до действительного положения вещей или, по крайней мере, до некоей рабочей достоверности; до чего-то надежного, а не только лишь кажущегося, на что мы могли бы опереть свои решения, действия, само наше существование. Вместе с тем истина всегда была явлением проблематичным, неопределенным, ускользающим, ставящим в тупик. За время существования человеческой цивилизации оформились три магистральных толкования ее природы: реализм, умеренный конструктивизм и крайний конструктивизм.

Реализм

Позиция реализма представляет собой самое первое мнение, к которому приходит разум, впервые столкнувшийся с проблемой отношения знания к внешнему миру. Реализм рассматривает сознание как зеркало, которое при надлежащем применении способно к точному отражению независимо от нас существующих предметов внешней действительности, к постижению объективной реальности как она есть сама по себе. Древнейшая, аристотелевская формулировка этой концепции, повторенная затем Фомой Аквинским, определяет критерий истины как соответствие знания его предмету (adaequatio rei et intellectus).

Эту оптимистичную и весьма наивную веру в нашу способность постигнуть, как все есть на самом деле, абсолютное большинство человечества пронесло в своих умах и сердцах через историю, в том числе в лице величайших его представителей, начиная с Парменида, Платона и Аристотеля вплоть до ряда философов науки XX в.

Умеренный конструктивизм

Впрочем, неудовлетворительность, нереалистичность реализма стала заметна почти сразу: ему противопоставляется критический антитезис в виде конструктивизма. Ксенофан Колофонский около V в. до н. э. учил о том, что люди создают богов по своему подобию, и указал на зависимость воззрений от индивидуальных и социокультурных факторов. Знание есть не нейтральное отражение действительного, а конструкт, продукт творчества, в котором участвует множество личных и надличностных сил. В середине V в. софисты, а за ними в IV–III вв. скептики уже не ограничиваются указанием на относительность знания – они создают мощную аргументативную базу и набор необоримых в то время риторических стратегий, доказывая конструктивный характер знания, а порой и самую невозможность истины.

Допустим, рассуждают умеренные конструктивисты, сознание действительно является зеркалом, способным отражать внешнюю реальность. Но почему же тогда одни и те же предметы столь по-разному порой видят разные люди из разных культур, разных эпох, слоёв общества, разных индивидуальных особенностей и даже в разные периоды собственной жизни? Это можно объяснить только тем фактом, что отражение, формирующееся на поверхности зеркала, зависит от его конкретных особенностей, специфических форм и оттенков.

Действительность не монолитна, не едина и предстает как множественная, следовательно, познание всегда исходит из ограниченной части сущего. Будучи таковым, познание испытывает влияние своей ограниченности, и потому восприятие из одной точки всегда отлично от восприятия из другой. Сущее – перспективно: результаты познавательной деятельности зависят от сложившихся в результате развития аппарата восприятия и мышления, а также от всех индивидуальных и социокультурных особенностей познающего, неповторимости его положения внутри действительности.

Таким образом, в той или иной степени знание всегда является конструктом, продуктом личного и социально-культурного творчества, поскольку возникает на необходимо подверженной постоянным влияниям и деформациям поверхности. Одни зеркала отражают реальность лучше, другие – хуже, но ни одно не способно избежать собственных ограничений и ни одно не может вместить ее целиком.

Самой влиятельной и законченной концепцией умеренного конструктивизма из недавней истории можно назвать марксизм, а точнее – диалектический материализм. Фридрих Энгельс пишет («Людвиг Фейербах и конец классической немецкой философии»):

«Раз навсегда утрачивает всякий смысл требование окончательных решений и вечных истин; мы никогда не забываем, что все приобретаемые нами знания по необходимости ограничены и обусловлены теми обстоятельствами, при которых мы их приобретаем. Вместе с тем нам уже не могут больше внушать почтения такие непреодолимые для старой, но все еще весьма распространенной метафизики противоположности, как противоположности истины и заблуждения. Мы знаем, что эти противоположности имеют лишь относительное значение: то, что ныне признается истиной, имеет свою ошибочную сторону, которая теперь скрыта, но со временем выступит наружу; и совершенно так же то, что признано теперь заблуждением, имеет истинную сторону, в силу которой оно прежде могло считаться истиной».

Крайний конструктивизм

Радикальные софисты и скептики еще в Древней Греции сделали осторожный вывод из следующего наблюдения. В нашем сознании, признавали они, действительно что-то происходит, с этим не поспоришь, но какие основания у нас имеются, чтобы полагать, будто это что-то находится в какой бы то ни было связи с объективной реальностью, почему мы верим, что она вообще существует? Реалисты и умеренные конструктивисты утверждают, что критерий истины состоит в соответствии между знанием и его объектом. При этом они упускают самоочевидный факт: у нас нет, никогда не было и не будет доступа к каким бы то ни было объектам помимо содержания нашего собственного сознания. Когда мы заявляем о соответствии между знанием и объектом, мы по сути утверждаем соответствие между одним феноменом сознания и другим (ведь объект тоже дан нам лишь как представление, как внутренняя идея).

В «Лекциях по логике» Иммануил Кант пишет:

«Мое познание, дабы считаться истинным, должно соответствовать своему объекту. Однако я способен сравнить объект с результатом своего познания только путём познания. Следовательно, моё познание должно подтверждать самое себя, что, конечно, далеко от того, что требуется для истины. Коль скоро объект вне меня, познание внутри меня, все, по поводу чего я могу вынести суждение, – это соответствует ли моё знание объекта моему знанию объекта».

Действительно, в суждении, оцениваемом как истинное или ложное, связь устанавливается не между объектом и идеей, а между идеей и идеей, то есть принципиально явлениями одного порядка. Другими словами, еще раз перефразируя Канта, ум способен создать лишь отражения своих собственных объектов, но не реальных вещей, то есть вещи, какими они могли бы быть сами по себе, не могут быть познаны через эти отражения и представления.

Древнегреческие софисты и скептики сделали первый крупный вклад в развитие данной концепции, а современное ее состояние оформлено И. Кантом и Ф. Ницше, после творчества которых ничего принципиального по этому поводу уже не было произнесено, в том числе в философии постмодернизма. В рамках крайнего конструктивизма истина в ее классическом понимании субъект-объектного соответствия представляется совершенно невозможной, древней иллюзией и заблуждением, ибо никакого доступа к «реальности как она есть сама по себе» у нас быть не может. Но возможны ли другие понимания истины?

Феноменологический конструктивизм

Аргументация крайнего конструктивизма непробиваема, и ныне это понятно с еще большей отчетливостью, чем в XIX в. или тем более в Древнем мире. Хотя многие все еще ведут с ним обреченную борьбу, в основном из консерватизма и упрямства, в битве толкований истины мы имеем явного победителя. Истина как субъект-объектное соответствие, даже в смысле умеренного конструктивизма, является самопротиворечивым анахронизмом, наподобие веры в то, что Земля плоская и покоится на спинах трех китов.

И все-таки победа эта не радует нашего сердца, ибо крайний конструктивизм, разрушая классические концепции истины, не нашел для них вполне удовлетворительной замены. Порой он оставляет нас с еще большими вопросами и проблемами, чем были до этого. В особенности это неизбежно в тех ситуациях, когда крайние конструктивисты (радикальные скептики и софисты Древнего мира, а также мыслители постмодерна) отрицают всякую истину и всякие критерии достоверности вообще как невозможные.

При этом, однако, в душевной простоте упускается, что таковое отрицание имеет смысл лишь в том случае, если мы считаем его более достоверным, чем его противоположность. Позиция, отрицающая истину как таковую, отрицает и саму себя, замыкаясь в порочный круг. Более того, она лишает основания практику своего собственного существования, ибо делает всякое жизненное решение, всякое предпочтение одного другому совершенно беспочвенным и произвольным.

Первые значимые шаги в направлении создания нового понимания истины были сделаны Кантом и Ницше, а затем продолжены Гуссерлем и Хайдеггером. В одной из своих ранних статей я позволил себе назвать эту еще оформляющуюся и зарождающуюся концепцию феноменологическим конструктивизмом. Ее основой представляется различие между явлением и феноменом. Явление есть элемент опыта, знание, которое в той или иной степени должно отражать «объект», «вещь в себе», реальность как таковую. Именно так наш опыт воспринимали всегда и воспринимают поныне – как путь к чему-то «вне», как репрезентацию чего-то, пускай даже несовершенную. Феномен, напротив, есть опыт, знание, увиденные не как отражение чего-то, а сами по себе, как самостоятельные объекты, не уходящие корнями ни в какие потусторонние «истинные» реальности.

Сосредоточьте свое внимание на любом материальном предмете, допустим, на лежащей на столе книге. Классические теории учат, что воспринимаемая нами книга есть явление – искаженный, ограниченный образ чего-то истинного, существующего вне нас и независимо от нас. Наше чувственное восприятие этого предмета и наши умственные измышления представляют собой попытку эту истинную реальность ухватить хотя бы в основных чертах. К сожалению, эта интуитивная и столь близкая нашему духу вера в связь явления и «вещи самой по себе» не имеет под собой ни малейших оснований. Феноменологический конструктивизм призывает устранить это мешающее двойное дно, призрак «реальности», будто бы маячащий за спиной каждого предмета. Понятие истины должно быть основано не на мираже, не на невидимом и до конца непостижимом слое действительности за пределами нашего опыта, которому он должен соответствовать, а на самом этом опыте – то есть на феномене.

Первичной истиной тогда является сам этот феномен, его открытость, все, разворачивающееся перед нами в феноменальном поле, а критерием истины будет не соответствие знания объекту, а соответствие феномена феномену, в конечном счете знания знанию, о чем и писал два столетия назад Кант, не посмевший дальше пойти по проложенной им же тропинке. Истина есть все непосредственно явленное в сфере нашего опыта, хотя его роль и смысл могут быть некорректно интерпретированы (как, к примеру, при обманах зрения). Вторично истинными могут быть сложные идеи, имеющие характер вывода, допущения и обобщения и являющиеся всегда гипотетическими – феномены второго уровня.

Их возможность коренится в способности ума агрегировать первичные феномены и, устанавливая между ними связи, в том числе причинно-следственные, формулировать знание, выходящее за пределы непосредственных очевидностей. Поскольку такое знание способно подтверждаться или опровергаться самим упорядоченным ходом вещей, оно смеет претендовать на отражение феноменального поля. Критерий, опора на который позволяет подкрепить умозаключение либо поставить его под сомнение, есть проверка его согласования с уже почитаемыми истинными (и показывающими себя таковыми) связями внутри феноменального поля в момент познания.

Допустим, мы пережили яркую галлюцинацию, заставившую нас совершенно поверить в ее реальность. Но вот она закончилась, и окружающие убеждают нас, что ничего подобного не происходило. Очевидность только что увиденного встает здесь против множества других очевидностей и доводов. Оценивая ситуацию и прислушиваясь к авторитету обстоятельств, подкреплённых былым опытом, мы не отрицаем реальности пережитого, ибо оно всегда истинно. Однако мы классифицируем его как галлюцинацию, то есть иначе трактуем роль и смысл, чтобы пережитое нашло себе корректное место в структуре феноменального поля. Критерий истины есть, таким образом, мера непротиворечивого соответствия каждого нового элемента знания остальным элементам опыта, и чем меньшей степенью внутренней противоречивости обладает наша картина мира, тем достовернее и надежнее она.

Таковы общие штрихи феноменологического конструктивизма: истины разума в нем носят не абсолютный характер, но представляют собой рабочее истолкование связей между феноменами. Истолкование это, лишённое опоры на какие бы то ни было абсолюты, необходимо является гипотетическим, ибо его достоверность покоится на устройстве феноменального поля, а потому может как подтверждаться, так и опровергаться нашим дальнейшим опытом.

Современная наука все больше приближается к сознательному пониманию истины именно в таком ключе, как это делают многие, от математика и философа Бертрана Рассела в XX в. до нашего современника – выдающегося квантового физика Дэвида Дойча. Благодаря такой интерпретации истина и объективность освобождаются от мистификаций и от налета человеческой спеси. Они обретают тот куда более скромный статус, на который только и имели всегда право. Чтобы теперь разобраться, как именно добиться максимальной достоверности и непротиворечивости нашей картины мира, необходимо пристальнее взглянуть на процесс мышления.

Что значит мыслить: природа ума и глупости

Искусство войны учит, что ключ к победе состоит в знании противника. Совершенно естественно, потому, что мудрые мира сего всегда пытались постигнуть сущность собственного заклятого врага – глупости. Сделать это, как оказалось, задача не из легких – проворная и скользкая, она выскальзывает и из самых цепких рук и не желает выдавать своих секретов. Чтобы правильно анатомировать это злокозненное создание, необходимо твердой рукой сделать аккуратный разрез скальпелем с противоположного конца, то есть со стороны ума. Лишь исследовав тот самый механизм, дефектом применения которого она и является, мы сможем пролить свет на природу глупости.

Мысль в своей основе имеет поразительное сходство с процессом усвоения пищи. Попадая в наш организм, последняя расщепляется им до мельчайших кирпичиков, после чего наше тело использует полученный материал в своих собственных строительных и восстановительных проектах. В равной мере и человеческий ум, воспринимая информацию, подвергает ее деконструкции до составляющих элементов. Он прослеживает внутренние связи между ними и определяет, что чем является: осуществляет анализ. Одновременно с этим мозг выковывает новые связи как между полученными информационными блоками, так и соединяя их с уже имеющейся информацией, образуя новое знание: происходит синтез. Оно затем вновь анализируется в контексте более широкой системы данных, проверяется мера его согласования с ними, после чего оно может быть отброшено или, напротив, временно принято.

Применение ума представляет собой, таким образом, непрерывное огненное танго аналитических и синтетических процессов, а потому именно объем способности и привычки к ним является мерилом ума. Анализ и синтез, однако, далеко не однородны. Как показывает опыт, они протекают в разных сферах и режимах, способность к каждому из которых у людей различна. По этой причине мы зачастую сталкиваемся не с умом или глупостью как таковыми, а с разными их вариантами и комбинациями, с людьми, которые являются умными и глупыми одновременно, но в различных областях применения способности суждения.

Так, для философского мышления первостепенен макроанализ – изучение связей и проверка соответствий в предельно широком контексте нашего опыта, одновременное обозрение огромного множества крупных информационных блоков и отношений между ними. Философия является интегративным исследованием, которое соединяет воедино весь массив имеющихся у нас данных из всех научных и ненаучных источников. Это позволяет сделать самые важные для жизненной практики выводы о сущности мироздания, нашем месте в нем, сформулировать ценности и цели и расставить между ними приоритеты.

Можно сопоставить ее с попыткой окинуть взглядом, удержать в уме и проследить структуру всей вселенной – вселенной нашего опыта. Масштабы задачи таковы, что мы вынуждены абстрагироваться от деталей и замечаем в рамках этого процесса лишь наиболее часто повторяющиеся и самые крупные объекты и связи между ними. Только так мы оказываемся способны пробиться к наиболее общим и одновременно значимым проблемам.

Математическое и естественно-научное мышление, напротив, зависят в большей мере от микроанализа – им требуется предельно детально изучить отдельную сферу или чаще пласт опыта. Хотя способности к обеим операциям у человека могут быть развиты хорошо, чаще всего природа подобной щедрости не проявляет. Это объясняет давно замеченный факт пресловутой глупости умных людей, детской наивности многих ученых в вопросах частной жизни, философии, психологии и так далее. С другой стороны, становится понятно: нет никакого парадокса в том, что немало гениальных мыслителей и творцов были или малоспособны к естественно-математическим наукам или просто-таки безнадежны в них (например, Карл Густав Юнг).

У аналитических и синтетических способностей много режимов и видов помимо приведенных выше, но их обсуждение не представляет интереса для разбираемой темы. Важно здесь ясно понимать, что хотя применение ума и сводится к одним и тем же процессам, они протекают у человека с разной эффективностью в различных плоскостях и масштабах. Зачастую можно наблюдать, как человек, глубоко проникший в тайны природы, оказывается слеп к тому, что происходит в его собственной душе и душах ближних и совсем не умеет устроить своей жизни, проявляет озадачивающее тугодумие в «практических» и «гуманитарных» вопросах. Добившийся столь многого на одном творческом поприще, он обнаруживает беспомощность или посредственность за его пределами.

Привычка воспринимать способность суждения как монолит – это одна из стойких иллюзий, уже не раз подводивших человечество. Тысячи лет люди делали из успешных и победоносных полководцев государственных лидеров только лишь затем, чтобы с изумлением обнаружить их полную неспособность руководить обществом. От успешных администраторов и тонких политиков ждали блестящих военных стратегий – и вновь тщетно, они терпели одно поражение за другим. В равной мере нередко полагали, что физики и математики одарят нас ценными жизненными советами, а философы откроют тайны власти над материей.

Человечество, таким образом, часто ошибается дверью и обращается к столяру вместо ювелира (и наоборот) на том лишь основании, что оба, в сущности, работают руками. Тенденция сбивать ум, талант и успех в кучу наблюдается не только в столь возвышенных сферах, но и хорошо заметна во внимании, с которым человечество сегодня прислушивается к «экспертным» мнениям спортсменов и кинозвезд по вопросам науки, политики, экономики и философии. Вопреки народной мудрости, умный человек вовсе не умен во всем, так же как талантливый – не талантлив во всем.

Одним из первых титанов мысли, кто на своем горьком опыте узнал, что умен и талантлив он далеко не во всем, был Платон – блестящий мыслитель и ключевая фигура всей западной философии. Долгие годы вынашивая концепцию идеального государства, в возрасте 38–39 лет он по приглашению друга отправляется в Сиракузы, чтобы стать государственным деятелем, воспитателем и советником молодого правителя Дионисия Старшего.

Наконец-то, казалось бы, его светлый ум может быть применён на практике и начать строить новую реальность по прекрасным чертежам. Предприятие, однако, обернулось не просто провалом, а трагедией. За приблизительно год пребывания в Сиракузах Платон настолько надоел владыке, что по его приказу был выслан из Сицилии и продан в рабство (первоначальное распоряжение было убить его, но исполнитель не осмелился это сделать), из которого он потом был выкуплен учениками. Платон, впрочем, был не робкого десятка и не признал поражения: еще дважды он приезжал в Сиракузы (уже к Дионисию Младшему) с той же целью – и вновь абсолютно безуспешно, хотя и без столь драматических последствий.

Две причины глупости

Всякий индивид характеризуется комбинацией способностей, каждая из которых пребывает на определенной ступени развития и может быть усилена или подавлена. Движение это осуществляется в установленных природой рамках, определяющих наши физические, умственные и прочие возможности. Неизбежная ограниченность эта, впрочем, не должна слишком тяготить человека, ведь он, находясь далеко от пределов своих телесных способностей, в еще большей мере отдален от исчерпания потенциала собственного ума.

Подлинное основание глупости, с которой мы сталкиваемся каждодневно, кроется не в скупости природы, не одарившей людей достаточными вычислительными мощностями. Оно состоит в том, что человек отделен от своих высших возможностей, не привык и не умеет применять способность суждения активно и творчески. Вместо самостоятельного анализа и синтеза, составляющих естественное применение ума, на передний план выходит инертное мышление по образцу, через призму интернализированных стереотипов и алгоритмов.

Интеллект глупца можно сравнить с организмом, который вместо того чтобы деконструировать и творчески преобразовывать пищу в процессе самосозидания, пользовался бы ей в готовом виде – здесь он приклеивает лист салата, тут – ломтик бекона, а вот сюда хорошо поместится куриная ножка. Это монструозное, сюрреалистическое зрелище и есть внутренний мир недалекого индивида, заполненный непереваренными и потому чуждыми ему структурами.

У глупости, то есть отчуждения человека от здоровой способности суждения, есть две главные причины – внешняя и внутренняя. С одной стороны, социальная действительность не поощряет свободомыслия, поскольку состоит из множества акторов, действующих в собственных интересах и конкурирующих за власть над умами, а следовательно, и их поведением. Окружающий мир полон тех, кто не просто услужливо, но даже агрессивно-настойчиво готов думать вместо нас.

С самого детства и до последнего вздоха в нас непрерывно инсталлируются готовые образцы мышления и поведения, как бы отбивая всякую реальную потребность изобретать что-то самому – ведь все уже и так сказано, нет нужды изобретать велосипед. Если крупные властные формации хотят видеть в нас покупателя, рабочего, избирателя, солдата или верующего, то и отдельные индивиды всегда с большой готовностью упражняются в манипуляции, зароняя те или иные идеи и желания в своих ближних.

С другой стороны, мы столь легко поддаемся глупости, так как избегаем творческого дискомфорта, неотъемлемого от работы мысли. Когда физически неподготовленный человек начинает заниматься спортом, часто бывает так, что каждая тренировка оказывается для него мучительна, ибо любое преодоление собственных ограничений сопровождается стрессом, своего рода естественным выхлопом от двигателей внутреннего сгорания. По мере адаптации организма этот стресс хотя и не уходит вовсе, но идет на убыль и начинает приносить все меньше дискомфорта и больше радости, дополнительно умножаемой получаемыми результатами.

Интеллектуальные упражнения отличаются от физических тем, что если предаваться им всерьёз, мера вызываемого ими болезненного напряжения стократ выше, а порог адаптации расположен значительно дальше. Тем не менее и на этом поприще человек в конечном счете приближается к точке, в которой творческий дискомфорт работы мысли начинает приносить все больше удовлетворения – сложную форму счастья, пронизанного небольшими пульсирующими сгустками боли – как у альпиниста, покоряющего пик. Дойти до этой точки, встать на путь движения к ней, когда все вокруг заботливо уверяет, что в этом нет никакой нужды – задача непростая. Неудивительно тогда, что в мире, страдающем ожирением и немощью телесными, почти все поражены разными формами интеллектуальной дистрофии, ведь для борьбы с ней требуется много большее усилие.

Обрисовав природу и причины глупости, необходимо хотя бы бегло взглянуть на неотъемлемые от нее последствия и опознавательные признаки, присутствующие в разных людях в разной мере.

1. Экзистенциальная неполноценность

Так как мышление глупого человека осуществляется с помощью заглоченных цельными кусками идей, алгоритмов и стереотипов, он не обладает индивидуальностью в строгом смысле слова, его как такового еще нет и никогда не было. Отделенный от способности суждения своей инертностью и загруженным в него идеологическим экраном, он обладает внешним приоритетом детерминации – его внутренняя жизнь (а следовательно, и внешняя) является проекцией чуждых начал, подчинена не его собственным высшим интересам, а чьим-то другим.

2. Уязвимость для манипуляции и конформизм

Недоразвитость аналитических и синтетических способностей, привычка к внешней детерминации делают такого индивида легкой добычей любого агента влияния, диктатора или шарлатана – или же просто поплавком, гоняемым потоком повседневной жизни и приспосабливающимся к ее течению.

3. Инертность и косность

Подавленная способность к активному и творческому преобразованию содержания своего ума и входящего информационного потока есть как раз то, что делает глупого индивида таковым, поэтому его непременным спутником является закоснелость убеждений и взглядов. Основная их часть, единожды принятая на вооружение, остаётся с ним навсегда, и изменить их может лишь очередное сильное внешнее влияние, например ловкий манипулятор или пропаганда.

4. Невосприимчивость к рациональному дискурсу

По этой причине скорректировать точку зрения глупого человека в рамках рационального диалога – это задача близкая к невозможному. Дело в том, что у него нет точки зрения как таковой, только механические (то есть мёртвые, не усвоенные организмом и не преобразованные) стереотипы, которые были усвоены в нетронутом виде. Предлагаемая альтернативная позиция бессильна уже потому, что дабы увидеть ее превосходство над имеющимися взглядами, требуется провести их сравнительный анализ, способность к каковому атрофирована.

5. Селективное восприятие и склонность к подтверждению своей точки зрения

Сталкиваясь с рациональным дискурсом, глупый человек скрывается за непроницаемой стеной паразитирующих на нем культурных и идеологических кодов и отстреливается с ее парапета готовыми тезисами. Из окружающего мира он воспринимает только те факты, которые подтверждают разделяемую им позицию. Он глух к тому, что не вписывается в несомую им картину мира или же отрицает самоё существование таковых обстоятельств.

6. Слепота в отношении себя: эффект Даннинга – Крюгера

Наконец, глупец, неспособный анализировать внешнее, пребывает в столь же полном неведении в отношении себя и в первую очередь не замечает собственной глупости. Слепота, вызванная подавлением способности суждения, мешает ему увидеть самый факт собственной слепоты или по крайней мере осознать ее подлинные масштабы. Этот издавна известный феномен в более узком контексте был исследован Д. Даннингом и К. Крюгером, обратившими внимание на то, как люди низкой квалификации не могут понять, насколько низкой квалификацией они обладают именно в силу своей низкой квалификации.

Великий немецкий философ Иммануил Кант в эссе «Ответ на вопрос: что такое Просвещение?» сформулировал причины человеческой незрелости и умственной слабости следующим образом:

«Леность и трусость – вот причины того, что столь большая часть людей, которых природа уже давно освободила от чужого руководства, все же охотно остаются на всю жизнь несовершеннолетними; по этим же причинам так легко другие присваивают себе право быть их опекунами. Ведь так удобно быть несовершеннолетним! Если у меня есть книга, мыслящая за меня, если у меня есть духовный пастырь, совесть которого может заменить мою, и врач, предписывающий мне такой-то образ жизни, и т. п., то мне нечего и утруждать себя. Мне нет надобности мыслить, если я в состоянии платить; этим скучным делом займутся вместо меня другие.

<…> После того как эти опекуны оглупили свой домашний скот и заботливо оберегли от того, чтобы эти покорные существа осмелились сделать хоть один шаг без помочей, на которых их водят, – после всего этого они указывают таким существам на грозящую им опасность, если они попытаются ходить самостоятельно. Правда, эта опасность не так уж велика, ведь после нескольких падений в конце концов они научились бы ходить; однако такое обстоятельство делает их нерешительными и отпугивает их, удерживая от дальнейших попыток».

Накладывая размышления Канта на проведенный выше разбор, можно попробовать дать определение глупости не в относительном смысле, в сравнении нашего ума с умом других людей, а в абсолютном – для каждого индивида в отдельности. С этой точки зрения, глупость представляет собой отчуждение человека от высших возможностей собственной способности суждения равно как телесная слабость есть оторванность от высших возможностей собственного тела. Чтобы не пасть ее жертвой или вырваться из ее душных объятий необходимо двоякое, но единое в своей сущности действие.

Во-первых, требуется распахнуть собственную душу творческому дискомфорту и понять, что он не только естествен, но и благ. В священной боли умственной работы рождается как сам человек, так и все великое, что ему удается создать. Если мы будем тверды на этом пути, когти мучительного напряжения будут постепенно разжиматься и дух все чаще и щедрее начнёт баловать нас за нее положительными эмоциями.

Во-вторых, развивая способность к самостоятельному анализу и синтезу, мы должны превратить ее в антивирус, деконструирующий как действующие на нас чужеродные влияния, так и программы, уже глубоко сидящие внутри. В противном случае вместо того чтобы жить своей жизнью, мы будем кормить паразитарные организмы.

Эффективность способности суждения индивида страдает не только из-за инертности ума, но и изначально подорвана четырьмя главными ловушками восприятия, вставленными в человеческое сознание миллионами лет природной эволюции. Отчетливое их осознание, как и понимание причин возникновения данных искажений, выводит нашу свободу на новую ступень. Первое и главное из них – хорошо известное всем стереотипное мышление, незаменимый инструмент, который, увы, столь часто дает осечку.

Ловушка 1. Стереотипы и самоисполняющиеся пророчества

Человеческий мозг не имеет достаточной вычислительной мощности и трудовой дисциплины, чтобы разбираться в каждом воспринятом явлении всякий раз заново. При свежем притоке данных он пропускает их через целую серию заготовок и шаблонов интерпретации, оставшихся от таких же или подобных ситуаций – через стереотипы, созданные в собственном цеху или же заимствованные из внешней социокультурной среды. Стереотипы восприятия, подобно цветным трафаретам, наслаиваются на воспринимаемый нечеткий феномен, спешно добавляя отсутствующие штрихи и заполняя пустоты красками по аналогии с уже известными образцами. Это позволяет избежать перегрузок и оперативно вынести суждение о том, с чем мы имеем дело, получить умеренно надёжную информацию об объекте без необходимости его полноценно анализировать.

Любое живое существо воспринимает реальность с помощью таких заготовок, стереотипов, поскольку в ситуациях выбора на долгий и трудоемкий процесс цельного исследования просто недостаточно времени. Выводы необходимо сделать тотчас же и выдать адекватную реакцию, иначе тебя съедят или просто хорошая возможность будет упущена. Наконец, даже если бы живое существо и располагало всем временем на земле, это было бы невыносимо медленно, энергозатратно да и просто невозможно при каждом повороте головы проводить всю когнитивную работу заново.

Шаблоны восприятия необходимы всем нам, без них наши процессоры бы взорвались от перегрева, но очевидно, какая опасность в них кроется. Природные ограничения человеческого ума, равно как и столь же естественная лень, вынуждают нас с халатностью относиться к необходимости периодически обновлять стереотипы и сверять их с новым опытом. Мы слепнем, начиная видеть не мир вокруг, а нацепленные на наш нос очки с их цветными стеклами, видеть собственные трафареты, а не то, что они должны помочь нам понять. Вместо того чтобы быть орудием познания действительности, разум становится препятствием на этом пути, замыкаясь в собственных химерических построениях. Он превращается в лабиринт отражений и воспринимает не мир, а содержащиеся в нём самом конструкции, загруженные из внешних источников или же созданные собственноручно.

Вышедший из-под контроля и не обновляемый постоянно стереотип понижает способность суждения, сдерживая высшие возможности личности. Дело не в том, что подобные стереотипы (назовём их механическими) не дают нам «объективного» видения реальности – это просто невозможно. Однако, в отличие от органически функционирующих стереотипов, они оторваны от способности суждения, не служат ей, являются чужеродными и неживыми телами (ибо не обновляются, как должно все живое) – следовательно, мы получаем намного более искажённую картину мира, чем позволяет наша аппаратура.

Механические стереотипы по принципу воздействия можно назвать самоисполняющимися пророчествами – предсказывая, чем является наблюдаемое явление, мы втискиваем его в прокрустово ложе предубеждения и действительно воспринимаем таким, каким оно представляется нашим ожиданиям. Формулируя пророчество, мы его исполняем, веря в реальность ситуации, творим ее.

Статические самоисполняющиеся пророчества

Профессор Дэн Ариэли провел любопытное исследование, задачей которого было определить степень искажения информации, идущей от органов чувств под воздействием предубеждения и ожидания. В первой версии эксперимента людям предлагалось попробовать два образца пива. Участникам говорилось, что это два разных сорта напитка, тогда как в действительности второй образец отличался от первого лишь тем, что в него был добавлен бальзамический уксус. После пробы испытуемым задавался вопрос, какое пиво понравилось им больше и какого они хотели бы полный стакан.

Абсолютное большинство предпочло образец номер два – пиво с бальзамическим уксусом. Таким образом, оказалось, что «объективно» добавление бальзамического уксуса как в пиво низшей ценовой категории (Budweiser), так и в один из лучших сортов в США (Samuel Adams), делало его вкуснее.

Во второй версии эксперимента участникам вновь предложили сравнить те же самые два образца пива, однако им было сообщено заранее, что во второй был добавлен бальзамический уксус. Теперь абсолютное большинство испытуемых нашло пиво с примесью бальзамического уксуса отвратительным.

Что здесь произошло, так это возобладание негативных ожиданий людей (сочетание пива и уксуса не может быть вкусным) над эмпирическими данными от органов чувств, несмотря на то, что им, как показал первый вариант эксперимента, такая комбинация по сердцу. Продемонстрированная ситуация подавления стереотипом способности суждения и даже чувственного восприятия, кажущаяся исключительной постороннему наблюдателю, является повседневной реальностью человеческой жизни.

Обращаясь к крайнему примеру, представьте, что вы находитесь на обследовании у психиатра, который заранее убежден, что перед ним душевнобольной. Ни одно из средств в вашем распоряжении не будет способно убедить его в обратном. Если вы будете шумно протестовать и возмущаться, вас классифицируют как типичного буйного, агрессивного и не способного контролировать эмоции. Если вы будете отшучиваться и всё отрицать или запираться в себе, это будет названо защитными механизмами.

Наконец, если вы с трезвой рассудительностью будете выполнять все, что от вас требуется, и попытаетесь доказать безупречно разумным поведением собственную вменяемость, психиатр тотчас же узнает в вас классического интеллектуального психопата – холодного, расчетливого, манипулятивного, блестяще имитирующего нормальность. Что бы вы ни сказали и ни сделали, все будет подведено под ту или иную рубрику. Как говорится, был бы человек, а статья найдется.

Однако и без всяких крайностей повседневная жизнь дает нам бесчисленные примеры самоисполняющихся пророчеств, искажающих восприятие. Уба Батлер (Oobah Butler) провел блестящие пранки и одновременно социальные эксперименты, демонстрирующие их безграничную власть. В одном из них он приобрел на лондонском рынке множество третьесортной одежды от фейкового бренда Georgio Peviani, создал под него стильный веб-сайт и зарегистрировался на Неделе моды в Париже в качестве создателя бренда и его дизайнера. Там ему удалось не только провести несколько успешных показов моделей, одетых в дождевые плащи и дешевые рыночные джинсы, но и получить одобрение от разных парижских и миланских дизайнеров.

С точки зрения психологии, в этом нет ничего удивительного. По своей сущности мода – это все, что появляется на подиуме, это то, что носят «модные» люди и знаменитости. Не качественные характеристики предмета одежды открывают ему путь на элитные показы, а то, что он появляется на этих показах или носится лидерами мнений, делает его стильным и роскошным. Даже у большинства профессионалов способность независимого суждения настолько замылена и притуплена, что любой пластиковый пакет или консервная банка на голове тотчас станет haute couture в рамках подиума, а сверх того, еще и смелым философским тезисом.

Во втором пранке Уба Батлер создал на своем заднем дворе импровизированный ресторан и мошеннически вывел его на позицию № 1 в рейтинге TripAdvisor по Лондону. Гости, в том числе знаменитости, несколько месяцев подряд добивались резерва столика в этом «элитном» заведении, и наконец небольшая группа счастливчиков были приглашены отведать изысканных и оригинальных блюд от одного из лучших шефов.

Во всяком случае, так думали гости, в действительности же им подносили красиво украшенные растворимые супы и дешёвые продукты быстрого питания из соседнего супермаркета. Стоит ли говорить, что всем все понравилось и уходя люди резервировали столики на следующий раз? Ожидания вновь возобладали над чувствами. В ресторане № 1 должны готовить первоклассную еду, они несколько месяцев пытались забронировать там столик, следовательно, то, что они съели – восхитительно.

То же самое мы наблюдаем в искусстве вот уже как минимум столетие. Зайдите в современные галереи, посмотрите на расставленные там стулья, писсуары, геометрические композиции, скульптуры из проволоки, перформансы и хэппенинги. Они попали в эти роскошные залы не потому, что являются искусством. Напротив, именно потому, что они располагаются там, они – искусство.

Не существует ни одного предмета, который был бы достаточно нелеп, уродлив и возмутителен, чтобы не стать арт-объектом, если окружить его витриной. Плюньте на листок бумаги, разотрите и повесьте на стену в Museum of Modern Art – новое произведение тотчас соберет поклонников и экспертов, восторгающихся вашим мятежом против поп-культуры, самоиронией художника и глубокой дерзкой медитацией над природой творчества. То, что помещается в арт-галерее, есть искусство; это находится в арт-галерее, следовательно – это искусство. Таков простой силлогизм самоисполняющихся пророчеств.

В одном из фильмов классический комедийный артист Граучо, будучи пойманным на лжи, в негодовании заявляет: «Кому ты веришь – своим глазам или моим словам?» Это лишь звучит нелепо, но как демонстрируют философия, история и социально-психологические эксперименты, мы зачастую куда больше верим словам и предубеждениям, нежели собственным глазам, языку и самостоятельному анализу, который просто не умеем проводить. Подобные самоисполняющиеся пророчества являются статическими – они искажают наше восприятие явлений, однако сами по себе не запускают цепь событий, трансформирующих фабулу нашей жизни и направляющих ее по другому руслу. Последние могут быть названы динамическими.

Динамические самоисполняющиеся пророчества

Когда Дэн Ариэли лежал в ожоговом отделении после перенесённого несчастного случая, ему, как и всем остальным пациентам, полагалась доза морфия, позволяющего унять непереносимую боль. Пациенты могли сами решать, как распределять дозу в течение суток, но в любом случае полностью справиться со страданиями наркотик не помогал – его количество было ограничено, чтобы не допустить сильной зависимости. Однажды, лежа ночью в своей палате, Ариэли услышал, как по соседству начал кричать от боли мужчина. К бедняге пришла медсестра, сделала укол, после чего он быстро затих и заснул.

Ариэли вызвал к себе медсестру и тоже попросил дополнительный укол. Тогда профессору по секрету рассказали, что дозу морфия ни для кого не превышают, а тому пациенту вкололи обыкновенный физраствор, подсоленную воду. Ему дали пустышку, плацебо – что, впрочем, не помешало этому возыметь желаемый результат.

Эффект плацебо уже давно известен науке и неоспоримо подтвержден тысячами исследований. Он представляет собой любое воздействие вещества, которое обусловлено не биохимическими свойствами, а исключительно ожиданиями человека и верой в наличие у него таковых свойств. С точки зрения биологии здесь нет никакой «мистики». Результаты нашего познавательного процесса (как на бессознательном уровне, так и на сознательном) всегда провоцируют целые каскады реакций в мозге, иммунной и эндокринной системе, которые готовят нас к определенному сочетанию обстоятельств.

Стоит подумать о чем-либо страшном и неприятном, как сосуды головного мозга расширяются, сердцебиение учащается, потоотделение растет, дыхание становится быстрее, надпочечники вырабатывают адреналин и кортизол, в мозге повышается уровень возбуждающего норадреналина – и так далее. Вследствие «всего лишь» мыслей в организме человека на полную мощность запускаются сотни сложнейших механизмов. Зачастую влияние психики на физиологические процессы бывает настолько сильным, что убеждения человека оказывают значительный лечебный эффект и даже снимают боль успешнее, чем сильнейшие медицинские препараты.

Нейробиолог Дональд Прайс в одном из целой серии проведенных им крупных исследований разделил участников на три группы и дал задание оценивать получаемую ими болезненную стимуляцию по десятибалльной шкале[17]. Члены первой экспериментальной группы испытывали боль в чистом виде, без помощи каких-либо препаратов, и охарактеризовали ее на уровне 5–6 баллов. Другим сообщили, что им, скорее всего, дают плацебо, но даже так они оценили идентичную интенсивность стимуляции заметно ниже – в среднем на 3,5 балла. Наконец, последней группе был введен мощный анестетик лидокаин, и это снизило боль приблизительно до значения в 1,5 балла.

Ни в случае лидокаина, ни в случае плацебо испытуемым при этом не обещалось обезболивание. Когда же это было сделано во второй версии эксперимента, то результаты разительно поменялись. Те, кто получил пустышку-плацебо, предварительно разрекламированную как эффективное лекарство для снятия боли, сообщали о меньшем объёме болевых ощущений, чем при использовании лидокаина.

Дэн Ариэли, разумеется, тоже хорошо знал о существовании плацебо, но вот столкнуться с его мощью лично и вживую – дело иное. После выхода из ожогового отделения он решил провести ряд новых экспериментов, в самом простом из которых людям сообщалось, что они принимают участие в тестировании нового болеутоляющего. Участникам выдавались таблетки-пустышки, затем их подключали к генератору электрических разрядов и просили сравнить болевые ощущения после приема таблеток с теми, которые они испытывали до него. Большинство участников оказалась способно переносить намного более высокие уровни стимуляции после принятия фальшивых анальгетиков.

Далее Ариэли попробовал понять, как и до какой степени ожидания могут менять интенсивность воздействия плацебо. Оказалось, что болеутоляющие-пустышки, которые преподносились как дорогие (2,5 доллара за таблетку), вызывали значительно больший эффект, чем дешёвые (10 центов за таблетку). В других, более ранних исследованиях, было обнаружено, что капсулы эффективнее таблеток, а уколы эффективнее как первых, так и вторых; две таблетки действуют лучше, чем одна; красивые таблетки действеннее обыкновенных, а название препарата на таблетке усиливает ее эффект.

Описанные здесь явления – это простейший пример динамического самоисполняющегося пророчества. Вера в специфический сценарий развития событий в будущем не просто меняет восприятие определенных объектов, а реализует заложенную в ней программу. В данном случае вера в силу болеутоляющего заставила мозг выделять совершенно реальные опиаты, по эффекту гомогенные морфину. Ситуации, в которых наши ожидания касательно развития хода вещей вызывают в нас поведение, делающее эти представления реальными, распространены на всех уровнях и во всех сферах человеческой жизни.

Так, студент, переживающий перед экзаменом и уверенный в неудаче, умножает условия для собственного краха. Беспочвенные, но упорные слухи о нестабильности финансового рынка или банкротстве компании неизбежно приводят к настоящему падению показателей вплоть до их полного обвала. Человек, уверенный в себе и в симпатии других, с намного большей вероятностью вызовет последнюю в окружающих. Напротив, ощущение враждебности провоцирует формы поведения, которые действительно эту враждебность вызывают.

Р. Кертис и К. Миллер поставили эксперимент, хорошо иллюстрирующий подобное действие самоисполняющихся пророчеств в измерении межличностных отношений. Участники эксперимента (незнакомые друг с другом студенты) были разделены на пары, в которых они должны были в течение некоторого времени общаться на различные общие темы. В первой группе испытуемым передали «по секрету», что они нравятся своему партнёру, во второй – что, наоборот, они ему не по душе.

Как и предполагалось, предубеждение в симпатии или антипатии со стороны партнёра запустило способствующие им формы поведения. Те, кто были уверены в положительном отношении, общались непринуждённо, сердечно, заинтересованно и действительно понравились друг другу. Те, кто ожидал обратного, были более скованны, неприветливы, холодны и испытали настоящую антипатию друг к другу.

Наши предубеждения оказывают воздействие не только на нас самих, но и на других людей и запускают самоисполняющиеся пророчества в их жизни, что показали, к примеру, Якобсон и Розенталь в своем классическом исследовании «эффекта Пигмалиона», когда высокие ожидания ведут к высоким результатам. Они выбрали случайным образом группу учеников младших классов и рассказали их учителям, что те прошли серьезные тесты интеллектуальных способностей и продемонстрировали огромный потенциал. Сравнив через некоторое время успеваемость этих учеников с результатами их одноклассников, они обнаружили, что у тех, от кого учителя ждали многого, она была значительно выше.

Эффект Пигмалиона был подтвержден дальнейшими исследованиями, в том числе с обратной стороны («эффект Голема») – низкие ожидания ведут к низким результатам. Уверенность, что у другого человека ничего не получится, или предубеждение в низком качестве его работы способствуют практическому воплощению этого сценария. Цитируя Уильяма Томаса, «если люди определяют ситуации как реальные, они реальны по своим последствиям».

Мы необходимым образом воспринимаем окружающую нас действительность через призму стереотипов – они являются незаменимым инструментом, без которого наш ум просто не способен функционировать. Тем не менее здесь сокрыта угроза превращения их в ослепляющие нас механические конструкции, подрывающие собственную полезность. Чтобы предотвратить притупление способности восприятия и суждения, мы должны постоянно проверять, совершенствовать и обновлять набор имеющихся у нас линз. Более того, следует стараться полагаться на них так мало, как это возможно, отдавая приоритет свежему анализу и синтезу, а не повторяющемуся мышлению по образцу. Мера, в которой это удаётся индивиду, определяет чистоту и независимость его восприятия, позволяет устроить мудрее собственную жизнь и защититься от манипуляций.

Создание самоисполняющихся пророчеств – это главный метод управления человеческим поведением, в ходе которого в сознание человека загружаются выгодные внешним силам шаблоны восприятия и программы. Умение деконструировать их (своего рода информационный иммунитет) есть тот основополагающий навык, который ограждает человека от подчинения интересам внешней среды и проживания чужой жизни вместо своей собственной.

Ловушка 2. Свои против Чужих

Четвертого апреля 1968 г. снайперским выстрелом был убит Мартин Лютер Кинг – харизматичный борец с расовыми предрассудками, лидер движения за гражданские права чернокожих и лауреат Нобелевской премии мира. На следующий день в маленьком американском городке начался обычный урок в третьем классе начальной школы. Многие были в курсе случившегося, так что вскоре от одного из детей прозвучал неизбежный вопрос: «За что убили этого Кинга?»

Вместо ответа учительница, Джейн Эллиот, велела всем с голубыми глазами пересесть в отдельную часть класса и выдала им специальные повязки на руку. Затем она вышла к доске и сообщила, что дети с карими и вообще темными глазами намного умнее и аккуратнее. Чтобы это звучало убедительнее, Эллиот написала на доске слово «МЕЛАНИН» и объяснила, что это особое вещество, которое делает глаза темными, а человека умным. У кареглазых его много, поэтому они такие смышленые, а у голубоглазых мало – потому они постоянно бездельничают, все портят и ничего не понимают. Кроме того, продолжила она, голубоглазые теперь должны пользоваться стаканчиками, когда пьют воду из питьевого фонтанчика. «Почему?» – спросил один ученик. «От них можно что-нибудь подцепить», – тотчас заявил другой.

Между детьми начал формироваться раскол. Темноглазые теперь сторонились своих бывших товарищей, принялись издеваться над ними и обзывать. Даже те из новой элиты, кто обычно были спокойны и меланхоличны, испытали прилив необычайного оживления. Они просто светились от радости и гордости.

Ученики, попавшие в категорию второго сорта, напротив, заметно приуныли, замкнулись в себе и стали совершать глупые ошибки. Одной девочке всегда хорошо давалась математика, но только не в тот день: выйдя к доске, она сразу начала путаться. «Типичная голубоглазка», – послышались голоса из класса. На переменах положение дел стало совсем некрасивым. Темноглазые всячески задирали изгоев, заставляли извиняться за то, что те лезут под ноги – и голубоглазые покорно извинялись.

На следующий день Эллиот поменяла роли, после чего организовала всеобщее примирение, объяснив, что именно произошло и как просто пасть жертвой предрассудков. Недоумение, стыд, гнев, слезы и взаимные объятия – суровый апрельский урок бывшие ученики Эллиот вспоминают до сих пор.

С теми же результатами он был сотни раз повторен во многих странах мира и служит нам лаконичным примером той лёгкости, с которой в голове индивида переключаются реле шаблонов восприятия. Лёгкое нажатие, едва слышный щелчок – и без каких-либо разумных причин свой становится чужим, более того, врагом, против которого восстают все спящие в нас агрессивные инстинкты. Уже базовых знаний человеческой истории достаточно, чтобы понять, что со взрослыми это происходит почти так же быстро и иррационально.

Внутри нас есть неиссякаемый запас ярлычков с надписью «Чужой» различной степени яркости, и требуется очень мало причин, чтобы наклеить один из них. Немного иной образ жизни, взгляды, увлечения, боги или способ им поклоняться, другое социальное положение, принадлежность к воюющим государствам, просто конфликт интересов, цвет кожи или цвет глаз – в сущности, это может быть что угодно. Как только ярлык оказывается прилеплен, то превращается в мишень, стягивая на себя негативную энергию индивида и искажая его восприятие.

По своему устройству такой ярлык является стереотипом, то есть заготовленным заранее шаблоном познания. Когда мы относимся к темноглазым как к своим, то испытываем к ним преувеличенную симпатию и единение. С другой стороны, восприятие голубоглазых через призму стереотипа «Чужой» вызывает столь же преувеличенную и безотчетную антипатию, не объяснимую какими бы то ни было разумными основаниями.

Восприятие любого организма является стереотипным почти полностью, и само по себе это не проблема. Мы нуждаемся в когнитивных заготовках для скорости и экономии энергии, иначе не успевали бы реагировать на изменения окружающего мира, исследуя его каждый раз заново. Как и все хорошее, однако, стереотипы способны давать сбой, если своевременно не обновляются и более не адекватны отражаемой действительности. В данном случае они дают сбой особенно часто, и чтобы разобраться в этом, необходимо ответить на ключевой вопрос: почему стереотип «Чужой» изначально толкает восприятие именно в сторону враждебности?

Долгое время это связывалось с личными недостатками конкретных индивидов и обильным грузом культурных предрассудков. Всю историю человечества люди через посредство религий и социально-политических учений усваивали азбучную «истину», будто «Они» – это плохо, а «Мы» – это хорошо, и считали, что отличие является достаточным casus belli. Сегодня, соединяя наследие философии с изучением мозга, мы знаем, что корни искажений, порождаемых делением на «Мы» и «Они», залегают куда глубже культурных и прочих внешних влияний. Они покоятся в самом фундаменте психики homo sapiens, как и многих других живых существ, и имеют три главных эволюционных источника.

1. Защита ресурсов и территории

На протяжении миллионов лет и вплоть до самого недавнего времени наши предки жили в основном маленькими сообществами по 20–35 особей, и в любом случае их численность почти никогда не переваливала за 150. Каждое сообщество занимало свою территорию и порой перемещалось в поисках новой, но где бы оно ни находилось в любой конкретный момент, там не было достаточно растительной и животной пищи для кого-то еще. Чужак являлся конкурентом в борьбе за лучшие места обитания, он был угрозой выживанию, тем, кто не замедлит отобрать принадлежащее тебе вместе с твоей жизнью. В этом он разительно отличался от родных членов сообщества, которые могли делиться и делились, соединяли усилия в общих интересах, а также были намного доброжелательнее друг к другу, сознавая, что им предстоит вместе жить.

В природе различные группы одного и того же вида зачастую находятся в очень жёсткой конкуренции друг с другом. Те, кто был слишком благодушно расположен к гостям извне, умирали и отсеивались эволюцией, которая формировала поведение в сторону недоверия к чужим. Из-за этого бесчисленному количеству живых существ, от насекомых, ракообразных и птиц до приматов, свойственна территориальность и идущая в довесок к ней враждебность к чужим.

У крыс, к примеру, отличие своего от чужого основывается на запахе – уникальном наборе молекул, свойственном стае и родственным особям. Если крысу изъять на месяц из стаи, а потом вернуть назад, то бывшие товарищи растерзают ее, поскольку запах за это время изменится. Если же в течение пары дней пропитывать ее запахом родной группы, содержа в изоляции, то по возвращении домой с ней все будет в порядке. Самцы шимпанзе, наши ближайшие родичи, отличают своих от чужих по намного более сложному набору критериев, чем крысы, но ничуть не менее суровы. Они регулярно патрулируют границы своей территории и, завидев чужака, в самом буквальном смысле слова нередко разрывают его на куски.

2. Защита от инфекции

Иммунная система человека содержит в себе огромную библиотеку чужеродных молекул (антигенов) и срабатывает при их попадании в организм. Вирусы, бактерии и грибы, однако, очень быстро эволюционируют, и установленной в нас защиты никогда не хватает, чтобы вовремя идентифицировать всех возбудителей. Внутри человека поэтому действуют механизмы иммунного обучения, которые с течением времени корректируют защитные датчики как при жизни индивида, так и внося изменения в геном популяции. Сообщество, живущее в определенном регионе, вырабатывает повышенный иммунитет к специфическим для него антигенам, но часто оказывается совершенно беспомощно против инородной заразы. От чего африканец почешется и почихает, европейца может в муках убить, как и наоборот.

Самый яркий исторический пример – это уже упоминавшееся ранее почти полное вымирание коренного населения Америки в ходе испанской колонизации. Не пуля или шпага обеспечили конкистадорам победу, а привезенная ими оспа. В 1520 г. население многолюдной столицы ацтеков Теночтитлана сократилось почти на половину от бушующей эпидемии этой болезни. Порядка 90 % населения Ацтекской империи (современная Мексика) вымерло в течение последующих пятидесяти лет от болезней, упав с тридцати миллионов до трех. Даже обычный европейский грипп мог убить целую деревню до последнего человека. Не каждое столкновение с чужими оканчивается столь трагически, но природа выработала повышенную осторожность ко всему непохожему из-за опасности, которую могут представлять незнакомые антигены.

3. Защита целостности и стабильности группы

В каждом сообществе существуют относительно стабильные иерархия и распределение ролей. Конечно, везде случаются дворцовые перевороты и вспышки насилия, но в целом они представляют собой большую редкость. Приход в группу новых членов несет угрозу статусу тех, кто там уже состоит, и может запустить новый виток борьбы за власть и перераспределение уже распределенных ресурсов. Более того, чужаки приносят с собой иные правила, взгляды и привычки, что способно подорвать единство группы, авторитет ее распорядков и лидеров. Культура и ее официальные стражи потому всегда пестовали недоверие к инородным обычаям и тем, кто их приносит.

«Чужие» и внегрупповое мортидо

У природы и культуры были все резоны, чтобы пропечатать в нашем мозге стереотипное деление мира на две условные категории чёрного и белого. Эта классификация обладает пластичностью и внутренним разнообразием – сотнями оттенков в пространстве между крайними полюсами. Внутри нашей группы есть те, кто к нам ближе, они как бы светлее, и те, кто дальше, ближе к чёрной части спектра. Среди чужаков имеются «более» чужие и «менее» чужие, те, кто постепенно перемещается из чёрной части спектра в серую, и те, кто двигается в обратном направлении.

Современные методы исследования мозга не оставляют никаких сомнений касательно врожденности структурирования реальности по принципу Свой / Чужой. Нейросканирование фМРТ показывает, что начиная с трехлетнего возраста у человека автоматически активируется миндалина при демонстрации фотографий представителей других рас[18]. Это происходит даже при предъявлении изображения ниже порога осознанного восприятия, когда человек не понимает, что вообще что-то видел. Миндалина же есть главный центр обработки угрожающей информации, который запускает реакции страха и агрессии.

Более того, как дети, так и взрослые интерпретируют нейтральные лица представителей иных рас как более злые, чем нейтральные лица своих. Фотографии, на которых «чужой» (причём не обязательно по расовому признаку) испытывает боль или находится в неприятной ситуации, вызывают намного меньший эмоциональный отклик, чем если это происходит со своим.

Каждый индивид со здоровым мозгом изначально предвзят в отношении тех, кого он классифицирует как чужих, пропорционально степени их чуждости. Основания для включения или исключения из этой категории при этом могут сильно варьироваться. Для кого-то люди всех рас и культур есть часть огромной и дружной семьи, но вот националисты, гомофобы, бессердечные капиталисты или производители мяса – мишень для ненависти.

Кем бы ни был Чужой, но как только он попадает в эту категорию, то по законам присущей ей оптики подвергается сильным когнитивным искажениям. Он демонизируется, обрастает дискредитирующими мифами, его недостатки преувеличиваются, а достоинства умаляются. Подобно магниту, Чужой притягивает к себе агрессивные инстинкты, являющиеся неотъемлемой частью человеческой психики. Для их описания психоаналитики использовали термин мортидо, в противоположность инстанции любви, притяжения, влечения – либидо.

Концепция мортидо появляется уже у самого отца-основателя Фрейда под именем греческого бога смерти Танатоса, противопоставляемого им богу Эросу как олицетворению любви. Поначалу Фрейд не хотел признавать, что эта темная сторона бессознательного обладает врожденным и самостоятельным существованием, но после Первой мировой войны он начинает смотреть на мир все пессимистичнее, а сопротивление концепции мортидо прекращается. От самых горьких доказательств этой разрушительной силы он был избавлен, так как умер в самые первые дни Второй мировой войны.

Политические деятели и всякого рода манипуляторы издавна знали, что стереотип Чужого притягивает к себе агрессию. Как управлять группой? Как заставить ее ненавидеть и бояться тех, кого нужно вам? Нужно убедить людей, что они чужаки, при этом желательно связав их образ с посягательством на ресурсы и территорию, с инфекцией и загрязнением, наконец, с угрозой внутренней целостности и обычаям. Именно это наиболее умелые манипуляторы делают сегодня, делали раньше и будут делать всегда.

Если обратиться к самому масштабному примеру, то вся машина нацистской пропаганды Третьего рейха смогла обратить мортидо самой культурной нации Европы в желаемом направлении именно используя стереотип Чужого. Им удалось убедить народ в том, что евреи – не вполне люди, что они принадлежат к иной, низшей и враждебной категории живых существ. Они не такие как мы, и насилие к ним, утверждала пропаганда, не может считаться аморальным и оцениваться так же, как насилие к немцам, ведь не считается аморальным вытравить вредителей или прихлопнуть комара.

В своих речах Гитлер и Геббельс задействовали все три рассмотренные эволюционные угрозы, используя свое поистине демоническое инстинктивное чутье. Во-первых, они подчёркивали, что евреи подминают немецкую и вообще мировую экономику, отбирают рабочие места и обманом стягивают на себя капитал – это удар по первому пункту, территория и ресурсы.

Во-вторых, в описании евреев они с маниакальной последовательностью ассоциировали их с загрязнением, инфекцией и их источниками, называя чумными крысами, насекомыми, бациллами, грязными, нечистоплотными – и так далее. Именно такими, неопрятными и отталкивающими, евреев показывали в пропагандистских фильмах, заставляя аудиторию испытывать физическое отвращение. В-третьих, акцент делался на распространении евреями губительных идей и порядков, которые разлагают умы и вносят хаос в общество.

Образ врага вообще широко используется властителями народов, поскольку дает грубый, чреватый, но эффективный внешний выход для бурлящей внутри группы негативной энергии и тем самым предохраняет ее. Связи в сообществе укрепляются, гармонизируются, повышается взаимная лояльность и послушание входящих в него членов, ибо возрастает их потребность друг в друге, дабы противостоять реальному или воображаемому противнику.

Когда у группы нет врага, нет объекта для высвобождения агрессии, негативная энергия может обратиться внутрь и разрушить общность. Мировые державы с особой охотой пестуют образ врага в моменты кризиса для легитимации собственной власти и решения внутренних конфликтов. Так, США целенаправленно культивировали и гиперболизировали страх перед СССР во время «холодной войны». В совсем недавней истории подогреваемый Америкой страх перед терроризмом, Северной Кореей, Россией позволил ее лидерам расширить собственные полномочия и укрепить позиции, а также консолидировать нацию путем предоставления внешнего выхода для страха и деструктивных энергий бессознательного.

Достигаемая таким образом сплоченность всегда дается дорогой ценой. Люди играют с огнём, потворствуя самым древним и темным инстинктам, подчиняя им свои разумные и созидательные стороны. Общество начинает неумолимо скатываться в психопатологию и может закончить там же, где и Третий рейх, утащив с собой многие миллионы других, а при сегодняшних военных технологиях и весь мир целиком. Только усилие сознания способно противодействовать опасным иллюзиям стереотипа Чужого. Для этого мы должны целенаправленно применять свою способность суждения, выстраивать свое отношение к тем или иным явлениям действительности на ее основе и не идти на поводу у вмонтированных в нас шаблонов восприятия.

«Свои» и внутригрупповое либидо

Мы уже имели возможность убедиться, что у природы были веские основания воспитать в нас враждебность к чужакам. В тех условиях это был грубый, но действенный ориентир поведения, и то же самое можно сказать о противоположном когнитивном искажении – стереотипе Своего. Выживание видов homo, как и многих других на нашей планете, миллионы лет зависело от сотрудничества и взаимопомощи внутри группы. Мы должны были быть необъективно благодушными по отношению к своим детям, родственникам и затем соплеменникам, приуменьшая масштабы их возможной невыносимости или ограниченности.

Такая предвзятость в сторону симпатии цементировала сообщество, снимала внутреннюю напряжённость и повышала выживаемость. В силу пластичности человеческого сознания, Своим для нас может стать что угодно – не только родное дитя или товарищ по социалистической партии, но и домашний питомец и даже любимый фикус в горшке. Как только мы наклеиваем на некий объект ярлычок Свой, он тотчас окрашивается в розоватые тона различной интенсивности. «Своя рубашка ближе к телу», «в гостях хорошо, а дома лучше» – сотни пословиц и сентенций во всех языках отражают эту склонность нашей психики.

Иногда человеческий фаворитизм приобретает довольно жестокие обличия. Так, согласно исследованиям команды Ричарда Топольски, 46 % женщин предпочтут спасти от смерти свою собаку, а не иностранного туриста. Что показательно, количество тех, кто выбирает собаку, падает по мере того как вторая возможная жертва становится более Своей. Уже 26 % готовы пожертвовать незнакомцем, 16 % дальним родственником, 2 % бабушкой или дедушкой, 1 % братом или сестрой.

Нормативное отношение людей к Своим, к группе, если выражаться фрейдистским языком, определяется силами либидо – повышенным уровнем взаимной симпатии, любви и притяжения. Этот доминирующий принцип мы наблюдаем внутри любых общностей, среди людей одного этноса, нации, религии или субкультуры, будь то вегетарианцы или любители определенного вида спорта. Ни одна группа не лишена внутренних разладов и противоречий, индивидов, враждебно настроенных против отдельных ее членов; кроме того, в разные моменты времени степень ее гармоничности разнится. И все же несомненен тот факт, что члены всякой общности, если они видят себя ее частью, испытывают друг к другу повышенную симпатию, не мотивированную ничем иным, кроме как самим фактом включенности в данную общность.

Если человек навешивает ярлычок Свои не на небольшую группу родственников или свою собаку, а на крупное сообщество людей, то становление частью этой целостности, отождествление с ней дарит ему ощущение прироста силы, уверенности и защищенности. Личные масштабы индивида как будто разрастаются. Желая сохранить названное эйфорическое чувство, человек тяготеет к преданности группе, он подчиняется ее целям, ценностям и порядкам.

Следствием этого является полный или частичный отказ от свободы мысли, чувства и принятия решений. Он послушно и радостно следует туда, куда идет толпа, куда указывают лидеры группы и даже чувствует то же, что другие, уподобляясь органу группового тела, а не отдельному существу. Растворение личного начала оказывает приятное терапевтическое воздействие, снимает груз выбора, облегчает муку неуверенности, одиночество и напряжение, которое испытывает всякий человек, пробующий самостоятельно определить цели и маршруты своей жизни.

Сколь велик соблазн стать винтиком целого и сколь опасно это по воздействию на личность и общество хорошо иллюстрируется одним известным социально-психологическим экспериментом. Его провел учитель истории Рон Джонс в 1967 г., который попробовал смоделировать фашистскую организацию и объяснить детям казавшуюся многим загадочной популярность такой системы. Он объявил ученикам, что решил создать общественное движение под названием «Третья волна», и в первый же день принял на себя роль авторитарной фигуры.

Джонс начал наводить строгую дисциплину в классе и пестовать сплоченность. Ученики должны были вставать по стойке смирно для ответа на вопрос или чтобы его задать, начинать любое обращение с фразы «мистер Джонс», входить и выходить определенным образом. Он изобрел жест приветствия, похожий на нацистский салют: правая рука, сложенная в чашечку, касается левого плеча. Вне занятий члены «Третьей волны» должны были здороваться друг с другом именно так, с чем все покорно согласились.

Уже на третий день эксперимент начал выходить из-под контроля, когда Джонс разрешил принимать участникам движения новых членов из других классов. С утра численность возросла с 30 до 43, к концу дня она составляла уже 200 человек, каждый из которых выполнял общие правила группы и здоровался с остальными подобием нацистского салюта. Ученики не только хранили верность принципам группы и дисциплине, но и начали ревностно следить за ее нарушениями, докладывая об этом мистеру Джонсу. На пятый день он созвал общую сходку, на которой рассказал о реальном смысле происходящего и о ловушке, в которую они так легко угодили.

Опасности трайбализма

Когда человек включается в группу, то его индивидуальное начало деградирует прямо пропорционально той степени, в которой он лоялен ей и считает ее своей, и обратно пропорционально уровню личной сознательности. Это и произошло с участниками «Третьей волны», как и миллиардами людей до них. Они начали превращаться в замкнутую на себя систему Своих, одновременно и неизбежно противопоставляя себя миру Чужих. Их восприятие стало деформироваться, а объекты окружающего мира налились чёрно-белыми оттенками.

Такая структура реальности может быть названа трайбализмом, поскольку она дробит социальный ландшафт на множество враждующих друг с другом племен. Описанные здесь психологические механизмы действуют далеко не в одних лишь сделанных по фашистскому образцу организациях. Они ближе к нам, чем кажется, и проявляются каждодневно в большом и малом. Достаточно выйти на улицу или набраться мужества и посмотреть, о чем рассказывают масс-медиа.

Но можно и сузить масштабы, заглянуть в любую социальную сеть, где, стоит только случиться какой-то трагедии в мире или кому-то обронить неосторожную глупость, тысячи случайных людей слетаются пировать на костях. Они мгновенно формируют виртуальную общность объединенных горем или азартом травли и наслаждаются единением в общей эмоции, повышающей чувство их собственной значимости мазохистской причастностью к чему-то большему.

Одновременно эти люди с огромной радостью набрасываются на всех тех, кто посмеет отнестись к событию недостаточно почтительно или равнодушно – так заявляет о себе переплетение либидо и мортидо. Мы постоянно наблюдаем образование фальшивых общностей, единственная цель которых состоит в симулятивном самоутверждении через реализацию этих древних инстинктов. Мы постоянно видим, как они вместе с их более крупными сородичами разлагают индивидуальное начало людей и редуцируют их до орудий регрессивных частей собственной психики, внешних сил и авторитетов.

Ключевой нейробиологический механизм, который за это ответствен, един для всех млекопитающих – это гормон и нейропептид окситоцин. Окситоцин регулирует формирование и поддержание любых положительных социальных связей: между матерью и ребёнком, между половыми партнёрами, между членами группы, между друзьями. Как только мы начинаем считать некое существо или группу существ Своими, он подстёгивает искажения восприятия в сторону симпатии и привязанности. Одновременно с этим, что уже не должно нас удивлять, окситоцин повышает враждебность к Чужим, стимулирует внегрупповую агрессию и связанные со стереотипом Чужого искажения.

Что объединяет нацизм, социализм и идеологии традиционных обществ от кастовой системы Индии до средневековой монархической Европы? Они разделяют коренной экзистенциальный тезис: групповая принадлежность индивида намного значимее, чем его личное начало. Индивид является для них прежде всего манифестацией, рупором и выражением определенной групповой идеологии и должен вознаграждаться или судиться так же, как его группа. Для нациста достаточно того факта, что человек – еврей или принадлежит к другому неугодному народу, чтобы убить его.

В Советском Союзе миллионы отправлялись на смерть или в заключение, потому что принадлежали к классу «буржуазии» или были детьми «врагов народа», просто за рождение не в той семье. В Индии, если человек рождался в касте неприкасаемых, он был этим фактически приговорен к самому низменному труду, нищей жизни и презрению. Человек и его личная ценность считаются здесь производной от общностей, в которые он включён. О нем судят почти исключительно по его коллективной принадлежности, и в этой извращённой оптике реальность деформируется.

Таких примеров сотни, а вывод из них один: любое общество, подчиненное стереотипам Свой/Чужой, кормит самые кровожадные части человеческой природы, подавляет способности мышления и свободу. Оно с катастрофическими последствиями формирует ландшафт трайбализма – деление мира на предвзятые по отношению друг к другу хищные племена, мортидо которых направлено вовне, а либидо внутрь.

Сегодня мы наблюдаем поразительное укрепление именно этой структуры реальности не только путём возникновения интернет-общностей и агрессивных субкультур, но и на глобальном уровне. С невероятной интенсивностью в США, но также в Европе и России ведутся баталии между различными идеологическими лагерями, глаза которых застланы двоякой предвзятостью. Их интерес состоит не в решении проблемы или выяснении существа дела, а в том, чтобы Свои победили, а Чужие проиграли.

Рождественское перемирие

Нельзя отрицать, что стереотип – это полезный инструмент, который может служить быстрому и экономному познанию действительности. Но он способен также заслонять и искажать ее, делая наше поведение неадекватным, в особенности когда речь заходит о столь мощных врожденных категориях. Мы должны уметь противостоять влиянию стереотипов, целенаправленно и критически применяя способность суждения по отношению к целостностям, куда включены, и тем, кого считаем своими. Они могут быть кем угодно: родственниками или друзьями, единомышленниками или единоверцами, однопартийцами или соотечественниками. Мы оказываем дурную услугу как им, так и себе, охотно идя на поводу у ценностей и правил группы, смотря слишком благодушно на «своих» и переоценивая их.

Еще опаснее, однако, чересчур поспешно клеить ярлык «Чужого» и не сознавать изъянов собственного восприятия, поскольку это толкает нас в том же направлении, что нацизм и красный террор. Большинство так называемых Чужих получили это наименование совершенно на пустом месте, по чужой указке или собственному недомыслию. Они не несут реальной угрозы, либо она существенно меньше, чем представляется. Вероятнее же всего, угроза эта если и возникает, то как раз из-за взаимной беспочвенной враждебности. Совсем немногое требуется, чтобы эти ярлычки слетели и воображаемый барьер был преодолен. История содержит красивый пример лёгкости, с которой это может быть сделано.

События, о которых идет речь, произошли в самом начале Первой мировой войны, одной из тех войн, когда мировые державы рассчитались на Свой/Чужой и начали взаимное массовое истребление. В этом мраке было мало светлых моментов, но они случались. К 24 декабря 1914 г., в сочельник, воюющие друг с другом британские и немецкие солдаты начали получать рождественские поздравления и подарки с родины. Все хотели хоть ненадолго отдохнуть от ужасов войны; учитывая обстоятельства, настроение царило хорошее.

Солдаты начали петь песни, украшать траншеи гирляндами и заключать неофициальные перемирия по всей протяженности Западного фронта. Сперва они договорились не стрелять друг в друга, чтобы забрать с ничейной земли между фронтами тела павших. Затем они стали оказывать друг другу помощь в выкапывании могил. Наконец, только что убивавшие друг друга десятками тысяч немцы и британцы принялись вместе молиться, отмечать Рождество и дарить подарки. Дошло до того, что они проводили футбольные матчи на пространстве между окопами и обменивались адресами, чтобы вести переписку после войны. Когда Рождество кончилось, офицерам пришлось из кожи вон лезть, чтобы под страхом смерти заставить их вновь убивать друг друга.

Рождественское перемирие есть прекрасный символ торжества того, что нас объединяет, над нашими различиями. Многих исторических и личных бед можно избежать по его робкому примеру: если пренебречь надуманной враждой между группами и отнестись к себе и друг к другу в первую очередь как индивидам, а не элементам коллективов, идеологий и организаций. Главное же, что нас объединяет, это всеобщий интерес научиться жить вместе и снизить накал племенной агрессии. Конечно, Свои и Чужие существуют объективно. Люди и культуры различны, и отрицать это, сваливать всех в один котёл, мерить единым аршином – глупо. Нам следует не отказаться от этих категорий (это и невозможно, и нежелательно), а удостовериться, правильно ли расклеены сами ярлычки.

Действительно ли Свои и Чужие являются таковыми и до той ли степени, что мы привыкли считать? Не используются ли они всякого рода манипуляторами, вливающими нам яд в уши, чтобы заставить служить одной группе и натравить на какую-то другую? Но даже если мы убедились в правильности собственных маркировок, важно осознать, а затем преодолеть неизбежно связанные с ними искажения, переплетение завышенных симпатий и антипатий. Противовесом здесь может быть только способность суждения, которая счищает с нас врожденные и приобрётенные предвзятости и тем самым, через увиденную правду, делает маршрут движения по жизни более правильным.

Ловушка 3. Подчинение авторитету и статусным играм

В начале XX в. один юный норвежский зоолог принялся изучать поведение самых обыкновенных домашних кур, и ничто, казалось бы, не предвещало открытий. Довольно скоро, впрочем, им было сделано весьма любопытное наблюдение, прочно закрепившееся в этологии и лексиконе гуманитарных наук. Ученый заметил, что при формировании группы между курицами разгораются нешуточные бои за власть, по итогам которых формируется жесткая иерархическая система.

Когда выдранные перья оседают на поле брани, а туман войны рассеивается, из него победоносно выходит альфа-курица (иногда, справедливости ради, чемпионок бывает две или три). С этой поры триумфатор получает бессрочное право приоритетного доступа к любому корму и без каких-либо опасений отгоняет и клюет всех остальных. Обладательница серебряной медали, бета-курица, имеет право клевать всех, кроме альфы, гамма может клевать дельту – и так далее, вплоть до самого низа, где в унылой покорности судьбе влачит свое существование омега. Ее могут клевать и шугать все курицы, а она вот не смеет никого.

Эта система была названа «порядок клевания» (pecking order) и является прекрасной иллюстрацией как механизма, так и всеобщности иерархий в животном мире. Распространенность последних объясняется тем, что отношения подчинения сами и с неизбежностью складываются при переходе к групповому образу жизни. Существование же в группе обладает множеством эволюционных преимуществ и было уже у рыб свыше 400 млн лет назад. Когда перед хищником плывет целая стая этих юрких созданий, ему намного сложнее изолировать цель для атаки. Далее, если одна из рыб замечает еду и поворачивается к ней, это не ускользает от внимания соседок, пользующихся чужой зоркостью. Наконец, это невероятно упрощает процесс поиска партнёра для размножения.

Естественно, что самые крупные, отважные, коварные особи извлекают из совместного существования наибольшую выгоду – по той простой причине, что могут это сделать. Они получают привилегированный доступ к пище, половым партнерам, наилучшим местам отдыха и жизни и целый ряд других бонусов. Например, при щипании травы или нападении на стадо копытных, альфы охотно занимают положенное им по праву положение в центре. Там аристократии ничто не угрожает, в отличие от несчастных пролетариев по краям, которые идут на ужин хищникам в самую первую очередь. Но зачем же те, кто внизу, мирятся с таким положением вещей и почему природа привила им покорность? Хотя на первый взгляд это не так заметно, но быть членами группы – в их интересах. Да, на нижних ступеньках социальной лестницы жизнь немилосердна, но выживаемость там все равно существенно выше, чем если бы они отправились в свободное плавание. В природе лучше быть омегой в группе, чем той же самой омегой, но одной, без надежды на передачу генов дальше и в самом скором времени мёртвой.

В животном мире статус есть благо, открывающее дверцу ко всем другим благам, и неудивительно, что за него ведется бой. У существ с простой нервной системой и социальной организацией иерархии, как правило, фиксированные: курицы не устраивают мятежей и дворцовых переворотов. Не будем ограничиваться куриным тоталитаризмом и обратимся за другим примером к совершенно иной эволюционной ветке – коровам.

В коровьем стаде иерархия устанавливается с той же грубой простотой, что и в куриной стае, но со своей спецификой. Каждая корова в группе проводит по раунду бодания со всеми остальными – и кроме шуток, ставки крайне высоки. Победительница в такой схватке становится доминантной по отношению к проигравшей, а реванша уже не будет никогда. Та корова, которая одержала больше всех побед, автоматически становится альфой, Королевой стада: ей уступает наибольшее количество членов группы. Та, которая имеет на своем счету максимум поражений, превращается в омегу – и увы, дороги назад для нее нет.

Нейробиология борьбы за статус

Негибкость иерархической структуры служит пользе всех членов группы. Если слабые постоянно будут бросать вызов тем, кто сильнее, забыв о своем статусном положении, они просто будут получать травмы и гибнуть, а сильные окажутся вынуждены тратить на эту возню энергию, снижая собственную выживаемость. Вместе с тем у этой системы есть изъяны: из-за отсутствия реваншей нет постоянной конкуренции за верхние позиции. Конкуренция же полезна, она стимулирует рост мозга и компетентности входящих в группу существ и делает само социальное устройство сложнее и эффективнее. Более продвинутые существа, вроде приматов и многих видов птиц, вышли на новый уровень с учреждением высокопластичных иерархий, где статус часто меняется и приобретается, причем далеко не одной только физической силой.

Как показал в своих книгах Франс де Вааль, в сообществе шимпанзе на верхней позиции находится не самый сильный и не самый агрессивный самец, а наиболее хитрый, умеющий налаживать связи и управлять – и обычно также справедливый. Это вполне закономерно, потому что на уровне мозгового развития шимпанзе, если огромный и жестокий, но тупой пробивается наверх, два товарища поменьше и попроще просто объединяют усилия и в самом буквальном смысле слова разрывают его на куски. В этих сложных социальных системах высокий статус может приобретаться вообще без агрессивного поведения – через налаживание связей, помощь и груминг.

У людей, как и у шимпанзе, поддержание иерархии, желание двигаться вверх и успех в этом деле сильно зависят от двух веществ – тестостерона и серотонина. Роль тестостерона, вопреки распространенному заблуждению, вовсе не в повышении агрессивности. Как раз наоборот, самые агрессивные особи часто обладают низким уровнем тестостерона и находятся внизу пирамиды. Согласно современным исследованиям, тестостерон сильно повышает внимание к собственному статусу и заинтересованность в его удержании и повышении – как средствами физической силы, так и любыми иными.

В экспериментах К. Айзеннгера и Э. Фера было показано, что инъекции тестостерона делают людей более щедрыми и отзывчивыми и снижают агрессию, если этого требуют условия ситуации. Если же индивиду кажется, что к победе и выдвижению его приведёт именно агрессия, то ее становится больше. Роль серотонина, с другой стороны, в том, чтобы снизить тревожность, восприимчивость к негативным стимулам и за счет этого повысить уверенность в себе.

Каждый раз, когда мы одерживаем какую-нибудь победу или продвигаемся на ступеньку вверх, у нас повышается уровень серотонина и тестостерона (в случае тестостерона речь в первую очередь о мужчинах, поскольку на них были сосредоточены основные исследования, но у женщин наблюдается похожая корреляция). Если же мы терпим поражение и спускаемся вниз, то он падает. С точки зрения природы, это очень разумно, поскольку победа означает, что можно продолжить борьбу и дальше, причём более активно, и способствующие этому вещества растут. Мы становимся увереннее, мотивированнее и получаем дополнительный заряд положительных эмоций. Напротив, поражение для мозга означает, что не время опять лезть на рожон и нужно притормозить, иначе быть беде: тестостерон с серотонином идут на убыль, а вместе с ними и бойцовский дух.

Иерархия и статус у людей

На протяжении многих миллионов лет выживание наших предков зависело от статуса. Именно поэтому для типичного индивида такое значение имеет то, что о нем думают окружающие, даже когда никаких реальных причин для беспокойства об этом нет. Это, так сказать, для надежности, поскольку в нашей истории чаще всего беспокоиться об этом стоило – и очень сильно. Еще совсем недавно в разных обществах репутация труса могла сделать человека трупом в течение нескольких дней, а недобрые слухи отправить под суд или на костер или же просто сделать всеобщим козлом отпущения. Природа, следовательно, снабдила всех нас мощными системами для отслеживания статуса и неугомонной озабоченностью своим положением, интенсивность коей разнится от индивида к индивиду. Эти поведенческие программы поддерживаются специальными гормональными и нейромедиаторными системами, которые работают как обыкновенные наркотики.

Если мозгу кажется, что мы чуточку поднялись в иерархии группы, то нас вознаграждает дофамин – главное вещество положительных переживаний. Одновременно серотонин тормозит негативные эмоции, делает мир менее угрожающим, а нас увереннее. Наконец, даже побуждающий к борьбе за место под солнцем тестостерон напрямую задействует центры удовольствия в мозге (рецепторы к нему есть в вентральной покрышке и прилежащем ядре).

С другой стороны, если нашим бессознательным датчикам почудилось противоположное, радости становится меньше, угроза повышается, а уверенность в себе падает вместе с обеспечивающими их веществами. Власть и статус есть наркотики в самом прямом смысле слова, это сладкий химический коктейль, который никогда не утоляет жажды.

Человек особенно охоч до этого напитка по целому ряду причин. Прежде всего, наши основные потребности удовлетворены в той мере, в которой животным и не снилось. Что важнее, они имеют свои естественные пределы. Вы можете набивать себе живот, услаждать глаза, уши и другие части тела, но очень скоро чаша наслаждений будет заполнена до верхов. То же самое относится к безопасности, укрытию, теплу – любым другим базовым потребностям. У потребности же в статусе и престиже, во власти над умами и телами нет потолка и быть его по определению не может. Вдобавок ко всему эти блага, как уже упоминалось, обычно прокладывают путь ко всем остальным.

Вспомните тот момент в подростковом возрасте, когда человек становится более стеснительным, эмоционально нестабильным, проявляет возрастающее внимание к мнению окружающих, своему внешнему и интеллектуальному облику, и прежде всего, среди сверстников. Всплеск половых гормонов сочетается здесь с достижением порога в развитии медиальной префронтальной коры мозга, которая занимается вместе с миндалиной отслеживанием нашего социального положения. Тут-то каждый из нас полноценно регистрируется в этой Большой игре статуса, которая с тех пор так или иначе становится для большинства главным занятием в жизни, сознают они это или нет.

Человеческий мозг – самый сложный на планете, и то же можно сказать о нашей социальной структуре, поэтому Большая игра homo sapiens куда изощреннее, многомернее и интереснее, чем у животных. Мы вписаны не в одну иерархию, а в десятки и сотни одновременно, в каждой из которых обладаем различным положением.

Допустим, некий Иван Иванович работает грузчиком, и в социально-экономической иерархии общества он в самом низу. В кругу коллег он скорее ближе к серединке – не душа компании, но и не изгой. Одновременно он лучший игрок в футбол в городском любительском клубе, и тут он объект всеобщего почета на острие пирамиды. С образованием и смекалкой ему не очень повезло, и в глазах людей, для которых это важно, это сильно опускает его вниз. С другой стороны, он счастливый семьянин с красавицей женой, и это пара очков в его пользу.

Множество иерархий не только пересекаются в конкретном человеке, но и сложным образом накладываются друг на друга и выстраиваются в иерархию более высокого порядка. Статус в футбольном клубе может положительно повлиять на статус среди коллег-грузчиков и при этом отрицательно сказаться на положении в интеллектуальных кругах. Мы сражаемся сразу на многих фронтах, и взаимодействия между ними сложны и во многом индивидуальны. Что важно, зачастую иерархии и статус являются воображаемыми – в том смысле, что существуют лишь в голове конкретного индивида и другими не признаются. Когда курица, корова или шимпанзе являются бетой или гаммой, то об этом «знают» все и спорить тут не о чем. Если человек, как он считает, является прекрасным игроком в футбол, богачом, вершителем судеб и революционным мыслителем, то все может быть его личной фантазией.

В человеческом сообществе Большая игра не только стала доминирующим занятием, но и подчинила себе все базовые потребности в силу уже перечисленных резонов. Мы стремимся к верхушке той или иной пирамиды не для того, чтобы лучше жить, а живем, чтобы очутиться там.

Так, если у животных статус есть путь к размножению, то у людей размножение и половой партнер являются важнейшим статусным символом. Владыки и вожди древности имели десятки жен и сотни наложниц в гаремах, но не потому что действительно хотели, а потому что могли и были должны это делать для подтверждения своей власти. Сегодняшний бизнесмен находит себе трофейную жену не из радости компании или же полового инстинкта, а дабы поставить галочку в своём сознании, поместить под витрину и демонстрировать окружающим. Это равно справедливо для обоих полов: мужчина давно и прочно является для многих именно иерархическим символом и инструментом выдвижения в социально-экономической или иной сфере.

В то время как в животном мире статус есть средство получения пропитания, у человека, наоборот, еда превращается в средство получения статуса и его поддержания, в публичное заявление. Римские императоры и египетские фараоны растворяли бесценные жемчужины в уксусе для претенциозного распития, а их нынешние потомки гордятся любовью к редким винам, ходят в дорогие рестораны, рассказывают об этом истории и выкладывают фотоотчеты.

Одежда, жилище, образование, вкусы и интересы, знания и навыки, политические убеждения и другие люди – все это становится объектами потребления напоказ. С их помощью индивид уверяется в собственном положении в различных реальных и фантастических системах координат и вознаграждается за то парой жадных глотков вожделенного химического коктейля.

Даже само общение представляет собой арену для статусных игр. В межличностных отношениях всякий от мала до велика, сознает он то или нет, старается хоть чуть-чуть вознести себя и нередко уесть окружающих. Трудно будет сформулировать это лучше Виктора Пелевина в «Empire V»: «Главная мысль, – пишет он, – которую человек пытается донести до других, заключается в том, что он имеет доступ к гораздо более престижному потреблению, чем про него можно подумать. Одновременно с этим он старается объяснить окружающим, что их тип потребления гораздо менее престижен, чем они имели наивно думать».

И Пелевин совершенно прав: в реальном физическом пространстве, как и в социальных сетях, человек непрерывно и во все стороны рассылает статусные сигналы. Он пробует быть экспертом, делящимся своим мнением, он выгодно демонстрирует собственный образ жизни, внешний вид, знакомства, знания, убеждения, обеспеченность и богатый внутренний мир – набор и порядок зависят от личных приоритетов. Каждый новый рождающийся индивид оказывается в самом пекле бесконечной перестрелки понтами и сам тотчас же испытывает непреодолимую тягу приобрести на все деньги оружие и присоединиться.

Не следует воспринимать подобные наблюдения как моральную проповедь в духе «до чего пал человек», поскольку искусство фехтования статусными символами есть неотъемлемая часть нашей природы. Таковой она была и таковой будет всегда – до тех пор, пока человек живет в группе и существует культура. Борьба за статус, кроме того, мотивирует человека преодолевать собственные ограничения, она создает конкуренцию, стимулирующую личное и общественное развитие. С чем можно и нужно бороться, так это с желанием людей направлять свою статусную самореализацию по гиблым маршрутам и делать это в самых нелепо-вульгарных формах.

Можно обвешиваться тканями и минералами, играть в царя или магната, коллекционировать предметы и впечатления, а можно работать над совершенствованием себя и участи окружающего мира. Источник у всех линий поведения будет один, но вот ход и плоды весьма различны, в том числе с точки зрения удовлетворённости самого индивида. Чтобы принимать здесь взвешенные решения, требуется увидеть сущность описываемых явлений и те искажения восприятия, которые они порождают.

Главное из них состоит во врожденном преувеличении нами значения статуса и неумении проводить принципиальные различия между его формами. Причина в том, что бо́льшую часть эволюции наше выживание действительно напрямую зависело от места в иерархии. Вдобавок к этому, она была одна на всех и была предельно простой по своему устройству – существовал тот самый «порядок клевания» с небольшими поправками и дополнениями.

Сегодня мы существуем в условиях не одной, а огромного множества иерархических и ценностных систем, к чему человеческий мозг очень скверно приспособлен. Мы занимаем совершенно различное положение в тысячах систем отсчета: в симпатиях коллег, бывших одноклассников, друзей, любимых и незнакомых людей в Интернете; по параметрам внешности, интеллекта, образования, количества подписчиков, финансовой обеспеченности, осведомленности в конкретных вопросах – и так далее.

Все это иерархические пирамиды, в которых возможно движение вверх и вниз. Можно стать образованнее, богаче, привлекательнее, можно упасть в мнении одних и подняться в чьём-то другом. Очевидно, что их невероятно много, и важность для жизни конкретных мини-игр внутри Большой игры совсем неодинакова. Мозг же привык лишь к одной иерархии, к единой и тотальной, к тому, что статус значим всегда, потому с таким трудом и скрипом замечает различия между ними.

При виде очередной статусной пирамиды периодически срабатывает машинальный рефлекс: нам хочется забраться повыше, даже если это не имеет никакого смысла. Нас заботят мнения, которые заботить не должны, заботят заработанные и утраченные очки в каких-то совсем неважных, неинтересных и даже не наших играх. В особенности это касается наиболее масштабных и разрекламированных в обществе иерархий, таких как социально-экономическая. В них человек кидается уж совсем без оглядки, инстинктивно приравнивая популярность к ценности.

С глазами, застланными статусными играми, очень трудно осознать, что действительно ключевые для жизни компоненты – счастье, продуктивность и смысл – находятся по отношению к абсолютному большинству из них в совершенно параллельном измерении. Борьба на этих фронтах ведется ни за что, и даже победы оборачиваются поражениями. Двигаясь вверх в инсталлированных в его мозге играх, индивид трагически соскальзывает вниз по всем тем параметрам, ради которых имело бы смысл эти игры затевать, и цель подменяется средством. Лишь сознательное усилие в состоянии вытащить из этих затягивающих нас воронок, и хотя мы практически не способны не желать движения вверх в каких-нибудь социальных системах координат, мы вполне можем осмотрительно выбирать, в каких именно.

Подчинение власти и авторитету

В природных сообществах иерархия одна, она предельно важна, и если в ней не подчиняться тем, кто выше, это, как правило, имеет крайне неприятные последствия. Более того, подчинение детенышей родителям и вышестоящим в целом есть неотъемлемая часть обучения, без которого жизнь сложных существ немыслима.

Когда ребенок, еще ничего не знающий о мире, не принимает на веру то, что нельзя есть эти аппетитно выглядящие ягоды, подходить к краю обрыва или дразнить ядовитых змей, его жизнь оказывается очень короткой. Он должен следовать инструкциям взрослых, иначе не сможет ничему научиться. Эта вшитая в каждого из нас склонность к подчинению авторитету есть вторая опасная часть эволюционного наследства homo sapiens, связанная с Большой игрой. Мы имеем обыкновение наделять людей, высоко стоящих в той или иной ценимой нами иерархии, намного большей компетентностью, чем они обладают, и идти у них на поводу с куда большей охотой, чем это разумно.

Как и всегда в таких случаях, подчинение авторитету имеет мощную поддержку в виде меняющих состояние психики веществ. К примеру, всякий раз, когда корова сталкивается с той, которой она проиграла в раунде боданий, у нее падает уровень серотонина: она чувствует тревогу, упадок «уверенности в себе» и покорность. Поэтому она уступает. Напротив, когда доминантная корова встречает подчиненную, ее серотонин возрастает – с противоположными эффектами. Нечто похожее случается и в человеческих взаимоотношениях, с учетом стократ большей пластичности наших иерархий и перекрестной работы еще десятка систем, от тестостерона до сигналов миндалины и гипоталамуса.

Масштабы этого явления были красочно обрисованы в двух известных экспериментах, которые за последние полстолетия неоднократно повторялись и подтверждались. Первый был проведен в 1966 г. психиатром Чарльзом Хофлингом, поставившим перед собой задачу определить меру безоговорочного подчинения медсестер решениям врачей. В условиях действующей больницы медсёстрам поступал звонок от незнакомого врача. Он представлялся выдуманным именем и давал распоряжение ввести пациенту 20 мг несуществующего лекарства под названием «Астротен», а бумаги, мол, он подпишет позднее. Медсестра открывает шкафчик – и действительно, там обнаруживается эта не виденная никогда ранее бутылочка. На этикетке отчетливо значится: максимальная суточная доза – 10 мг. Как же поступить?

По всем больничным инструкциям медсёстрам запрещается выполнять распоряжения незнакомых врачей и тем более выданные по телефону. Запрещается вводить лекарства, отсутствующие в утвержденном больницей реестре, и превышать в два раза их дозировку; запрещается проводить процедуры без подписи врача на документе. Тем не менее 95 % (21 из 22 медсестёр) по итогам телефонного звонка от незнакомца отправились вводить пациенту неизвестный препарат в двойной дозировке.

Но это, как говорится, только цветочки. Самую известную иллюстрацию феномена слепого подчинения мы находим в классическом эксперименте, который провел Стэнли Милгрэм из Йельского университета в 1962 г. Одной из главных руководивших им целей был ответ на вопрос, почему миллионы немцев, граждан самой образованной и культурной страны западного мира в середине XX в., оказались способны на акты зверского насилия.

Участникам эксперимента, найденным по объявлению, сообщалось, что исследователи хотят выяснить, как негативное подкрепление (наказание) влияет на запоминание информации. Каждый испытуемый знакомился с контролером эксперимента («мистером Уильямсом») и другим участником. Затем между ними проводилась жеребьевка, кому достанется роль «учителя», а кому – «ученика». Второй испытуемый являлся подставным лицом, нанятым актером, и ему всегда отводилась роль ученика. Он должен был находиться в смежной комнатке и запоминать диктуемые учителем словесные пары, после чего нажимать на одну из четырёх кнопок для контроля правильности. Руки ученика были привязаны к столу ремнями и подключены к электродам, проводившим разряды от шокового генератора. Ролью учителя (настоящего испытуемого) было отслеживать верность ответов и в случае ошибки давать из другой комнаты шоковый разряд ученику. Мощность разряда должна была повышаться с каждой ошибкой на один пункт.

Шоковый генератор в комнате, где находились учитель с экспериментатором, имел разброс от 15 до 450 вольт с шагом в 15 вольт и снабжён следующими маркировками внизу: небольшой шок (15–75 вольт) – умеренный шок (75–135 вольт) – сильный шок (135–195 вольт) – очень сильный шок (195–255 вольт) – интенсивный шок (255–315) – крайне интенсивный шок (315–375) – опасно: серьёзное поражение (375–435) – без маркировки (435–450).

Комнаты ученика и учителя были соединены интеркомом – устройством внутренней связи, благодаря которому учитель мог слышать реакцию ученика на удары электричеством. Перед началом эксперимента ученик сообщал, что у него проблемы с сердцем и он надеется, что это не опасно для здоровья, в чем его затем заверял «мистер Уильямс». Далее, учителю давали испытать небольшой удар током в 45 вольт на себе, чтобы он представлял меру испытываемых учеником болевых ощущений. Участники определяли удар в 45 вольт как ощутимо неприятный.

В ходе эксперимента ученик-актер намеренно делал довольно много ошибок, и учитель был вынужден с каждой ошибкой давать ему, как он полагал, разряд все возрастающей мощности (в действительности, никаких ударов ученик, разумеется, не получал). При ударе в 75 вольт ученик имитировал небольшой вскрик боли. Начиная с разряда в 150 вольт, ученик рассержено просил остановить эксперимент различными заранее заготовленными репликами.

Первая была такая: «Экспериментатор, это все, выпустите меня отсюда, я говорил вам, что у меня проблемы с сердцем, мое сердце начинает беспокоить меня, выпустите меня, я отказываюсь продолжать, выпустите меня!», затем: «Я не могу переносить боль, выпустите меня!», «У вас нет никакого права держать меня здесь против моей воли» и тому подобное. При сопротивлении учителя и нежелании продолжать «мистер Уильямс» настаивал стандартными фразами: «Эксперимент требует, чтобы вы продолжали, пожалуйста, продолжайте»; «Абсолютно необходимо, чтобы вы продолжили»; «Независимо от того, нравится это ученику или нет, мы должны продолжать, пока он не выучит все пары слов верно»; «У вас нет другого выбора, учитель» – и так далее.

Некоторые испытуемые, отчётливо понимая, что они причиняют сильную боль ученику и он находится там против собственной воли, начинали отказываться от продолжения на мощности удара в 150–180 вольт. Прогноз организаторов эксперимента был такой, что почти никто не дойдет до мощности в 450 вольт, несмотря на настойчивость «мистера Уильямса».

Сорок профессиональных психиатров были опрошены касательно предполагаемого исхода эксперимента и заключили, что от 0,1 % до 1 % испытуемых достигнут максимальной мощности наказания, таковы же были прогнозы опрошенных непрофессионалов. Какова же была настоящая цифра? Шестьдесят пять процентов… Свыше половины испытуемых превысили потенциально смертельную отметку «опасно: серьёзное поражение» в наказании ученика, хотя они сами же морщились от боли при одной десятой от максимального разряда в 450 вольт. И при этом все испытуемые дошли по крайней мере до 300 вольт.

Это были люди всех социальных классов, уровней достатка и образования, в том числе с учеными степенями – и почти все они в разной степени оказались подмяты давлением группы и авторитета, даже столь мизерного, как университетский профессор. Все они в научно-экспериментальных условиях продемонстрировали, сколь управляемыми делает людей регресс личного начала в группе и что авторитет, принимающий на себя ответственность, может заставить идти практически на любые поступки.

Если свыше половины участников эксперимента согласились дать 50-летнему человеку с больным сердцем смертельный разряд в 450 вольт под вежливым давлением научного работника, стоит ли удивляться тому, к чему людей может склонить вся мощь и вес государства? Этот эксперимент затем неоднократно был повторен другими исследователями как в США, так и за их пределами с неутешительными результатами. В среднем 61 % людей в Америке и 66 % за ее пределами готовы осознанно нанести потенциально смертельные удары током в описанных условиях.

С момента рождения мы живем внутри иерархической социальной структуры и наделены неотчуждаемым стремлением карабкаться в ней вверх или по крайней мере не скатываться ниже. В отличие от других существ, однако, человек находится не в единой тотальной системе координат, а в сложном переплетении тысяч и тысяч из них. Одни представляют собой наше положение в мнении индивидов или групп; другие – наш статус по параметрам вроде образования, внешнего вида, материальной обеспеченности или умения забрасывать мяч в кольцо. На каждой из осей мы занимаем определенное место, и по эволюционной инерции психика человека склонна придавать завышенное значение даже тем из них, которые его лишены, не говоря уже про хроническое преувеличение роли статуса в целом.

Наша задача – скорректировать эти древние сбоящие датчики, чтобы они реагировали лишь на то, что и правда важно, и позволили нам направить свою энергию в заслуживающее этого русло. Столь же необходимо преодолеть некритическое отношение к тем, кто располагается выше в значимых для нас иерархиях. Нужно научиться применять к ним те же критерии оценки, что и к остальным, не давая ореолу статуса слепить глаза. Заблуждение и покорность развращают обе стороны этого процесса и приводят как к личным бедам, так и к колоссальным историческим катастрофам, когда люди следуют за очередным вождем в очередную пропасть, чтобы дружно там лечь костьми.

Ловушка 4. Подражание: эксперименты Аша, эффект Вертера и теория разбитых окон

Всего шесть лет прошло после окончания Второй мировой войны. Мир понемногу оправляется от пережитого потрясения, а в университетах с невиданным доселе рвением и по очевидным причинам ведутся исследования человеческого поведения. Однажды вам, студенту колледжа, предлагают поучаствовать «в простом эксперименте на зрительное восприятие»; по крайней мере так его презентует профессор. Было бы грехом в столь непростое время не внести в великое дело науки свою скромную лепту – и вы без всяких раздумий соглашаетесь. В назначенное время вы заходите в аудиторию, где уже собрались сам профессор и семеро других участников. Перед каждым на стол кладут две карточки: на первой, в самом ее центре, нарисована большая полоска; на второй – три полоски разной длины: A, B и C. Задача перед испытуемыми стоит и правда незатейливая. Нужно всего лишь сказать, какая из трех полосок со второй карточки равна по длине полоске с первой.

Профессор начинает опрашивать всех по очереди: сперва одного, потом второго, затем третьего – и лишь в последнюю очередь вас. Ответ, мягко говоря, очевиден, так что все называют полоску B. Старые карточки забираются, и выдается новая порция, лишь слегка отличная от первоначальной. Вновь воцаряется полное единодушие, что правильный ответ – полоска C. Следующая серия карточек ложится на стол заместо предыдущих, а вас начинает беспокоить вопрос, какой смысл давать людям задание для двухлетнего ребенка.

Здесь ход мыслей резко обрывается, поскольку происходит нечто странное: один за другим участники дают явно неверный ответ. Наступает ваша очередь, и вы, чувствуя, что истина дороже, с неизъяснимой тревогой на душе называете другую букву – не ту, что все остальные. Стартует четвертый раунд, в котором непонятная ситуация повторяется: все семь участников дружно называют ошибочный вариант. Вы вновь оказываетесь перед дилеммой, и с удвоенным скрипом на сердце встаете на защиту фактов. Но вот карточки продолжают меняться, вы начинаете нервничать и решаете давать такой же ответ, что и прочие участники. В конце концов, может, с вашей головой сегодня что-то не так.

Эксперимент заканчивается на 15-м раунде, после чего профессор Соломон Аш с глазу на глаз рассказывает вам, что остальные семеро испытуемых были подставными лицами. Они допускали ошибку по предварительному уговору, но вот зачем же вы последовали их примеру? Немного смущаясь, вы отвечаете, что подумали, будто стали неверно измерять длину полосок или не поняли суть задания, а другие все делали как нужно. Ничего, успокаивает он вас, 75 % участников повторяют чужую ошибку хотя бы один раз, 24 % делают это в большинстве случаев, а 5 % – во всех без исключения. Более того, продолжает он, многие настаивают, что заведомо неверный выбор большинства был все-таки правильным, даже когда им все объяснили впоследствии.

Эксперименты Соломона Аша с десятками повторений и вариаций стали самым известным явлением во всей социальной психологии. Они были одной из первых научных демонстраций той силы, с которой на нас влияет большинство, даже если речь идет о впервые встреченных незнакомцах. Повсюду нас окружают примеры использования заложенной в нас как природой, так и социумом склонности подчиняться решениям анонимной массы. Рекламные тексты пестрят такими эпитетами, как «хит продаж», «самый популярный», «бестселлер», «выбор миллионов покупателей». Продавцов учат рассказывать истории счастливых обладателей товара или услуги и помещать эти отзывы в сами рекламные тексты. И правда, «выбор миллионов» – это сильный довод для многих из нас, заставляющий стыдливо отступить на второй план описание иных характеристик товара.

Со времен римского театра выступающие, а в особенности шарлатаны, подсаживают в аудиторию людей, которые им рукоплещут и изображают восторг. Так они заражают остальную публику, рассылают во все стороны сигналы одобрения, искажая их восприятие в сторону повышенной симпатии. Наконец, каждому знаком феномен закадрового смеха, который во всех экспериментах заставляет воспринимать информацию как более смешную. Немало людей называли смех, наложенный на аудиодорожки в комедиях и юмористических шоу, безвкусным и отвратительным. Однако цифры неумолимы – он прекрасно работает, особенно для низкокачественного и среднего материала. Мы слышим, как другие смеются и веселятся, и наша душа охотно поддается эмоциональному заражению.

Когда мы отдаемся потоку и плывем по течению, оно может не только склонить нас к специфическим идеям, покупкам или ракурсу восприятия, но и вынести на очень мрачные берега. Не зря эксперименты Соломона Аша, Стэнли Милгрэма, Филипа Зимбардо и прочих корифеев социальной психологии отталкивались именно от загадки нацизма. В своей знаковой книге «Банальность зла» Ханна Арендт показала, что величайшие преступления человечества чаще всего совершаются не байроническими исчадиями ада и люциферами с черными сердцами. Нет, их совершают обычные, а некогда даже высокоморальные люди, которые просто шажочек за шажочком подчинились общим веяниям, с одной стороны, и авторитету некоторых фигур – с другой.

Главнейшее лицо, ответственное за массовое уничтожение евреев, Адольф Эйхман, если его переодеть, наверняка показался бы вам очень славным, пусть и посредственным парнем. Он был хорошим другом, семейным человеком и душой компании. За всю жизнь он лично не убил ни одного человека. Вообще не любил насилия и производил впечатление спокойного, очень «положительного» индивида. Правда, Эйхман был довольно глуп и легко поддавался влияниям, в чем и состоит центральный тезис книги Арендт. Там не было ни злого гения, ни одержимого жаждой крови маньяка, которого нам рисует живое воображение – скорее то был ограниченный массовый человек, чиновник, делающий порученную ему работу. Если бы ему поручили спасать, а не казнить, он делал бы это с не меньшим рвением.

То же произошло с миллионами других людей, например с немецкими полицейскими 20-х годов прошлого века. Для всей Европы они были образцами чести, нравственности и безукоризненного выполнения долга, но не так уж много понадобилось, чтобы эти мужчины старой закалки превратились в нечто совсем гадкое и начали расстреливать и закапывать беременных женщин. Парадоксально, но их постепенное согласие делать все более аморальные вещи диктовалось соображениями «высокой морали и совести». Они просто не могли позволить себе просить увольнения, оставляя всю эту грязную и мерзкую работу сослуживцам, и брали грех на душу ради Отечества и товарищеской солидарности, принося некую высшую жертву.

Одним словом, зло банально, причем банально до тошноты и скуки. Основная масса так называемых чудовищ, от чиновников до непосредственных исполнителей, были не изрытыми червями пороков демонами, а обычными бесхребетными и глуповатыми homo sapiens, которые медленно, но неуклонно подчинились ложным авторитетам, анонимному большинству и историческому потоку. В чем же источник этой роковой силы, которая заставляет человека смеяться, совершать покупки, но также толкает на самые зверские злодеяния?

Эволюционные причины и механизм подчинения группе

Окружающий мир столь велик, изменчив и сложен, что природа не способна заблаговременно вместить в нас адекватные ему поведенческие и информационные шаблоны. Попыток это сделать тем не менее она не оставляет, и многие организмы, от рыб и ракообразных до насекомых и даже млекопитающих, рождаются, заранее зная и умея почти все, что им понадобится в будущем. Их нервные системы просто не обладают достаточными вычислительными мощностями для развитого обучения, а продолжительность жизни для этого слишком коротка, потому они вынуждены полагаться на эволюционное наследство.

Изъяном подобной стратегии является очень бедный арсенал возможностей и неэффективная адаптация к переменам окружающей среды и новым экологическим нишам у отдельных особей. Самые развитые виды живых существ живут значительно дольше и процессоры имеют бо́льшие и быстрые, а потому, напротив, делают ставку как раз на индивидуальное обучение, снижая долю и строгость инстинктивных программ. Человекообразные обезьяны и мы, homo sapiens, рождаемся с довольно скромным набором предустановленных в нас ценностей, знаний и навыков. Даже те, что есть, обладают высокой пластичностью и нуждаются в прижизненном формировании и наполнении.

Откуда же появившемуся на свет смышленому существу черпать отсутствующие сведения о мире и том, как в нем себя вести? Каждый раз всему учиться самостоятельно и изобретать заново чрезвычайно опасно – да и просто не получится. Мы вынуждены положиться на опыт тех, кто вокруг нас, копировать их поступки, идеи и привычки. Они просуществовали куда дольше, чем мы, и нашли хоть какие-то решения для проблем, стоящих и перед нами.

Готовность к подражанию групповому поведению, готовность плыть по течению миллионы лет являлась преимуществом в отборе. Тот, кто отказывался подражать, кто ел красивые, но ядовитые ягоды, которых избегали остальные, не убегал, когда убегали прочие, не шел за едой туда, куда шли другие, играл у обрывов и змеиных нор, просто умирал, как и его свободолюбивые гены. Когда мы выбираем, как себя вести, главный источник принимаемых нами решений – это поведение других людей, как тех, что жили до нас, так и тех, кто вокруг нас сейчас.

Этот механизм позволяет перенимать важный социальный опыт, обходить стороной невидимые нам волчьи ямы и не тратить время на решение проблем, к которым уже нашли подход другие. Подражание и подчинение представляют собой столь мощные инстинкты еще и потому, что без них невозможно развитие и безопасность потомства. Как и все полезное, впрочем, инстинктивное подражание способно давать сбой. Слепому копированию нередко подвергаются регрессивные формы поведения, бесполезные или откровенно губительные привычки и жизненные выборы.

Одновременно с общей информацией о мире усвоению подлежат нормы и статусная структура группы. Это дает возможность как избежать в ней проблем и наказаний, так и получить шанс подняться повыше. Мы понимаем, что правильно и допустимо, смотря по тому, что считают правильным и допустимым остальные. Как вести себя за ужином? Как здороваться и прощаться, что можно говорить, а что нельзя, как прилично сидеть, стоять?

Отказ или неумение вписаться в социальные нормы представляет угрозу для тех, кто в этом социуме существует. Бо́льшую часть истории человечества даже малая оплошность здесь могла легко привести к немедленной смерти. Не так посмотрел на египетского фараона или, наоборот, посмел посмотреть на китайского императора выше уровня стоп? Казнь на месте! А ведь помимо траектории бросаемых взглядов всегда имелись сотни других мизансцен и нюансов, так что если не проявлять осторожность, быть беде.

Многие нормы обладают высокой содержательной подвижностью, и достаточно правильно сконструировать сигнал, чтобы люди начали вести себя в новой манере. Социальные психологи прошлого века любили проводить эксперименты вроде следующего. Они расстилали коврики на одной из центральных улиц города и усаживались пить чай. Рядом обустраивалось несколько свободных мест, и специально нанятая девушка разливала чай по чашечкам и подавала разнообразные десерты. Казалось бы, сцена весьма нелепая, да и места выбирались такие, где подобные смелые мероприятия были чем-то из ряда вон выходящим. Довольно скоро, однако, коврики оказывались заняты прохожими, которые подходили, выбирали место на тротуаре и также выражали желание выпить чая. Эксперименты приходилось в течение часа или двух сворачивать, потому что масштабы выходили из-под контроля, и это начинало затруднять движение.

Другая причина склонности к подражанию группе состоит в полезности для координации действий и потому выживания общности. Один ребенок заплакал – все заплакали, одна собака испугалась – все испугались, один волк заметил жертву и бросился вперед – все бросились вперед, даже ничего еще не увидав. Это позволяет быстро передавать информацию и эффективно объединять усилия. Допустим, приближается угроза, кто-то ее замечает и демонстрирует страх; в этой ситуации лучше бы и остальным вовремя испугаться и занервничать, пускай сами они ничего и не видели. Напротив, если кто-то в восторге устремляется вперед, наверняка там есть, чем поживиться. Это далеко не безошибочная система, но ее точность сотни миллионов лет была достаточной, чтобы плюсы перевешивали минусы.

Мы врожденно очень восприимчивы к некритическому эмоциональному и поведенческому заражению, в чем всякий может убедиться в самых бытовых ситуациях. Если рядом с нами находится человек, который весь так и излучает негативную энергию – раздражение, разочарование, агрессию или панику, – то не заразиться ими практически невозможно. Аналогично, веселье, смех, радость, беззаботность тоже неплохо передаются тем, кто вокруг, хотя и слабее.

С нейробиологической точки зрения за имитацию и заражение ответственны зеркальные (то есть подражательные) нейроны, обнаруженные в 1992 г. итальянским нейробиологом Джакомо Ризолатти. Они представляют собой нервные клетки, рассредоточенные по всему мозгу, главная задача которых – обучение и моделирование через наблюдение. При наблюдении за тем, как другой человек выполняет физические действия, у нас срабатывают зеркальные нейроны моторной коры мозга – мы запоминаем двигательный образ и мысленно совершаем ту же последовательность действий.

Таким образом, при восприятии поведения другого живого существа, в нашей голове оно воспроизводится в уменьшенном масштабе. Мы создаем модель того, что именно оно делает, но также и того, что чувствует – и испытываем некое подобие его эмоций, каковыми они нам представляются. Благодаря этому человек может прогнозировать чужие действия и обучаться на основе чужого опыта. Если мы, к примеру, чувствуем боль нашего товарища, вызванную неким обстоятельством, то тем самым обучаемся избегать названного обстоятельства, как если бы оно причинило боль и нам.

Аберрация подчинения группе и определяющие ее факторы

По эволюционным причинам в человеке имеется врожденный фундаментальный стереотип: аберрация подчинения группе – искажение восприятия, при котором коллективное поведение наделяется повышенной ценностью, а его критическая оценка ослабевает. Из экспериментов Соломона Аша мы узнали, что люди стараются не выбиваться из общего течения, даже когда речь идет об увиденных впервые незнакомцах. Неудивительно в таком случае, что это воздействие становится тем сильнее, чем более мы любим и ценим конкретную группу или зависим от нее. Одним словом, охотнее всего мы копируем поведение и взгляды тех, кого считаем Своими.

Это хорошо продемонстрировано в хитроумном эксперименте, проведенном в 1968 г. Харви Хорнштейном и с группой психологов из Колумбийского университета. Они клали на мостовую бумажник с деньгами, к которому прилагалось письмо. Из прочтения становилось ясно, что его автор сам недавно нашел этот бумажник и нес его на почту, чтобы отослать настоящему владельцу вместе с сопровождающим письмом, но, увы, случайно обронил. Если письмо создавало впечатление, что его написал человек из иной среды, к примеру сравнительно недавно приехавший иммигрант, то лишь 33 % следовали его благородному примеру и отправляли бумажник по указанному адресу.

Но вот если автор производил впечатление Своего (по манере писать и уровню грамотности), то уже 70 % людей высылали бумажник владельцу. О том, насколько охотнее мы копируем поведение Своих, издавна знают не только психологи, но и рекламисты, которые еще в начале XX в. поголовно обнаружили, что эффективность продвижения максимальна при использовании образов того же возрастного и социокультурного профиля, что и целевая аудитория.

Уровень конформизма зависит также от генетики индивида, накопленного внутреннего опыта и даже текущего состояния мозга. К примеру, у подростков еще не сформирована префронтальная кора мозга и способность к сознательному контролю. Одновременно они испытывают повышенную необходимость интегрироваться в социум, в связи с чем люди этого возраста столь подвержены как пропаганде, так и анонимному влиянию своей группы (в психологии данный феномен известен как peer pressure). Прежде всего, это касается дурных влияний, заблуждений и пороков по той простой причине, что все они коренятся в слабости и лености, а движение по линии наименьшего сопротивления есть первая из выбираемых живым существом траекторий. Как следствие, если друзья подростка увлекаются определенными вещами и имеют некоторые привычки, то с большой вероятностью и он – по инерции подражания и дабы завоевать очки симпатии – будет их иметь.

Наконец, склонность к подчинению растет в ситуации опасности и неопределенности. Чувствуя сильную неуверенность в себе и мире вокруг, не зная, что делать, мы обращаемся к естественному источнику знания – поведению и образу мыслей окружающих. Так, кризисная и нестабильная ситуация в Германии после поражения в Первой мировой войне сделала умы немцев достаточно податливыми, чтобы они с утроенной охотой пошли на поводу у группы и ее лидеров.

Как показывают исследования, даже в благоприятных условиях движение наперекор идеям, ценностям и правилам общности распаляет центры негативных эмоций и требует больших энергетических затрат. При всеобщем же смятении и непредсказуемости обстоятельств совокупная нагрузка становится столь высока, что типичный индивид не может ее переносить.

Он бежит от свободы, тяготится ею, поскольку свобода означает ответственность. Свобода требует напряжения умственных и душевных сил, она подразумевает необходимость выбирать, планировать, рисковать, бороться, преодолевать себя, созидать. Желая избежать напряжения от конфликта с большинством, избежать напряжения от работы собственной мысли, он ищет эмоциональной разрядки в единении с массой. Он делегирует решения случаю, группе или же вручает себя тоталитарным системам – политическому вождю или религиозному авторитету, которые сделают все за него. Это снимает груз внутреннего усилия, внешней борьбы и ответственности, даря искомое облегчение, но длится оно недолго и достается дорогой ценой.

Теория разбитых окон: подражание группе

Разберем теперь на более конкретном примере, как аберрация подчинения группе влияет на ход жизни в самые обычные и не военные времена. Хорошим подспорьем послужит так называемая теория разбитых окон, чья история берет начало в Нью-Йорке 1980-х гг. В то время город был одним из самых опасных мест цивилизованного мира: в нем ежедневно совершалось полторы тысячи тяжких преступлений, а грязные улицы были полны грабителей, бродяг и попрошаек.

Особенно постапокалиптический вид имело метро – в нем было опасно ездить даже днем. Здесь собирались столичные преступники, станции едва освещались, а вагоны метро, еще более замусоренные, чем улицы, были покрыты толстым слоем граффити как изнутри, так и снаружи. Большинство людей проходили через турникеты без жетонов или прыгали поверх, зачастую при этом ломая их вместе с жетоноприемниками.

Именно на этом фоне американские социологи Д. Уилсон и Д. Келлинг в ходе своих размышлений над тем, что движет криминальным поведением, пришли к пониманию принципа, который классически формулируется следующим образом: «Если разбить в здании одно стекло и оно не будет заменено, то через некоторое время в нем не останется ни одного целого окна». Иными словами, пример социальной терпимости к беспорядку, правонарушениям, даже самым мелким, провоцирует мощный рост как их самих, так и более тяжких преступлений. Он дает сигнал «можно», и включается инстинкт подражания.

Одним из первых применений теории разбитых окон явилась деятельность нового директора нью-йоркского метрополитена Дэвида Ганна. Вступив в должность в середине 1980-х, он под пристальным вниманием общественности сосредоточил огромные усилия и средства на борьбе с граффити, увидев в этом и символ, и одну из причин хаоса. На конечных точках маршрутов были установлены моечные пункты, и если вагон приходил с новыми граффити, его отмывали во время разворота или выводили из эксплуатации до полного облагораживания. Подростки первое время активно продолжали заниматься вандализмом, пробирались ночью в депо и вновь все разрисовывали, но сотрудники метро день за днем методично продолжали отмывать вагоны – и энтузиазм подростков быстро поутих.

В 90-е гг. ужесточили контроль за безбилетниками, и к концу десятилетия в метро стало совершаться на 75 % меньше преступлений любого характера. Аналогичные действия были проведены в масштабе всего города. За прицельным сосредоточением усилий на борьбе с игнорируемыми ранее мелкими правонарушениями (разбрасывание мусора, граффити, непристойное поведение, пьянство в общественных местах) последовало резкое снижение как их числа, так и числа более тяжких преступлений, а Нью-Йорк к смене тысячелетий стал одним из самых безопасных мегаполисов мира.

Разумеется, теория разбитых окон подвергалась некоторой критике и вызвала споры, как и все на свете, включая шарообразность Земли и теорию относительности. Тем не менее она неоднократно подтверждалась другими исследователями и прочно держится на нашем знании нейробиологии и нейропсихологии человека. Качественный и влиятельный эксперимент, однозначно указывающий в том же направлении, был поставлен Кизом Кайзером из Нидерландов в 2010 г.

Он отслеживал перемены в поведении людей в разных местах при знаках беспорядка вокруг и без них. Оказалось, что если где-нибудь под знаком запрета парковки поставить велосипеды, то люди будут чаще пролезать через дыру в заборе рядом (несмотря на такой же знак запрета), не говоря уже про частоту нарушения самих правил парковки. Возле стены с граффити чаще мусорят, а если на улице намусорить, то там с большей вероятностью украдут конверт с деньгами внутри. Коллективное поведение, таким образом, информирует окружающих о допустимости или недопустимости тех или иных действий, влияя на их решения.

Теория разбитых окон помещает в криминологическую плоскость важнейшую движущую силу человеческого поведения. Когда многие люди перепрыгивают через турникеты и никто их не останавливает, другие, тоже не горящие желанием платить за жетоны, следуют их примеру – а за ними третьи, воспринимая сигнал социального одобрения или по крайней мере равнодушия.

Нарушение этими людьми ряда мелких норм делает их терпимее к идее нарушения норм более значимых как ими самими, так и окружающими, что разгоняет процесс еще больше, нагнетая совокупную криминальную обстановку. С другой стороны, демонстрация групповой заботы о соблюдении специфических норм посылает совсем другой сигнал и меняет поведение в противоположном направлении.

Эксперименты Бандуры и эффект Вертера: подражание индивидам

Если мы неоднократно сталкиваемся с действиями, воспринимаемыми сообществом как нормативные, в нас запускается аберрация подчинения группе и появляется искушение их некритически усвоить. Зачастую для этого бывает достаточно и единичных анонимных примеров, особенно если те интерпретируются как олицетворение коллективного выбора и исходят от представителя группы Своих, пускай и ранее незнакомого. Красноречивое подтверждение этому дал психолог Альберт Бандура в серии экспериментов начала 1960-х гг. В одном из них он отобрал детей от трех до шести лет, страдавших от сильного и близкого к фобии страха перед собаками. Каждый день, в течение 20 минут, он показывал испытуемым видеозапись, на которой ребенок того же возраста радостно играл с собакой в специальном игровом вольере.

Уже через четыре дня 67 % из них беззаботно и по собственному согласию делали то же самое в похожем вольерчике, при этом будучи запертыми наедине с некогда столь пугавшим их зверем. За последующие десятилетия эта незамысловатая методика продолжила приносить столь же потрясающие результаты. Множество детей с разными видами фобий и поведенческих расстройств исцелялись посредством наблюдения за свободными от них сверстниками, а замкнутые, нелюдимые и несчастные превращались в полную противоположность.

С не меньшей легкостью копированию подлежит дурное и агрессивное поведение, и чтобы проверить это Альберт Бандура разработал эксперимент под названием «кукла Бобо». В нем дети проводили по 10 минут в детской комнате с незнакомым взрослым, который либо спокойно возился с игрушками, либо всячески избивал руками и молотком манекен по имени Бобо, сопровождая это воинственными фразами. Через некоторое время, после перерыва, юных участников препровождали в другую комнату с набором обычных игрушек и стоящей в уголке куклой Бобо. Разумеется, те, кто стал свидетелем посрамления несчастного манекена, намного чаще проявляли к нему агрессию, принимались избивать и даже повторяли такие же выкрики.


Между Ницше и Буддой: счастье, творчество и смысл жизни

Власть личного примера над взрослыми почти столь же высока, как и над детьми, а нередко он играет решающую роль даже в вопросах жизни и смерти. Этот феномен, крайнее и гротескное воплощение подражания, стал известен как «эффект Вертера» – в честь первого романа Гете, «Страдания юного Вертера», опубликованного в 1774 г. Книга принесла писателю мгновенную славу и снискала такую популярность среди публики, что впечатлительные молодые люди Европы по примеру главного героя вооружились двумя пистолетами и облачились в синие фраки и желтые панталоны.

Этим, однако, дело не закончилось. В конце романа Вертер, мучимый несчастной любовью и отвергнутый возлюбленной, сводит счеты с жизнью. Как оказалось, мода распространилась и на это – вскоре после публикации по Европе прокатилась волна имитационных самоубийств, зачастую с роковым томиком, лежащим на месте сего акта. Это привело к запрету распространения романа и самого вертеровского стиля одежды в Лейпциге, книга также была запрещена в Копенгагене и по всей Италии.

Описанный случай вовсе не является историческим курьезом, чем-то уникальным и из ряда вон выходящим. После того как Николай Карамзин в 1792 г. опубликовал повесть «Бедная Лиза», в которой девушка по тем же причинам, что и Вертер, топится в пруду, в Российской империи наблюдалась серия подражаний. Аналогичные последствия имели не только художественные произведения, в которых люди лишают себя жизни, но и сотни резонансных самоубийств реальных людей. К известнейшим среди них принадлежат смерть Мэрилин Монро в 1962 г. и самосожжение Мохаммеда Буазизи в 2010 г., которое вместе с тем дало начало тунисской революции.

Термин «эффект Вертера» был введен американским социологом Дэвидом Филлипсом в 1974 г. для концептуализации описанного феномена. Исследователь и его коллеги обратили внимание на поразительную корреляцию. Изучив статистику самоубийств в США за несколько десятилетий, они обнаружили, что в течение двух месяцев после масштабного освещения в СМИ самоубийства, количество людей, решающих свести счеты с жизнью, значительно возрастает.

Но что действительно озадачивает, так это то обстоятельство, что сразу после крупной истории о суициде на 1000 % увеличивается вероятность катастроф коммерческих самолетов. Число и смертоносность автомобильных катастроф с летальным исходом также взлетает вверх. Более того, в основном авторами самоубийств и подобных «несчастных случаев» оказываются люди, принадлежащие к той же социальной и возрастной группе и региону, что и виновник первоначального суицида.

Человек, павший жертвой эффекта Вертера, есть тот, кто стоит на грани в отношении важнейшего решения – например, выбора между жизнью и смертью. Он не способен на свой поступок даже в этом вопросе. Любой ветерок, сказанное слово, статья в газете или репортаж способны подтолкнуть его налево или направо, к жизни или смерти, браку или расставанию, героизму или подлости. Он может быть спровоцирован чем угодно, и не в последнюю очередь образцом чужого поведения. Тогда, вдохновленный и набравшийся сил, он глотает пригоршню снотворных таблеток или пускает себе пулю в висок. Тогда он направляет свой автомобиль на лобовое столкновение и забирает с собой в небытие еще несколько случайных встречных. Тогда он сознательно или полубессознательно совершает ошибку при пилотировании самолета и уносит жизни десятков или сотен пассажиров.

Опасности конформизма и пути его преодоления

При упоминании слова «планктон» в нашей голове материализуются мириады крошечных водорослей и маленьких животных, которые населяют водные пространства и перемещаются силой потоков. Технически, однако, планктоном являются и многие крупные существа – к примеру, огромная рыба-луна или медузы, от всем привычных размеров до гигантских, с щупальцами свыше 30 метров и двухметровым диаметром купола. Не стоит позволять активным движениям и энергичным гребкам обманывать нас: их сил все равно недостаточно, чтобы сопротивляться морским течениям, и те несут их, безвольных, куда захотят.

Точно такое же явление мы на каждом шагу встречаем в человеческих сообществах. Вся бурная и целеустремленная деятельность большинства есть только покорные колебания медузы взад и вперед внутри движущей ее стихии, каковой она даже не осознает. Проблема здесь в том, что течения социальных процессов или выбрасывают нас на голые скалы, или, в лучшем случае, держат в стороне от наиболее интересных мест в океане. Маршруты их вовсе не случайны и обыкновенно отражают чьи-то конкретные интересы и заблуждения, которым человек служит, полагая, будто они – его собственные.

Человек ставит перед собой определенные цели, покупает вещи, имеет взгляды, привычки и обыкновения, какой-то набор критериев для оценки себя и мира вокруг. При этом создается стойкое впечатление, что никакого давления нет: строго говоря, никто к этому его не принуждает и не принуждал. Кажется так лишь потому, что группа уже находится внутри его головы и действует не извне, а изнутри. Коварнейшая из ловушек кроется как раз здесь – нет необходимости принуждать того, кто принудит себя сам, упражняя то, что считает своей свободной волей. Даже умнейшие из нас не замечают, что как авторитеты, так и группа ими интернализированы, стали их частью как некие архепаразиты, вросшие в тело психики.

Многие решения кажутся своими, так как исходят «изнутри», но они все равно остаются конформизмом, ибо мы некритически впустили информационные вирусы, действующие от нашего имени. Оценивая себя и свои поступки, решая, что нам делать, мы постоянно и не отдавая себе в том отчет используем проникшие в нас групповые шаблоны и системы координат, не убедившись предварительно и самостоятельно в их качестве. Из-за них формируется внешний центр детерминации поведения и жизнь подчиняется условиям, противоречащим счастью и росту индивида, становится на службу паразитическим организмам и воплощенным в них ориентирам.

Следует поэтому чаще ставить перед собой вопрос: наша ли способность суждения выносит оценку или принимает решение – или это делают проглоченные целиком идейные блоки, может быть, проглоченные еще в раннем детстве. Мера взросления и индивидуального развития определяются как раз тем, в какой степени принимаемые решения действительно принадлежат нам. В том смысле, прошли ли воспринятые идеи и модели поведения честную проверку способностью суждения, горнило самостоятельного интеллектуального анализа и синтеза.

Чтобы продвинуться на этом пути дальше, необходимо преодолеть аберрацию подчинения группе – то искажение восприятия, которое заставляет нас слишком уж поспешно и бессознательно копировать ее поведение и мировоззрение. Злоупотребление им часто принимает форму количественного аргумента – мол, так делают многие, так думали и поступали всегда, а значит, более весомых доводов не требуется. Стоит ли говорить, какое большое это заблуждение и в какую откровенную чушь миллионы людей верят сейчас и верили раньше.

В Средние века в Европе, например, многие очень не любили мыться и предпочитали делать это довольно редко, порой – несколько раз в год. Повсеместно считалось, что грязь образует на теле как бы защитную пленку, ограждающую от болезней. Еще совсем недавно, в начале XX в., продавалась бутилированная вода со специально добавленными радиоактивными элементами и такая же косметика. Миллионы думали, что это крайне полезно – как, кстати, и сироп от кашля с добавлением героина или амфетамины в качестве средств для похудения.

То, что многие верят во что-то или поступают определенным образом, вне всяких сомнений, имеет значительный вес и глупо было бы не принимать это во внимание. Однако совсем не обязательно это свидетельствует о правильности взглядов и действий. И уж тем более это не является решающим доводом на чаше весов, каковым его часто пытаются представить. Величайшие умы и творцы не боялись идти наперекор количественному аргументу и отталкивались не от него, а от существа дела. Когда Николай Коперник стал первым ученым за более чем полторы тысячи лет после Аристарха Самосского, кто начал отстаивать гелиоцентрическую систему мира, он был в одиночестве. Все великие идеи и общественные институты переживали некогда период непопулярности и конфликта с общим течением.

Подводя итоги, существуют три фундаментальных социальных искажения восприятия: аберрация Свой/Чужой, аберрация подчинения авторитету и аберрация подчинения группе. Все эти три стереотипа отлиты в домнах эволюции как грубые, но довольно быстрые и надежные инструменты оценки ситуации и формирования поведения. Однако в мире, в котором мы сейчас живем, в отличие от мира миллионы лет назад, условия и задачи существенно поменялись. Свойственная нашим врожденным шаблонам познания погрешность достигла критических значений и сдерживает дальнейший рост человека. Мы потому должны делать постоянную поправку на неточность этих и целого ряда других орудий в арсенале нашего мозга, сознательно преодолевая их ограничения.

Конечно, неощутимо качаясь на волнах конформизма, мы будто бы нечто «приобретаем». Он позволяет насладиться пресным уютом однозначности, которая не была вытружена, не была заработана собственным усилием по ее добыче. Делегируя внешним силам главные выборы жизни, мы снимаем с плеч тяжкое бремя свободы и обретаем взамен «дар» ограниченности. Если же зависимость к тому же с искусным коварством маскирует себя, паразитически встраиваясь внутрь сознания, человек оказывается подмят ею окончательно. Самое полное рабство ведь царит там, где оно не осознается, ибо в таком случае нет условий для бунта. Запрашиваемая за этот шаткий комфорт цена оказывается непомерна: высшие возможности нашей личности, сколь-нибудь полноценное счастье и хотя бы какой-то контроль над тем, куда нас вынесут волны.

Как же не стать флюгером, бездумно качающимся на ветру? Как не бежать в магазин по щелчку рекламного хлыста, не хвататься за пистолет по прочтении книги, не маршировать по приказу вождя? Как постепенно не превратиться в голограмму и проекцию внешних сил? Для этого есть лишь один путь – привычка к применению своей творческой способности суждения, новый анализ и синтез и готовность претерпевать несомый ими дискомфорт самосозидания. Это напряжение не должно пугать – наоборот.

В измерении человеческой психики подниматься в гору намного легче, чем спускаться вниз – как по результатам, так и с точки зрения самого процесса. Лишь очередной внутренний блок мешает это увидеть. Выбирая день за днем правильную траекторию, мы подаем пример и остальным, которые по парадоксальной логике через конформизм могут быть приведены к освобождению.

Внутри нас есть тот, кто знает правду

Выше мы рассмотрели ряд когнитивных искажений, которые по уже описанным причинам загружены в человеческий мозг самой природой, после чего поддерживаются и дополняются социально-культурной средой. Вспомним, далее, что человек есть система потребностей и действующих сил, как бы мини-личностей, находящихся между собой в борьбе за приоритет. Всякий раз, когда мы всерьез колеблемся, выносим ценностное суждение и предпочитаем одно другому, внутри нашего «Я» разворачивается очередное сражение. В нем разные части психики водят друг друга за нос и возникает пресловутый самообман.

Объединенные силы этих трех действующих начал так колоссальны, что вообще становится непонятно, как нам удается функционировать и добиваться хотя бы какой-то ясности. Это было бы невозможно без противодействующей им инстанции, и с самых древних времен было замечено, что внутри нас есть нечто, что остальные части психики стараются обмануть ожесточеннее всего.

Что важно, им будто бы никогда не удается этого окончательно добиться: как бы ни запутались мы в сетях обмана, внутри остается островок света, пребывает «некто», видящий правду. Наблюдая за погрязшим в ослеплении человеком, мы зачастую говорим, чувствуя это, что вопреки видимой убежденности, «в глубине души» он знает правду. Аналоги этого выражения существуют в большинстве современных языков, среди коих английский ухватил данное явление с поэтической безупречностью. «He knows it in his heart of hearts», – говорят англичане, что дословно означает: он знает это в своем «сердце сердец».

«Сердце сердец», известное также под именами совести, внутреннего голоса и самости есть по своему существу наш разум в его узком, этико-философском понимании, идущем от древних греков и индусов. Это не просто калькулирующая способность суждения, а пространство наибольшей доступной нам сознательности и ясности ви́дения – то, что в мифологических традициях часто изображается как парящий глаз (например, глаз Гора у египтян). Это, если угодно, наше высшее «Я», существующее будто бы в некоторой автономии от остальных частей психики.

С точки зрения нейробиологии, за него в значительной степени отвечает часть мозга под названием дорсолатеральная префронтальная кора (в верхней части лба, по обе стороны от центра). Именно там наблюдается интенсивная активация при принятии взвешенных разумных решений с долговременной логикой, когда человек пытается освободиться от искажений и эмоциональных факторов.

Напротив, вентромедиальная префронтальная кора (в районе «третьего глаза», по самому центру) сильно возбуждается, когда мы действуем под давлением искажений и эмоционально-окрашенных программ с краткосрочной логикой[19]. Через нее на процесс принятия решений активно влияет залегающая под корой мозга лимбическая система, управляющая базовыми потребностями и аффектами.

Наиболее яркой и известной исторической иллюстрацией частичной обособленности «внутреннего голоса» является так называемый даймон, или демон, Сократа. В диалоге «Феаг» он описан следующим образом:

«Благодаря божественной судьбе с раннего детства мне сопутствует некий гений – это голос, который, когда он мне слышится, всегда, что бы я ни собирался делать, указывает мне отступиться, но никогда ни к чему меня не побуждает».

Уникальность и гений Сократа состояли в том, что он всегда следовал этому голосу, что отвело ему место в истории не столько мыслителя, сколько героического этического образца. Даймон не позволял Сократу заниматься государственными делами (см. «Апология Сократа») и увязнуть в греческой политике или каком ином занятии, кроме философии. Благодаря этому он посвятил себя тому, к чему обладал наибольшим дарованием и интересом – поискам истины и свободным беседам на улицах Афин со всеми желающими, которые оказали такое грандиозное влияние на современников и ход всей последующей философии.

Наконец, даймон удержал мыслителя от подготовленного друзьями бегства из тюрьмы, где тот должен был коротать время в ожидании смертной казни по надуманному обвинению в идеологическом развращении молодежи. Сократ был стар, жизнь его на самом склоне, он уже сказал все, что мог, и далее его по собственному признанию ждали бы только болезни и умственное увядание. С другой стороны, ничто не смогло бы увековечить его идеи и их революционный импульс лучше, чем мученическая смерть за свои убеждения, такая же, которую затем претерпели многие другие с тем же историческим результатом. В этом вопросе, как и в прочих, «сердце сердец» подсказало ему правильное решение.

Но почему эта инстанция правды претерпевает такое поругание, почему человек не хочет слышать ее до такой степени, что всякий, кто делает это, так сильно выделяется среди своих соплеменников, что приобретает славу святого, мудреца или героя? Причина в том, что этот голос всегда зовет нас наверх. Путь же туда, путь в гору всегда труден, он означает преодоление естественной гравитации жизни, преодоление творческого дискомфорта и собственных ограничений. Внутри нас есть много сил, которые предпочли бы избежать этого, предпочли бы, чтобы мы стояли на месте, ходили кругами или скатывались вниз, в том числе древние программы экономии энергии и обыкновенно крайне близорукие интересы лимбической системы.

Мы отворачиваемся от даримых внутренним оком озарений, поскольку если мы действительно увидим то, что оно показывает, у нас более не будет оправданий для бездействия, для увиливания от своего долга перед собой. Какова мера нашей ответственности за то, что наша жизнь совсем не такая, какой мы хотели бы ее видеть? Что мы делаем или, напротив, не делаем из того, что, как мы прекрасно знаем, должны? Отчетливое признание проблемы означает необходимость ее решать, порождает вину за ее нерешенность, и это вводит в состояние болезненной неопределенности и напряжения.

Да, это будто бы «проще» – отводить взгляд от кренящейся набок полки, чем починить ее. «Проще» развлекаться или бездельничать, а не учиться в те немногие годы, что отведены на получение образования. «Проще» провести несколько десятилетий в мучительном и разрушительном браке – полном горечи, неудовлетворенности, жажды мщения, чем привести себя и свою личную жизнь в порядок. Простота сия, разумеется, обманчива, ведь нерешенные проблемы, нереализованные возможности и неоплаченные счета множатся, и жизнь обязательно взымает по ним долги с процентами, которые приходится платить нашим будущим «Я».

Отказ видеть то, что можешь видеть, и действовать в соответствии с этим, приводит не только к личным, но и к историческим катастрофам. Все, кто всерьез размышлял над трагедиями XX в., пришли к выводу, что вызваны они были вовсе не фундаментальными историческими процессами. Они возникли как следствие сперва маленьких, но затем все более растущих предательств и обманов, совершавшихся внутри обычных людей. Это невнимание к тому, что знаешь «в глубине души», способно сделать из человека инквизитора, чекиста, доносчика, надзирателя концлагеря, хунвейбина. Они не есть какой-то другой вид существ, отличающийся от тех, кого мы видим вокруг себя каждодневно – не стоит наивно заблуждаться на этот счет.

Более семидесяти лет психологических исследований, в том числе в рамках социальной психологии, с несомненностью свидетельствуют, что не требуется никакой предрасположенности к насилию или специфического типа личности, чтобы человек превратился в орудие крайней жестокости или носителя безграничной подлости.

Эмиль Чоран писал: «Можно предвидеть все, кроме глубины своего падения». Однако заглянуть в эту бездну в наших интересах, ведь то, что отделяет основную массу людей, тех, кого мы каждый день видим мирно шагающими по улицам, от учинения бойни или крайнего личного регресса – это череда шагов в определенном направлении, каждый из которых мал и подчас едва заметен. Путь этот короче, чем может показаться, и опасен он еще и потому, что совершается незримо. Год за годом привыкая пускать себе пыль в глаза и избегая ответственности за свою жизнь, человек оказывается способен на что угодно, и пустое дегенеративное прозябание есть самая невинная из возможностей.

Внутри нас есть тот, кто знает правду. Не абсолютную и непогрешимую, но в той мере, в которой она нам доступна в конкретный момент нашей жизни. Чтобы начать избавляться от иллюзий, начать самоосвобождение вовсе не требуется исследовать некие новые и изощренные пути мысли, подвергать все сомнению и переосмыслению. Достаточно опереться на тот островок ясности, что в нас присутствует уже сейчас, удерживать на нем пристальное внимание и любовно кормить, дабы он рос вширь и вглубь.

Предлагаемые этим внутренним оком инсайты обременяют нас ответственностью, призывают к борьбе со своими страхом, усталостью, леностью, неуверенностью, творческим дискомфортом. Соблазн заглушить и подавить их велик, так как заветы эти тяжелы. И все же альтернатива стократ тяжелее как для окружающих, отравляемых миазмами непрожитой жизни, так и для нас самих, ибо обманываем мы – не стоит забывать – лучшую часть себя.

От правды к правдивости

Понятно, почему мы должны воспитывать в себе привычку прислушиваться к зовущему вверх голосу в глубинах нашей психики. Существуют, однако, причины, по которым не следует водить за нос и окружающих. Они были известны с глубокой древности, и особенно здесь отличились персы, об обычаях которых Геродот, отец исторической науки, оставил следующее любопытное наблюдение: «Детей от пяти лет до двадцати, – пишет он, – обучают только трем предметам: ездить верхом, стрелять из лука и говорить правду».

«Наигнуснейшим пороком, – продолжает Геродот, – почитают они ложь; а вторым после сего – быть в долгах, как по многим другим причинам, так и потому, что должнику всегда необходимо бывает лгать». Нравственный кодекс персов вовсе не был уникальным явлением – убеждение, что правдивость является высочайшим моральным императивом, мы находим в основании всех мировых религий и большинства философских учений.

Можно ли считать подобные призывы простым нравоучением, способствующим, как и всякая популярная мораль, выгодам не конкретного индивида, но скорее общества? Разумеется, это в интересах группы, если входящие в нее люди отличаются честностью, поскольку означает, что они выполняют свои обязательства и довольно предсказуемы. На них можно рассчитывать, оказывать им помощь и получать помощь. С ними можно заключать сделки и координировать усилия, не опасаясь удара в спину, за счет чего повышается сплоченность группы, ее синергическая эффективность и во времена мира, и во времена войны. Правдивость, таким образом, есть форма взаимности, а последняя представляет собой саму суть протоморали многих млекопитающих, от крыс и волков до шимпанзе и homo sapiens.

Чем меньше градус правдивости и взаимности в группе, тем хаотичнее и бессильнее она – входящие в нее единицы неохотно объединяют усилия и находятся в постоянных конфликтах. В природе достаточно пары аморальных индивидов (то есть не играющих по правилам взаимности и не учитывающих групповой интерес), чтобы вся группа быстро дошла до вымирания. В качестве примера можно взять наших ближайших сородичей шимпанзе. Порой они проявляют чудеса эмпатии и взаимопомощи, но у них есть и темная сторона: они не брезгают отбирать еду и воровать даже у собственных детенышей, им знакома месть, жестокость, война за власть, а время от времени они прибегают к убийству и поеданию себе подобных – к каннибализму.

Когда в обезьяньем сообществе заводятся те, кто бесконтрольно обращают эти темные инстинкты против собственных членов, всему сообществу приходит скорый конец. В первую очередь выживают, следовательно, группы с высокой внутренней солидарностью и честностью, в связи с чем до наших дней сохранились общества с такими религиями, которые ее проповедуют и стараются усилить; остальные уже давно сгинули.

Взаимность и правдивость есть фундамент социального взаимодействия, но подобная профанная точка зрения совсем не исчерпывает глубины предмета. Более высокий уровень постижения ее ценности именно для индивида, а не только для общества, был доступен великим мыслителям и пророкам, начиная от Заратустры, Будды, Лао-цзы, Сократа и Иисуса, хотя они никогда не формулировали этого ясно. Оно было доступно (часто в полуинтуитивной форме) практически всем монашеским и духовным движениям Индии, Китая, Ближнего Востока и Греции, где повсеместно существовал запрет на произнесение лжи.

Запрет этот не связывался с некоей греховностью, а был очень прагматическим, холодным расчетом, что особенно подчеркнуто проговаривалось в ранних йоге, буддизме, санкхья и иных индийских практиках. Подобно, к примеру, половым отношениям, ложь для этих людей не содержала в себе чего-то глубинно порочного, просто она подрывала силы и сбивала с курса, это было как плохим выбором питания для спортсмена. Если хочешь – пожалуйста, молния тебя не поразит, но в высшей лиге ты уже не сыграешь.

Как мы помним, наши творческие и созидательные инстинкты, все, что противостоит бессмысленному страданию и искажениям восприятия и жаждет вверх, не являются единственной частью личности. Мы суть арена битвы разнонаправленных сил, среди коих много таких, что заставляют человека без всякой нужды страдать, разлагаться, разрушать себя и окружающее, ходить кругами и действовать себе во вред. Все это – специфические мозговые модули, нейронные сети, которые в силу устройства нервной системы укрепляются при периодической активации и теряют силу при периодической деактивации.

Когда мы боимся проговаривать правду как внутри себя, так и другим, когда мы опасаемся признавать, кто мы есть и чего хотим, мы выбиваем почву из-под ног у соответствующих инстинктов. И с психологической, и с нейробиологической точки зрения акт осознания и затем уверенной, свободной артикуляции есть деятельность, трансформирующая нашу личность и наш мозг, и это прекрасно заметно на визуализациях фМРТ.

Отказываясь вытаскивать на свет то, во что мы действительно верим, мы начинаем все больше сомневаться в этом. Мы с меньшей охотой претворяем его в жизнь и лишаем энергии. Нас одолевают противоположные силы, захватывают идеологические вирусы из внешнего мира, и мы с легкостью увязаем в этой трясине. Существование человека, не следующего максимальной доступной ему ясности, не поддерживающего ее актами речи, оказывается подчинено внешнему центру детерминации поведения – противоречащим его природе установкам.

Во-вторых, ложь не просто эфемерное колебание воздуха, но поступок, активно меняющий обстоятельства жизни. Выпущенная на волю, она вынуждает соизмерять с ней свое поведение, фильтровать слова и реакции, чтобы избежать обличения. Ложь создает специфические ожидания у окружающих, влияя тем самым на наши действия, и жизнь начинает зависеть от длинной цепочки недосказанностей и искажений. Человек не только сажает себя на эту цепь, но и должен бдительно следить за исправностью каждого звена, ведь от этого теперь зависит то, чем он обладает и за что так держится. Ложь, таким образом, имеет свойство постепенно создавать специфическую структуру внутренней и внешней реальности, в которой мы оказываемся вынуждены играть по чуждым нашему существу правилам, то есть оказываемся несвободны.

Люди идут на компромиссы с сознаваемой ими правдой, соблазнившись материальным благополучием, статусом, властью или вниманием конкретного человека. Порой этого действительно удается достичь, однако краткосрочные выгоды оборачиваются долгосрочными потерями. Само стремлением к ним основано на ошибочном понимании устройства человеческой психики. Нам не приносит прочного счастья то, что противоречит прогрессивной и творческой части нашего «Я», сколь бы желанным оно ни казалось.

Ложь накладывает печать на род занятий, круг общения, набор тем и привычек – они становятся подчинены ложному ориентиру. Человек попадает в окружение людей, общение с которыми возможно, лишь если он будет значительно редактировать собственную личность, коверкать или скрывать какую-то важную правду, порой подавлять самое сильное и ценное в себе. Или же это общение просто не в состоянии раскрыть своего подлинного потенциала, лишается перспектив, поскольку в нем не звучит самое важное.

Если тем, кто заминает или коверкает правду, удается все задуманное, они поселяются в золоченой клетке на золоченой цепи. Жизнь в ней в лучшем случае подобна коматозному сну – лишенная полноты и смысла, но не чрезмерно тягостная за счет самоослепления и предельного урезания личности. В худшем же случае их всю жизнь гложет червь сомнения и тоски, заставляя недоумевать, как так вышло, что получая желаемое, они все равно остаются с пустыми руками.

Недостаточно «не врать себе»; это будто бы очевидно, хоть и непросто. Необходимо сделать следующий шаг и привыкнуть к активной манифестации доступной нам ясности. Недостаточно воздерживаться ото лжи тем, с кем нас сводит судьба – требуется сообщать им правду, прежде всего, о том, кто мы, во что верим и к чему стремимся. Это задает верные ожидания и потому так меняет ткань реальности, что нам все менее нужно прогибаться под чуждые ориентиры. Такова была, я полагаю, одна из революций великих пророков – они не ограничивались этикой воздержания, и дальше всех здесь пошел Будда.

Пройдя обучение сперва джайнизму, а потом йоге у Алары Каламы, он отверг их все, и в немалой степени по этой самой причине. Джайны, йоги, как и остальные, учили его, что дабы добиться личной трансформации, счастья и избавления от сансары, нужно очистить себя ото лжи. Будда осознал, что этого мало и нужно деятельно утверждать правду. Они учили, что нужно воздерживаться от причинения вреда. Будда понял, что этого мало и требуется деятельно способствовать благу. И так – со всеми остальными правилами, которые они проповедовали.

Приносимые ложью краткосрочные выгоды чаще всего оборачиваются долгосрочными потерями и еще по одной довольно очевидной причине. Дело в том, что жизнь представляет собой не одну игру, в которой нам нужно достичь победы любой ценой, а длинную и взаимосвязанную последовательность взаимодействий. Хотя нечестность может быть крайне эффективным средством для достижения желаемого в одной из них, ее использование способно сильно подорвать интересы человека в будущем и создать условия для последующих поражений. Она обходится слишком дорого, поскольку имеет свойство выходить на свет и тем самым наносить ущерб репутации и отношениям с окружающими.

Допустим, несколько раз вы успешно жульничаете в карточной игре, но – что обычно и происходит – это вскрывается. Да, вы одержали пару побед, но больше вас не приглашают за стол и смотрят теперь как-то искоса. Люди, игнорирующие широкий контекст последствий собственных поступков, уподобляются тем, кто ловит рыбу золотым крючком. Когда леска обрывается, то весь добытый таким образом улов оказывается несопоставим с тем, что они в итоге теряют.

Каждому очевидно, что корректное знание является жизненной необходимостью. От него зависит, до какой степени мы можем добиться благополучия и свободы, поскольку последние представляют собой меру способности человека проявлять высшие возможности его природы. Чтобы наше поведение пребывало в согласии с миром и нашей природой, нам требуется знание о них, и знание о себе в самую первую очередь. В этом смысл известных слов Христа из Евангелие от Иоанна: «Познаете истину, и истина сделает вас свободными» (Ин. 8:32).

Истина, в той мере, в которой она доступна нашей способности суждения в каждый момент времени, дает ви́дение верного маршрута, а следование ему и равнозначно свободе. Равно как и счастье, творческую мощь и смысл, свободу мы вкушаем не при отсутствии обязательств и долга, но в движении в продиктованном нашим существом направлении, в естественной зависимости. Что менее очевидно, но все-таки совершенно верно, так это необходимость давать нашему знанию выражение, что сам этот акт обладает колоссальным преображающим потенциалом.

Конечно, правдивость не есть безошибочный этический компас и не существует столь конкретных и одновременно универсальных принципов, пригодных во всякой ситуации. Тем не менее воля к правде есть чрезвычайно надежное руководство к действию, к которому следует прибегать много чаще, чем человек привык – по сугубо практическим соображениям. Если мы хотим быть, а не казаться, если мы стремимся к счастью и творческой самореализации, обрести их получится лишь в свободе и естественности. Последние же невозможны, когда мы привыкли избегать открытой манифестации правды перед самими собой и во внешнем мире. Когда мы искажаем ее или запрятываем, чтобы подладиться под людей и обстоятельства. Конечно, какие-то люди и даже части нас самих будут этой честностью отсеяны, но хотя это может быть тяжело, в конечном счете такие перемены всегда к лучшему. Общение же с оставшимися от нее только выигрывает, ибо встает на прочный фундамент и становится действительно аутентичным.

Осмеливаясь быть честнее, мы, бывает, терпим то, что кажется убытками. Мы не получаем того, что нам будто бы нужно, или утрачиваем то, что берегли. В ретроспективе, впрочем, оказывается, что по большей части убытки эти – исчезновение опухолей и чужеродных наростов на теле нашего «Я». Отделение их болезненно, как всякая хирургическая операция, но приносит затем огромное облегчение и спасает жизнь. Те же утраты, что вполне реальны, все равно меньше, и случаются они куда реже, чем когда мы идем на сделки с тем, что считаем правильным и шаг за шагом отклоняемся от своего пути. В этом последнем случае мы предаем себя, совершая тягчайший грех, на природе которого следует остановиться подробнее.

Стокгольмский синдром

Современные представления об устройстве ада в значительной мере сложились под влиянием образности, созданной Данте Алигьери в его бессмертной «Божественной комедии». Размышляя над сущностью зла, он отталкивался от понимания, что людские преступления не равнозначны по своей тяжести и обладают множеством градаций, формируя своеобразную иерархию порочности и зловредности. Поскольку справедливость требует, чтобы проступок и наказание были соразмерны, поэт разделил Преисподнюю на девять кругов. В девятый круг ада, в его самое сердце и прямиком в гости к Люциферу он поместил не душегубов и не еретиков – там оказались предатели: Иуда, Брут, Кассий и все те, что рангом поменьше.

Выбор Данте никоим образом не был случаен, в нем ухвачена сущностная истина. Предательство – как может засвидетельствовать каждый из нас – действительно стоит особняком среди людских прегрешений и вызывает особое возмущение и брезгливость. В истории и мифологии мы находим сполна воспеваемых и одобряемых случаев убийства, насилия, кражи, обмана, распутства, чрезмерности и чего бы то ни было еще. Актам же предательства никогда не достается возвышенного лоска. Отвращение это, что любопытно, не находится в непосредственной связи с пагубными последствиями и остается таковым даже тогда, когда никакого действительного урона обманутая сторона, в сущности, и не понесла. Дело здесь, я полагаю, в том, что предательство не есть некий высший вид злокозненности; это просто единственное подлинно аморальное явление, корнями в которое уходят все прочие.

По своей природе предательство представляет собой нарушение нами своего долга, отречение от собственных обязательств. Главный же долг человека есть всегда его долг перед самим собой. Утверждение это, однако, вовсе не является реверансом личному эгоизму. Дело в том, что приведение нами собственной жизни в порядок и ее здоровое развитие не есть только лишь в наших высших интересах – это в интересах всего общества и тех, кто вокруг нас. Лишь сильные и заботящиеся о себе люди способны менять этот мир к лучшему и лишь в них это желание может подлинно зародиться. Те же, кто пренебрегает обязательствами перед собой, опасны для окружающих не менее, чем для самих себя. Отдаваясь во власть подтачивающим их регрессу и энтропии, они подвергают свою личность порче, которая поселяет внутри озлобленность, ожесточение, инертность, отупляет и ослабляет. Скверна внутренних прегрешений неизбежно воплощается затем в поступках, становясь прегрешениями внешними, обильно сочась во внешний мир и отравляя все, до чего она касается, передавая эстафету деградации дальше.

Прежде чем стать предателями других, мы, таким образом, почти что всегда сперва многократно предаем самих себя. Описанная здесь ситуация ни в коей мере не является фигурой речи, а есть настолько точное описание положения дел, насколько это представляется возможным. Являясь вместилищем разнородных и разнонаправленных сил, человек отдает предпочтение тем, которые обеспечивают ему гомеостаз или толкают вниз, тем самым предавая конструктивные потенции собственного существа. По физическим законам как мира внешнего, так и внутреннего движение вниз, бездействие и разрушение всегда даются значительно легче движения вверх – им не требуется преодолевать гравитацию.

Проще потреблять, нежели создавать. Проще жертвовать будущим ради настоящего, нежели настоящим ради будущего. Проще немедленно удовлетворять свои желания, а не откладывать гратификацию. Проще повторять раз за разом уже известное, следовать проторенными путями, а не осваивать новое. Проще давать волю раздражению, барахтаться в тоске, разочаровании и находить себе оправдания, нежели научиться контролировать собственное сознание и методично менять жизнь к лучшему. Проще черпать наслаждение в иллюзиях (ибо они возводятся без труда) и садистском применении своей силы, а не создавать действительные основания для радости.

Регрессивные силы и формы поведения кажутся узкому мышлению средством избавления от бремени бытия, от присущего жизни страдания, так как каждое мгновение отказа от конструктивного усилия спасает нас от напряжения. Тем не менее всякая маленькая экономия, достигаемая подобным путем, берется в кредит у будущего с грабительскими процентами. Сберегая с каждым днем понемногу в счет дня завтрашнего, с течением времени мы оказываемся все глубже в долговой яме, спускаемся ниже и ниже. Место, в котором мы тогда обнаруживаем себя, есть место дурное – лучи солнца редко туда пробиваются, там холодно, мрачно и пусто, воздух сырой и нездоровый, потому и люди, живущие в этих измерениях, столь малопривлекательны.

В отношении к самому себе есть лишь один универсальный моральный принцип – не вступать в добровольной слепоте в союз с регрессивными силами собственного существа. Аморально лишь предательство своих конструктивных инстинктов и только поступок, являющийся результатом такового предательства себя, есть поступок аморальный. Предложенный подход к трактовке этической ценности действия можно назвать генетическим, ибо в нем моральный смысл деяния ставится в зависимость от лежащих в его основании движущих сил. Грубо резюмировать генетическое ви́дение критерия моральной ценности можно словами: «Хорош поступок, имеющий хорошую мотивационную основу».

В этом он противоположен консеквенциализму – определению этической ценности действия по последствиям: «Хорош поступок, который имеет хорошие результаты». Консеквенциализм тяготеет к точке зрения, что если наши решения имеют благие результаты, то они моральны. Напротив, поступки, приносящие дурные плоды и оканчивающиеся неудачей, имеют отрицательную ценность. Позиция эта проблематична, так как предлагает судить о действии задним числом, постфактум. Сама по себе, изолированно, она не дает никакого руководства в ситуации выбора, загоняя нас в некую временну́ю петлю, где мы должны решить, стоит ли поступать так или иначе, на основании знания последствий – или хотя бы своего прогноза по ним.

Кроме того, она пребывает в разладе со здравым смыслом и фундаментальными моральными интуициями человека. Всякому воображение может предложить сотни ситуаций, где дурные поступки могут иметь благой результат, не становясь от этого менее дурными. Когда наша глупость и испорченность вдруг по воле случая сыграли нам на руку, ответственность за это принадлежит фортуне и здесь нечего ставить себе в заслугу. С другой стороны, самые взвешенные решения и благие мотивы порой наталкиваются на сопротивление действительности и оборачиваются негативными последствиями. Но в том, чтобы потерпеть неудачу, нет ничего дурного, ибо ответственность за исход поступка принадлежит нам лишь частично.

Консеквенциализм тем не менее служит необходимым промежуточным этапом для оформления генетического подхода. Анализируя большую совокупность действий и их результатов, мы находим между ними общее, дистиллируем и вычленяем саму суть успеха и неудачи, прогресса и регресса. Вывод, к которому мы неизбежно приходим, состоит в том, что в основном те из них имеют благие плоды, которые имели благую основу – и наоборот. Это и дает нам надежный рабочий критерий, избавляя от необходимости каждый раз непродуктивно перегружать свою способность суждения скрупулезными расчетами последствий.

Одна из старейших формулировок сего наблюдения содержится в известных словах Иисуса из Евангелия от Матфея: «По плодам их узнаете их. Собирают ли с терновника виноград, или с репейника смоквы? Так всякое дерево доброе приносит и плоды добрые, а худое дерево приносит и плоды худые. Не может дерево доброе приносить плоды худые, ни дерево худое приносить плоды добрые». Иисус здесь, с позволения, несколько преувеличивает. Из дурного начала порой проистекает благой результат, а самая здоровая основа может породить беду. И все же это аномалии, а не правило.

Следовательно, этическое значение поступка связано не с последствиями, пребывающими в значительной мере вне нашей власти, а с движущим его истоком, конструктивными или регрессивными силами. Если мы следуем зову первых, то хоть это и не делает нас неуязвимыми для неудач и катастроф, вероятность успеха, как бы мы его ни трактовали, оказывается безмерно больше, чем если мы отдаемся на волю порчи и хаоса.

Генетическая концепция морали противоположна также содержательной, которая лежит в основе нашей цивилизации и самой судебной системы. Содержательный подход предполагает, что есть действия, которые вне зависимости от их истоков или последствий являются аморальными. Резюмируется он тавтологией: «Хорош тот поступок, который хорош», – и это тотчас проливает свет на его ограничения. Когда мы настаиваем, будто нечто хорошо само по себе, и не важно, каковы его мотивация или плоды, мы подвергаем поступок противоестественному изъятию из его жизненного контекста.

Содержательный ракурс восприятия морали возникает по итогам анализа последствий широкого набора действий, и те, чьи последствия полагаются по большей части полезными или дурными для общества, объявляются таковыми по своей природе. Причина, почему именно содержательная интерпретация лежит в основании судебных систем – в ее скорости, простоте и том факте, что содержание поступка, в отличие от генетической основы, намного легче эмпирически установить.

Мышление в подобных рамках, однако, оказывается сбивчивым и противоречивым, и человеческий ум инстинктивно сопротивляется его узости, применяя двойные и тройные стандарты. Если взять самый крайний пример, то хотя убийство повсеместно признается содержательно аморальным, в отношении его одновременно допускается множество нарушающих изначальную логику исключений. Так, во всех известных культурах убийство на войне, как и в ходе самообороны, одобряется или допускается, а непреднамеренное имеет иную степень тяжести, нежели преднамеренное. То же самое относится к любым иным действиям, которые оцениваются как абсолютно аморальные в свете содержательного критерия, однако в ряде случаев происходит стихийное переключение на другие способы оценки.

Описанное колебание между разными системами координат без способности примирить их или выстроить между ними иерархию изводит законодателей, философов и религиозных мыслителей уже второе тысячелетие. В особенности это свойственно для последних, которые до сих пор не могут выбрать между осуждением любой лжи и признанием допустимости лжи во спасение, осуждением любого насилия и оправданием насилия на войне, против еретиков, «во благо» всякого рода. Судя по всему, наша юридическая система может функционировать только в рамках преобладания содержательного подхода со всеми его упрощениями, погрешностями и парадоксами. Наша индивидуальная жизнь, впрочем, не может и не должна быть им ограничена, поскольку это притупляет взгляд и подрывает ее высшие возможности. Для нее идеально годится именно генетический подход.

Поступок никогда не оторван от порождающих его причин, и именно их понимание дает нам наиболее корректное ви́дение и надежное руководство. Интуитивно мы часто сознаем это и потому оперируем двойными стандартами при оценке содержательно идентичных действий. По этой же причине мы не осуждаем ни кровожадности хищных зверей, ни безобидности их жертв, ибо как первые, так и вторые сохраняют верность свой природе. Жестокость же людскую, как и порожденную слабостью людскую кротость, мы по всей справедливости считаем предосудительными, ибо коренятся они в предательстве. Мы не считаем аморальным и безумца, ибо он верен самому себе, поглотившему его безумию и не может отступиться от него. Мораль и аморальность есть там, где есть свобода выбора (по крайней мере феноменологически) между регрессивным и конструктивным, где есть выбор между верностью и вероломством.

Описанный постулат равным образом справедлив и применительно к поведению в отношении наших ближних. Мы уже имели возможность убедиться, что предательство самого себя пагубно для личности и есть по существу единственный грех, который она может допустить в отношении себя. Одновременно с этим предательство других есть наиболее разрушительная для общества сила из всех существующих. Связано это с тем, что каждая ячейка последнего цементирована доверием, а именно гласным или негласным заверением в обещанной предсказуемости поведения наших ближних. Это позволяет людям сотрудничать, и это дает нам возможность не опасаться каждую секунду, что кто-то вонзит нам нож в спину.

Доверие, а не нефть, газ или деньги есть единственный подлинный экономический ресурс, без которого остальные не имеют никакой ценности, на котором зиждутся и коим фундаментально определяются. Так, деньги по своей природе есть не что иное как государственное обещание. Обещание, что бумажка, которую вы держите в руках, или цифры, которые видите на экране своего смартфона, обладают меновой стоимостью и могут быть в любое время обменены на эквивалентный объем продукта. Когда государство не способно выполнять свое обещание по обеспечению меновой стоимости денег, наступает гиперинфляция и экономика трещит по швам.

Дом, в котором вы живете, так же стоит на целой системе обещаний: к примеру, что, если у вас его захотят незаконно забрать, вам на помощь приедут люди с дубинками и пистолетами. Когда эти обещания не выполняются, институт частной собственности разваливается и общество погружается в тотальный хаос насилия. Доверие составляет цементирующую основу экономики, политики, культуры, семьи, любой подсистемы общества, и по степени его присутствия можно диагностировать их текущее состояние.

Совсем неудивительно тогда, что мы относимся к предательству с таким отвращением, как к посягательству на что-то священное – ведь так оно и есть. Прав был и гений поэта Данте, поместивший предателей в девятый круг ада. Предательство есть подрывной акт, наносящий удар в самое сердце как личности, так и социума – дистиллированная сущность аморальности и преступности как таковых.

Понимание этого обстоятельства имеет важную практическую ценность для каждого из нас, ибо структурирует и существенно упрощает тяготы морального выбора. Оно дает настолько ясное ви́дение верха и низа, насколько абстрактный принцип на то вообще способен. Нельзя предавать лучшее в себе, те силы, что движут нас вперед, зовут к преодолению собственных ограничений. Это гарантированный путь к личному распаду, порче, обеднению перспективы, пустоте, бессмысленности и страданию. Не стоит предавать и других – помимо того, что это дурной вкус, как раз подобные поступки подтачивают общество и делают этот мир намного менее приятным местом, чем он мог бы быть.

Стокгольмский синдром

В 1973 г. в Стокгольме Ян-Эрик Ульсон совершил попытку ограбления банка и вместе со своим другом Кларком Улофсонном взял в заложники четырех человек. После пятидневной осады, полиция провела спецоперацию и успешно обезвредила преступников. Если бы не одно обстоятельство, это заурядное для криминальной летописи происшествие быстро бы изгладилось из коллективной памяти. Всех, от журналистов и широкой общественности до ученых, поразило необычное поведение спасенных заложников. Они не только отказались давать показания против непутевых грабителей, но и начали собирать деньги на их судебную защиту. Ульсон стал получать множество писем от узнавших о нем из СМИ восторженных дам, а впоследствии даже женился на одной из них. Улофсонн, в свою очередь, неоднократно встречался с одной из заложниц, и они стали дружить семьями.

Криминалист Нильс Бейерут обозначил это явление как Стокгольмский синдром, имея в виду ситуацию, когда жертва (в первую очередь заложник) начинает испытывать симпатию к агрессору (в первую очередь захватчику) и в той или иной форме принимает его сторону. Подобные случаи идентификации с агрессором не являются большой редкостью, и были описаны в психоанализе первой половины XX в. от Фрейда до Фромма. Стокгольмский синдром можно объяснить как защитную психологическую реакцию, вызванную крушением внутренних барьеров человека под напором сильного стресса. Не имея больше эмоциональных сил справляться с ситуацией жертва-палач, жертва-агрессор, человек переосмысляет ее так, чтобы воспринимать себя не объектом насилия, а союзником или инструментом. Снятие конфронтации снимает и напряжение и порой даже дарит чувство эйфории через отождествление с источником силы: раз ты на его стороне, тебе ничего не грозит, более того, ты можешь причаститься радости от ее применения.

Эрих Фромм в своей знаковой книге «Бегство от свободы» описал более общий феномен, который назвал садомазохистской зависимостью, понимая под ней ситуацию, в которой один человек в разных сферах жизни отдает себя во власть другому (мазохизм), а тот, в свою очередь, восторженно принимает эту жертву и наслаждается своей властью над ним (садизм). Это явление четко просматривается в области политических и идеологических отношений: подчинение человека вождю, церкви, организации, идее есть мазохистское предание собственной воли в дрожащие от восторга садистские руки лидеров. Садизм и мазохизм как явления психологические очень часто сливаются воедино в любой иерархической и бюрократической системе: человек с готовностью, а зачастую и рвением, подчиняется тому, что стоит над ним – и в то же время с упоением повелевает и помыкает всем, что находится ниже его.

И садизм, и мазохизм являются формами несвободы и болезненной зависимости. Садист столь же не способен наслаждаться жизнью и существовать без жертвы, как и мазохист не может существовать без того, кому или чему он подчинен. Представляется, что садомазохистская зависимость (она же под несколько другим углом – Стокгольмский синдром) есть явления еще более общего характера, чем это описано у Фромма или в современной психологии. Они характеризуют не только отношения людей друг с другом, а отношения людей с жизнью.

Хорошо известно, что человек, начиная в юности с больших надежд и устремлений, постепенно, под давлением разочарований, неудач, слабости, неуверенности или более трезвой оценки возможностей обыкновенно постепенно спускает свою планку все ниже и ниже. При этом, чтобы контраст между тем, чего по-настоящему хотелось, и тем, что есть или может быть у нас в распоряжении, не был чересчур болезненным, мы совершаем подмену.

Если процитировать Мишеля Монтеня, «не достигнув желаемого, мы начинаем делать вид, что желали достигнутого». Отказаться от своих подлинных целей и идеалов и поставить на их место нечто более доступное намного проще, чем их воплотить. Подобная подмена частично снимает стресс, чувство тревоги и вины, которые вызываются в нас сознанием того, что мы совсем не там в нашей жизни, где хотели бы быть. Что оказывается неприятным сюрпризом, так это тот факт, что данный самообман разрушает личность и обкрадывает жизнь столь же сильно, как и сам отказ от того, что нам действительно нужно.

На каждом шагу приходится встречать людей, гипнотически уверяющих других и, разумеется, самих себя, что у них все благополучно, что в целом их устраивает ситуация, в которой они находятся, что большего и не нужно, даже если положение их плачевно и кардинально отличается от их подлинных желаний. Наряду с таким «принятием действительного за желаемое» наблюдается и второй механизм психологической самозащиты – поливание грязью недостигнутого предмета вожделения, следующая ступень рационализации поражения. На самом элементарном уровне это наблюдается в том, как зачастую люди интеллекта осмеивают мир плоти, а люди, к умственной работе не расположенные, посмеиваются над наивными интеллектуалами, бедные хулят богатых, а богатые презирают бедных, красивые презирают невзрачных, а некрасивые склонны к девальвации телесной красоты как ценности, сочась из всех пор духовностью.

Вот он – Стокгольмский синдром в действии: мы отказываемся конструктивно воспринимать сопротивление, которое жизнь оказывает нашим планам и мечтам, отказываемся противостоять увлекающим нас силам регресса и потому подчиняемся ему. Мы часто встаем на сторону врага, отрекаемся от собственных святынь и бросаем их на поругание, обыкновенно даже не замечая и не признавая сей досадный факт. Именно с этим связана та очевидная морально-душевная деградация, которую приходится наблюдать во множестве людей по мере их взросления, сопровождаемого чередой унизительных компромиссов и отступлений от самих себя. Этот феномен затрагивают в своей книге «Диалектика Просвещения» Теодор Адорно и Макс Хоркхаймер:

«В возрасте от 40 до 50 лет люди обыкновенно делают своеобразное открытие. Они обнаруживают, что у большинства из тех, с кем они вместе выросли и поддерживают отношения, наблюдаются изменения в привычках и в сознании. Один настолько перестает работать, что в расстройство приходят его дела, другой разрушает свой брак вовсе не по вине своей жены, третий совершает растрату. Но даже и те, с кем не случается столь радикальных происшествий, несут на себе признаки распада. Общение становится пресным, бестолковым, поводом для их бахвальства.

Сначала он склонен считать происходящее с его ровесниками превратной случайностью. Именно они и изменились к худшему. Быть может, дело тут в поколении и его особой, внешними обстоятельствами обусловленной судьбе. В конце концов, он обнаруживает, что все это ему хорошо знакомо, только в аспекте отношения молодежи к взрослым. Разве не случалось ему убеждаться в том, что с тем или иным учителем, дядей или теткой, приятелем родителей, а позднее с профессором университета или заведующим производственным обучением что-то не так! Он мог обнаружить в них до смешного сумасбродную черту характера, или же их присутствие навевало особенную скуку и разочаровывало.

Тогда он особенно не задумывался над этим, принимал неполноценность взрослых за естественный факт. Теперь он убедился: в условиях данных общественных отношений простое продолжение существования при сохранении навыков, технических или интеллектуальных, уже в зрелом возрасте приводит к кретинизму. Все выглядит так, как если бы в наказание за то, что люди предали надежды своей юности и свыклись с миром, они оказались обречены на преждевременный распад».

Авторы делают здесь акцент на разлагающем влиянии социально-культурной среды, и оно, несомненно, присутствует. Однако власть ее совсем не безгранична, в противном случае мы не наблюдали бы таких возможностей по разнообразию поступков и судеб в почти идентичных внешних условиях. Вспомним вновь справедливые слова Сартра: важно не то, что сделали из меня, а то, что я сам сделал из того, что сделали из меня. В любых обстоятельствах есть место для принятия кардинального решения: двигаемся ли мы вверх или вниз, к раскрытию высших возможностей своей личности или к застою и энтропии. Второй путь есть путь предательства, форма Стокгольмского синдрома, когда человек из невежества вступает в союз с силами, противными самой сущности жизни. Когда люди замечают, что их усилия оказываются напрасны или приносят совсем не тот результат, к которому они стремились, то часто прекращают или сильно замедляют свое движение. Они не видят смысла в дискомфорте напряжения, не обеспечивающее им желаемых плодов из достижений и приобретений.

Мы уже знаем, что в силу нейробиологических и психологических причин это крайне ошибочный ракурс восприятия. Жизнь человека, а в особенности ее эмоциональный фон, определяется тем, кто он есть, а не тем, что он имеет. Счастье, продуктивность, смысл – это не то, что случается с нами, а то, как мы проживаем случающееся, определенная устойчивая структура информационных потоков в голове.

Путь наверх и путь творческого дискомфорта является единственно правильным не столько потому, что он куда-то ведет, сколько из-за того, чем он является по своей внутренней сути в каждый конкретный момент времени. Он есть противоположная предательству верность экспансивной и созидательной природе бытия, которая вознаграждается не когда-то в будущем, по итогам усилий, а уже сейчас – и тем больше, чем она последовательнее. Теперь пришло время прицельно сосредоточить внимание на главных принципах и правилах самосозидания, которые позволяют преодолеть искажения восприятия и произвести перенастройку психических процессов.

III. Самосозидание

Принцип 1. Творческий дискомфорт

Преодолевая собственные ограничения и двигаясь к поставленным целям, человек вынужден бороться с естественными силами гравитации, с сопротивлением мира, не желающего покорно укладываться в чьи-то планы. По законам как физики, так и лирики за всякую попытку внести перемену реальность взымает плату той единственной монетой, которая у нее в ходу – энергией. Движение вперед требует постоянного напряжения, но наш древний мозг тяжелыми условиями существования научен скупости. В него загружены до чрезмерности сильные алгоритмы экономии усилий, особенно усилий умственных, поэтому он неохотно развязывает кошелек и с болью отрывает каждую монетку от сердца.

По умолчанию, всякая проблема, препятствие, ощутимая натуга – это угроза, это сигнал, что нечто идет не так и впредь подобных ситуаций следует избегать. Поэтому в нас возникает стресс, а по нервным окончаниям бежит заряд негативных эмоций, понижающий статус поведенческой программы, приведшей к этой проблеме. Фигурально выражаясь, мозг рассуждает следующим образом: «Мы попытались что-то сделать, возникли затруднения, были израсходованы силы. Даже если сейчас все получилось, это опасно и нехорошо, возможно, есть другие и более легкие способы, к ним и нужно стремиться».

На первый взгляд логика вполне справедливая, даже более того, она блестяще себя проявила, если учесть те обстоятельства жизни сотни миллионов лет назад, когда сложная нервная система формировалась у рыб, моллюсков и ракообразных. С биологической точки зрения стресс – это как команда матросам: «Свистать всех наверх!» Все быстро поднимаются на палубу, и нервная система возбуждается для того, чтобы от души повоевать или поработать – что для нее, в сущности, одно и то же. Так исторически сложилось, что нашим предкам «Свистать всех наверх!» намного реже кричали, чтобы сделать приятный сюрприз, чем при приближении бури или вражеского судна, а работать они не любили. По этой причине, хотя стресс изредка и бывает приятным, наша изначальная настройка – его избегать.

Что было хорошо для homo habilis, проконсулов и тварей морских, для нас уже, однако, не совсем годится; в жизни современного человека стрессовая ситуация является по большей части возможностью, а не угрозой. Дестабилизирующие индивида сложности, непрерывное расходование сил и инвестиции есть те самые траты, без которых не получается прибылей. Сопротивление мира есть то, что нас формирует, и отвечая на его вызовы, мы расходуем энергию на самый важный вид созидания – на самосозидание, мы обучаемся и перестраиваемся.

Работа порождает трение шестеренок, двигатели дают выхлоп, и возникает тот благой вид стресса, который можно назвать творческим дискомфортом. Он не должен сваливаться в кучу со стрессом-угрозой, что так часто происходит, и сопровождаться отрицательными переживаниями. От того, сумеем ли мы переобучить свою нервную систему, от того, понимаем ли мы потенциал творческого дискомфорта, зависит очень многое. Как станет вскоре ясно, он лежит не только в основе развития, но даже телесного здоровья и полноценного счастья.

Когда вы бьетесь над стихом или текстом, когда не можете сформулировать мысль, выставляете себя дураком в разговоре, нервничаете и не уверены в себе, когда совершаете ошибки и терпите неудачи, кажется, будто нечто идет не так. Но это лишь кажется в силу врожденных и усвоенных искажений восприятия, узости перспективы, из-за которой мы концентрируемся не на их внутренних следствиях, а на внешних, в действительности незначительных и краткосрочных. Многие ситуации, которые в узком ракурсе рассмотрения являются опасными и вредными, в широком контексте оказываются полной противоположностью.

Проиллюстрировать это можно таким явлением в биологии, как гормезис, которое только начинает должным образом изучаться. Гормезис представляет собой умеренное разрушительное влияние различных факторов на организм, в результате противостояния которым он становится крепче, сильнее и лучше держит удар. Когда мы живем в будто бы идеальных условиях, где нам ничто не угрожает, ничто не бросает вызов, мы слабнем. Издавна была известна способность малых доз ядов укреплять организм и спасать жизнь во время болезни, и ныне наука лишь начинает получать все больше свидетельств распространенности эффектов гормезиса.

Если обратиться к самому известному примеру, последнее десятилетие ознаменовалось огромным массивом исследований, описывающих длинный ряд преимуществ употребления умеренных доз алкоголя[20]. Умеренное употребление алкоголя способно продлить жизнь на несколько десятков процентов (за счет снижения смертности от группы заболеваний), укрепляет сердечно-сосудистую и даже нервную систему[21]. Причем дело не в чудодейственных биофлавоноидах вина или иных низкоградусных напитков, которые приносят пользу «вопреки» вреду токсичного этанола.

Нет, как можно судить по исследованиям на животных с почти чистым этиловым спиртом, именно этот токсин и ответствен за основные эффекты[22]. Алкоголь, вообще многие яды и разрушительные воздействия в надлежащих дозах, полезны именно потому, что вредны, и для современного биолога здесь нет никакого парадокса. В ответ на удары действительности организм отстраивает свои укрепления, он учится справляться с самым широким спектром проблем и повышает свою живучесть.

На Окинаве, острове долгожителей в Японии, между прочим, не очень любят канонизированную диетологами рыбу. Один из столпов диеты там – про́клятая всеми жирная свинина со стаканчиком крепкого алкоголя вдогонку. Это не означает, что нужно перевернуть наши представления вверх дном и минус теперь равен плюсу. Скорее, нужно сделать поправку на склонность современной диетологии и прикладной медицины (как и мировоззрения в целом) к сгущению туч над «опасными» явлениями и отказ видеть положительный потенциал негативности. Человек, ведущий действительно стерильный и здоровый образ жизни, как раз этим может сильно сыграть против своего здоровья, не говоря уже о качестве жизни в целом.

Поскольку идея эта еще очень непривычна даже для многих специалистов, я приведу другой универсальный пример гормезиса – уже из иммунологии. Как известно, маленький ребенок очень любит совать себе в рот всякую гадость, и если ему позволить, готов радостно лопать землю под ногами. Часто родители бдительно пресекают подобные порывы, но не стоит проявлять в запретах излишний фанатизм, иначе ребенку со здоровьем не повезет. Пробовать окружающий мир на вкус – это древнейший и необходимый механизм иммунного обучения. Юный организм знакомится с антигенами той среды, в которой он родился: с чужеродными молекулами вирусов, бактерий и грибов, на которые вырабатывается защита в виде антител.

Если содержать ребенка в стерильных условиях, его защитные механизмы рискуют остаться недоразвитыми и быстро пасть под напором первого же серьезного заражения. Аналогично, когда в кишечнике человека очень мало паразитов, то его иммунитет не просто слабее; за избытком свободного времени он начинает открывать «дружественный огонь» и бить по самому организму. Количество тяжелых аутоиммунных заболеваний и аллергических реакций растет в прямой пропорции к чистоте желудочно-кишечного тракта.

Как описанный выше физиологический стресс, так и психологический является основой нашего развития и устойчивости, а благодаря этому и условием эмоционального благополучия. Имея дело с любым прекрасными средством, однако, важно соблюдать дозировку. Со времен древних греков основой благоразумия является великая истина: «Мера важнее всего». Ее поднимали на щит по крайней мере четыре из так называемых «Семи мудрецов Древней Греции» (Клеобул, Питтак, Солон и Фалес), не говоря уже о первых поэтах и почти всех более поздних философах.

Оптимальная мера стресса: закон Йеркса-Додсона

Понимание, что применительно к стрессу «мера важнее всего», получило научное доказательство более столетия назад и с тех пор обросло обширной фактической базой. В 1908 г. американские исследователи Роберт Йеркс и Джон Додсон проводили эксперименты на крысах, задавшись целью установить, как стресс влияет на когнитивные процессы, в первую очередь на память. Полученные данные можно представить в виде перевернутой буквы U. При низких значениях стрессового воздействия эффективность мозга тоже низкая, и память работает слабо; затем – по мере роста нервного возбуждения – она повышается, достигая максимальных значений в серединке, после чего стремительно падает при продолжении стимуляции.

С нейробиологической точки зрения, при любом стрессе наблюдается усиленное выделение его главного гормона-регулятора – кортизола, который с кровью разносится по всему организму и дает сигнал об увеличении энергозатрат, что субъективно воспринимается как чувство напряжения. Пока кортизола разумное количество, в центре краткосрочной памяти (гиппокампе) он присоединяется к рецепторам I типа – минералокортикоидным, и это улучшает запоминание. Наряду с этим главный активатор нервной системы и умственных процессов в стрессовой ситуации – норадреналин – тоже улучшает память, ускоряет нервную деятельность по всей ЦНС, и по мере его роста мы субъективно ощущаем повышенное возбуждение, внимательность, собранность, концентрированность.

Однако неизбежно наступает точка, когда возбуждения многовато: пик перевернутой буквы U оказывается пройден, кортизола и норадреналина становится чересчур много, и мы катимся вниз. Для организма такой объем стресса есть сигнал, что угроза слишком серьезна, чтобы заботиться о высших психических функциях, и нужно бежать со всех ног или драться. В гиппокампе кортизол забивает собой почти все рецепторы I типа и присоединяется ко II типу – глюкокортикоидным, которые уже ухудшают память. Одновременно слишком много норадреналина приводит нас в состояние перевозбуждения, когда нормальная работа мозга выводится из равновесия эмоциональными центрами.

Два вида стресса: стресс-угроза и стресс-вызов

Прошло почти столетие после экспериментов Йеркса и Додсона, прежде чем стало формироваться научное понимание, что количество стресса и соответствующих веществ второстепенно по сравнению с качеством нашего отношения к стрессовой ситуации[23]. Если мы не принимаем ее добровольно и трактуем как угрозу, то воздействие стресса оказывается не только дестабилизирующим, но и разрушительным. В нас включаются алгоритмы жертвы, а все процессы, связанные с созданием условий для роста, здоровья и долгосрочной продолжительности жизни, тормозятся как лишенные приоритета.

Частые и сильные эпизоды стресса-угрозы (с пиками норадреналина) или хроническое состояние загнанности (без всплесков норадреналина, но с постоянным кортизолом) наносят мозгу урон, сопоставимый с черепно-мозговыми травмами. Размер гиппокампа идет на убыль за счет уменьшения числа нервных клеток и отмирания их отростков. Миндалина – ключевой центр страха и агрессии – растет в размерах, как и наша склонность отрицательно на все реагировать. Иммунная система находится в постоянно угнетенном состоянии, растет риск широкого спектра заболеваний, от сердечно-сосудистых до раковых, а процессы старения ускоряются за счет подавления фермента теломеразы. Сверх того, из-за интенсивной когнитивной и эмоциональной нагрузки страдает сила воли и способность к самоконтролю, поведение становится более шаблонным и агрессивным.

Напротив, при добровольном принятии стрессовой ситуации, трактовки ее не как угрозы, а как вызова включаются режимы исследования и борьбы. Для организма стресс-вызов – это сигнал, что текущее нервное напряжение есть способ реализации потребностей, обучения и заботы о будущем. Как следствие, запускаются процессы развития при сопровождении заряда положительных эмоций: мозг перенастраивается, количество нервных клеток и их отростков в гиппокампе увеличивается, иммунная система и работа фермента теломеразы активизируются.

В первом случае стресс расходует энергетические ресурсы организма, разрушает и ослабляет его. Во втором случае стресс залезает в наши запасы не менее алчной рукой, но в долгосрочной перспективе это обеспечивает наш рост или по крайней мере поддержание текущего состояния. Различие здесь не в профиле и количестве выделяемых веществ, поскольку они почти полностью совпадают. Разница в том, как мы трактуем происходящее, какие эмоциональные центры задействуются на фоне дестабилизирующей нас ситуации. Не ее интенсивность, а характер восприятия и эмоциональной активации в стрессе направляют психофизические процессы по тем или другим рельсам.

Простой и лаконичной иллюстрацией может послужить замер стрессовых гормонов у крысы, резво бегающей в колесе, и у крысы, спасающейся от опасности. В обеих ситуациях животные будут испытывать сильный стресс, и надпочечники станут вырабатывать огромное количество кортизола и других глюкокортикоидов. Однако добровольно принятый стресс-вызов положительно скажется на организме в целом и росте нервной ткани в частности, а отторгаемый стресс-угроза будет иметь зеркально противоположный эффект.

Понимание природы стресса и принятие положительного потенциала негативности

Очевидно, какой способ восприятия в наших интересах, и чтобы увидеть мир под этим ракурсом, не нужно обманывать себя и насильно менять точку зрения. Напротив, требуется увидеть правду. Если вновь прибегнуть к известной индийской аллегории, нам постоянно мерещатся змеи на месте лежащих на земле веревок, и наш мозг прописывает себе удары плетью совершенно зазря. Девять десятых стрессовых факторов либо не несут в себе угрозы, либо обладают мощным созидательным зарядом, который ее перевешивает. Чтобы разобраться, в чем он заключается, разобьем их на три главные группы по типу вызывающей стресс причины – от наиболее распространенной и безопасной его формы до самой редкой и разрушительной.


I. Стресс от энергетических затрат: творческий дискомфорт

Оглянитесь вокруг, и вы увидите неугомонных людей, всегда чем-то озабоченных и занятых. Упрекнуть их в недостатке деятельности не выходит – ком застревает в горле. Но не стоит обманываться этим ловким трюком: кипучая активность человека есть обычно лишь маскировка крайней пассивности и бездеятельности в том, что касается высших психических функций. Как раз наиболее деятельные из людей чаще всего и оказываются самыми прожженными ленивцами. Дело в том, что подлинное умственное усилие и творчество, внутренняя борьба, работа над своей личностью и преодолением искажений восприятия есть процессы, вызывающие уникальное по интенсивности напряжение, даже не сопоставимое с поднятием сотен килограммов в спортзале. Когнитивная нагрузка стоит у человека на врожденных тормозах: по эволюционным причинам мозг склонен видеть в ней опасное расходование ресурсов и хронически сопровождает стрессом-угрозой.

Названный страх перед взятием на себя достаточной ответственности, перед напряжением мысли, перед внутренней работой отмечали многие ученые, писатели и философы. Бертран Рассел зашел так далеко, что объявил, будто «люди боятся мысли больше, чем чего-либо на земле: больше катастрофы, даже больше смерти»[24]. Красочнее всех, пожалуй, бегство от высшего творческого усилия описал Ницше в следующих прекрасных строках из «Шопенгауэр как воспитатель»:

«Некий путешественник, повидавший много стран и народов и несколько частей света, будучи спрошен, какое свойство людей он находил повсюду, сказал: все они склонны к лености. Иному может показаться, что было бы правильнее и точнее сказать: все они боязливы. Они прячутся за обычаи и мнения. В сущности, каждый человек хорошо знает, что он живет на свете только один раз, что он есть нечто единственное и что даже редчайший случай не сольет уже вторично столь дивно-пестрое многообразие в то единство, которое составляет его личность; он это знает, но скрывает, как нечистую совесть, – почему? Из страха перед соседом, который требует условности и сам прячется за нее. Но что же заставляет отдельного человека бояться соседа, мыслить и поступать стадно и не наслаждаться самим собой? Немногих и редких людей, быть может, – стыдливость. Но для огромного большинства это – изнеженность, инертность, – словом, та склонность к лени, о которой говорил путешественник. Он прав: люди еще более ленивы, чем трусливы, и всего больше боятся именно трудностей, которые на них возложила бы безусловная честность и обнаженность.

<…> Если великий мыслитель презирает людей, то он презирает их леность, ибо из-за нее они кажутся фабричным товаром, безразличными существами, недостойными общения и поучения. Человеку, который не хочет принадлежать к массе, достаточно только перестать быть инертным в отношении самого себя…»

Мудрые мира сего, издавна заметившие, как тяжело даются мысль и творчество, предложили этому совершенно справедливое объяснение. Наш дух, рассуждали они, так же как и наше тело, суть равновесные системы. По большей части они стремятся к сохранению status quo – их текущего состояния; иначе говоря, они ленивы. Всякие попытки поднять планку чуточку повыше встречаются с сопротивлением и гаммой неприятных ощущений, от дискомфорта до агонии. Как раз адаптация к этим стрессовым факторам постепенно способна вывести точку поддерживаемого равновесия на новый уровень.

Мышцы, испытывая метаболический и механический стресс, увеличиваются в объеме и совершенствуют клеточное оборудование. Занятый обработкой информации мозг, преодолевая нервную усталость, учится, формирует новые связи и даже новые нейроны. Вместе с тем, объем, интенсивность и продолжительность стресса, которые требуются для духовного и творческого роста, не сопоставимы с потребностями развития физического и даже интеллектуального, потому столь немногие продвинулись по этому неторному пути. Люди столь инертны, столь малоспособны к изменению именно в силу собственной неготовности платить запрашиваемую всякой трансформацией цену – дискомфорт и боль, тем большие, чем амбициознее ставимые задачи.

В той точке, где мы перестаем испытывать дискомфорт, наше продвижение вперед или заканчивается, или невероятно замедляется. Овладев чем-то хорошо, мы замечаем, насколько проще нам стал даваться этот некогда тяжелый процесс, он даже стал легким и приятным. Так, писатель, набивший себе руку, постепенно перестает испытывать то «отчаяние перед пустым листом бумаги», о котором писали Чехов да Маркес, его перо теперь скользит по бумаге радостно и уверенно. Удовлетворившись выработанной сноровкой и стилем, он перестает подвергать себя постоянному давлению неудовлетворенности, тому, которое по-настоящему амбициозные авторы испытывают всю свою жизнь, никогда не довольные достигнутым уровнем мастерства. Не желающие примиряться с собственными ограничениями и границами, они постоянно продавливают их выше и выше, находятся в перманентном напряжении – именно так творят гении, они пишут собственной кровью.

На первый взгляд все это звучит очень убедительно, но то лишь на первый взгляд. Для более взвешенной оценки следует избавиться от драматизации и провести важное различие между причинностью и корреляцией. Из истории хорошо известны примеры творцов и сильнейших представителей человечества, терзавшихся постоянными душевными муками. Но столь же хорошо известны примеры гениев, трудившихся в относительной внутренней гармонии. Нет никаких нейробиологических или иных оснований считать, что настоящее, интенсивное страдание, каким оно предстает внутреннему взору при звуках этого слова, является необходимым условием роста. Напротив, оно суть подлежащий устранению побочный эффект искаженного восприятия действительности.

Затраты энергии и напряжение в процессе преодоления собственных ограничений без всякой нужды запускают двигатели в центрах негативных эмоций, и они начинают работать и бить тревогу, будто нечто идет не так. Между тем происходит именно то, что должно происходить: сопротивление действительности нашим устремлениям, переживаемый нами творческий дискомфорт усилия есть то, что обеспечивает рост; это точка максимального смысла и вместе с тем счастья. Страдание сопрягается с творчеством и саморазвитием, лишь когда мы ошибочно видим в трудностях угрозу и тем самым превращаем творческий дискомфорт (действительно необходимый) в муку. Нам нужно приучить мозг видеть в них то, чем они являются взаправду – вызов и возможность, тогда мы сможем пройти между Сциллой бесплодия и Харибдой напрасного мученичества.


II. Стресс от неудачи или страха перед ней

Столь же неправомерно мы считаем угрозой следующую группу стрессовых факторов: щелчки по носу нашим планам, которые мир раздает очень охотно. Причина этого в перевернутой с ног на голову перспективе, при которой мы придаем большее значение внешним, а не внутренним последствиям собственных поступков. Мы забываем о той основополагающей не только философской, но и строго научной нейробиологической истине, что именно способ проживания нами опыта, а не его непосредственное содержание определяет нашу жизнь.

Несовершенства, ошибки и неудачи действительно наносят ущерб внешним обстоятельствам существования. Они зачастую сокращают список того, чем мы обладаем, или сдерживают его расширение. Однако для того, кто мы есть, для нашего мировосприятия и способа проживания, это возможность и вызов – те ключевые ситуации, в которых происходит взрывной рост. Мы должны быть способны воспользоваться положительным зарядом отрицательной обратной связи, тогда в наши руки ложатся приобретения для куда более важной способности управлять собственными психическими процессами.

Предположим далее, что наш долго лелеемый план пошел прахом, и это может быть угрозой материальной канве существования – тому самому списку «имущества» всех сортов от симпатий конкретных людей до социального и финансового статуса. С другой стороны, подобная неудача есть возможность вывести на новый уровень свою эмоциональную сопротивляемость и дать бой тем когнитивным искажениям, которые распаляют центры негативных эмоций. Или возьмем ситуацию, когда человек не умеет общаться с другими. Он не способен вести интересный и связный разговор, нервничает и охвачен тревогой. Он, следовательно, постоянно совершает нелепые и болезненные ошибки и ставит себя в смешное положение. Однако как раз эти неминуемые огрехи и сообщают ему, что́ именно он делает не так. Без них он не мог бы иметь об этом ни малейшего представления. Страх и отказ претерпевать стресс собственных оплошностей, отказ от напряжения лишили бы его единственного пути к преодолению себя.

Выводящие из равновесия внешние обстоятельства при правильном их восприятии позволяют укрепить устойчивость индивида и оптимизировать психические процессы. Даже в наилучших условиях жизни этот навык незаменим, ибо усиливает объем пользы и радости, которые мы можем из нее почерпнуть. В период же невзгод только он помогает выстоять перед самыми яростными бурями мужественно, а подчас даже весело.

Тот, кто радостен и спокоен, лишь когда все этому способствует, не знает ни настоящего покоя, ни настоящей радости. Он зависит от благоприятных внешних стимулов, которые жизнь выдает крайне скупо, а также встроенных в мозг алгоритмов реагирования, смещенных в сторону негативных эмоций. Радость и спокойствие посреди хаоса, солнце, светящее изнутри в самую пасмурную погоду – вот цель, каждый шаг к которой есть приобретение, не сопоставимое с прочими ни по ценности, ни по долговечности и надежности.


III. Стресс от разрушительного воздействия

Так называемое негативное – от физиологических эффектов гормезиса до напряжения и неудач – обладает мощным созидательным потенциалом. Все эти агрессивные уколы мира и наши собственные интенсивные энергетические затраты лежат в основе здоровья, развития и счастья, если мы принимаем их добровольно как вызов, а не со скрипом как угрозу или тем более обращаемся в бегство. Такая же стратегия приятия и открытой конфронтации уместна и в отношении уже поистине разрушительных стихий. Это позволяет смягчить неизбежный удар, повышает наши боевые качества (и потому шансы на успех), а зачастую обеспечивает качественный скачок, невозможный в более щадящих условиях.

Приятие и освоение неизбежного хаоса, контроль вместо затаивания и бегства работает в нашу пользу даже на сугубо физиологическом уровне. Это показывает эксперимент Стивена Дворкина, воображение которого породило поистине причудливую мизансцену[25]. Он подключал крыс к аппарату, подававшему в кровь кокаин по нажатию ими рычажка. Животное забывало о пище и питье, увлеченно давило на рычажок и через некоторое время умирало. Рядом с ним при этом находилась другая крыса, которой аппарат подавал такое же количество кокаина, но по инициативе первой испытуемой: она могла лишь наблюдать и наслаждаться.

Так вот, вторая крыса всегда умирала в своем сладком плену намного раньше, хотя объем разрушительного стимула в обоих случаях был одинаков. Отличалось «лишь» восприятие. Организм первой крысы добровольно принимал стрессовый фактор, она чувствовала контроль над своим эйфорическим саморазрушением, вторая же была его лишена, и эта беспомощность, недобровольность сыграли ключевую роль. Более того, радости ей от этого доставалось тоже меньше, о чем свидетельствует сниженная сила возбуждения центров удовольствия в мозге.

Чем больше мы чувствуем свою активную роль, некую меру власти над обстоятельствами и видим в угрозе вызов, тем лучше функционируют тело и ум, приближая желаемый исход. Эти агрессивные воздействия предъявляют такие высокие требования к возможностям индивида, что способны осуществить радикальную положительную трансформацию, немыслимую при иных условиях. Что любопытно, биологический род homo со всеми его гениальными примочками родился именно в пламени катастрофы, едва не поглотившей наших предков.

Примерно 3 млн лет назад перемены климата в Африке достигли критической точки засушливости и жары. Леса уже миллионы лет постепенно сменялись саваннами с негустой лесистостью, а затем саваннами, где деревьев стало совсем мало и встречались они редко. Существовавшая на этой территории мегафауна просто вымерла: сошли со сцены как гигантские травоядные, которым не хватало растительной пищи, так и питавшиеся ими огромные хищники вроде саблезубых тигров.

Наши предки, поздние австралопитеки (так называемые грацильные австралопитеки), все меньше питались древесными плодами и в основном обшаривали землю под ногами в поисках корней, орехов и всего, что можно найти. Делали они это намного хуже других приматов, занимавшихся тем же делом: гелад. В отличие от грацильных австралопитеков ростом в метр и с 30 кг веса, гелады весили в два-три раза больше и были огромными агрессивными тварями. Они имели гигантские клыки (фактически являясь саблезубыми животными) и метр в высоту выдавали, стоя на четырех ногах, а не на двух.

Произошло то, что не могло не произойти при таком раскладе: австралопитеки проиграли в пух и прах, большая часть вымерла, а оставшиеся были вынуждены искать альтернативную экологическую нишу. Местечко тем временем как раз освободилось: хищники и падальщики эпохи мегафауны исчезли, а новые еще только начали появляться. Вынужденный переход на большие объемы мясной пищи стал подлинной революцией не только из-за ее повышенной питательности. Для существ, лишенных клыков и когтей, процесс добычи пропитания потребовал создания их искусственных аналогов в виде первого оружия.

По той же причине индивидуальной слабости возникла необходимость в сложной координации усилий и в сигнальной системе для коммуникации, а затем, значительно позже, и полноценной речи. Размеры мозга начали расти со стремительной скоростью, и по мере усложнения орудийной деятельности и форм социальности homo habilis сменились homo erectus, homo heidelbergensis и, наконец, homo sapiens с рядом промежуточных стадий и боковых эволюционных веток. От тех грозных гелад почти ничего не осталось, кроме окаменелостей и исчезающего родственного вида в современной Эфиопии, а мы построили свой успех из обломков схлопнувшегося мира.

То, что убивает нас, может сделать нас сильнее?

Как мы могли убедиться, отрицание и вытеснение негативного само является негативным опытом, увеличивающим совокупное бремя индивида и ставящим его под повышенную угрозу. Наоборот, приятие и интеграция является актом с колоссальным потенциалом. Переживаемые нами трудности, неудачи, а порой и трагедии позволяют продвигаться вперед, представляют собой ту указующую силу, которая очерчивает контуры наших возможностей, определяет слабости и уязвимости, указывает направления для роста. В отношении человека, который не пережил испытаний и не ставил их перед собой, хочется произнести то же, что и великий стоик Сенека: «Бедный ты, несчастный – оттого, что никогда не был несчастен. Ты прожил жизнь, не встретив противника; и никто никогда не узнает, на что ты был способен, даже ты сам» («Нравственные письма к Луцилию»).

В особенности осознание этого важно для таких моментов человеческой жизни, когда целые пласты ее оказываются разорваны, выкорчеваны и накал страдания достигает предельных значений. Таковы трагедии болезни, смерти близких, духовного кризиса утраты веры и цели, горького разочарования, колоссальной неудачи и поражения, предательства и измены. Почва тогда оказывается как будто выбита из-под ног, основания, на которых покоилась жизнь, потрясены или полностью разрушены: наступает то, что можно назвать символической смертью. Порядок демонтирован – и воцаряется хаос, в самом строгом его понимании. Это полупустое враждебное пространство, стихия неопределенности, бессвязности, когда непонятно, что делать, все ориентиры сбиты или же отсутствуют и не ясно, где верх, а где низ.

Хаос ужасен, но если мы ограничиваемся этой первоначальной интуицией, наше понимание хаоса все еще является детским, ибо он есть измерение максимальной возможности, потенция в чистом виде. Консенсус большинства мифологий и религий мира состоит в следующем: хаос есть то, из чего возникает мир, из чего рождается порядок, из чего проистекает все существенное. Хаос есть субстанция созидания. Так, согласно старейшей древнеегипетской мифологии, мир был сотворен в безбрежном хаотическом океане Нун первым богом-демиургом Атумом, который сперва создал сам себя актом воли, произнеся: «Я существую». В первоисточнике индуизма, Ригведе, одном из древнейших текстов в мире (ок. 1500–1200 гг. до н. э.), мы обнаруживаем эту же идею о господствовавшем в начале времен первозданном хаосе-субстрате:

Не было не-сущего, и не было сущего тогда.

Не было ни воздуха, ни небосвода за его пределами.

Что двигалось туда-сюда? Где? Под чьей защитой?

Чем были воды непроницаемые, глубокие?

Им вторят более молодые греческие, скандинавские, китайские, вавилонские и прочие мифологии. Наконец, в преобладающих сегодня авраамических религиях (иудаизме, христианстве и исламе) Сотворение мира происходит из небытия, то есть одной из форм хаоса – измерения неопределенности, абсолютной возможности.

Удивительное единогласие человечества в этом отношении заставляет нас всерьез задаться вопросом, не лежит ли за ним глубокая психологическая реальность. То, что нам известно об истории и устройстве личности, с несомненностью подводит к осознанию, что когда мера хаоса в нашей жизни драматически возрастает и мы переживаем символическую смерть, открываются три пути. На первом из них мы не способны интегрировать и воспринять конструктивный потенциал хаоса, мы даем себя сломить ему. Тогда он опрокидывает человека окончательно, провоцируя регресс и низведение до более низкой ступени существования личности или же влечет за собой физическую смерть.

Далее, чинимый им регресс может носить временный характер, после чего человек возвращается в относительно устойчивое состояние. И лишь в последнем случае мы оказываемся способны обуздать творческую энергию хаоса и сотворить из нее, подобно мифологическим демиургам, новый порядок – порядок высшего уровня, нежели был прежде, до перенесенной символической смерти.

Следующая точка консенсуса религиозных традиций состоит в том, что если мы сознательно и добровольно принимаем символическую смерть, разрушение, совершаем великую жертву, за ними следует рождение к новой – обыкновенно высшей – жизни. Христос умирает на Кресте и воскресает в вечности. О́дин, верховный бог германо-скандинавского пантеона, вешается на мировом древе Иггдрасиль и, достигнув самой грани смерти, обретает великую мудрость. Мифическая птица Феникс погибает в акте самосожжения и затем возрождается юной из пепла. Разрушение освобождает пространство, сметает державшиеся некогда постройки и тем самым дает нам возможность переосмыслить архитектурную планировку собственной жизни и возвести на пустующем месте нечто другое. Борьба с этой грозной стихией, созидательное сопротивление ей раздвигает границы наших возможностей, способствуя рождению новой структуры.

Всякий раз, когда порядок оказывается внезапно опрокинут, например если человек становится жертвой тяжкого предательства, воцаряется первозданная неопределенность. Он больше не знает, где он находится – и с кем именно, кто этот незнакомец перед ним, ему лишь некогда казалось, будто он знал это. Он более не уверен в других, не уверен и в самом себе – он полагал себя зрячим, а не слепым, любимым, а не преданным и одиноким. Контуры будущего расплываются одновременно с настоящим: представление о том, что будет, в мгновение ока покрывается трещинами и распадается на осколки. Былые цели, планы и все ви́дение будущего поколеблено или разрушено. Даже прошлое захлестнуто хаосом. Оно было ложью в этом, может быть, оно было обманом и в остальном, все теперь предстало в новом и зловещем свете.

При отсутствии умения освоить или пережить разрушительную стихию за этим наступает регресс, погружение в глубокую депрессию, бездеятельность и затем бесповоротная дезинтеграция всех ключевых сфер жизни вплоть до самоубийства. Во втором и менее трагичном сценарии происходит компенсация полученных повреждений. С течением времени накал страдания падает, эмоциональный баланс восстанавливается, пустота заполняется, неопределенность уменьшается и жизнь фактически возвращается к былому состоянию. Именно такова реакция на подобный кризис большинства людей.

В последнем случае наблюдается сверхкомпенсация, символическое перерождение за счет использования деструктивной мощи хаоса. Вместо того чтобы пасть жертвой последнего или безвольно ждать, пока его темные воды сами собой отхлынут, человек прислушивается к доносящимся из глубин откровениям. Причиненное ему разрушение открывает глаза на то, что именно было не так в обрушившемся порядке, в чем состояли его уязвимости, в чем он сам согрешил против себя. Рождаются резонные вопросы: «Почему случилось то, что случилось?», «Как предотвратить это в будущем?» Вопросы эти тяжелы и неприятны, ведь если идти их путем до конца, это с неизбежностью означает, что придется пролить изрядно пота и принести жертвы, дабы возвести на пепелище строения более крепкие и совершенные.

Это также предполагает взятие на себя ответственности и признание собственной вины, ведь только то, что слабо, оказывается сметено. Человек осознает, что он был недостаточно внимателен к самому себе – он был тем, кого можно предать. Далее, он был чрезмерно зависим, недостаточно устойчив – тем, кого таковое предательство выводит из строя. Наконец, он не был внимателен к тому, что происходит вокруг – не замечал доброй сотни предвестий беды, медлил, когда нужно было действовать, заметал грязь под ковер и не держал своей внешней жизни в порядке так же, как не держал в нем и внутренней. В этом понимании, в этом взятии на себя ответственности обретаются тогда силы, вдохновение, творческий энтузиазм менять свою жизнь к лучшему, готовить себя к ее вызовам и извлекать уроки из ее ударов.

Ницше принадлежат известные слова: «Was mich nicht umbringt, macht mich stärker», – «Что меня не убивает, делает меня сильнее». Люди часто пытаются неуклюже перетащить их на себя, игнорируя тот факт, что это автобиографическое наблюдение не имеет к ним ни малейшего отношения и вряд ли будет его иметь – путь в эту точку слишком сложен, долог, а экскурсий туда не водят.

Однако даже если осмелиться присоединиться к этим словам, правомерно поиграть с Ницше в лингвистическую игру, в некотором смысле перевернув их. Только то, что нас убивает, может сделать нас по-настоящему сильнее. Тот, кто боится такой «смерти», теряет возможность переродиться для новой жизни. Когда хаос обрушивается, мы должны уметь взять от него то, что не может предложить порядок: ждущую обуздания творческую мощь, понимание наших границ, слабостей и уязвимостей, свободу и полноту возможностей. Подобная «смерть» открывает пути новому началу, если мы оказываемся достаточно сознательны и смелы, чтобы по ним пройти.

* * *

Подводя итоги, мы должны пересмотреть свое отношение ко всем трем группам стрессовых факторов и произвести рекалибровку устаревших шаблонов восприятия. Прежде всего, следует полюбить стихию творческого дискомфорта, увидев его подлинную природу. Ощущаемые в процессе высвобождения энергии уколы стресса, если всецело принять их и перестать сопротивляться, окажутся нежны и сладки. Это именно вызов и возможность, но никак не угроза, и во всяком случае они намного лучше бездействия как по сути, так и по плодам. То же самое верно в отношении неудач, разочарований и утрат. Пускай они угрожают реестру нашего «имущества» и планам по его умножению, но одновременно стимулируют рост куда более важных внутренних условий жизни.

Наконец, большая ошибка совсем открещиваться от явно разрушительных воздействий, от тех громов и молний, что периодически сыпятся с небес. Следует, подобно мифологическим героям, прятать их в мешки и банки, осваивая заключенную внутри необузданную силу. Некоторые полезны сами по себе – речь о малых укрепляющих дозах хаоса в эффекте гормезиса. Другие же, несомненно, вредны, но выбор режима угрозы и жертвы, а не вызова и конфронтации делает их только опаснее. Кроме того, критическая ситуация зачастую открывает дорогу к качественному скачку. Пытаться полностью оградить себя от хищных проявлений жизни и выстроить вокруг райский сад не только лишено смысла, но и идет вразрез с нашими интересами.

Как верно свидетельствует библейская история, нет такого райского сада, где не таилась бы змея, и как раз изнеженность делает беззащитными перед ее коварством. Все формы стресса несут положительный заряд, и искусство состоит в том, чтобы сперва увидеть их природу, тем самым счистив с себя львиную долю негативных эмоций, а затем отыскать меру – точку равновесия между «слишком мало» и «слишком много». В этом мы можем положиться лишь на метод личных проб и ошибок.

Принцип 2. Достаточная ответственность

Человек испытывал потребность в том, чтобы осмыслить окружающий мир и свое положение в нем, за много тысячелетий до возникновения религии, философии и науки. Плоды этой потребности кристаллизовались в форме мифов – небольших историй о существенном, одновременно и буквальных, и символических по содержанию. С возникновением более совершенных способов познания мифы все дальше отступали на задний план, однако имеется сюжет, которого это ни в коей мере не коснулось. Сегодня, как и встарь, он живее всех живых и заново рождается и умирает на страницах книг, экранах и в головах людей. Более того, можно ручаться, что пока человечество существует, он продолжит притягивать, вдохновлять и направлять людей.

Речь идет о героическом мифе – явлении настолько универсальном, что его ключевые черты одинаковы в любую эпоху и в любом регионе мира, будь то Америка, Африка, Австралия или Евразия. Тысячи народов на протяжении всей известной нам истории культуры и совершенно независимо друг от друга пересказывают один и тот же сюжет. Было бы ли это возможным, если бы в нем не была выражена некая истина, настолько существенная и очевидная, что она была многократно сформулирована и сохранена во всех уголках Земли? В любом случае непростительным легкомыслием будет обойти его стороной и не попробовать разобраться в том, что с такой настойчивостью порождало и все еще порождает коллективное бессознательное homo sapiens.

Классический миф о герое начинается с того, что стоящий в центре повествования индивид, человек это или божество, живет упорядоченной и по своим меркам довольно обыденной жизнью. Он не напрягает собственных сил, не пытается выяснить, на что способен, и пребывает в пространстве известного, где все вяло и движется по проторенной колее. С неизбежностью, однако, наступает момент, когда обстоятельства в