Book: Девушка в бегах



Девушка в бегах

Эбигейл Джонсон

Девушка в бегах

Посвящается Рори

Ты был милым малышом и добрым ребенком, и я знаю, что ты вырастешь самым замечательным мужчиной.

© М. Карманова, перевод на русский язык, 2021

© Издание на русском языке, оформление. ООО Издательство «Эксмо», 2021

Обнаружение

Эйден не смотрит фильм.

Когда я понимаю, что он даже не пытается делать вид, что смотрит, по коже разливается тепло.

– Знаешь, ты же сам это выбрал, – я указываю пальцем на свой ноутбук. – Ты же сам говорил: «Не могу поверить, что ты прожила в Нью-Джерси уже почти год и до сих пор так и не посмотрела «Garden State»?[1]

Едва я успеваю произнести эти слова, пальцы Эйдена касаются моего подбородка, и он наклоняется, чтобы поцеловать меня. Это приятный поцелуй – такой, от которого покалывает кожу и весь мир растворяется, пока на планете не останемся лишь мы двое. Свободной рукой Эйден обнимает меня за талию, притягивает к себе, и я негромко выдыхаю. Я могла бы отдаться ему полностью – если бы позволила себе.

Мысль об этом внезапно заставляет меня вернуться в реальность, и я выбираюсь из объятий Эйдена – а потом мы снова неловко усаживаемся рядом в кресле для чтения, рассчитанном только на одного человека. Это кресло, моя кровать, стол и тумбочка из секонд-хенда – больше мебели в комнате не было, – если не считать коробок, которые я так и не удосужилась распаковать.

Эйден отпускает меня, не возражая, – быть может, даже чересчур легко, – и лишь поднимает бровь.

– Ты маму услышала или что?

Покачав головой, я перебираюсь на мягкий подлокотник, устраиваясь так, чтобы мы не прижимались друг к другу.

– Она ушла в лучшем случае час назад. Даже для нее это было бы рекордно короткое первое свидание.

Но все-таки мне хочется выглянуть в окно, и он это понимает.

Эйден крутит в руках нитку, которая болтается на протертой коленке моих джинсов. Непринужденность, с которой он касается меня, отчетливо выдает: он мой парень. Я невольно вздрагиваю, и это заставляет меня чуть отодвинуть ногу.

– Разве будет так ужасно, если она узнает обо мне? – говорит он. – Ну то есть технически же мы уже встречались.

Он бросает взгляд на походные ботинки, стоящие рядом с моим шкафом, – он продал их нам с мамой четыре месяца назад, перед тем как мы летом отправились в национальный парк Смоки-Маунтинс[2]. Я бы предпочла поехать в Диснейленд, но в толпе мама сходит с ума от паники, так что она неожиданно подарила мне поездку в Смоки-Маунтинс и недельный поход по безлюдным местам, который, как я теперь признаю, оказался в каком-то смысле чудесным. Как и симпатичный продавец в магазине спорттоваров REI[3], небрежно сунувший мне свой номер телефона, пока мама изучала походные горелки.

Я прикусываю губу, пытаясь придумать, как сказать, что да, если мама узнает о нем, это будет ужасно, но при этом не произносить слово «да». Останавливаюсь на таком варианте:

– Дело не в тебе.

В ответ Эйден медленно кивает:

– Верно.

– Вовсе нет, – я тянусь к руке, которую он отдернул. – Дело даже не в ней. Дело во мне.

Он безрадостно улыбается мне.

– Стыдишься меня, да? Нет, я понимаю. Парни, которые работают волонтерами в приютах для животных, обычно редкостные козлы.

– Нет, – я позволяю себе изогнуть губы в улыбке. – Но иногда от них несет кошачьей мочой.

Эйден внезапно разражается взрывом искреннего смеха.

– Серьезно? Я постараюсь получше за этим следить.

Я наклоняюсь вперед, чтобы легонько поцеловать его в щеку, и чувствую легкий аромат чего-то свежего и лесного – и уж точно не кошачьей мочи. Я начинаю вставать, и Эйден тянет меня назад.

– А в чем тогда дело? – его голос нежен, как его прикосновения. – Ведь я все жду, что однажды ты просто начнешь игнорировать меня, и я готов признать – это будет очень отстойно. – Его ладонь скользит по моей. – Кэйтелин, ты мне нравишься. Ничего страшного, если ты нравишься мне больше, чем я тебе, но скажи мне, что я не впустую трачу здесь время.

Теперь в Эйдене не осталось ни грамма юмора, который с самого начала очаровал меня. Мы всегда общались легко и весело. А сейчас он выглядит так, словно слова, которые я сейчас произнесу, могут вознести его до небес или раздавить.

И то, что я скажу, его раздавит. Это неизбежно случится – пусть и не специально, пусть даже это причинит боль и мне. Дело вовсе не в том, что Эйден плохой человек, – думаю, тот факт, что он оказался в моей комнате, несмотря на все мамины запреты, говорит сам за себя. Как и тот факт, что он не стал возмущаться и лишь отпустил милую шутку про Рапунцель, когда я сказала, что ему придется залезть по водосточной трубе и тайком пробраться в мою спальню, если он хочет меня увидеть. Я не могла рисковать, позволив ему войти через парадную дверь, как нормальный человек. (От мамы вполне можно было ожидать, что она оставит на двери какую-нибудь незаметную метку, проверяя, не заходил ли ко мне кто-нибудь, пока ее нет.)

Пожалуй, мне стоит подробнее рассказать про маму.

Она замечательная и веселая – но почти все время ее сводят с ума ужасные мысли о том, что со мной случится что-нибудь жуткое. Думаю, это связано с тем, в какой обстановке она выросла. Она не слишком распространялась о своем прошлом. Но я все же знаю, что, когда ей было три года, мать оставила ее у порога трейлера, где жил ее ничего не подозревающий отец. Мать она больше никогда не видела, а родительские навыки отца сводились в основном к тому, что он обычно не забывал ее кормить. Он умер незадолго до моего рождения, так что я никогда не встречалась с ним. Однако, учитывая, что моя мама росла почти без присмотра родителей, в ее отношениях со мной маятник до предела качнулся в другую сторону.

Еще несколько лет назад мне разрешалось пользоваться компьютером только для учебы – а училась я дома. И я думаю, что главной причиной, по которой мама в итоге сдалась и разрешила мне ходить в обычную школу, стали не мои мольбы, а ее страх перед алгеброй. Впрочем, честно говоря, моя голодовка, наверное, тоже повлияла.

Немного больше времени мне понадобилось, чтобы добиться разрешения пользоваться мобильным телефоном – этого я достигла, распечатав в школе подборку новостей о детях, которых похитили и которые спаслись, позвав на помощь с помощью мобильника. Были ли среди этих историй те, которые я написала сама, использовав готовые шаблоны поддельных газет, скачанные в сети? Возможно. Но иногда маму нужно подтолкнуть, чтобы она обуздала свой суперпараноидальный образ мыслей, который определял ее отношение ко мне – и заставлял всегда держать меня в пузыре.

Я узнала, что лучший способ получить то, что я хочу, – либо убедить ее, что мне будет угрожать бóльшая опасность, если она не прислушается к моим предложениям (например, по поводу обычной школы или мобильного телефона), либо просто утаить от нее несколько безобидных деталей (например, в случае с Эйденом).

Мне кажется, что она часто понимает, что я кое-где срезаю углы, не до конца соблюдая ее правила. Но мне нравится думать, что она хоть чуть-чуть гордится мной, когда я догадываюсь, как обойти одно из них. При этом я не настолько глупа, чтобы хвастаться ей знакомством с Эйденом. Поэтому я буквально спихиваю его с кресла, услышав, как внизу открывается входная дверь.

Она побила свой рекорд. Еще даже нет девяти.

– Кэйтелин?

– У себя! – отвечаю я, тут же вскакиваю и толкаю Эйдена к окну.

– И это весь ответ? – В его голосе звучит насмешка, и я обращаю на нее внимание только потому, что у него хватает ума говорить шепотом.

– Знаешь, что случилось с предыдущим парнем, которого мама застала в моей комнате?

– Его пригласили на ужин?

– Ему залили лицо перцовкой.

И все из-за того, что он пытался украсить мою комнату, чтобы пригласить меня на танец. Бедняга. И я тоже бедняга – в итоге все кончилось тем, что мы с мамой переехали сразу же после этого. Мама утверждала, что эти два события не связаны, но я на этот счет сомневалась.

Она называет это жаждой странствий, но я не знаю точно, что это. Какое-то время она может чувствовать себя совершенно нормально, но однажды я прихожу домой из школы и узнаю, что она уволилась с работы и уже распихала по коробкам половину наших вещей – а неупакованное сложила в моей комнате. В дом на две квартиры, где мы жили сейчас, мы въехали примерно год назад, и я надеялась задержаться здесь по меньшей мере до окончания школы. Но для этого нужно было заставить маму обзавестись в Бриджтоне какими-то связями, чтобы ей не захотелось уезжать отсюда в следующий раз, когда ее одолеет жажда странствий.

Моим самым большим достижением в прошлом году было то, что я убедила ее начать ходить на свидания – она не делала этого с тех пор, как умер папа, несмотря на то что приглашали ее часто. Она родила меня, когда ей было всего девятнадцать, так что она была еще молода и выглядела превосходно – благодаря в том числе и тому факту, что мы вместе выходили на пробежку каждое утро. У нее были потрясающие зеленые глаза и густые темно-рыжие волосы, ниспадавшие до середины спины. У меня глаза и волосы были такие же, как у нее, – но выглядели они далеко не так впечатляюще. Главное отличие между нами в том, что у нее кожа светлая и загар к ней не пристает, а у меня – скорее оливковая. Подарок от мужчины, которого я едва помню.

Судя по тому, как она принимается плакать в тех редких случаях, когда мне все-таки удается вывести ее на разговор об отце, я не ожидаю, что она безумно влюбится в кого-то из тех, с кем ходит на свидания, но немного флирта и веселья пойдет ей на пользу. Меня устроит любая причина, которая заставит ее оставаться на одном месте достаточно долго, чтобы оно начало казаться мне домом.

Если она обнаружит Эйдена в моей комнате, грузовик фирмы, организующей переезды, будет стоять у нас во дворе еще до того, как он успеет выбраться из окна.

Я толкаю его еще раз.

– Тебе надо идти.

– Приходи завтра.

– Я… – собираюсь было возразить, потому что понятия не имею, как мне ускользнуть от мамы, но его, кажется, абсолютно устраивает перспектива быть пойманным – и он даже с нетерпением ожидает этого момента. – Ладно.

– Обещаешь?

Я стискиваю зубы почти до скрипа, но осознаю, что он по-прежнему ждет моего ответа на вопрос о том, не впустую ли он тратит со мной время. Я знаю, что хочу ему ответить, но слышу на лестнице мамины шаги и поэтому толкаю его еще раз.

– Обещаю.

Забравшись в окно, он тут же засовывается обратно и, как только я собираюсь отвернуться, целует меня еще раз.

– Иди уже, – шиплю я, заставляя себя не улыбаться. Я позволяю себе выдохнуть, только когда он скрывается по ту сторону рамы, так что я могу закрыть окно и крепко задернуть шторы.

К тому моменту, как мама входит в комнату, я уже сижу за столом, открыв ноутбук – на экране разрешенный сайт, полезный для учебы, – а рядом лежит учебник истории.

– О, привет, секунду, – говорю я, поворачиваю голову, но не отрываю взгляда от страницы, потому что собираюсь изобразить прилежную ученицу. Я буду максимально убедительной. Наконец я торжествующе вздыхаю, будто закончила главу, которую долго читала, и поворачиваюсь лицом к маме, поставив руки на спинку стула и подперев ладонями подбородок.

– Что, новый папа ждет внизу?

В ответ на это мама вздрагивает:

– Молю бога, чтобы он никогда не вздумал оставить потомство. – Затем она хмурится, глядя на меня. – Дорогая, ты в порядке? Ты вся раскраснелась. – Она протягивает руку к моему лицу, чтобы откинуть волосы в сторону и посмотреть поближе. Я отшатываюсь, пытаясь выглядеть не слишком виноватой. Мое лицо обжигают тревога и смущение. Я отсаживаюсь подальше от нее, с непринужденным видом перебравшись на середину кровати.

– Со мной все нормально. Не меняй тему. Может, ты слишком преувеличиваешь? Ты же провела в его обществе меньше двух часов. С этим-то что не так?

– Помимо того факта, что он пытался заглянуть в вырез блузки нашей официантки каждый раз, когда та приносила напитки?

– Фу, правда? – Мои плечи расслабляются – теперь, когда она больше не пытается пристально рассмотреть меня.

– А потом он даже чаевых ей не оставил.

Я морщусь так сильно, что мне становится почти больно. Для тех, кто не оставляет чаевых, есть отдельный котел в аду. В этом году мама сделала мне еще одно послабление – разрешила подрабатывать официанткой после школы, так что я знала это на собственном опыте. Мамин кавалер мог начать ковыряться в носу за столом, но я все равно бы считала, что главный недостаток его характера – скупость.

Она опирается одной рукой на мою кровать, чтобы снять туфли на каблуках.

– Может, уже решим, что пытаться ходить на свидания после тридцати – это зло, и тогда я смогу просто сдаться?

– Если что-то дается трудно, бросай сразу. Ага, урок усвоен.

Наклонившись назад, мама принимается демонстрировать чудеса гибкости, выбираясь из обтягивающих легинсов.

– Может, мне больше понравится десяток кошек?

– Мам.

– И я смогу есть глазурь прямо из банки. Знаешь, всегда мечтала именно так и делать.

– Тогда я брошу школу и начну ходить на прослушивания реалити-шоу. Мама, я пойду на шоу «Холостяк». Правда, я это сделаю.

Выбравшись из легинсов, мама аккуратно сворачивает их и кладет на колени.

– Это так утомляет.

Не уверена, что она имеет в виду – свои неудачи на свиданиях или «Холостяк». Вероятно, и то, и другое. Нам просто нужно немного расширить зону поиска. Я более чем уверена, что ей понравится сюрприз, который я для нее готовлю.

– Ладно, ты не сердись, – произношу я, вскакивая на ноги. – Пусть даже день рождения на следующей неделе у меня, я приготовила подарок тебе. Я знаю, ты не хочешь, чтобы я что-то публиковала о себе в Сети, потому что ты слишком много смотришь новости. – Я тяну ее за руку, заставляя сесть на стоящее у стола кресло. – А я нет, – быстро добавляю я, заметив, как она начинает бледнеть. – Но ты же взрослая, и я подумала, что ты, может… будешь… более… успешной, – я говорю медленнее и, наклонившись над ней, быстро нажимаю на клавиши в поисках нужного сайта. – Вот оно! Смотри, уже полдесятка сообщений, – я показываю на маленький счетчик на экране и жду, пока с ее лица исчезнет выражение удивления и паники.

Но оно не исчезает.

Она тянется к ноутбуку и спрашивает – ее голос звучит очень глухо:

– Кэйтелин, что ты наделала?

– Это крайне приличный сайт знакомств для «зрелых взрослых людей, ищущих долгосрочных отношений», – поясняю я, цитируя их слоган. – Я создала профиль для тебя, и там много мужчин, которым ты интересна, несмотря на то что у тебя есть дочка, которой почти семнадцать, и вообще. Смотри, я даже добавила фото, которые мы сделали в день, когда сюда переехали.

– Когда? – она резко хватает меня за запястье и сжимает пальцы почти до боли.

– Я сделала это после того, как ты ушла на свидание. Я подумала… прости. Я все удалю. – Она все преувеличивает. Снова. Я же не раздавала на каждом углу копии ее карты социального обеспечения. Я просто хотела помочь ей сходить на свидание, которое не закончится совместным поеданием мороженого с печеньем и просмотром фильмов с Джейсоном Стейтемом.

Я удаляю ее профиль меньше чем за минуту. Как только я заканчиваю, мама захлопывает крышку ноутбука, вытаскивает из сумочки телефон и сразу же кому-то звонит.

– Это я, – говорит она так спокойно, что у меня волоски на руках встают дыбом. – Возможно, у нас проблема. Мне нужно узнать… – Ее пальцы крепче стискивают телефон. – Как долго?

Еще не успев повесить трубку, она двигается по комнате – распахивает дверь моего шкафа, вытаскивает старый рюкзак, от которого я собиралась избавиться. Затем она принимается выдвигать один ящик за другим, вытаскивать из них одежду и в беспорядке запихивать ее в рюкзак.

– Что ты делаешь?

– Нужно уходить. – Опустошив ящики, она даже не утруждает себя тем, чтобы их закрыть. Эта небрежность со стороны человека, который регулярно гладил мои носки, пугает меня больше, чем ее слова. Я не двигаюсь с места.

– Кэйтелин, надо идти! – Она подходит к столу и дергает меня в сторону с такой силой, что я чуть не падаю на пол. Учебник истории падает со стола, и, когда он с глухим стуком ударяется об пол, мама стискивает мою руку еще сильнее.

– Мама, прекрати! Мы не станем уезжать просто из-за того, что я создала тебе профиль на сайте знакомств. Его больше нет, я удалила. Я понимаю, тебя ужасно пугают такие вещи. – Подняв брови, я добавляю, обращаясь скорее к себе: – Но ты пугаешь меня. – Сердце болезненно колотится в груди. Я как раз собираюсь сказать ей, что схожу в магазин за горячей карамелью к мороженому, пока она примет ванну. Но она не собирается успокаиваться и совершенно не стесняется своего поведения. Она лишь еще сильнее сжимает мою руку.

– Что происходит? – спрашиваю я.

Подняв взгляд, она пристально смотрит мне в глаза – лишь несколько мгновений, но этого достаточно, чтобы придать вес ее словам. Она выпускает мою руку.

– Они нашли нас.



Бегство

– Кто нас нашел? С кем ты говорила?

Я замираю посреди комнаты, но кровь кипит так, будто я только что пробежала марафон. Мама чересчур осторожна, и я привыкла, что она беспокоится о мелочах. Она даже может внезапно приехать за мной посреди ночи, когда я решаю остаться у друзей, или установить следящую программу на мой телефон. Однажды она даже заставила меня «порвать отношения» с лучшей подругой, когда узнала, что ее мама – полицейская и держит дома оружие. И было бесполезно объяснять ей, что оружие хранится в сейфе, а моя подруга не знает даже, где он находится, не говоря уже про код.

Но сейчас… Она не в панике. Она не выглядит испуганной. Она выглядит пугающе.

– Забери из ванной только самое нужное. Я все объясню, как только мы сядем в машину.

Я больше не задаю вопросов, потому что замечаю, как ее лоб блестит от пота, как она обходит мою комнату, быстрыми методичными движениями собирая вещи в рюкзак.

Мамина паранойя для меня не новость, но в последнее время мы справлялись весьма неплохо. Да и раньше, даже в худшие моменты, она никогда не вытаскивала меня из дома с собранными впопыхах сумками. Конечно, раньше я всегда следовала ее строгим правилам относительно интернета – ну, по большей части, – но устраивать такой переполох из-за профиля на сайте знакомств?

Это какая-то бессмыслица. Заметив, что я не прониклась ее серьезностью, мама произносит:

– Прямо сейчас. Ты должна довериться мне.

И я подчиняюсь. Я не понимаю, что происходит и почему с ней случился самый невероятный приступ паники за все время, но я понимаю: что-то не так и она делает то, что считает нужным для нашей безопасности.

И пока что этого достаточно.

Протолкнувшись мимо нее в свою ванную, я принимаюсь собирать нужные вещи – но нужные для чего? Как я могу подготовиться к поездке, о которой ничего не знаю? Мама часто дышит, то и дело бросая взгляды в сторону коридора, в направлении своей комнаты. Я замечаю, как в ее лице мелькает выражение уверенности и решительности… но не удивления. Как будто она почти что ждала этого момента.

После этого я больше не медлю. Я выгребаю все с нижней полки аптечки и скидываю в косметичку. В спальню я возвращаюсь одновременно с мамой. Она переоделась в джинсы и темную футболку и тоже собрала вещи. Она подгоняет меня вперед по коридору, вниз по лестнице, через кухню. По пути она зажигает везде свет и, заглянув в комнату, включает телевизор и выкручивает громкость на максимум. Я наблюдаю за ней, словно вижу ее впервые.

Затем мы выходим из дома – не через главный вход, а через заднюю дверь, пробегаем через двор босиком, прямо к деревянному забору высотой в пару метров, отделяющему наш участок от соседского. Мама перекидывает на другую сторону наши ботинки и вещи, а затем нагибается и переплетает пальцы.

– Я тебя подтолкну. – Каждое ее движение напоминает, что медлить нельзя.

Я опираюсь ногой на ее ладони, и она подбрасывает меня вверх с такой силой, что я невольно вскрикиваю. Мама ростом всего полтора метра с небольшим, в ней килограмм пятьдесят едва наберется. Неожиданное проявление силы заставляет мою кровь бежать по жилам еще быстрее.

Доски больно впиваются в живот, но затем мне удается перекинуть через забор обе ноги и спрыгнуть вниз. Ладони ударяются о мокрую траву, и, прежде чем я успеваю обернуться и задуматься о том, как мама без посторонней помощи переберется через забор, она уже приземляется рядом со мной.

– Мам, – произношу я, впечатленная увиденным, несмотря на то что паника вот-вот настигнет меня. Словно не слыша, мама хватает меня за руку, едва я успеваю натянуть ботинки. Мы пробегаем еще через один двор, заворачиваем за угол дома и останавливаемся. Мама направляется к входной двери – здесь живет мистер Гиллори.

– Не говори ни слова, – велит она мне, ставит наши рюкзаки так, чтобы их не было видно около двери, и изображает широкую улыбку. Затем она звонит в дверь.

Мистеру Гиллори уже за семьдесят, у него приличное брюшко и густая копна серебристо-белых волос, которые резко контрастируют с его темной кожей. Даже в такое время, открыв дверь, он встречает нас своей обычной дружелюбной улыбкой.

– А, здравствуйте, Мелисса, Кэйтелин. Чем я могу вам помочь этим замечательным пятничным вечером?

– На самом деле нам немного неудобно, – произносит мама с таким видом, будто ей и правда неловко. – У нас тут вечеринка для девочек, со всякими вредными вкусностями, и мы решили, – она обнимает меня, так что мы легонько стукаемся головами, – что не сможем спать спокойно, пока не съедим столько коричного печенья, сколько весим сами. Не найдется ли у вас лишней чашки сахара? Потом мы с радостью вас угостим!

Мистер Гиллори, похоже, счастлив выдать нам столько сахара, сколько потребуется. Мы идем на кухню следом за ним – точнее, я иду. Мама куда-то пропадает, как только мы переступаем порог. Прежде чем я успеваю озадачиться вопросом о том, нужно ли мне молчать и дальше, она появляется снова. Мистер Гиллори выпрямляется, вытащив из нижнего кухонного шкафчика почти полный пакет сахара.

– Отлично, – мама выхватывает у него пакет – пожалуй, слишком быстро. – Мы занесем печенье завтра.

Как только мистер Гиллори провожает нас до двери и закрывает ее за нами, мама снова подхватывает наши рюкзаки, хватает меня за руку и тянет на тускло освещенную улицу. По пути она высыпает сахар в мусорку и достает из заднего кармана связку ключей. Не ее ключей. Рядом с ними болтаются маленький складной нож и брелок со звездой «Dallas Cowboys»[4].

Через несколько секунд мама уже открывает водительскую дверь машины мистера Гиллори – винтажного кремового «Меркьюри Комет». Затем она тянется через сиденье и открывает для меня дверь с пассажирской стороны.

– Ты взяла его ключи? Зачем ты это сделала?

В свете фонаря черты ее лица выглядят резкими.

– Кэйтелин, в машину. У нас нет на это времени.

Я понимаю, что мама ведет себя так, потому что она любит меня и заботится обо мне и хочет, чтобы у меня было то, чего никогда не было в ее детстве: безопасность. Именно поэтому я никогда не отказывалась следовать ее правилам; я просто обходила их. И да, мне по-прежнему приходилось иметь дело с ее паранойей, но я могу сказать, что она изо всех сил старается оградить меня от нее. Так что я не возражала против запрета на социальные сети и того, что каждый новый знакомый должен получить ее одобрение.

В конце концов, мне кажется, я ко многому легко отношусь, но угонять машину соседа? Это настолько неправильно, что пересиливает потрясение, до этого заставлявшее меня молчать.

– Мы не можем просто так забрать машину мистера Гиллори. Почему мы не можем поехать на нашей? Или, еще лучше, зачем нам вообще уезжать?

– Мы позаботимся о том, чтобы вернуть ее, но…

У меня за спиной раздается вой сигнализации. Из нашего дома.

Вытаращив глаза, мама смотрит мне через плечо, и впервые в жизни я слышу, как она ругается. Потом она произносит:

– Мы опоздали.

Дорога

Мы опоздали.

Понятия не имею, что это значит.

Я лишь вижу, что мама выглядит так, будто на нашем пути торнадо. Оглянувшись назад, на наш дом, я замечаю, как кто-то проходит мимо окна спальни на втором этаже.

Я сажусь в машину.

– Пожалуйста, – говорю я неожиданно охрипшим голосом. – Что происходит?

Вместо ответа мама выезжает со двора, обращая больше внимания на зеркала, чем на дорогу впереди. Обернувшись, я вижу, как темная фигура выпрыгивает на улицу со двора мистера Гиллори. Она пускается бежать за нами.

Мы объезжаем припаркованную машину, а затем нас выносит на тротуар – сделав резкий поворот, мама с трудом справляется со старой машиной, у которой нет усилителя руля.

– Пристегнись.

У меня так сильно дрожат руки, что пристегнуть ремень удается только с третьей попытки. Какая-то машина, которую я не заметила раньше, врезается в нас, и моя голова ударяется об окно так сильно, что перед глазами вспыхивают искры. Я моргаю, оглушенная болью, осколки стекла дождем сыплются на меня. Та машина отстает от нашей – то есть от машины мистера Гиллори, – раздается скрежет металла, и картинка снова обретает четкость.

– Ты в порядке? Кэйтелин, ответь мне! – Машину разворачивает, когда мама резко тормозит, а затем снова включает первую передачу.

– Я в порядке.

На самом деле, конечно, нет. Еще никогда в жизни я не была настолько не в порядке. Несмотря на то что через несколько минут мы теряем из виду другую машину, мама то и дело бросает быстрые взгляды на зеркала – от попыток уследить за тем, куда она смотрит, у меня начинает ужасно болеть голова. Я больше ничего не говорю – даже когда двадцать минут спустя она заезжает на парковку у аптеки «Walgreens».

– Вернусь через восемь минут. Не двигайся.

И она оставляет меня одну. Я вижу, как она проходит мимо десятка машин, затем резко останавливается, опирается на капот белого минивэна. Ее тошнит. Потом она выпрямляется и заходит в магазин.

Оглушенная, я чувствую, как из десятков мелких порезов на руках сочится кровь. Сбоку по голове стекает что-то теплое. Я касаюсь этого места, потом смотрю на пальцы и едва успеваю открыть дверь, прежде чем стошнить.

Безуспешно попытавшись закрыть помятую дверь, я просто сижу и смотрю в никуда, совершенно не веря в происходящее. Я как раз собираюсь попробовать разобраться с дверью еще раз, когда вижу, как мама выходит из магазина с плотно набитыми пластиковыми пакетами в руках. Она направляется не к своей двери, а к моей, и легко распахивает ее. Затем она просовывает руку мне за спину и помогает мне выбраться из машины, тщательно стараясь не запачкаться в моей рвоте. У меня кружится голова, но, по крайней мере, меня больше не тошнит.

В свободной руке у нее связка ключей. Она поднимает ее, и неподалеку раздается писк отключенной сигнализации. Мама подводит меня к пассажирскому сиденью своей новой машины – серебристого цвета – и пристегивает меня. Прежде чем закрыть дверь, она на секунду застывает, явно глядя на кровь, накапавшую на мое плечо.

– С тобой все будет в порядке, – говорит она, резко дернув подбородком, но, когда она загружает пакеты на заднее сиденье, их шорох вызывает дрожь.

Я понимаю, что ужасно далека от состояния, которое называется «в порядке» – особенно когда замечаю огромный запас протеиновых батончиков и бутылок с водой, а также столько наборов первой помощи, что хватило бы открыть больницу. Мама забирается на водительское сиденье.

– Мы угоняем еще одну машину, – произношу я. Наверное, у меня шок. Иначе я вряд ли смогла бы произнести это настолько спокойно. – Машину покупателя, которого мы даже не знаем.

– Нет, – поправив зеркала, она выезжает с парковки. – Не покупателя, а сотрудника.

Прежде чем я успею спросить, какая разница, она поясняет:

– Обычный покупатель выйдет из магазина намного раньше, чем человек, который должен сначала закончить смену. Надеюсь. Мне нужно по крайней мере два часа, прежде чем он сообщит об угоне.

Я чувствую, как леденеют руки.

– Я не… – Зубы начинают стучать. Включив печку, мама направляет поток теплого воздуха на меня.

– Кэйтелин, прости меня, – она делает глубокий вдох. – Я даже не знаю, с чего начать.

Я слушаю ее, а картины произошедшего тем временем проносятся в моей голове: кто-то вломился в наш дом. Мы угнали машину.

– Но я позабочусь о твоей безопасности.

Кто-то попытался вытолкнуть нас с дороги. Мы угнали еще одну машину.

– Мне нужно, чтобы ты в точности делала, что я скажу, и я обещаю, что все будет хорошо.

– Мама, кто были эти люди, и почему они… – От воспоминания о том, как в нас врезалась другая машина, меня пробирает дрожь, словно мне за шиворот вылили холодную воду. – …Погнались за нами?

От разговора гудит голова, но я знаю, что, если я не задам эти вопросы, будет еще хуже.

Я вижу, как каждое мое слово заставляет ее морщиться.

– Я объясню все, что смогу, но я не могу объяснять и вести машину одновременно. Прямо сейчас мне нужно доставить нас в безопасное место, а потом все обдумать.

Она смотрит на меня.

– Пожалуйста, Кэйтелин.

Я хотела бы позволить ей это, но не могу.

– Мне стоит бояться?

Я ожидаю, что она скажет «нет».

– Я не позволю никому тебе навредить.

Она замолкает, и мне кажется, что проходит целая вечность.

– И я люблю тебя сильнее, чем кто-либо.

От головной боли мне трудно ясно мыслить.

– Мы участвуем в какой-то программе защиты свидетелей?

Она знала, что пора уходить. Она умеет угонять машины так, чтобы ее не поймали. Она больше не дрожит.

– Мама? Откуда ты знаешь, как все это делается?

Она отвлекается от контроля за зеркалами, чтобы посмотреть на меня.

– Нет, мы не в программе по защите свидетелей. Я допустила ошибку, когда была младше, и мне пришлось научиться всему этому.

Я допускаю ошибку, повернувшись на сиденье, чтобы посмотреть назад, – и от головной боли мне кажется, будто машина кружится вокруг меня. На целую минуту мне приходится сосредоточиться на дыхании, и только тогда я снова обретаю способность говорить.

– Ошибку? Какую ошибку?

– Ошибку, от которой я больше не могу убегать.

Укрытие

Через несколько часов я уже даже не понимаю, в каком мы штате. Мама сворачивает к придорожному мотелю, за которым простирается березовая роща. Здание выглядит совершенно непримечательно за исключением мигающего неонового указателя с изображением девочки, ныряющей в бассейн. Мотель достаточно удален от любых населенных пунктов, чтобы казаться пугающим даже без учета обстоятельств, которые нас сюда привели. Ближайший признак цивилизации – крошечный торговый центр, мимо которого мы проехали, находится примерно в полутора километрах отсюда – судя по вывескам, там были ломбард, секонд-хенд и заправка, на которой работала только одна колонка. Пригладив волосы, мама смотрится в зеркало заднего вида, проверяя, как выглядит помада, а затем вылезает из машины и велит мне оставаться на месте.

– Твоя рубашка, – говорю я, и она замирает, открыв дверь. Посмотрев вниз, она замечает кровь на плече. Это я запачкала ее, когда мы пересаживались в другую машину у «Walgreens».

Она вытаскивает заколки, удерживавшие ее прическу, и тщательно укладывает на плечо длинные темно-рыжие волосы. Затем уходит, скрывается в помещении администратора и возвращается через несколько минут с ключом от пятого номера.

От потока холодного воздуха из кондиционера у меня снова начинают стучать зубы, и я позволяю маме отвести меня к кровати и усадить на бледно-розовое покрывало. Шторы уже задернуты, но она поправляет их снова, а затем вешает на ручку двери снаружи табличку «Не беспокоить».

Затем она снова уходит, но быстро возвращается с моим рюкзаком, своей спортивной сумкой и пакетами, добытыми во время восьмиминутного визита в аптеку. Доставая различные средства первой помощи, она заговаривает со мной. Промывает порезы на моих руках, а затем переходит к голове. Теплые пальцы осторожно касаются источника боли у моего виска.

– Я не могу отвезти тебя в больницу. Мы сделаем все, что можно сделать своими силами. Порез неглубокий, но я не смогу его зашить, так что, скорее всего, останется шрам.

Ее пальцы придвигаются чуть ближе к линии волос.

– Голова кружится?

– Не так сильно, как раньше.

– Хорошо.

Еще через пять минут она снова присаживается рядом со мной и подносит руку ко рту, кусая ноготь большого пальца – такой знакомый жест в такой немыслимой ситуации, что я чувствую комок в горле.

– Возможно, у тебя сотрясение.

Однажды со мной уже было подобное – когда я упала с дерева. На этот раз я чувствую себя еще хуже.

– Ты обещала объяснить. Мам…

– Прекрати. – Она резко выпрямляется. – Нет времени объяснять тебе все. Мне нужно избавиться от этой машины и…

– Тогда объясни мне часть. Хоть что-то.

Она не хочет говорить ничего, это очевидно, но она все же начинает отвечать – возможно, потому, что кровь сочится из моих порезов буквально у нее на глазах.

– Я скрывалась очень долго, еще до того, как у меня появилась ты.

– Папа знал?

Она медлит, словно ответ может дать больше, чем она хочет.

– Он… Нет, он не знал.

Кровать проседает, когда она опускается на нее рядом со мной.

– Я была осторожна, всегда была осторожна. Иногда я почти верила, что они больше не ищут… – Она обрывает себя, не договорив фразу. – Но теперь все иначе. Нам не скрыться. Они знают, как мы выглядим, где мы живем…

Потому что я показала им. Вот чего она не произносит вслух. Я создала профиль на сайте знакомств, с фотографией, где мы стоим на фоне нашего дома – в который они потом вломились. Номер дома не был виден на фото, только дерево и край здания. И я даже не использовала ее полное имя. Но кто-то нашел нас. Меньше чем через два часа после того, как я разместила пост.

Это невозможно. Нельзя отыскать человека так просто и быстро, правда же?

Кажется, меня снова вот-вот стошнит.

Она снова поправляет мои волосы, откидывая их назад – осторожно, не делая резких движений.

– У тебя сотрясение, поэтому тебя нужно будить каждый час. Так что я поставлю будильник на телефоне.



Она тянется к другой сумке, достает из нее одноразовый мобильник и кладет его мне в ладонь. Я пытаюсь вернуть его.

– Почему ты не сможешь просто сама разбудить меня? – Она не отвечает сразу, и я сжимаю ее предплечье свободной рукой. – Мам?

Она вздрагивает.

– Потому что мне надо идти.

Она высвобождает руку.

– Слушай внимательно. Тебе нельзя выходить из этой комнаты, что бы ни случилось. Не открывай дверь. Не выглядывай в окна. Не пользуйся местным телефоном. Не отвечай, если он зазвонит. Не совершай исходящих вызовов с мобильника.

Поколебавшись, она выдергивает телефонный шнур из стены. Даже если бы я собиралась нарушить ее приказы – а я не собиралась, – она лишила меня возможности выбора.

– Это только на несколько дней. Я позвоню тебе, как только смогу.

Я смотрю на нее.

– Серьезно, ты оставишь меня здесь? Почему мы не можем пойти в полицию?

– Потому что полиция не может нам помочь!

Ее голос внезапно звучит так громко, что я отшатываюсь.

Уже мягче она поясняет:

– Прости, но времени больше нет. Нас ищут прямо сейчас. Вспомни, как быстро они нас нашли по тому профилю на сайте. Вероятно, они уже добрались до машины мистера Гиллори, а значит, совсем скоро они найдут и эту.

Она показывает себе за спину – на серебристый автомобиль, припаркованный снаружи.

– Мне нужно идти, и ты не пойдешь со мной. Тебе нельзя.

Я чувствую, как дрожат губы.

– Ты не можешь меня просто так оставить. Ты ничего мне не рассказала. Почему мы прячемся? Кто гонится за нами? Где ты научилась угонять машины?

Она молчит, снова осматривает комнату, задергивает шторы еще плотнее, смотрит куда угодно, только не на меня.

– Пожалуйста, возьми меня с собой, – произношу я. Но умолять ее бесполезно – как обычно. Не важно, о чем я прошу – пойти спать на час позже или поехать куда-то с друзьями, чью машину она не проверяла. Теперь ее паранойя начинает казаться пугающе оправданной и при этом заразной.

– Нет, здесь ты будешь в безопасности, если сделаешь все так, как я говорю. Поняла?

Пока я поняла только то, что мама врала мне всю жизнь.

– Если ты уйдешь, разве я буду в безопасности? Я же ничего не знаю!

Она останавливается, потому что эти последние слова я почти выкрикиваю, и смотрит прямо на меня – впервые за последние несколько минут. Ее взгляд обращается сначала на мою забинтованную голову, затем на капли крови на моей рубашке. Ее пальцы слегка дергаются, и не в силах сдержаться она делает шаг ко мне. И вот мама уже обнимает меня и гладит по голове.

– Если бы был какой-то другой способ, я бы им воспользовалась. Я совершила ошибку. Когда придет время, за нее заплачу я – не ты.

Она отстраняется, чтобы встретиться со мной взглядом, не выпуская меня из рук.

– И если бы я не считала, что ты достаточно сильная и достаточно умная, чтобы тебя можно было оставить… – Она поднимает взгляд и смаргивает слезы, прежде чем снова посмотреть на меня. – Прямо сейчас ты должна быть сильной. Мы обе должны быть сильными. Я понимаю, ты испугана и растеряна, но на счету каждая секунда. Скажи мне, что ты это понимаешь, Кэйтелин.

Произнося мое имя, она слегка встряхивает меня.

Последние несколько часов я была настолько погружена в собственный страх, что мне и в голову не приходило – она тоже боится. Она никогда не выглядела настолько испуганной, как я. Она принимала каждое решение без малейших сомнений, она действовала быстро и эффективно. Но сейчас, оказавшись рядом с ней, я чувствовала, как она дрожит, как холодны ее руки, лежащие на моих плечах, и понимала, что страх пожирает ее так же, как и меня. Возможно, даже сильнее, потому что она думала не только о себе, но и обо мне.

Всегда.

Каждое решение. Каждое правило. Каждый безумный параноидальный поступок. Она защищала меня, готовила меня.

К этому.

Голова болит слишком сильно, чтобы кивнуть, но я озвучиваю правду, которую ей нужно услышать:

– Я понимаю.

Мама стискивает мои плечи, ее подбородок вздрагивает, а потом она подавляет эмоции и выпрямляется.

– Комната оплачена, и у тебя достаточно еды и воды по меньшей мере на неделю, но все это кончится раньше. – Она продолжает говорить, повторяя правила, о которых уже мне рассказала, и я понимаю, что она не хочет оставлять меня так же сильно, как я не хочу ее отпускать.

– Ладно, – перебиваю я ее. – Я останусь тут, не буду ни с кем контактировать, я не… не испорчу все на этот раз. – Я пристально смотрю на одноразовый телефон, не рискуя поднять взгляд на нее. – Как только ты уйдешь, я позвоню Регине, чтобы она заменила меня на работе, и завтра я должна была встретиться с Кармель, чтобы подготовиться к контрольной по истории, к понедельнику…

– Нет, тебе нельзя никому звонить. – Ее пальцы впиваются в мое плечо. – Вообще никому. Они нашли нас по фото. По фото. Будь уверена, они следят за всеми, кого мы знаем.

– Но я потеряю работу, и я обещала Кармель, что мы вместе повторим про Варфоломеевскую ночь. Она постоянно забывает, кто такие гугеноты, и… и… – Я путаюсь в словах, пытаясь выговорить их как можно быстрее, чтобы она поняла. Я не могу просто исчезнуть. Мы наконец-то задержались на одном месте достаточно долго, чтобы люди начали переживать, если однажды я просто пропаду. А как же Эйден? Он будет ждать меня у библиотеки, там, где мы всегда встречались. Если я не приду, он решит, что это и есть мой ответ, что я для него важна, а он для меня – вовсе нет.

Я разобью ему сердце, а я этого не хочу. Я ничего этого не хочу.

Я чувствую, как дрожат губы, а затем мама снова обнимает меня.

– Прости, я не хочу, чтобы ты проходила через это, и я все исправлю. Обещаю, я все исправлю.

У меня сдавливает горло. Я задаю вопрос, который никто, никогда не должен задавать своей матери:

– Что, если что-то случится с тобой?

Она молчит так долго, что я начинаю слышать, как бьется мое сердце.

Она открывает рот, закрывает его, потом открывает снова.

– У меня больше нет выбора.

Затем она обнимает меня, прижимает к себе, и от этого меня снова начинает мутить, но я так же крепко обнимаю ее в ответ.

– Просто скажи мне… кто тебя преследует? – спрашиваю я, когда она идет к двери.

Она останавливается, уже взявшись за дверную ручку, и, хотя мне не видно ее лица, я догадываюсь, что она отвечает, крепко зажмурившись:

– Что бы ни случилось, пожалуйста, помни, что я люблю тебя.

Выход

Мама не звонит.

На первый день я убеждаю себя, что у нее могло найтись множество причин задержаться. Может, возникли проблемы с машиной. Может, она потеряла телефон или у него села батарейка. Может, то, что ей нужно было сделать, заняло больше времени, чем она рассчитывала.

Могло случиться миллион вещей, еще не означающих, что случилось нечто плохое.

Но все же… может быть, она ранена.

Может быть, они нашли ее.

Может быть, они убили ее.

Я не сплю.

* * *

На второй день я больше не могу врать себе. Мама должна была позвонить. Она могла скрывать от меня что угодно, но не свою любовь. Она бы никогда не оставила меня вот так, одну, на несколько дней. Значит, у нее не было выбора.

Потому что ее ранили.

Потому что ее нашли.

Потому что ее убили.

Я обгрызаю все десять ногтей. Я не останавливаюсь, даже когда пальцы начинают кровоточить.

Я раскачиваюсь взад-вперед, сидя в углу кровати.

* * *

Посреди ночи я разбираю телефон на части. Я не спала два дня, и мне слишком сложно не поддаться желанию сделать хоть что-то, что угодно. Может, в мобильнике что-то сломалось, и поэтому звонок не проходит. Это самообман, но я упорно цепляюсь за него, пока не обнаруживаю, что вокруг меня валяются обломки телефона, а по щекам текут слезы.

* * *

Прошло три дня с тех пор, как я говорила хоть с кем-то.

Три дня.

Большую часть времени я провожу, пытаясь собрать телефон – с какой стати я вообще решила, что смогу вот так вот просто разобрать его и собрать снова? Когда мне удается более или менее придать мобильнику первоначальный вид, я включаю его. Загорается дисплей, звучит приветственная мелодия. Мне хочется швырнуть телефон об стену.

Вместо этого я нарушаю первое мамино правило: выхожу из номера. Я не отхожу далеко, но с каждым шагом мне кажется, будто я на прицеле у тысячи врагов. И все же усталость притупляет панику, и у меня нет другого выбора. Я должна узнать.

Метрах в пятнадцати от входа я замечаю старый таксофон – может, он даже ближе, – но на то, чтобы дойти до него, у меня уходит вечность. Еще больше времени проходит, пока я кидаю в него мелочь и набираю номер своего мобильника. И когда я слышу, как его звонок громко и отчетливо доносится с другого конца парковки – телефон ловит сигнал прекрасно, – у меня подгибаются колени.

Я опускаюсь на колени, не выпуская из рук телефонной трубки, и понимаю:

«Я осталась одна».

* * *

Как только я вхожу в номер, стены словно бесконечно раздвигаются, лишая меня хотя бы того подобия чувства безопасности, которое я ощущала, когда еще верила, что мама вернется.

Что-то случилось, точка. Я не даю своим мыслям идти дальше этого факта. Маме пришлось поменять планы, а значит, и мне придется поменять мои.

Я снова беру мобильник, и уже почти набираю номер Регины, но тут мышцы судорожно сжимаются. Мы с ней собирались встретиться в кафе сегодня днем, а сейчас уже три часа с чем-то, а это значит, что она, наверное, собралась с духом, чтобы прошептать «привет» Эвану, новому помощнику официанта, и тут же сбежала, не дав ему возможности ответить. Держу пари, прямо сейчас она сидит в третьей туалетной кабинке справа, методично разрывая на кусочки квадратик туалетной бумаги, и жалеет о том, что меня нет рядом, чтобы рассказать ей о том, улыбнулся ли он в ответ, какой уголок рта был при этом выше и как он выглядел после того, как она убежала – огорченным или обрадованным.

Он точно был огорчен этим – как и всегда, – а я ведь была так близка к тому, чтобы заставить ее выждать хотя бы секунду и дать ему сказать «привет» в ответ.

Но меня не было рядом. Я не пришла и даже не позвонила. Одноразовый мобильник у меня в руке стал ужасно тяжелым. Мой телефон, тот, который мне пришлось оставить, вместе с большей частью моей жизни, чем я предполагала, без сомнения, разрывался от сообщений и пропущенных звонков от нее и от Кармель.

Эйден.

Я должна была встретиться с ним два дня назад.

Ведь я все жду, что однажды ты просто начнешь игнорировать меня.

Телефон выскальзывает из пальцев и падает на пол. Вот что он мне тогда сказал, и получилось, что именно так я и поступила. Я могу представить его лицо, его всегда расслабленную, теплую улыбку, которая постепенно гаснет по мере того, как проходит минута за минутой, а я все не прихожу. Наверное, он тоже посылал сообщения, чтобы узнать, все ли со мной в порядке.

К этому моменту он, наверное, решил, что его ожидания оправдались?

И я даже не могу связаться с ним, чтобы все объяснить. Не могу связаться с Региной. С Кармель или с кем-нибудь еще. Вот почему мышцы сводит судорога. Я не знаю, что может случиться с человеком, которому я позвоню.

Пусть лучше думают, что я просто свалила.

Забила на нее.

Разбила сердце ему, потому что мне стало все равно.

Обхватив себя руками, я прерывисто вздыхаю.

– Мама, где ты?

* * *

Стены не становятся ближе, как бы я ни старалась мысленно сократить расстояние между ними. Я считаю, сколько шагов от одной стены до другой, это не помогает, но помогает кое-что другое. Сколько я себя помню, у нас с мамой был ритуал, который мы выполняли каждый раз, когда переезжали в новое место. Прежде чем распаковывать вещи или выбирать, кому какая спальня достанется, мы играли в игру, в которой мне нужно было найти выход из каждой комнаты. Когда я была маленькой, нужно было просто указать на окна и двери. Но когда я стала старше, сказать, что я могу выбраться через окно на первом этаже, было уже недостаточно. Мама заставляла меня показывать, как я доберусь до него, как открою, когда оно непременно застрянет, а потом продемонстрировать, как быстро и тихо я смогу выбраться. Просто на всякий случай.

Мама всегда объясняла, что это в ней говорит скаутское прошлое.

Девочка-скаут, блин.

В этом номере мотеля только две комнаты. В спальне входная дверь и два больших окна, а в уборной есть только маленькое окошко над унитазом – откидная форточка с петлями у нижнего края, которые держатся на заржавевших шурупах. От одного взгляда на них у меня начинают болеть пальцы.

Чтобы их открутить, понадобится несколько часов, если у меня это вообще получится. И я не хочу этим заниматься. Я хочу вернуться на кровать, свернуться клубком и спать, пока мама не разбудит меня и не скажет, что все это – плохой сон.

Унитаз скрипит, когда я забираюсь на него, а когда я берусь за шурупы, ржавчина пачкает пальцы. В итоге у меня уходит на это немногим больше часа. Приходится пожертвовать двумя ногтями, прежде чем последний шуруп поддается. Его я оставляю на месте, хотя и наполовину открученным, и возвращаюсь обратно в спальню.

Я не подхожу к кровати, потому что на этот раз поиск выходов совсем не кажется игрой, и спать слишком страшно. Вместо этого я усаживаюсь на пол и принимаюсь рассматривать мамино обручальное кольцо. Папа отыскал его на блошином рынке – обычная аляповатая бижутерия. Я наблюдаю за игрой света в его гранях, и в итоге засыпаю или, точнее сказать, теряю сознание. Мне снится, будто Эйден забирается в окно и мама застает его в моей спальне. Я понимаю, что это сон, потому что она приглашает его остаться на ужин. Я вздрагиваю каждый раз, когда кто-то стучит вилкой о тарелку.

Меня будит резкий звук – на парковке хлопает дверь машины. Спрятав кольцо на цепочке под рубашку, я нарушаю еще одно мамино правило – бросаюсь к окну и отодвигаю штору, чтобы выглянуть наружу. Тонкую занавеску я не трогаю, так что все, что я вижу, довольно туманно – последний луч солнца как раз скрывается за горизонтом. И все же мне удается понять: человек на водительском сиденье – точно не моя мама. У меня нет времени, чтобы обдумывать острую вспышку разочарования, потому что мамина паранойя пропитала меня насквозь. Как будто я впервые увидела мир вокруг по-настоящему.

Последний человек, помимо мамы, которого я видела за последние дни, пытался на нас наехать.

Сейчас я могу думать только об одном: теперь опасность отделена от меня лишь тонким оконным стеклом.

В горле встает комок, и мне хочется провалиться сквозь землю. Я больше не могу делать вид, что она вернется за мной, что мне не придется защищаться, потому что она возьмет это на себя. Что-то в ее плане пошло сильно не так. Комок в горле набухает, но я заставляю себя проглотить его. Я знаю, что она сказала бы, если бы была со мной рядом в этой комнате. Так что я стараюсь дышать ровнее и думать. Я принимаюсь двигаться еще до того, как осознаю, что именно собираюсь делать.

Схватив стул, я подтаскиваю его к двери, чтобы заблокировать ее. В качестве барьера он даст лишь несколько секунд, но если кто-то станет ломиться в дверь номера, мне нужно любое преимущество, которое я смогу получить. Мне хочется навалить туда еще больше стульев, построить из них целую гору между мной и тем, кто снаружи, но никакое количество мебели меня не спасет, если я буду еще здесь, когда этот человек войдет. Мне уже кажется, будто с момента, когда хлопнула дверь машины, прошла вечность.

Зайдя в ванную, я чувствую себя в большей безопасности, хотя на это нет никаких оснований. Находясь здесь, я выиграю еще несколько секунд. Ему придется меня искать.

Встав на туалетное сиденье, я берусь за шуруп, который оставила не до конца открученным, и буквально через один оборот он падает мне в ладонь. Сняв форточку, я кладу ее рядом с раковиной и выглядываю наружу, чтобы убедиться, что там никого нет. Подтянувшись, я исполняю трюк в духе Гудини, пытаясь протиснуться в проем. Я не такая стройная, как мама, так что застреваю почти сразу же.

Я лихорадочно размахиваю руками, пытаясь ухватиться за что-нибудь и представляя, как кто-то вломится в комнату и обнаружит меня таком виде. Но страх – отличный стимул. Я ерзаю в проеме и выдыхаю, стараясь, чтобы в легких не осталось ни грамма воздуха. Джинсы цепляются за раму окна, и я слышу треск, а потом шиплю от боли, когда бедро цепляется за острый край. Но я не останавливаюсь. Напротив, я удваиваю усилия.

Кто-то уже у двери. Я слышу, как поворачивается ручка – сначала мягко, затем с усилием.

Упираясь руками в наружную стену, я отталкиваюсь от нее как можно сильнее. Еще сильнее. Выбравшись на свободу, я падаю вниз с высоты в пару метров на потрескавшийся асфальт. С локтей и бедра капает кровь, но я едва замечаю боль. Дверь пятого номера трясется, а затем я слышу громкий «бум!». Кто-то вышибает дверь, и треск отдается во всем здании. Задыхаясь и чувствуя, как сердце едва не вырывается из груди, я вскакиваю на ноги и пускаюсь бежать.

Попытка скрыться

Асфальтовая площадка позади мотеля идет по склону, к канаве, и я скольжу вниз, пытаясь затормозить, а затем приземляюсь в густой березовой роще. Одежда и волосы на бегу цепляются за неровную кору, замедляя мой бег. И я не могу заставить себя затаиться. Дыхание становится сдавленным и прерывистым. Помогите.

Земля мокрая и скользкая после прошедшего ночью дождя, поэтому я постоянно поскальзываюсь. Каждый раз, поднимаясь на ноги, я уверена, что увижу человека, который гонится за мной, но я едва могу разглядеть хоть что-то. Солнце заходит быстро, и все, что дальше трех метров от меня, сливается в мутную лесную тьму.

Перебравшись через поваленное дерево, я падаю на землю, прижавшись боком к неровной коре. Я заставляю себя затаиться, но мое тело не хочет подчиняться. Легкие горят, а сердце колотится, и я безуспешно пытаюсь заставить себя дышать только носом.

Потом я слышу. С той стороны, которая не прикрыта поваленным деревом, кто-то двигается через лес.

Быстрее меня.

Ужас сжимает мое сердце холодной рукой, и его хватка становится все сильнее и сильнее по мере того, как приближаются шаги.

Мне приходится приложить максимум усилий, чтобы не помчаться вперед, продираясь сквозь деревья, словно за мной гонится сам дьявол. Сильнее всего на свете я хочу броситься бежать. Это побуждение настолько сильное, что мне приходится постоянно думать о том, чтобы расслабить напряженные мышцы. Я ползу на животе вокруг упавшей березы, высматривая впереди веточки, которые могут с треском сломаться под моим весом. Оказавшись на другой стороне, я снова заставляю себя выждать. Когда шаги становятся громче, я зажмуриваюсь. Пройдя мимо меня, они снова стихают, углубляясь дальше в лес.

Мой взгляд мечется вокруг. Справа темно, но я замечаю, что слева деревья редеют.

Может быть, там открытое пространство, где преследователь легко подстрелит меня, наблюдая из леса.

Может быть, там овраг, и я сломаю шею, не успев даже различить, где край.

Может, я уже схожу с ума, и деревья вовсе не редеют.

Если я побегу в ту сторону, через несколько секунд я окажусь на виду, и я не хочу рисковать своей жизнью, выясняя, что находится по другую сторону этих деревьев. Но прятаться в лесу, распластавшись на земле, я тоже больше не могу.

Дыхание снова становится прерывистым, когда у меня возникает идея. Хорошей ее не назвать, но было бы еще хуже остаться в лесу – или в неизвестности, которая лежит за ним – и попасться кому-то более быстрому. А реальность такова, что я ставлю на кон свою жизнь – что бы я ни делала. Так что я выбираю более надежную ставку.

И поворачиваю обратно к мотелю.

Я даю волю инстинкту бегства, быстрыми шагами перемещаясь от дерева к дереву, замирая у каждого ствола, чтобы прислушаться, ожидая услышать преследователя, который, как я надеюсь, удаляется в противоположную сторону. Но я слышу лишь шум крови в ушах, и двигаюсь так, словно мне в затылок дышат все ночные кошмары.

И ради чего? Возможно, я направляюсь к другой угрозе, к той, которая терпеливо ждет моего возвращения. Этот парализующий страх мне приходится придушить в зародыше.

Я возвращаюсь к мотелю, потому что ничего не знаю о тех, кто за мной гонится. Я ничего не знаю о том, где мама и что она задумала. Я ничего не знаю о том, почему мне приходится спасаться бегством. Но я знаю, что перед моим номером припарковалась машина и водитель знал, где меня найти. Возможно, в засаде поджидает кто-то еще – сообщник, готовый схватить меня или сделать что-то похуже. Но в машине может найтись и то, что приведет меня к маме и к ответам, которые мне нужны. В конце концов, может, мне удастся пробраться в комнату и забрать свой рюкзак. В этот момент мне хочется верить, что выигрыш перевешивает риск.

Когда я добираюсь до границы леса и в поле зрения появляется мотель, на меня обрушивается новая волна ужаса, но у меня нет времени на сомнения. Я разжимаю пальцы, крепко вцепившиеся в кору дерева, и выхожу на открытое пространство.

К счастью, кругом предостаточно теней, в которых я могу скрываться по пути. Я направляюсь к машине, стоящей перед пятым номером – это темно-синяя «Хонда Аккорд» со стикерами музыкальных групп на бампере и парковочным абонементом штата Пенсильвания на лобовом стекле. Невинно выглядящая машина пугает меня еще сильнее, чем напугал бы черный бронированный джип, который я ожидала увидеть.

Я подхожу к водительской двери, чувствуя, что сердце вот-вот взорвется от напряжения. Подголовник сплошной и высокий, так что мне не видно, не видно…

Машина пуста. Наклонившись вперед, я прислоняюсь к ней, обмякнув от облегчения. Затем я смотрю на выбитую дверь в мой номер. Дерево вокруг замка треснуло, а цепочка валяется на ковре внутри. И страх нарастает снова, опутывает мои лодыжки, колени, живот, подбирается к горлу.

О чем я вообще думаю? Я собираюсь залезть в машину человека, который выбил мою дверь, который гнался за мной по лесу, и который, вполне вероятно, пытался вытолкнуть нас с дороги три ночи назад.

Отмычки у меня нет, а даже если бы и была, я не сумела бы ей воспользоваться. Зато у меня есть внушительный камень и никаких переживаний насчет причинения ущерба чужой собственности. Я пытаюсь решить, как далеко нужно отойти, когда мне приходит в голову еще одна мысль. Я протягиваю руку и дергаю за ручку двери.

Она открывается.

Я забираюсь внутрь, не закрывая дверь до конца. Нужно быть готовой быстро сбежать, если снова понадобится спасаться, так что я не собираюсь тратить время на возню с дверью. Мне приходит в голову, что можно выбраться наружу и спрятаться под машиной, дожидаясь, пока вернется водитель. Но у этого замысла множество недостатков – например, ничто не помешает ему просто переехать меня, если он сдаст назад и увидит, что я прячусь под его тачкой. Отогнав эту картину прочь, я принимаюсь обыскивать машину.

Я откидываю оба солнцезащитных козырька, и мне на колени высыпается куча билетов на концерты. На приборной панели валяется множество мелких монет и несколько окаменевших кусочков картошки фри. Наклонившись вперед, я открываю бардачок и обнаруживаю там кучу салфеток из закусочных, пару перчаток и свидетельство о регистрации, из которого следует, что машина принадлежит Малькольму Пайку.

Ничего о маме. Ничего компрометирующего. Я резко захлопываю бардачок.

Донесшийся сзади стук заставляет меня подавить всхлип. Вскочив, я резко разворачиваюсь. Но никого не вижу.

Затем стук раздается снова, и у меня скручивает живот.

В багажнике кто-то есть.

Уклонение от опасности

Я вылетаю из двери, чуть не споткнувшись о собственные ноги. Мама. Это должна быть мама. Прежде чем метнуться к багажнику, я снова бросаюсь к водительскому сиденью. Где-то должен быть переключатель. Наполовину забравшись в машину, я нахожу его на приборной панели, нажимаю и, обернувшись, замечаю, что багажник отперт. Бросившись к нему, я открываю крышку.

Я высоко вытягиваю руки над головой, ощущая лишь отчаянную и хрупкую надежду найти маму, и оказываюсь совершенно не готова к тому, что меня пинают прямо в грудь обеими ногами. Удар сбивает меня с ног и оказывается настолько сильным, что у меня перехватывает дыхание. Я падаю на землю, и моя голова с глухим стуком ударяется об асфальт. Слезящимися глазами я вижу, как обитатель багажника перекидывает через край связанные ноги и падает на землю рядом со мной.

Я не могу ни вдохнуть, ни пошевелиться, а голова болит так, словно ее ошметки раскидало по всей стоянке. Наконец мне все же удается со всхлипом втянуть воздух в опустевшие легкие. Перекатившись на живот, я поднимаюсь на четвереньки. Хватаю выпавший из кармана телефон, ругаюсь, заметив, что экран разбился, и тут же снова убираю мобильник в карман. Сердце бешено колотится, и голова раскалывается от боли. Впервые я получаю возможность как следует рассмотреть того, кто находился в машине.

Это худой темнокожий парень в худи и обтягивающих джинсах. У него во рту кляп, а руки связаны за спиной. Бровь у него рассечена, хотя непонятно, когда это случилось – когда его запихивали в багажник или когда он выпал из него. Он щурится в лучах заходящего солнца и дергается, безуспешно пытаясь освободиться. Из положения, в котором он лежит, ему меня не разглядеть, и я догадываюсь, что он, вероятно, не разобрался, кому пытался вколотить грудину в позвоночник. Думаю, он видел лишь силуэт.

Наверное, он принял меня за человека, который его туда засунул.

– Все в порядке, – выдыхаю я, чувствуя, что легкие еще не вполне оправились от произошедшего. – Я не… Он в лесу, но он может вернуться в любой момент, так что нам нужно торопиться.

Я перемещаюсь вперед, кладу руку ему на спину, чтобы он понял, что я здесь, потому что ему так и не удалось перевернуться и разглядеть меня. Руки у него крепко связаны за спиной толстой пластиковой стяжкой, и я понятия не имею, как ее можно снять. Я опасаюсь дергать ее слишком сильно, потому что кожа вокруг нее исцарапана и кровоточит, свидетельствуя о том, как отчаянно парень пытался освободиться. Его лодыжки связаны стяжкой покрупнее.

Кожа между лопаток начинает зудеть; за спиной может оказаться кто угодно. Я должна убежать, извинившись, что не смогу помочь. Мама по-прежнему где-то пропадает, и она по меньшей мере в такой же опасности, как и я, если не в большей.

Но я не убегаю, вместо этого я начинаю осматривать землю в поисках каких-нибудь острых камней, которыми можно будет разрезать стяжки.

Зуд между лопаток превращается в резкую боль, словно в спину вцепляются когти.

– У тебя нет ничего острого? Может, перочинный нож?

Не дожидаясь ответа – впрочем, он все равно не смог бы его мне дать, потому что у него во рту кляп, – я обшариваю его задние карманы. Я нахожу его бумажник и сложенное фото, которое падает на землю рядом со мной. Больше ничего.

Я не могу оставить его тут. Но и остаться не могу.

Мой взгляд мечется по сторонам в поисках решения. Я подбираю его кошелек, и тут мой взгляд падает на фото. Я разворачиваю его и застываю, как громом пораженная.

Это наша с мамой фотография, которую я разместила на сайте знакомств. Но это не распечатка, а настоящее фото. То, которое висело в рамке у нас дома, над лестницей. Я точно это знаю, потому что рамка была слишком мала, и я воспользовалась единственными ножницами, которые нашла в доме – мамиными зубчатыми ножницами для рукоделия, чтобы обрезать снимок. Я провожу пальцами по волнистому краю, и мне кажется, будто меня снова ударили в грудь.

По-прежнему стоя на четвереньках, я отодвигаюсь в сторону, чтобы оказаться в поле зрения связанного человека. Один глаз у него заплыл, но другой широко раскрывается, когда он видит мое лицо. Заметив, что он узнал меня, я отскакиваю назад.

Он пытается что-то сказать, но кляп очень тугой. И это неважно, потому что меня поглощает одна мысль: «Он знает меня».

Он был у меня дома.

Безуспешно пытаясь пододвинуться ко мне, он снова и снова издает одни и те же приглушенные кляпом звуки.

Зубы стискиваются словно сами собой. Я никогда не ощущала такого яростного желания кого-то ударить. Я раньше никогда не понимала, что имеют в виду, когда говорят, что «кровь кипит от ярости», но сейчас это выражение подходит идеально. Меня обжигает снаружи и изнутри, и я готова выцарапать его дергающийся глаз.

– Где моя мама и почему вы гонитесь за нами? – Мои губы едва двигаются, когда я бросаю ему эти вопросы. – Откуда ты меня знаешь?

Прижатые к телу кулаки сжимаются все сильнее. Но, конечно, он не может ответить мне, потому что у него во рту кляп. Он едва двигается, потому что его запястья и лодыжки туго стянуты.

Я бросаю взгляд в сторону леса. Понятия не имею, сколько прошло времени – может быть, несколько секунд, а может быть, и несколько минут. Но я понимаю, что этот парень – единственная нить, которая у меня есть, и, пока он связан, он не сможет мне навредить.

– Давай, – командую я, подползая к нему и обхватывая его рукой за спину. Я заставляю его сесть, затем встать на колени. Все это время он пытается кричать сквозь кляп.

– Сейчас я не собираюсь тратить время на твой кляп.

Это не просто лента, которую я могла бы сорвать, – это туго завязанный кусок ткани, который придется срезать.

– Теперь шевелись! – я говорю с той же интонацией, как мама, когда убеждала меня выйти из дома. Это срабатывает. Качнувшись назад на пятках, он выпрямляется. Он выше и тяжелее, чем я, но он пойдет со мной, даже если мне придется его тащить.

И у меня нет времени все подробно обдумывать. Нам нужно убраться из поля зрения, где-то спрятаться, пока тот, кто ищет меня, не решит сдаться и убраться прочь. И тогда я получу свои ответы.

Рядом. Мне нужно спрятаться где-то рядом. Я осматриваюсь, и в мое поле зрения сразу же попадает разгромленный номер мотеля. Я вижу длинное бледно-розовое покрывало, свисающее почти до пола. Я убеждаю себя, что тот, кто выломал дверь, вряд ли станет обыскивать комнату снова после того, как гнался за мной через лес. Это слабое утешение, но на поиск других вариантов уже нет времени. Прошипев еще одно приказание в адрес парня, которому я помогаю держаться на ногах, я захлопываю багажник и дверь машины, а затем тащу это хромающее и дергающееся от боли тело внутрь.

Как только мы оказываемся в номере, я заставляю его встать на колени и толкаю так, что он валится на бок. Почти уверена, что он кроет меня ругательствами, но мне все равно. Скоро это будет уже неважно.

Он слишком тяжел, чтобы я могла его поднять, но он, похоже, наконец понимает, чего я от него хочу, и перекатывается на живот, а затем заползает под кровать. Несколько дней назад я стала бы переживать, что будет с его плечами, если руки связаны у него за спиной. Теперь я лишь упираюсь ногой в стену, чтобы запихнуть его подальше.

Он оказывается под кроватью – настолько, насколько этого можно было добиться нашими совместными усилиями, затем я быстро забираюсь под кровать с другой стороны. Свисающее покрывало закрывает обзор, и к нам пробивается лишь узкая полоска света.

А потом мы ждем. И я молюсь.

Выжидание

Я вспотела после полной ужаса пробежки сквозь лес, множество раз оцарапалась о ветки, от которых не получилось увернуться, а ссадины, полученные во время пробежки и когда я выбиралась из окна, кровоточат. Глаза будто вот-вот выскочат из орбит, и я не уверена, что вообще когда-нибудь смогу успокоиться. Грудь болит, голова раскалывается, и теперь я в считаных сантиметрах от человека, который виноват во всей этой боли – а скорее всего, и много в чем еще.

Под покрывало пробивается немного света, и я вижу неясные очертания его лица. Он по-прежнему пытается что-то выговорить сквозь кляп, и у него выходит что-то вроде шепота.

Я хочу, чтобы он заткнулся. Нам нужно молчать, нужно затаиться. Мы прячемся под кроватью, как дети, и монстр вот-вот появится. В каждом звуке, доносящемся снаружи, мне мерещится его приближение, и непрерывное бормотание, раздающееся рядом со мной, может привести преследователя прямо к нам. Я не могу рисковать, не могу даже шепотом приказать ему быть потише. Просунув руку под животом, я достаю до его плеча, а затем закрываю ему рот рукой. Потом я прижимаю ладонь изо всех сил, насколько это возможно в том маленьком пространстве, которое у нас есть. Покачав головой, я надавливаю еще сильнее. Я догадываюсь, что мои глаза выглядят совершенно безумно, и я позволяю ему их увидеть.

Когда он наконец замолкает, я выжидаю еще полминуты, чтобы убедиться, что он понял, чего я от него хочу, а затем снова прижимаю руку к себе.

Воцарившаяся тишина обрушивается на меня, от нее сводит мышцы и скручивает живот. У меня нет ничего, никакого оружия, чтобы себя защитить, ничего, чем я могла бы нанести удар. У меня даже нет пути отступления, на случай, если понадобится сбежать. Я на дальней стороне кровати – дальше от двери. Если меня заметят, бежать будет некуда. Я не успею снова выбраться через окно в ванной комнате – и я даже не уверена, что смогу пролезть в него еще раз.

Боль в бедре снова дает о себе знать, и я провожу пальцами по расцарапанной коже. Правая штанина джинсов разорвана по всему бедру. Человек рядом со мной дергается, а затем тусклая полоска света, проникающая под кровать, разделяется надвое. Появляется новая тень.

Я не слышу приближающихся шагов. Я не чувствую ничего, кроме собственного ничтожества. Слышал ли меня мой преследователь? Паника опутывает мою грудь, стискивая ее так сильно, что я чувствую вкус рвоты во рту – кислый и резкий, в задней части горла. Как это возможно, что ужас нарастает снова и снова, достигая каждый раз нового пика?

Рядом с кроватью появляются ноги, обутые в сапоги. Те же, что выбили дверь, те же, что гнались за мной через лес меньше часа назад. Человек, который прячется рядом со мной, не может видеть того, что вижу я. Его голова поворачивается в мою сторону, его взгляд мечется, как у дикого зверя. Я протягиваю руку через разделяющее нас пространство, так что наши ладони соприкасаются. Его взгляд тут же перестает метаться, и он смотрит мне в глаза.

Не знаю, почему я это сделала. Чтобы он не нарушил тишину? Чтобы нас не поймали из-за него? Чтобы сдержаться самой? Но я понимаю, что это помогло успокоиться нам обоим.

Сапоги проходят мимо кровати. Их обладатель роется в моем рюкзаке, затем подходит к пакетам, которые оставила мама. Он переворачивает их, один за другим – на пол высыпаются протеиновые батончики и бутылки с водой. Он пинает их, а затем опускается на колени, осматривая то, что осталось от набора первой помощи, рассматривает неиспользованные упаковки бинтов и пластыря. Берет в руки флакончик с обезболивающими, проверяет его содержимое, а затем снова бросает его на пол и встает. Бутылочка закатывается под кровать и останавливается у моей лодыжки. От этого у меня сердце уходит в пятки.

Незнакомец безмолвно сжимает мою ладонь. Я отвожу взгляд от сапог, чтобы посмотреть на того, кто лежит рядом со мной. Снаружи почти стемнело, так что единственный источник света – фонари на парковке, но этого хватает, чтобы разглядеть его и чтобы почувствовать, как успокаивает присутствие другого человека.

Я снова убираю руку, кладу ее на бедро и моргаю, чтобы сфокусировать взгляд на сапогах, которые теперь удаляются. Они заходят в ванную, затем возвращаются через несколько секунд. На самом деле он уже ничего не ищет. Он не думает, что я здесь. А с чего бы ему это подозревать? Я по-прежнему в лесу или где-то дальше, я двигалась быстрее, чем он ожидал, а не возвращалась сюда. Здесь остались лишь следы его неудачи.

Сердце бьется неровно – кровь не так горяча, как от ярости, и не такая холодная, какой становится от ужаса. Он не нашел меня и теперь уже не найдет. Он уходит.

Когда снаружи хлопает дверь машины, мы оба вздрагиваем. Несколько секунд спустя заводится двигатель.

Он ушел.

Я в безопасности.

Он ушел.

Я в безопасности.

Парень рядом со мной снова ерзает на месте, пытаясь выбраться из-под кровати, но это крайне сложно. Выбравшись наружу со своей стороны, я подхожу к нему. Теперь уже нет нужды так отчаянно торопиться, так что я помогаю ему выбраться с большей осторожностью. Когда он садится прямо, прислонившись к кровати, я подхожу к тому, что осталось от двери мотеля, и прикрываю ее. Выглядит не очень, но, по крайней мере, это будет бросаться в глаза не так сильно, как отсутствующая дверь.

Я оглядываюсь через плечо на… кого? Пленника? Беглеца? Человека, который, может быть, находится в такой же опасности, как и я, – или нет? Адреналин струился по моим сосудам с тех пор, как впервые хлопнула дверь машины, но теперь я просто измотана, что в сочетании с натянутыми нервами означает, что я не способна действовать так жестко и решительно, как тогда, на стоянке.

А мне это необходимо.

Потому что я собираюсь освободить его от кляпа. И он что-то знает. Возможно, о маме, и уж точно – о человеке, которому пришлось уйти с пустыми руками. Мне просто нужно задать правильные вопросы.

Допрос

Я осторожно приближаюсь к нему; его глаза следят за каждым моим шагом. Когда я опускаюсь на колени перед ним и задерживаю взгляд на его кляпе, я замечаю, как отчаянно он пытался от него избавиться. Уголки рта у него по-прежнему кровоточат – в отличие от засохших ссадин на лице. Помедлив, я поднимаю руки.

Сколько времени уже прошло? Солнце уже село, значит, тридцать минут? Час? У него было время обдумать, что он мне скажет. Достаточно времени, чтобы сказать мне только то, что захочет.

Я откашливаюсь. Я не умею проводить допрос. У меня нет никакого способа проверить, не врет ли он, а он явно будет стремиться соврать, чтобы заставить меня отпустить его.

Я просовываю руку ему за голову, стараясь не замечать, что кожа касается чего-то мягкого и липкого, и принимаюсь разбираться с узлами.

– Мы оба знаем, что тот человек в сапогах вернется, когда не найдет меня, и он может быть не один. Если я решу, что ты мне врешь хоть в чем-то, я просто оставлю тебя здесь дожидаться его. – Чувствует ли он, как у меня дрожат руки? – Я не собираюсь освобождать тебя. Так что даже не проси. Ответь на мои вопросы, и я обещаю, что позвоню в мотель после того, как уйду, и расскажу им, где тебя найти. – Я дожидаюсь, пока он кивнет, хотя это лишь вежливый ответ на бессмысленное утверждение. Виновен он в чем-то или нет, он ответил бы то же самое. Мне придется убрать кляп.

Когда я снимаю его, у меня самой перехватывает дыхание. Это кусок мешковины, и он присох к уголкам его рта. Когда я отрываю его, там начинает собираться свежая кровь. Но это еще не самое плохое. У него во рту еще больше ткани, целый комок, засунутый ему в горло. Когда я вытаскиваю его, это выглядит как какой-то садистский фокус.

Он втягивает воздух, давится, снова втягивает воздух и лишь затем делает глубокий вдох и начинает говорить. Точнее, пытается. Он кашляет и глотает слюну. Я подбираю одну из бутылок с водой, рассыпанных по ковру. Когда я наклоняю ее к его рту, по его подбородку и шее течет порозовевшая вода, пропитывая воротник его серой футболки и темно-синего худи. Сделав несколько глотков, он отстраняется и снова принимается откашливаться, сплевывая на пол кровь и что-то еще… часть зуба? Я пытаюсь сдержать тошноту. Я никогда не видела такой жести, и поэтому меня мутит.

Но все же я заставляю себя отодвинуть эмпатию в сторону. Мама пропала, и меня ищут. Вполне вероятно, ищут люди этого парня.

Он наклоняет голову, чтобы отпить еще воды, и я подаю ему бутылку. Он выпивает половину, прежде чем сделать перерыв.

– Спасибо, – говорит он, голос у него хриплый, и в нем слышится боль, – Кэйтелин.

Рука, в которой я держу бутылку, дергается, когда я слышу свое имя. Хотелось ли мне, чтобы он соврал, сказав, что не знает меня и не замешан в этом кошмаре? Возможно, хотелось.

– Кто ты?

– Можно еще воды?

– Нет.

Он напрягает связанные руки, пытаясь высвободиться. Ничего не выходит, но он достаточно умен, чтобы не просить меня помочь.

– Меня зовут Малькольм Пайк. Я учусь на втором курсе Пенсильванского университета, специализируюсь по информатике. По крайней мере, специализировался.

Машина, в багажник которой его запихнули, принадлежала ему.

– Откуда ты меня знаешь, Малькольм Пайк?

Он смотрит мне прямо в глаза.

– Мне заплатили, чтобы найти тебя. То есть твою маму.

Я встаю, чтобы смотреть на него сверху вниз, чтобы создать впечатление, будто я контролирую ситуацию и мне вовсе не хочется снова спрятаться под кроватью.

– Кто тебе заплатил?

– Эмили Эббот.

– Я не знаю, кто это.

– Твоя мама знает.

– Где моя мама?

– Если бы я знал ответ, меня бы здесь не было.

Мне кажется, будто я задыхаюсь; не показывая этого, я приседаю на корточки перед ним. Вблизи его лицо выглядит еще хуже.

– Я тебе не верю.

– Добро пожаловать в клуб. А ты думала, почему мое лицо так выглядит?

Похоже, он дал кому-то неправильные ответы. Многократно.

– Кто ты?

– Я же сказал. Маль…

– Нет. Кто ты на самом деле? Почему ты оказался в багажнике? Почему ты искал меня? И кто сказал тебе, где меня найти? – Я наклоняюсь поближе. – Кто ты и кто был тот человек?

Он запрокидывает голову, прислонив ее к кровати.

– Это долгая история.

Я встаю, подбираю два куска разорванной дверной цепочки, а затем бросаю их ему на колени.

– Расскажи ее быстро.

Дело не только в том, что наше время уже давно вышло, но и в том, что у меня почти не осталось сил изображать уверенность. Я вряд ли смогу выдержать это долго.

Он смотрит на разорванную цепочку, как будто на ее месте могло оказаться его собственное тело, и, судя по тому, как выглядит его лицо, это примерно так и есть. Он так же насмерть перепуган, как и я. Но это не важно, пока он не расскажет все, что мне нужно знать.

– Тот человек – охотник за головами, который решил, что даст мне сделать всю самую сложную работу, дождется, пока я найду твою маму, а затем сядет мне на хвост, чтобы я привел его к ней, и заберет награду.

Холодный пот скапливается на коже.

– Продолжай.

– Может, сначала уберемся отсюда? Я расскажу тебе все… – Мы оба поворачиваемся к двери мотеля. Сквозь щель в двери рядом с замком виден проблеск света. Он мелькает еще раз, и я понимаю, что снаружи кто-то прохаживается туда-сюда.

А затем мы слышим голоса.

– Отойди оттуда, – говорит женский.

– Думаю, кто-то выбил ее, – отвечает мужской. Он звучит намного ближе к нам. Луч света, пробивающийся в комнату, снова смещается. – Гляди. Видишь след от сапога?

– Ага, вижу, вот поэтому тебе и стоит отойти подальше.

– Думаешь, кто-то там все еще прячется?

– Думаю, мне все равно, – отвечает женщина. Ее голос становится громче, когда она подходит ближе. – Так дадут нам комнату или нет?

– Может, внутри кто-то раненый или умирающий…

– Вот что я тебе скажу, – говорит она. – Можешь провести всю эту ночь, разбираясь с тем, кто прячется в этой комнате, или…

Ее намек очевиден.

– Ладно, но я скажу менеджеру. Может, он даст нам скидку.

– Что ты имеешь в виду – нам? – Стук каблуков ускоряется, видимо, она спешит следом за ним.

Я снова поворачиваюсь к Малькольму, и он словно читает мои мысли.

– Если нас найдут в таком виде, тебе придется объяснять намного больше, чем выбитую дверь.

Он пожимает плечами, продемонстрировав мне свои связанные запястья.

Он прав.

И я не смогу объяснить ничего.

Вызовут полицию – какая ирония, что вначале я хотела именно этого, и тогда мама сказала, что в полицию идти нельзя. Я встаю и подхожу к одному из окон. Выглянув в проем между занавесок, я вижу, как женщина направляется к офису администратора.

Обернувшись, я обнаруживаю, что Малькольм за это время передвинулся к другому окну. Я впечатлена и одновременно напугана тем, что он сумел забраться так далеко, оставаясь связанным. Так что я еще сильнее убеждаюсь в том, что лучше не освобождать его от пут. Но если мы намерены выбраться отсюда, сделать это неизбежно придется.

Я иду в ванную, засовываю пальцы под острую, как бритва, планку оконной рамы – форма которой в точности соответствует порезу на моем бедре – и выламываю ее с одного конца.

Увидев, как я подхожу к нему с острым куском металла в руке, Малькольм прижимается к стене.

Опустившись на колени рядом с ним, я засовываю руку ему за спину. Угол ужасно неудобный; его плечо впивается мне в грудь. Я перепиливаю стяжки у него на запястьях.

– Как только мы уберемся отсюда, ты расскажешь мне все.

Я не могу подкрепить свои слова угрозой, потому что, как только я его развяжу, у меня вообще не останется аргументов. Пока он растирает запястья, осторожно, старясь не касаться опоясывающих их кровоточащих алых полос, я принимаюсь за стяжки у него на лодыжках.

– Несколько дней, – говорит он, поймав мой взгляд. – Не знаю точно, как долго, но думаю, если бы ты мне не помогла, я бы вряд ли дотянул до четырех.

– А мне не пришлось бы бежать, спасая свою жизнь, если бы ты не указал направление. – Я перерезаю последнюю стяжку у него на лодыжках. – Так что не благодари.

Я оставляю его, чтобы он сам поднялся на ноги, а сама тем временем подбираю с пола все, что выглядит полезным. Запихиваю в рюкзак остатки протеиновых батончиков и столько наборов первой помощи, сколько могу унести. Пакеты из магазина я не беру – мне нужно, чтобы обе руки были свободны.

Беру свой самодельный нож, сделанный из куска оконной рамы, и убеждаюсь, что Малькольм видит, как я запихиваю его за пояс джинсов.

Он хромает к двери, и я невольно задумываюсь о том, не преувеличивает ли он свои травмы, чтобы я ослабила защиту. Но даже если бы он полз по полу, помогая себе одной рукой, я бы все равно взяла с собой оружие.

Демонстративно положив руку на свой импровизированный нож, я киваю Малькольму, чтобы он выходил первым.

Заложник

Когда мы оказываемся снаружи, Малькольм двигается медленно – слишком медленно. Я держусь по левую сторону, так, чтобы заткнутый за пояс нож из оконной рамы оказался справа и Малькольму было бы сложно до него дотянуться. Одной рукой он опирается о мои плечи.

Я решаю, что он не изображает боль. Его лоб покрыт тонким слоем пота, а губы с каждым шагом сжимаются все сильнее.

Я натягиваю капюшон худи ему на голову, надеясь, что, если кто-то подойдет близко, лицо будет разглядеть достаточно сложно. Наклоняюсь поближе, стараясь, чтобы мы выглядели как любая другая парочка – будто мы, пусть немного перепив и спотыкаясь, цепляемся друг за друга и тащимся к нашему номеру. Этот спектакль выглядит жалко, но, по крайней мере, мы не привлекаем внимания тех, кто попадается нам на пути.

Когда мы проходим мимо нескольких номеров, я оглядываюсь через плечо и вижу, как из здания администрации выходят двое мужчин и женщина на очень высоких каблуках. Чтобы понять, кто это, мне не обязательно видеть, как они показывают на комнату, из которой мы уже убрались.

Я безмерно благодарна матери за то, что она зарегистрировалась в мотеле, не упоминая меня. Менеджер даже не обратит внимания на нас с Малькольмом, а если и обратит, он не увидит связи между нами и номером с выломанной дверью метрах в шести у нас за спиной. И все-таки я стараюсь идти побыстрее, несмотря на то что Малькольм пытается хрипло протестовать.

Наконец мы заворачиваем за угол мотеля и делаем еще несколько шагов. Я помогаю Малькольму сесть, прислонившись к стене, не планируя тащить его дальше.

– Я хочу убедиться, что они не станут искать нас здесь. Но не пытайся сбежать, – говорю я ему. – Я быстрая, так что я тебя догоню. И тогда я буду очень сильно злиться из-за того, что ты заставил меня за тобой гнаться.

Я даже не понимаю, что говорю, и мой низкий, ровный голос начинает пугать меня саму. Я не очень быстрая и уж точно не агрессивная, и все же я, наверное, довольно убедительно изображаю оба эти качества, потому что Малькольм не возражает.

– Куда мне бежать? – Подняв руку, он показывает на край леса неподалеку. Ни малейших признаков цивилизации.

Похоже, он и правда не планирует двигаться с места в ближайшее время, но я знаю, что сама бы попыталась сбежать при малейшей возможности, поэтому я то и дело оглядываюсь на него, когда высовываюсь из-за угла, осматривая пространство перед мотелем. Через несколько минут три человека выходят из нашего номера и возвращаются в офис администратора.

Когда те двое появляются снова, мужчина крутит на пальце ключ от номера. Менеджер идет следом за ними. В одной руке он тащит ящик с инструментами, а в другой – молоток. Он явно недоволен, но смирился.

Я с облегчением прислоняю голову к стене, понимая, что они, похоже, не стали вызывать полицию. Я достаю из кармана разбитый телефон. Даже мне ясно, что его уже не починить. У меня перехватывает дыхание, потому что он напоминает мне, что впервые в жизни я за столько времени ни разу не говорила с мамой. Почему она не вернулась? Почему она оставила меня одну, не дав мне ничего, кроме паршивого телефона?

Если она мне не позвонила, наверное, случилось что-то ужасное. И даже если она попытается дозвониться сейчас, у нее ничего не выйдет. Сломанный телефон насмешливо смотрит на меня своим разбитым экраном, и только присутствие Малькольма удерживает меня от приступа паники.

Я не хочу возвращаться к нему, не хочу, чтобы мое будущее хоть в чем-то зависело от него.

Но сейчас он единственная нить, которая может привести меня к маме.

Повернувшись к Малькольму, я смотрю на него с мрачным видом, вполне отвечающим моему самочувствию. Он не двинулся с места. Он даже не следил за мной.

Когда я направляюсь к нему, под ногами хрустит гравий, и Малькольм открывает глаза.

– Они все еще ищут?

– Здесь не ты задаешь вопросы, – говорю я. – Единственная причина, по которой ты не лежишь с кляпом во рту в той комнате – то, что у тебя есть нужная мне информация.

Он хмуро смотрит на меня, но мое лицо остается равнодушным.

– Ладно, – отвечает он. – Будешь допрашивать меня тут, рядом с мусоркой?

Этого я не хочу. Мне хочется как можно быстрее оказаться подальше от мотеля. Но еще сильнее мне хочется получить ответы. Сдерживая дрожь в голосе, я произношу:

– Почему ты искал мою маму?

Он облизывает губы.

– Слушай, может, нам сначала лучше убраться отсюда?

Он тянет время, по крайней мере, пытается, но незнание определенно хуже, чем то, что он пытается скрыть. Я знаю маму. Ее «ошибка» не может быть страшнее, чем ужас, который медленно пожирает меня. Заметив, что я не двигаюсь с места, он вздыхает.

– Имя Дерек Эббот тебе что-нибудь говорит?

Я качаю головой.

– Его мать, Эмили Эббот, и есть человек, который ищет твою маму. Возможности полиции не безграничны. После того как муж миссис Эббот умер, она потратила свое состояние на организацию частного расследования – и предложила награду тому, кто сможет найти и задержать твою мать.

Меня окатывает порыв ветра, холодный и обжигающий. Он бьет меня в лицо, словно иголками, пронизывает одежду. Отрицание сдавливает мне горло, когда он произносит слова, которых я никогда не забуду:

– Ее разыскивают за убийство Дерека Эббота.

Откровение

– Нет, – слово срывается с моих губ. – Это невозможно.

Я делаю шаг назад, затем еще один. Малькольм не двигается с места. Мне хочется, чтобы это оказалось просто уловкой, чтобы он выдал себя и стало ясно – то, что он сейчас сказал мне, просто ложь. Но этого не происходит.

– У всех родителей есть секреты, – пожав плечами, произносит Малькольм. – У моих тоже были.

– Но у моей мамы не было секретов! – Больших секретов не было, признаюсь я себе. – Она бы никогда не стала…

– Врать тебе всю жизнь, бросать тебя в мотеле, почти ничего не рассказывать тебе о происходящем? А ты как думаешь, с чего она сменила имя?

– Что? – я прерывисто втягиваю воздух.

– Так значит, этого ты тоже не знала. Прекрасно.

Несколько раз кивнув, он смотрит на меня снова и вздыхает.

– Мелиссы Рид не существует. Ее настоящее имя – Тиффани Яблонски.

Что-то мелькает в моей памяти. Тиффани. У меня была кукла по имени Тиффани. Мама подарила ее мне, когда я была маленькой. Я помню, что у нее были темно-коричневые волосы из шерсти.

– Тиффани.

Когда я произношу это слово вслух, оно кажется непохожим на имя мамы – не то что Мелисса.

– Этого не может быть.

Мое сознание не может этого принять. Все это не имеет никакого смысла – особенно то, что она кого-то убила. Я думаю об ошибке, которую упомянула мама. Убить кого-то – это не «ошибка».

– Ты уверена? – спрашивает Малькольм. – Потому что я видел полицейский отчет. Вскрытие Дерека…

– Прекрати, – говорю я. Мой голос опасно близок к крику. – Ты ничего не знаешь. Ни обо мне, ни о моей матери. Я не знаю, кем был Дерек Эббот и какое отношение все это имеет к моей маме, но она никого не убивала. – Оттого что я произношу эти слова вслух, на меня нисходит какое-то странное спокойствие. – А вот что я знаю: ты был с тем человеком, который пытался меня поймать, и у тебя в кармане оказалась фотография, которая висела у нас над лестницей.

Он опускает взгляд, и мне не разобрать, подлинный ли это стыд или просто маска. Что бы это ни было, затем Малькольм снова смотрит на меня и начинает отвечать:

– Я забрал ее, когда был у тебя дома в пятницу вечером.

От его признания у меня внутри все сжимается. Последний раз, когда мы были дома, я шутила над мамой по поводу ужасного первого свидания и переживала, что она догадается, что Эйден забирался ко мне в комнату.

Эйден даже не знает, что со мной случилось. И что еще может со мной случиться.

Мой взгляд мечется. Я осматриваю Малькольма, его худи и джинсы. Я развязала его, не проверив все карманы.

– У тебя есть телефон?

– Конечно, – отвечает он. – Тот тип хотел убедиться, что я смогу позвать на помощь, если в багажнике вдруг станет слишком душно.

Не обращая внимания на его сарказм, я снова заставляю его обратить внимание на оружие, которое я не выпускаю из рук.

– Встань к стене.

– Давай, обыщи меня. – Он встает и пытается расставить руки, но левую поднять до конца не получается. Он с шипением выдыхает сквозь стиснутые зубы. – Будь поаккуратнее с левой стороной, ладно?

Мне остается только побыстрее покончить с этим. Телефон был бы далеко не самым опасным, что могло у него оказаться. Я кладу свой самодельный нож на край мусорки на случай, если мне понадобится быстро его схватить, а затем подхожу к Малькольму.

– Если ты попытаешься…

– Ты сделаешь мне очень больно. Я помню твою последнюю угрозу. Поспеши, покончи уже с этой игрой в полицейского, чтобы я снова смог присесть. – Он еще сильнее опирается на стену, глядя на меня.

Я наклоняю голову.

– Тебя это смешит? Будто это игра? Нам пришлось бежать из дома той ночью, и мы едва успели убраться, прежде чем в дом вломились чужие – в том числе и ты. Теперь моя мама пропала, а тот, кто так обошелся с твоим лицом, охотится за мной. – Я подхожу ближе. – Ну давай. Шути свои шуточки.

После этого он не произносит ни слова.

Не глядя ему в лицо, я запускаю руки в его карманы, передние и задние, затем хлопаю по ногам и вокруг лодыжек.

Я проверяю и другие места, но не нахожу ничего, кроме кошелька, который я уже видела раньше.

Когда я заканчиваю, он одергивает худи.

– Ты права, это не игра. Но я рад, что я больше не в багажнике, и теперь я хотел бы оказаться подальше от этого мотеля.

И я тоже, вот только я понятия не имею, куда пойти и как туда добраться. И я устала. Так устала, что почти забыла, насколько мне страшно.

– Куда отправился твой приятель?

Заплывший глаз Малькольма дергается, и я чувствую искорку жалости, но тут же отгоняю это чувство.

– Ладно, вот что нам надо прояснить в первую очередь. Человек, который был там, – он показывает через плечо, – мы не работаем вместе. Впервые я его увидел, когда он выбил мне дверь, а затем выбил из меня дух и запихнул меня в багажник моей собственной машины, потому что я недостаточно быстро отвечал на его вопросы.

– С чего бы ему так поступать, если ты ни в чем не виноват?

Малькольм прислоняется спиной к стене и медленно опускается на землю.

– Я никогда не говорил, что ни в чем не виноват, но я просто компьютерщик. Я никогда никому не причинял вреда, и я взял работу думая, что никто не пострадает.

Я хмуро смотрю на него.

– За исключением меня и моей мамы, ты хочешь сказать.

– Нет, – он выпрямляется так резко, что тут же морщится от боли. – Несколько дней назад никто даже не знал, что ты существуешь. Копы искали твою маму почти два десятка лет. Многие считали, что ее вообще уже нет в живых, пока она не появилась на могиле Дерека.

От облегчения у меня едва не подгибаются ноги.

– Тогда вы охотитесь не на того. Вы ее не знаете, но она почти не спускала с меня глаз, даже не хотела, чтобы я ходила в школу. Я всегда знаю, где она, и единственная могила, которую она посещала, – это та, на которой мы бывали вместе: могила моего отца. Вы охотитесь не на того человека.

Малькольм не пытается возражать, пожалуй, он мне скорее сочувствует.

– Не совершала ли два месяца назад твоя мама короткую поездку в Пенсильванию? Может, ты поехала с ней, а она ускользнула на пару часов?

Я открываю рот, чтобы возразить, но слова застревают в горле. Мы поехали в Пенсильванию после того, как сходили в поход в конце лета. Мама обожает ту лавку с пирожками в Перкаси, маленьком городке километрах в пятидесяти к северу от Филадельфии. Его название буквально переводится как «место, где колют орехи гикори». Мы ездим туда каждые несколько месяцев, останавливаемся на выходные в каком-нибудь хостеле, и это, пожалуй, единственные моменты, когда мама разрешает мне сходить куда-то самой, не предоставляя ей предварительно подробный список мест, которые я буду посещать в течение дня. Я могу провести несколько часов как захочу: пройтись по магазинам, погреться на солнышке, если погода хорошая, или даже сходить на каток зимой. Но мама всегда остается в нашей комнате с книгой, ожидая, пока я вернусь. Она бы сказала мне, если бы куда-то собралась. Я бы знала.

Я закрываю рот.

– У полиции есть версия. Они считают, что убийство Дерека – преступление, совершенное на почве страсти, поэтому через несколько лет убийце может показаться, что он в достаточной безопасности, чтобы посетить могилу убитого, – говорит Малькольм. – Сначала они следили за кладбищем, но потом перестали. Но позже, в этом году, миссис Эббот наняла частного детектива, и он опросил кладбищенских работников. Те подтвердили, что никто, кроме членов семьи, никогда не посещал могилу Дерека, но есть женщина, которая уже десять лет приходит к соседней могиле каждые несколько месяцев.

Десять лет. Я пытаюсь собраться с мыслями и вспомнить, как давно мы ездим в Перкаси. Может быть, и правда десять лет? Может, именно поэтому, несмотря на частые переезды, мы всегда оставались на Восточном побережье? Чтобы мама всегда могла доехать на машине до могилы Дерека?

Малькольм продолжает, на этот раз мягче, но от его слов по коже словно расползаются пауки.

– Детектив установил камеру, реагирующую на движение, рядом с той могилой, и два месяца назад она сработала. Приезжала та женщина. Она провела там около часа и прямо перед тем, как уходить, протянула руку и коснулась надгробия Дерека. Когда она уходила, камера запечатлела ее лицо, и меня наняли, чтобы попытаться найти ее на фото, выложенных в Сеть, чтобы понять, где она. Я настроил свою программу распознавания лиц и в конце концов получил совпадение, когда ваша фотография появилась на сайте знакомств. На ней была та же женщина, что приходила на кладбище. Твоя мама – Тиффани Яблонски.

Я опускаюсь на землю. Не помню, в какой момент ноги отказались держать меня, но я сижу на земле, холод, идущий от нее, пробирается сквозь джинсы, так что кожа покрывается мурашками.

«Это просто холод, – говорю я себе. – Ничего больше. Все это ложь, все это не может быть правдой».

Я думаю о маме: о том, как она ловит длинноногих пауков стаканом, чтобы потом выпустить их на волю на улице, о том, как она каждое утро оставляет записочки в моем ланче и плачет над рекламными роликами про щеночков. Она никогда никого не убила бы. Может, она и правда знала Дерека Эббота, а если она втайне посещала его могилу много лет, значит, его судьба явно была ей небезразлична. Может, она стала свидетелем убийства и была слишком напугана, чтобы об этом сообщить. Такая ошибка может преследовать человека всю жизнь. А может, ее «ошибка» заключалась вообще в чем-то другом.

Ничего из того, что сказал Малькольм, не доказывает, что она могла быть каким-то образом виновна в смерти Дерека.

– Я не могу поверить, что она кого-то убила. Просто не могу. – Я поднимаю взгляд и смотрю ему в глаза. – Ты бы на моем месте тоже не поверил. – Я прикусываю губу, обдумывая, что делать дальше, и тут краем глаза замечаю, что Малькольм осторожно поднимается на ноги. В следующее мгновение я уже сжимаю нож в руке. Он медленно переводит взгляд своих светло-карих глаз с ножа на мое лицо и обратно.

– Серьезно? – произносит он, осторожно делая шаг в мою сторону. – Стоило мне со скоростью молнии вскочить на ноги и ты сразу разозлилась?

Я перехватываю нож покрепче, но Малькольм, похоже, совсем не напуган.

Держась за бок и хромая, он подходит поближе ко мне, а затем осторожно выглядывает из-за угла, в сторону стоянки. Менеджер по-прежнему возится с выбитой дверью моего номера, пытаясь установить ее на место.

– Как думаешь, это займет его еще на пять минут?

– А что?

– Потому что мне нужна та награда, а найти твою маму получится, только если ты мне поможешь, а ты не станешь мне помогать, если я не докажу тебе, что говорю правду. Так что я собираюсь показать тебе кое-кого, кому ты поверишь.

Разведка

Я изображаю из себя дозорного.

Мы с Малькольмом внутри административного здания мотеля. Он склонился над компьютером, а я тем временем жую губу и смотрю наружу – на менеджера, который откручивает погнутые петли двери, ведущей в пятый номер.

– Вот, – окликает меня Малькольм, отступает от стола и взмахом руки приглашает меня подойти.

Встав рядом с ним, я вижу видео, поставленное на паузу. В кадре репортер, стоящий перед обшарпанным трейлером «Airstream», а вокруг другие заброшенные трейлеры, находящиеся не в лучшем состоянии. Малькольм нажимает клавишу, и симпатичная женщина с темно-бронзовой кожей, сверкающими белыми зубами и темными волосами начинает говорить.

– Коллеги по работе семнадцатилетней Тиффани Яблонски рассказывают, что она внезапно стала проявлять навязчивый интерес к Дереку Эбботу, когда он начал заходить в кофейню, где она работала. Они утверждают, что она не позволяла никому другому заниматься его заказами, а на его стаканчиках она делала все более непристойные надписи.

На экране появляется школьное фото. На нем молодая мама – наверное, ей столько же лет, сколько мне сейчас. Почему-то она выглядит хмурой, грустной. Фото Дерека Эббота, наоборот, яркое и живое, он плывет на парусной лодке и радостно смеется. Он симпатичный, у него кожа и волосы человека, который много времени проводит на солнце. Репортер показывает еще несколько фотографий с ним, говорит, что он был приятным в общении и дружелюбным, создавая портрет молодого мужчины, которого ждало блестящее будущее, если бы его жизнь не оборвалась столь трагически.

– Родители Дерека сообщили полиции, что безумно влюбленная девочка-подросток неадекватно отреагировала, когда их сын не ответил на ее чувства взаимностью. Они рассказали, что она проникла в дом, где жили они с сыном, однажды вечером, когда все трое ужинали. Когда ее обнаружили, она ждала Дерека на втором этаже, в его старой комнате – в его кровати.

На видео показывают внушительный особняк Эбботов, в котором произошел этот случай.

– Дерек попросил ее уйти, но она отказалась. Его родители пригрозили вызвать полицию, и она пришла в ярость, требуя, чтобы Дерек признал, что сам пригласил ее сюда. Когда он отказался это делать и попытался увести ее от родителей, она набросилась на него и столкнула его с лестницы. Вскрытие показало, что он умер на месте. Тиффани Яблонски сбежала с места преступления.

Мой желудок вот-вот вывернется наизнанку, и я уже собираюсь закрыть видео, когда в кадре снова появляется журналистка. Она стоит перед трейлером «Airstream», рассказывая, что здесь мама провела детство. Дверь резко распахивается, и в проеме появляется мужчина с лохматыми седыми волосами и темными мешками под глазами.

– Убирайтесь с моей частной территории!

Глаза журналистки загораются, и она сует микрофон ему в лицо.

– Мистер Яблонски, вы знаете, что ваша дочь была без ума от Дерека Эббота?

Я невольно прикрываю рот рукой. Это мой дедушка. Он умер незадолго до того, как я родилась, так что я никогда не видела его фотографий. Мама всегда говорила, что ее детство не стоит того, чтобы его помнить. Но сейчас он прямо здесь. Или был – напоминаю я себе. На мгновение мне становится больно от мысли, что я никогда его не знала, но я прогоняю ее.

Он пытается схватить микрофон журналистки, но промахивается. Та ловко уклоняется и снова подносит микрофон к его лицу:

– Вы виделись с ней после того вечера, когда погиб Дерек?

– Она не сделала ничего плохого. Вы обвинили ее просто потому, что какой-то парень из богатой семьи указал на нее. Вы сгниете в аду, все до последнего.

– Так значит, вы не думаете, что она совершила ошибку, когда…

– Достаточно? – Малькольм протягивает руку к клавиатуре, чтобы остановить видео.

– Что? Нет. Это мой дедушка. Он не думает, что мама убила его. Он…

Но Малькольм уже закрыл браузер. Еще несколько кликов, и на экране снова появляется программа для регистрации клиентов. Я проталкиваюсь мимо него к компьютеру, но тут колокольчик над дверью звонит, и в кабинет заходит недовольный менеджер с ящиком для инструментов в руке. Он застывает на месте, увидев нас за столом.

– Эй, вам сюда нельзя, – произносит он. Легкая дрожь в голосе выдает его настороженность.

В одно мгновение я вспоминаю, как мама непринужденно улыбалась мистеру Гиллори, и мгновенно нацепляю такую же улыбку на собственное лицо.

– О, простите. Тут никого не было, так что мы просто решили осмотреться на случай, если кто-то оставил записку у компьютера или что-то подобное. – Если бы я была одна, я бы точно его убедила, но Малькольм выглядит так, словно его избивали стенобитным орудием. На лысой голове менеджера начинают проступать мелкие капельки пота, и он даже слегка пятится назад.

Я сдвигаюсь так, чтобы мои драные джинсы и порез на бедре были ему не так заметны. Затем, инстинктивно наклонившись к Малькольму, я обхватываю его руками за талию. Я чувствую, как он вздрагивает.

– Джейк – боксер-любитель, в полусреднем весе, и, хотите верьте, хотите нет, он сегодня победил. – Я еще шире улыбаюсь менеджеру.

Малькольм обнимает меня за плечи и целует меня в лоб.

– Дорогая, с тобой я всегда побеждаю.

Когда его губы касаются моего лба, моя улыбка на мгновение исчезает, потому что я вспоминаю Эйдена. Эйдена, который понятия не имеет, где я – и виноват в этом Малькольм. Я хочу отшатнуться, схватиться за нож и произнести угрозу, которую я действительно смогу исполнить. Но вместо этого я снова заставляю себя улыбнуться во весь рот и молюсь, чтобы менеджер повелся на нашу историю, чтобы он не заметил, как сильно я стискиваю зубы.

Менеджер еще несколько раз переводит взгляд то на меня, то на Малькольма, а затем его плечи расслабляются, и он вздыхает.

– Скидок я не даю, что бы вы там ни выиграли. А теперь вон из-за моего стола.

Мы быстро направляемся к выходу, при этом я тщательно слежу за тем, чтобы он не увидел порез у меня на бедре.

– Номер стоит шестьдесят пять долларов.

Прежде чем я успеваю придумать ответ, Малькольм наклоняется вперед и понижает голос:

– Слушай, мужик, ты точно не дашь скидки? А то у меня только полтинник остался.

С невозмутимым видом менеджер провожает нас к выходу.

* * *

Мне удается побороть свое желание броситься прочь, как только мы будем вне поля зрения, чтобы оказаться подальше от Малькольма. И только пепельная бледность, которая заливает его лицо, когда он делает резкое движение, удерживает меня от того, чтобы снова вытащить свой нож.

– Больше так не делай, – говорю я.

Тяжело дыша, он опирается на стоящую неподалеку машину.

– Что именно? Следовать твоей легенде, чтобы этот тип не вызывал полицию?

– Неужели это было так ужасно? Ты больше не связан. Мне не пришлось бы ничего объяснять. А вот тебе пришлось бы.

Я впервые осознаю, что мне не нужно оружие, чтобы его запугать. Мне даже не нужно напоминать ему о его коллеге, охотнике за головами, который может снова его найти.

– Почему ты не предложил мне позвонить в полицию? Если все, чего ты хочешь – чтобы убийца, – я слегка поморщилась на этом слове, но продолжаю, – получил справедливое наказание, то почему ты не предложил это в первую очередь?

Он пристально смотрит на меня, и лишь через несколько секунд его лицо смягчается.

– Если позвонить в полицию, твою маму ждет еще больше неприятностей.

Холодный воздух не стал теплее, но холод, который пропитал меня изнутри, чуть отступает.

– Ты что ли внезапно забеспокоился за мою мать? Для чего именно тебя наняли и сколько тебе за это платят?

– Нисколько, если я ее не найду. – Прежде чем продолжить, он шумно сглатывает, явно не желая говорить дальше. – Найти твою маму обычными методами не удавалось в течение примерно двадцати лет. Меня наняли, чтобы попробовать альтернативные способы.

– Ты хочешь сказать, нелегальные.

Он не возражает.

– Я делал то, что было нужно.

Меня окатывает отвращение.

– То, что случилось с тобой – а тебя избили и связали, – могло случиться и с моей мамой. А может быть, и что-то похуже. И эта перспектива никуда не делась. – Я не позволяю себе думать о том, что что-то вроде этого уже могло произойти. – И все это чтобы ты что – мог оплатить учебу? Купить новую машину, на этот раз такую, у которой багажник открывается изнутри?

Прищурившись, он сует руку в задний карман, и я отшатываюсь, и только потом замечаю, что у него в руках всего лишь кошелек. Он бросает его мне, и я непроизвольно его ловлю.

– Открой его.

Кожа, из которой сделан кошелек, – маслянисто-гладкая. Внутри я нахожу водительские права, студенческое удостоверение Пенсильванского университета, несколько других карточек и кучу корешков от билетов на концерты. А еще я обнаруживаю там фотографии – десятки фотографий. На всех одна и та же пожилая женщина, с такой же темной кожей, как у Малькольма, и глубоко посаженными глазами. На многих фото он рядом с ней. Вот он задувает пять свечек на домашнем пироге, который держит в руках эта женщина. А вот он стоит в шапочке и мантии, а женщина, которая выглядит куда более хрупкой, улыбается ему. На самом последнем фото он целует ее в щеку, а она лежит на кровати – явно в больнице.

– Это бабушка. Она забрала меня, когда мне было шесть. Именно благодаря ей я попал в колледж. Когда она заболела, я лишился стипендии, потому что должен был заботиться о ней. А когда ей понадобилось еще больше денег на лечение, я взялся за эту работу – найти женщину, которую обвинили в убийстве. И я уверен, что я ее найду.

Он по-прежнему смотрит на меня, почти что провоцируя меня усомниться в его мотивах.

– Думаешь, я подписался бы на это, если бы знал, что в итоге буду ехать в багажнике – вероятно, с перспективой оказаться в неглубокой могиле?

– Но ты не прочь обречь на такую судьбу меня и маму? Незнание не освобождает от ответственности.

Скрипнув зубами, он отвечает:

– Ты вообще слушаешь? Я ничего не знал о тебе. Я даже не знал ничего о твоей маме – кроме того, что я прочитал в полицейском отчете и нашел онлайн. Имя и несколько фото, несколько разрозненных фактов. Вот и все.

Он ждет, пока я чуть отойду и начну дышать ровнее.

– Предполагалось, что я отправлю уведомление, когда найду ее, но я засомневался, когда, – он замолкает на несколько секунд, – …узнал о тебе. И тут ко мне явился наш общий знакомый и стал угрожать выбить мне зубы, если я не выдам ему все, что знаю… – Его голос затихает. – Вы с мамой уже ушли, когда мы добрались до вашего дома. Он потащил меня с собой, решил, что я смогу что-то найти в твоем ноутбуке. Я не нашел. Я даже не стал заходить в твою комнату, так что он мне его вынес.

Только теперь я понимаю, что он считает, будто оправдывается, будто то, что он рассказывает, снимет с него вину в моих глазах.

– Так значит, ты просто ждал в коридоре, пока он пороется в моей комнате и принесет тебе мой ноутбук? Думаю, тебе как раз хватило времени, чтобы украсть то наше с мамой фото, которое я нашла у тебя в кармане.

– Я не подумал. Я просто… не хотел, чтобы оно ему досталось.

Мой голос холоден как лед.

– Ты привел его к мотелю.

– Он бы убил меня, если бы я этого не сделал. Я взломал уличные и дорожные камеры, и мне понадобилась пара дней, но количество мест, где можно спрятаться, ограничено.

– А моя мама? Ты рассказал ему, где найти и ее тоже?

Он качает головой, его глаза совсем рядом с моими.

– Я не знаю, где она. Я думал, она с тобой. Это правда.

Проблема не в том, что я считаю, будто он врет. Я ему верю. И если он не знает, где моя мама, я просто не понимаю, что делать дальше.

– Сможешь найти ее так же, как меня?

– Честно? Единственная причина, по которой ее нашли на этот раз…

– Из-за меня. Это я создала профиль на сайте знакомств и загрузила то фото.

Я моргаю, чувствуя, как что-то колет глаза, и понимаю, что Малькольм смотрит на меня. Он не отводит взгляд.

– Что? – спрашиваю я.

– Я не врал. В новостях рассказали то же, что говорил я.

Нет, он не врал. Но от того, что он дословно повторил историю, правдой она не становится – и выражение моего лица это выдает.

Взмахнув руками настолько, насколько ему позволяют его ребра – в которых явно есть несколько трещин, если не переломов, – Малькольм произносит:

– И что теперь? Больше у меня ничего нет.

Он показывает обратно на офис администрации.

– Я говорю тебе правду. Она тебя не устраивает, слушай, я понимаю – такая правда никого не порадует. Тогда я показываю тебе репортаж, в котором рассказывают то же самое, и ты по-прежнему не хочешь верить. А ведь это даже не старый репортаж, ему лет пять, а история все та же. И правда не изменится, так что…

Он резко замолкает, подавившись словами, когда я подхожу к нему вплотную.

– Пять лет назад? Ты уверен?

– Даааа. – Он произносит это протяжно, стараясь отодвинуться, но я буквально нависаю над ним.

Меня даже не волнует, что мама, получается, соврала мне и в этом. Потому что теперь я знаю, что делать.

Мой дедушка не умер до моего рождения.

И Малькольм поможет мне найти его.

Вербовка

Когда я сообщаю о своем плане Малькольму, он смеется.

– Ну да, конечно.

Когда я не смеюсь в ответ, он хмурится.

– У тебя есть предсмертное желание? Посмотри на мое лицо. Вот что случится, если нас поймают. Что, думаешь, охотник за головами обойдется с тобой получше, потому что ты девочка? Он сделает все, что потребуется, чтобы найти твою маму и получить свои сто тысяч.

– Сто тысяч долларов? – Я чувствую, как подгибаются колени. – Столько миссис Эббот готова заплатить за мою маму?

Малькольм косится на меня.

– Она ждала больше десяти лет, чтобы найти убийцу своего сына.

Я резко выпрямляюсь.

– Перестань так ее называть. Ты же тоже видел репортаж. Ты слышал, что говорил мой дедушка. Он не думал, что она это сделала, а он знает ее лучше, чем кто угодно еще.

– Это называется «отрицание».

– Нет, это называется «сомнение», и именно это чувство я сейчас испытываю в отношении тебя. Если бы ты не был так одержим своим желанием получить награду, ты бы тоже задался этим вопросом.

Впервые с того момента, как я нашла Малькольма в багажнике, я поворачиваюсь к нему спиной. Я больше его не боюсь, и мне кажется, что он почувствует себя оскорбленным, если я покажу ему это. Прикусив губы в попытке отвлечься от боли в груди, я снова поворачиваюсь к нему.

– Вот чего я хочу: поговорить с мамой, услышать от нее правду. Но я не могу этого сделать. Ты только что подтвердил, что единственный человек, который по-прежнему верит в ее невиновность, еще жив. А ты столько всего изучил, пытаясь выяснить, где найти мою мать. Ты же знаешь, где он, так ведь?

Малькольм смотрит на меня и ругается себе под нос.

– Он живет в доме престарелых в окрестностях Филадельфии, в тщательно охраняемом доме престарелых. Кроме того, персоналу дали инструкции звонить детективу, если кто-то хотя бы приблизится к нему. А потом звонок будет передан людям вроде нашего знакомого в сапогах со стальными носками. Догадаешься, что случится, если ты туда явишься? А если я буду с тобой? Держу пари, это будет еще круче, чем сидеть в багажнике. Так что, нет. Можешь взяться за свое оружие и спросить у меня еще что-нибудь.

Я снова беру в руку свой самодельный нож, но совершено непроизвольно, вовсе не желая запугивать Малькольма. Хотя он выглядит уверенным, его взгляд слегка дергается, как тогда, когда мы прятались под кроватью. Он не недоверчив, он напуган.

– Подумай о…

– О, я уже подумал. Видишь ли, когда ты день за днем лежишь связанным в багажнике, заняться особо нечем. Насколько я понимаю, твоя мама собирается вернуться за тобой, как только решит, что это безопасно. Пока я держусь рядом с тобой, я смогу сразу же заметить ее появление, позвонить куда надо, получить свои деньги, перевести свою бабушку в больницу получше и забыть, что кто-то из вас вообще существовал. Вот мой план. Твой план… – Он поднимает брови так сильно, что они почти касаются линии волос. – Любой план, для которого потребуется добровольно приближаться к людям вроде того охотника за головами, может идти к черту.

– Но в этом-то все и дело, – отвечаю я. – Безопасно уже не станет. Я никогда не буду в безопасности рядом с ней, если за ней охотятся. Она это знает. Вот почему она ушла, вот почему она не возвращается.

Мой голос становится глухим и блеклым, когда меня саму пронизывает истинность этих слов. День за днем я мучила себя размышлениями о возможных версиях, в которых маме причиняли боль, на нее нападали, в которых она хотела вернуться ко мне, но не могла. Правда, в каком-то смысле хуже.

Она никогда и не собиралась мне звонить.

Она никогда и не собиралась возвращаться.

Пока ее разыскивают за убийство Дерека Эббота, ей придется убегать даже от меня.

– Тогда к черту все это, – выпаливает Малькольм. – Мне жаль, что твоя жизнь так сложилась, и все такое, но я не стану в это лезть. Можешь делать, что хочешь, Кэйтелин Рид, или Яблонски, или кто ты там, но я не собираюсь умирать за сотню тысяч. Хватит с меня!

Я хватаю его за запястье как раз в тот момент, когда он уже начинает отворачиваться. Я в панике от мысли, что могу упустить этот последний шанс, этот единственный шанс найти маму. Потому что я должна ее найти – теперь, когда я уверена, что она сама не собирается искать меня. Я крепче сжимаю пальцы и говорю, стараясь, чтобы мой голос звучал твердо:

– Уже слишком поздно.

Он смотрит на мою руку, затем – мне в лицо и произносит низким, спокойным голосом:

– Отпусти меня, или я тебя заставлю.

Одно только выражение его лица заставило бы меня отшатнуться, если бы на кону не была жизнь моей матери. Я стискиваю пальцы еще сильнее. Не знаю, почему так происходит, но когда я вижу, как он напуган, мой собственный страх отступает.

Бросив нож на землю, я вытираю липкие руки о штаны.

– Тебя зовут Малькольм Пайк. Ты второкурсник Пенсильванского университета, ты любишь свою бабушку, ты ездишь на темно-синей «Хонде Аккорд», и, судя по корешкам от билетов, валяющихся в твоей машине, ты настоящий фанат какой-то группы под названием «Хохочущая подлива».

Не глядя на него, я наблюдаю за тем, как мои пальцы вцепляются в порванную ткань джинсов.

– Единственное, что я знаю о тебе кроме этого, – то, что ты, по сути, покончил с моей жизнью одним нажатием на клавишу. Может, ты и правда не виноват, а может, ты хороший лжец и точно знаешь, что ждет маму и меня. Не важно, мне все равно.

Усилием воли я распрямляю пальцы и смотрю на него. Выражение его лица не меняется, но я продолжаю гнуть свою линию.

– Тот человек, который избил и связал тебя, – что случится, когда он откроет багажник и обнаружит, что ты пропал? – Рука Малькольма, которую я сжимаю, дергается. – Забудет ли он об этом, дав тебе вернуться к прежней жизни? Сможешь ли ты оправдаться, когда он выломает твою дверь? Поверит ли он, что я по чистой случайности сбежала одновременно с тобой? – Я перевожу взгляд на его пострадавший бок. – А может, ему придется сломать еще несколько ребер, пока ты не догадаешься объяснить, что я держала тебя в заложниках? Вот. – Я ногой подталкиваю нож к нему. – Можешь оставить себе, чтобы история была поубедительней. Возможно, он даже согласится поделиться наградой, если вы снова отыщете мою маму.

Я чувствую, как где-то во лбу нарастает давление. Мне самой отвратительно, что приходится изо всех сил сжимать его запястье. Мне отвратителен собственный страх, что этого окажется недостаточно, и тогда он сбежит и оставит меня в полном одиночестве. Но он мне нужен, и если злость и страх могут заставить его остаться, так тому и быть.

– Прямо сейчас мы оба убегаем от одного и того же человека. И если ты хочешь, чтобы я хотя бы стала рассматривать версию, что моя мама виновна в смерти Дерека, то мне нужно, чтобы ты помог мне встретиться с дедушкой. Я нужна тебе, чтобы добраться до моей мамы и получить награду. Ты сам сказал, что на этот раз ты нашел ее только благодаря мне. Если это так, ты нужен мне так же сильно, как я тебе. И не отрицай. Ты можешь утверждать, что не хотел так поступать, но ответственность по-прежнему на тебе. Ты в этом замешан. И тебе от этого не убежать. Можешь быть трусом сколько угодно, но после того, как я поговорю с дедушкой.

Не сводя с меня глаз, он зло и насмешливо произносит что-то себе под нос.

Но больше не пытается уйти.

Кража

Ладно.

Я знаю, что мне нужно сделать. Найти своего дедушку и узнать, почему он так уверен, что мама невиновна.

У меня есть Малькольм, который не только точно знает, где он находится, но и сумеет пробраться мимо системы безопасности.

Это уже что-то. А прямо сейчас отправная точка, направление, в котором можно двигаться, – это все, что мне нужно. Я устала убегать от неизвестности.

Но как только Малькольм перестает пытаться уйти, с моим планом появляются новые проблемы.

Малькольм буквально не может идти. По крайней мере, идти быстро, и уж точно он не уйдет далеко. Кроме того, идти пешком к моему дедушке – который живет в Челтенхеме, Пенсильвания, – явно не вариант. Я не знаю, куда мама отвезла нас, но мы явно в ночи езды от дома.

– Коламбус, Огайо, – отвечает Малькольм, когда я спрашиваю.

Ладно.

Могло быть и хуже. Может, мы и оказались в двух штатах от нашего дома в Бриджтоне, Нью-Джерси, но всего в одном от моего дедушки.

И если мама могла проехать такое расстояние за одну ночь, то и я смогу.

Мне просто нужна машина.

* * *

Машины у меня нет. И у Малькольма тоже нет. Или есть, но не здесь и не сейчас. И у меня недостаточно денег. Мама оставила мне все деньги, что у нее были. У меня долларов двадцать, а у Малькольма нет даже тех пятидесяти, которые он упоминал в разговоре с менеджером, – о чем он почти радостно извещает меня, когда я спрашиваю.

У Эйдена есть потрепанный «Додж Рам», пикап, который, наверное, смог бы проехать прямо по лесу, который простирается у нас за спиной, снося все, что попадается на пути. Прямо сейчас Эйден думает, что я бросила его, игнорирую его, но он все равно ответит, если я позвоню. И он приедет. Даже если я скажу ему, что это опасно, он попытается помочь.

Потому что он хороший человек. И он беспокоится обо мне. Или беспокоился раньше. Может, сейчас он меня слегка ненавидит, но он все равно придет, если я попрошу о помощи.

И я слишком сильно за него переживаю, чтобы даже рассматривать этот вариант.

Мама думала, что спрятала меня в безопасном месте, в мотеле, но они нашли меня. Если эти люди нашли наш дом, они смогут найти и наших друзей. Пусть лучше друзья меня ненавидят, чем пострадают из-за меня.

– Нам просто нужно что-то заложить, – сказала я, потому что у меня всплыло смутное воспоминание о том, как мы проезжали мимо комиссионного магазина на пути сюда.

– Ага, и что именно? Мое окровавленное худи или твои драные джинсы?

– У тебя ничего нет?

Он поднимает бровь.

– Ты что, проглядела мои бриллианты, когда вчера меня обыскивала? У меня всегда есть немного с собой.

Он принимается хлопать по карманам, демонстративно нахмурившись.

У меня нет на это сил. Конечно, у него с собой нет ничего ценного. Ему заткнули рот, его связали, а потом он провел в багажнике столько же дней, сколько я проторчала в комнате мотеля.

– А как насчет этого? – Малькольм кивает на цепочку у меня на шее и на висящее на ней кольцо, спрятанное под рубашкой, в которое я непроизвольно вцепляюсь. Я крепче сжимаю пальцы.

– Нет.

– Что это?

– Это кольцо, с которым папа сделал предложение маме, и оно все равно поддельное, так что… – Возможно, оно поддельное в том смысле, что это просто бижутерия, но для меня оно дороже любого бриллианта.

– У меня не было времени искать информацию о нем, но ты говоришь, он умер? Есть какая-то вероятность, что твоя мама соврала и об этом?

Я качаю головой. Я была на похоронах. Они были скромные, на них пришло всего четверо, но я помню, как мне пришлось надеть колючие колготки, помню, что мама не плакала, пока мы не вернулись домой – я увидела, как она плачет, сидя на полу в кухне, над кольцом, которое я теперь сжимала в руках. Тогда мы плакали вместе.

Яркие воспоминания обрушились на меня, высасывая остатки энергии.

– Думаешь, эта часть сложная? Подожди, пока мы не проберемся в здание, где, гарантирую, уже все стены оклеены твоими портретами, – произносит Малькольм.

Каждая часть сложная. Каждая. Часть. Я на грани окончательного физического и нервного срыва. Страх – единственное, что движет моим телом, и мое сознание готово отпустить контроль. Я уже думаю о том, как легко было бы просто опуститься на землю, обхватить колени и вырубиться.

Но я не могу этого сделать. Пока не могу.

Я делаю глубокий вдох.

Деньги.

Машина.

Дедушка.

Ответы.

Мне просто нужно подумать. Я справлюсь. Я должна справиться. Малькольм откидывает капюшон назад, и мой взгляд цепляется за шнурок его капюшона.

Это может сработать.

Взявшись за один конец шнурка, я вытягиваю его. Он длинный, я смогла бы вытянуть руки в стороны, держа его за концы. Обернув его вокруг пальцев, делаю в середине скользящую петлю.

– Что ты делаешь?

– Добываю нам машину.

Меня никогда не переставало удивлять, как часто мама оставляла ключи в машине. После того как мама в третий раз час прождала слесаря, а затем внимательно наблюдала за тем, как он отпирает ее машину, она придумала несколько трюков и научила им меня. Потом мама несколько раз случайно – хотя теперь я подозреваю, что не так уж и случайно – оставляла ключи в машине и предоставляла мне выкручиваться.

Раньше я не пробовала провернуть этот конкретный трюк со шнурком от худи, но принцип тот же. Мне просто нужно найти старую машину с фиксатором замка у окна, просунуть петлю под край дверной рамы, а затем водить ее взад-вперед, пока петля не зацепится за выступающий штырек фиксатора. Тогда я потяну за оба конца шнурка, затяну петлю и дерну.

Легко.

Но я все равно не двигалась с места; я не могу поверить, что собираюсь украсть машину.

– Серьезно?

Я тут же перевожу взгляд с машин на парковке на Малькольма.

– У меня нет лучшей идеи и нет времени, чтобы ее придумать, так что да.

Тогда Малькольм, бормоча что-то себе под нос, внезапно снимает кроссовку.

И я тут же вижу, что он в нем прятал: толстую стопку купюр.

Признание

В пачке почти триста долларов. И они были у него в ботинке.

Я поднимаю взгляд от купюр к его лицу.

– Серьезно?

– Что – будешь жаловаться?

Нет, вовсе нет. Но кто станет разгуливать с такой суммой денег? Буквально топтаться по ней?

– Что, если бы охотник за головами нашел ее?

– Тогда мне было бы еще хуже, чем сейчас.

Он запихивает наличку в карман и направляется в ту сторону, куда собиралась пойти я, потому что мы оба хотим оказаться от мотеля как можно дальше.

Я иду следом за ним, и на то, чтобы доплестись с Малькольмом до торгового центра дальше по дороге, уходит мучительно много времени. Я продолжаю то и дело коситься на него.

– Что? – спрашивает он сквозь стиснутые зубы, и я не могу понять, в чем дело – в том, что у него болит бок, или в том, что я заставляю его делать то, что ему совершенно не по душе.

– Что ты имеешь против банков?

Он не отвечает.

Комиссионный магазин уже давно закрылся, впрочем, он нам больше и не нужен. Мы находим удивительно доброжелательного человека на заправке неподалеку. Наша история о боксерском поединке трогает его куда меньше, чем менеджера мотеля, так что он разрешает нам воспользоваться его телефоном, чтобы зайти на «Craigslist», найти самую дешевую машину на ходу и договориться с продавцом о месте встречи.

Машина это… машина, так что мне плевать, что она выглядит так, будто едва пережила ралли «монстр-траков», или что пол у нее настолько проржавел, что кое-где проглядывает проносящаяся под нами дорога.

Малькольм, с другой стороны, переживает на этот счет немного больше, учитывая, что владелец машины заметил, что мы в отчаянном положении, и убеждал, что у него есть и другие покупатели, пытаясь задрать цену. В конце концов на покупку машины ушла почти вся наличность Малькольма. У нас осталось немного на бензин и прочее, что может понадобиться купить по дороге – но никаких излишеств. Я не слишком переживаю до момента, когда несколько часов спустя Малькольм сворачивает на пустынную боковую дорогу и съезжает на обочину.

Дернувшись вперед, я вцепляюсь в приборную панель.

– Что ты делаешь? Я не говорила тебе остановиться.

Малькольм ставит машину на ручник.

– У меня ребра огнем горят. Мне нужно передохнуть.

Он бросает взгляд на острый кусок оконной рамы, который я до сих пор не выпускаю из рук.

– Ты все равно сможешь достать меня этой штукой, если что, ясно?

Отстегивая ремень безопасности, он прикрывает веки и морщится.

– Я не отрицаю, что тебе отлично удалось надавить на меня своими угрозами там, в мотеле, но хватит уже. Тебе нужна моя помощь, и ты убедила меня, что мне нужна твоя.

Со свистом выдохнув, он откидывает сиденье назад, ложится и задирает худи. Я бледнею.

Даже на фоне его темной кожи я различаю темные синяки и ссадины, опоясывающие его грудную клетку и мускулистый торс. Неудивительно, что ему сложно было двигаться. Я удивлена, что он вообще оказался способен вести машину столько часов. Я смотрю на него еще секунду, а затем достаю с заднего сиденья флакончик с обезболивающим. Бросаю его Малькольму вместе с бутылкой воды. Он принимает явно слишком много таблеток за раз, и мне кажется странным, что после того, как за мной гнались, меня бросили и мне пришлось бежать, спасая свою жизнь, я все еще могу испытывать сочувствие к человеку, который буквально стал причиной всего этого.

Он возвращает мне бутылку.

– Сколько еще ехать? – спрашиваю я.

– Четыре или пять часов.

– Справишься?

Малькольм отвечает, не открывая глаз.

– Да, но мне нужно поспать. И тебе тоже.

Веки становятся невыносимо тяжелыми, бессознательное состояние манит меня, словно сладчайшая колыбельная. Мне нужно поспать. Голова будто ватная, и даже простейшие решения мне уже не даются. У меня все болит: голова, от того, как я ударилась сначала об окно машины, когда мы ехали с мамой, а потом о мостовую у мотеля; бедра, руки и колени от падения из окна; ребра, от того, как Малькольм меня пнул. Нам нужно затаиться где-то, где не придется паниковать от каждого звука.

Но я заставляю себя широко открыть глаза. Один раз я уже позволила им закрыться, когда Малькольм был за рулем, и почти тут же мне привиделась мама с такими же ушибами, как у него. Я не могу спать, если это означает, что я увижу эту картину снова.

– Тогда я поведу. Не думаю, что смогу уснуть.

Я тянусь к ключам, но он останавливает мою руку и качает головой.

– Мы все равно сможем добраться туда только во второй половине дня. Так что нам нужно либо убить время сейчас, пока темно и рядом никого нет, либо искать, где спрятаться днем, а тогда нас с большей вероятностью заметят.

– Почему во второй половине дня?

Глаза Малькольма снова закрываются.

– Может, ты просто поверишь, что я знаю, что делаю? У меня есть сто тысяч причин хотеть, чтобы все прошло как задумано.

Если бы у меня были силы, я бы рассмеялась.

– Ты не похож на человека, которому нужны деньги, судя по тому, что ты хранил в своей кроссовке.

– Это были все мои сбережения, до последнего цента. Это, – он обводит рукой проржавевшую машину, – не то, как я планировал их потратить.

На меня накатывает новая волна усталости.

– Хватит уже, ладно? Я не собираюсь тебя жалеть. Ты понимал, во что влезаешь, и я последний человек, кому тебе стоит на это жаловаться. Так что прекрати.

Я по-настоящему удивляюсь, когда он и правда замолкает.

Через несколько минут тишины я смотрю на него, как он, нахмурившись, смотрит в окно. Услышав, как у него урчит в животе, я передаю ему несколько протеиновых батончиков, а затем беру еще два себе. Еще до того, как я успеваю разделаться с первым, он поглощает все три.

Разумеется. Он сидел в багажнике. Я предлагаю ему еще один батончик, и он не отказывается.

– Нам придется выждать, потому что в пять у них пересменка. Одни сотрудники уходят, другие приходят. Кроме того, время для посещений заканчивается в шесть, так что им придется следить за большим количеством посторонних.

Он действительно ответил по существу. Причем вполне правдоподобно. Кивнув, я оглядываюсь на вещи, которые мы купили и которые нам еще предстоит использовать: краска для волос, ножницы, бритва, одежда. И макияж – в основном для него, чтобы мы смогли скрыть следы побоев на его лице.

– Мы просто проскользнем внутрь?

– Вроде того.

– Тогда скажи мне. Мне нужно знать точно…

– Нет, тебе не нужно. Ты хочешь знать. Есть некоторая разница.

Я раздраженно стискиваю губы.

– Если я не угрожаю тебе ножом, это не означает, что я не контролирую ситуацию.

– На самом деле именно это и означает. – Малькольм сминает обертки и забрасывает на заднее сиденье пустые бутылки из-под воды, а затем открывает дверь.

Меня окатывает паника, и я уже готова броситься за ним, но тут он объясняет, что просто вышел помочиться.

Я сходила в туалет на заправке, но Малькольм на тот момент сказал, что не в состоянии туда дойти, и отказался. И все же я ловлю себя на том, что считаю секунды до его возвращения.

Малькольм настороженно рассматривает меня, снова устраиваясь на своем сиденье и отклоняя его назад как можно дальше. С минуту понаблюдав за тем, как я дергаюсь от малейшего шума, он нажимает на переключатель, откидывающий мое сиденье, и спинка резко опускается. Я тут же тянусь за ножом.

– У меня ребра болят от одного твоего вида. Беспокоиться будешь завтра. Сегодня отдохни.

– Я не могу отдыхать, – произнося это, я чувствую, как напряжены мышцы шеи. Я не хочу перечислять все причины, но это не мешает им проноситься в моих мыслях снова, и снова, и снова.

– Ты не такая, как я думал, – говорит Малькольм, поглядывая на клинок, который я усилием воли все-таки опускаю. – Девочка на фото выглядела не настолько склонной к убийству.

– За девушкой на фото не охотились. Но ты это исправил.

Похоже, это обвинение его не оскорбляет.

– Если бы я это не сделал, нашелся бы кто-то другой.

– Тогда почему это был ты?

Малькольм улыбается, приподняв уголок рта.

– Ты когда-нибудь слышала про «хакера, который наказал похитителей посылок»?

– А должна была?

Он пожимает плечами.

– Думаю, это местная, пенсильванская история.

Мне начинает казаться, что Малькольм склонен к театральности, потому что он дожидается, пока я переспрошу, прежде чем продолжить.

– Мой папа тоже был хакером. Именно он научил меня… многому. Например, не доверять банкам – он показал мне, насколько они уязвимы. Когда я был младше, мне казалось, что он кто-то вроде Робин Гуда, который ворует у богатых и отдает бедным, понимаешь? За исключением того факта, что «богатые» оказывались обычными людьми, а бедным был всегда он – даже когда у него уже было много денег.

Малькольм ерзает на сиденье.

– Впервые он попал в тюрьму за создание программы, которая украла тысячи номеров кредиток. Он отсидел два года, а потом, через несколько лет после освобождения, его арестовали снова. Понимаешь, он улучшил свою программу, завел несколько друзей и перешел с воровства и продажи тысяч номеров кредиток на миллионные масштабы. Он умер в тюрьме от рака поджелудочной, и с тех пор я живу с бабушкой.

– Сочувствую.

Это слово – автоматическая реакция, когда слышишь о чьей-то потере, но я с удивлением обнаруживаю, что мне и правда его жалко.

– После его смерти я решил, что хочу пойти другим путем, использовать свои знания, чтобы помогать другим людям, а не только для собственной выгоды. Я обработал некоторое количество записей с камер видеонаблюдения жителей Пенсильвании, у которых украли посылки, оставленные на крыльце, а потом создал модифицированный алгоритм, специально, чтобы находить лица воров и прогонять поиск по всем социальным сетям.

Я не могу сдержать улыбку.

– Круто.

– В ФБР с этим не согласились. Хотя, возможно, дело было в том, что я создал программу на основе той, что мой папа когда-то написал, чтобы воровать номера кредиток, и еще в том, что потом я стал публиковать данные воров в Сети.

Я пораженно смотрю на него.

– Ты выдумываешь. Тебя бы посадили.

Он с некоторым самодовольством улыбается.

– Нельзя посадить пятнадцатилетнего. Но можно заставить его обделаться от страха, прислав в школу отряд копов, которые вломятся прямо на классный час.

– Погоди-погоди. Это же невозможно. Ты сказал, что ты устанавливал личности воров по изображениям, полученным с записей камер видеонаблюдения? В пятнадцать лет? Не похоже на правду.

– Пугает, да? Конечно, мой алгоритм был сам по себе неплох, но существуют программы, такие как «Social Mappers» и «Find Face», которые могут просмотреть миллиард фоток с обычного компьютера меньше чем за секунду. Эти две программы более простые, чем моя, и возможности у них ограничены, но они существуют.

Что-то холодное болезненно колет горло, словно я только что проглотила кубик льда.

– Вот почему тебя наняли искать мою маму. Из-за этой программы.

Он кивает.

– После того случая я приобрел некоторую скандальную известность, но часть сделки, которую я заключил с ФБР, состояла в том, что они закроют глаза на мой алгоритм и все остальное, что я натворил, с учетом того, что если я снова займусь «черным» хакерством, то второго шанса у меня уже не будет.

– Но ты все-таки занялся.

Он приподнимает плечо.

– Когда я окончил старшую школу, мной заинтересовались несколько компаний, занимающихся системами безопасности, но бабушка хотела, чтобы я пошел в колледж. А я хотел доказать ей, что она смогла вырастить хорошего человека. Так я и оказался в Пенсильванском университете, чтобы быть с ней рядом, когда она стала болеть. А когда ей стало хуже, я принял предложение, которое позволило бы оплатить для нее хороший уход.

После этого мы оба замолкаем.

Через несколько минут я открываю дверь со своей стороны и выбрасываю свой самодельный нож как можно дальше в сторону леса.

– Это твой способ сказать мне, что теперь мы друзья?

– Нет, – я плотно закрываю дверь. – Это просто означает, что я больше не считаю тебя плохим человеком.

Маскировка

Я не сплю, а Малькольм то и дело дремлет, пока мы ждем восхода. Когда он просыпается, мы разговариваем. После того как я выслушала его историю и решила избавиться от своего оружия, между нами что-то изменилось. Несмотря на то что я неоднократно пыталась заставить его в подробностях рассказать мне, как мы собираемся добраться до моего дедушки незамеченными, он переводит разговор на другую тему. Тем не менее он охотно говорит о себе, и постепенно я открываюсь в ответ. Я рассказываю ему о маминой паранойе и жестком контроле, а также о том, как мне удавалось по большей части успешно обходить ее правила.

Я даже рассказываю ему об Эйдене.

– Тебе нельзя ему звонить. Ты же понимаешь, да?

Я киваю, но чувство вины из-за того, что я исчезла, ничего не объяснив, от этого не уменьшается. Я несколько недель убеждала себя разорвать отношения с Эйденом, но продолжала находить причины – на самом деле оправдания, – чтобы отложить этот момент. Может быть, он любил меня сильнее, чем я его, но мое отношение к нему могло бы и измениться.

А теперь…

– Может, когда все это кончится, ты сможешь… – Малькольм не заканчивает фразу. Ему нужно, чтобы моя мама оказалась виновной, и так или иначе он в ее виновность верит. Если окажется, что она не убийца, он ничего не получит. Меньше, чем ничего, ведь он уже так много потерял.

А если она виновна и он как-то сможет убедить меня в этом, тогда мне придется… что, помочь засадить ее в тюрьму?

Что бы ни случилось, я никогда не вернусь в наш дом в Бриджтоне. Но я надеюсь, что у меня будет возможность попрощаться с друзьями и Эйденом. Сказать ему… что с ним я была счастлива.

Обхватив себя руками, я крепко сжимаю их, стараюсь отогнать нарастающую боль в груди и только в этот момент замечаю, что различаю контуры деревьев в красновато-золотом свете.

Солнце восходит.

* * *

В такую рань машин на дороге практически нет, так что мы оказываемся единственными посетителями заправки. Я повязываю на талию худи Малькольма, чтобы прикрыть бедро, и прошу у работника заправки ключ от уборной. Он настороженно смотрит на меня, и я чувствую на себе его взгляд, когда возвращаюсь к ожидающему неподалеку Малькольму. Вдвоем мы заворачиваем за угол и протискиваемся в уборную.

Для туалета на заправке это помещение… не самое худшее, что я видела, но мне все-таки приходится дышать через рот. Тут есть унитаз, маленькая раковина и гнутый лист блестящего металла, который должен выполнять функцию зеркала.

Стоя спиной друг к другу, мы принимаемся избавляться от грязной и окровавленной одежды. Я шиплю от боли, стягивая джинсы с пораненного бедра. Хорошо, что я увидела торс Малькольма накануне ночью; это позволяет мне смотреть на собственные ушибы и ссадины с некоторой отстраненностью. Порез на бедре выглядит не слишком хорошо. В идеальной ситуации мне наложили бы швы; вместо этого я промываю порез как можно лучше, стягиваю его края пластырем, а затем заматываю рану бинтом и осторожно надеваю новые джинсы.

Старую рубашку я пока не снимаю: сначала нужно покрасить волосы. Повернувшись, чтобы взять упаковку краски, я замечаю, что Малькольм все еще пытается выбраться из своей футболки, медленно дыша через нос.

Так ничего не выйдет. Лучше всего ее срезать. Взяв ножницы, я разрезаю его футболку прямо по спине, а затем снимаю ее.

– Выглядит уже немного получше, – говорю я. В этом случае «лучше» означает, что следы на его теле стали желтыми и зеленоватыми, а синие и красные пятна уменьшились. И он стоит более прямо, больше не перенося вес на левую ногу. Если я задумаюсь о том, как он выглядел в первый день, мне станет дурно.

– Ага, – он протягивает руку за мокрым полотенцем. – Не спите в багажнике. Пять из пяти врачей поддерживают эту рекомендацию.

Я делаю вид, будто ищу что-то в его вещах, пока он смывает пот, грязь и засохшую кровь, приставшую к коже. Снова повернувшись к нему, я замечаю, что его явно раздражает необходимость воспользоваться моей помощью. Я беру новую футболку у него из рук, сминаю ее вокруг воротника и держу так, чтобы он мог просунуть голову. Мне приходится подняться на цыпочки, потому что боль в поврежденных ребрах не дает ему присесть. Думаю, он пытается посмотреть на меня сердито, но выходит не слишком убедительно.

Прежде чем помочь ему разобраться с рукавами, я снова осматриваю его ребра. Понятия не имею, как по виду отличить трещину в ребре от перелома, за исключением того факта, что тут не видно никаких явных повреждений. Я осторожно провожу пальцами по его покрытому синяками и ссадинами боку.

Он отшатывается.

– Что ты делаешь?

– Пытаюсь понять, не сломано ли что-нибудь.

– С каких пор ты стала врачом?

Я опускаю руки.

– Ни с каких, но если что-то сломано, то тебе, вероятно, нужно в больницу.

– А где было твое беспокойство, когда ты заставила меня сесть за руль?

– Ждало удобной возможности. И вот она. Теперь повернись боком.

Он смотрит на меня сверху вниз по меньшей мере десять секунд, но затем подчиняется. Я провожу пальцами по каждому ребру, стараясь быть как можно осторожнее. Кожа у него горячая, и я совсем не привыкла касаться голой грудной клетки парня. Даже с Эйденом мы лишь целовались несколько раз.

Осознание этого заставляет меня отдернуть руку. Щеки заливает краска.

После этого я быстро заканчиваю осматривать Малькольма. Кажется, все в порядке, насколько я могу разобраться. Думаю, самое главное подтверждение этого – то, что Малькольм не отшатывается от боли, хотя несколько раз вздрагивает.

– Что? Я щекотки боюсь. Теперь, если ты закончила меня лапать… – Он дергает за край футболки, висящей у него на шее.

Когда мы разбираемся с ней, я наконец кидаю ему джинсы.

– Со своими штанами сам возись.

Это заставляет его улыбнуться.

Предоставив ему возможность одеваться дальше, я снова берусь за ножницы и смотрю на свое искривленное отражение в металлическом листе, висящем над раковиной.

Затем я наклоняюсь и достаю из рюкзака фото с мамой. На нем мои длинные темно-рыжие волосы лежат свободно, с пробором посередине, и немножко закручиваются из-за того, что накануне я спала, не распустив косы. Теперь мне нужно, чтобы моя прическа выглядела совсем иначе.

Подняв ножницы, я беру прядь с противоположной стороны и крепко сжимаю ее двумя пальцами. Раньше я видела свои волосы только такими – длинными, прямыми, красновато-коричневыми.

Глубоко вдохнув, я отрезаю по меньшей мере сантиметров двадцать.

Меня удивляет, что это не больно. Мне почему-то казалось, что без боли тут не обойтись. Осознав это, я набираюсь смелости и отрезаю еще одну прядь, а затем следующую, продвигаясь по кругу аккуратно, насколько это возможно. Я стараюсь не смотреть на кучку волос, растущую у моих ног по мере того, как прядь за прядью падает на пол. Я не спешу, потому что не хочу выглядеть так, будто обрезала волосы в приступе внезапной бессмысленной паники, даже если это близко к истине. Наконец я зачесываю волосы вперед, так, чтобы они падали на лицо, и обрезаю их точно на уровне глаз. Металлическое щелканье ножниц словно отдается в зубах. Мне остается лишь наблюдать, как все новые пряди падают вниз.

Малькольм забирает у меня ножницы и встает позади, чтобы подровнять мне волосы на затылке. Наши взгляды встречаются в зеркале, и я отчетливо ощущаю, как близко друг к другу мы стоим. Даже закрыв глаза, я смогла бы ощутить жар, исходящий от его тела. Вздрогнув, я беру упаковку темно-коричневой краски, которую я купила.

Раньше я никогда не красила волосы – разве что декоративной краской на Хеллоуин. Трижды перечитав инструкцию, я надеваю полиэтиленовые перчатки и замешиваю краску. Затем я закрываю глаза, подношу пузырек с краской к моим волосам и сжимаю его.

Запах похож на нечто среднее между тухлыми яйцами и тухлыми яйцами, которые скрестили с содержимым мусорки, дошедшей за лето до нужной кондиции. Порез на лбу, который заходит за линию волос, горит, будто я лью на него кислоту, но я стискиваю зубы и продолжаю. Цвет получается намного темнее, чем образец на коробке – почти черный. Если бы я красила волосы для красоты, а не для маскировки, я бы расстроилась.

Теперь нужно подождать. Малькольм бреется, а я маскирую его синяки с помощью тональника. Когда мы заканчиваем, он выглядит младше девятнадцати и, пожалуй, более невинно. Когда я впервые увидела, как он вывалился из багажника, он был покрыт потом и засохшей кровью, и за предыдущие несколько дней у него отросла щетина. Он выглядел… подозрительно. Теперь он больше похож на студента университета, а не на потенциального преступника. Он выглядит как человек, который распечатывает селфи с бабушкой, потому что хочет носить в кошельке ее свежее фото.

Потому что на самом деле он такой и есть.

Я снова вспоминаю, как я с ним обращалась, и мне хочется извиниться, но слова застревают в горле, а потом я понимаю, что уже пора смывать краску. Малькольм помогает мне и с этим – помогает справиться с волосами на затылке и набирает воду в бутылку, чтобы промыть те места, куда не достает кран.

От вида темных ручейков, стекающих в раковину, меня пробирает дрожь, и я крепко зажмуриваюсь и тру волосы до тех пор, пока не стану совершенно уверена, что вся лишняя краска смыта. Каждый раз, когда я провожу пальцами по прядям, ставшим короткими, у меня начинает кружиться голова.

Меня едва не настигает инфаркт, когда я впервые вижу свое отражение в зеркале – с волосами, которые болтаются выше плеч, вместо того чтобы ниспадать на спину. По контрасту с их темным оттенком моя обычно оливковая кожа выглядит тусклой и бледной, а глаза почему-то кажутся больше. Я настороженно смотрю на девушку, которая глядит на меня из зеркала сквозь поредевшую челку. Я выгляжу так, будто от чего-то прячусь. А может быть, я просто именно так себя чувствую.

Челка слишком длинная и потому лезет в глаза, и в то же время слишком короткая, чтобы волосы можно было спрятать за уши. Они постоянно падают на лицо, так что его сложно разглядеть.

Ладно. Ладно. Это хорошо. Это ведь мне и нужно.

Вместо того чтобы побыстрее выбежать наружу, я смотрю прямо в глаза своему новому облику, подойдя настолько близко к зеркалу, насколько позволяет раковина. Это я, но не такая, какой я привыкла себя видеть. Такой я еще никогда не была.

Малькольм едва заметно кивает.

– Выглядит неплохо.

– Я себя даже не узнаю, – отвечаю я, отворачиваясь от него, чтобы надеть новую футболку и куртку. – Но, думаю, ради этого все и затевалось.

Он опускает взгляд – может быть, для того, чтобы дать мне подобие личного пространства, а может быть, потому, что это именно из-за него я больше не могу оставаться собой. В отличие от вчерашнего дня, сегодня мне больше не доставляет удовольствия огорчать его, но все же это правильное напоминание: он помогает мне не по доброте душевной, он помогает мне, потому что я поставила его в такое положение.

И мы надеемся на совершенно разный исход событий.

Не поднимая глаз, Малькольм произносит:

– Мне нужно кое-что тебе сказать. Той ночью, когда вы с мамой сбежали, я…

Бум, бум, бум!

Кто-то стучит кулаком в дверь.

– Полиция. Откройте дверь. Немедленно!

Применение силы

Мы c Малькольмом вздрагиваем от неожиданности, и я едва успеваю заметить, как он сдвигается в сторону, чтобы встать между мной и дверью.

– Минутку! – отвечаю я. Адреналин на максимуме, я резко наклоняюсь и принимаюсь сгребать остриженные волосы, чтобы выбросить их в туалет. Малькольм рядом запихивает в наши рюкзаки перепачканную кровью одежду. Я оглядываюсь по сторонам, пытаясь заметить, что мы еще упустили.

Я догадываюсь, что они услышат звук смыва и заподозрят, что мы что-то скрываем, но с этим ничего не сделаешь. Еще несколько ударов в дверь и резких окриков. От каждого из них у меня болезненно сжимается сердце; я буквально чувствую, как оно пытается вырваться из груди. Я кладу руку на грудь. Мне нужно успокоиться. Мне нужно успокоиться.

Мы убрали с пола большую часть волос, а то, что осталось, почти незаметно на фоне остальной грязи. На нас с Малькольмом чистая одежда, и мы смогли скрыть самые заметные синяки на его лице.

В чем бы там ни было дело, мы сможем выкрутиться, так же, как с менеджером мотеля.

Я резко распахиваю дверь, и мне в лицо тут же бьет резкий солнечный свет.

– Выйдите из уборной.

Я подчиняюсь полицейскому, взяв Малькольма за руку, чтобы он шел рядом со мной. Не знаю, кажется ли мне, но, увидев нас, полицейский несколько смягчается.

– Какие-то проблемы? – Я заставляю себя открыть глаза, и от яркого света они начинают слезиться. Полицейский – мужчина среднего роста, но явно с лишним весом, и у меня возникает безумная мысль просто броситься бежать. Мне кажется, ему меня не догнать. Но сможет ли Малькольм бежать достаточно быстро, учитывая его сломанные ребра?

– Мэм, у вас все в порядке?

Я коротко киваю и еще крепче сжимаю руку Малькольма.

Одарив его долгим взглядом, полицейский продолжает:

– Работник заправки сказал мне, что видел, как следом за вами в уборную вошел человек в перепачканной кровью толстовке, примерно сорок пять минут назад. – Он бросает взгляд на мои мокрые волосы, а затем снова смотрит на Малькольма, на его свежую белую футболку, поверх которой – такое же чистенькое худи. Затем, когда он резко переводит взгляд на что-то рядом с нашими сцепленными руками, меня прошибает пот: я замечаю ценник, который мы забыли срезать.

– Простите, если мы заставили кого-то ждать, – я делаю шаг вперед, чтобы внимание полицейского сконцентрировалось на мне. – Я чувствовала себя не очень хорошо и не хотела оставаться одна на случай, если со мной случится обморок. – Одним движением я откидываю со лба челку и отрываю засохшую корочку со лба, обнажая порез, который теперь выглядит свежим. – До этого мы попали в аварию, и я испугалась, что у меня может быть сотрясение.

Полицейский никак не показывает, что он мне верит. Ладонь, которой я сжимаю руку Малькольма, становится скользкой от пота.

– Где ваша машина?

Я собираюсь было ответить, и мой взгляд непроизвольно обращается в ту сторону, где мы припарковались – дальше по улице, – но Малькольм перебивает меня.

– Ее оттащили к дому нашего друга. Колеса разбалансировались.

– И дома у вашего друга не было туалета, которым вы смогли бы воспользоваться?

– Не настолько хороший друг.

Я сглатываю слюну, которая скапливается во рту в огромном количестве, наблюдая за тем, как Малькольм и полицейский смотрят друг на друга лицом к лицу.

– Но он живет недалеко? Не стоит заставлять свою девушку много ходить пешком, если у нее сотрясение.

– Он нас подвез, – отвечаю я. – И в любом случае, я слишком сильно запаниковала. Сейчас мне намного лучше. Не станем вас задерживать. – Я тяну Малькольма в сторону, но полицейский останавливает нас.

– Я хотел бы посмотреть ваши документы.

Я судорожно сжимаю ладонь Малькольма.

– У нас нет с собой.

– В ваших вещах есть что-то незаконное?

– Нет, – отвечаю я, но мой голос дрожит.

– Мне придется попросить вас показать ваши вещи.

– По закону мы не обязаны это делать, если у вас нет ордера, – произносит Малькольм.

Я поворачиваюсь к нему, удивленная и неслабо впечатленная тем, как спокойно и ровно звучит его голос.

Полицейский прищуривается, но прежде, чем он успевает ответить, его отвлекает вызов по рации.

– Вы оба стойте на месте, – приказывает он, отступает шагов на пять и отвечает на вызов.

– Это правда? – шепотом спрашиваю я.

– Да. Моего папу арестовали бы намного быстрее, если бы он соглашался на каждую просьбу показать вещи. Без убедительной причины полицейский не может досматривать наши сумки.

– А то, что видел работник заправки? Это не считается?

Малькольм не сразу отвечает, и я замечаю, как у него на верхней губе проступают капельки пота.

– Если он увидит испачканную в крови одежду…

Это будет плохо, нам начнут задавать вопросы, на которые мы не сможем ответить, а возможно, и арестуют нас, заковав в наручники. Они установят, кто я и кто моя мама. Нет, нет, нет. Этого не может произойти. Я поворачиваюсь к Малькольму и делаю вид, что прижимаюсь к нему, будто я его девушка.

– Сможешь бежать?

Он не отрывает взгляда от полицейского.

– Он между нами и машиной.

Улыбаясь, словно ничто в мире меня не тревожит, я кладу голову Малькольму на плечо и берусь за его ладонь обоими руками.

– Я знаю.

Он кивает один раз, затем другой.

– Оставь вещи и отходи назад.

В этом рюкзаке у меня все, что я забрала из дома, но он замедлит меня, если я попытаюсь взять его с собой. У меня на шее по-прежнему висит папино кольцо, и я касаюсь его сквозь ткань куртки, а затем опускаю рюкзак на землю. Следом за мной и Малькольм опускает на землю рюкзак с нашими припасами.

Мы медленно отступаем назад, крошечными шагами, и нам удается отойти на пару метров, прежде чем полицейский окликает нас, приказывая остановиться.

Тогда мы пускаемся бежать.

План

Малькольм бежит быстро.

Так быстро, что мне приходит в голову: наверное, когда у него ничего не болит, он бегает быстрее молнии. Мне приходится приложить все усилия, чтобы угнаться за ним, и хотя он постоянно оглядывается назад, чтобы убедиться, что я поспеваю следом, мы не сбавляем шаг, пока не окажемся в нескольких кварталах от преследующего нас полицейского.

Мы проносимся мимо машин, парковок и аллей, мимо мусорок и наконец перепрыгиваем через сетчатый металлический забор – Малькольм помогает мне перебраться через него. Когда он спотыкается, спрыгнув вниз, я понимаю, что скоро его тело заставит его остановиться, какими бы отчаянными усилиями воли он не заставлял себя бежать.

Тот же импульс движет и мной: сбежать. Но никто не гонится за нами, а Малькольму нужно передохнуть. Теперь мы в жилом районе и уже не бежим, потому что не хотим привлекать внимание тех, кто, возможно, увидит нас в окно. И все же мы идем быстрым шагом. Подойдя ближе к Малькольму, я предлагаю ему опереться на мое плечо. Мы проходим мимо отдельно стоящего гаража с воротами, как у амбара. В закрытом положении их удерживает только простой засов в нижней части. Я веду нас туда, и мы забираемся внутрь. Я понимаю, что мы нарушаем закон, но мы только что убежали от полицейского, так что вряд ли это имеет значение. К тому же я замечаю, что с каждым шагом Малькольм все сильнее опирается на меня.

Машины там нет. Надеюсь, что это означает, что владелец гаража просто куда-то уехал, что он не сидит сейчас дома, набирая 911, потому что только что увидел, как два человека проникли в его гараж.

Я тащу Малькольма к дальней стенке, мимо мебели и аккуратно сложенных ящиков. Это самый чистый гараж, который я когда-либо видела, и я ощущаю укол вины из-за того, что мы вломились в помещение, которым его владелец, очевидно, гордится. Я отодвигаю несколько ящиков, чтобы нам было куда сесть, и когда Малькольм тяжело опускается на один из них, я останавливаюсь перед ним.

– Ты в порядке?

– В машине я принял некоторое количество болеутоляющих, и сейчас меня слегка накрыло. Мне нужно просто посидеть минутку.

Он сидит дольше минуты, не отводя взгляда от коробки с надписью «Комната Пола», сделанной толстым черным маркером, из тех, которые скрипят, когда пишешь. Мне такие нравятся.

– Нужно было заходить в уборную по очереди, – говорю я. – Тогда один из нас заметил бы, что работник заправки занервничал.

– Уже не важно, – отвечает он.

– Мы потеряли машину.

Мы молчаливо соглашаемся, что не собираемся возвращаться за машиной назад, туда, где нас может поджидать полицейский. К этому моменту он уже наверняка обыскал наши рюкзаки, нашел нашу окровавленную одежду и сделал выводы, которые должен был. Объявит ли он нас в розыск? Понятия не имею, и я не хочу озвучивать этот вопрос на случай, если Малькольм знает ответ. К тому же он молча отвечает на мой невысказанный вопрос, выказывая все больше волнения с каждой секундой. Малькольм постоянно качает коленом, а его взгляд постоянно мечется по комнате.

– Это плохая идея, – говорит он, посмотрев на меня. – Нас обоих могут поймать. Ты это понимаешь, верно?

Ящик кренится набок, когда я сажусь рядом с Малькольмом.

– Это так вне зависимости от того, отправимся мы к моему дедушке или нет.

Особенно после нашего столкновения с полицейским. Последнее в списке моих преступлений. Предполагалось, что я буду помогать маме, доказывая ее невиновность, но я была с ней, когда мы угнали сначала одну машину, а затем другую. А теперь я скрываюсь от полиции, проникаю в чужие дома и параллельно планирую тайком пробраться мимо службы безопасности дома престарелых.

– Ага, – соглашается Малькольм. – Но это все равно что припарковаться на путях и побежать навстречу поезду, вместо того чтобы изо всех сил пытаться убежать от него.

Смахнув со лба темные пряди, я касаюсь кожи рядом с порезом, и на пальцах остаются алые следы. В отличие от того случая, когда я увидела свою кровь на парковке у «Walgreens» с мамой, мой желудок уже не пытается судорожно избавиться от содержимого. Не знаю, стоит ли считать это хорошим признаком или доказательством того, что я никогда не стану такой, какой была до того, как все это началось.

Я замечаю на полке несколько сложенных полотенец. Теперь я могу официально считать себя вором, но я не могу рисковать, вытирая порез своей чистой, хотя и слегка пропотевшей футболкой, и уж точно не могу рисковать, пытаясь тайком проникнуть в дом престарелых с текущей по лицу струйкой крови. У Малькольма нет открытых ран, но я все равно передаю ему полотенце, и он вытирает им пот с лица.

– На самом деле все не так, – говорю я. – По статистике шансы на выживание выше, если бежать навстречу поезду, рядом с путями. Когда поезд во что-то врежется, все обломки от взрыва, скорее всего, полетят вперед, пронзая все, что окажется перед ним.

Малькольм с усталым видом передает мне полотенце, теперь перепачканное нашим потом и кровью.

– Ага, но мы-то на путях.

– Так ты предпочтешь бежать вслепую? Вечно? – Один только звук этих слов заставляет мои мышцы судорожно сжаться. Я не могу представить, что проведу весь остаток жизни, так и не получив ответа на свои вопросы. Для Малькольма на кону стоит меньше, чем для меня, но прятаться от правды и жить в вечном страхе, проводя каждый день, пока я не умру, так, как сегодняшний, – не та жизнь, которой я хочу для себя, как бы высок ни был риск.

– Я бы предпочел больше не попадать в багажник.

– Я тоже. И вот как мы этого добьемся. Добудем информацию, выясним, где моя мама, и узнаем, что на самом деле случилось, и тогда мы сможем бежать в правильном направлении. А теперь рассказывай. Как мы проберемся туда так, чтобы нас не поймали?

– «Серебряный возраст» – так называется дом престарелых, где живет твой дедушка, – примерно в полутора километрах отсюда. Мы дойдем пешком.

Когда мы остановились на заправке, он сказал, что мы уже близко, но я не догадывалась, что настолько. Внутри трепещет странное возбуждение. Я никогда не знала никого из членов семьи, кроме мамы.

– Ладно. Это хорошо, – говорю я. Потому что я понятия не имею, где взять еще одну машину, если бы оказалось, что впереди еще много километров. Хотя, как только в моем сознании мелькает эта мысль, за ней тут же следует ответ: если будет нужно, я добуду машину любым способом.

– А что потом?

Я переживаю, что Малькольм мог соврать, будто ему нужно отдохнуть лишь несколько минут, но бледность постепенно уходит с его лица, а дыхание становится более ровным.

– Там во всех коридорах видеонаблюдение, и для входа на каждый этаж нужны ключ и пароль. – Он произносит это совершенно бесстрастно, но я чувствую, как с каждым препятствием, которое он упоминает, у меня сжимается желудок.

– Но ты же хакер. Не мог бы ты, ну, обойти все это?

Он смотрит на меня так, что я чувствую себя абсолютно и безнадежно глупой.

– Мне нужен доступ к компьютеру. Наверняка где-то внутри найдется пустой кабинет, но он наверняка будет заперт.

Я раз за разом киваю, будто внимательно слушаю и мне не приходится прилагать усилия, чтобы сдержать подступающую к горлу желчь.

– Значит, нам понадобятся чьи-то ключи.

– Ага, – отвечает Малькольм, но таким тоном, словно я не предложила решение проблемы, а сменила одну проблему на другую.

Ключи. В ту ночь, когда мы сбежали, мама смогла добыть два комплекта ключей. Один – обманув соседа, а другой – неизвестным мне образом. Я отчаянно жалею, что она не объяснила, что именно она сделала там, в магазине, чтобы выйти из него, держа в руке принадлежавшие незнакомцу ключи.

– О ключах нужно будет позаботиться мне, – добавляю я.

– Что?.. Почему?

– Потому что ты выглядишь так, будто недавно подрался.

Пот смыл большую часть тональника, который мы использовали, чтобы скрыть его порезы и ушибы, а полотенце стерло остальное.

– Кроме того, тебе нужно будет пробраться в кабинет. Разделение труда.

Он проводит рукой по лицу.

– Ты и правда знаешь толк в карманных кражах?

– Нет, но я разберусь.

Выбора у меня нет.

Незаконное проникновение

– Ой, простите за беспокойство, – обращаюсь я к выходящему из кабинета уборщику, в которого я только что специально врезалась. – Я пришла навестить бабушку, но опять заплутала. – Я произношу это дрожащим голосом, а добавить немного влаги в глазах совсем не сложно, если вспомнить, что мне предстоит впервые встретиться с дедушкой. – Если она решит, что я не пришла, это разобьет ей сердце. – Я передвигаюсь чуть в сторону, так, чтобы ему пришлось повернуться спиной к двери. – Мне сказали, что у нее сейчас обед, но я никак не могу найти, где здесь столовая. Не могли бы вы мне показать?

Мне приходится прилагать огромные усилия, чтобы не смотреть на дверь, которую он должен оставить открытой, отвлекшись на меня. У него добрые глаза, и я слышала, как он насвистывал, прибираясь в кабинете. Он явно из тех, кто захочет предложить помощь расстроенной девушке… Ну же, давай…

– Я тоже тут постоянно плутаю, – говорит он, подмигнув мне, кладет ключи на свою тележку и предлагает мне взять его под руку. – Давайте пойдем, отыщем вашу бабушку.

Когда мы заворачиваем за угол, я оглядываюсь через плечо и вижу, как Малькольм хватает ключи с оставленной уборщиком тележки и проскальзывает внутрь кабинета. Секунду спустя его окна плотно закрывают жалюзи, и я наконец шумно выдыхаю.

– Не переживайте, – произносит уборщик. – Бабушка не обидится, если вы на несколько минут задержитесь.

Как только в поле зрения появляется столовая, я говорю ему, что мне нужно отойти в туалет. Руки у меня потеют так сильно, что я пугаюсь, что переиграла, потому что уборщик предлагает заглянуть в столовую и предупредить бабушку, что я сейчас подойду – пусть я только покажу, где она.

– Это так мило с вашей стороны, но я и так сильно вас задержала. Но спасибо за предложение! – Я убегаю в туалет, прежде чем он успевает сказать что-то еще. Как только дверь закрывается, я прислоняюсь к ней и выжидаю, пока не услышу удаляющийся скрип его кроссовок по линолеуму.

Малькольм сказал, что ему нужна только пара минут, чтобы взломать систему видеонаблюдения и найти моего дедушку.

– Они используют камеры «Hikvision», – пояснил он, когда я не поверила, что он может справиться так быстро. – Несколько лет назад была обнаружена команда для командной строки, позволяющая получить админский доступ. Ее использовали хакеры по всему миру. В «Серебряном возрасте» так и не потрудились обновить прошивку, когда производитель выпустил патч, так что да, две минуты, максимум.

Он сказал это так уверенно, что я ожидала увидеть, как он ждет меня на лестнице, где мы договорились встретиться, – стоит, скрестив ноги и прислонившись к стене.

Но его там нет.

Проходит еще одна минута.

Потом еще одна.

Я уверена, что заставила уборщика задержаться по меньшей мере на пять минут, задавая бессмысленные вопросы по поводу каждого кабинета, мимо которого мы проходили.

Пять минут, плюс еще минимум две. Пожалуй, даже ближе к десяти.

Возможно, Малькольм переоценил свои способности.

Или уборщик вернулся, застал Малькольма в кабинете и вызвал охрану.

Скорее всего, Малькольм воспользовался первой возможностью сбежать, которая у него появилась, и оставил меня здесь одну, без какой-либо информации о том, как найти дедушку.

Вероятно, он уже шагает по улице далеко отсюда.

Я грызу ногти, которые так и не успели отрасти с прошлого раза, когда мне пришлось ждать человека, который не вернулся.

В паре этажей надо мной открывается дверь, и по лестничной клетке разносится громкий женский голос:

– Именно это я и сказала. Но ты же знаешь этого старого дурака – он скорее меня покусает, чем улыбнется. Так что я сказала ему: «Ладно, Джордж. Я принесу тебе расческу для той последней пряди волос, которая у тебя осталась». Так вот, я пошла и принесла ему расческу. И он берет ее, смотрит на нее, потом на меня и говорит: «Женщина, ради всего святого, на кой мне расческа? Ты же видишь, что я лысый, как белоголовый орел».

Другая женщина, с более высоким голосом, смеется в ответ.

Я прижимаюсь к стене, стараясь стать как можно меньше и незаметнее. Пульс ускоряется, и хотя признаки волнения помогут мне более убедительно рассказать свою историю этим женщинам, если вдруг они спустятся вниз по лестнице, от этой лжи не будет никакого толка, если Малькольм не появится и не расскажет мне, что делать, когда они уйдут. Я не могу подойти к регистратуре и спросить, в какой палате мой дедушка. Я даже не смогу сказать им, что пришла к кому-то с этого этажа, потому что я никого больше не знаю.

А что, если он, выйдя из кабинета, тут же наткнулся на охотника за головами или кого-то еще из наемников миссис Эббот? Малькольм сказал, что они, вероятно, усилили наблюдение после того, как заметили маму на кладбище неподалеку, – поскольку считали, что ее единственный живой родственник находится здесь.

Я прижимаю кулак к животу, чтобы кислота перестала плескаться внутри, дав мне возможность мыслить яснее.

Думай.

Думай.

Рядом со мной открывается дверь, и я от неожиданности подпрыгиваю чуть ли не на полметра. В нее вваливается запыхавшийся Малькольм.

– У нас проблема.

Открытие

Я перестаю тревожиться насчет двух женщин, которые по-прежнему разговаривают где-то наверху, совершенно не замечая, как мы с Малькольмом шепотом переговариваемся друг с другом.

– А что такое это «Отделение проблем с памятью»? – спрашиваю я. Но тут же понимаю и сама, и кулаки сжимаются так сильно, что остатки ногтей больно впиваются в ладони.

– У него деменция. Шестая стадия, судя по его медкарте. Как только я узнал, где он, я стал рыться в его данных. Вот почему ушло столько времени.

Малькольм замечает, как сжались мои кулаки, как я прикусываю губу. Он сглатывает, тянется к моей руке, но потом передумывает.

– Возможно, он не сможет ничего тебе рассказать. Ты понимаешь это, верно? Стадий всего семь, так что вероятность…

– Это неважно, – отвечаю я, злясь на него и смутно осознавая, что мой голос стал достаточно громким, чтобы заставить тех женщин наверху замолчать на полуслове. Я беру Малькольма за руку, не сомневаясь и не задумываясь над этим порывом.

– Он – единственный, кто ее знал, кто видел ее и говорил с ней в тот день. Должна быть причина, по которой он думает, что она невиновна, и мне нужно… – мой голос срывается.

– Ладно, – отвечает Малькольм. – Хорошо, мы попробуем.

Когда он произносит это, я готова его расцеловать. Я ограничиваюсь тем, что обнимаю его и говорю ему спасибо, уткнувшись в его футболку. Когда он отвечает на объятия, меня пронзает воспоминание о том, как я стояла рядом с Эйденом и убеждала его побыстрее выбраться в окно. Тогда я подумала, что Эйден смелый, пусть даже слегка неосторожный, потому что он потратил несколько драгоценных секунд на то, чтобы обнять меня, а потом еще высунулся обратно, чтобы в последний раз поцеловать. Правда, он рисковал, что на него обрушится гнев моей мамы – и ничем больше.

Малькольм проник в «Серебряный возраст» вместе со мной, отлично зная, что может случиться, если нас поймают. И даже сейчас, когда мы только что узнали, что все это может быть зря, он согласился, когда я настояла, чтобы мы все-таки попытались найти дедушку.

Он был не обязан это делать.

Я чувствую, как бьется его сердце. Пульс у него быстрый, я понимаю, что сам он напуган и на взводе, но все-таки помогает мне.

Я отстраняюсь, потому что, если я могу чувствовать, как бьется его сердце, значит, и он может чувствовать мое. Что бы ни случилось с моим дедушкой – а я по-прежнему отчаянно цепляюсь за свою надежду, – если есть какой-то способ помочь Малькольму, не выдавая маму, я клянусь, что найду его.

* * *

За те несколько минут, что Малькольм провел в кабинете, он буквально превзошел себя. Он не только нашел палату моего дедушки и узнал пароль, нужный, чтобы попасть на его этаж, но и зациклил запись с камер в ведущем к ней коридоре. Кто бы ни следил за экранами, они ничего не увидят, когда Малькольм откроет дверь и мы войдем внутрь.

Как только я вижу дедушку, у меня перехватывает дыхание, а подбородок дрожит, потому что он сидит у окна, и в падающих из него лучах света я вижу, что похожа на него: формой глаз, изгибом носа. Мне хочется одновременно заплакать, рассмеяться и броситься к нему. Единственная причина, по которой я этого не делаю, – то, что он смотрит на меня, совершенно не узнавая.

– Мистер Яблонски?

Он хмурит лохматые седые брови.

– Я не хочу идти заниматься рукоделием, и я не хочу больше есть ту жижу, которую подают в столовой.

– О нет, мы здесь не работаем. – Я делаю шаг к нему, а затем, заметив, что это его не пугает, еще один.

– Меня зовут Кэйтелин. Можно? – Я показываю на пустой стул рядом с креслом, в котором он полулежит. Дедушка сердито кивает.

– А ему что тут надо? – спрашивает он, показывая взглядом на Малькольма.

– Это мой друг, он меня сюда подвез. Кхм, мистер Яблонски? – Я хочу, чтобы он отвлекся от Малькольма и снова обратил внимание на меня. Я стараюсь не огорчаться из-за того, что он по-прежнему хмурится. – Я рассчитывала поговорить с вами о вашей дочери.

– У меня нет дочери.

– Но ведь на самом деле есть.

Я наклоняюсь вперед, чтобы ухватить мамино фото в рамке, стоящее у него на тумбочке.

– Видите? – Возможно, это единственная личная вещь во всей палате. Я поворачиваю фото к нему и, не в силах удержаться, провожу пальцем по маминому улыбающемуся лицу. Вот это фото следовало бы использовать в том репортаже. На нем ей не больше двенадцати, и она сидит на траве, сдвинув на лоб солнечные очки, и улыбается в камеру.

Она выглядит счастливой.

Она выглядит как моя мама.

Рамка вздрагивает у меня в руке.

– Где она? Где Тиффани?

– Я… я не знаю. Я надеялась, что, может быть, вы виделись с ней.

– Тиффани! – кричит он. – Иди сюда, сейчас же!

– Нет, нет. Здесь ее нет. Ей пришлось уйти – помните? Это было давно?

– Тиффани! – кричит он снова.

– Сейчас вашей дочери здесь нет, – тихо и спокойно говорит Малькольм. – Но, быть может, мы поможем вам ее найти.

– Вы забрали ее? – Он вскакивает на ноги, и я слышу звон разбитого стекла, когда фото падает на пол. – Где моя маленькая девочка?

– Никто ее не забирал, – отвечаю я. – Она ушла. – Я беру его за руку, одновременно наклоняясь, чтобы поднять фото. – Ее обвинили в убийстве Дерека Эббота.

– Она никогда никого не убивала.

Мое сердце выпрыгивает из груди, когда его взгляд, впервые за все это время ставший ясным, останавливается на мне.

– Откуда вы это знаете? – Я выпрямляюсь.

– Она просто маленькая девочка, моя Тиффани.

Он высвобождает ладонь из моих внезапно ослабевших пальцев и забирает фото. Костяшками пальцев смахивает с него оставшиеся осколки стекла и улыбается, глядя на мамино лицо.

– Ее мама тоже была юной. Слишком юной, чтобы присматривать за Тиффани, так что она привела ее ко мне. Что я вообще мог знать о том, как воспитывать маленькую девочку? – Он качает головой. – Но она была такой умной, и ей не нужен был никакой воспитатель. На самом деле она сама себя воспитала. – Его улыбка исчезает. – Я должен был справиться лучше. Я должен был понять. – Неловкими пальцами он высвобождает из рамки уголок фотографии, а затем вынимает ее целиком. – Сейчас я сделал бы все иначе. Я не стал бы злиться так сильно. Не стал бы кричать на нее и того паренька. – Он наклоняет рамку ко мне, показывая темное, мутное изображение, которое обнаружилось за фото.

Сначала я не понимаю, что вижу, что это за мутные белые полосы на матово-черном фоне. А затем замечаю слова, напечатанные в углу.

Это УЗИ, сделанное в ту неделю, когда погиб Дерек.

– Она была беременна, – шепчу я, не обращаясь ни к кому конкретно, но Малькольм внезапно оказывается рядом со мной и, выглядывая из-за моего плеча, немигающим взглядом смотрит на изображение.

– А это было в новостях? – спрашиваю я его.

Он качает головой, не отводя взгляда от крошечной фигурки ребенка, который был у мамы до меня.

Но нет, это невозможно.

– Кто был отцом? – спрашивает Малькольм у дедушки.

– Моя дочь – не шлюха, – сердито отвечает тот. – Отцом был Дерек Эббот.

Малькольм поднимает взгляд на меня.

– Сколько тебе лет, ты сказала?

Мне кажется, будто меня окунули в ледяную воду.

– Завтра мне исполнится семнадцать.

Малькольм протягивает мне снимок УЗИ.

– Ты в этом уверена?

– Они собирались пожениться, – говорит мой дедушка, не обращая никакого внимания на невероятный вывод, к которому только что пришел Малькольм. – Он сам сказал мне, когда я узнал о ребенке. Дал ей кольцо и все такое. Самая некрасивая, самая аляповатая безделушка, которую я только видел, но Тиффани не хотела его снимать, хотя оно, наверное, весило чуть ли не полкило.

Моя рука вцепляется в кольцо, которое я носила на цепочке на шее, сколько себя помню. Мама рассказала мне все о том, как мой отец сделал ей предложение, найдя его на блошином рынке, и как она никогда не носила его, потому что оно было слишком вычурным. Запустив палец под цепочку, я вытаскиваю ее из-под рубашки. Слабым, еле слышным голосом я спрашиваю:

– Это кольцо?

Он бросается на меня так быстро, что Малькольму приходится встать между нами.

– Воровка! – рычит он. – Ты украла кольцо у моей девочки! Воровка!

Мы не можем заставить его успокоиться, и, хотя его разум, может быть, и не в лучшем состоянии, его сила при нем. Малькольм явно удерживает его лишь с трудом.

Холод пронзает меня до костей, когда я пытаюсь убедить дедушку, что я и есть его внучка – дочь Тиффани – и что она дала мне это кольцо и сказала, что оно досталось ей от моего отца, который никак не мог быть Дереком Эбботом. Дерек умер за год до моего рождения. И я знала своего отца, я помнила его. Пусть и смутно, но помнила. Мама никогда не плакала до его смерти, до той ночи, когда я нашла ее держащей в руках это кольцо, и она сняла цепочку со своей шеи и отдала его мне.

Я ведь младше. Мне только должно исполниться семнадцать. Если бы Дерек был моим отцом, мне было бы уже почти восемнадцать.

Но, глядя на лицо дедушки, о смерти которого она мне соврала, который называл ее именем, на самом деле ей не принадлежавшим, нетрудно представить, что она добавила в этот список еще одну ложь. Если она сменила имя, почему бы не подделать и мой возраст?

Ведь могло же случиться, что только после моего рождения она встретила человека, которого я помню как отца, человека, который был добр ко мне и позволил называть его папой, потому что мама придумала для него какую-то слезливую историю?

Тошнота начинает подниматься в желудке, растапливая холод и обжигая горло.

Мой дедушка по-прежнему кричит – вопит во весь голос, – и я замолкаю.

Я слышу, как из коридора доносятся громкие шаги, а потом дверь открывается.

Разделение

Двое в больничных халатах протискиваются мимо меня, и, неправильно поняв, что происходит, один из них, крупный мужчина, всем телом отталкивает Малькольма от моего дедушки, в то время как женщина с густо усыпанным веснушками лицом поворачивается ко мне.

– Что вы здесь делаете? – спрашивает она.

– Обкрадывают меня! – Дедушка изо всех сил старается прорваться мимо санитара, который пытается успокоить его. – Они забрали кольцо моей дочери.

– Мы этого не делали. Мы…

– Вам нельзя здесь находиться, – говорит женщина.

– Я знаю. Простите. – Короткие волосы закрывают мне лицо, когда я поворачиваю голову, глядя то на нее, то на дедушку. – С ним все будет в порядке?

Ответ, очевидно, отрицателен, потому что он замахивается на санитара, и тому приходится броситься в сторону, чтобы увернуться. Попытавшись ударить его кулаком и промахнувшись, дедушка по инерции падает на пол среди осколков разбитого стекла.

Осколок рассекает ему запястье, я вижу кровь и чувствую, что бледнею. Я инстинктивно дергаюсь вперед, чтобы помочь ему, но женщина загораживает мне путь.

– Стойте, где стоите.

Не сводя взгляда с Малькольма и меня, она снимает с пояса внушительного вида рацию и вызывает подкрепление. Второй санитар тем временем склонился над дедушкой и мягко разговаривает с ним, одновременно осматривая его раны.

– Кто вы? – спрашивает женщина.

– Мы… мы просто… заблудились, – отвечаю я, слегка запинаясь.

Малькольм, который тем временем медленно обошел санитара, добирается до меня и тут же произносит:

– Мы пойдем.

– Хм-хм.

Женщина окидывает взглядом мое лицо и вдруг застывает, уставившись на меня широко открытыми глазами.

И я понимаю, что она поняла.

Мы с Малькольмом одновременно тянемся друг к другу и беремся за руки.

– Как вас зовут? – спрашивает она, но в ее голосе появляется что-то новое, и по этой новой интонации я понимаю, что ответ ей уже не нужен.

– Эми, – говорю я, а Малькольм одновременно произносит:

– Джон.

Мы начинаем отступать, но тут женщина тянется за своим телефоном, а не за рацией с эмблемой «Серебряного возраста». Она двигается медленно, словно опасается нас напугать.

Я сжимаю ладонь Малькольма еще крепче, надеясь, что мне лишь померещилось узнавание в ее взгляде.

– Это Шеннон Доннели из «Серебряного возраста». Согласно инструкции, я должна позвонить на этот номер, если кто-то придет к мистеру Яблонски. Что ж, я почти уверена, что передо мной девушка с фотографии, которую вы только что прислали…

Мы с Малькольмом одновременно бросаемся к двери.

– Нет, женщины с ней нет. С ней молодой темнокожий парень. Они убегают…

Это все, что мы успеваем услышать, прежде чем вырываемся в коридор, натыкаемся на еще одного санитара и падаем. Я чувствую, как подворачивается нога, и прикусываю язык, чтобы не закричать. Малькольм тяжело валится на бок, и ему, в отличие от меня, не удается сдержать болезненный стон.

– Простите, простите, – говорю я упавшему санитару, тощему, лысеющему мужчине, который оглушен, но, похоже, не пострадал. Схватив Малькольма за руку, я заставляю его подняться на ноги.

Шеннон выбегает из палаты, едва не споткнувшись о своего упавшего коллегу. Она по-прежнему прижимает телефон к уху.

– Да, – продолжает она, а мы тем временем бежим прочь настолько быстро, насколько позволяют моя лодыжка и ребра Малькольма. – Я уверена, это ее дочь, но волосы у нее теперь короче и темнее.

Я не понимаю, почему она не гонится за нами, но тут она добавляет:

– Охрана уже перекрывает выходы.

Завернув за угол, мы бежим дальше по коридору. Здание просто огромное, и у нас нет возможности вернуться так, как пришли, так что мы понятия не имеем, куда бежим.

Я чувствую, что лодыжка вот-вот подвернется снова, когда нам приходится резко затормозить, чтобы не столкнуться с пожилой женщиной с ходунками. Мы проходим мимо еще нескольких пациентов, но нам попадается только один санитар. Он окликает нас, напоминая, что в здании нельзя бегать.

Каждый раз, когда мы заворачиваем за угол или открываем дверь, я ожидаю, что нас там поджидает охотник за головами. Страх вызывает выброс адреналина, и вскоре кожа становится липкой от холодного пота. Насколько он близко? Когда он упустил меня и Малькольма, направился ли он прямо сюда, догадавшись, что я тоже неизбежно явлюсь в «Серебряный возраст»? Что, если он поджидал снаружи и бросился за нами в погоню, как только Шеннон позвонила ему?

Тяжелый запах хлорки, который здесь исходит от любой поверхности, раздирает мне легкие, когда я вдыхаю и выдыхаю, и мне начинает казаться, будто от него мою голову затягивает туман, мешающий ясно мыслить. Я затаскиваю Малькольма в первое попавшееся помещение и захлопываю за нами дверь. Он запыхался и не тратит времени на бессмысленные вопросы.

– Мы не можем здесь оставаться, – говорит он.

– Мы не можем вслепую метаться по коридорам, – отвечаю я, прислонившись к двери и прижав ладонь к боку, в котором ощутимо колет. – Я почти уверена, что в итоге мы вернемся туда, откуда пришли.

Малькольм кивает, а затем осматривается по сторонам. Со скоростью, которой я от него не ожидала, учитывая, как мало у нас осталось сил после событий последних суток, он буквально бросается ко мне и бесцеремонно отпихивает в сторону. У меня за спиной обнаруживается план этажа, приклеенный к двери.

В молчании изучив его, мы выясняем, где расположена ближайшая лестница – каким-то образом мы ухитрились мимо нее проскочить. Когда я тянусь к дверной ручке, уже готовая броситься бежать, Малькольм останавливает меня, схватив за запястье.

– Думаю, мы должны разделиться.

Он наверняка почувствовал, как меня пронизала дрожь от этой мысли. Я уже не первый день пребываю в неотступном страхе. Я ранена и устала, и мне приходится собирать все силы до последней капли, чтобы не утонуть во множестве хаотичных предположений после того, что я только что услышала от дедушки. И единственная причина, по которой мне это удается, – то, что рядом со мной есть Малькольм – такой же напуганный, такой же уставший и пострадавший намного сильнее, чем я.

Не думаю, что я справлюсь одна. Я знаю, что не смогу.

– Не получится. Вместе начали, вместе закончим. Если мы продвинемся дальше, мы…

– Мы не сможем. Сейчас по всему зданию ищут двух бегущих подростков. Нам нужно перемещаться спокойным шагом и делать это поодиночке.

Его слова звучат до отвращения логично. Мне это настолько не нравится, что я все рано берусь за дверную ручку.

Выпустив мое запястье, Малькольм подпирает дверь плечом, не давая мне ее открыть, и принимается водить пальцем по плану этажа.

– Можешь спуститься по лестнице вот тут, а я пройду по этой. – Его палец сдвигается на несколько сантиметров направо, мимо кабинета, в который он пробрался раньше. – Затем еще несколько коридоров, и вот здесь мы снова сможем встретиться. – Палец останавливается у заднего входа, через который мы попали в здание. – Я отстану от тебя максимум на две минуты. Тогда мы сможем…

– А как же охрана? – Я не могу представить, что мы будем делать, когда выберемся из этого здания. Я не хочу об этом думать. Потому что, как только я окажусь снаружи, мне придется иметь дело со знанием, к которому я не готова. По крайней мере, сейчас. А может, никогда и не буду готова.

Малькольм не то пожимает плечами, не то отмахивается, а затем находит ключ, который мне понадобится, и снимает его с брелка.

– Заметила, как здесь не хватает сотрудников? Мы видели на всем этаже сколько работников, четверых? На этажах ниже люди без когнитивных нарушений, так что, думаю, там персонала еще меньше. А если они не могут позволить себе нанять больше персонала, значит, у них не хватает и на нормальную охрану. В лучшем случае там пара мужиков с рациями, и, гарантирую, они боятся нас больше, чем мы их. Если увидишь одного, просто убегай. Если они заслонят выход, прорывайся. – Он говорит это с серьезным видом, не переставая изучать план этажа, и хмурится, проверяя, лучший ли маршрут мы выбрали.

– Хочешь, чтобы я попыталась взять «на слабо» охрану?

– Именно, если понадобится. И вот еще что. – Он наклоняется, оказавшись так близко, что касается щекой моих волос, снимает с крючка бейсболку и натягивает ее мне на голову. Затем он даже заправляет мне за уши выбившиеся пряди.

На мгновение я ощущаю теплое покалывание.

– Я не собираюсь красть чью-то шляпу.

– Позаимствовать. Ты просто позаимствуешь чью-то шляпу. Можешь бросить ее у выхода, и владелец ее подберет.

– А как же ты?

Больше головных уборов тут нет.

Малькольм улыбается, и это первый раз, когда он делает это по-настоящему.

– На мне она будет смотреться куда хуже.

Тогда я решаю поддаться внезапному порыву. Я ощутила его уже не в первый раз, и момент ужасно неподходящий, но если я не сделаю этого сейчас… Нет, я уничтожаю эту мысль, прежде чем она успевает крепко засесть в моем мозгу. У нас будет еще множество возможностей. Я делаю это сейчас, потому что этого хочу. Потому что он ставит мою безопасность выше своей. Потому что я не хочу думать ни о чем другом.

Я наклоняюсь вперед и касаюсь губами его щеки.

Он не вздрагивает от неожиданности, чего я в какой-то мере ожидала. Он удивлен, но уголки его рта лишь слегка приподнимаются, давая мне понять, что поцелуй стал для него вполне приятным сюрпризом.

– Вот, – говорит он, постукивая пальцем по выходу, обозначенному на плане. – Встретимся вот тут.

А потом мы разделяемся.

Захват

Подавлять инстинктивное желание броситься бежать физически больно, как и сдерживать мысли о том, что может случиться, если что-то пойдет не так, одолевающие меня с каждым шагом.

Бейсболка слишком велика. Отрегулировать ее нельзя, так что она постоянно сползает вперед и закрывает мне пол-лица. Мне приходит в голову, что это не так уж и плохо. И все-таки Малькольму она подошла бы лучше, помогла бы ему замаскироваться, потому что нам обоим нужно выйти отсюда незамеченными.

По зданию тут и там бродят пациенты. Некоторые из них отвлекаются на то, чтобы улыбнуться мне, когда я прохожу мимо, а другие просто бросают на меня равнодушные взгляды. Кожа покрывается мурашками, когда я думаю о том, что мы с Малькольмом все сильнее и сильнее удаляемся друг от друга.

Малькольм прав насчет того, что тут не хватает персонала. И все-таки, прежде чем выйти в следующий коридор, я каждый раз заглядываю за угол, и если вижу кого-то из сотрудников, то захожу в подвернувшуюся палату и выжидаю, пока он не пройдет мимо. Впрочем, некоторые из палат оказываются заняты, и я трачу драгоценные секунды, объясняя свое присутствие пациентам, которые спрашивают, что я здесь делаю.

Добравшись до двери, которая выведет меня к лестнице, я сначала неправильно ввожу пароль. К счастью, Малькольм предусмотрительно запомнил коды для всех этажей, и он заставил меня трижды повторить нужный, прежде чем я вышла в коридор. Глубоко вдохнув, я пробую снова. На этот раз красный огонек сменяется зеленым, я открываю дверь с помощью ключа и, едва не споткнувшись, бросаюсь вниз по лестнице. Когда я добираюсь до первого этажа, подавляю желание бежать еще быстрее, мне это удается. Сделав глубокий вдох, я шагаю по первому коридору.

Неспешно иду по второму.

Прогулочным шагом следую по третьему.

Когда я вижу, что у выхода стоит охранник, мышцы отчасти расслабляются, потому что Малькольм снова оказался прав. Этот мужчина сжимает рацию так сильно, что у него побелели костяшки пальцев, и даже отсюда заметно, что его широкий лоб блестит от пота.

Но я пока что не бросаюсь на него. Еще рано.

Я заставляю себя согнуть ноги и опускаюсь на скамейку, словно кого-то жду.

Ну, я ведь и в самом деле жду, но я двигаюсь так расслабленно и выгляжу так непримечательно, а бейсболка, что еще важнее, так хорошо скрывает мои черты лица и волосы, что охранник скользит взглядом мимо меня, сосредоточенный на том, чтобы бдительно охранять выход.

Еще минуту я жду Малькольма. Две минуты, три…

Наверное, ему тоже пришлось один или два раза прятаться в палатах, чтобы не сталкиваться с сотрудниками заведения. И он ранен, напоминаю я себе. А то столкновение у дедушкиной палаты вряд ли пошло на пользу его ребрам.

Проходит еще минута. Я знаю это точно, потому что прямо напротив меня на стене висят часы, и я слежу за секундной стрелкой так пристально, словно моя жизнь будет кончена, если я моргну. Я не отвожу от нее взгляда и поэтому замечаю Малькольма, только когда он садится на скамейку рядом со мной.

– Готова броситься на охранника?

* * *

Охранник проиграл, и мы снаружи.

И с нами все в порядке.

Мы справились.

Повернувшись к Малькольму, я улыбаюсь ему. Я знаю, что нам нужно убраться подальше от «Серебряного возраста», но это в сравнении с уже пережитым кажется простой задачей.

Я не замечаю приближающихся к нам мужчин, пока нас с Малькольмом не отрывают друг от друга. Бледная костлявая ладонь зажимает мне рот, а чья-то рука крепко обхватывает меня за талию, так что ноги отрываются от земли.

Малькольма ударяют сзади, так сильно, что он падает на землю, но потом еще один мужчина, в черных сапогах со стальными носками, взваливает его на плечо и направляется к фургону без окон, который стоит неподалеку с уже заведенным двигателем.

Я кричу, точнее, пытаюсь кричать, но рука, зажимающая мне рот, приглушает звук, так что я кусаюсь и тут же чувствую медный привкус крови.

Меня швыряют на тротуар, так что клацают зубы, но на этот раз мне удается избежать удара головой. И все же ноги у меня дрожат, и я барахтаюсь, безуспешно пытаясь подняться на ноги.

Тем временем я слышу, как тот человек ругается:

– Мелкая скотина… Укусила за руку…

Я кричу, когда он хватает меня за лодыжку. Я пинаюсь и с радостью слышу стон, но мужчина не отпускает меня. Я вцепляюсь в асфальт, отчаянно выискивая что-то, что смогу использовать как оружие.

Резким движением он переворачивает меня на спину, а затем наносит удар кулаком под ребра, так что я теряю способность дышать. Я вскрикиваю, на глазах проступают слезы, затуманивая все вокруг.

Он наклоняется надо мной.

– Маленьким девочкам не следует, – он снова пинает меня, – вести себя, – еще один пинок, – как, – я пытаюсь свернуться клубком, но он поворачивает меня, чтобы пнуть еще раз, – черто…

Я пинаю его пяткой в пах. Он падает на землю рядом со мной, так близко, что меня от его покрасневшего лица отделяют считаные сантиметры. Его кристально-чистые синие глаза полны ненависти.

Оттолкнувшись от асфальта, я всхлипываю от боли, пытаясь сесть. У меня нет времени ждать, пока боль отступит. Нужно встать. Нужно бежать. Сейчас же.

Тело не хочет подчиняться, и, когда я встаю, мне не удается выпрямиться полностью, но я все-таки двигаюсь вперед. Не слишком быстро, но двигаюсь.

Малькольм. Я вижу его бессознательное тело, отброшенное к дальней стенке фургона, и второго мужчину – охотника за головами. Повернувшись, он замечает меня. С отвращением взглянув на того, кто по-прежнему корчится на земле, он бросается на меня.

Я пытаюсь бежать. Клянусь, я пытаюсь. Но понимаю, что этого недостаточно. Я не смотрю назад, но слышу, как его шаги звучат все ближе, ближе, и этот звук пронзает мое тело.

– Нет, нет, – шепчу я, и слова смешиваются со всхлипом, который я не в силах сдержать.

А потом голова раскалывается от ослепительно-белой боли.

Ловушка

Открыв глаза, я вижу, как мир вокруг, перевернутый вверх ногами, медленно раскачивается из стороны в сторону. Полоска света режет глаза.

Большую часть вида заслоняют чьи-то обтянутые джинсовой тканью бедра. В боку вспыхивает острая боль, когда мы – я и мужчина, перебросивший меня через плечо – спускаемся по узкой лестнице. Я моргаю, пытаясь прояснить зрение, но вокруг полумрак, а голова болит так сильно, что мне приходится оставить эти попытки.

Когда мы спускаемся на несколько ступеней по скрипучей лестнице, я слышу, как открывается дверной засов, меня опускают и бросают на твердый деревянный пол. Это происходит настолько неожиданно, что я вскрикиваю.

– Подъем, подъем, девчонка! – это Синеглазый. Он наклоняется надо мной, и я чувствую кислый запах его дыхания. Я пытаюсь отвернуться, но он хватает меня за подбородок, так сильно, словно пытается раздавить его, и заставляет меня поднять взгляд. – Надеюсь, ты не скажешь детективу ничего, когда он явится сюда. Потому что тогда именно меня попросят заставить тебя говорить.

Он сжимает пальцы, заставляя меня открыть рот.

– Сначала я один за другим выдерну эти прекрасные зубки. Два часа, а может, и меньше, и ты моя.

– Отойди, – произносит другой голос, и когда Синеглазый отходит в сторону, я слышу, что он ступает уже иначе. Тихо звякает металл, и я понимаю, что это охотник за головами. Света настолько мало, что я вижу лишь его силуэт и очертания тела, которое он взвалил на плечо.

Малькольм.

Не знаю, произношу ли я его имя вслух, но я всхлипываю, когда мужчина бросает его рядом со мной, и Малькольм даже не дергается. Не дыша, я прижимаю пальцы к его шее и нащупываю ровный пульс.

Без сознания. Не… не худшее.

А потом дверь закрывают, и тьма окружает меня, такая непроницаемая, что я невольно касаюсь рукой груди Малькольма.

В кромешной тьме все остальные чувства обостряются: от пола или стен тянет запахом сырого, плесневелого дерева, пальцы еще помнят холодный металл перил в «Серебряном возрасте», и я слышу, как Малькольм дышит все быстрее. Его буквально трясет.

– Малькольм?

Вскочив с пола, он бросается к двери и в панике принимается колотить по ней и дергать ручку. Это тяжелая дубовая дверь, а петли у нее снаружи – я успела это заметить, пока не выключили свет, – так что выломать ее совершенно невозможно. Даже если бы это удалось, мы просто сразу же налетим на охотника за головами и Синеглазого. Я невольно провожу языком по зубам, которые он пообещал выдернуть, и понимаю, что меньше всего на свете я хочу, чтобы он дотронулся до меня снова.

Малькольм оставил в покое дверь и теперь мечется от стены к стене, словно запертое животное, не замечая, во что он врезается и обо что ушибается. В тесной комнате я с легкостью нашариваю его руками и хватаю за плечи.

– Остановись. Нам нужно подумать.

Он застывает, но дышит все еще лихорадочно.

– Я никогда раньше не боялся темноты. Мне показалось, что я снова один, в том багажнике. Скажи мне, что это не так.

Его мышцы вздрагивают под моими руками, и я крепче сжимаю пальцы.

– Ты не в багажнике. И ты не один.

Мы так близко друг к другу, что, хотя здесь темно, как в подземелье, я ощущаю, как он опускает голову, чтобы посмотреть вниз, потом чувствую его слишком быстрое дыхание на своем лице.

– Я ничего не вижу. Ты видишь? Я не могу… не могу…

– Вот.

Я опускаю ладони ниже, обхватывая его запястья, перемещаюсь вместе с ним приблизительно в центр комнаты и заставляю его поднять руки.

– Чувствуешь пространство?

Я чувствую, как он растопыривает пальцы, и на мгновение они переплетаются с моими, а затем его руки раздвигаются еще шире, не встречая больше никаких препятствий. Его дыхание слегка успокаивается, но не до конца, так что я заставляю его вытянуть руки прямо вверх – мои ладони остаются на его предплечьях, потому что он выше меня.

– Что ты ощущаешь?

– Ничего, – говорит он, выдыхая словно всем телом.

В этот момент я ощущаю, что его внимание смещается – с тесного помещения, вызывающего клаустрофобию, к тому факту, что наши тела разделяет всего несколько сантиметров. Он снова вдыхает, на этот раз уже не для того, чтобы успокоиться. Не знаю, как мне удается определить разницу, но я ее чувствую. Он понемногу опускает руки, пока они снова не коснутся моих, а затем проводит пальцем по моей ладони. Вздрогнув, я отдергиваю руку.

– Теперь ты в порядке?

– Нет, – отвечает он. – Уверен, меня снова сожрет паника, как только ты отодвинешься. – Он очень уверенным движением снова берет меня за руку. – Так что не делай этого, ладно?

Дрожь в его голосе свидетельствует о том, что он не просто использует свой страх как повод. Тепло, идущее от его ладони, согревает мою, и мышцы начинают напрягаться. Я не могу так просто стоять и держать его за руку. Есть слишком много вещей, о которых я не хочу думать. Слишком много вещей, о которых я не могу думать. Я сглатываю, надеясь, что он этого не услышит.

– Я никуда не уйду.

– Ладно, но это не помогает. Я пытаюсь не думать о том, что мы заперты в темной комнате, которая немногим больше твоего шкафа. – Его дыхание снова начинает ускоряться, и я опять заставляю его поднять руки.

– Чувствуешь? Пространство. Больше, чем тебе кажется. Ты даже не можешь дотянуться до потолка. Если бы ты мог дотянуться, то почувствовал бы только… – я замолкаю. – Погоди, что ты сказал?

Я по-прежнему касаюсь его, так что тут же замечаю, что он застывает совершенно неподвижно. Темнота становится еще тяжелее, и мне внезапно кажется, что она давит на меня, пытаясь задушить.

– Раньше ты говорил, что заходил в мой дом, был в коридоре, который вел к моей комнате, но в нее входить отказался. Так откуда ты знаешь, насколько большой у меня шкаф?

Шпионаж

Внезапно, какой бы уставшей и напуганной я себя ни чувствовала, как бы сильно все ни болело и как бы я ни была уверена в том, что именно благодаря Малькольму я еще держусь, я все же отстраняюсь от него.

– Ты соврал.

Он не отрицает, хотя я слышу, как его дыхание сбивается, когда я отпускаю его руки.

– Технически я не соврал. Я…

– Ну же, прекрати.

Я слишком устала, чтобы возразить ему хоть как-то. Слова просто вылетают изо рта, пока я потираю бок в том месте, куда меня пнул Синеглазый.

– Ты работаешь с ними?

Ему не обязательно видеть, что я кивнула в сторону двери, чтобы понять, о ком я говорю. Возможно, темнота скрывает мое лицо, и он не видит, как дрожит мой подбородок, но голос выдает меня.

– Нет, Кэйтелин. Нет.

Я чувствую, как его пальцы касаются моей кожи, и отшатываюсь.

– Ты видела меня, касалась меня. Ты же знаешь, что это все по-настоящему.

Он имеет в виду свои травмы, но я не могу перестать думать о том, что я касалась его. Я держала его руку, держала его, и, что еще хуже, это соприкосновение меня утешало. Я даже поцеловала его.

А он мне врал.

– Тебе просто было все равно, так ведь?

Вот в чем правда. Я не кричу на него и не бросаю ему упрек, я произношу это, просто констатируя факт, и пусть он делает с ним, что захочет.

– Когда я взялся за этот заказ, я не задумывался ни о твоей маме, ни о справедливости, ни о чем таком, – отвечает Малькольм. – Это был вызов, интересная задача, вот и все. Я хотел проверить, получится ли у меня – сумею ли я найти ее, когда стольким людям это не удалось. Все это было не по-настоящему. Как игра, только мне заплатили бы за победу.

В желудке словно шевелится что-то склизкое. У него нет оправданий, никаких. Он играл с моей жизнью и с маминой, и мы проиграли. То, что он тоже проиграл, – слабое утешение. На самом деле вообще не утешение. Просто справедливость.

По крайней мере, теперь я знаю.

Он все еще не умолкает, и это бесит меня. С какой стати он решил, что я захочу выслушивать от него хоть что-то?

– Знаешь, сколько времени мне понадобилось, чтобы найти вас после того, как ты загрузила ту картинку?

Да, я знаю точно, неважно, устала я или нет: два часа от поста до погони. Последствия этого безрассудного поступка обжигают мое лицо, а потом боль пронзает грудь.

– Примерно шесть минут, – говорит он.

Мои раскрасневшиеся щеки внезапно холодеют.

– Вот сколько понадобилось моей программе, чтоб найти тебя, выследить тебя и получить удаленный доступ к твоему ноутбуку.

– Что ты сказал? Сделать что?

– Я увидел тебя через веб-камеру, когда ты открыла свой ноутбук и стала изображать, будто делаешь домашку. Ты улыбалась, выглядела счастливой, и я… это перестало быть игрой. Предполагалось, что я вышлю детективу адрес, как только найду твою маму, и он пошлет ближайшего наемника, чтобы тот схватил ее. Но охотник за головами решил избавиться от конкурентов. Поэтому, узнав, что к делу привлекли меня, он установил камеру у меня дома. Через десять минут после того, как лицо твоей матери появилось на экране моего компьютера, он оказался у моих дверей, и это было на девять минут и пятьдесят пять секунд меньше, чем понадобилось бы мне, чтобы отправить ее местонахождение детективу. – Его голос становится тише, словно он мысленно проживает все заново. – Я стал сомневаться с той минуты, когда узнал о твоем существовании. О твоей маме я тогда еще не думал, но понял, что могу разрушить твою жизнь. Я отказался давать ему твой адрес и продержался столько, сколько смог. Всего пару часов, но…

Два часа. Столько времени понадобилось маме, чтобы вернуться домой и организовать наше бегство. Если бы они добрались до нас хотя бы на пять минут раньше, мы бы так и не успели скрыться.

– Это по-прежнему моя вина, но я не хотел для тебя ничего дурного.

– Какого ответа ты ожидаешь?

– Никакого, – говорит он, поднимая руку. – Я просто… прости меня. За все.

Я думаю о том, как его избили. Я думаю о том, как он провел три дня в непроглядной тьме, в багажнике. Но также я думаю о том, как он наблюдал за мной через мою веб-камеру, как он искал маму, совершенно не задумываясь о ее участи, – пока не увидел меня вблизи. Я думаю о маме, где бы она ни была, и о том, что мы оказались далеко друг от друга из-за того, что Малькольм указал путь преследователям.

И он просит, чтобы я оказалась лучше, чем он, чтобы я ценила его жизнь так же, как и свою. Потому что у него в последний момент проснулась совесть.

Я не знаю, что с этим делать. Со всем этим.

Я смотрю в ту сторону, откуда доносится его голос.

– Мне отвратительно, что ты за мной наблюдал. Что ты за мной шпионил. Ты не понимаешь, каково это.

– Кэйтелин, я…

– Нет, – отвечаю я приглушенным хриплым шепотом. – Если бы ты сказал мне тогда, в мотеле, это была бы лишь еще одна деталь в том, как ты со мной поступил, но ты соврал. Ты дождался, пока я не начну тебе доверять, дождался, чтобы мне оказалось не все равно, что с тобой станет.

– Слушай, мне и правда стоило сказать тебе, что я за тобой следил, ясно? Я собирался сделать это на заправке, до того, как появился полицейский. Не потому, что думал, что ты узнаешь, но потому, что хотел, чтобы ты знала все – даже если бы ты отреагировала так, как сейчас. Не знаю, как еще сказать тебе, что я прошу прощения. Я даже больше не знаю, что на самом деле правда. – Теперь он говорит быстрее, и я слышу панику в его голосе. Он снова много двигается, дергается, и я почти уверена, что его руки по-прежнему вытянуты в стороны – он пытается найти мои, чтобы простое прикосновение напомнило ему, что он не один в темноте.

– Кэйтелин? – Он пытается говорить громче, но срывается на шепот. – Кэйтелин!

– Тебя услышат.

Мой голос звучит так, будто я вот-вот заплачу, и я ненавижу себя за это.

Убеждая себя, что делаю это только для того, чтобы он замолчал, я поднимаю руку и позволяю ему ухватиться за нее. Он шумно выдыхает. Его дыхание становится ровнее, и он снова начинает говорить.

– Я и раньше не был уверен, виновата ли твоя мама, но теперь я правда не знаю. Если Дерек – твой отец, то все, что Эбботы рассказали о случившемся в ночь его смерти, – ложь.

Все мысли, которые я держала под замком с того момента, как нашла дедушку, обрушились на меня. Я и так стояла спиной к стене, но теперь я прижимаюсь к ней еще сильнее, не обращая внимания на то, что это движение отзывается вспышкой боли в ушибленных ребрах. Высвободив ладонь из пальцев Малькольма, я обхватываю себя руками.

Я не стану устраивать истерику у него на глазах. Не стану. Но легкие наполняются воздухом и выталкивают его все быстрее и быстрее, и я знаю, что по моим щекам течет не пот. Если бы мама была здесь, я бы смогла собраться. Я бы злилась, кричала, устроила бы самую дикую, самую громкую ссору, драку похлеще той, которую я учинила, когда обнаружила, что она поставила на мой телефон шпионские программы. Хуже, чем в тот раз, когда я заметила ее машину рядом с домом моей подруги Эйприл Ланкастер, когда я впервые отправилась в гости с ночевкой.

Возможно, все, что я знала о себе, окажется ложью. Мое имя, мой возраст, даже имя моего отца. Последняя мысль заставляет меня корчиться от боли. Когда я думаю о папе, я не представляю себе молодого человека с волосами песочного цвета и белозубой улыбкой, плывущего на парусной лодке, названной его именем. Я думаю о мужчине, чье дыхание постоянно пахло кофе, у которого был небольшой живот. О мужчине, который относил меня в кровать, когда я засыпала за просмотром телевизора.

Все ложь. Все ложь. Все.

Возможно, Малькольм начал сомневаться насчет маминой вины, а вот я больше не уверена в ее невинности.

Малькольм подходит ближе, так что наши плечи соприкасаются, и я не отталкиваю его. Присутствие другого человека рядом тут же успокаивает его, но сама я при этом чувствую, как каждый мой атом постепенно истончается, распадается на части, превращается в ничто.

– Нам нужно выбираться отсюда.

Я не отвечаю.

– Ты что-то заметила, когда нас тащили сюда?

Еще больше молчания.

– Кэйтелин? Ну же. Ты не можешь сдаться сейчас.

Но я могу. Я опускаюсь на землю, и Малькольму остается только повторить это движение.

– Нет-нет-нет-нет, – шепчет он. – Тебе все еще нужны ответы, верно? Ты по-прежнему хочешь выяснить, что случилось. У тебя есть снимок УЗИ и вот эта вещь, – я дергаюсь, когда его пальцы касаются моей шеи и он вытаскивает из-под рубашки мою цепочку, – которая доказывает, что «девушки-подростка, которая была без ума от любви и пошла на убийство, когда ее чувства отвергли», никогда не существовало. По меньшей мере в истории твоей мамы скрыто куда больше, чем рассказывают Эбботы. Он собирался жениться на ней.

В том, как Малькольм произносит последнюю фразу, есть что-то странное, и несколько часов назад я бы зацепилась за это, но теперь я просто не обращаю внимания.

– Она лгала обо всем, а ты ей теперь веришь? – спрашиваю я. – Или даже не ей. Это не она пыталась убедить тебя в своей невиновности. Она бросила меня, пообещала, что я буду в безопасности, и так и не вернулась. Возможно, правда в том, что она убегает, даже от меня, потому что она виновна.

– Ты в это не веришь.

– Не знаю, во что я верю. – Произносить это очень больно, потому что это правда.

– Нет, – отвечает Малькольм. – Я не спрашиваю тебя, веришь ли ты в это. Я просто констатирую факт. Понимаешь ли ты, что тебе удалось совершить с тех пор, как ты покинула дом? Ты сбежала от тренированного охотника за головами. По сути, ты взяла меня в заложники и заставила потратить все, что у меня было, чтобы добраться туда, куда тебе нужно. Ты шантажировала меня, чтобы я помог тебе проникнуть внутрь охраняемого здания. Да, нас поймали и заперли, но ты бы не совершила ничего из этого, если бы тебе хоть на мгновение пришло в голову, что твоя мама – убийца. И хотя снова заводить об этом речь, пожалуй, не самый умный поступок, я наблюдал за вами обоими, прежде чем все это началось. Я никогда не видел подобной любви. Даже у нас с папой такого не было. Даже у нас с бабушкой, потому что она по-прежнему постоянно боится… ну, что я займусь чем-то вроде моей нынешней работы. А с твоей мамой иначе. Она много врала, но не о том, что она тебя любит. Но ты это и без меня знаешь, так ведь?

Я думаю о том, как мама, демонстрируя чудеса гибкости, снимала свои обтягивающие легинсы, и мы смеялись над ее неудачным первым свиданием – на которое она пошла не потому, что хотела, а потому, что я попросила ее попробовать. Я думала о страхе, отразившемся на ее лице, когда мы сбегали из дома и потом, когда она перевязывала рану у меня на голове, уже в мотеле, о том, как ей пришлось оставить меня там. Она боялась за меня, не за себя – не потому, что прошлое наконец ее догнало, но потому, что оно догнало меня.

Я думаю о том, как мы отправились в поход вместо того, чтобы поехать в Диснейленд, обо всех этих играх на «выживание», которым она учила меня, – например, находить все возможные способы покинуть здание, куда мы входим, вместо того чтобы играть в «Конфетную страну» или «Угадай кто?», как другие дети. Я думаю о всех тех километрах, которые мы пробегали вместе каждое утро – даже когда шел дождь, даже когда мне не хотелось.

Потому что она знала: однажды мне придется бежать, прятаться, уходить от опасности.

– Завтра мой день рождения, – говорю я. – Завтра мне исполнится восемнадцать, а не семнадцать. Завтра я стану совершеннолетней. – С каждым словом мое сердце колотится все сильнее. – Она сказала мне, что, когда придет время, она сама заплатит за свою ошибку – не я. Думаю, я понимаю, что она имела в виду. Завтра ее поступки, прошлые, настоящие и будущие, перестанут иметь последствия для меня.

Малькольм ругается – и довольно громко.

– Она собирается сдаться? – спрашиваю я.

– Разумеется, я не знаю ее настолько хорошо, как ты, но я так не думаю.

– Потому что ты не думаешь, что она виновна?

– А ты?

Немного помолчав, я отвечаю:

– Я знаю, что она любит меня. Пока что этого достаточно. И я знаю, что должна найти ее раньше, чем она совершит что-то, что разделит нас навсегда.

Малькольм сжимает мою ладонь и тянет меня вперед, заставляя подняться на ноги.

– Если ты сможешь воспользоваться всем, чему мама научила тебя, чтобы вытащить нас отсюда, клянусь, я смогу найти ее. Но, знаешь что, продолжай говорить, ладно? Я пытаюсь сохранить самообладание, но мне все равно кажется, что стены и потолок сжимаются.

Я чувствую, что его пробирает неподдельная дрожь.

– Человек, который притащил меня сюда, сказал, что детектив придет меня допросить. Как думаешь, сколько у нас времени?

Он не отвечает, и я чувствую, как сердце пропускает удар.

– Малькольм, когда он явится сюда, нас здесь уже быть не должно.

– Тогда как мы выберемся?

Прорыв

Я закрываю глаза, хотя понимаю, что даже с открытыми ничего не увижу. Я представляю себе помещение, которое успела разглядеть перед тем, как дверь закрыли. Я заметила низкий лежак-футон и маленький деревянный стул с витыми ножками. Окон не было. Я запрокидываю голову, открываю глаза (никакой разницы), пытаюсь вспомнить, видела ли что-то еще, кроме висящей под потолком лампочки. Я тут же нащупываю выключатель, щелкаю им, но это не дает никакого эффекта. Отвернувшись от Малькольма, я игнорирую протестующие возгласы, которые он издает, когда я медленно продвигаюсь вперед. Когда мои лодыжки натыкаются на край футона, я забираюсь на него, вытягиваю свободную руку вверх, к потолку. Малькольм тем временем хватается за другую – пожалуй, слишком сильно.

– Кэйтелин? Что ты делаешь?

Я отвлекаюсь от изучения потолка и вслепую вытягиваю вперед руку, слезаю на пол и мелкими шажками продвигаюсь вперед, пока кончики пальцев не касаются головы Малькольма. Я провожу ими по его плечам, наклоняясь вперед, пока не натыкаюсь губами на его ухо.

– Эй, эй! – восклицает он, отклоняется назад и распрямляется. – Мне нужно было отвлечься, но не настолько же, хотя…

Я снова приближаю его голову к своим губам, поднявшись на цыпочки и не обращая внимания на тот факт, что мои губы снова оказываются у его уха. Понизив голос настолько, что его едва можно расслышать, я объясняю:

– Я пытаюсь говорить с тобой так, чтобы нас не подслушали. – То, что мы не слышим никого с той стороны двери, не означает, что там никого нет, особенно после того, как мы, забывшись, позволили себе повышать голос. – Я проверяю, есть ли в потолке выход на чердак. Не помню, видела ли я что-то подобное. А ты?

С каждым словом Малькольм поеживается под моими руками, и только когда он поворачивает голову, чтобы прошептать ответ мне на ухо, я понимаю почему. Наши щеки почти соприкасаются. Его теплое дыхание колышет тонкие волоски на моей шее, заставляя вздрогнуть и меня.

– Я пришел в себя уже после того, как они закрыли дверь.

– Мы справимся быстрее, если оба будем искать. Ничего, если я отпущу тебя?

– Ты будешь думать обо мне хуже, если я скажу нет?

– Вероятно, – произношу я с улыбкой, которую он не может увидеть. Если он может шутить об этом, значит, он справится.

Ничего больше не говоря, он забирается на стул, а я возвращаюсь на футон. То и дело я слышу тихий скрип, когда он передвигает стул на новое место.

– Кэйтелин.

Просто мое имя. Я иду на голос, и, когда я добираюсь до стула, Малькольм спускается на пол, уступая место мне. Потолок из бетона, поверхность под пальцами шершавая, так что я сразу же замечаю гладкий скругленный край, окаймляющий люк. Ладонь Малькольма лежит на моей ноге, чуть выше колена, просто чтобы помочь мне удержать равновесие, потому что стул, как и все остальное в этой комнате, держится из последних сил. Протянув руку вниз, я стискиваю его пальцы. Да, я надеялась именно на это. Люк небольшой, может, чуть больше полуметра в поперечнике, но по сравнению с форточкой с зазубренными краями, в которую я протиснулась в мотеле, это будет легче легкого.

Спустившись на пол, я, не выпуская руки Малькольма, отвожу его как можно дальше от двери – получается примерно метра на полтора. Затем я шепотом говорю ему, на этот раз не подходя настолько близко:

– Не помню точно, кажется, я не видела в коридоре лестницу наверх, так что может оказаться, что это единственный выход на чердак. Он закрашен, нам придется отскрести края, чтобы его открыть. Возможно, это указывает, что они просто забыли о его существовании.

Щека Малькольма касается моей.

А может быть, и нет.

Мы по-прежнему настолько близки друг к другу, что он замечает, как я киваю.

– Это наш лучший шанс.

Малькольму не нужно видеть меня, чтобы понять, что стоит за этими словами. Да, я ужасно боюсь Синеглазого, но, если я так и не найду маму, это будет хуже любой физической боли.

– Но мы сможем выбраться через него? – спрашивает он.

– Других выходов из этой комнаты я не вижу.

Это не отвечает на его вопрос. Я понятия не имею, что мы найдем на чердаке и как это поможет нам выбраться, но в любом случае у нас станет больше возможностей, чем есть сейчас.

– Нужно что-то острое, чтобы освободить люк от краски. – Я снова поднимаю взгляд, представляя лампочку над головой. – Я могу разбить лампочку, но она, наверное, слишком хрупкая.

А в темноте будет легко порезаться об осколки.

Малькольм отворачивается, и я слышу, как он перемещается по комнате. Пространство для поиска не слишком велико. Все помещение и правда размером с мой шкаф. Шорох становится громче, и вместе с ним становится громче мой пульс. Я не хочу, чтобы наши тюремщики услышали шум, который покажется им странным.

– Не переживай, – говорю я своим обычным голосом. – Я объясню все детективу, когда он явится. Пока что мы в безопасности. Нам просто нужно подождать.

Малькольм замирает, и я задумываюсь, понял ли он, что я произношу это одновременно, чтобы успокоить Синеглазого и охотника за головами, и чтобы замаскировать шум от его движений. Но тут он отвечает таким же ровным тоном:

– Ты права. – Он встает, и его ладонь касается моей руки, а затем поднимается к плечу. Наклонившись ко мне, он шепчет:

– Мне нужна твоя сережка.

У меня в ушах – сережки-гвоздики с крошечными изумрудами, которые мама купила мне на прошлый день рождения, не знаю уж, исполнилось мне тогда на самом деле шестнадцать или семнадцать. Когда я найду маму, у нас с ней случится величайшая из всех ссор – после того, как я буду обнимать ее три дня подряд. Я никогда не снимала эти сережки. В то утро, когда я постригла и покрасила волосы, сбросив старую кожу, мне даже не пришло в голову их снимать. Но теперь я, ни секунды не сомневаясь, делаю это и передаю Малькольму это маленькое, но драгоценное украшение.

Затем мы продолжаем говорить ни о чем, громко и отчетливо, и некоторое время спустя Малькольм вкладывает в мою ладонь не только сережку, но и короткий шуруп, который он, наверное, выкрутил из рамы футона.

– Подойдет? – спрашивает он.

– Есть только один способ узнать.

Мы продолжаем перебрасываться пустыми фразами, одновременно шепотом описывая друг другу наши действия. Параллельно я постепенно готовлю наш побег. Я провожу острым концом шурупа под внутренним краем люка. Слой краски толстый, и из-за сырого воздуха он поддается не так легко, как мне хотелось бы. Я прижимаю левую ладонь к люку и непрерывно давлю на него, стараясь ощутить хотя бы малейшую подвижку.

Наша разница в росте не настолько велика, чтобы, если я залезу на стул, наши с Малькольмом глаза оказались на одном уровне, но при этом достаточно мала, чтобы мне оказалось достаточно лишь слегка согнуться и коснуться его, не отвлекаясь от основной задачи.

– Две стороны поддаются, – говорю я ему на ухо. Язык заплетается от волнения. Малькольм кладет руку мне на плечо, не давая мне выпрямиться.

– Ты не обязана меня прощать, – произносит он. – Ни один мой поступок. Если я попросил прощения, это не означает, что я ожидаю от тебя ответа. – Он отпускает руку, но я не двигаюсь с места. – Я просто хочу, чтобы ты это знала, что бы ни случилось. И спасибо, что спасла мою жизнь тогда, в мотеле. Кажется, я тебе этого еще не говорил.

У меня перехватывает дыхание. Мы беседовали шепотом, так тихо, что нам приходилось прижиматься друг к другу, чтобы различить слова. Сейчас я наклонилась к нему, и его голова рядом с моей. Это настоящие объятия, и я не могу не ощущать, что наши сердца бьются вместе.

– Почему ты просто не сказал ему то, что он хотел узнать? – спрашиваю я. – Тогда он бы не стал держать тебя в багажнике все эти дни.

– Не знаю, – его ответ звучит так, словно он произнес его, пожав плечами, но я не отстаю.

– А мне кажется, знаешь, – говорю я, пробуя эти слова на вкус, и понимаю, что, пожалуй, верю в них. Одно дело – сомневаться, стоит ли сдавать меня и маму, не зная точно, чего будут стоить его действия. И совсем другое – несколько дней провести связанным в темноте. – Ты дал нам намного больше времени, чем должен был. Намного больше, – с уверенностью в голосе произношу я.

Я чувствую, что он смотрит на меня – и знает, что он свободен благодаря мне, точно так же, как я спаслась благодаря ему. Он спас меня, еще даже не зная, кто я.

Я прерывисто выдыхаю. Впервые с момента, когда начался этот кошмар, я не чувствую напряжения, готовности нанести удар или броситься бежать при малейшей опасности. Я не сижу рядом с Малькольмом, держа в руке нож, и не ощущаю, как меня душит страх перед тем, что впереди.

– Я прощаю тебя.

Он замирает в неподвижности, словно статуя, кажется, даже его сердце останавливается, пока он осознает эти слова.

– Да?

– Но больше не ври мне.

– Нет, больше никогда. Я видел, как ты обращаешься с ножом.

Каким-то образом я понимаю, что мы оба улыбаемся.

– Тогда давай выберемся отсюда.

Малькольм принимается совершенно обычным тоном рассуждать о двух оставшихся дома золотых рыбках, которых зовут Стэн и Олли, а я тем временем атакую две оставшиеся стороны застрявшего люка. Он выиграл этих рыбок два года назад на ярмарке для девочки, которая под конец вечера попыталась выкинуть их, что отбило у него желание звать ее на второе свидание.

Я рассказываю ему о кафе, где работаю я и мои лучшие подруги, Регина и Кармель. Я чувствую себя немного печально, вспоминая их. К этому моменту Регина, наверное, убедила себя, что я исчезла, потому что она сделала что-то не так, а Кармель, которая слишком хорошо знакома с причудами моей матери, наверное, думает, что я как раз переживаю очередной переезд. Она будет сходить с ума от беспокойства, пока я не позвоню ей и не скажу, что я в порядке. А Эйден… он сам предсказывал, что я его кину, так что если он вообще меня вспоминает, то явно жалеет о том, что вообще со мной связался. Может, он даже уже засматривается на кого-то еще. По крайней мере, я надеюсь, что это именно так. Альтернатива – он осознал, что случилось что-то плохое, и теперь переживает за меня. Или, что еще хуже, обратился в полицию.

Прямо сейчас я не могу справиться со всеми этими мыслями о людях, которые мне дороги, так что я с удвоенной силой принимаюсь за люк. Через минуту я останавливаюсь.

– Малькольм? Я устала. А ты устал? Думаю, нам стоит поспать. – Наверное, я слишком сильно подчеркнула голосом слово «спать», но как раз в этот момент мне удается одолеть последний край люка, и он поднимается. Сдвинув его в сторону, я поднимаюсь на цыпочки, так что голова просовывается в проем.

Чердак, размерами больше похожий на тесную кладовку, проходит над всем домом и по самую двускатную крышу забит коробками и всяческим хламом. Судя по покрывающему все толстому слою пыли и многочисленным трупам мышей, валяющимся на полу, сюда давно никто не поднимался. Скользя взглядом мимо гнили и мусора, я замечаю то, что вообще позволило мне увидеть все остальное: окно.

Тусклый лунный свет, заливающий чердак мутным туманом, не сильно лучше, чем тьма внизу. Но, вспомнив о клаустрофобии Малькольма, я тяну его за руку и освобождаю для него место, чтобы он смог увидеть свет, пусть и слабый, и немного свободного пространства.

Прижавшись к нему, я шепчу:

– Сможешь забраться?

Он не отвечает. В следующую секунду он уже оказывается рядом со мной, а затем опирается локтями о края проема. От нас обоих вниз сыплется пыль. Не издав ни звука, Малькольм подтягивается, забирается наверх и поворачивается, чтобы ухватить меня за руку.

– Подожди.

Спустившись вниз, я передвигаю стул поближе к стене, но так, чтобы по-прежнему можно было дотянуться до Малькольма. Когда наши тюремщики откроют дверь – надеюсь, это случится не скоро и не из-за того, что их привлекла наша шумная попытка побега, – каждая минута их растерянности будет на счету.

Возможно, кардиотренировки у меня были убойные, а вот руки такие слабые, что я даже смущаюсь из-за того, как легко Малькольм втаскивает меня наверх.

– Порядок? – спрашиваю я, когда он хватается за бок. Мне не разобрать, кажется ли он бледным из-за тусклого света или из-за боли, которую он, я уверена, только что перенес. Он кивает, махнув рукой.

Я двигаюсь с черепашьей скоростью, потому что не знаю, какие доски могут оказаться скрипучими – или, еще хуже, провалиться, учитывая состояние дерева. Скользящими движениями я ставлю одну ступню перед другой, тщательно прислушиваюсь, и вздрагиваю, когда мне не удается избежать тяжелых полотнищ паутины, свисающих со всех поверхностей. Я подавляю вскрик, когда одна из них запутывается в моих волосах, а еще одна прилипает к рукам. Под ногу попадает что-то хлипкое, и я закрываю глаза, чтобы удержаться от желания посмотреть вниз. Я знаю, что это мышь. Я точно знаю. Судя по запаху, она сдохла не так давно. В какой-то момент мне приходится остановиться, чтобы осторожно и тихо убрать с дороги стопку отсыревших коробок. Малькольм помогает с теми, что повыше.

А потом мы отчетливо видим наш так называемый выход. И отчетливо понимаю, что нам в голову одновременно пришло одно и то же ругательство.

Прыжок

– Блин, – вслух произносит Малькольм.

Я по-прежнему неотрывно смотрю на окно, так что мне не приходит в голову предупредить его насчет громких разговоров. Да, это окно, но, похоже, это специальное тюремное окно, потому что мы никак не сможем из него выбраться.

– Я пролезу, – все же возражаю я, и Малькольм тут же опускает взгляд на мои бедра.

– Не вся.

Оказывается, у меня еще осталась толика энергии, чтобы почувствовать себя оскорбленной.

Он поднимает руки.

– Я вовсе не утверждаю, что ты плохо выглядишь, просто отмечаю разницу в размерах между этим детским окошком и нами.

– Мы оба можем пролезть.

Он открывает рот, чтобы возразить, но потом, передумав, спрашивает:

– Ладно. Как?

– Как придется.

Именно так. Мы можем пролезть в это окошко размером с табличку с автомобильным номером, потому что у нас нет другого выхода. Мы не можем вернуться в камеру и ждать наших тюремщиков или детектива, который их нанял; исход у этого только один. Если нам понадобится отыскать работающую цепную пилу в одном из этих ящиков, чтобы пропилить отверстие, значит, так мы и поступим.

К счастью, окно прогнило, как и все на чердаке. Голыми пальцами нам удается выломать раму, прибавив еще несколько сантиметров с каждой стороны. Отчаявшийся пленник, истощенный практически до состояния скелета, возможно, и смог бы теперь в него протиснуться, но Малькольму, мне и моим бедрам это по-прежнему не светит.

На чердаке нет никакой облицовки или теплоизоляции, так что, как только мы избавимся от деревяшек, останутся только кирпичи и цемент, которые не так сильно пострадали от времени. Я могу сточить пальцы до костей – и, скорее всего, так и будет, – пытаясь выковырять хотя бы один кирпич, не говоря уже о десятке, а мы так и останемся взаперти.

Чувство поражения подавляет меня, пытается повалить на землю, заставить сдаться. Малькольм просто стоит на месте – пригнувшись из-за низкого потолка – и ждет, пока я придумаю, как нам выбраться.

Тем временем мама, наверное, собирается сдаться властям из-за обвинения в убийстве, вовсе не такого убедительного, как считают полицейские.

Протянув руку наружу, я погружаю ее в лунный свет. Начался мелкий дождь, и скоро он станет сильнее. Водостоки заполнятся водой, и крыши начнут протекать. А мы так и будем здесь колотиться головами о кирпичную стену. С тем же успехом на этом окне могли быть решетки.

Последняя мысль обрушивается на меня, словно пощечина. Если бы это сказал Малькольм, я бы его ударила. Вероятно, не один раз. Сдаваться – не вариант. Нужно перегруппироваться. Заново оценить ситуацию. Найти решение, когда решения нет.

Я снова втягиваю руку внутрь. По крайней мере, паутину с нее смыло. Паутина, застрявшая в волосах, более упряма, но в итоге и она поддается. Наконец избавившись от нее, я окидываю чердак свежим взглядом.

– Где-то есть выход, – говорю я. – Мы просто искали недостаточно хорошо. – Я не произношу вслух, что это может оказаться древняя винтовка, с помощью которой мы вышибем дверь внизу, а затем будем держать наших тюремщиков под прицелом, пока они нас не отпустят. Но я не исключаю такую возможность.

Мы выберемся из этого дома.

Малькольм замечает это первым – точнее, слышит. Птичье чириканье. В углу под карнизом, где кирпичная стена встречается с деревянной кровлей, свила гнездо зарянка.

– Она пробралась внутрь, – отмечает Малькольм. – Почему бы нам не выбраться наружу?

Мы оба замечаем залитые водой коробки – целую стопку, на которую мы не обратили внимания, стремясь побыстрее добраться до окна. Крыша в этом месте протекла, не сильно и, вероятно, совсем недавно, но наши лица снова обращаются вверх, а руки приходят в движение. Ливень усилился, к нему добавились раскаты грома и яркие вспышки молний. Мы проламываем отсыревшую фанеру и доски кровли, стараясь рассчитать движения так, чтобы раскаты грома замаскировали шум, пытаясь найти баланс между спешкой и желанием остаться незамеченными.

Ход ливня отмечают только раскаты грома и грохот ливня, но чем сильнее дождь обрушивается на нас через отверстие, которое становится все шире, тем быстрее мы действуем. Мы останавливаемся, как только понимаем, что мои бедра и плечи пролезут в отверстие. Малькольм поднимает меня в дыру. Ничто не раздирает мою кожу, и к тому же за мной не гонятся. Так что на этот раз все проходит намного лучше, чем в прошлый, когда мне пришлось продираться сквозь крошечное отверстие своими силами.

Выбравшись на крышу, я оказываюсь среди дубовых листьев и веток. С них мне за воротник льется холодная вода, но я пригибаю ветки пониже, так, чтобы Малькольм мог ухватиться за них и подтянуться. Как только его плечи показываются в отверстии, он довольно легко выбирается наружу. Мы улыбаемся друг другу, дождь хлещет нас, а молнии бьют так близко, что я ощущаю пронизывающий воздух запах озона.

Я выбираюсь из-под плотной кроны, выискивая достаточно толстую ветку, по которой мы сможем спуститься. Подходящая есть, но до нее не достать рукой, как бы близко к краю я ни подходила. Но мне кажется, что допрыгнуть до нее можно. Если бы я была на земле, я бы точно допрыгнула. Но без разбега, под проливным дождем, темной ночью – в этом я совсем не уверена.

Не оставляя себе времени на сомнения, я прыгаю.

Когда я цепляюсь за ветку, толстая шершавая кора царапает ладони. Ноги болтаются внизу. Похоже, я ухватилась за ветку довольно надежно, так что я раскачиваюсь, пока носки ботинок не достают до более толстой ветки внизу. Сделав несколько торопливых вдохов, я качаюсь вперед и в ту же секунду отпускаю руки. Через мгновение слепого ужаса верхняя часть тела перевешивает, и я крепко обхватываю руками узловатый ствол.

Повернувшись, я вижу, как Малькольм, подняв брови, смотрит на меня с края крыши, по-прежнему держась рукой за бок. Мое тело явно не в восторге от этих тарзаньих прыжков, так что я могу лишь гадать, что будет с ним. Он энергично моргает, может, из-за того, что дождь заливает ему глаза, а может, потому, что ему слишком хорошо видно, как высоко мы находимся и что ничто внизу не смягчит его падение, кроме крошечной поленницы.

Хотя мое положение кажется скользким и неустойчивым, я отпускаю одну руку и протягиваю ее в сторону Малькольма. Я не рискую окликнуть его.

Я осмеливаюсь передвинуться по ветке в сторону дома. Малькольм должен прыгнуть. Он выше меня, руки и плечи у него явно сильнее, но он ранен, и его пострадавшим ребрам уже и так порядочно досталось.

Выглядит все это совершенно ужасно. Он ударяется о первую ветку с такой силой, что дрожь проходит по всему стволу, морщится и отпускает руку. Вися на одной руке, он раскачивает ногами и отпускает вторую руку, как только оказывается над моей веткой. Мы сталкиваемся, я хватаюсь за него, он прижимает нас обоих к стволу.

Я шумно выдыхаю, чувствуя, как бешено бьется его сердце. Мое тоже.

– Отлично поймала, – говорит он, а затем обнимает меня, не пытаясь делать вид, что просто помогает нам удержаться на дереве. Я и так уже обхватила его руками, но сдвигаю их, обнимая его в ответ.

Малькольм убеждает меня, что будет спускаться первым.

– Чтобы, если я упаду, не утащить тебя следом.

Я сомневаюсь, что это может случиться, потому что уже видела, как он ухватился за ветку одной рукой, но все же соглашаюсь и предоставляю ему выбирать самые прочные ветки, а сама двигаюсь следом. Поспешно спускаясь с дерева, мы то и дело оглядываемся на дом, и я оказываюсь на земле через несколько секунд после Малькольма.

Держась за руки, мы бежим.

Уход от преследования

Совершив побег, мы пробираемся по мокрым и холодным городским окраинам. И у меня есть все основания переживать за Малькольма, который все чаще стонет на ходу.

– Все нормально? – окликаю я его сквозь шум ливня.

Он кивает, и мы идем дальше. Но он говорит неправду. Он все сильнее и сильнее наклоняется влево, но когда я обхожу его, чтобы подставить плечо, он почти сердито отмахивается от меня.

От собственного самочувствия я тоже не в восторге.

Я изо всех сил стараюсь игнорировать резкие уколы боли в боку. Голова беспокоит меня больше всего. Каждый резкий шаг отдается болью в висках. На бегу я ощупываю затылок и морщусь, обнаружив набухающую шишку размером с гусиное яйцо. Посмотрев на Малькольма, я тут же различаю, куда его ударили. Выглядит, будто к его голове сбоку пришили мячик для гольфа.

Он цепляется носком ботинка за тротуарную плитку, которую дуб поднял своими корнями, и мне приходится подхватить его, чтобы он не упал.

– Cтой. Малькольм, нам нужно передохнуть.

Я затаскиваю его под густые ветки дерева, и мы прижимаемся друг к другу, дрожа не только от холода. Мое тело чувствует себя так, будто мы пробежали полумарафон. Сознание сообщает, что мы преодолели два-три километра.

Недостаточно далеко. Мы и правда недостаточно далеко.

Мы по-прежнему в пригороде. На недавно постриженных газонах напротив типичных для представителей среднего класса домов из красного кирпича стоят дружелюбные пугала. По обеим сторонам улицы попадаются брошенные второпях велосипеды. Каждое крыльцо украшают искусно вырезанные тыквы. Трава все еще зеленая, хотя дубы, выстроившиеся вдоль дороги, уже стали золотыми, пурпурными и ржаво-красными.

Но нам некуда пойти. Не видно даже подходящего незапертого гаража.

Я искала.

– Ладно, я свою часть сделала, – произношу я, едва переводя дыхание. – Где моя мама?

Малькольм смеется в ответ на эту неудачную шутку.

– Добудь мне компьютер.

– Будет сделано, – говорю я. – А что еще? – На этот раз он не смеется. – Сколько еще ты сможешь пройти?

– Не очень много. – Усталость в его голосе свидетельствует, что он даже сейчас переоценивает свои силы. – Каждый шаг словно огонь обжигает, но острее. – Он тянется рукой к краю рубашки, но тут же отдергивает пальцы, словно решив, что лучше не смотреть на то, что под ней. Или уже и так поняв, насколько все плохо.

– Малькольм, – мягко произношу я, усилием воли заставив себя смотреть не на его бок, а ему в лицо. – Может, тебе лучше…

Но он качает головой, не давая мне даже высказать свою идею.

– Я пообещал, что мы найдем твою маму. Я перед тобой в долгу. Пока мы этого не сделаем, я потерплю.

У меня внутри все сжимается. Если бы он не добавил последнюю фразу, я бы позволила себе ему поверить. Но с каждой секундой, когда я заставляю его бежать, прыгать с крыш или просто стоять, он подвергается все большему риску. Судя по всему, его треснувшие ребра теперь сломаны – если, конечно, они не были сломаны раньше. Может, трещинки толщиной с волос раскрылись, осколки порезали его внутренности и теперь у него кровотечение. Одна мысль об этом заставляет меня побледнеть.

Повернув голову, я нахожу ближайший дом, где машина стоит на парковке, а внутри горит свет, и направляюсь прямо к нему. Сейчас с ним совсем не все в порядке. Но скоро будет.

– Что ты… Что ты делаешь?

– Хочу тебе помочь. Малькольм, тебе нужно в больницу. Мы оба это знаем.

– Подожди, – пошатнувшись, он делает шаг ко мне. – Подожди же! – внезапная твердость в его голосе заставляет меня остановиться, и он выпрямляется сильнее, чем ему, как мне казалось, позволяют его травмы. – Я тебе еще нужен.

– Нет, если ты ранен. Нет, если, помогая мне, ты пострадаешь еще сильнее. – Теперь ливень превратился в настоящий потоп, такой сильный, что мой рот наполняется водой, как только я открываю его, чтобы что-то сказать. – И ты больше мне ничего не должен. Ты меня даже не знаешь. – Я пытаюсь рассмеяться. – Я не могу помочь тебе деньгами, но я никому не стану о тебе рассказывать, ладно? Можешь идти. Без обид. С остальным я и сама разберусь. Не знаю как, но я справлюсь.

Малькольм прищуривается, хмурит лоб.

– Ты закончила?

Я хмурюсь.

– Да, если ты готов меня отпустить, чтобы я помогла тебе попасть в больницу.

Он облизывает губы и смотрит на меня еще более сердито.

– Это у вас, парней, принято так выражать согласие, чтобы не пришлось произносить «да»?

– Тебе кто-нибудь говорил, как с тобой непросто?

На мгновение его слова причиняют мне больше боли, чем все ушибы и ссадины, вместе взятые. Я не понимаю, почему он так сердится. Я даю ему именно то, чего он хотел от меня тогда, в мотеле. Для него это выход.

– Почему ты внезапно ведешь себя так, словно это я тут злодей? – спрашиваю я. – Я пытаюсь поступить правильно!

– Нет, вовсе нет, – возражает он. – Ты пытаешься сделать то, что позволит тебе выглядеть сильной. Но это не так. Я вовсе не собираюсь откинуть копыта прямо тут, ясно? Ребра чертовски болят, и я устал, замерз и проголодался. Как и ты, так что перестань пытаться избавиться от меня в тот момент, когда нам обоим ясно, что ты понятия не имеешь, как действовать дальше.

– О, а ты имеешь?

– Ага, на самом деле да.

Теперь я прищуриваюсь. Я не знаю его достаточно хорошо, чтобы понять, блефует он или нет. Но зачем бы ему блефовать?

– Я не вру тебе, – произносит он. Его лоб разглаживается, а голос смягчается и становится менее суровым. – Я просто говорю тебе, что объясню все, как только нам больше не нужно будет концентрироваться исключительно на том, чтобы выбраться отсюда, ясно?

Я промокла насквозь и снова дрожу, но от его слов у меня начинают стучать зубы. Я не вынесу еще одного потрясения прямо сейчас. Просто не вынесу.

– Я никогда раньше не пытался выяснить подробности о Дереке. Я думал, он не имеет никакого значения. Честно говоря, впервые я увидел его в том репортаже, который показывал тебе в мотеле. Но после того, как я увидел УЗИ, одна мысль не давала мне покоя, словно я что-то забыл, что-то упустил, ну, знаешь, потому что раньше это было не важно.

– Малькольм, – я хочу, чтобы он просто это сказал.

– В «Серебряном возрасте», когда мы разделились, я задержался, потому что мне нужно было проверить, убедиться, что я ошибался. Но оказалось, что я не ошибался. – Его грудь заметно поднимается и опускается, но напряжение выдает лишь слегка дергающаяся щека. – В ту ночь, когда погиб Дерек, когда твоя мама пришла к ним домой, там присутствовали не только он и его родители. Там была еще и его жена. Его глубоко беременная жена.

Попутка

– Возможно, у тебя есть кровная сестра, – произносит Малькольм.

Сестра. Сестра. Я мысленно повторяю это слово снова и снова. Мы стоим посреди чьего-то газона, и у меня, возможно, есть сестра.

Я поднимаю взгляд, чтобы посмотреть ему в глаза. Не знаю, как ему удается понять, что лицо у меня мокрое не только от дождя, но он подходит ко мне и медленно, словно знает, что это может мне не понравиться, но все равно должен предложить, обнимает меня.

Я прижимаюсь к нему, вцепляюсь в его плечи, утыкаюсь макушкой в его подбородок.

Сестра.

И мама знала. Она была там. Она бы увидела жену Дерека тем вечером в поместье Эбботов, даже если раньше почему-то о ней не знала. Мне хочется верить, она не знала, что Дерек был женат, но одного моего желания недостаточно, чтобы это оказалось правдой. Быть может, мама намеренно вступила в отношения с мужчиной, у которого была беременная жена. Представить не могу, чтобы она пошла на что-то подобное сейчас, но почти двадцать лет назад? Если она сделала это…

Я отшатываюсь от Малькольма, от успокаивающего тепла, исходящего от его тела, от него самого. Что бы еще она ни сделала, какую бы еще ложь она ни посчитала нужным мне рассказать, что бы еще она ни скрывала, ни сейчас, ни тогда, ни когда бы то ни было, она не смогла бы никого убить.

Я хочу, чтобы это оказалось правдой, а не попыткой принять желаемое за действительное.

Малькольм смотрит на меня долгим взглядом, и мне начинает казаться, что сейчас он начнет выбивать у меня из-под ног ту хрупкую опору, которую я только-только нашла.

– Лора, – говорит Малькольм, пока я беспомощно пытаюсь собраться с мыслями. – Так звали жену Дерека. Она живет здесь, в Пенсильвании. У меня было мало времени, но, насколько я могу судить, она никогда не давала интервью – ни телевидению, ни газетам, – ни единого. Мне пришлось как следует покопаться, чтобы найти ее нынешний адрес, потому что эта женщина не хочет быть найденной так же сильно, как твоя мама.

– Но ты нашел ее?

Малькольм одаривает меня таким взглядом, словно сам вопрос кажется ему почти оскорбительным.

– Тогда нам нужно добраться до нее, – говорю я. – Если она была там тем вечером, она знает все. Может, именно поэтому она и остерегалась прессы. Может, Эбботы заплатили ей за молчание, а может… – Мысли путаются, в сознании возникают разные версии, и я успеваю озвучить несколько из них, прежде чем Малькольм берет меня за руку, призывая замолчать.

– Я искал ее, потому что… Частно говоря, даже не знаю почему. Может, чтобы ты тоже могла об этом узнать. Но, Кэйтелин… – Его ладонь еще крепче обхватывает мою. Он сжимает пальцы, потом отпускает. – Тебе нельзя отправляться к ней. Ты это понимаешь, правда? Твою маму разыскивают за убийство ее мужа. Я не утверждаю, что она это сделала, – добавляет он, заметив мой гневный взгляд. – Но она была главным – и единственным – подозреваемым в течение почти двух десятилетий.

Я высвобождаю руку.

– Я знаю, – отвечаю я так тихо, что слова едва слышны в шуме проливного дождя.

– Она даже не знает, что ты существуешь. То есть на самом деле никто не знает – иначе твою маму было бы намного проще найти, но ты все еще… – его голос срывается. – Твой дедушка, УЗИ, кольцо? Все сходится. Я думаю, ты – дочь Дерека, а если это так, твое существование доказывает, что муж Лоры ей изменял. В ту же секунду, когда ты ей об этом сообщишь… ничего хорошего из этого не выйдет.

– Тогда я не стану ей говорить, если не придется. – Я обхватываю себя руками, от воспоминаний о том, как мама мне соврала, мне становится тошно. – Не знаю, что я ей скажу, – добавляю я, предвещая вопрос, который я прочла во взгляде Малькольма. – Я что-нибудь придумаю, но мне в любом случае надо ее увидеть.

Наверняка она отреагирует агрессивно, если я скажу ей, кто я – кем я могу оказаться, – или даже вызовет полицию. Возможно, у нее случится нервный срыв и она будет валяться на крыльце в слезах, и именно при таких обстоятельствах я впервые встречусь с девушкой, которая может быть моей сестрой.

Грейс. Так ее зовут. Малькольм сообщает мне об этом. Мне хочется встретиться с ней так же сильно, как и услышать версию Лоры. Наверное, даже сильнее.

Возможно, я слишком плохо думала о Малькольме и он знает меня лучше, чем мне казалось, потому что он больше не возражает. Вместо этого он говорит:

– Миссис Лора Бойер живет со своей новой семьей, в том числе и Грейс – хотя мне так и не удалось найти ее фотографию, – в доме не так уж далеко от Эбботов, в Элкинс-Парк. Не знаю, сколько мы были без сознания, но вряд ли слишком долго. – Малькольм оглядывается по сторонам. – Я хочу сказать, мы не так уж далеко от «Серебряного возраста». Может быть, мы даже все еще в Челтенхеме. А значит, нам до нее всего двадцать или тридцать минут.

Я улыбаюсь ему. Он отвечает на улыбку, пусть и несколько неуверенно.

– Думаю, теперь снова твоя очередь, – говорит он. – Как мы туда доберемся? И, просто чтобы ты знала, у меня нет еще одной заначки в другом ботинке.

Сделав глубокий вдох, я надуваю щеки, а затем выдыхаю и резко разворачиваюсь. Мама справилась, а значит, и я смогу. Взяв Малькольма за руку, я веду его прямо к входной двери того дома, к которому я собиралась направиться раньше.

– Подожди-подожди. Я думал…

– Не говори ни слова, – произношу я, а затем звоню в дверь.

* * *

Нам открывает невысокая женщина с волосами песочного цвета. На кончике носа у нее очки, а под мышкой – сборник судоку.

– Да? Чем я могу… Боже! Господи! – произносит она, оценив наш внешний вид, а похожи мы на побитых жизнью крыс, сбежавших с тонущего корабля.

– Простите, что беспокоим вас, но мы с парнем попали в аварию, и наши телефоны разбились. Мы шли пешком уже… – я поворачиваюсь к Малькольму, – не знаю, как долго. Может, несколько миль? – Он открывает было рот, но я снова поворачиваюсь к женщине. – Может быть, вы разрешите позвонить от вас маме? Мы ехали из колледжа, чтобы сделать сюрприз моему младшему брату, явившись на его день рождения, и я думаю, что сейчас мама сходит с ума от беспокойства. – Я добавляю тщательно рассчитанную улыбку, чтобы завершить сцену, и внезапно эта женщина – миссис Гудвин, как она нам представилась – цокает языком и приглашает нас зайти, чтобы согреться у камина.

Мы убеждаем ее, что у нас нет серьезных травм, и она приносит нам полотенца, чтобы вытереться, и даже предлагает нам надеть что-то из старой одежды ее детей, а нашу бросает в сушилку. (Майкл, Анна-Мария и Кристен – уже выросли и обзавелись собственными семьями.)

Разобравшись с мокрой одеждой, мы с Малькольмом встречаемся в ванной на втором этаже. Два отдельных входа соединяют ее со спальнями, которые нам показала миссис Гудвин.

– Симпатичная женщина, – говорит он.

Я соглашаюсь, уже мечтая о горячем чае и еде, которые она пообещала нам.

– Не могла бы ты? – Он показывает на свою мокрую рубашку и стискивает губы. Ему не нравится в такой степени полагаться на мою помощь, и мне не нравится, что это из-за меня она ему нужна, по крайней мере отчасти.

Вместо того чтобы сразу снять с него рубашку, я наклоняюсь, открываю шкафчик под раковиной и с радостью обнаруживаю там полноценный набор первой помощи. На этот раз у нас получится перебинтовать Малькольму грудную клетку. Это должно помочь.

Мы встаем так, чтобы оказаться к зеркалу спиной, и я медленно поднимаю его рубашку. Я сомневаюсь, что смогу сохранить невозмутимое выражение лица, если окажется, что его травмы выглядят хуже, чем раньше.

Увидев его торс, я вздрагиваю.

Хуже. Намного хуже. Увиденное тут же отбивает мой волчий аппетит.

– Ничего не торчит, – Малькольм произносит это таким тоном, что мне кажется, будто он удивлен.

Я встревоженно прикусываю губу, но тут он берет пластырь и резким движением вкладывает его мне в ладонь.

– Забудь. Мы с этим справимся. Мне что, самому, что ли, себя перевязывать?

На самом деле я не знаю, как фиксировать повязкой ребра, но я стараюсь как могу. Когда я заканчиваю, Малькольм для пробы делает вдох и сообщает, что теперь стало немного лучше. Но затем мы все-таки роемся в аптечке и забираем несколько флакончиков с остатками обезболивающих.

– Так что теперь? – говорит Малькольм, когда мы оба одеваемся. – Ты знаешь, что не можешь позвонить никому из близких. Сейчас за всеми уже наверняка следят. Возможно, их телефоны прослушивают.

Я киваю, думая об Эйдене. О Кармель, Регине и всех остальных из кафе, в котором я работаю. Работала, мысленно поправляюсь я. К этому моменту я пропустила уже достаточно смен, чтобы меня уже точно уволили, хотя наш сосед мистер Гиллори наверняка до сих пор понятия не имеет, куда делись мы с мамой и почему его машина оказалась на той парковке у «Walgreens». В памяти всплывают все новые имена и лица, и каждый образ ранит сердце.

Есть люди, по которым я скучаю, – жизнь, по которой я скучаю.

И я не могу вернуться.

– У меня есть план, – говорю я, надеясь, что Малькольм не заметит, как сдавленно прозвучал мой голос.

Он не замечает. Он слишком сосредоточенно изучает воротник фисташково-зеленой футболки поло, которую дала ему миссис Гудвин.

– Что за взрослый человек позволяет своей маме пришивать к одежде этикетку с именем?

– Понятия не имею, – отвечаю я, обрадовавшись, что он отвлекся.

Малькольм разворачивается и немного приседает, чтобы я сама могла убедиться – да, на этикетке темно-синим фломастером написано «Майкл». Я сдерживаю смех.

– Скажи спасибо, что у нее не три дочери. – На одежде, которую она дала мне, я не нахожу никаких надписей. Мне достались джинсы и светло-розовый свитер толстой вязки. Одежда мне слегка тесновата.

– У вас все нормально? – окликает нас с лестницы миссис Гудвин.

Тут же метнувшись обратно в свою комнату, я отвечаю ей, что мы сейчас подойдем.

Когда мы спускаемся вниз, чай приглашающе дымится в двух кружках с цветочными орнаментами, а рядом две огромные тарелки с мясом в соусе чили. Рот тут же наполняется слюной, и я изо всех сил стараюсь не наброситься на еду, как… как человек, который за последние три дня не ел ничего, кроме протеинового батончика.

– Миссис Гудвин, пахнет очень вкусно.

Она краснеет.

– Моему мужу очень нравилось, упокой Господи его душу. Я приготовила вам побольше, потому что вы оба выглядели голодными. Телефон вон там, на столе.

Я подхожу к телефону, поднимаю трубку и подношу к уху, но тут же останавливаюсь, чтобы миссис Гудвин заметила мою нерешительность, и прикусываю губу.

– Поверить не могу, что я такая глупая, – говорю я. – У мамы как раз недавно сменился номер. В телефоне он был, а на память я еще не запомнила. – Я обращаю встревоженный взгляд на Малькольма. – Ты знаешь чей-нибудь номер?

Он смотрит на миссис Гудвин, потом на меня, и, не переставая жевать, отвечает:

– Нет? – его голос звучит скорее вопросительно, но миссис Гудвин, похоже, не обращает на это внимания.

Положив трубку, я с растерянным видом сажусь обратно на стул рядом с ним и смотрю на хозяйку дома:

– Держу пари, Майкл, Анна-Мария и Кристен знают номера своих друзей и близких наизусть.

– Ха, – отвечает миссис Гудвин. – Майкл постоянно теряет телефоны. Он бы даже свое имя забыл, если бы я его на одежде не писала. У Кристен и Анны-Марии дела чуть-чуть получше. – Протянув руку через стол, она похлопывает меня по руке. – Дом твоих родителей далеко? Я буду рада подвезти вас после того, как вы поедите и согреетесь.

Малькольм под столом сжимает мое колено, и я улыбаюсь.

– Это было бы чудесно, миссис Гудвин. Наш адрес…

Засада

Миссис Гудвин наклоняется к соседнему сиденью, чтобы обнять меня, когда мы останавливаемся у дома Лоры.

– А теперь пообещай, что позвонишь мне после того, как вы приведете себя в порядок и отметите день рождения брата.

– Обещаю.

Она пахнет корицей, которую добавляла в наш чай, и я позволяю себе вдохнуть этот успокаивающий запах.

– И одежду мы вам тоже вернем.

– Оставьте себе. Я все равно собиралась отдать ее в благотворительный фонд. Лучше заходи как-нибудь, чтобы выпить чаю.

Она оглядывается на заднее сиденье.

– И ты тоже, Малькольм, – добавляет она.

Я объясняю ей, что мы собираемся зайти через заднюю дверь, так что ей совсем не нужно ждать снаружи, чтобы убедиться, что мы точно вошли в дом. Прижавшись друг к другу под зонтиком, который миссис Гудвин сунула нам в руки, прежде чем выпустить из машины, мы забегаем за угол дома и смотрим, как она уезжает.

Малькольм обхватывает меня за талию.

– Все еще хочешь это сделать?

Нет, я хочу смотреть вслед доброй женщине, которая отдала мне свитер и накормила меня мясом в соусе чили. Я не хочу думать о женщине, чью жизнь я, возможно, разрушу в ту секунду, когда позвоню в дверь. Но я киваю.

На этот раз мы не спеша возвращаемся к передней двери и проходим по мощенной кирпичом дорожке. Дом – трехэтажная постройка в колониальном стиле, с белой облицовкой, идеально черными ставнями и тремя мансардными окнами, выступающими из двускатной крыши. Газон безупречно ухожен, его, по сезону, по обеим сторонам от обрамленного колоннами крыльца украшают фиолетовые маргаритки, розовые хризантемы и золотистые ложные подсолнухи. Это красивый, ухоженный дом, пусть даже не такой большой и роскошный, как поместье Эбботов, каким я его помню по репортажу, – поместье, в котором она, вероятно, однажды поселилась бы, если бы Дерек не погиб.

Сожалеет ли она об упущенных возможностях так же, как и о потере мужа?

Входная дверь покрашена глянцевой черной краской, и мне не хочется поднимать руку, чтобы постучаться.

Но за ней может быть моя сестра.

Или ее мать.

Или никого.

– Ты хочешь, чтобы я… – Малькольм показывает на дверь.

Я скованно и едва заметно качаю головой. Сейчас я должна быть сильной.

Я стучу в дверь.

Мне открывает женщина. На ней кардиган, того же оттенка розового, что и у меня. Волосы у нее длинные, темно-русые, с проблесками медового оттенка, и почему-то они не вьются, несмотря на сырость. Макияж у нее тоже едва заметен, и на ее слегка загорелом лбу – ни морщинки.

Но она не застывает в потрясении. Сначала она настороженно и вежливо здоровается с нами, но затем черты ее лица заметно изменяются. Вот она смотрит на меня совершенно беззаботно, подняв свои изящно изогнутые брови, а в следующее мгновение она отшатывается, и кровь отливает от ее лица.

Ее рот открывается.

– Мам! – доносится сверху. – Я не могу найти свою зарядку! – Шум дождя заглушает слова, и их трудно разобрать, но, услышав этот девичий голос, я, больше не задумываясь, делаю шаг вперед.

– Нет! – глухо шепчет женщина – Лора, – вцепившись рукой в дверной косяк, чтобы преградить мне путь. Затем, непринужденным и сладким голосом, совершенно не соответствующим суровому выражению лица, она отвечает:

– Я положила ее на твою тумбочку!

Малькольм, Лора и я ждем, застыв, словно статуи. Несколько секунд спустя до нас доносится:

– Нашла!

Лора всматривается в мое лицо – еще раз, более внимательно. В ее лице ничего не меняется, совсем ничего, но я вижу, как белеет кожа на костяшках пальцев той руки, которой она по-прежнему преграждает нам путь.

– Вы знали, – говорю я, и в моем голосе звучат одновременно обвинение и констатация факта. Теперь это выглядит очевидным. У меня нет времени обдумывать, почему она отреагировала именно так, когда открыла нам дверь. Но с того момента, когда девушка наверху подала голос – девушка, которая, скорее всего, является моей сестрой, – я не могу думать больше ни о чем другом.

Лора узнала меня, и мою кожу покалывает, словно по ней разбегаются полчища мелких насекомых.

– Как вы…

Она поднимает руку, и ее ноздри гневно раздуваются. Она показывает, что я говорю слишком громко. Я не кричала, но и не шептала. Чтобы принять решение, ей оказывается нужна лишь секунда тишины, а затем она резко приходит в движение.

– Внутрь, – произносит она, опуская руку и отступая назад, чтобы мы с Малькольмом могли пройти.

Теплая и надежная рука Малькольма лежит на моей спине. Я понятия не имею, когда он успел положить ее туда, но я благодарна за эту поддержку в тот момент, когда я делаю первый шаг, входя в дом вдовы моего отца.

Переговоры

Я не успеваю рассмотреть обстановку дома, по которому ведет нас Лора, или комнаты, в которой она нас запирает. Все вопросы, которые я хочу задать, все объяснения, которые мне нужны, спутываются друг с другом, и мне не удается произнести ни слова, даже после того, как она закрывает дверь и снова поворачивается ко мне.

Лора справилась с потрясением. Она смотрит на меня уже не так, будто самая отвратительная часть ее прошлого выбралась из могилы и пришла к ее дверям – скорее так, будто она решила держать этот кошмар под контролем и избавиться от него как можно скорее.

– Чего ты хочешь? – она не спрашивает, кто я, не тратит время, выясняя, как я здесь оказалась. Она переходит сразу к делу, так что и я следую ее примеру.

Подняв подбородок, я спрашиваю:

– Откуда вы знаете, кто…

Я обрываю вопрос, потому что уже понимаю ответ. Только один живой человек мог рассказать ей, что Дерек Эббот был моим отцом.

– Когда моя мама рассказала вам обо мне?

Вот опять: ее ноздри раздуваются. Это единственное, что выдает напряжение, – в остальном ее лицо остается идеально сдержанным. Я думаю, ей не хочется мне отвечать, но потом все мы слышим шаги на верхнем этаже. Грейс явно не знает обо мне, и если представление, которое Лора разыграла у входной двери, о чем-то и свидетельствует, так это о том, что она не допустит, чтобы мы с ней столкнулись. Еще один напряженный вдох, и она начинает говорить.

– Она мне не сообщала. Я видела, как она касается своего живота тем вечером. По собственному опыту догадалась.

И все же у меня замирает сердце, когда я задаю следующий вопрос:

– Она убила его?

У нее дергается глаз.

– Да.

– Вы врете, – произношу я срывающимся голосом, делая шаг в ее сторону.

Малькольм удерживает меня, схватив за руку. Лора не двигается.

– Нет, – говорю я, стряхивая руку Малькольма. – Вы поняли, кто я, в ту же секунду, как меня увидели. У нее мог родиться мальчик, мог случиться выкидыш. Вы знали, кто я. Знали, что я это я. – Я тыкаю пальцем себе в грудь, прямо туда, где под свитером спрятано кольцо. – Как меня зовут?

У нее снова дергается глаз.

– Я не знаю.

Я стискиваю зубы.

– Как меня зовут?

– Я же сказала, я не…

– Грейс! – окликаю я. Не слишком громко – скорее, как предупреждение. Затем вдыхаю поглубже. – Гр…

– Кэйтелин! – сдавленно произносит она. – Тебя зовут Кэйтелин. И если ты еще раз произнесешь имя моей дочери, я вызову полицию.

Я удивленно распахиваю глаза. Я не была уверена до конца – пока мое имя не сорвалось с ее губ. Теперь я больше не стискиваю зубы, не задираю подбородок. Мое сердце не застыло, оно в огне.

– Где моя мама? – Мой голос звучит умоляюще. Даже дрожит.

– Я не знаю. – Она отворачивается от меня, подходит к двери, вероятно, чтобы прислушаться и убедиться, что Грейс ничего не заметила. – За эти годы я несколько раз предупреждала ее, сообщала ей, когда те, кто за ней следят, подбирались к ней близко.

– Почему? – спрашивает Малькольм. Он подает голос впервые, понимая, что я не способна ничего произнести. – С какой стати вам помогать любовнице мужа, женщине, которая, как вы только что сказали, убила его?

Вместо ответа Лора подходит к шкафу, стоящему у стены. Открыв верхнюю дверцу, она запускает руку глубоко внутрь и вытаскивает закрытую деревянную шкатулку. Достав из кармана ключ, она открывает ее и поднимает крышку, а затем достает мобильник. Он маленький и примитивный – той же марки, что и одноразовый телефон, который мама оставила мне в мотеле.

– Вот. Я его использовала в последний раз, когда говорила с ней – несколько дней назад. У меня нет ее номера. Он всегда заблокирован, и она его регулярно меняет.

– Это вам она звонила тем вечером, – произношу я, осознавая, как они связаны. Затем поворачиваюсь к Малькольму. – Прежде чем мы сбежали, мама кому-то позвонила. Не помню точно, что она сказала, но убедилась, что нам нужно покинуть дом.

Лора не пытается спорить.

– Это все, что у меня есть. Можете забрать телефон и уходить или подождать, пока сюда явится полиция. – Чтобы подчеркнуть угрозу, она достает из кармана собственный телефон, держа его так же небрежно, как вооруженный человек держал бы пистолет, угрожая безоружному.

А затем у нее дергается глаз.

Я забираю одноразовый телефон и передаю его Малькольму, не отводя взгляда от Лоры.

– Сможешь найти ее по нему? – спрашиваю я.

– Возможно. Мне нужен компьютер.

Подняв брови, я смотрю на Лору, чье волнение выдает лишь слегка нахмуренный лоб.

– У меня здесь нет компьютера. – Очевидно, она хочет, чтобы разговор закончился на этом, но точно так же очевидно, что я распознала ее блеф. Я знаю слово «сообщник» так же хорошо, как и она, и я буду рада повторить его в полиции – в которую она, конечно, не позвонит.

– В кабинете есть компьютер. – Я чувствую, как ее ледяной взгляд пронизывает меня, и вздрагиваю. – Пожалуйста, не шумите, чтобы дочери не пришло в голову спускаться вниз.

Сильно прикусив губу, я киваю. Я услышала голос Грейс. Этого недостаточно, но пока остановимся на этом. Я могу добраться до мамы или до сестры. Лора не поможет мне увидеться с обеими.

Следом за ней мы проходим в другую комнату, и Малькольм буквально бросается к компьютеру, как только его видит.

– Это ваш? – спрашивает он с ноткой восхищения в голосе. У компьютера три монитора, и даже для моего дилетантского взгляда техника выглядит впечатляюще. Мне даже незнаком нанесенный на устройства логотип.

– Мужа. Его нет в городе.

– Чем он занимается? – Рука Малькольма зависает над клавиатурой, словно он боится до нее дотронуться.

– Компьютерные штучки, – уклончиво отвечает ему Лора. Уверена, она смогла бы полностью назвать его должность и описать его обязанности, но она явно стремится сообщить нам как можно меньше.

Малькольм кивает, а затем бросает взгляд на меня.

– Я смогу ее найти.

Его слова и таящееся за ними обещание помогают растопить холод, сковавший меня под ледяным взглядом Лоры. Малькольм принимается за работу.

– Как вы меня нашли? – спрашивает она.

Не отрывая взгляда от экрана, Малькольм поднимает руку, заявляя о своей роли в этом предприятии.

– Компьютерные штучки, – отвечаю я, и ее взгляд снова обращается на меня. Я замечаю, что она несильно, но заметно дрожит. Она сдерживается за счет чистой силы воли, и я внезапно со стыдом вспоминаю, что она имеет все основания вести себя так, как она себя ведет.

– Простите, – добавляю я. – Если бы у меня был какой-то другой выбор, я не стала бы приходить сюда. Я буквально недавно узнала о… обо всем этом. Я ничего не знала о вас. – Я смотрю вверх. – Мне и в голову не приходило, что у меня есть сестра.

С быстротой молнии она пересекает комнату и так сильно сжимает мою руку у плеча, что я вскрикиваю. Услышав это, Малькольм вскакивает с кресла – он готов прийти мне на помощь, если понадобится. Лора наклоняется ко мне, все так же крепко стискивая пальцы.

– Моя дочь тебе никто. Поняла меня? Она тебе никто. – Я вздрагиваю, услышав, как клацают ее зубы, когда она произносит последнее слово. – Я не могу вызвать полицию. В самом начале я сделала выбор, который исключает для меня такую возможность. Но я буду защищать свою дочь.

Ее пальцы впиваются в мою руку еще сильнее, словно она хочет сломать кость. Затем она отпускает мою руку так же быстро, как схватила ее.

– Держись от нее подальше.

Я наклоняю голову, киваю, соглашаясь на то, с чем согласиться невозможно. Осознав, что непроизвольно потираю руку, я перестаю это делать. Я даже ни разу не увидела свою сестру и уже готова сдаться? Может быть, так же поступила и моя мама, сдавшись под давлением этой напористой женщины.

И все же она боится меня. Я понимаю это по тому, каких усилий ей стоит не дергаться каждый раз, когда я двигаюсь на месте.

Я вспоминаю поддельную жесткость, которую мне приходилось изображать, когда я впервые столкнулась с Малькольмом, твердость, которую я должна была разыгрывать, потому что на самом деле он ужасно меня пугал.

Я пугаю Лору.

Но почему?

Грейс наверняка знает, что ее отец умер до того, как она родилась. Возможно, она выросла в мире, где ее отец был тайной. Возможно, она стала искать информацию о нем в интернете и посмотрела тот же репортаж, что и я – и множество других. Она наверняка знает и про мою маму – или, по крайней мере, знает, что о ней говорят полиция и пресса. Вряд ли все это скрывали от нее так, как от меня. Грейс уже не маленькая. Она старше меня – ей почти девятнадцать. Как по мне, если она узнает о моем существовании, это может стать для нее потрясением – но не таким ужасным шоком, как, судя по ее поведению, считает Лора.

Что-то не сходится.

Я что-то упускаю.

– Можно сходить в туалет? – спрашиваю я.

Я замечаю вспышку паники в ее глазах.

– Тот, который на этом этаже, сейчас в ремонте.

Остается тот, что наверху. Там, где Грейс. Грейс, от которой Лора хочет держать меня как можно дальше.

В конце концов ей ничего не остается, как отвести меня туда. Малькольма она воспринимает как меньшую угрозу, а вот с меня не собирается спускать глаз.

На этот раз я тщательно осматриваю каждый сантиметр ее со вкусом украшенного жилища: кремовую краску, мягкие оттенки синего, мебель с белой плюшевой обивкой. Но я смотрю не на отделку – я выискиваю фотографии. Пока мы идем к лестнице, я не замечаю ни одной; и ни одна картинка не приколота булавкой к полосатым обоям на стенах, вдоль которых мы поднимаемся на второй этаж.

Лора медленно и осторожно идет передо мной. Ее лопатки сведены так сильно, что мне начинает казаться, будто они вот-вот прорвут ее кардиган. Мне слышно Грейс – нам слышно Грейс: вероятно, она в спальне на другом конце коридора.

Дверь лишь прикрыта, и, наклонившись вправо, мне удается на мгновение заглянуть в ее комнату. Там пурпурные стены, будто туманный восход, который еще хранит на себе отпечаток прошедшей ночи. Мой пульс ускоряется. Если я окликну ее сейчас, она меня услышит. Мне даже не придется громко кричать.

Но Лора уже останавливается, открывает дверь в туалет. От нас до комнаты Грейс – чуть больше трех метров. Я медлю, и Лоре не нужно произносить что-то вслух. Всем своим видом она излучает смертельную угрозу, которую она готова воплотить в жизнь, если я не смогу сдержать свое обещание: хранить молчание.

Оказавшись в ванной, я не могу сдержать слез, несмотря на то что сейчас я так близка к тому, чтобы найти маму, ближе, чем когда-либо с того момента, когда начался этот кошмар. Мой дедушка меня не узнал. Он кричал на меня и настолько погрузился в свое прошлое, что не смог увидеть настоящее. Но Грейс могла бы меня узнать.

Я спускаю воду в туалете, потому что знаю: Лора слушает. Затем мою руки и брызгаю водой на лицо. В свое отражение я не всматриваюсь. Все равно я его не узнаю.

– Мама? Что ты здесь делаешь?

Грейс. Я тянусь к двери в ту же секунду, когда слышу ее голос из коридора. Но ручка не поворачивается. Лора держит ее с другой стороны. Могу представить, как она прислонилась к двери, заслоняя ее от Грейс, чтобы та не увидела, как дверная ручка пытается повернуться. Я пообещала молчать, но большего не обещала.

– А? – говорит Лора, непринужденно и спокойно. – Я подумала, может заменить эти обои? Как ты думаешь?

Шаги. Я дергаю ручку сильнее. Она не поддается ни на сантиметр.

– Мне эти нравятся, – отвечает Грейс. – В ее голосе есть что-то такое… Что-то, что я уже слышала раньше, но никак не могу распознать. – Почему ты… Кто в ванной?

Не демонстрируя никаких внешних признаков огорчения, Лора наконец отпускает ручку и позволяет мне открыть дверь. Она даже улыбается мне, когда я буквально вываливаюсь в коридор.

Розыск

– Грейс, это Кэйтелин. Они с другом заглянули к нам, чтобы воспользоваться компьютером твоего отца. Кэйтелин, это моя дочь Грейс.

Сначала я вижу ее ступни, ногти, покрытые блестящим лаком цвета морской волны, черные штаны для йоги и свободную футболку с портретом Дорис Дэй – за возможность добавить такую к своей коллекции я бы убила.

А когда я вижу ее лицо, мозаика складывается.

– Привет, Кэйтелин.

Она улыбается мне, и я ощущаю мгновенную, потрясающую душу связь, которая соединяет одного человека с другим.

– Привет, – отвечаю я.

Это все равно что встретить всех знаменитостей, которым ты когда-то поклонялся, воплощенных в одном человеке. Я не могу отвести от нее взгляда. На самом деле мы не похожи. Цвет кожи мы обе унаследовали в большей степени от матерей, чем от отца, а вот челка у нее почти как у меня, и, глядя друг на друга, мы обе одновременно поднимаем левую руку, чтоб смахнуть ее с глаз. Я смеюсь, и по голосу слышно, будто я готова заплакать. Не думаю, что когда-либо я испытывала такое счастье. Наверное, я вся свечусь.

– Грейс – очень красивое имя, – говорю я ей. Похоже, этот комплимент оказался идеальным, потому что я вижу, как она расцветает, услышав его.

– Грейс звали мою прабабушку. Хочешь, покажу ее портрет? – Едва дождавшись моего кивка, она берет меня за руку и ведет в свою комнату. Она не замечает, как ее мама в панике испускает сдавленный возглас.

В спальне Грейс полный беспорядок, и мне это нравится. Именно так выглядела бы моя комната, если бы мы задержались в одном месте достаточно надолго, чтобы я смогла ее обжить. Я замечаю несколько книг, которые читала и я, когда была младше. Он громоздятся на подоконнике, а по полочке под зеркалом разбросаны принадлежности для макияжа. На белой кровати с балдахином валяется пижама, а на ней лениво развалился пушистый рыжий кот. Грейс не выпускает мою руку, даже когда мы останавливаемся перед стеной, увешанной фотографиями в рамках.

– Вот она, – Грейс указывает коротким пальцем на лицо впечатляющего вида женщины, которая изящно держится перед объективом.

– И это тоже она.

Та же женщина, немного старше, с любовью смотрит на укутанного малыша, которого держит в руках.

– И вот она, и вот это тоже, и вот… – Ее палец показывает на фотографии, следуя явно хорошо отрепетированной схеме, прослеживая жизнь бабушки почти что от самого начала до конца.

– Она была очень красивая, – говорю я, глядя на одну из первых фотографий – ту, над которой Грейс дольше задержала палец. Это более старый снимок, черно-белый, на нем невеста в день свадьбы. Прабабушка Грейс обнимает своего жениха, и у нее на пальце кольцо, которое я столько лет носила у сердца.

– Мама пыталась убедить бабушку Эббот разрешить мне забрать свадебное платье прабабушки Грейс, но бабушка Эббот утверждает, что это впустую – все равно я никогда в него не влезу.

Кажется, это признание не беспокоит Грейс, а может, она просто привыкла слышать такие вещи и потому они перестали волновать ее. В любом случае я точно понимаю, кого из них Грейс любит больше. С одной стороны – годы жизни, воплощенные в улыбающихся фото на стенах комнаты Грейс, а с другой – она лишь скупо называет бабушку Эббот.

– Мне же не обязательно его носить, – продолжает Грейс. – Но мне хочется, чтобы я могла иногда его рассматривать. Я никогда не знала прабабушку Грейс, но мама говорит, она была красивая и она была бы добра со мной. Она разрешила бы мне стоять рядом с ней на фото и никогда не обзывала бы меня… – бормочет слова себе под нос Грейс, но мне удается расслышать достаточно, чтобы ощутить, как горят уши и сжимаются кулаки, – дефективной… неподобающей…

Я даже представить не могу, как кто-то может говорить такие мерзости собственной внучке.

Лора обхватывает дочь рукой, словно желая ее защитить.

– Не забывай, мы не прислушиваемся к тому, что говорит бабушка Эббот. У меня все под контролем. Но сейчас, думаю, Кэйтелин пора уходить. Уверена, ее друг ее уже заждался.

Если бы я не видела лицо Лоры, по ее голосу я бы ни за что не догадалась, что она готова схватить меня за волосы и стащить вниз по лестнице. Промедли я еще секунду, и, думаю, она бы так и сделала.

– Грейс, почему бы тебе не расчесать Элвиса? Мне кажется, у него шерсть немного свалялась.

На лице Грейс вспыхивает беспокойство. Она поворачивается к коту и сажает его себе на колени. Напоследок я успеваю увидеть, как Грейс зарывается лицом в его мягкий мех, и кот начинает мурчать.

Лора снова берет меня за руку, чтобы увести прочь, и с каждым шагом ее пальцы сжимаются все сильнее, пока мы не доходим до прихожей. Малькольм стоит там, с таким видом, будто он предпочел бы оказаться где угодно еще.

– Ты нашел ее? – Я больше не пытаюсь говорить тихо. Когда мы уходили, Лора закрыла дверь в комнату Грейс. Мне почти хочется, чтобы он сказал, что не нашел, что ему нужно больше времени. Тогда я смогу подняться наверх и провести еще немного времени с сестрой. Но он тут же кивает, развеивая мою надежду.

– Тогда вам нужно уйти, – Лора широко распахивает входную дверь, и на нас троих обрушиваются ветер и моросящий дождь.

– Как далеко? – спрашиваю я. Грейс снова ходит наверху. Уверена, она пошла за расческой, чтобы вычесать кота, Элвиса. Отличное имя для кота.

А бабушка Эббот – редкая сволочь.

Малькольм смотрит на Лору, прежде чем ответить, и я ценю его осторожность.

– Достаточно близко. Но дойти не получится.

Лора смотрит наружу, на темное небо. Она моргает и выдыхает, а затем поворачивается на месте и направляется к узкому столику рядом с лестницей. Затем она возвращается к нам, держа в руке ключи от машины.

– Завтра я сообщу об угоне.

Я протягиваю руку к ключам, но тут же замираю.

– Вы сделали все это ради нее, так ведь?

Ключи звякают у нее в руке.

– Вы даже не знали, когда именно забеременели. А Дерек знал?

Я качаю головой, потому что это неважно. Грейс в любом случае была бы законной наследницей, даже если бы в какой-то момент появилась я. Но Лора, должно быть, за время беременности узнала достаточно о своих родственниках со стороны мужа, чтобы понять: выбирая между законным наследником с синдромом Дауна и незаконным без него… они предпочтут отвергнуть Грейс.

Я почувствовала себя опустошенной, меня бросило в пот от дурноты. Неприязнь бабушки Эббот к Грейс не была секретом даже для самой девочки. У меня перехватывает дыхание от отвращения, которое я испытываю к женщине, с которой никогда не встречалась.

– Вот почему вы помогали моей маме все эти годы – чтобы она держалась в тени и скрывала мое существование.

Звяк, звяк, звяк.

– Мне ничего не нужно от его семьи, – говорю я. – Мне просто нужна моя мама. Грейс… она… – Лора не захочет выслушивать от меня что бы то ни было о своей дочери. Я провела с ней всего пять минут, но, не задумываясь, я сую руку за шиворот и расцепляю замок ожерелья. Свернув цепочку вокруг кольца, я кладу его на перила.

– Это должно принадлежать Грейс.

Я забираю ключи от машины, и мы с Малькольмом выходим под дождь. Как только Лора захлопывает дверь, я поворачиваюсь к нему.

– Я видела ее, – произношу я. – Грейс. Она такая замечательная, такая милая. И сейчас я прямо-таки ненавижу свою мать. Ненавижу ее. И Лору. А больше всего я ненавижу свою бабушку.

Малькольму не хватает информации, чтобы понять, о чем я вообще говорю, но он не пытается забрасывать меня вопросами; вместо этого он проводит рукой по моим волосам, обхватывает ладонями мою голову.

– Ты и правда ее нашел? – спрашиваю я.

– Я выяснил, где она была три дня назад.

Он крепче обнимает меня, словно пытаясь поддержать, готовя к тому, что он сейчас скажет.

– Я не знаю, там ли она сейчас. И она не пыталась спрятаться. Не вела себя как женщина, которая почти двадцать лет скрывалась от полиции. Она как будто хотела, чтобы кто-то ее заметил.

Я прикусываю щеку изнутри, думая о том, на какой риск она идет. Если бы Малькольм до сих пор был с ними, они бы нашли ее намного раньше меня.

– Она уводила их от меня, – уверенно говорю я. – И я уверена, что она еще там. Она дожидалась этого дня. В полночь – мой день рождения. И теперь я точно понимаю, почему она ждала, пока мне исполнится восемнадцать. О чем бы еще Лора ни предупреждала мою мать, главным для нее было держать «бабушку Эббот» как можно дальше от меня. Она собирается сдаться.

На часах в доме было почти девять. Через три часа я буду в безопасности. А мама…

Я мягко высвобождаюсь из объятий Малькольма.

– Идем.

* * *

В прошлый раз, когда мы въезжали на парковку мотеля, я слабо соображала из-за шока и сотрясения. Сейчас все иначе. Сейчас я собрана и внимательна, а страх был моим спутником так долго, что я уже забыла, как можно чувствовать себя иначе. За исключением того, что сейчас я ощущаю волнение и что-то еще – вроде отчаяния.

– Кэйтелин, – Малькольм кладет руку мне на плечо. – Может быть, я зайду первым? Она ведь, наверное, перепугается, если откроет дверь и увидит тебя.

Я чувствую, как под кожу проникает тепло, исходящее от его руки, и с несколько меньшим успехом пытаюсь извлечь утешение из его слов. Он пытается защитить меня от того, что, как он считает, может меня сокрушить. Он совсем не уверен, что я найду маму живой и здоровой, в номере мотеля, до которого он проследил ее – учитывая, сколько прошло времени. Я понимаю, но не могу в это поверить.

– С ней все в порядке, и со мной тоже. Вот увидишь.

Дверь машины захлопывается за мной, и все мое внимание концентрируется на здании мотеля. Это огромное двухэтажное здание в форме буквы «L», с красными дверями и того же цвета крышей. На парковке рядом с нами еще несколько машин, и я непроизвольно обращаю на них внимание – еще одна игра, в которую мы с мамой играли каждый раз, когда отправлялись в ресторан. Она не давала мне взяться за десерт, пока я не смогу правильно описать все машины на стоянке.

Последний раз я видела ее пять дней назад. Всего пять дней. Кажется, что прошло намного больше – целая вечность. Теперь я знаю, что она здесь.

Я и представить не могла, что столько всего случится за последнюю неделю. Думаю, можно сказать, что мамины планы столкнулись с реальностью и все пошло совсем не так, как она рассчитывала, но она в порядке. Меня убивает, что мне приходится постоянно напоминать себе об этом, но я снова и снова возвращаюсь к этой мысли – пока, шаг за шагом, не подхожу к двери номера 7А.

Дождь перестал, на двери висит табличка «Не беспокоить». Сквозняк раскачивает ее туда-сюда, а еще он колышет мои темные волосы, и они заслоняют поле зрения. Я останавливаюсь, чтобы пригладить их, аккуратно заправив за уши, одергиваю свитер, безуспешно пытаясь придать ему более аккуратный вид. Пожалуй, это единственное, что я могу сделать, чтобы улучшить свой облик; этого должно хватить.

Моя рука неподвижно зависает над дверью. В горле застывает комок, и ветер дует мне в глаза как раз под таким углом, что они начинают болеть и слезиться.

И тогда я стучу в дверь.

Воссоединение

Никто не отвечает, так что я стучу снова, колочу по металлической двери с такой силой, что едва не разбиваю руку. Я не перестаю стучать, даже мысли такой не допускаю, что перестану, – пока дверь не исчезает под моей рукой.

Порыв воздуха от распахнувшейся красной двери отбрасывает волосы назад, и я вижу, что передо мной она. Стоит в дверях, глаза у нее широко открыты, а в руке нож.

Я невольно вздрагиваю, закрываюсь руками, но тут…

– Кэйтелин!

Ручка ножа впивается в мою спину, когда мама бросается вперед и обнимает меня – но тут же поспешно отодвигается, оставив руку с ножом у меня на плече. Ее глаза становятся еще шире, если это вообще возможно, и она встряхивает меня.

– Тебе нельзя здесь находиться. Не сейчас. – Она затаскивает меня в номер с той же силой, которую продемонстрировала, когда перебиралась через соседский забор, затем захлопывает за мной дверь. Она открывает рот, затем закрывает его, снова обнимает меня, на этот раз мягче, и произносит, уткнувшись лицом мне в волосы:

– Ты должна быть далеко-далеко отсюда.

Я держу ее, впитывая тепло, исходящее от ее тела, не обращая внимания на то, что ее кожа слегка пахнет потом. Как бы я ни демонстрировала убежденность, на самом деле я вовсе не была уверена, что смогу когда-нибудь сделать это снова: увидеть ее и обнять. Почувствовать себя в безопасности.

Но это чувство мимолетно, и его совершенно недостаточно – после такого количества лжи. Я тяну ее за собой, и мы усаживаемся рядом на кровати.

– Я нашла дедушку, – произношу я.

Я не спрашиваю, почему она не рассказала мне, что он еще жив. Все слишком крепко связано. Если бы она открыла мне один кусочек мозаики, ей пришлось бы раскрыть все. Я могу не соглашаться с ее решением скрывать все это от меня, но я понимаю, почему она это делала.

– Я видела снимок УЗИ, и я знаю, что Дерек Эббот – мой отец.

Услышав это, мама застывает неподвижно.

– А потом я встретилась с Лорой.

Она напряженно выпрямляется.

– И еще я видела свою кровную сестру. Она не знает, кто я, но мы поговорили. У нее есть кот, которого зовут Элвис. – Мой голос становится хриплым. – И ты скрывала ее от меня.

Мама встает и неторопливо отходит от меня на пару шагов.

– Я понимаю.

– И это все? – У меня начинает кружиться голова, и я радуюсь, что успела сесть. Я вижу, как ее плечи начинают дрожать – как и мой голос. – Ты врала мне обо всей моей жизни. О бабушке, о сестре. О том, кто мой отец, и о том, что тебя обвинили в его убийстве!

Мама оглядывается на меня через плечо, ее глаза заполнены слезами, но она не произносит ни слова.

– Скажи что-нибудь!

Шепотом она произносит:

– Я не могу.

– Можешь, но не хочешь. Ты не знаешь, что мне пришлось пережить за последние несколько дней, на что мне пришлось пойти. – Мой голос срывается на последнем слове.

Она начинает поворачиваться ко мне, замирает на полпути, втягивает воздух носом и только затем завершает движение.

– Ты должна была оставаться в мотеле, там ты была в безопасности. Я объяснила бы все после того, как это закончится.

– В безопасности? Нет, мама, там я не была в безопасности. – Я с всхлипом втягиваю воздух. – Они нашли меня в мотеле!

Я рассказываю ей про охотника за головами, который гнался за мной через лес, о том, как я пряталась от него под кроватью, изменяла внешность, убегала от полицейского, нашла дедушку и в итоге оказалась в абсолютно темной комнате, с перспективой болезненного допроса, которого я не стала дожидаться.

– Ты хорошо справилась, – она берет мое лицо в ладони. – Ты сделала все совершенно правильно.

Я отстраняюсь.

– У меня не было выбора, потому что ты оставила меня одну.

Стоя рядом с ней, я замечаю, что она выглядит болезненно: спутанные и немытые волосы, царапина на подбородке, темные пятна под глазами. Судя по ее виду, ей пришлось по меньшей мере так же тяжело, как и мне. Но затем мой взгляд опускается ниже. Она стоит чуть наклонившись, хотя и пытается это скрыть.

– Мама?

Она не отвечает, но так старательно отводит взгляд, что я не могу удержаться и смотрю в противоположную сторону.

Сначала я вижу незастеленную кровать – что само по себе плохой признак. Мама убирала постель, даже когда болела гриппом, даже если ей приходилось отвлекаться на рвотные позывы. Это не преувеличение, раньше она действительно так делала. А затем я замечаю смятое покрывало, брошенное на матрас – и виднеющиеся из-под него пятна. Некоторые красные, другие – бурые. Я отдергиваю покрывало и вижу, что на самом деле пятен еще больше.

Когда я снова поворачиваюсь к маме, она больше не пытается делать вид, что все в порядке. Одной рукой она держится за колено, а другой тяжело опирается на тумбочку.

– На самом деле все не так плохо, – произносит она, но то, как напряжены ее губы, выдает ложь. – Когда я оставила тебя и отправилась туда, куда не следовало, я думала, что у меня еще есть время. Но кто-то следил за мной, и я рассекла бедро, когда пыталась скрыться.

В следующее мгновение я оказываюсь рядом с ней, помогаю ей присесть на край кровати; опускаясь на него, она не в силах скрыть гримасу боли. Закатав свободную штанину ее брюк, я убеждаюсь, что все выглядит хуже, чем я ожидала: на бедре обнаруживается самодельная повязка, которую мама закрепила скотчем.

Полотенце, перепачканное кровью, присохло к ее коже, и мне приходится намочить другое полотенце под краном в ванной, чтобы смочить его края и отлепить их. Я чувствую, как она изучающе рассматривает меня, мои волосы, мои руки, собирая мозаику по частям, пока я снимаю повязку с ее раны. Она не говорит ни слова, лишь откидывается назад, чтобы мне было удобней. Когда я убираю последний слой бинта, под ним обнаруживается глубокий порез, тянущийся от колена до середины бедра.

Я вижу желтоватый жир.

Если бы рана была хоть чуть-чуть глубже, я бы увидела кость.

Поперхнувшись, я прикрываю рот рукой. Мы внезапно меняемся ролями – теперь мама успокаивает меня.

– Все в порядке, – говорит она. – Выглядит хуже, чем на самом деле.

Еще одна ложь. За свою жизнь она врала мне столько раз, что теперь я научилась лучше распознавать вранье.

Я приматываю к ее бедру свежее полотенце.

– Вот почему ты не позвонила, да? – спрашиваю я. – Ты знала, что они вот-вот до тебя доберутся. Ты хотела увести их от меня.

– Я думала, что это снова полиция. Я не знала, кто это – пока они не нашли меня на кладбище после того, как я тебя оставила. – Она показывает на свое бедро. – Я поняла, что если я попытаюсь связаться с тобой, твоя жизнь окажется в еще большей опасности.

– Ты пришла к могиле Дерека? Хотела попрощаться с ним? – Я чувствую, как жар окатывает затылок. – А что потом? Ты пошла бы прямо в полицию? Это так ты собиралась сдержать свое обещание все мне рассказать? Сидя за решеткой?

Она тянется ко мне, но я отшатываюсь, и я вижу, что она вздрагивает, будто я ее ударила.

Я будто заперта в комнате, которая наполняется водой. Я запрокидываю голову как можно выше, но вода уже подбирается ко рту, и мне хватит времени лишь на один последний вдох, прежде чем я погружусь под воду и окажусь в ловушке.

– Ты и правда это сделала? – спрашиваю я. – Ты убила его?

– Девочка моя, это сложно.

– Нет, мама, вовсе нет. Все вокруг считают, что ты убийца. Мой дедушка думает, что ты все еще подросток. Но он клянется, что Дерек собирался на тебе жениться. А та, кто на самом деле была его женой, утверждает, что ты убила его. Но почему она тогда тебе помогала? Либо ты убила человека за то, что он отверг тебя, либо он собирался бросить ради тебя свою беременную жену, узнал обо мне и… что? Его убил кто-то другой? Все его семейство сговорилось, чтобы обвинить тебя, а ты все эти годы молчала, никак им в этом не препятствуя?

Вопросы срываются с губ один за другим. Я задаю их не потому, что непременно хочу услышать ответы; те же самые вопросы я задала бы самой себе. Но я не знаю никакого другого способа остановить подступающую воду и поэтому прошу:

– Скажи мне правду. Еще одну ложь я не переживу.

Противостояние

– И тебе будет достаточно моих слов? – Наклонив голову, мама смотрит на меня с легким упреком – такое знакомое выражение, что мне становится больно. – Ты и правда поверишь мне, если я скажу, что не убивала его?

Я открываю рот, чтобы выкрикнуть «да!». Я уже ощущаю, как меня тянет к ней – обнять ее и не отпускать, и пусть она скажет мне, что все будет в порядке. Я поверю ей, поверю всему, что она скажет, потому что сильнее, чем узнать правду, я хочу, чтобы все это кончилось. Мне хочется, чтобы все это осталось позади: страх, сомнения, тошнотворная неопределенность. Мне хочется, чтобы мама вернулась.

У меня разрывается сердце.

– Просто произнеси это вслух. Скажи, что ты не убивала его.

– На самом деле меня зовут не Мелисса Рид. Мое настоящее имя – Тиффани Яблонски. Энтони Рид – не твой отец. Твой отец – Дерек Эббот. Твой дедушка не умер, и у тебя есть сестра. И ты на самом деле старше, чем думаешь. Ты это знала?

Я смотрю на нее, чувствуя, как дрожат губы.

– Зачем ты это делаешь? – спрашиваю я. Каждый день своей жизни я видела ее лицо, я знаю его лучше, чем мое собственное. Будто непроизвольно я беру ее за руку. Эта рука гладила меня по голове, когда я была маленькой и кошмары не давали мне спать. Эта рука размазывала зеленую краску по моей коже, когда я решила, что хочу быть гекконом на Хеллоуин. Эта рука держала мою, когда мы несколько месяцев назад проходили последние километры подъема на Смоки-Маунтин.

Она не может сказать мне, что убила его. Не может сказать, что не убивала.

Вся эта ложь. Так много лжи.

Мягкий стук в дверь заставляет меня вздрогнуть. Мама тут же переключается в режим «убей или убьют тебя». Резким движением она сталкивает меня на пол, одновременно снова хватаясь за нож.

– Кэйтелин? – окликает меня Малькольм. – Ты в порядке?

Мама резко поворачивается ко мне. Я поднимаюсь на ноги, а она смотрит на меня, и в ее глазах – миллион немых вопросов.

– Все в порядке. Это друг. Это он помог мне найти тебя. – Похоже, мои слова не достигают нужного эффекта, и тогда я добавляю: – Он спас мою жизнь, и твою тоже.

Она лишь чуть-чуть опускает нож, и тогда я открываю дверь Малькольму. Заметив нож, он замирает на пороге.

– Все в порядке, – обращаюсь я к ним обоим. – Она поранила ногу, но с ней все в порядке. Я же говорила тебе, что все будет хорошо.

Он поднимает голову и чуть заметно кивает, признавая то, что я сказала, но не в силах отвести взгляд от ножа, который мама готова обратить против него.

– Пожалуйста, отдай это мне, – говорю я ей, но она сосредоточена на Малькольме так же сильно, как он на ней, и почти не слышит меня. – Мама. – Это заставляет ее обратить на меня внимание. Нож дрожит в ее руке, она переводит взгляд на меня. – Это Малькольм. – Я встаю перед ним, а затем произношу, словно срывая пластырь с раны: – Моя бабушка наняла его, чтобы найти тебя.

* * *

Подобно тому, как я не выпускала из рук свой самодельный нож в течение нескольких часов после того, как столкнулась с Малькольмом, маме тоже не очень хочется расставаться с оружием. Я убеждаю ее сесть в кресло и более подробно рассказываю ей о том, как я обнаружила его, как потом мы оба сбежали вместе, я делаю акцент на тех травмах, которые он получил, пытаясь дать шанс нам с мамой, и на том, как он упорно настаивал, что хочет помочь мне, даже после того, как я разрешила ему уйти. Мне начинает казаться, что я вполне успешно убеждаю маму, что он не представляет опасности, но она все равно хочет, чтобы нож оставался в зоне досягаемости.

Первый вопрос, который она ему задает, звучит так:

– Где вы оставили машину Лоры?

– У многоэтажки в двух кварталах отсюда, – говорит он. А затем, понизив голос, поясняет мне: – Когда я увидел, что она впустила тебя, то решил, что все в порядке.

Я киваю, безмолвно благодаря его и за то, что он дал нам возможность побыть наедине, и за то, что он предусмотрительно оставил машину на некотором расстоянии от мотеля.

– Он должен уйти, – произносит она, а затем, слегка закатив глаза – кажется, в свой собственный адрес – продолжает: – И ты тоже.

– А куда мне идти? – спрашиваю я. – Обратно в свою камеру в доме того охотника за головами?

Она не отвечает, потому что ей нечего сказать.

– Что бы ты ни планировала сделать, все кончено, – говорю я. – Ты больше не бросишь меня одну.

Заметив сталь в моем голосе, мама переводит взгляд на меня.

– Я больше не стану убегать, – произносит она в тон мне.

– А еще ты больше не будешь принимать решения без моего участия. Теперь мне восемнадцать, не забыла? Или вот-вот исполнится – через пару часов. У меня есть право голоса. А раз уж ты даже на ногах едва держишься, мое мнение уж точно имеет значение.

Я понятия не имею, что я буду делать в долгосрочной перспективе, но в краткосрочной план действий очевиден.

– Сначала надо позаботиться о твоей ноге. Тебе нужно было отправиться в больницу еще несколько дней назад.

Я вспоминаю алые следы, оставшиеся от раны, и с трудом справляюсь с очередной волной тошноты.

– Ей нельзя в больницу, – говорит Малькольм.

Я поворачиваясь к нему, потрясенная тем, что он не занял мою сторону.

– А куда ей еще деваться? Ее нога в плохом состоянии: похоже, рана воспалилась, и она потеряла много крови. Ей надо в больницу.

Он делает несколько шагов, приближаясь к нам с мамой – словно подходит к рычащему животному. Примерно так я себя и чувствую.

– Детектив знает, что она где-то здесь и что она ранена.

Он смотрит на маму, ожидая подтверждения, и она кивает.

– Что ж, тогда, наверное, у них есть люди во всех окрестных больницах, и они только и ждут ее появления.

Мне кажется, будто подо мной разверзлась бездна. Он прав.

– Малькольм, – говорю я, понизив голос и подойдя к нему поближе. – Ей нужна помощь. Ей нужна была помощь еще несколько дней назад. Я только что нашла ее. Я даже представить не могу, что…

– Я понимаю. Мы поможем ей.

– Ты ничего не станешь делать, – возражает мама.

От моего внимания не ускользает акцент на слове «ты» – как и то, что она пристально смотрит на руку Малькольма, лежащую на моем плече. Мне не хочется, чтобы она тратила силы, беспокоясь еще и об этом, я отодвигаюсь от него.

– Малькольм доказал, что ему можно доверять. Тебе просто придется поверить мне на слово.

С того момента, когда я заставила ее опустить нож, она лишь несколько раз отводила от него взгляд. Не могу перестать думать о том, как мы похожи. Ее враждебность по отношению к Малькольму будет по меньшей мере такой же сильной, как и моя поначалу, и у нас нет времени ждать, пока она смягчится.

Она переводит взгляд на него, прищурившись, словно пытается принять решение. Затем она, шаркая, пытается отойти в сторону, но раненая нога ее подводит.

Малькольм стоит к ней ближе, чем я. Он бросается на помощь маме, подхватывает ее и помогает добраться до кровати. При этом он кряхтит от боли, когда ее вес приходится на его пострадавшие ребра.

– Я в порядке, – говорит она. – Просто слишком резко шагнула.

– Вы потеряли слишком много крови.

Ее глаза медленно закрываются, а затем она снова приоткрывает их.

– Просто дайте мне минутку, ладно? А потом мы побеседуем. Мы вместе во всем разберемся. Иди приведи себя в порядок. Кажется, я испачкала кровью твой свитер.

Я тянусь к руке Малькольма, потому что не могу взять за руку ее. Мне страшно, что я сломаю ее пальцы. Этот момент – хуже всего, что было до этого. Мама кажется такой хрупкой, такой слабой.

Раненой.

– Ладно, – говорю я, и каким-то чудом мне удается добиться, чтобы мой голос звучал уверенно. – Позови, если что-то понадобится. – Ее веки снова закрываются.

Малькольм направляется в ванную следом за мной и не возражает, когда я закрываю за ним дверь. Ванная немногим больше телефонной будки. Прижав палец к губам, я наклоняюсь, протискиваясь мимо него, и включаю кран на полную. Я бы включила и душ, но мама, в каком бы состоянии она ни была, никогда не оставила бы незамеченным тот факт, что я отправилась в душ с парнем. Так что мне приходится просто говорить шепотом.

– Я не знаю, что делать. Ей нужен врач. – От вида окровавленных полотенец, валяющихся в ванной, у меня начинает кружиться голова. Я оттираю руки от маминой крови с усердием, которому позавидовала бы леди Макбет, а затем принимаюсь за свитер. Через некоторое время, поняв, что рискую стереть до крови собственные пальцы, я заставляю себя выпустить подол свитера и опираюсь руками о края раковины. Подняв взгляд, я замечаю, что Малькольм смотрит на мое отражение в зеркале.

– Ты расскажешь мне, что она сказала?

– Ничего она не сказала, – я крепко сжимаю белые края раковины. – Говорила в основном я. Рассказала ей, что распознала всю ее ложь, и она не стала ничего отрицать или оправдываться. Но когда я в упор спросила ее, убила ли она Дерека, она, – мой голос становится напряженным, – по сути, спросила меня, как я смогу поверить ее словам, если она скажет, что невиновна.

Малькольм прислоняется к стене у меня за спиной, засунув руки в карманы.

– Я просто больше ничего не понимаю. Не знаю. Не знаю, хочу ли я знать, – шепчу я. Не потому, что мама может меня услышать, а потому, что сама боюсь себя услышать. Это мое признание – то, что постепенно зрело во мне, дольше, чем я готова принять. Я сосредоточиваюсь на отражении Малькольма, на его коричнево-медовых глазах, которые смотрят на меня. – И я понимаю, что это не то, что я тебе обещала.

– Нет, – произносит он все так же тихо, а затем отворачивается, скрывая полуулыбку. – Ты же знаешь, что теперь все иначе.

– Это нечестно, – говорю я. – Ты оказался здесь из-за меня, пострадал, потому что…

Оттолкнувшись от стены, он тянет меня за петлю на поясе джинсов, заставляя развернуться лицом к нему. Его теплая ладонь уверенно ложится на мое бедро.

– Что ты сказала мне той ночью, когда все крепче сжимала в руке этот свой кусок оконной рамы каждый раз, когда тебе казалось, что я как-то не так дышу?

Он стоит так близко, что мне приходится поднять голову, чтобы посмотреть ему в глаза.

– Я произнесла много слов, о которых жалею.

Его губы слегка изгибаются, намекая на улыбку.

– Я не об угрозах. Ты сказала мне, что незнание – не то же самое, что невиновность. Я оказался впутан в это по собственной вине, я пострадал, потому что нарвался на какого-то козла-садиста в сапогах со стальными носками, но остаться я решил ради тебя. – Он поднимает руку и слегка касается большим пальцем пореза, скрытого под моей челкой. Прикосновение оставляет теплый след. – Потому что, если кого здесь и можно назвать невинным, так это тебя.

Я и правда его боялась? Сейчас мне кажется, что эта эмоция бесконечно далека от меня, от покалывания, которое я ощущаю всей кожей, от тепла, разливающегося по груди. Этого тепла почти достаточно, чтобы вытеснить холод, который просачивается сквозь щели в окне, и тени, пробирающиеся под дверь из темной комнаты.

Почти достаточно.

Ухватив за запястье, я заставляю его опустить руку, отведя ее от моего лица.

– Но если я так невинна, почему я чувствую вину?

– О, теперь мы задаемся религиозными вопросами?

Затем он отступает на шаг, пытаясь дать мне больше пространства – насколько это возможно в тесной ванной. Не очень много – но дышать здесь становится намного легче, чем в комнате, где осталась мама.

– У нас с папой было так же. Он постоянно давал обещания мне и бабушке после того, как в первый раз вышел из тюрьмы. Говорил, что будет рядом ради меня, научит меня, что значит быть мужчиной, и тому подобное. Будто он из тех, что в церковном хоре поют громче всех. А потом он снова начинал вести себя как раньше, как будто если бы я никогда не пытался выяснить, никогда не спрашивал, то ему и не пришлось бы быть лжецом. – Он снова прячет руки в карманы. – Но когда за ним снова пришли, когда все выяснилось, я сам почувствовал себя преступником.

Прикосновение к холодной раковине у меня за спиной ощущается особенно сильно после теплых рук Малькольма.

– Я не говорю, что нет никакой разницы или что ты чувствуешь себя так же. Я хочу сказать, что понимаю, почему ты не хочешь знать. Я по-прежнему жалею, что все узнал об отце.

– Но разве незнание не хуже? Когда ты все узнал, разве не стало лучше?

Его взгляд становится мягким, очень мягким.

– Не знаю. Папа не оставил мне выбора. И… он был не таким, как твоя мама. Он воровал ради собственной выгоды, ради кайфа от риска.

– Но именно этого я и не понимаю. Тиффани Яблонски и Мелисса Рид. Все это время она убегала от чего-то или бежала к чему-то?

Он улыбается, но выражение его глаз остается прежним.

– С той секунды, когда я встретился с тобой, ты ни разу не сомневалась, что она тебя любит. Может, сначала она убегала от своих ошибок, но она делала это ради тебя.

Когда я слышу эти слова, в моей груди разгорается свет. Не только от его улыбки, которая похожа на солнце, выглянувшее после дождя, но и от того, что я чувствую в его словах правду. Ради моей безопасности мама всегда была готова пойти на что угодно. Этому я научилась от нее. Даже сейчас она…

Протолкнувшись мимо Малькольма, я распахиваю дверь. Улыбка исчезает с его лица.

Кровать пуста. Мама исчезла.

Поиск

– Она обхитрила меня, – произношу я, не веря собственным словам. Она действительно была ранена, но заставила меня поверить, что она слабее, чем на самом деле. Ей вовсе не нужно было прилечь; ей нужно было, чтобы я решила, будто у нее не осталось сил – чтобы она смогла смыться.

Малькольм поспешно протискивается мимо меня, чтобы выглянуть наружу – но я не следую за ним. Я уверена, что ее уже нет поблизости. Я проверяю, на месте ли ключи от машины Лоры, и обнаруживаю, что они по-прежнему в заднем кармане моих джинсов. Мама добудет себе другую машину – а может, уже добыла.

Малькольм не спешит возвращаться ко мне.

– Ее не видно.

– Сколько машин на стоянке?

Ему приходится наклониться, высунувшись наружу, чтобы пересчитать, а потом он сообщает мне:

– Одиннадцать.

– Когда мы подходили к мотелю, было двенадцать.

А еще я помню, что здесь ровно шестнадцать номеров, и у девяти из них на дверной ручке висит табличка «Не беспокоить».

– Значит, она забрала одну?

– Вероятно. Возможно, она даже убедила владельца отдать ее добровольно. – Я тоже выглядываю наружу и отмечаю, что не хватает белого «Ниссана». Застываю на месте, пытаясь понять, что она задумала.

Малькольм расхаживает по комнате.

– Ты все еще считаешь, что она собирается сдаться?

– Знаешь, я думала, что ее план именно таков. Подождать, пока мне исполнится восемнадцать, чтобы социальная служба или еще кто не могли до меня добраться. Но тогда зачем…

– Убегать?

Кивнув, я опускаюсь на край кровати.

– Мы могли бы остаться здесь, вместе, и она могла бы вызвать полицию… – Я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на часы, стоящие на столике у кровати. – Через час. Она могла бы все объяснить, и ей бы не пришлось иметь дело с детективом и его людьми, если именно это не давало ей поехать в больницу. Не понимаю.

Я провожу рукой по смятой простыне из синтетики. Она брошена так же неаккуратно, как и все остальное в комнате. И воняет. Кислый запах пота и едва заметный медный запах крови. В мусорной корзине – пустой флакончик из-под обезболивающих и несколько оберток от протеиновых батончиков. Немного, всего несколько. У нее особо не было аппетита.

Я могу представить, как она провела последние несколько дней, прячась здесь и считая, что я жду ее, спрятанная в безопасном месте в соседнем штате. Я провожу ногой по потрепанному ковру, представляя, как она ходит вокруг кровати. Грызет ногти, совсем как я. Интересно, следовала ли она тем же правилам, которые должна была соблюдать я: не выглядывать из окон, не выходить из комнаты, не пользоваться телефоном. Бросив еще один взгляд на прикроватный столик, я убеждаюсь, что она не стала выдергивать телефонный провод из розетки. Но у нее ведь был мобильник. Она звонила Лоре, хотя не звонила мне. Она могла позвонить кому угодно…

Поднявшись на ноги, я подхожу к сумке, которую оставила мама, и вытряхиваю на пол ее содержимое. Из нее высыпаются одежда, обувь, кое-какие туалетные принадлежности – больше ничего. Посмотрев на Малькольма, я выпрямляюсь.

Малькольм, который так и расхаживал по комнате, застывает, не завершив шаг.

– Что? О чем ты думаешь?

– Как тебе кажется, сколько времени мы провели в ванной? – Я принимаюсь обходить комнату, методично проверяя выдвижные ящики один за другим.

– Может, минут пять. А что?

– Даже если так, она не могла знать этого заранее. – Я проверяю мини-холодильник, микроволновку. – Мы ведь могли вернуться меньше чем через минуту.

– Тааак, – протяжно произносит Малькольм.

– Значит, она должна была броситься бежать в ту же секунду, как мы закрыли дверь ванной. – Я снимаю со стен картины в рамках, сбрасываю на пол подушки и одеяла. – У нее не было времени что-то забирать. Посмотри. – Я киваю в сторону тумбочки. – Она даже нож не забрала.

Малькольм принимается поднимать вещи с пола, помогая мне в поиске.

– Что мы ищем?

– Ее телефон.

Он заглядывает под уголки матраса, а я снимаю крышку сливного бачка. Мы откручиваем вентиляционные решетки, Малькольм даже расстегивает чехлы диванных подушек. Но мы находим лишь свалявшуюся пыль и изрядно запачканный поролон. Она должна была держать телефон где-то поблизости, чтобы до него было легко добраться в случае, если ей снова придется бежать. К тому же, с такой раной, вряд ли она смогла бы выкопать яму, чтобы спрятать его где-то на улице. Он где-то в этой комнате. Иначе просто быть не может.

Повернувшись к нему, я вижу, как он задирает уголок ковра. Малькольм не смотрит на меня, так что я улыбаюсь. Я точно знаю: он будет искать вместе со мной до последней секунды.

Наконец, ничего не обнаружив, он выпрямляется.

– Что еще осталось?

Он трет голову рукой.

– Возможно, где-то на потолке? У нее был нож. – Он показывает наверх. – Может, она открутила крепление люстры и…

– Забралась на стул? С ее-то ногой?

Он никак не комментирует тот факт, что сказал глупость, лишь пожимает плечами и подтаскивает стул к люстре.

Она должна была спрятать телефон где-то пониже, может, даже так, чтобы она могла достать до него сидя – или, еще лучше, лежа. Но он прав насчет ножа. Если бы она могла что-то прорезать…

И в ту же секунду я понимаю.

Наверное, это заметно по моему лицу, потому что Малькольм замирает, поставив одну ногу на стул. Я буквально ныряю под кровать.

– Мы же там уже смотрели, помнишь?

Но я ищу не под кроватью. Я смотрю вверх, на пружинный матрас – и да, на нем виднеется разрез.

Включив телефон, я бросаю его Малькольму, и только затем выбираюсь из-под кровати.

– Пожалуйста, скажи мне, что там есть список вызовов и можно посмотреть, кому она звонила.

– Номер Лоры, номер Лоры, номер Лоры…

– Вот этот, – прижавшись к нему, плечом к плечу, я тыкаю пальцем в крошечный экран, когда на экране появляется новый номер. – Вот сюда она звонила… как раз перед тем, как мы зашли в номер. Значит, сюда она и отправилась, верно?

Одного взгляда на внезапно побледневшего Малькольма достаточно, чтобы понять: он узнал номер.

– Кто это? Малькольм, скажи мне.

– Это номер миссис Эббот.

Сближение

Поместье Эбботов расположено примерно в полутора километрах от дороги. Когда мы останавливаемся у ворот, которые огораживают подъездную дорогу, дом даже не виден за деревьями. Заглушив двигатель, Малькольм издает стон.

– Не знаю, осилю ли я еще один забор.

– Тебе не придется, – произношу я, отстегивая ремень безопасности.

Резко повернув голову, он смотрит на меня.

– Одну я тебя туда не отпущу.

Несмотря на то что мне панически страшно за маму, я нахожу в себе силы, чтобы улыбнуться ему.

– Нет, я хочу сказать, что тебе вообще не придется на него забираться. Никому из нас не придется. Посмотри. – Я показываю на белый пикап марки «Ниссан», припаркованный метрах в двадцати от нас. Он стоит как раз у ограды.

– Мама тоже бы не осилила. Спрыгнуть вниз тебе все-таки придется, но я смогу тебя поймать, если хочешь.

– Эй, – произносит он, когда я поворачиваюсь, чтобы открыть дверь. Я оглядываюсь на него через плечо, и он берет меня за подбородок. – Очень извиняюсь перед твоим не-парнем, но… – И тут Малькольм целует меня.

Быстро, сильно, и я едва успеваю зажмуриться, как все уже заканчивается – но это, наверное, лучший поцелуй в моей жизни.

– На случай, если ты меня уронишь или еще что, и ты утратишь в моих глазах ту искру привлекательности, которая очаровывает меня с тех пор, как пнул тебя при нашей первой встрече.

Нас по-прежнему разделяют лишь несколько сантиметров. Мы так близко друг к другу, что я вижу золотистые искорки в его глазах.

– Ты за это так и не извинился.

– А что я, по-твоему, только что сделал?

А затем его взгляд становится уже не таким мягким, и он произносит:

– А теперь пойдем отыщем твою маму.

Прыгать вниз с высокого забора больно. Малькольм отказывается, чтобы я его ловила, предпочитая вместо этого ухватиться за мою руку, когда он, неудачно приземлившись, поскальзывается на мокрых листьях.

– Порядок? – спрашиваю я, когда он снова твердо стоит на ногах. Вместо ответа он сердито смотрит на меня. Нет, он вовсе не в порядке, но это не важно. Ведь, когда мы были в машине, он сказал, что не отпустит меня сюда одну. Наверное, мне стоило бы сердиться на него за его упрямство, но сильное облегчение, которое я испытываю, перевешивает.

Мы стараемся идти по подъездной дороге как можно быстрее и осторожнее. В какой-то момент она обходит пруд, а затем изгибается, выводя нас к бассейну и гостевому домику. Почти полная луна светит ярко, кругом возвышаются величественные сикоморы, клены и туи, так что нам удается оставаться в тени. Воздух сырой и холодный, к тому моменту, когда мы добираемся до главного здания, я успеваю покрыться мурашками в несколько слоев.

Над нами возвышается трехэтажное строение из светло-серого камня. Арочные окна и стеклянные панели закрыты массивными шторами. Здание больше похоже на гробницу, чем на дом. Эта мысль словно обдает меня холодом и заставляет вздрогнуть, потому что на самом деле это и есть гробница. Мой отец – настоящий отец – погиб здесь.

Той ночью мама сбежала по этой же дороге, а десять минут назад она прошла по ней снова.

Я не знаю, что задумала мама и каковы ее намерения, но я не могу представить, что она просто внаглую постучалась в дверь. Я обхожу здание в поисках входа. Мама вряд ли бы захотела излишне удлинять маршрут, и, судя по тому, что она не стала прятать машину у ворот, она не рассчитывала войти и выйти незамеченной. Сердце бешено бьется, намереваясь выскочить из груди. Думаю, она вообще не планирует выходить отсюда.

Где же, где же, где же она пробралась внутрь? Я не смотрю вверх. Она ранена, она должна была пробраться где-то внизу. И у нее не было времени. Она знала, что я отправлюсь следом за ней и раз я нашла ее один раз, то смогу сделать это снова.

Вид крови выбивает меня из колеи. Подвальное окно выбито, блестящий зазубренный край стекла перепачкан красным. Я ощущаю вовсе не облегчение, меня окатывает волна паники. Забывшись, я окликаю Малькольма.

Мне приходится выломать остатки стекла, прежде чем протиснуться внутрь, но в итоге я все равно цепляюсь свитером и нехило рассекаю предплечье. Малькольм справляется намного лучше, возможно, потому, что пятна крови, моей и маминой, подсказывают ему, от каких участков лучше держаться подальше.

– Ты в порядке? – спрашивает он.

– Ага.

Порез длинный, но, похоже, неглубокий. Адреналин, пронизывающий все тело, не дает мне почувствовать боль сейчас, так что на самом деле я не знаю, серьезная это рана или нет.

Я отрываю кусок полы свитера, довершая то, что начал осколок стекла, и Малькольм помогает мне перевязать руку. От желания найти маму меня трясет так сильно, что я почти что не могу стоять на месте. Поэтому, как только он заканчивает, я бросаюсь к узкой лестнице, ведущей на следующий этаж.

В тусклом свете я различаю еще один лестничный пролет, на этот раз очень широкий. За ним оказывается парадно обставленная гостиная с камином, отделанным природным камнем, – таким большим, что я могла бы поместиться в нем стоя. Где-то дальше от мраморной столешницы отражается лунный свет – судя по всему, там кухня. Но ни Малькольм, ни я туда не идем.

Потому что мы слышим голоса наверху.

И один из них принадлежит моей матери.

Расплата

По мере того как мы на цыпочках крадемся вверх по лестнице, голоса становятся громче, а мое сердце бьется все оглушительнее. Впервые с того момента, как мама оставила меня одну, я разрываюсь между желанием броситься вперед и желанием убежать.

В коридоре наверху нет освещения. Мы различаем лишь свет, который просачивается из-под неплотно закрытой двери на другом конце. Подходим ближе. Мамин голос звучит твердо, жестко и уверенно.

– …чего вы хотели.

– Чего я хотела? – произносит другой голос. Он принадлежит пожилой женщине, и по тому, как волосы у меня на затылке встают дыбом, я понимаю, что это говорит моя бабушка. – Я хочу снова увидеть сына.

– Он никогда не собирался делать то, чего вы хотели, стать тем, кем вы хотели, – произносит мама. – И я – тому доказательство.

– Ты – доказательство лишь тому, что он страдал от той же слабости, что и его отец. И, как и его отец, он бы избавился от тебя, как только понял бы, как дорого ему обойдется этот флирт.

Мы подобрались достаточно близко, чтобы я могла заглянуть в комнату и увидеть хотя бы часть происходящего внутри. Мама стоит ко мне спиной, рядом с ней на блестящем полу виднеются темно-красные капли. Кровавый след ведет к двери, за которой прячемся мы с Малькольмом, проходит у нас под ногами. От вида крови мне становится трудно дышать. Мне хочется верить, что все дело в свежем порезе, что она, как и я, зацепилась за осколок стекла, пробираясь сквозь выбитое окно. Но, скорее всего, кровотечение началось намного раньше. Одного только прыжка со стены было бы достаточно, чтобы открылась рана на уже пострадавшей ноге, так что путь к дому должен был стать для нее настоящим мучением. Из мотеля она ушла в куртке, но вместо того, чтобы обмотать ей бедро и попытаться сдавить рану, она просто обвязала ее вокруг талии, чтобы не было видно, насколько сильно идет кровь.

Бабушка, элегантная женщина, которой на вид немного за семьдесят, поднимается со своего места за тяжелым дубовым столом. У нее изящные светло-серебристые волосы, уложенные на плечах и стянутые сзади лентой в тон кофте. На тонкой цепочке на шее висят очки для чтения – единственное свидетельство ее возраста.

– А теперь, – говорит она с тихой угрозой, – отдай мне кольцо.

– У меня его нет, – отвечает мама, и моя рука невольно касается груди, пытаясь найти кольцо, которого уже нет там. Кольцо, которое я отдала своей сестре.

– Это ложь.

Мягкие, округлые щеки – наверное, когда она улыбается, на них появляются ямочки – вздрагивают.

– Ты бы никогда его не продала.

– Потому что вы знаете, что я любила его.

– Потому что ты идиотка, которая поверила идиоту.

– Вот как вы на это смотрите? – почти шепотом произносит мама. – Думаете, что Дерек мне врал? Он ведь дал мне это кольцо.

– Он не имел на это права! Когда мать мистера Эббота умерла, после того как Дерек и Лора уже поженились, стало ясно, что кольцо должно достаться их дочери. Вот только ребенок Лоры оказался, – ее губы неприятно кривятся, – неподходящим, так что теперь оно принадлежит мне.

Я не понимаю, как маме удается держаться на ногах – учитывая, какую боль она испытывает и какие мерзости произносит бабушка. Только присмотревшись, я замечаю, что ее левая нога едва заметно дрожит – она переносит весь вес на нее, стараясь не нагружать правую. Но она дышит абсолютно ровно. Она держится так уверенно, словно останется стоять, даже если дом рухнет.

– Я никогда его об этом не просила – все равно не смогла бы носить кольцо, не привлекая внимания. Но он сказал мне, что его бабушка была единственным добрым человеком в роду Эбботов и что нам предстоит это изменить. Нашему ребенку предстоит это изменить.

– Вашему ребенку, – фыркает миссис Эббот. – Вы бы никогда… – Она запинается на полуслове, ее глаза, до этого прищуренные, широко раскрываются, взгляд устремляется куда-то вдаль. – Нет, – говорит она. – Он не мог быть таким идиотом.

– Я хотела назвать ее Грейс в честь ее прабабушки, но Дерек… – теперь мама дрожит уже заметнее. – Я понимаю, почему он этого не сделал.

Слеза сползает по моей щеке.

– Ты… ты…

– Ее зовут Кэйтелин, и она восхитительна. А вы, – мама наклоняется вперед, – никогда не будете иметь никакого значения в ее жизни.

– Где она?

Я не вижу ее лица, но догадываюсь, что мама улыбается.

– Где она? – повторяет бабушка, так громко, что мы с Малькольмом вздрагиваем. – Ты отняла у меня сына. Ты не отнимешь у меня то единственное хорошее, что он после себя оставил.

Вспомнив сестру и то, с каким отвращением эта женщина к ней относится, я стискиваю зубы.

– Не я отняла его у вас.

– Из-за тебя он умер. Он побежал за тобой, ты толкнула его…

– Я пыталась сбежать! – Мама делает неуверенный шаг вперед. – Хотела, чтобы он отпустил меня. Я была на лестнице, наверху, а он держал меня за руки. И когда я вырвалась, он… он… – У мамы перехватывает голос, рыдания сотрясают ее тело.

– Нет, нет, не тебе плакать о нем. Ты забрала его у меня, разрушила его жизнь, так что не тебе о нем плакать. Ты что, для этого сюда пришла? Просить прощения? Если так, то ты даже глупее его.

Кажется, что проходит целая вечность, прежде чем маме удается перестать плакать, перестать вспоминать ту ночь, и я вижу, ценой каких усилий ей это дается. Теперь я вижу многое иначе, чем раньше. Жизнь, которой она уже пожертвовала, чтобы спасти мою. Годы, которые она провела в бегах, скрывая это от меня, чтобы мне не пришлось жить в страхе. Я вижу, как она изо всех сил старалась, чтобы рядом со мной был отец, насколько это было вообще возможно. Я вижу, как она пыталась дать мне нормальную жизнь, я вижу, сколько ей пришлось пройти и сколько ей еще предстоит преодолеть. Ради меня.

Может, она и перестала плакать, но теперь плачу я.

– Мне нужна была лишь правда, – отвечает она. – Не ради внешнего мира – мне все равно, что думают другие. Я повторю полиции все, что вам будет нужно, признаюсь в чем угодно. Мне нужна правда ради моей дочери, ради дочери Дерека. Он был трусом, который не смог возразить своим родителям, когда они вынудили его вступить в нежеланный брак, но он любил Кэйтелин с того момента, когда он узнал о ее существовании, и меня он тоже любил. Вы это знаете. Скажите ей правду, и я перестану убегать.

– Ты уже перестала убегать, – произносит моя бабушка, потянувшись к открытому ящику стола. – Пусть мой муж и не дожил до этого дня, но мы оба знали, что будет в конце. Не чистосердечное признание, не полиция, а справедливость.

Она направляет на маму черный пистолет. Он матовый, словно поглощает свет. И я с криком врываюсь в комнату, обещая ей кольцо, себя и что угодно еще – все, что приходит в мой парализованный страхом ум.

Но уже слишком поздно.

Бабушка потрясенно вскрикивает, увидев меня, и в то же мгновение стреляет в маму.

Выстрел

Когда пуля попадает в маму, я обращаюсь в ничто.

Я ничего не слышу.

Ничего не вижу.

Ничего не чувствую.

Я пробираюсь вперед, словно продвигаясь сквозь сырой бетон. Я бегу, но воздух выталкивает меня назад. Он не поддается, не пускает меня к ней.

Она падает на спину, ее волосы рассыпаются, закрывают ее лицо, руки вытягиваются вперед.

Огонь.

Он зарождается в горле, разрывает легкие, пронзает уши.

Крик.

Я кричу.

Она падает, а я во многих километрах от нее, невозможно далеко. Я вижу, как ее голова ударяется о деревянный пол, а потом отскакивает и ударяется о него еще раз.

Я поскальзываюсь.

Поскальзываюсь на ее крови.

На крови, которая натекла из ее ноги, накопилась, пока мама пыталась дорого продать свою свободу, чтобы я знала, что меня любят.

На крови, которая потоком вырывается из раны у нее на груди и стекает по ее плечу.

Наверное, я делаю ей больно, я явно делаю ей больно, когда дотрагиваюсь до нее, хватаю ее.

– Мама. Мама. Мамамамамама.

– Все в порядке, – говорит она. По-прежнему мне врет. Я чувствую ее ложь на своих ладонях – липкую и мокрую. – Она попала мне в плечо. Кэйтелин. Вот, посмотри.

Я смотрю, но вижу лишь кровь.

Затем я слышу, как мамино дыхание становится напряженным и резким. Звук шагов, скрип и топот кроссовок. На пол падает лампа.

Бабушка кричит.

Малькольм стонет.

Раздается второй выстрел.

Кровотечение

На этот раз я слышу звук выстрела.

Пистолет ударяется о землю.

Тело Малькольма с глухим стуком падает на пол.

Бабушка кричит, потому что он едва не утащил ее за собой.

Малькольм поворачивает голову ко мне, и я вижу, как из уголка его рта стекает капелька крови.

Кровь. Я тону в ней, я почти что чувствую ее вкус, словно она заливает мне горло. Я задыхаюсь, подавившись ей.

Мама нащупывает мою руку и сжимает ее, заставляя меня обратить на нее внимание.

– Позвони 911.

Я бросаюсь к проводному телефону, который Малькольм и бабушка сбросили на пол, когда он пытался отобрать у нее пистолет. Схватившись за трубку, я за провод подтягиваю к себе сам телефон. Прижав его к груди, я на четвереньках передвигаюсь к Малькольму.

– Все будет в порядке, – говорю я ему, чувствуя, как его кровь пропитывает мои джинсы. – С тобой все будет хорошо. Я вызову помощь.

Трясущейся рукой я пристраиваю телефон на колени, а другой стаскиваю с кушетки покрывало и прижимаю его к ране у него в боку.

Я колочу по кнопкам, а затем слушаю гудки, гудки, гудки…

Тишина.

Бабушка стоит у стены, в руке у нее болтается оборванный конец телефонного провода.

– Нет, – произносит она. – Финал будет другим. Он стоял вон там, рядом с твоей матерью. Они с твоей матерью ворвались сюда и напали на меня. – По мере того как она говорит, взгляд ее светло-голубых глаз проясняется. – На этот раз она попадет в тюрьму – и за то, что убила моего сына, и за то, что попыталась убить меня. Она поняла, как близко полиция подобралась к ней, и решила явиться сюда, чтобы отомстить мне за то, что я вынудила ее провести жизнь в тени. Нанятый мной детектив был здесь, когда они вломились в дом, он видел все, так что он сможет подтвердить мои слова в полиции.

Малькольм кашляет кровью.

– Конечно, ему придется умереть, – добавляет она, взглянув на него. – Но это не займет много времени.

Мое тело застывает от ужаса.

– Вы не можете… Я же здесь. Я видела, что случилось. – Но, произнося это, я уже начинаю сомневаться. Не в правде, а в том, кто в нее поверит. Маму обвинили из-за слухов, которые распространили Эбботы, а про Малькольма проще всего будет сказать, что он пошел по стопам своего отца. Если детектив соврет, чтобы поддержать бабушку, вместе они смогут представить события этой ночи, как захотят. Мое не вызывающее доверия слово против их.

Малькольм истечет кровью на полу. Я потеряю маму.

Пистолет оказывается в моей руке еще до того, как я принимаю сознательное решение взять его. Рука дрожит так сильно, что я едва могу удержать его направленным на женщину, которая угрожает отнять у меня все.

Я ожидаю услышать протесты, мольбы – но не от мамы.

– Нет, Кэйтелин. Нет.

Не отводя взгляда от бледного лица бабушки, я отвечаю маме:

– Если она умрет, мы снова сможем сбежать, спрятаться. Я смогу вызвать помощь для Малькольма, а мы уйдем. На этот раз мы справимся лучше, потому что я все знаю. Я не испорчу все снова, я смогу помочь. – Палец скользит к курку. Он еще теплый. Я держу руку неподвижно. – Я не дам ей отобрать тебя у меня.

– Посмотри на меня. Сейчас же.

Мама не кричит, даже не поднимает голос. Она спокойна, и поэтому ее слова звучат еще более убедительно. Отведя взгляд от бабушки, я смотрю на маму – она пытается сесть. От каждого движения на ее лице проступает напряжение, но голос не выдает боли, которую она наверняка чувствует.

– Все это время на моей совести была смерть.

– Но ты не хотела его гибели. Это был несчастный случай.

– Это была худшая ночь в моей жизни. Увидеть его, увидеть ее. И он не вступился за меня – так что я просто стояла там и плакала, а его мать… – Она вздрагивает. – Слишком поздно он догнал меня и попытался извиниться за то, что он трус, неспособный быть вместе с женщиной, которую любил. Я ничего не понимала, ничего не видела. На самом деле я думала, что потеряла тебя в ту ночь, потому что мне казалось, будто я умираю. И я оттолкнула его. Я не хотела причинить ему вреда, но оттолкнула. Он погиб из-за меня. Каждый день в течение последних девятнадцати лет я проживала с памятью об этом. О том моменте, когда он упал. Я не хочу такой же участи для тебя.

Губы Малькольма беззвучно шевелятся, его глаза расширились от ужаса. Он осознает, что с ним происходит. А я не могу ни о чем думать, просто не могу.

– Я не хочу потерять тебя снова, – говорю я маме. Соленые слезы стекают по моим щекам, попадают в рот.

– Этого никогда не случится, – отвечает она, пододвигаясь ко мне. – Но я готова заплатить за то, что совершила, и я не смогу жить, зная, что ты убила человека ради меня.

Всхлип сотрясает мое тело, когда я прижимаю пистолет к себе.

– Хорошо, девочка. Хорошо. А теперь отдай его мне.

Я позволяю ей вытащить тяжелый пистолет из моих пальцев.

– На кухне, внизу, есть еще один телефон, – произносит она побелевшими губами, а затем раненой рукой кладет пистолет себе на колени. Он по-прежнему направлен на бабушку. Здоровой рукой мама дотягивается до Малькольма, зажимая его рану.

Она выглядит так, будто вот-вот потеряет сознание, но, взглянув на Малькольма, я понимаю: это просто означает, что мне нужно поспешить.

– Я справлюсь, – говорит она, и этих слов оказывается достаточно, чтобы заставить меня подняться на ноги.

Выбежав из комнаты, я врезаюсь в стену напротив двери; ноги тут же запутываются в ковре, которым застелен коридор. Каждый удар сердца болезненно отдается в груди.

Сбегая вниз по лестнице, я чувствую, как перила разогреваются от трения под моей рукой. Перепрыгнув через последние три ступеньки, я бросаюсь на кухню. Шаги громко отдаются в гостиной. В ушах шумит, ребра отчаянно болят. Я не замечаю, что здесь есть кто-то еще, пока меня не хватают чьи-то руки, высунувшиеся из темноты.

Я кричу, зовя мать на помощь. Это единственное, что приходит на ум. Мне в голову целится мясистый кулак, но я набрала такую скорость, что по инерции тяну напавшего за собой, и мы оба врезаемся в кухонную стойку.

Заметив на ней подставку с ножами для резки мяса, я тут же хватаю ее обеими руками, разворачиваюсь и обрушиваю на голову незнакомцу. Я попадаю ему прямо в висок, и он с грохотом падает. От звука, с которым его голова ударяется о каменный пол, меня едва не выворачивает наизнанку.

Охотник за головами лежит неподвижно, а я кручусь на месте посреди кухни, шарахаясь от каждой тени, вдыхаю и выдыхаю со всхлипами, громко, громко, громко. Больше никто не появляется. Я не знаю, где Синеглазый и здесь ли он вообще. Я срываю со стены телефонную трубку так резко, что телефонный аппарат падает на пол и отлетает в сторону охотника за головами, но я, не мешкая, наклоняюсь за ним.

911.

Поднося трубку к уху, я чувствую, какая липкая и потная у меня рука; я стараюсь не думать об алых следах на полу.

Мамина кровь.

Кровь Малькольма.

Мамина кр…

– 911. Что у вас случилось?

– Пожалуйста, помогите нам. В мою маму и моего друга стреляли. Ужасно много крови. Пожалуйста. – Подняв взгляд к потолку, я шепотом произношу слова, причиняющие немыслимую боль. – Он умирает, прямо сейчас.

– Вы в опасности?

– Я…

Звук выстрела заставляет меня вздрогнуть всем телом. Бросив телефон, я бегу вверх по лестнице.

Бегу.

Бегу.

Бегу.

Падаю и бегу дальше, поскальзываюсь и бегу. Схватившись за дверную раму, я влетаю внутрь.

Лужа крови под Малькольмом перестала увеличиваться. Мама завалилась на бок, а бабушка лежит на полу, я вижу дыру там, где должна быть часть ее головы.

Восстановление

ГОД СПУСТЯ

Иногда, перед дождем, когда воздух становится тяжелым, а облака словно задерживают дыхание, мама принимается тереть ногу. Рана давно зажила, но боль возвращается. С плечом та же проблема. Никто не замечает, как она хромает – разве что в самые дождливые дни, – никто, кроме меня.

Только когда я подхожу совсем близко, чтобы ее обнять, становится заметен скрытый волосами шрам. Он пересекает ее висок и исчезает за ухом. Не такой уж большой, учитывая, сколько было крови, но, говорят, раны на голове всегда кровоточат особенно сильно. Я с этим согласна, но отмечу, что пулевые ранения в живот кровоточат сильнее.

Той ночью, когда приехала «Скорая», меня забрали первой. Несколько недель назад, на Хеллоуин, мы смотрели «Кэрри», и мама сказала, что тогда я была похожа на главного героя фильма в той сцене, когда на него вывернули ведро крови. Но это все была не моя кровь.

Мне казалось, что мама и Малькольм уже умерли. Казалось, что это неизбежно. Я рухнула на пол между ними, уткнувшись лицом в залитую кровью мамину грудь, вцепившись в Малькольма.

Но из тех четверых, кто выжили в тот день, со мной обошлось проще всего.

У меня нашли некоторое количество ссадин и ушибов, сотрясение средней тяжести и глубокий порез на запястье. Ничто из этого не могло стать поводом задержаться в больнице надолго. По крайней мере, в качестве пациента.

У мамы и Малькольма дела обстояли не так хорошо.

Ей больше не придется бегать – как в прямом, так и в переносном смысле, и у нее в плече так и осталась пуля. Она оказалась слишком близко к сердцу, поэтому ее невозможно безопасно извлечь.

Когда я выкрикнула мамино имя, она забыла и о пуле в плече, и об открытой ране. Она даже забыла о бабушке. И она попыталась ползком броситься мне на помощь.

Бабушка решила, что это ее шанс, схватила стоявший на полке массивный бронзовый бюст своего мужа, размером сантиметров в двадцать, и попыталась разбить маме голову. Ей удалось нанести только один удар, прежде чем Малькольм, собрав последние силы, которых, по словам врачей, у него уже вовсе не должно было оставаться, дотянулся до пистолета и застрелил ее.

Мы по-прежнему точно не знаем, когда именно сломались его ребра и была ли эта попытка спасти мою маму тем, что их добило. Так или иначе, они проткнули легкое и вызвали кучу проблем с дыханием, включая почти смертельный случай двусторонней пневмонии. Но наибольший ущерб причинил выстрел, и в результате Малькольму пришлось перенести несколько операций, которые привели в порядок его внутренности. К моменту, когда его выпустили из больницы, он исхудал до костей и оброс бородой – но его все-таки выпустили. И маму. И полиция их не задержала. Это потрясло меня почти так же сильно.

Смерть Дерека Эббота признали несчастным случаем.

Малькольма не стали арестовывать за киберпреступления.

А мне не пришлось жить с грузом убийства на моей совести, потому что охотник за головами полностью поправился как раз вовремя, чтобы предстать перед судом за все, что замышляли он сам, Синеглазый и моя бабушка.

И все благодаря Лоре, вдове моего отца.

И благодаря Грейс.

В новостях поднялся большой шум, когда стало известно, что наша бабушка умерла, а охота за предполагаемым убийцей Дерека Эббота подошла к концу. В отличие от мамы, Лора не пыталась ничего скрывать от своей дочери, когда та начала задавать вопросы. Грейс вспомнила, что виделась со мной, и, ко всеобщему удивлению, она не проявила в мой адрес ни малейших признаков враждебности. Она навестила меня в больнице, чтобы отдать мне кольцо нашей прабабушки.

Я плакала, когда она сказала, что заставила свою маму рассказать всю правду о той ночи, когда погиб ее отец.

Я всхлипывала, когда она обняла меня.

И я разрыдалась, когда она сказала мне, что пусть лучше бы у нее была сестра, чем бабушкино наследство.

Но ей досталось и то и другое. Я и пальцем не притронулась к бабушкиным деньгам.

Бабушку похоронили рядом с ее мужем и сыном. Я вижу ее могилу каждый раз, когда мы с Грейс навещаем Дерека, но предпочитаю держаться от нее подальше. Грейс любит показывать ей язык, но мне не приходилось терпеть от нее те мерзости, которые выпали на ее долю, так что, вспоминая бабушку, я не чувствую ничего особенного. Вспоминаю я ее нечасто.

Я оставила фамилию Рид. И мама тоже. Имя она сменила на Тиффани, но это мало что для нас изменило, потому что я по-прежнему называю ее мамой.

С каждым днем я узнаю все больше о своем отце – биологическом отце. Я по-прежнему не думаю о нем как о папе, но мама в конце концов своего добьется.

А еще мы вернулись в Нью-Джерси. У нас новый дом – он достаточно близко к прежнему, чтобы у меня получилось сохранить работу и остаться в той же школе. С Региной мы планируем вместе сфотографироваться для выпускного альбома весной. С мамой по меньшей мере раз в неделю угощаем печеньем мистера Гиллори – в качестве возмещения ущерба, который мы причинили его машине, – он сам предложил. Он не мой настоящий дедушка, но, кажется, иногда делает вид, что им является.

Мама уже несколько раз съездила навестить своего папу. Я вижу, как тяжело ей это дается – и из-за того, какие трудные отношения были у нее с ним в детстве, и из-за того, что он не помнит, как дурно он с ней обращался, как оставлял ее без присмотра. Она еще не готова взять меня с собой, но обещает, что вскоре это случится.

Теперь я верю ее обещаниям.

Еще я встретилась с Эйденом. Оказалось, он решил, что своим отсутствием я сказала все, что хотела сказать, о своем отношении к нему, так что он даже не подозревал, что что-то случилось, пока все не попало в новости. У нас было еще несколько свиданий, и он постоянно извинялся передо мной, хотя на самом деле не смог бы ничем мне помочь. В любом случае, я воспринимала его уже не так, как раньше – мало что осталось, как раньше, – так что мы расстались. Иногда я вижу его и тогда чувствую тоску – если не по нему, то по своей прежней жизни.

Малькольм вернулся в колледж, и дела у его бабушки идут неплохо. Мы поддерживали контакт, иногда переписываясь по электронной почте – в основном он советовал мне, на какие колледжи стоит обратить внимание, потому что я призналась, что внезапно – хотя и, похоже, слишком поздно – заинтересовалась компьютерами, теперь, когда могла пользоваться ими совершенно без ограничений. Однако в нашей переписке всегда просматривалась какая-то неловкость. Мы познакомились друг с другом в экстремальных обстоятельствах и, по сути, провели вместе лишь несколько дней. Мне трудно придумать, что ему сказать, так что обычно я говорю мало.

Наверное, встретиться лично было бы проще. Если мы окажемся лицом к лицу, я вряд ли соглашусь вести бесцветные разговоры. И это вот-вот случится.

В моих отношениях с мамой кое-что изменилось. Теперь она учится хотя бы иногда не вести себя как секретный агент и позволять мне принимать собственные решения. Сейчас мне предстоит четырехчасовая поездка из Нью-Джерси в Пенсильванию, чтобы увидеться с Малькольмом впервые после того, как его выписали из больницы. Мама, наверное, дышать не будет, пока я не вернусь домой, но я убеждаю ее, что это хорошая тренировка перед тем, как я отправлюсь в колледж.

* * *

Мой кофе уже давно перестал источать легкие клубы пара. Он и так-то был не особо, а теперь еще и остыл, и каждый глоток буквально оскорбляет мои чувства.

Но я понемногу отпиваю его, больше не пытаясь изображать искренний интерес. Внезапно колокольчик над входной дверью звенит, возвещая появление в кафе нового посетителя.

– Дорогуша, тебе бы пора обновить напиток. – Полная женщина, проходя мимо моего столика, улыбается и кивает на мою кружку. Она хмурится, заметив, как мало я выпила, и наклоняется ко мне: – Кого ты ждешь?

– Друга, – отвечаю я и изворачиваюсь, чтобы разглядеть дверь в кафе, которую она заслонила.

– Похоже, твой друг сильно задерживается.

Я ничего не отвечаю. Потому что внезапно он появляется. Малькольм.

Он похудел, и у него отросла щетина, но это он.

Осматриваясь по сторонам, он замечает меня. Я встаю, и он замирает на пороге. Я догадываюсь, что он задержал дыхание, потому что сама не дышу.

– Похоже, ради такого взгляда стоило ждать.

Я поворачиваюсь, чтобы поблагодарить эту женщину, и на этом нерешительности приходит конец. Когда я снова оборачиваюсь, Малькольм уже идет ко мне. И вот он застывает прямо напротив.

– Привет.

– Привет, – отвечаю я.

– Ты оставила челку.

– Ага, – я невольно поднимаю руку, чтобы проверить, приглажены ли короткие пряди. Шрам на лбу едва заметен, но я еще не готова каждый день видеть его в зеркале и вспоминать, откуда он взялся.

Не знаю, кто из нас первым осмеливается улыбнуться – но второй тут же отвечает на улыбку. Я чувствую, как напряжено мое лицо, и не знаю, как снять напряжение. Мне хочется это сделать. Хочется обнимать его, улыбаться и смеяться, потому что мы живы, вместе и больше не убегаем. Но я не знаю, как сделать этот шаг, и с каждой секундой пропасть между нами увеличивается.

– Хочешь кофе? – спрашиваю я, кивая на стойку. – Или поесть?

– Ага.

Мы вдвоем направляемся к стойке, потому что это лучше, чем просто стоять на месте. Я слушаю, как он делает заказ. Мы стоим рядом. В нескольких сантиметрах друг от друга. Но мне кажется, что мы были ближе друг к другу, когда находились в разных штатах. По крайней мере, я могла делать вид.

Стиснув зубы, я чувствую, как сердце сбивается с ритма, как оно бьется то быстро, то медленно, то в каком-то среднем темпе. Мне нечего бояться, но мне страшно.

А потом страх исчезает.

Тепло.

Кожа.

Тыльная сторона его ладони прижимается к моей.

Благодарности

Идея «Девушки в бегах» пришла мне в самое неудачное время. Я отправляла агентам текст, который должен был стать моим дебютным романом («Если я тебя исправлю»), и один уважаемый агент как раз прислал мне запрос, чтобы я отредактировала текст и переслала его снова. И каждый раз, когда я пыталась справиться с этой задачей, мои мысли заполнялись сценами из этого триллера. Я пыталась не обращать на них внимания, но быстро поняла, что нужно сначала перенести эту историю из своих мыслей на бумагу – только тогда я смогу думать о чем-то другом. За четыре дня я написала первую сотню страниц текста, который в итоге получил название «Девушка в бегах». Мне буквально казалось, что я печатаю недостаточно быстро. Наконец я смогла вернуться к редактированию книги. Черновик я пока отложила, продолжая искать агента мечты с этой первой книгой. Затем я издала ее, а следом и еще три. И только после я перечитала этот триллер, чтобы решить, написала ли я за те несколько лихорадочных дней что-то заслуживающее чтения.

Я решила, что да.

Моему агенту, Ким Лионетти, и всем остальным замечательным сотрудникам «BookEnds Literary» она очень понравилось.

И невероятный редактор Венди Логгиа сделала мне предложение, от которого я не смогла отказаться.

Ким, я до сих пор вспоминаю твое письмо, которое ты мне отправила, прочитав те несколько первых глав. Кажется, я никогда раньше так радостно не улыбалась. Спасибо, что увидела потенциал в истории Кэйтелин, и за то, что так тесно работала над сюжетом рядом со мной. Генерировать идеи вместе с тобой – одно из тех занятий, которые мне как автору нравятся больше всего.

Я невероятно благодарна моим редакторам, Венди Логгиа и Одри Ингерсон, и всем сотрудникам «Underlined» и «Penguin Random House» за то, что они приняли эту книгу и вложили в нее больше усилий, чем я могла мечтать.

Сара Гиллори и Кейт Гудвин, можете ли вы поверить, что эта история и правда стала настоящей книгой? Спасибо вам за бесконечную поддержку и за то, как вы много-много раз перечитывали ранние черновики. Вы сделали все, что я писала, намного лучше, и без вас мне бы не удалось опубликовать этот текст. Спасибо Ребекке Роуд за то, что она всегда готова просмотреть своим талантливым взглядом все, что я ей отправляю. Я так рада, что «PitchWars» познакомили нас.

Также я в долгу перед группой «AZ YA/MG» за то, что оказалась в кругу одаренных и вдохновляющих писателей, среди которых Келли ДеВос, Кейт Уотсон, Эми Трублад, Эми Домини, Нэйт Эванс, Дасти Боулинг, Джоанна Рут Мейер, Стефани Эллиот, Сара Фуджимура, Кара Макдоуэлл, Трейси Авейлос, Карен Чу Хсу, Том Левин, Пол Мосье, Лорри Филипс, Глинка Фриц-Миллер, Рики Кливленд, Шонна Слэйтон, Мэллори Сьюзан и многие другие!

Спасибо моим родителям, Гэри и Сьюзан Джонсон, за то, что с юных лет научили меня любви к экшен-фильмам, особенно с Брюсом Уиллисом и Арнольдом Шварценеггером. Спасибо моим брату и сестрам – Сэму, Мэри и Рэйчел за то, что вместе со мной разыгрывали абсолютно небезопасные экшен-сцены, когда мы были детьми – и когда мы повзрослели и должны были бы поумнеть. Спасибо Россу и Джил, сооснователям «House Balls» и изобретателям той невероятно опасной игры, в ходе которой нужно было прыгать с балкона на матрасы… спасибо за то, что связали свою судьбу с моими братом и сестрой, став прекрасной частью нашей семьи. Спасибо Кену Джонсону, Нейту Уильямсу, Рику и Джери Кроуфорд, всему семейству Депью – я люблю вас всех. Моим племянникам и племянницам – Грейди, Рори, Сэди, Гидеону, Эйнсли, Иви, Декстеру, Оз и Голди: быть вашей тетей – лучшее, что может случиться в жизни.

Примечания

1

«Страна Садов» – фильм, вышедший в 2004 году, где режиссером, сценаристом и исполнителем главной роли выступил Зак Брафф, известный по сериалу «Клиника».

2

Самый знаменитый и самый посещаемый национальный парк США с самой длинной пешеходной тропой в мире.

3

REI – американская корпорация, оказывающая услуги в сфере розничной торговли и отдыха на природе. Продает спортивные товары, туристическое снаряжение и одежду.

4

Спортивный клуб по американскому футболу.


home | my bookshelf | | Девушка в бегах |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу