Book: Извините, я опоздала. На самом деле я не хотела приходить: история интроверта, который рискнул выйти наружу



Извините, я опоздала. На самом деле я не хотела приходить: история интроверта, который рискнул выйти наружу

Извините, я опоздала. На самом деле я не хотела приходить: история интроверта, который рискнул выйти наружу

Джессика Пан


Извините, я опоздала. На самом деле я не хотела приходить. История интроверта, который рискнул выйти наружу

Йену —

Wo ài nı[1]


Jessica Pan

SORRY I’M LATE.

I didn’t want to come

Copyright © Jessica Pan, 2019.



В оформлении использованы иллюстрации:

© GoodStudio, Nicetoseeya / Shutterstock.com



© Щербина А.Д., перевод на русский язык, 2020

© ООО «Издательство «Эксмо», 2020

От автора

Давайте внесем ясность: я не думаю, что кто угодно – интроверт, экстраверт или кто-то еще – нуждается в лечении. Какое-то время я была несчастным интровертом и хотела посмотреть, как изменится моя жизнь, если я целый год буду проводить новые пугающие эксперименты. Эта книга о том, что со мной происходило. Пожалуйста, наслаждайтесь моими кошмарами.

Введение

В нашем мире существует два типа людей: первый смотрит музыкальный фестиваль Glastonbury по телевизору, спрятавшись в одеяло, будто это фильм ужасов, а они – свидетели грязной адской бездны. Они вздыхают с облегчением от искренней радости упущенных возможностей, потому что счастливы лежать в своих кроватях, а не быть там, в окружении тысяч раскачивающихся, громких, пьяных людей с полными мочевыми пузырями и сальными волосами.

А есть те, кто решил поехать на Glastonbury. И я не принадлежу к их числу.

На мой 22-й день рождения университетские друзья устроили мне в спальне вечеринку-сюрприз. Как только все выскочили из темноты, я разрыдалась. Люди на вечеринке думали, что я была тронута. На самом деле я была в ужасе. Впервые за несколько месяцев слезы были вызваны не тем, что я безответно влюбилась в своего преподавателя испанского. Мои хорошие друзья, семья и какие-то мутные знакомые сидели на моей кровати – куда я обычно прихожу, чтобы убежать от всех этих хороших друзей, семьи и мутных знакомых.

Сейчас мне негде было спрятаться. Они пришли сюда на вечеринку. А когда они уже уйдут?

В конце концов я просто включила везде свет и ждала, пока намек будет понят.

Если вы такие же, как и я, то знаете, каково это – бояться собственного дня рождения. Вы боитесь произносить речи, выполнять задания по сплочению команды и встречать каждый Новый год.

Я чувствую себя так, потому что я интроверт. Я застенчивый интроверт (подробнее об этом позже), и любой застенчивый интроверт, знающий свое дело, неизменно делал следующее: бросал звонящий телефон через всю комнату, притворялся больным, приходил на мероприятие по нетворкингу и сразу же уходил, делал вид, что не понимает языка, когда кто-то подходил познакомиться в баре. Последнее – это продвинутый уровень и самый эффективный метод из всех. Все остальные – необходимые навыки выживания. Мы также умеем избегать зрительного контакта, чтобы отпугивать людей от приветствия, с помощью техники, которую я называю «взгляд мертвого робота».

Когда друзья тайно устроили мне вечеринку на день рождения, я разрыдалась. Только не от счастья – от ужаса.

Я бы сказала, что 90 % моих знакомых даже не знает, что я интроверт, потому что я очень стараюсь это скрыть. Пропустить по стаканчику после работы? Извините, я очень занята. Обед в пабе? Не могу, у меня уже планы (есть лапшу рамэн в блаженном одиночестве). Коллеги просто думают, что на работе я рассеянная, а вот за ее пределами у меня активная общественная жизнь и никакой памяти на лица.

Теперь, когда я стала старше и мудрее, утром каждого дня рождения я осторожно бужу своего мужа Сэма и шепчу ему на ухо:

– Если устроишь мне вечеринку, я тебя убью.

Он всегда услужливо кивает в полудреме. В действительности он не совсем понимает, потому что Сэм от природы совсем другой – тихоня, который любит ходить в оживленные пабы и тусоваться на фестивалях. Он уже привык к тому, что большинство наших вечерних выходов заканчивается моей фразой «Возьми мое пальто и жди у лифта!», пока я бегу к запасному выходу, спасаясь от приближающейся компании девушек, которая только что нагрянула в бар.

Сэм соглашается, но глубина моих неврозов для него – словно иностранное государство. Он не понимает, почему, например, я предпочитаю собак людям. Ну, здесь все просто. Собаки не нуждаются в пустых разговорах, они не осуждают вас и не жужжат возле вашего стола, когда вы пытаетесь работать. Они не спрашивают, когда вы планируете завести детей. И не кашляют прямо на вас. Но Сэм считает, что у собак дикие глаза, они кладут свои грязные лапы прямо на вас и готовы напасть в любой момент, хотя мне кажется, что все это свойственно именно людям.

Я думала, что всю жизнь буду застенчивым интровертом. Но потом случилось нечто необычное: я была в сауне, с выпуском журнала Men’s Health в руке, в черном спортивном костюме и со слезами кричала ругательства на сотрудницу спа-салона.

Что-то должно было измениться.

Это если вкратце.



Некоторые люди прекрасно умеют разговаривать с незнакомыми, строить новые отношения и заводить друзей на вечеринках. Я очень хороша в других вещах, к примеру – бледно слоняться в дверных проемах. Исчезать в уголках диванов. Уезжать рано. Притворяться спящей в общественном транспорте.

Почти треть населения (в зависимости от того, на какое исследование вы опираетесь) идентифицирует себя как интроверта, поэтому вполне вероятно, что это может быть свойственно и вам. Если бы мы, скажем, встретились на вечеринке, на которой ни один из нас не облажался, то могли бы сблизиться, прячась на кухне возле сырной тарелки.

Много жарких споров о том, что определяет интроверта или экстраверта. Общепринятое определение состоит в том, что интроверты получают свою энергию от одиночества, в то время как экстраверты – от общества других людей. Но психологи часто обсуждают два других взаимосвязанных параметра: застенчивость и общительность. Я всегда полагала, что все интроверты застенчивы, но, по-видимому, некоторые из них могут быть сверхуверенными в коллективе или идеально проводить презентации. Интровертами их делает то, что они просто не могут принимать похвалу и долго находиться в большой компании[2].

Но я застенчива: я боюсь вступать в контакт с незнакомцами, быть в центре внимания, мне нужно время, чтобы зарядиться энергией после большого количества людей, и я ненавижу толпы. Я, как было определено в одной статье, «социально неловкий интроверт». Застенчивый интроверт, или зинтроверт, как я буду отныне называть себя.

Я не знаю, рождаются зинтровертами или становятся, но у меня склонность к этому начала проявляться очень рано. Я выросла в маленьком городке в Техасе, где пропускала дни рождения, симулировала болезни, чтобы избежать школьных выступлений, и проводила много ночей, ведя дневник о параллельной вселенной, где взаимодействие с множеством людей и нахождение в центре внимания не были моими худшими кошмарами.

В детстве я не понимала, почему мое отношение к жизни так сильно отличается от отношения моей экстравертной семьи. Мой отец – китаец, а мать – американка еврейского происхождения, и оба они очень любят две вещи: китайскую еду и общение с новыми людьми. Оба моих старших брата всегда приглашали большие компании друзей к нам домой, где они задерживались на несколько часов. Поначалу я думала, что они просто хорошо притворяются, будто им нравится то, что я ненавижу. Позже я стала задаваться вопросом: почему они любят встречаться с большими компаниями новых людей, общаться часами и устраивать вечеринки на день рождения, когда я этого не делаю? Я думала, что со мной что-то не так.

Бывают общительные и уверенные в себе интроверты, но это не про меня. Я называю себя зинтровертом – застенчивым интровертом.

И все же, выросшая в маленьком городке, я мечтала о большой жизни, полной новых впечатлений. Но это была не та жизнь, которую я могла себе представить в том месте. Мне хотелось начать с чистого листа. Новое место, где я смогу заново открыть себя, освободившись от всех, кто меня знал. Я побывала в Пекине, потом в Австралии и, наконец, в Лондоне, где и живу сейчас.

Одна вещь оставалась неизменной во время этих путешествий: независимо от того, как далеко я забиралась, я оставалась по существу такой же. Зинтровертом. Дамплинги[3], креветки на гриле, булочки с кремом. Зинтроверт ест в углу. Запретный город, Сиднейский оперный театр, лондонский Тауэр. Зинтроверт слоняется в дверях. Я думала, что другие страны вытрясут из меня интроверсию, но, как и моя экзема, она процветала в любом климате.

А затем произошла «Тихая революция»[4], навеянная бестселлером Сьюзан Кейн 2012 года. На страницах ее книги я прочла, что каждый второй или третий – интроверт. И что с нами все в порядке. Что интроверты, если перефразировать, хорошо концентрируются, наслаждаются одиночеством, не любят пустых разговоров, предпочитают беседы один на один, избегают публичных выступлений. Скажете, что я застенчивая чувствительная домоседка? И будете чертовски правы!

Прочитав это, я испытала огромное облегчение и решила принять эту сторону себя. Вот кем я была. Вместо того чтобы корить себя за то, кем не являюсь, я решила радоваться тому, кем была. Ведь мой характер – одна из причин, по которой я стала писателем. Также у меня были очень близкие отношения с небольшой группой друзей в то время.

А потом, в течение года, все пошло наперекосяк. Я потеряла работу, а мои самые близкие друзья переехали. Моя карьера застопорилась, я была одинока, у меня пропало желание бегать. Я понятия не имела, что делать дальше. Мне хотелось провернуть свой старый трюк, прыгнуть в самолет и начать новую жизнь, возможно, на этот раз под именем Франческа де Люсси. Но было ясно, что у меня не было ни личности, ни уверенности, ни коллекции шляпок, чтобы осуществить это.

Зато было много времени, чтобы посидеть и поразмыслить: чего же я реально хочу от жизни? Мне нужны была работа, новые друзья, к которым я испытывала бы настоящую привязанность, и больше уверенности. Разве я многого просила? Конечно, нет. Что же такое делают другие люди, имеющие работу, близких друзей и богатую, полноценную жизнь, чего не делаю я? С нарастающим страхом я поняла: они получают новые впечатления, рискуют и налаживают новые связи. Они действительно живут в мире, вместо того чтобы просто наблюдать за происходящим в нем.

Однажды я подслушала, как моя бывшая коллега Уиллоу рассказывала о своей поездке в Нью-Йорк. Уиллоу остановилась погладить собаку одной женщины в Проспект-парке, а в итоге провела с этой женщиной весь день, отдыхала с ней в джаз-клубе до 4 утра, а позже получила работу своей мечты по связям своей новой подруги. Она встретила своего парня в очереди в туалет на фестивале. Она обнаружила, что у нее гипогликемия[5], поговорив с врачом на вечеринке. Вся ее жизнь была сформирована этими случайными встречами. И все потому, что она предпочитает говорить и слушать людей, с которыми только что познакомилась, а не убегать от них на полной скорости, бормоча: «Я не говорю по-английски!»

Что может случиться, если я распахну двери своей жизни?

Изменится ли она к лучшему?

Хотя я принимала себя такой, какая есть, на данном этапе жизни это не делало меня счастливой. Я воспринимала свой статус интроверта как разрешение отгородиться от других.



Несмотря на то что я наслаждалась своим интровертным миром, часть меня задавалась вопросом, что же я упускала. Когда вы даете чему-то определение, вы неизбежно ограничиваете это. Или себя. То, как я видела себя, стало самоисполняющимся пророчеством: «Произнести речь? Я не выступаю с речами» или «Вечеринки? Я не устраиваю вечеринок». Я была слишком напугана, чтобы бросить вызов своим страхам, выйти и испытать то, чего жаждала.

Мой статус интроверта был предлогом, чтобы отгородиться от окружающего мира и людей в нем.

В университете я прослушала курс по неврологии. Отчасти потому, что меня очень интересовала взаимосвязь между характером и воспитанием. Но теперь, когда я стала взрослой, как сильно я могла измениться в результате полученного нового опыта?

Знаменитая цитата Шекспира гласит: «Верен будь себе»[6]. Да. Но я не хотела быть навечно привязанной к своей неуверенности и тревогам. Я не хотела оставаться незаметной. Мы же люди. У нас есть потенциал для роста и перемен.

Как только я это осознала, тихий голос внутри меня сказал: «К черту все это дерьмо!» Я использовала ярлык интроверта как предлог, чтобы спрятаться от мира.

До этого момента я цеплялась за свой статус зинтроверта, и это делало почти невозможным для меня иметь то, к чему я втайне стремилась, – работу, которая не была мне безразлична, новые значимые отношения, наполненные смехом встреч с друзьями, и события, которые я не планировала в мучительных деталях.

Я была интровертом, сидящим в яме, но не сидела в яме только из-за того, что я была интровертом. Существует много счастливых интровертов, которые живут своей лучшей жизнью, но я хотела выбраться из этой ямы – я верила, что более красочная жизнь в конечном счете сделает меня счастливее.

Но как это сделать? Что-то должно было измениться.

Вопрос: что произойдет, если застенчивый интроверт проживет один год как общительный экстраверт? Если он сознательно и добровольно поставит себя в опасные социальные ситуации, которых обычно избегает любой ценой?

Получится ли изменить его жизнь и сделать ее насыщеннее? Или он окажется в лесу, поедая сорняки и общаясь только с волками, пока не умрет от недоедания, в одиночестве, но вроде как счастливый потому, что ему больше никогда не придется вступать в непринужденный разговор о биткойне?

Сейчас узнаем.

«Я люблю тебя» (кит.). – Прим. пер.

Подробнее в разделе «Об интроверсии» (стр. 302).

Общее название для шариков из теста с начинкой. В разных странах у них свои наименования – это и пельмени, и вареники, и хинкали, и равиоли. В Европе дамплингами называют такие блюда корейского или китайского происхождения. – Прим. ред.

«Тихая революция» (Quiet Revolution LLC) – американская компания, миссия которой – «раскрыть силу интровертов». Ее манифест – книга Сьюзан Кейн «Интроверты. Как использовать особенности своего характера» (МИФ, 2020). – Прим. ред.

Состояние, характеризующееся снижением концентрации глюкозы в крови. – Прим. ред.

Пер. на рус. Б. Л. Пастернака. – Прим. пер.



История про сауну, или Нижний предел

Я познакомилась со своим мужем-англичанином в Пекине, где мы влюбились друг в друга самым типичным для двух застенчивых людей образом: на работе, флиртуя в мессенджере, сидя через два стола друг от друга и никогда не встречаясь взглядом. Мы с Сэмом работали в одном журнале, и это был первый раз, когда я чувствовала себя непринужденно с кем-то, также привлекательным для меня. В конце концов поговорив друг с другом лично, мы вместе переехали в Австралию, а потом поженились и перебрались в крошечную квартирку в районе Ислингтон, на севере Лондона.

Я потратила почти три года, чтобы привыкнуть к Пекину – городу, жители которого всегда говорят, что думают о тебе. Местный владелец чайханы? Он думал, что я слишком толстая. Хозяйка моей квартиры? Она думала, что я слишком худая. Продавец фруктов? Он думал, что я пью недостаточно горячей воды. Вообще-то они все так думали.

Местные жители спрашивали, сколько денег я зарабатываю редактором журнала (не очень много), почему ношу хлипкие шлепанцы в большом грязном городе (я была молодой и глупенькой) или почему выгляжу так изможденно (вы вообще видели статистику о загрязнении воздуха в Пекине?). По крайней мере, я всегда знала, какая у меня точка зрения.

После этого я решила, что мне поможет переезд в Англию, страну без языкового барьера. Кроме того, меня там ждало несколько старых друзей и я буду с Сэмом. После трехлетнего хаоса в Китае я благоговела перед Лондоном: вся эта зелень! Четкие очереди! Туалеты с сиденьями! Я смотрела на все виды шоколадных батончиков и чипсов в супермаркете Sainsbury’s и испытывала чистую эйфорию. Мне хотелось пройтись по городу с распростертыми объятиями. Я хотела, чтобы Лондон любил меня так же, как любила его я.

Но Лондон не любил меня.

Вместо этого Лондон (ну, лондонец) украл мой бумажник и мою визу, а значит, и мое право работать в Великобритании. Если Лондон и пытался наказать меня, то делал это очень пассивно-агрессивно, потому что отсутствие визы также означало, что я не могу покинуть страну. Происходящее заключило меня в тюрьму и не позволяло работать.

И это было только начало. Женщина в поезде поблагодарит меня за то, что я подвинула свою сумку, и я почти уверена, что на самом деле она сказала: «Чертовски хорошая идея». Мужчина, протискиваясь мимо меня на эскалаторе, скажет «Позвольте?», и это практически доведет меня до слез. Люди спрашивали меня, хочу ли я что-то сделать, а я понятия не имела, было это приказом, предложением или сарказмом.

А друзья? Я бы с трудом завела новых друзей в самых простых местах, не говоря уже о Лондоне. Там люди предпочитают держаться особняком, особенно в публичных местах. Поначалу это было чудесно. Никто никогда не подходил ко мне поболтать. Я оставалась одна. Однажды я споткнулась и упала на людной улице средь бела дня. Я начала отговариваться: «Я в порядке, все хорошо, правда». Но никто даже не остановился. Я сидела на земле, поражаясь происходящему. Эти люди были даже большими интровертами, чем я!

Поскольку я не могла работать без британской визы, я проводила свои дни, принимая участие в лучшем культурном изобретении Британии – телевизионных марафонах кулинарного шоу «Званый ужин». Я была удивлена, узнав, что большинство британских званых ужинов заканчивается вареной грушей и все тайно ругают хозяина дома, сидя на краю его кровати.

Через несколько месяцев мне вернули визу, я поступила по-взрослому и устроилась на работу в маркетинговое агентство писать посты в блог обувного бренда. В мои обязанности входило написание руководств о том, какую обувь носить в какую погоду, – такого рода решения большинство людей учится принимать уже к семи годам.

Не успела я оглянуться, как мы с Сэмом провели уже несколько лет в Лондоне. И за это время все друзья, которые у меня были в Лондоне, уехали. Вы можете думать, что это преувеличение. Не-а. Рэйчел, моя лучшая подруга из университета, переехала в Париж. Элли, хорошая подруга из Китая, вернулась в Пекин. Английские коллеги, с которыми я сблизилась, перебрались в сельскую местность или пригороды. Лондон становился все более уединенным местом. Улицы стали знакомыми, но, как всегда, они были полны незнакомцев. Я похоронила себя на работе, под постами, встречами с клиентами и обувью!

В один роковой вечер у нас на работе была церемония награждения. Начальство давало награду тому, кто уходил последним и проводил все выходные в офисе. Человек, который «продал свою душу за эту работу», пояснили они. Эта награда получила название «Премия сидящих допоздна». Они вскрыли конверт и назвали мое имя. Пока я пробиралась к импровизированной сцене, коллеги-мужчины хлопали меня по спине и поздравляли с тем, что у меня нет жизни. Я стиснула зубы, заставила себя улыбнуться и приняла награду.

Мы с мужем сошлись как типичные интроверты – сидя в одном кабинете, флиртуя через мессенджеры и не поднимая глаз.

На ней было выгравировано мое имя. Когда я несла ее домой, она казалась мне проклятым артефактом, как кольцо Фродо[7], только менее всемогущим и блестящим и более тяжелым, словно символ моего провала. Провала потому, что меня совершенно не интересовала моя работа или то, что я делала со своей жизнью. Неспособности быть тем человеком, которым я восхищаюсь, тем, кто пробует что-то новое, рискует и избегает легких путей.

Как и кольцо Фродо, трофей было невозможно уничтожить, бросив его в мусорное ведро или в огонь. Я смотрела трейлеры к фильмам, поэтому предполагала, что он просто найдет меня снова. Я поместила его в наименее достойное место, какое только могла придумать. «Пошел ты», – тихо прошептала я трофею, закрывая его в шкафчике гнить рядом с полудюжиной сумок-шоперов и бутылкой с очистителем для унитаза.

Вернувшись на работу на следующий день, я узнала, что коллега по имени Дэйв выиграл «Премию сидящих допоздна» в прошлом году. Вот что было с Дэйвом: он всегда выглядел несчастным. Он ел один и тот же сэндвич каждый божий день. На рождественской вечеринке в офисе, когда мы оба сидели в углу, он по пьяни признался мне, что сделал бы все, чтобы уйти, если бы только знал, как это сделать.

Я посмотрела на Дэйва. А потом сделала кое-что очень глупое, и мне стало очень-очень хорошо. Я уволилась с работы.

Не имея запасного варианта, я стала называть себя фрилансером. В моем случае «фрилансер» был эвфемизмом для блуждания по квартире в пижаме и получения чрезмерного удовольствия, когда я замечала кошек в саду. Я все еще писала посты в блог про обувь, но теперь делала это за меньшие деньги, сидя на нашем продавленном синем диване. Когда я однажды смотрела на людей, идущих утром на работу, меня поразило: я живу в городе с населением в девять миллионов человек и разговариваю каждый день только с двумя из них – Сэмом и бариста в кофейне.

Начальство лондонской работы вручило мне приз за победу в премии. Она называлась «Премия сидящих допоздна».

Бариста не был болтливым парнем. А у Сэма была своя жизнь за пределами четырех стен нашего дома: работа, которую он любил, коллеги, к которым он был привязан, спортивный зал и лучшие друзья, с которыми он встречался, чтобы посмотреть футбол. У него был отдельный мир, а у меня был только он. Каждое утро, когда он уходил на работу, я прятала голову под одеяло, не желая встречать еще один серый день в полном одиночестве. Никто меня нигде не ждал. Мой брат написал мне: «Я давно не получал от тебя вестей – понятия не имею, что с тобой происходит. Ты счастлива?»

Этот вопрос потряс меня. Я не могла сказать своей семье, которая была так далеко, что я сидела в глубокой яме и не знала, как из нее выбраться. Я не могла признаться в этом даже Сэму. Или самой себе.

В один холодный зимний день я проснулась в 11 утра после того, как провела всю предыдущую ночь, гугля черные дыры, есть ли у меня синдром дефицита внимания[8] и были ли Мик Джаггер и Дэвид Боуи друзьями. Я также написала по электронной почте Рэйчел, которая теперь жила по ту сторону пролива Ла-Манш, чтобы признаться, что у меня определенно синдром дефицита внимания и гиперактивности. Мне казалось, что я порхала от одной задачи к другой, но вечно ничего не было сделано. Я была неряшлива, забывчива, мне было трудно сосредоточиться.

Рэйчел написала в ответ: «Не знаю… Все, о чем ты говоришь, больше похоже на депрессию. Неспособность сосредоточиться на самом деле – один из симптомов депрессии. Может, тебе стоит с кем-нибудь поговорить…»

Что она имела в виду под «все, о чем я говорю»? Я снова посмотрела на свое письмо. Моя подпись гласила: «С нетерпением ничего не жду».

Я быстро закрыла ноутбук.

Когда мы молоды, мы думаем, что наша жизнь будет творческой, яркой и полной. Но мало-помалу я загоняла себя в угол, и мой единственный путь вперед все больше напоминал длинный темный коридор с захлопнутыми дверями. За исключением, конечно, того, что в эпоху неограниченного доступа к социальным сетям двери были фактически стеклянными и я могла взглянуть на каждого из моих модных современников, живущих своей лучшей фотогеничной жизнью с 15–20 ближайшими друзьями.

По сути, я создала вокруг себя крепость, заваленную книгами и вывеской на стене с надписью «ВЫ МНЕ ВСЕ РАВНО НЕ НУЖНЫ!».

Но были нужны. Рэйчел это видела. Мне тоже надо было это увидеть. Пришло время вырваться из моей все более некомфортной зоны комфорта. Я знала, что не впадаю в депрессию из-за того, что я интроверт. Я была интровертом, у которого случилась депрессия. Я ненавидела того, кем стала. Я хотела начать все сначала.

Поэтому я записалась в спортзал.

Возможно, это не похоже на решение проблемы, которая у меня действительно была. Прежде чем вы подумаете, что это история о том, как потеря веса изменила мою жизнь, вылечила депрессию и сделала меня миллионером, я должна предупредить, что это не так. Это история о моих первых, робких шагах во внешний мир. Медленном возвращении в общество. О том, как выбраться из дома. Первые шаги, которые я делала как зинтроверт, старающийся больше не быть им. Но это также история о чем-то гораздо более важном: обмане. И упражнении «планка».

Это было заманчиво, потому что тренажерный зал предлагал бесплатное членство тем, кто посещает три занятия в неделю и выиграет их соревнование по фитнесу и потере веса. Оглядевшись, я увидела, что девушки в этом зале были в отличной форме. У них были туго затянутые хвосты. Они казались удовлетворенными. Женщины, которые, вероятно, осуществили мечты своих родителей, став врачами-юристами-банкирами, а не женщины, чьи задницы обрели форму диванных подушек, пока они писали о различных способах зашнуровывать ботинки. Не такие, кто праздновал дни чистых волос.

Если я все сделаю правильно и выиграю соревнование, у меня будет бесплатное членство и я сразу же присоединюсь к группе людей, у которых, казалось, жизнь налажена. Может быть, мне удастся даже завести пару друзей. Я также стану более подтянутой и, возможно, более счастливой (выше уровень эндорфинов, смогу сама двигать мебель, модный шампунь в раздевалке и т. д.).

Я была уверена, что выиграю конкурс, потому что легко выиграть в чем-то подобном, когда больше ничего не происходит в твоей жизни. И я была права. Неделю за неделей количество соперников сокращалось из-за того, что люди выбывали из соревнования, не посещая необходимые три занятия.

К последней неделе все свелось к двум возможным победителям. Ко мне и Портии.

К сожалению, у меня развилась глубокая неприязнь к Портии.

Я связала свое будущее с этим дурацким соревнованием и теперь должна была выиграть. Я стала обдумывать сухие факты: финальное взвешивание было через неделю. Соревнование основывалось только на проценте потерянной массы тела. Итак, что влияет на наш вес? Жир, мышцы, кости. И вода.

Вот еще один совершенно нормальный факт, с которым я столкнулась во время одного из своих ночных забегов по интернету: борцы и боксеры регулярно сбрасывают по четыре–семь литров водного веса в течение нескольких дней, чтобы попасть в свою весовую категорию.

Я быстро провалилась в бездну блогов борцов и боксеров, написанных исключительно для парней по имени Брэндон. Эти блоги содержали подробные инструкции по быстрой потере водного веса. Там были простые трюки, такие как употребление черного кофе (отличное мочегонное), и даже более экстремальные, такие как кофеин в таблетках и чай из одуванчиков. Но я ведь могу пить кофе, верно? Нормальные люди так делают. Я уже пью кофе каждый день.

Настал момент выбраться из моей все более некомфортной зоны комфорта. Так что я записалась в спортзал.

С самого первого раза, когда я рухнула на диван в отчаянии из-за Портии, Сэм был терпелив со мной и поставленной мной задачей. Это продолжалось вплоть до дня перед финальным взвешиванием, когда я объясняла, что душ в день соревнований – ошибка новичка, потому что тело впитывает воду через кожу. Это может привести к набору веса. Душ может быть решающим фактором при победе или поражении.

– Ты подписалась на этот конкурс, чтобы стать здоровой и счастливой, а теперь все, о чем ты говоришь – это победа над кем-то по имени Портия, преимущества таблеток с кофеином и причины, по которым ты больше никогда не собираешься принимать душ.

– Я не собираюсь только завтра принимать душ! – крикнула я в ответ. – И я не стала покупать кофеин в таблетках. Это было бы безумием.

Я снова открыла блоги борцов, где прочитала, что наиболее универсальной и рекомендуемой стратегией является посещение сауны.

Но это не должно было быть какой-то избавляющей от токсинов, скандинавской, приятной поездкой в спа. Сауна служила одной цели: испарить воду из моего тела. Чтобы максимально пропотеть, Брэндоны советовали оставаться полностью одетым.

Мне нравятся сауны. Я могу пойти в сауну. Ходить женщине в сауну – это же не преступление? Разве женщина не может пить черный кофе, ходить в сауну и отказываться от душа? Ну конечно же! Конечно, она может, сказала я себе. Женщина легко может проделать все это в совершенно обычный день.

Очевидно, Сэм был прав. Я совсем забыла, почему пошла в спортзал, слишком поглощенная победой над Портией. Часть меня знала, что чертовски сомнительно делать такие вещи. Мне не нравилось, кем я становлюсь, – но уже больше года я чувствовала себя неудачницей и отчаянно стремилась к победе. Я была близка к нижнему пределу.

В день финального взвешивания я пришла в сауну. Уселась на горячие деревянные доски, одетая в черную футболку с длинными рукавами, черные спортивные штаны и шерстяные носки. Сухой жар охватил мое тело. Одетая как ниндзя, который очень заботится о себе, я закрыла глаза и откинулась назад.

Я думала о блогах борцов, которые привели меня сюда. Как и я, мои опытные герои-борцы знали, как пожертвовать собой, чтобы получить желаемое. Я думала о том, как они полностью поймут меня: сидеть в сауне и потеть пару минут стоит того, если ваша жизнь вернется в нормальное русло и вы сэкономите деньги на членстве в тренажерном зале.

В сауне было невыносимо, но я уже проделала самую трудную часть – выбрала быть двуличным ублюдком. Теперь мне оставалось только выдержать 15 минут жары. Просто закрой глаза и пережди. Это я могу сделать. В такую жару я могла быть стоической, как пустынный жук.

Однако было трудно постигать дзен, потому что девушка с рецепции не оправдывала моих ожиданий. Она приходила проверить меня, испытывая подозрения по поводу моего поведения. Она распахивала дверь сауны, выпуская весь мой горячий воздух, а я подпрыгивала и снова захлопывала ее, показывая руками, что мы можем разговаривать друг с другом через тонкое стекло. Мы повторили эту процедуру несколько раз – она открывала дверь, а я захлопывала ее прямо у нее перед носом, чтобы сохранить тепло.

– Почему вы в одежде? Это безумие! Вы должны быть раздеты! – крикнула она мне через стекло. К этому моменту моя одежда промокла от пота.

– Нет. Я так хочу! – сказала я ей, не вдаваясь в дальнейшие объяснения. Я скрестила руки на груди. В третий раз я наконец закричала: – Господи Иисусе! Пожалуйста, просто уйдите!

Ошеломленная, она оставила меня в покое.

Я снова успокоилась. Во рту у меня пересохло. Я не могла пить воду, потому что это нарушило бы цель моего визита, но очень хотелось пить. Каждые 30 секунд я смотрела на часы. Прошло пять минут, а мне казалось, будто прошел целый час. Я потянулась к журналам в углу, чтобы отвлечься, но обнаружила, что все они были посвящены фитнесу для мужчин.

Я вяло пролистала страницы одного из них и наткнулась на статью о том, как летом оставаться в безопасности во время прогулок на свежем воздухе. Я рассеянно пробежала глазами блок фактов о тепловом ударе: «Вызванный чрезмерным потоотделением, обезвоживанием и перегревом, тепловой удар может привести к повреждению мозга или даже смерти». Э-э, о чем я только что прочла?

Из-за конкурса я забыла, зачем вообще пошла в спортзал. Но больше года я ощущала себя неудачницей и была близка к нижнему пределу.



Во рту стало еще суше. В тот день у меня не было с собой воды. Я обильно потела в очень горячей сауне. Я создала идеальные условия для теплового удара. Специально. Неужели я собираюсь сама получить тепловой удар? Неужели у меня сейчас уже тепловой удар? Что вообще такое этот тепловой удар?

Я запаниковала. Я будто умирала в этой сауне. Я тут же увидела свой некролог: «Она получила тепловой удар, пытаясь выиграть бесплатное членство в спортзале на севере Лондона». Моим родителям сказали бы, что я умерла одетой, как убийца, читая руководство по 8-минутному упражнению для идеального пресса.

Меня словно готовили на медленном огне, но где-то глубоко внутри меня повеяло холодом. Я сошла с ума. Я не теряла рассудка, мой рассудок давно покинул меня сам.

Я открыла дверь сауны.

Позже, попивая воду в кафе, я уставилась в пространство. Я выпила еще воды. Я пошла домой и легла на диван, потому что у меня хватило сил только на это.

Что со мной случилось? Без работы, без друзей, а теперь и без рассудка[9].

Я не горжусь тем фактом, что момент прозрения случился в сауне за прочтением Men’s Health. Я совершенно потерялась. Я больше не знала, где кончается моя естественная интроверсия и начинаются депрессия и одиночество. Когда-то ведь я была счастливым интровертом, но мне удалось закопать себя в яму с помощью страха, неуверенности и застоя.

В тот день я подытожила имеющиеся факты: моя жизнь была незначительной и я хотела посмотреть, понравится ли мне более насыщенная. А насыщенная, как я знала в глубине души, означала открытие моего мира, особенно другим людям. Куче людей. Я прочитала много статей о том, как трудно заводить друзей в 30 лет, и знала, что людям вроде меня будет еще хуже. Мой образ действия в дружбе был таким: а) ты – мой лучший друг, и я рассказываю тебе все свои интимные секреты; б) ты незнакомец, опасный и неизвестный, готовый напасть в любой момент.

Я смотрела в окно кафе на мир, проплывающий мимо меня. Я скучала по своим друзьям, разбросанным по всему миру. Я скучала по чувству восторга от происходящего. Реальность была такова: я чувствовала, что моя жизнь проходит мимо. Я знала, что должна была делать.

Я бы говорила с новыми людьми – не просто смол толк[10], а с фразочками в духе «И как твой отец к этому отнесся?».

Я бы выступала на публике. Я бы путешествовала одна и заводила новых друзей в дороге, я бы отвечала согласием на приглашения, я бы ходила на вечеринки и не была бы первой, кто с них уходит.

И если я переживу все это, то попытаюсь покорить Эверест для застенчивых людей: выступлю на стендапе. Вместо того чтобы «выбрать свое собственное приключение», я выберу свой собственный кошмар.

В конце концов, чтобы полностью искупить вину за то, что я слишком рано включила свет на своем двадцать втором дне рождения, я бы устроила званый ужин, пригласила людей, которых встретила на своем пути, и не выгнала бы их всех через час. Я бы развлекала, я бы болтала, я бы праздновала.

Это было бы похоже на бег трусцой: очень потно и неудобно, с учащенным сердцебиением и агонией, но, возможно, на пользу в долгосрочной перспективе.

Другими словами, я была бы экстравертом.

Я дала себе год.

Также известное как Кольцо Всевластия – магическое кольцо из романа-эпопеи Дж. Р. Р. Толкина «Властелин колец», изданного в 1954–1955 годах и затем экранизированного. – Прим. ред.

Поведенческое расстройство, симптомы которого – проблемы с концентрацией, гиперактивность и импульсивность. – Прим. ред.

Да, кстати, я выиграла соревнование по потере веса. Портия была не настолько сумасшедшей, чтобы идти на такие меры. Только я и Брэндоны всего мира готовы пойти на подобное.

Small talk, или светская беседа – легкий разговор на нейтральную тему вроде погоды или пробок на дорогах. – Прим. ред.

Разговоры с незнакомцами, или Новые люди

Мужчина, сидящий рядом со мной, хорош собой. Высокий, смуглый и красивый. Добрые голубые глаза. Клетчатая рубашка. Закатанные джинсы.

Мы смотрим искоса друг на друга и встречаемся взглядами. Я делаю глубокий вдох.

– Я живу далеко от родителей, и они думают, что я счастливее, чем есть на самом деле. Я не могу представить момент, когда они узнают, что иногда я реально не знаю, что делаю со своей жизнью, – говорю я ему.

Он моргает. А потом говорит:

– Я не видел свою семью 10 месяцев, и я только что понял, что не скучаю по ним. Я боюсь, что это делает меня плохим человеком.

Снова моя очередь.

– Мне страшно, что я никогда не заработаю достаточно денег, – говорю я. – Такое чувство, что после уплаты налогов у меня не остается денег. Вообще. Боюсь, я всегда буду бороться с этим.

Твоя очередь, приятель.

– Я чувствую себя хуже своей жены, потому что она зарабатывает значительно больше меня, – говорит он.

Он действительно шел до последнего.

– Все мои самые близкие друзья разъехались, или мы отдалились друг от друга. Теперь мне страшно, что у меня никогда не будет нового близкого друга, которому я могла бы что-то рассказать. Это печалит меня, – произношу я, и мой голос слегка дрожит.

– Мне очень трудно заводить новых, настоящих друзей. Вот почему я пришел сюда сегодня вечером. Я сказал жене, что у меня дела на работе – она не знает, что я здесь.

Звонок.

Мы с Крисом записались на один и тот же семинар. В объявлении говорилось, что занятие научит нас налаживать тесные связи с другими людьми. Никто из нас не знал, что это означает рассказ унизительных личных секретов незнакомцам. Они не упоминали этого в брошюре.

– Если то, что вы рассказываете, заставляет вас чувствовать себя неудачником, то вы все делаете правильно! – ободряюще кричит Марк, руководитель нашей группы.

Мы с Крисом согласно киваем друг другу и рассаживаемся на свои места.

Отлично справились.



Отличительной чертой экстравертов является то, что им нравится находиться в окружении других людей. И, предположительно, взаимодействовать с ними. Даже разговаривать с ними. Ну это как-то слишком.

Если, как и я, вы знаете лишь горстку людей, то большинство из этих «других людей», с которыми вы взаимодействуете, будет незнакомцами. Итак, вот первый серьезный камень преткновения в моем экстравертном году: я боюсь разговаривать с незнакомыми людьми.

В Лондоне я быстро усвоила: если ты разговариваешь с незнакомцем в общественном месте, он смотрит на тебя так, словно ты ударил его по лицу, потрясенный и обиженный. Еще и полный предательства, потому что вы нарушили общественный договор, которому мы все согласились следовать: никого, кроме вас, не существует. Не один британец говорил мне, что только американцы и сумасшедшие разговаривают с незнакомцами. И, учитывая репутацию северян, весь Йоркшир. Но еще один мучительный момент – вечное ощущение, что все могут подслушать ваш неловкий разговор.

Несколько лет назад я нашла коробку со значками в местном кафе в Лондоне. Я достала оттуда один. На нем было написано: «Я разговариваю с незнакомцами». Я тут же отшвырнула его, испугавшись, что кто-то заметил, как я его держу. С таким же успехом на нем могло быть написано: «Я ем пауков».

Для меня разговор с незнакомцами – это что-то, что вы делаете в самом крайнем случае: заблудились в незнакомом районе, сдох телефон, сломана нога, шторм – и только если все это происходит одновременно.

Я знаю, что не одна испытываю это. Во время часа пик в городах мы все стоим сплющенные в общественном транспорте, словно обнимаемся в полной тишине. Да, я засуну свое лицо тебе под мышку, но поговорить с тобой? Никогда.

Однако я вернулась за тем значком. Мне пришло в голову, что «Болтливый турист» был бы отличным костюмом на Хэллоуин, которым можно пугать лондонцев.

Я забыла о значке на долгие годы, пока не прочитала статью, которая меня удивила: по-видимому, когда люди вынуждены разговаривать с незнакомцами, это делает их счастливее.

Примерно в тот же период времени, на рейсе из Нью-Йорка в Лондон, я сидела в ряду с двумя мужчинами. Я сразу же перешла в свой режим по умолчанию: надела наушники и уставилась прямо перед собой. Не разговаривай со мной, меня здесь нет. И это, похоже, сработало, потому что они повернулись друг к другу. Довольно скоро они уже обменивались рецептами барбекю, а потом изливали душу и показывали друг другу семейные фотографии на своих телефонах. К тому времени, как мы приземлились в Хитроу, один пригласил другого на празднование своего дня рождения в пятницу.

Я боюсь разговаривать с незнакомыми людьми. В Лондоне я не раз слышала: с незнакомцами разговаривают только американцы и сумасшедшие.

Для меня это было удивительно. Если это было результатом 6-часового полета, то сколько же я потеряла, игнорируя дюжины, если не сотни незнакомцев, которых видела каждый день? Неужели я упускаю секреты, меняющие жизнь, дни рождения и сочувствующих людей, на плечах которых можно поплакать?

Экстраверты любят проводить время с другими людьми, поэтому мой первый шаг – попытаться почувствовать себя комфортно в общении с этими людьми. От одной мысли у меня начинают чесаться ладони.

А что, если у меня плохо получается?

Неужели меня навсегда изгнали бы из английского общества и выслали на остров, полный сумасшедших и болтунов: американцев, людей со станции Оксфорд-стрит, пытающихся спасти твою душу, продавцов автомобилей, 7-летних детей и мужчин в барах со смертельно высоким уровнем доверия?

Это кажется несправедливым: я не хочу на этот остров.



В первый день я решаю, что лучше всего начать так, как я собираюсь делать все: рухнуть в объятия первого потенциально разрушающего жизнь эксперимента.

Глубоко вздохнув, я целенаправленно подхожу к женщине на автобусной остановке в 8 утра, и она тут же отворачивается. Я сажусь на верхнем этаже автобуса вместе с еще несколькими утренними пассажирами. Женщина, сидящая рядом со мной, полностью погружена в свой телефон – играет в Candy Crush. В автобусе никто не разговаривает. Мое сердце бешено колотится, пока я мысленно репетирую разные реплики об игре, но затем женщина замечает, что я смотрю на ее телефон. Я чувствую себя так, будто она только что поймала меня, заглядывающую в ее декольте. Я прерываю миссию.

Расстроившись из-за неудачи с автобусом, я решаю пойти по легкому пути. Подхожу к незнакомому бариста в местном кафе. Я ведь могу это сделать, правда? Я просто разговариваю с милым парнем в ожидании кофе.

– О, ты новенький! – говорю я, полная уверенности, что он должен ответить, потому что быть дружелюбным с клиентами – это часть его работы.

– Я работаю здесь уже три года, – отвечает он.

Посетитель, стоящий рядом со мной, смеется.

Маленькая часть меня умирает.

Я читала, что одиночество или изоляция – это фактор риска ранней смерти. Возможно, разговоры с незнакомцами спасут мне жизнь. Хотя в данный момент кажется, что они только укоротят ее на пару-тройку лет. Мне понадобится помощь. Нужен профессионал. Но кто?

На следующий день, держа в руке значок «Я разговариваю с незнакомцами», я понимаю, что мне понадобится кто-то, кто проведет меня через этот год неизведанной территории. Эксперты. Гуру. Наставники. Люди, которые помешают мне экстравертировать прямо с обрыва вниз.

Проведя небольшое исследование, я решаю позвонить Стефану Хофманну, заведующему лабораторией психотерапии и изучения эмоций Бостонского университета. Он регулярно помогает людям побороть страх взаимодействия с другими. С легким немецким акцентом он говорит мне: «Социальная тревога – совершенно нормальное явление. Мы – социальные животные. Мы хотим быть принятыми нашими сверстниками и не хотим быть отвергнутыми. Если у людей нет социальной тревожности, значит, с ними что-то серьезно не так».

Так, это уже кое-что.

Я спрашиваю Стефана, считает ли он, что разговаривать с незнакомыми людьми за пределами Англии было бы легче, потому что мне это кажется особенно сложным. К тому времени, как я перестану унижаться в этой зеленой и приятной стране, мне, возможно, придется переселиться куда-нибудь еще.

– Я думаю, это зависит от города. Например, Бостон сложнее, чем Нью-Йорк, где люди более разговорчивы. А я из Германии, где мы очень крепко привязываемся друг к другу. С немцами едва ли можно заговаривать. Но они всегда готовы прийти на помощь, как только вы заручитесь их вниманием, – говорит он.

Его опыт показывает, что эффективное лечение социальной тревожности – одна из форм экспозиционной терапии: нужно поместить людей в их худший кошмар, где они гарантированно будут многократно отвергнуты. Например, он может указать пациенту встать на обочине дороги и очень громко петь. Или подойти к сотне незнакомцев в метро и попросить у них 400₤. Или каждый день проливать на себя чашку кофе в людном месте.

Просто, понимаете… ваши главные КОШМАРЫ.

Но, объясняет Стефан, «никто не будет увольнять тебя, разводиться с тобой или арестовывать тебя, если ты будешь делать такие вещи». В 80 % отзывов о нем говорится про облегчение тревоги. Значит, в этом безумии может быть действенный метод.

– Что… что бы вы мне посоветовали?

Я должна спросить.

– Ну, а чего же ты боишься?

Затем следует импровизированная терапевтическая сессия, во время которой я после пары толчков признаюсь, что больше всего боюсь, как бы незнакомец не подумал, будто я странная и глупая.

– Тогда будет лучше, если мы построим беседу, в которой ты подойдешь к незнакомцу и скажешь что-нибудь совершенно глупое, – предлагает Стефан. – Я бы хотел, чтобы ты спросила незнакомого человека: «Простите, я тут кое-что забыла. В Англии правит королева? Если да, то как ее зовут?» Тебе придется сказать именно эти слова и ничего больше.

Мое сердце начинает колотиться. Но он не прекращает говорить.

– Чтобы задать этот вопрос, тебе не следует выбирать милых старых леди или дружелюбно выглядящих людей. И ты не должна говорить: «Простите, я вроде забыла, кто такая королева…» – потому что это безопасное поведение, оно не позволит тебе преодолеть свой страх, – добавляет Стефан.

– Отлично, – говорю я. Я скорее сломаю обе ноги во время сильного тайфуна в пугающем чужом районе, чем задам незнакомцам в Лондоне самый глупый вопрос, который только могу придумать.

– Как ты думаешь, каковы будут последствия, если ты это сделаешь?

Отличный способ вылечить социальную тревожность – экспозиционная терапия. К примеру, спросить у лондонца в метро, кто королева Англии.

Я говорю ему, что незнакомец подумает, что я лгу, шучу или страдаю амнезией. Или, что наиболее вероятно – а для меня губительно, – примет меня за идиотку.

– Да, и что тогда произойдет? Представь себе это.

Я закрываю глаза.

– Они закатывают глаза и уходят. Или, если это будет в метро, все будут смотреть на меня и думать, что я глупая и странная.

– Отлично. Отлично, – говорит Стефан. – То, что ты описываешь, – это реалистичный сценарий, с которым мы все могли бы жить: мы спрашиваем кого-то, он закатывает глаза и уходит. Итак, человек думает, что ты глупая, и все. Жизнь продолжается. В мире живут миллионы людей – найдутся те, кто сочтет нас глупыми, и в этом нет ничего страшного.

– Только мысль об этом пугает меня, – говорю я ему.

– Ну, знаешь, что я думаю? – отвечает Стефан.

– Что? – спрашиваю я.

– Как насчет того, чтобы попробовать?

Я нервно смеюсь. Стефан смеется над моей реакцией. Мы смеемся. И смеемся.

Я вешаю трубку.

Я бросаю взгляд на диван, потом снова на телефон. И на значок в моей руке.

«Я разговариваю с незнакомцами».

Я встаю и хватаю пальто.



Я так нервничаю, что начинаю бояться, как бы меня не арестовали. Вероятно, меня следует арестовать за то, что я собираюсь сделать: нарушение общественного порядка и личного пространства. (Это эмоциональное насилие? Думаю, это вполне может быть еще и эмоциональным насилием.)

Мужчина идет навстречу мне по платформе метро. Ему чуть больше 40, на нем темно-синий костюм, и он выглядит так, словно спешит. Он приближается. Еще ближе.

Я машу рукой перед его лицом. Он резко останавливается и удивленно смотрит на меня.

– Простите, я забыла… – произношу я и замолкаю.

Он выжидающе смотрит на меня.

– Э-э, а в Англии правит королева? И если да, то как ее зовут? – заикаюсь я.

– Королева Англии? – повторяет он, недоверчиво подняв брови.

– Да. Она правит? Кто… кто она? – спрашиваю я.

– Виктория, – говорит он.

Этого не было в сценариях, которые я себе представляла.

– Виктория? – уточняю я.

– Ага.

– Значит, вы говорите, что королеву Англии зовут Виктория? – Теперь я тут ничего не понимаю.

– Да, – говорит он и запрыгивает в поезд. Я в таком замешательстве, что сразу же останавливаю взгляд на следующем человеке, которого вижу: еще один мужчина, на этот раз лет 20, ростом не ниже 180 сантиметров, одетый в спортивный костюм. Я быстро задаю ему тот же вопрос, и он смотрит на меня с ошеломленным презрением.

– Виктория, – говорит он и уходит.

Ладно, экстравертный эксперимент в сторону – неужели никто не знает, кто сейчас королева Англии[11]?

А знаю ли я, какая королева сейчас правит в Англии?

В смятении, я останавливаю четырех женщин подряд, и каждая из них говорит мне: «Елизавета». Некоторые удивляются и смеются, некоторые останавливаются испуганно, и все они смотрят так, будто до меня очень долго доходит. Одна спрашивает, все ли со мной в порядке. Но никто не звонит в полицию.

Я не умерла.

Стефан был прав.

Конечно, теперь у меня есть серьезные сомнения относительно понимания среднестатистическими британцами истории и текущих дел в стране. Но я-то? Я в порядке. Даже лучше, чем нормально. У меня просто кружится голова после этого неравного боя. Я практически бегу домой, от радости подбрасывая в воздух листья.

Некоторые люди говорят, что глупых вопросов не бывает. Но, задавая глупейшие вопросы, я взглянула в лицо своему страху говорить со случайными незнакомцами.

Мой уровень уверенности был невероятно высок. Типа как у высоких-американских-мужчин-после-четырех-бутылок-пива. Может быть, я действительно могу быть такой.

На следующий день я ем в одиночестве в суши-баре, наслаждаясь своим обеденным уединением. Как только я откусываю кусочек острого тунца, я резко чихаю, и суши оказываются на моих черных джинсах. В этот момент я слышу мужской голос за своим плечом:

– Не возражаете, если я сяду здесь?

Мой рот набит едой, из носа течет, повсюду кусочки риса, и бизнесмен в костюме выжидающе смотрит на меня. О нет. Это ужасно. Это чудовищно. Для нас обоих.

Обращаясь к мужчине, я указываю на стул, киваю и неуверенно говорю, прикрывшись салфеткой:

– Я чихнула. Извините.

Он садится.

Я понимаю, что хуже уже ничего не скажу. Я делаю глубокий вдох.

Когда он наконец отрывается от телефона, я обращаюсь к нему.

– Откуда вы родом? – спрашиваю я.

Я уловила акцент. Он француз. Он улыбается, затем делает жест, как бы говоря, что собирается вернуться к своему обеду, но я не потерплю такого легкого поражения.

– Но откуда именно из Франции? Вы… поддерживаете брексит[12]? – Это не самая лучшая попытка начать разговор, но беседа проходит довольно приятно. (И да, он не поддерживает брексит.)

В ближайшие дни я буду обсуждать резкое похолодание семь раз.

– Как вы думаете, в этом году выпадет снег? – спрашиваю я у незнакомцев.

Никто не знает.

– Мне нужен кофе, – говорю я женщине лет 50, стоящей в очереди в кафе Pret.

– Да, – говорит она. – Кофе – это хорошо.

Все, кто слышит наш разговор, тоже хотят умереть.

Оказывается, очень трудно вести смол толк.

Я подхожу погладить многих собак и делаю вид, что это повод заговорить с их владельцами. Я завязываю разговор с женщиной, сидящей рядом со мной на мероприятии по сторителлингу, и мы болтаем о погоде. В автобусе я сижу позади ребенка и его бабушки, играющих в «20 вопросов»[13]. Я вдруг вмешиваюсь: «Это лиса?» Они недоуменно смотрят на меня, но постепенно принимают в игру (это был енот).

«Можно ли тут присесть?» У меня полный рот еды, из носа течет, а по столу разбросаны остатки моего ланча. Это провал.

Я чувствую себя доброй деревенщиной, оказавшейся в большом городе. Но как я ни стараюсь, я не могу говорить с людьми о чем-то, кроме повседневности. Стефан помог мне установить контакт с незнакомцами. Теперь мне нужен кто-то, кто помог бы мне познакомиться с ними поближе.

Поэтому я решаю обратиться к следующему эксперту – Николасу Эпли, профессору психологии Чикагской школы бизнеса Бута. Именно его исследования о том, что разговоры с незнакомцами по пути на работу делают нас счастливее, подтолкнули меня к этому приключению. Я говорю ему, как странно это звучит для меня: вы хотите сказать, что люди действительно любят разговаривать друг с другом в автобусе или метро? Разве это не ХУДШЕЕ место для общения с людьми?

– Ну, мне кажется, это самое легкое место, – говорит он. – Другие места – это места, где люди уже занимаются другими делами. В метро или автобусе они просто сидят и ничего не делают. Или играют в Candy Crush.

Ник говорит, что молчаливые вагоны лондонских поездов, вероятно, являются результатом феномена множественного невежества: все действительно хотят говорить, но думают, что остальные не хотят. Поезд может быть полон людей, которые хотят о чем-то поболтать, но все равно молчат.

Поэтому он проверил эту гипотезу в Чикаго. Испытуемые постоянно думали, что они больше заинтересованы в разговоре со своим соседом, чем их соседи в разговоре с ними.

– Мы отобрали людей и спросили у них: как вы думаете, какой процент ответит вам взаимностью, если вы заговорите первыми? В поездах мы получили 42 %, а в автобусах – 43 %.

Они ошибались. Фактический процент людей, которые были бы готовы вступить с вами в разговор, составляет почти 100 %. Все, кроме музыканта Моррисси, который, как гласит известная легенда, однажды сидел в пустой комнате на шумной голливудской вечеринке и одиноко пил чай.

– Очевидно, есть люди, которые не поддержат разговор, – говорит Ник, – но такое встречалось нечасто.

Я поражена тем, с какой уверенностью Ник это заявляет.

– Вы хотите сказать, что могли бы приехать в Лондон и целый день болтать с незнакомыми людьми в метро? – спрашиваю я.

– Именно так, – отвечает он.

Арестуйте этого человека.

Ладно, может, он и смог бы это сделать, но как насчет интровертов, которые хотят, чтобы их оставили в покое? Соответствуют ли результаты его исследований настоящей реакции интровертов и экстравертов?

– В наших экспериментах участвуют как интроверты, так и экстраверты. Мы устанавливаем личность в наших экспериментах – и дело не в том, что экстраверты более счастливы, разговаривая с незнакомцами, чем интроверты.

Это поражает меня. И дает немного надежды на остаток года.

Я рассказываю о своей проблеме: кажется, я не могу расширить рамки светской беседы. Я не могу наладить контакт: все заканчивается на обсуждении погоды, рода деятельности или имени собаки. Или того, какая сейчас королева правит.

– Только погода? – Похоже, Ник разочарован. – Вы можете придумать варианты лучше? – спрашивает он.

Конечно, я могла бы. Если бы была кем-то другим. Но в этом я безнадежна – я не знаю, как сделать лучше.

– Вам нужно больше раскрывать себя. Рассказывайте о себе. Задавайте личные вопросы.

Пока Ник наставляет меня на важные темы для разговора – что вам нравится в вашей работе, расскажите о своей семье, какое самое интересное место, где вы были в этом году, – я осознаю: я – взрослая женщина, слушающая урок о том, как вести разговор.

Я также понимаю, что не знала, как вести беседу с новыми людьми.

Если вдуматься, никто нас этому не учит. Ладно, технически жизнь делает именно это, но я встречала так много людей, которые тоже довольно плохи в этом: они не задают вопросов, не налаживают связь, не слушают, они перебивают или ничего не предлагают от себя.

Разговор – это то, что связывает нас с другими людьми больше всего, и мы должны учиться этому через взаимодействия в реальном мире. Я бы лучше провела это время за чтением книги.

Вот это «рассказать что-то личное» заставило меня почувствовать боль от укола старого страха быть отвергнутой.

Затем Ник напоминает мне, что социальная жизнь построена на взаимности.

– Несколько лет назад я проезжал через отдаленную часть Эфиопии и все время встречал матерей и детей возле их жилья. Все они смотрели на меня, словно на мертвеца: с абсолютно пустыми выражениями лиц. Это было самое неприятное чувство, которое я когда-либо испытывал в жизни. Но потом мне пришло в голову, что я смотрел на них точно так же, как они смотрят на меня. Поэтому я начал улыбаться и махать рукой, когда проходил мимо, – и я будто щелкнул по выключателю. Как только я начал улыбаться и выглядеть дружелюбно, они начали махать из своих окон, улыбаться мне и выбегать из своих домов, чтобы дать мне пять. Это правда мира, Джессика, – говорит он, называя меня полным именем, чтобы дать мне знать, что грядет что-то важное. – Никто не машет первым, но все машут в ответ.

Он отключается.



Позже на той неделе, прогуливаясь по своему району, я вижу мужчину, который рисует на улице. Я помню, что мне нужно первой помахать рукой. Я говорю себе, что у него добрые глаза, чтобы настроиться перед встречей. Как только я здороваюсь, он откладывает кисточку, и мы болтаем о районе (да, я уже начинаю болтать). Затем он удивляет меня. Он приглашает меня на частную художественную выставку в чей-то дом на следующей неделе. И вот так через несколько дней я оказываюсь в огромном доме: три этажа, высокие потолки, картины Пикассо на стенах. Одна кухня – как вся моя квартира. Я даю себе клятву: я обойдусь без пустых разговоров. Сегодня вечером я буду учиться у этих людей. Сегодня вечером я раскрою себя.

Я, взрослая женщина, слушаю урок по беседам с незнакомцами – какие вопросы задавать и что предлагать от себя. И понимаю, что вообще-то никто нас этому не учит.

Я целеустремленно прохожу по коридорам и вижу одинокого, стильного, но слегка устрашающего вида мужчину лет 60. Я боюсь с ним заговорить, поэтому решаю пройти мимо, а он тем временем приближается. Наконец я нахожу в себе силы. Я выскакиваю на него из-за угла, будто в ужастике.

– Привет, я Джесс, – говорю я. – А где вы живете?

Услышав себя, я осознаю, что это в то же время и довольно простой вопрос, и – в зависимости от того, как вы его поймете, – довольно пугающий.

Оказывается, Малкольм живет на красивой тихой площади, мимо которой я обычно прохожу.

Расскажите что-нибудь о себе, слышу я голос Ника в своей голове. Спросите его о том, что действительно хотите знать.

– Я заглядываю в окна этих домов почти каждый день, – говорю я. – С огромными кухнями, выходом во внутренний дворик и изумительными садами. Иногда я представляю, что живу там. Я всегда хотела знать, действительно ли это лучшее место для жизни?

– Так и есть, – говорит он.

И уходит.

Никто не говорил, что будет легко.

Я ищу свою следующую жертву и встречаю 50-летнего Дэйва, который переосмыслил себя и стал комиком. Он начинает разговор первым, пока мы стоим перед абстрактной картиной, где изображен кто-то, похожий на больного моржа. Мы обмениваемся советами по борьбе с творческим кризисом, который, как он говорит, лечится красным вином и музыкой Рода Стюарта. Пока все идет хорошо.

Я продолжаю контактировать (да, я уже начинаю контактировать) и к концу вечера заканчиваю разговор с художником с улицы, Роджером, который и пригласил меня. Он переводит тему на свои картины.

– Искусство – это единственное, что имеет для меня смысл, – говорит он. – Это свет, текстура и…

Нет. Нет, нет, нет. Я не хочу говорить о достоинствах искусства на этой выставке. Я думаю: что я действительно хочу знать об этом милом, любезном человеке?

– Роджер, какой был самый ужасный поступок в вашей жизни? – спрашиваю я. Я не могу поверить, что только что спросила об этом. Я на мгновение задумываюсь, не рассмеется ли он мне в лицо.

Но нет, он задумчиво смотрит в свой бокал с вином.

– Ну, я поджег кабинет рисования в своей школе, когда был подростком.

Бинго.

В прошлой жизни я бы прошла мимо этого человека. И вот я здесь, на самой шикарной вечеринке, на которой я когда-либо была, узнаю о преступлениях прошлого. И все потому, что я остановилась поздороваться. То исследование правдиво: это приносит мне удовольствие. Конечно, это не так весело, как перечитывать «Я захватываю замок»[14] у камина в деревянной хижине, но и не самое худшее времяпрепровождение.

Начать разговор с незнакомым человеком – как оторвать пластырь. Худшее – вначале.

Вечеринка вдохновляет меня идти дальше. Это не значит, что я перестаю нервничать перед каждым диалогом, – я нервничаю. Но это все равно что содрать пластырь. Надо сделать вдох, и после первоначального шока болезненная часть закончится. В один из вечеров я еду в поезде рядом с мужчиной и пытаюсь собраться с духом, чтобы заговорить с ним. Но я также не хочу, чтобы он подумал, будто я пристаю.

– Привет, – наконец говорю я. – Где вы купили этот пиджак? Мой муж ищет точно такой же.

Вот как хитро, а!

Сначала он удивляется и прижимает сумку к груди. Потом приходит в себя.

– В Финляндии, – отвечает он. Это не очень полезная информация, но пластырь уже сдернут.

Теперь финн начинает задавать вопросы. Он рассказывает, что живет в Лондоне уже пять лет. Оказывается, мы оба любим телешоу «Студия 30». Разговаривать с ним холодной дождливой ночью гораздо лучше, чем сидеть в каменном молчании, избегая зрительного контакта. Это не самая серьезная беседа, но когда он встает на своей остановке, он поворачивается ко мне и говорит:

– Было приятно познакомиться с тобой сегодня вечером.

Я осталась с другими пассажирами, которые смотрели на нас так, словно мы были научным экспериментом.

Так и есть. Это мой научный эксперимент. И я думаю, что он удался.



Вернемся к семинару. Я украдкой бросаю взгляд на мужчину в клетчатой рубашке и закатанных джинсах, пока Марк переключает следующий слайд своей презентации.

Марк указывает на слайд с картиной Эдварда Хоппера, где изображена одинокая женщина, смотрящая в окно[15].

– Мы, люди, чрезвычайно уязвимы. Мы – крошечные, незначительные существа на этой большой планете, несущиеся сквозь пространство в большой галактике. Мы настолько уязвимы, что упавшая с дерева ветка может убить нас.

Я сползаю по сиденью ниже и осторожно щупаю затылок.

– Нам нужны союзники, чтобы выжить, отсюда и потребность в общении. Мы все ищем глубокие связи с другими людьми, но с возрастом одиночество становится неизбежной частью жизни, – говорит он, снова указывая на картину Хоппера.

– Как быть общительным – тема сегодняшнего урока в «Школе жизни», проекте автора бестселлеров Алена де Боттона.



Я не знала, чего ожидать на занятиях, которые обещают научить тебя быть общительной. Когда мне было 12, мама заставила меня пойти на занятия по котильону[16] из программы этикета, популярной на юге Америки. Думаю, это была попытка сделать меня менее застенчивой. Я провела весь вечер в страхе, что учительница, миссис Флауэрс, изящная женщина на маленьких каблучках и с микрофоном, заговорит со мной.

Потом она положила микрофон, и я провела остаток ночи в ступоре, вынужденная танцевать фокстрот с 12-летним мальчиком с потными руками. Это было унизительно и отняло у меня годы. Я надеялась, что сегодняшний вечер не будет таким же.

Вечерние занятия проходят в подвале, и здесь собралось около 40 человек всех возрастов. Преподаватель Марк шутливо и уверенно посматривает на нас, а мы, добрые люди с Рассел-сквер, смотрим на него в ответ.

Без понятия, что привело 39 других людей в эту аудиторию. Но Британию недавно назвали столицей одиночества Европы, поэтому я предполагаю, что одна из причин – одиночество. Согласно недавнему исследованию, пялиться в экраны телефонов и игнорировать людей стало нашей новой нормой, которая, вероятно, также является причиной того, что мы забыли, как взаимодействовать с другими, подобными нам.

Одиночество было объявлено болезнью, и проводить время друг с другом – очевидное лекарство. Для этого, говорит Марк, нам нужно разговаривать. Но, подчеркнул он, это означает не просто повседневную легкую беседу, а глубокий, конструктивный разговор, который заставит нас почувствовать связь с другим человеком. Именно это и сказал мне Ник. Я вспоминаю его совет вести более личные разговоры, которому я следовала на вечеринке в галерее, – этот парень, похоже, действительно знал, о чем говорил.

Честно говоря, я даже рада, что мне разрешили погрузиться в более интересную область, потому что у меня что-то вроде аллергии на пустые разговоры. Я не хочу обсуждать работу, погоду и общественный транспорт. Интроверты, как правило, ненавидят болтовню (это не только неловкое социальное взаимодействие, но еще и бессмысленное и неблагодарное), но такой полноценный разговор, о котором говорит Марк, невероятно редок и труднодоступен, как мне уже удалось выяснить на улицах Лондона.

Нам говорят, что мы можем сделать разговор эмоциональнее и интереснее, учитывая, что у всех есть «внешнее Я» и «внутреннее Я». Внешнее говорит о погоде, фактах, блюдах на ужин и планах на выходные. Внутреннее – о том, что эти вещи на самом деле значат для нас и как мы к ним относимся.

Внутреннее связано с нашими страхами, надеждами, любовью, неуверенностью и мечтами. Внешнее занято логистикой, фактами, деталями, словно администратор. Внутреннее – это свадебные обеты, внешнее – это свадебный планировщик. Внутреннее любит смотреть в глаза, говоря о самых тайных желаниях, в то время как внешнее помогает отключиться от разговора, чтобы спланировать список покупок. Я для себя запомнила это так: «The Writing’s on the Wall» – альбом группы Destiny’s Child – это «внешнее Я» (с песнями «Jumpin’ Jumpin’», «Bug A Boo» и «Bills, Bills, Bills»). А альбом Бейонсе «Lemonade» – это «внутреннее Я» (с песнями «Pray You Catch Me», «Daddy Lessons», «Don’t Hurt Yourself»)[17]. Поняли?

Марк показывает нам короткое видео с вечеринки. В нем мужчина подробно описывает свою поездку на работу, прежде чем спросить женщину напротив, что она изучала в университете, чтобы рассказать о своей специальности. Затем она начинает рассказывать о своих любимых вегетарианских рецептах. Это пример «поверхностного разговора». Он кажется до жути похожим на происходящее на каждой (пусть и не частой) обеденной вечеринке, на которой мне довелось побывать.

В другом видео мужчина упоминает о смерти своей матери, а потом быстро переходит к теме футбола. Его прерывает женщина, которая спрашивает, как он относится к смерти матери, учитывая, что это было почти сразу после ее развода с его отцом. Как он справляется с тем, что происходит так много всего одновременно? Женщина на видео добрая, но кажется немного докучливой.

Марк останавливает ролик.

– Вы можете подумать: «Может, он не хотел говорить о своей матери, и со стороны женщины было невежливо расспрашивать его об этом». Но ведь это он начал. Он действительно хотел поговорить об этом, но не смог найти способа продолжить тему, – объясняет он. – Люди обычно с радостью отвечают на личные вопросы, если чувствуют, что человек, задающий их, искренен и добр.

Женщина передо мной угукает, громко соглашаясь. Мужчина лет 30 поднимает руку:

– Но ведь люди не всегда хотят делиться своими личными чувствами и жизнью, верно? Некоторым это может не понравиться.

Марк отвечает ему. Конечно, так может быть, но страх быть навязчивым сильно преувеличен. Более важный момент заключается в следующем: то, чего мы действительно должны бояться, – это быть скучными и умереть, так и не наладив ни с кем связь.

Затем он многозначительно смотрит на нас и медленно повторяет:

– Страх и жестокая реальность быть скучным и умереть, так и не наладив ни с кем связь, сильно недооцениваются.

Потом Марк хлопает в ладоши и просит половину аудитории повернуться к незнакомцу, сидящему справа, и рассказать о себе или том, что происходит в вашей жизни. Другой человек должен позаботиться о том, чтобы перевести разговор с внешнего уровня на внутренний, эмоциональный и полноценный.

Я поворачиваюсь к женщине, сидящей справа от меня. Ее зовут Линдси. Она американка. Из Алабамы. На ней жемчужное ожерелье и черный кашемировый джемпер.

Я дразню ее.

– Я скоро еду в Техас навестить свою семью, – говорю я.

Боже, эту тему можно развить очень широко. Семья. Напряженность в семье. Возвращение в Америку чревато тревогой или, возможно, тоской и сожалением.

– О… тебе предстоит долгий перелет. Как долго он длится? – спрашивает Линдси.

– Часов 11, – отвечаю я. Слишком поверхностно, Линдси.

– Подожди, дай я еще раз попробую. Ты… хм… ты устроишь себе шопинг? Черт! – говорит она.

Как мудрый гуру, я жестом приглашаю ее попробовать еще раз.

– Ты с нетерпением ждешь солнечную погоду? – осмеливается она.

Линдси не может этого сделать. Она не может задать более личный вопрос. Я думала, американцам это будет сделать легче, чем британцам.

Ну же, Линдси. Спроси меня о моей семье. Спроси меня, мучаюсь ли я от бессонницы, когда не могу понять, почему уехала так далеко от них, скучаю ли я с каждым годом все больше. Неужели я переехала только потому, что в Лондоне есть хорошие пьесы, уютные кафе и газеты, для которых я хотела бы работать? Спроси меня о чем-нибудь серьезном, Линдси.

Разговоры между парами вокруг нас бурлят, глубокие и личные, но Линдси теперь спрашивает меня, хочу ли я попробовать мексиканскую еду в Техасе. Я не могу скрыть своего разочарования. Раздается звонок, означающий, что теперь моя очередь копаться в душе Линдси.

Но сначала она должна рассказать о себе. Она делает глубокий вдох. И ничего не говорит.

Она не может придумать, что рассказать о себе. Справедливо. Может быть, она нервничает. Я решаю взять инициативу на себя.

– Как давно ты живешь в Англии? – спрашиваю я.

– Пять лет, – отвечает она.

– Что привело тебя сюда? – задаю вопрос я. Я все еще остаюсь на поверхности, но мне нужно с чем-то работать.

– Моего мужа перевели сюда по работе.

Я киваю, глядя в ее карие глаза.

– Так ты проводишь свои дни?

– Обычно просто сижу дома с детьми.

Я сделаю это. Я собираюсь идти глубже.

– Ты пришла на эти занятия, потому что тебе трудно заводить друзей? – говорю я, прыгая с места в карьер.

– Я просто подумала, что это может быть интересно, – отвечает она.

Она отклоняется от вопроса. Она не собирается углубляться. Она остается на внешнем уровне. Я прыгнула в холодную глубокую воду, а она стоит на берегу, вцепившись в свой жемчуг, даже не надев купальник.

– Ну, я просто подумала… – начинаю я. Но нет. К черту все это. Суть в том, чтобы добраться до главного. – Тебе одиноко, Линдси? – мягко спрашиваю я.

– ОДИНОКО? Я не одинока, – кричит она.

– Ничего страшного, если это так, – успокаиваю я.

– Я не одинока, – повторяет она снова, немного тише.

Я думаю, одинока. Как и все мы. Я вспоминаю картину Эдварда Хоппера. Мы все умрем в одиночестве, особенно Линдси.

Ладно, ЛАДНО, может быть, посыл был не в этом. И да, конечно, я провела с Линдси всего пять минут и мы совершенно незнакомы, но я искала эту искру для установления связи. Если подумать, Линдси могла бы быть лучшей ученицей на занятиях по котильону миссис Флауэрс, где нам говорили, что разговоры за ужином должны быть всегда вежливыми и приятными. Учитывая, что она родом из Алабамы, возможно, она уже прошла этот курс.

Звенит звонок, и я отворачиваюсь.

Во второй части урока Марк говорит нам, что делиться своими уязвимостями и неуверенностями – это самый быстрый способ установить настоящую связь с кем-то. Большинство людей хочет похвастаться своей жизнью, но это заставляет других чувствовать зависть или обиду.

– Дело не в том, что мы хотим, чтобы другие потерпели неудачу. Мы должны знать, что наши собственные печали имеют отголоски в жизни других людей. Вот что нас связывает. Сила может быть впечатляющей, но именно уязвимость создает дружеские отношения, – говорит Марк.

«Я собираюсь в Америку, навестить семью», – сообщаю я Линдси. Она упрямо не понимает намека. «И долго лететь?» – слышу я в ответ.

Я вспоминаю время, когда я действительно была связана с моей лучшей подругой детства, Джори. Мы знали друг друга с 10 лет, но стали лучшими друзьями в 14 – возможно, в самый хрупкий момент юности. Джори была открыта и уязвима для меня по многим вопросам: ее увлечения, недостатки, кому она завидовала в школе, первый поцелуй (он был во время школьной поездки в Париж с очень красивым французским мальчиком, который украл ее камеру и подарил ей неприятный ротавирус). Ее непоколебимая честность заставляла меня чувствовать, что я могу рассказать ей что угодно без осуждения, и мы стали очень близки.

Мы меняемся местами, и я оказываюсь в паре с еще одной девушкой, на этот раз в балетках и черных колготках. Она настолько миниатюрная, что ей может быть 12 лет, но, вероятно, все же около 22. На экране Марк выводит список вопросов, которые помогут нам начать глубокие разговоры. Я задаю ей один из них.

– Расскажи мне об одном из своих сожалений, – прошу я ее.

– Я ни о чем не жалею, – говорит она.

– Ты ни о чем не жалеешь?

– Ага, – отвечает она.

– Ни о чем? Серьезно?

– Ну, я действительно довольна своей жизнью. Если бы я могла что-то изменить, то все было бы иначе, не так ли?

Да ладно. Это не был вопрос с «эффектом бабочки», когда разговор об одном изменении сбивает с толку весь ход вашей жизни – это был чисто гипотетический вопрос. Кроме того, это хвастовство! Наглое хвастовство! Хвастовство здесь незаконно – я ненадолго подумываю доложить об этом Марку.

К счастью, раздается звонок, и я возвращаюсь на свое место. Может быть, это я делаю все неправильно. Я была в паре с двумя женщинами, которым не особо удались глубокие разговоры, но, возможно, я ожидала слишком многого.

А потом идет главное: «чувствительный теннис».

Марк, теперь уже слегка всезнающим тоном, говорит нам:

– Мы думаем, что должны быть впечатляющими, чтобы быть интересными. Но осознание нашей неудачи связывает нас больше, чем рассказ о наших успехах.

В следующем упражнении мы должны встретиться с новым партнером и отбивать наши неуверенности, страхи и эмоции, как теннисистки Серена и Винус Уильямс. За исключением того, что вместо подач, летящих со скоростью 190 километров в час, это личные признания и секреты, которые на самом деле причиняют боль примерно такую же, как удар теннисным мячом прямо в грудь.

Единственные правила в этой игре: мы не можем комментировать высказывания другого человека. Наш ответ – столь же неловкое признание. Как неудачники.

Вот так я и познакомилась с Крисом.

– Иногда мне кажется, что я хочу завести ребенка, просто потому что боюсь умереть в одиночестве, – говорю я ему.

Он слушает, но его лицо ничего не выдает.

– Я чувствую себя хуже своих коллег по работе и сожалею, что не поступил в университет, – говорит он. – Вообще-то я не уверен, что достаточно умен, чтобы поступить туда.

Вот, с этим уже можно работать.

Крис говорит: «Я жалею, что не поступил в университет. Но я даже не уверен, что достаточно умный для этого». Вот. С этим можно работать.

По сравнению с Линдси и женщиной без сожалений, Крис – достойный противник.

И, как и говорил Марк, я чувствую связь с Крисом после нашего «теннисного матча». Мы только что пережили жестокую серию личных откровений и выползли на другую сторону, истощенные, но наполненные эндорфинами. Это похоже на облегчение, которое приходит после того, как хорошо поплачешь. Общее эмоциональное смятение означает, что я чувствую родство с Крисом, несмотря на то, что мы только встретились. Особенно потому, что он был таким добрым, честным и непредвзятым. Выполняя упражнение, мы оба осознавали, насколько нелепо это было. Прежде чем каждый из нас выговорился, мы немного посмеялись, так что звучало это примерно так:

– Ха-ха-ха, вот моя глубочайшая, самая темная тайна, которую я действительно ненавижу в себе, – наслаждайся! Ха-ха… иногда я плачу по ночам так сильно, что это будит моих соседей… Ха-ха-ха.

Как бы неловко это ни звучало, говорить такие вещи совершенно незнакомому человеку гораздо легче. Тот, кто ничего о вас не знает, не может судить вас должным образом или рассказывать ваши секреты общим знакомым. Это освобождает. Удивительно и то, что они готовы поделиться с вами в ответ. Если бы вы увидели Криса на улице, то решили бы, что у него есть все. Он хорошо выглядит, с отличной работой, женат на успешной женщине и поддерживает футбольную команду, которая стабильно выигрывает.

И так же одинок и потерян, как и любой из нас.

Когда мы уходим, Марк говорит, что нам следует подумать о том, что именно мы бы хотели узнать в следующий раз, когда будем проводить время с друзьями или встретим кого-то нового.

– Подумайте об ужине с друзьями, – говорит он. – Мы тратим столько времени на уборку дома и готовку, но потом просто ведем разговоры, которые остаются поверхностными. Мы можем углубиться. Мы можем все исправить. Мы можем изменить ход разговоров и наладить отношения на всю жизнь.

В конце урока раздается вздох облегчения. Это были очень сильные эмоциональные американские горки. Занятие длилось два с половиной часа, и я возвращаюсь домой с сокровищницей секретов, чтобы унести их с собой в могилу. Но я чувствую, что у меня появился новый взгляд на жизнь. Это нормально – углубляться. Это нормально – делиться своими худшими недостатками. На самом деле, это поощряется – и это здорово.

Большинство людей в аудитории, кажется, чувствует то же самое. Наши лица выглядят слегка шокированными, когда мы выходим за дверь. Я вдруг останавливаю Криса на выходе.

– Хочешь быть друзьями? – спрашиваю я его. Все правила этикета выброшены в окно.

– Конечно, – говорит он и записывает свою электронную почту на листке бумаги.

Я иду домой в приподнятом настроении. Я представляю, что мы встречаемся как новые лучшие друзья и ведем долгие, полноценные разговоры за воскресным обедом. Это может быть началом чего-то прекрасного.

На следующее утро, в холодном свете дня, реальность подкрадывается. О чем я только думала? Мы с Крисом никогда не сможем быть друзьями в реальной жизни. Я слишком много знаю! Он солгал жене о том, где находится. Я знаю, что ему стыдно, потому что он получает меньше, чем она. Мы оба знаем друг о друге самые унизительные вещи – и буквально ничего больше. Если бы он знал, что увидит меня снова, то, я уверена, никогда бы не рассказал мне ни одного из своих секретов.

Я посылаю ему письмо, в котором говорю, что была рада с ним познакомиться, но он не отвечает, и я чувствую облегчение. Крис знал, что это ни к чему не приведет. У нас был момент со странным «теннисным матчем» страхов и тайн посреди аудитории, который я запомню навсегда. Это было невероятно и заставило нас обоих чувствовать себя менее одинокими. Но это все, что может быть. Я начинаю по-настоящему понимать фразу «Я могу тебе рассказать, но тогда мне придется убить тебя». Наша зарождающаяся дружба – жертва вынужденной чрезмерной откровенности. Мы никогда больше не встретимся.

Итак, Крис где-то там, в этом мире, просто бродит, зная о моей глубочайшей неуверенности. Зная, что я волнуюсь из-за того, что бедна, неполноценна и бездетна.

Что я натворила?



Через несколько недель после занятия я сажусь на поезд Eurostar до Парижа навестить Рэйчел. Я сижу у окна рядом с пожилым французом лет 70. После безжалостной болтовни прошлого месяца я планировала просто смотреть в окно или читать книгу, но спокойствие было грубо нарушено чрезвычайно громкой девушкой 20 лет, кричащей на свою подругу.

– Уиллу стыдно за меня, потому что я такая шумная. Он думает, что я злая и грубая. Но я же веселая! – громко рассказывает она подруге, которая, кажется, онемела от словесной атаки, обрушившейся на нее.

Я лихорадочно роюсь в сумке в поисках наушников.

– Знаешь, если бы Уилл умер, мне было бы грустно, но уж точно не так, как если бы умер мой бывший Стив. Если Стив умрет, я буду уничтожена! Если Уилл умрет, я буду в порядке, – продолжает она.

Я переворачиваю сумку и высыпаю все содержимое на откидной столик в поисках наушников.

– Уилл всегда такой: «Не говори так громко на публике – вокруг же полно людей».

В этот момент она начинает активно жестикулировать, и я не могу не подумать, что бедный Уилл – милый парень.

– Мне насрать на всех этих людей! – заключает она.

Я вспоминаю слова Стефана:

– Отсутствие социальной тревожности – это признак психопатии.

Все остальные в поезде старательно пялятся в пустоту, слушая, как эта девушка выводит нас из себя. Я знаю, что мы все слышим ее: я не сомневаюсь, что королева Виктория слышит ее из загробного мира.

«Прошлой ночью у нас с Уиллом был секс…» – раздается на весь вагон. Мы в аду. Я должна спасти нас.

– Турция – отличное место для загара! – говорит она своей подруге, когда я понимаю, что забыла наушники на кухонном столе. Я вот-вот заплачу.

Я смотрю на пожилого мужчину, сидящего рядом со мной. Он глядит на свой столик, шокированный бессмысленным разговором, наполняющим вагон.

– Мы с Уиллом занимались сексом на кухне прошлой ночью, но он все еще слишком женственный для меня, – говорит она. Я не уверена, что ее подруга сказала хоть что-то в ответ.

Я рискую еще раз взглянуть на своего соседа: мы оба в аду. Если я не поговорю с ним, нам придется терпеть это всю дорогу от Лондона до Парижа. Я должна спасти нас.

Я должна быть героиней, которая нужна этому поезду.

Нет, я не собираюсь сказать девушке, чтобы она вела себя тише. Боже, нет. Я не супергероиня. Но я могу спасти одного человека.

На этот раз я внимательно изучаю мужчину, сидящего рядом. На столике лежат четыре книги, большинство из них – о Кафке. На нем старомодный бежевый плащ. Что я могу ему сказать? Вопрос в духе «Есть ли у вас проблемы в отношениях с матерью?»[18], кажется, не подходит. После пяти минут мучительной работы над вступительным вопросом я обращаюсь к нему.

– Вы преподаватель? – спрашиваю я его. Конечно, я под влиянием стереотипов, но что-то в его серьезном плаще и гладких руках выглядело так, будто он больше боролся с философскими дилеммами, чем с укладкой кирпичей. Он удивленно поворачивается ко мне.

– Был, – говорит он с сильным французским акцентом.

Я указываю на стопку его книг.

– Вы писатель? – спрашиваю я.

– Да, я устал, – отвечает он. – Как вы поняли?

Взволнованная этим недоразумением, я киваю.

Мы снова погружаемся в молчание. Затем я повторяю свой последний вопрос еще раз, более четко, и он говорит – да, он писатель. Его зовут Клод, и Клод пишет об искусстве и художественной критике. Мы продолжаем говорить, и он рассказывает мне обо всех странах, в которых жил: Испания, Бразилия, Япония. Он путешествует по всему миру, чтобы курировать выставки. Он прекрасно говорит по-английски, но у него сильный акцент, так что мне приходится напрягаться, чтобы расслышать его из-за бурного разговора перед нами.

Я невольно смотрю на его левую руку. На мизинце у него изящное кольцо с красным камнем. Мне становится грустно. Не похоже, что оно изначально принадлежало ему. Что-то заставляет меня думать, что за этим стоит печальная история.

Каким-то образом мы все же начинаем говорить о его напряженных отношениях с матерью, непреднамеренно. Он вспоминает о ней, когда я спрашиваю, где он вырос. Затем он останавливается. Я жду.

– Дело в том, что моя мать… – Он замолкает и смотрит на меня. Он размышляет, достойна ли я этой информации. – Ну, это… это целая история! – И тыкает пальцем в воздух.

Он говорит мне, что не знал, что его мать была еврейкой. Она держала это в секрете во время войны, потому что боялась нацистов, и он узнал только после ее смерти. Он не знает, кто его отец.

О черт.

Мы с Клодом болтаем без умолку всю дорогу до Парижа. Он рассказывает мне, как много лет назад встретил свою жену в Италии. Он дружелюбный и много смеется, рассказывая, куда стоит сходить в Париже и как красиво в Бордо (но слишком буржуазно, чтобы жить).

Мы вместе выходим из поезда и идем по платформе. Я вижу, как Рэйчел ждет меня у турникетов, и ее лицо, когда она замечает, что я иду к ней с каким-то 70-летним мужчиной. Я пристально смотрю на нее, как бы говоря: «Успокойся». Она удивляется, когда мы подходим к ней вместе.

– Клод, познакомьтесь с моей подругой Рэйчел, – говорю я. Они пожимают друг другу руки и немного говорят по-французски, прежде чем Клод прощается с нами и исчезает на вокзале.

Рэйчел смотрит на меня в замешательстве.

– Я начала разговаривать с незнакомцами, – признаюсь я ей.

– Ладно, но разве обязательно разговаривать с незнакомыми французами? Господи. Это новый уровень, – отвечает Рэйчел.

Когда мы выходим со станции, я чувствую, как меня переполняет радость от воссоединения с близкой подругой, которую я не видела месяцами. Какое облегчение, что не нужно так сильно стараться или беспокоиться о том, что сказать. Ведь вы говорите так быстро, чтобы наверстать упущенное.

Через 10 минут Рэйчел шикает на меня в метро за то, что я слишком громко разговариваю.

Мне говорили, что чем старше мы становимся, тем легче разговаривать с незнакомцами. С возрастом мы становимся увереннее в себе и не беспокоимся о том, что думают о нас другие.

Однажды в переполненном автобусе пожилая женщина рядом хлопнула меня по локтю и рявкнула:

– Открой окно – мне жарко!

У меня кружится голова, когда я представляю, до какого дерьма дойду, когда мне будет 80.

По телефону Ник Эпли сказал мне, что общество, в котором люди более изолированы, чем когда-либо прежде, стало бы счастливее, если бы люди разговаривали друг с другом и устанавливали небольшие связи, когда это возможно. Когда вы оба стоите в очереди в течение 20 минут; когда самолет задерживается, вы сидите у выхода на посадку, уже прослушали четыре подкаста, восхищаетесь туфлями женщины на соседнем сиденье и хотите рассказать ей о чем-то, что только что слышали по Radio 4, но стесняетесь; когда вы хотите спросить человека, обедающего на скамейке в парке, где он купил этот восхитительно пахнущий карри. Может быть, просто стоит сделать это. Большинству людей понравится.

Первым делом Рэйчел спрашивает: «А обязательно разговаривать с незнакомыми французами? Боже мой».

И если вы действительно готовы разговаривать, погрузитесь во «внутреннее Я». Но не надо, скажем, выхватывать книгу из чьих-то рук и спрашивать:

– Когда вы в последний раз плакали перед кем-то?

(Поверьте мне на этот счет. Хотя этот вопрос был проверен Ником и очень быстро приведет вас на плодородную территорию разговора на личном уровне.)

Я разговаривала с людьми, с которыми даже и не думала, что заговорю. Незнакомцы. Французы. Я появлялась на вечеринках, где никого не знала. Разговаривала с художниками на улице. Я играла и выигрывала в «чувствительный теннис». Я унижалась в метро. Что важно (может, это и не прогресс), я чувствую себя сильнее, зная, что мне не нужно говорить со всеми (угрожать незнакомцам на автобусных остановках, тем, кто заставляет окружающих чувствовать себя некомфортно, людям, которые думают, что Турция хороша для загара, и т. д.). Главное, я не могу поверить, насколько по-другому все эти события воспринимаются на самом деле по сравнению с тем, как я представляла их себе.

Я еще не полностью излечилась от социальной тревожности, но теперь знаю, что могу разговаривать с людьми, если действительно хочу или нуждаюсь в этом. Это уже не кажется невозможным.

Я также удивлена, что разговор с незнакомыми людьми оказывается одним из самых дешевых и простых способов почувствовать себя хорошо и получить дозу дофамина, когда вы чувствуете себя подавленным, незаметным или потерянным в своем собственном мире. Когда мы с Клодом прощались на Северном вокзале Парижа, он сказал:

– Я никогда этого не говорил, но сейчас хотел бы. Это путешествие было похоже сон.

(Он француз, поэтому ему дозволено говорить такие вещи.)

Хотя, когда я рассказываю людям, как спрашивала незнакомцев в метро, кто такая королева, они выглядят явно расстроенными: из-за меня (потому что я задала этот вопрос), из-за того, что их заставили выслушать историю о неловкости, которую я доставила другим людям (то есть снова из-за меня), и из-за всех подданных королевы Виктории. Они были путешественниками во времени или просто идиотами? Они просто издевались? Этого мы никогда не узнаем.

Королева Англии сейчас – Елизавета II. Виктория правила в конце XIX века. – Прим. ред.

Выход Великобритании из Европейского союза (англ. Britain + exit). – Прим. ред.

Игра, в которой один участник загадывает предмет и у другого есть 20 вопросов, чтобы его отгадать. – Прим. ред.

Роман английской писательницы Доди Смит, изданный в 1948 году. – Прим. ред.

Скорее всего речь о картине «Окно отеля» (1955). Эдвард Хоппер – американский художник-реалист. – Прим. ред.

Бальный танец французского происхождения, сочетает движения из кадрили, польки, мазурки и др. – Прим. ред.

Имеется в виду, что альбом Destiny's Child – легкий и попсовый, с текстами вроде «Ну и что, что ты нравишься моей маме. Думаешь, поэтому понравишься и мне?». А сольная пластинка Бейонсе – зрелая и глубокая, с полными рефлексии текстами. – Прим. ред.

Франц Кафка – один из ключевых писателей XX века, в творчестве придерживался экзистенциальных тем. Предположительно, на его тексты во многом повлияли отношения с родителями. – Прим. ред.

Страх сцены, или В свете софитов

В течение нескольких отчаянных месяцев, когда мне было за 20, я работала телерепортером в Пекине. Я была худшим репортером на канале и, мне кажется, во всем мире. Причина, по которой я так думаю, в том, что мой продюсер говорила мне об этом много раз. Это была не единственная причина, по которой я невзлюбила своего продюсера. Она называла себя Софией. Я не знаю ее настоящего имени, потому что это обычная практика для китайцев – давать себе западные имена (а иностранцам – китайские имена, в результате чего создается система, где у всех, кажется, неправильные имена). Она назвала себя Софией, и это меня злило, потому что: а) София – прекрасное имя, которое я с удовольствием выбрала бы в качестве своего настоящего; б) я взяла себе одно китайское имя, которое, как позже сказал мне друг, было то же самое, что называть себя Анджелиной Джоли, а менять его было уже поздно.

У всех нас есть истории из прошлого, которые мы не рассказываем другим людям – обычно о неловкой работе, неприятных соседях по комнате или ужасных людях, с которыми мы спали в тяжелые периоды. Парнях из старших классов, которые втайне думали, что они оборотни (такое могло быть только со мной, но, Энди, я никогда не забуду тебя). Унизительных влюбленностях (таких, как Арнольд Шварценеггер или Принц Эрик из «Русалочки»). О том времени, когда мы начали играть на арфе. «Серьезно, о чем мы только думали?» – спрашиваем мы себя сейчас, оглядываясь назад.

Я редко рассказываю о своей работе в качестве телерепортера. А когда делаю это, звучит так, будто я была в тюрьме:

– Мой срок закончился, но, пожалуйста, не спрашивайте ничего о том, что произошло или как я туда попала.

Все потому, что я не только очень-очень плохо справлялась со своей работой, но и боялась ее.

Компания, в которой я работала, была совершенно новой, и им не хватало репортеров со знанием английского языка. У меня не было подходящего опыта, но я говорила по-английски. Мое небольшое преимущество заключалась в том, что я только что окончила школу журналистики (это было в Австралии, но я все еще думаю, что это сыграло роль). Мне всегда хотелось путешествовать, писать и узнавать что-то новое, и журналистика казалась мне лучшим способом добиться этого. Даже если это означало, что мне придется брать интервью у незнакомых людей, разговаривать по телефону и выталкивать себя из зоны комфорта большую часть времени. Если мне приходилось делать по работе что-то, что вызывало у меня беспокойство, я обычно могла заставить себя – думаю, почти каждый в мире испытывал подобное. Но моя застенчивость не мешала мне садиться и писать свои статьи.

Я редко рассказываю о нескольких ужасных месяцах работы телерепортером. А если и рассказываю, звучит это как тюремный срок.

Теперь же я собиралась работать на телевидении. У меня были тайные надежды сделать шоу под названием «Китайские пластинки необитаемого острова»[19], чтобы стать Кристи Янг Северо-Восточной Азии.

Но этого не произошло.

Соглашаясь на эту работу, я сознательно игнорировала тот факт, что в жизни всегда избегала любой возможности быть в центре внимания: я притворялась больной, чтобы не участвовать в школьных спектаклях, не выступала с презентациями, отказывалась поднять руку в классе, даже когда знала ответ. Всегда.

Если большинство может поднять руку на занятиях, то выступление перед большой аудиторией пугает многих из нас. Публичные выступления – это невероятно распространенный страх, хотя интроверты страдают им значительно чаще, чем экстраверты. Как правило, мы более чувствительны к новым раздражителям и окружающей среде. Столкнувшись с такой неприятной задачей, как речь перед большой группой людей, интроверты с большей вероятностью обзаведутся учащенным сердцебиением или повышенным давлением.

Какая разница! Это была старая Джесс. У нее не было пиджака. Она жила не в Пекине. Новая Джесс хотела стать телерепортером, и, клянусь Богом, она это сделает.

За исключением того, что я отключалась всякий раз, когда эта маленькая красная лампочка показывала, что камера включена. Меня бросало в холодный пот. Я слышала собственное сердцебиение. Мой мозг останавливался, и я превращалась в сумасшедшее, застенчивое месиво из нервов. Я начинала говорить так быстро, что заикалась. София кричала мне в наушник:

– Ты говоришь слишком быстро, хватит махать руками, почему ты киваешь головой как рэпер, перестань выглядеть такой испуганной, не плачь, твой макияж потечет… Ладно, нам снова нужен гример.

Может ли развиться ПТСР[20], если вы увидите себя на экране камеры? Если так, то я уже в пути. Судя по тому, что я видела, я выглядела так, будто меня похитили, окунули в чан с автозагаром и заставили читать с телесуфлера под дулом пистолета.

Несмотря на все мои усилия и тренировки, я просто не могла стать лучше. Я все время замирала. Я слишком нервничала. Я слишком потела. Мне не хватало двигательных навыков. Я превращалась в оленя, застывшего в свете фар. Только это были студийные огни, и люди кричали мне, чтобы я стояла перед прожекторами, вместо того чтобы убегать в лес в поисках безопасности.

Все остальные корреспонденты или ведущие новостей, казалось, были сверхуверенными, красивыми и естественными перед камерой. Они были прямым подтверждением того, что призвание должно соответствовать навыкам. А не я, которая нашла работу, на которой была генетически предрасположена лажать при каждом удобном случае.

Чтобы пережить эти дни, я запихивала все свои сомнения и страдания в воображаемую коробку под названием «Для психотерапии», но в этой коробке были трещины. Как всегда. Вы думаете, что все в порядке, а потом просто сидите на ступеньках позади работы, наблюдаете за старыми жителями Пекина, танцующими на площади через дорогу, песня «Fix You» группы Coldplay играет в наушниках, а вы внезапно начинаете реветь.

После совместной жизни в Австралии у нас истек срок действия виз, поэтому Сэм вернулся в Лондон, а я – в Пекин. У нас были отношения на расстоянии, и это было ужасно. Мои коллеги были талантливыми, прирожденными репортерами, с которыми я не могла общаться. Я жила с девушкой, которую едва знала, и ее кошкой, на которую у меня была аллергия. Когда мне не с кем было поговорить, я слушала подкасты. Моим любимым был подкаст The Moth, в котором обычные люди рассказывали свои истории[21]. Мне нравилось, что они не были опытными артистами. Они просто стояли на сцене и рассказывали свою настоящую историю. Это был мой механизм преодоления проблем: лежать в постели, смеяться и плакать, слушая рассказы незнакомцев.

На работе моя неуверенность перед камерой означала, что я была неестественной и неуклюжей. Пока я пыталась исправиться, на меня кричали, что заставляло меня нервничать еще больше. Страх исходил от всеобщего внимания, даже если оно было всего лишь направленной на меня камерой. Мне казалось, будто смотрю прямо в дуло пистолета и осознаю, что мое лицо будет транслироваться в дома людей, которые зададутся вопросом: почему она так ужасна в этом деле? Мне хотелось добиться успеха на этой работе, но каждый день я приходила в офис в ужасе.

В итоге я уволилась. В конце своего последнего рабочего дня я выбежала из студии, сжимая в руках пять пиджаков, которые держала там. Это было ровно так, как я представляла себе реальный тюремный побег. Я переехала в Лондон и вышла замуж за Сэма, пытаясь забыть обо всем этом.

Я поклялась никогда больше не попадать в центр внимания. «Это полезно, – сказала я себе, – мы взрослеем и понимаем, что не можем быть такими, какими хотели бы быть».



Вскоре после «инцидента» в сауне мы с Сэмом решили найти новую квартиру в Лондоне.

Шумные соседи сверху заставили нас съехать из нашего предыдущего жилья. Я виню их дочь за большую часть шума. Я знаю, что нельзя говорить, что ненавидишь ребенка. Я также знаю, что, встретив этого 8-летнего ребенка, крошечную девочку со свинцовыми ногами, вы бы тоже ее возненавидели. Реально.

Однажды я просто сидела на ступенях, смотрела на жителей города и слушала Coldplay. А затем резко разревелась.

Может быть, она вырастет и станет такой же крутой, как актриса Милли Бобби Браун, активистка Малала или модель Малия, я не знаю. Но в восемь лет она топала, кричала и бросала вещи на пол над нашими головами с диким самозабвением, даже когда была счастлива. Было трудно сказать соседям: «Пожалуйста, потише». Но еще труднее: «От радости вашего ребенка мне хочется умереть». Когда она взялась за скрипку, мы с Сэмом поняли, что игры кончились.

Распаковывая коробки в нашем новом доме, я перебирала груды визиток. Журналов. Книг. Листовок.

И нашла ее. Программку The Moth, спрятанную среди книг и журналов. Я изучаю ее и нахожу имя режиссера. Мэг.

Несколько лет назад я побывала на мероприятии The Moth в Union Chapel – церкви днем и известной музыкальной и комедийной площадке ночью. В тот вечер я была околдована рассказчиками, которые стояли под софитами и разноцветными витражами, выступая перед аудиторией в 900 человек. Я ощущала постоянный гул тревоги, благоговения и сочувствия.

Я ходила мимо Union Chapel почти каждый день, так как живу по соседству. Та частная художественная выставка, которую я посещала с Роджером – художником, которого я встретила на улице, – была через две двери от часовни. Итак, я делаю паузу, держа программку в руках, и думаю, что делать дальше.

Я изо всех сил старалась быть экстравертом. Я болтала с незнакомыми людьми, соглашалась на встречи, но это – это было моим психологическим заклятием, единственным, чего я не могла себе представить. Моя история. На сцене. В центре внимания. Никаких заметок.

Мое пребывание в тюрьме для телерепортеров и молниеносный побег из нее были источником такого смущения и стыда, потому что я убежала от своего страха, а не встретилась с ним лицом к лицу. И глубоко внутри я знаю: то, что пугает тебя, овладевает тобой. Я больше не хочу быть во власти своего страха.

Нет никаких сомнений – я боюсь сцены. Но это недостаточное оправдание. Другие застенчивые интроверты делают шаг вперед и побеждают этот страх каждый день. Почему я не справлюсь?

Ободренная находкой этой программки, я пишу Мэг письмо с историей, которую могу рассказать. Их главные рассказчики обычно достигли многого: это астронавты, знаменитые писатели или кто-то, переживший очень необычные обстоятельства вроде встречи с потерянным близнецом. Но иногда у них выступают обычные люди, которые оказываются в любопытной ситуации – например, спрашивают прохожих в метро, кто такая королева. Это история, которую я могла бы рассказать и которая могла бы заинтересовать Мэг. Особенно потому, что это произошло неподалеку, рядом с Union Chapel. Я печатаю краткое резюме и нажимаю «отправить», прежде чем успею передумать. Прежде чем я смогу реально представить себя на сцене перед девятью сотнями людей, наблюдающих из темноты. Прежде чем осознаю ставки, связанные с такого рода мероприятием. После я немедленно отправляюсь на прогулку и пытаюсь подавить желание закричать во весь голос от страха и сожаления.

Публичное выступление – мой самый большой страх. Я уже спокойно разговаривала с незнакомцами и без проблем соглашалась на встречи, но не могла представить себя на сцене перед сотнями людей.

– Ну, расскажи мне историю полностью, – говорит Мэг. Она звонит из Швеции. Я сижу в своей новой квартире в Лондоне.

Мэг приятная, у нее веселый голос. Конечно, я слышала ее в подкасте The Moth дюжину раз прежде. Я быстро рассказываю ей о своей попытке заговорить с незнакомцами, и Мэг восхищается моим опытом, когда узнает, как пугливы британцы, если вы заговариваете с ними ни с того ни с сего.

– Знаешь, люди в Лондоне гораздо дружелюбнее, чем в моей деревне в Швеции. Здесь они никогда не разговаривают друг с другом, но посматривают на тебя втихаря.

Мэг переехала в Швецию из Нью-Йорка несколько лет назад, но регулярно ездит в Лондон по работе.

– Мне кажется, люди здесь тоже избегают зрительного контакта, – говорю я.

– Не сравнить со Швецией, – возражает она. – Все очень замкнуты. Я устраиваю ежегодную рождественскую вечеринку и приглашаю всех, кого знаю, а местные не могут понять, как я объединяю группы друзей. Они думают, что это странно.

Я не говорю Мэг, что идея устроить большую рождественскую вечеринку для всех, кого я знаю, звучит кошмарно и что мне придется встать на сторону шведов.

Когда мы заканчиваем разговор, Мэг сообщает, что не уверена, сможет ли включить мою историю в свою программу.

– Я свяжусь с тобой через несколько недель, – обещает она.

С колотящимся сердцем я вешаю трубку, отчасти надеясь, что никогда не услышу ее снова.

Но этому не суждено случиться. Мэг говорит, что хочет взять меня на следующее выступление. Через месяц.

Что? Я не смогу подготовиться к такой гигантской задаче за один месяц. Я думала, что у меня будут месяцы, чтобы приготовиться. Может быть, с гипнозом, лоботомией или своевременным религиозным чудом.

Я говорю Мэг, что еще не готова, но уточняю, смогу ли участвовать в шоу через полгода. Она говорит «нет»: она уже планирует другие истории, чтобы вписать в график мою.

Я надеялась, что этот вызов будет последним в моем экстравертном году. Публичные выступления – это мой самый большой страх, и я хотела его проработать. Кроме того, отсрочка увеличивала вероятность того, что какое-то совершенно непредсказуемое бедствие произойдет до даты мероприятия и мне вообще не придется этого делать (видите, опять же, «своевременное религиозное чудо»).

Я не говорю этого Мэг. Я игнорирую неистовый хаос катастроф, происходящих в моем мозгу, и быстро даю ей предварительное «да», прежде чем смогу полностью осознать реальность того, во что ввязываюсь.

«Все будет в порядке», – подбадривает меня Сэм.

«Нет, не будет», – говорю я в ответ.

Затем я сразу же начинаю гуглить способы борьбы с боязнью сцены. Автор первой статьи, на которую я натыкаюсь, рекомендует принимать бета-блокаторы, чтобы подавить реакцию организма на адреналин.

Часть меня испытывает сильное искушение сделать это. Но я понимаю, что это короткий путь. Он не убивает зверя. Он усыпляет его и ходит вокруг него на цыпочках.

Осознав, что до выступления всего несколько недель, я до смерти перепугалась. Когда я думаю о том, что окажусь на сцене перед всеми этими людьми, без заметок, без поддержки, без всего, меня бросает в холодный пот. Мне хочется свернуться клубочком и спрятаться. Я хочу сбежать из своей нынешней жизни и начать новую. Желательно где-нибудь в тепле. Где не будет публичных выступлений. Где будет много углеводов. Может быть, я стану пекарем. Нет, я ненавижу ранние подъемы. Что угодно. Новая, я разберусь с этим.

В тот вечер Сэм делает тосты с сыром на гриле, и я кричу:

– ДА ЧТО С ТОБОЙ НЕ ТАК?

Он ошеломленно смотрит на меня. Замечает мои трясущиеся руки.

– Джесс, все будет хорошо, – успокаивает он.

– Нет, не будет, – отвечаю я. Внутри я будто кричу: «Разве ты не видишь, что это конец света?»

Я знаю, что он хочет понять меня, но я также понимаю, что не может. У него нет такого страха, как у меня.

Порядка 75 % людей боится публичных выступлений больше, чем смерти. Социобиологи прослеживают этот страх до наших предков: отделяя себя от группы, вы открываете себя для атаки. Или позволяете изгнать себя. Что в современной жизни означает бродить в одиночестве, пока не умрешь от холода и голода, все еще хватаясь за свои заметки в PowerPoint.

Мне придется бороться с глубоко укоренившимся эволюционным инстинктом, чтобы выйти на эту сцену.

Разговаривать с незнакомыми людьми на улице было тяжело. А вот в сравнении с разговором с 900 незнакомых людей одновременно – как два пальца об асфальт.

В саморазрушительном смысле степень моего страха означает, что я ничего не делаю, чтобы подготовиться, потому что каменею при мысли об одной попытке. Мэг попросила меня адаптировать свою историю для сцены – я определенно не делаю этого. Еще я не практикуюсь в публичных выступлениях, не репетирую, не позволяю себя загипнотизировать, чтобы стать другим человеком, который способен это делать.

Я еще и не сплю. Я лежу без сна, уставившись в темноту, и в голове у меня шумит. Я скачиваю различные приложения для релаксации. Слишком взволнованная для медитации, я слушаю сказки, чтобы убаюкать себя.

Я как-то пережила свое детство без сказки «Плюшевый заяц, или Как игрушки становятся настоящими»[22] и, позвольте сказать вам, благодарна за это. Все знали, что у жуткого кролика есть чувства, но он ненастоящий? Серьезно? У него пуговицы вместо глаз? Это чудовищно. Как это успокаивает?

Почти каждую ночь сон настигает меня перед рассветом, когда мой мозг, измученный и закипевший, наконец поддается дремоте. Час спустя я просыпаюсь от того, что женщина в полный голос кричит из моего телефона: «Я настоящий! – сказал маленький кролик. – Я настоящий!»



– Не знаю, смогу ли я это сделать, – признаюсь я своей подруге. Она только что прилетела из Берлина (не забывайте, у меня нет друзей в Лондоне), и мы направляемся через парк Хэмпстед-Хит к прудам для плавания.

– Ты еще не тот человек, которым станешь в конце всего этого, – говорит она. – Ты изменишься, чтобы сдержать свое обещание. Это будет здорово.

Мы выскальзываем из джинсов, ботинок и пальто в уличной раздевалке. Она первая залезает в холодную воду. У нас обеих китайские корни, нас обеих зовут Джессика, но только она отлично умеет выступать на публике и разговаривать с незнакомыми людьми. Мы – точная противоположность друг друга.

Она уже наполовину пересекла пруд, а я еще медленно погружаюсь в воду. Вода такая холодная, что покалывает кожу и тело дрожит.

Спустя 45 секунд я вылезаю из воды и греюсь на солнышке, когда ко мне подходит поздороваться женщина лет 60, Джейн. Они с Джессикой старые друзья, потому что Джессика раньше жила в Лондоне и дружит со всеми.

Закончив разговор, Джейн поворачивается и ныряет в пруд головой вперед. Когда она выходит, я говорю:

– Не могу поверить, что ты решила намочить голову, ведь на улице так холодно!

– О, мне всегда приходится мочить голову. Сразу удаляется все, что на нас давит. Это полностью очищает разум, – отвечает Джейн.

Я смотрю на мутную гладь воды. Я боюсь холодной темной воды, но, возможно, мне придется прыгнуть прямо в нее, как это сделала Джейн. Я тоже хочу все удалить.



За 11 дней до выступления я вылезаю из постели после очередной бессонной ночи. Чтобы победить этот страх, мне нужна помощь. Реальная помощь. Я натыкаюсь на онлайн-форум о способах излечить страх публичных выступлений. Некоторые рекомендации: гипнотерапия, много практики, представить себе ведущего Джона Хамфриса в нижнем белье (это работает?), приложения, дыхательные упражнения, обмотаться в яркую шаль для уверенности.

Затем некто по имени Джулия рекомендует тренера по постановке голоса и логопеда, который, как говорит Джулия, «изменил мою жизнь» и «полностью вылечил меня». Тренера зовут Элис. Я достаю свой телефон.

– Здравствуйте, у меня боязнь сцены и большое событие через 11 дней, вы можете мне помочь? – выпаливаю я, как только женщина отвечает.

– В чем именно заключается ваша проблема? – спрашивает Элис.

Невротизм, острая застенчивость, периодическое заикание, неуверенность в себе, парализующая тревога, больная спина, ужасна в изучении языков, боязнь пауков, низкая, медленный обмен веществ.

– Я бледнею на людях, мне страшно, я говорю слишком быстро и забываю, что должна сказать.

Элис улавливает безотлагательность моего положения.

– Приходите ко мне во вторник в 2 часа дня.

Наконец нашелся взрослый человек, который может справиться с этой ситуацией. Я думаю, что нашла своего следующего наставника.



Элис живет в южном Лондоне. Выйдя из метро, я чувствую себя воодушевленно. Я собираюсь победить свой страх. Это должно произойти. Я послала Элис свою историю, и теперь она, усадив меня на диван, будет угощать меня чаем, слушать и успокаивать. Возможно, даже укутает в плед. Сегодня прохладный хмурый день. Я плотно застегиваю свой черный плащ и иду от станции к ее дому.

Я звоню в дверь, и через мгновение мне отвечает Элис. У нее седые волосы, собранные в хвостик с аккуратной челкой. Она миниатюрна, стройна и стильно одета, что создает впечатление чистоплотности и успешности. Я бы дала ей от 45 до 75 лет. Честно говоря, даже понятия не имею.

– Входите, – говорит она, жестом приглашая меня войти в свой обманчиво огромный дом и расположиться в большой кухне со стеклянными дверьми.

Элис садится напротив меня за кухонный стол и начинает с нескольких простых вопросов. Она ведет себя немного холодно, и я чувствую себя как на допросе. Пока она расспрашивает меня о моей застенчивости и боязни сцены, я ухожу в защиту. Это не похоже на погружение в теплую ванну. Смущенная своим страхом, я не могу говорить об этом с ней, не чувствуя осуждения.

– Итак, расскажите мне историю, с которой собираетесь выступать, – предлагает она.

Она выглядит такой выжидательной. Пришло время выступать. Хотя это только для нее, мои ладони начинают потеть. Я сглатываю.

– Итак, я была в том кафе и нашла значок… – говорю я Элис. Она внимательно смотрит мне в глаза, когда я говорю, и это нервирует. Я сбиваюсь.

Я пытаюсь снова. Я начинаю с нескольких фраз о переезде в Лондон и о том, как я иногда глажу чужих собак, но во рту у меня пересыхает, а сердце бешено колотится. А потом мой мозг делает свое дело. Он как бы выключается. Все становится черным. Дальше – пустота. Абсолютная.

– Я забыла свою историю, – ошеломленно говорю я Элис.

Это просто анекдот какой-то. Она не устроила мне опрос по «Кентерберийским рассказам»[23] или истории Монголии – а такое действительно было в моей жизни. Меня поразила временная амнезия. Я не могу вспомнить следующую часть.

Я представляю себе сцену в Union Chapel. Софиты и темнота, сотни лиц смотрят на меня, а я стою и говорю:

– У меня был значок… мой значок… значок?

Это будет так унизительно. Все будут пялиться на меня, пытаясь понять, что со мной не так. Я навсегда останусь тем облажавшимся человеком, который не смог взять себя в руки, чтобы сделать эту простую вещь.

Попробуй. Подумай, Джессика. Подумай о своей истории. Что происходит в твоей истории дальше?

Элис смотрит на меня не двигаясь, и мне становится жарко. Нелепые слезы щиплют мне глаза и начинают течь по лицу.

Она протягивает мне бумагу.

– Напишите ее, – говорит она.

Я беру лист, едва видя его сквозь горячие слезы. Я беру ручку.

– Не могу, – отвечаю я. – Я ничего не помню.

Как-то я читала, что пытки преступников приводят к ложным признаниям. В этом что-то есть. Я бы призналась, что я – Бэнкси[24], если бы это заставило Элис перестать пялиться на меня своими пронзительными голубыми глазами.

– Нужны плавные переходы, – говорит она. – Это все из-за того, что вас смущает неестественный поворот сюжета в этой истории.

Она просит меня нарисовать свою историю в картинках. Я не могу сделать даже этого. Поэтому она достает еще один лист бумаги и начинает делать это за меня.

– Итак, у вас есть значок. – Она рисует значок, а потом кошку.

– Зачем вы нарисовали кошку? – спрашиваю я.

– Вы сказали, что гладили чужих собак, пока разговаривали с незнакомцами.

Точно, думаю я. Собаки.

Она рисует самолет. Плохо. Я вообще не понимаю, чем это может помочь. В своем рассказе я не говорю о самолетах. Элис составляет график и заполняет его бессмысленными иероглифами, рисует британский флаг, чтобы показать меня в Англии, кошку, чтобы представить меня, гладящую собак, и какие-то очки, чтобы…?

– Что это такое?

– Вы говорите со своим профессором.

Что? Моя история похожа на детскую охоту за сокровищами.

Это просто сбивает с толку мой кашеобразный мозг. Она рисует корону как символ королевы, но мой личный символ для королевы – не корона, а скрещенные лодыжки, как всегда сидит героиня Клэр Фой в сериале «Корона»[25].

Я делаю вид, что соглашаюсь, зная, что это не сработает.

– А теперь расскажите мне эту историю еще раз, – говорит она. – Вы плакали, были эмоциональны, а теперь расскажите мне эту историю.

Что? Неправда. Эмоциональная часть еще не закончилась. Во мне осталось много хорошего, тяжелого плача, Элис. В данный момент я просто еще сдерживаю свои эмоции – не было того удовлетворяющего освобождения от тяжелых, быстрых слез и дрожащего дыхания. И тогда, минут через 10–15, тогда я закончу.

Но у нас нет на это времени.

Я бегу наверх в ванную, чтобы взять несколько салфеток. Я сажусь на край ее огромной ванны, пытаясь взять себя в руки. Элис явно относится к типу людей с жестким проявлением любви. Она не собирается баловать меня укутыванием в плед, которое я себе представляла. Это будет тяжелая работа. Но я пришла сюда не для того, чтобы плакать в чужой ванной, – я пришла сюда, чтобы победить свой страх.



Я спускаюсь вниз, сажусь напротив Элис, и мы продолжаем, будто ничего не случилось.

Она говорит много слов, но их трудно осознать сразу. Мне требуется минута, чтобы обдумать их.

– Вы не такая уж и особенная, – говорит она мне. – Вы не центр Вселенной.

Господи.

Мне кажется, я знаю, что делает Элис. Она говорит мне, что никто на самом деле не одержим моим выступлением так, как я. И я знаю, что это правда. Она права. Но в то время, как я переоцениваю реакцию аудитории и свои несовершенства, я совсем не чувствую себя особенной. Это часть проблемы. Я не чувствую себя достойной, чтобы стоять на сцене и привлекать внимание публики, так что ее слова только усиливают этот страх – что я самозванка, что я недостаточно хороша, что мне там не место и что я потерплю неудачу.

– Никого не волнует, если вы облажаетесь, – говорит Элис.

Я с этим не согласна. Мэг будет волноваться. Зрителям будет не все равно. Для меня это важно. На меня сделали ставку.

Я пытаюсь выдавить из себя несколько фраз, но затем во рту у меня пересыхает, а перед глазами темнеет. Пустота.

В этот момент я просто хочу уйти. Я хочу выйти из этого дома и никогда не останавливаться.

Я так и делаю. Я говорю, что мне пора; я оставляю Элис у входной двери и иду, иду, иду. Я нахожусь в пяти улицах от нее, когда понимаю, что оставила пальто у нее дома и ушла в противоположном направлении от станции метро.

Я стою на незнакомой улице. Здесь холодно и ветрено. Я начинаю дрожать в своей легкой футболке, когда, естественно, начинается дождь. Я нахожусь в той части Лондона, где никогда не была раньше, и у меня осталось 9 % заряда батареи на телефоне.

Я закрываю глаза.

Джулия, женщина с интернет-форума, сказала, что Элис изменила ее жизнь. Она ведь не имела в виду, что просто бросила свою старую жизнь и начала новую, верно? Потому что сейчас мне это кажется очень хорошей идеей.

В конце концов я добираюсь до станции без плаща и, сидя в поезде, снова и снова переживаю эту сцену. Я сижу напротив допрашивающей меня Элис.

– РАССКАЖИ МНЕ СВОЮ ИСТОРИЮ, – говорит она.

А я, всхлипывая, отвечаю:

– У меня есть значок, и я просто не могу вспомнить.

И это звучит так, будто я не рассказчик, а свидетель из шоу «Закон и порядок».

Мне бы хотелось объяснить, почему я начала плакать в этот обычный момент, просто разговаривая с ухоженной женщиной в ее очень хорошем доме. Но я и сама не знаю. В такие моменты, под пристальным взглядом, я становлюсь нервной, иррациональной и перестаю быть собой. Возможно, это возвращает меня в те тяжелые месяцы в Пекине, когда я чувствовала себя слишком незащищенной и слишком заметной.

Под давлением взгляда Элис, значимости выступления на сцене и тревог из-за моих прошлых неудач мое тело выпустило гормон реакции «бей или беги», адреналин. С таким количеством вещей, о которых приходится беспокоиться (Я нормально говорю? Я говорю все верно? Я выгляжу странно? Я что, неправильно поняла эту деталь? Неужели она ненавидит меня?), я стала слишком возбужденной, нервной и легко отвлекаемой. Это полная противоположность сосредоточенности и дзену – состоянию, в котором вы хотите быть, когда выступаете. Согласно исследованиям, когда мы испытываем стресс, наш организм также выделяет кортизол – гормон, который мешает сосредоточению нашего внимания и кратковременной памяти.

– Джессика, вы не такая уж и особенная. Не центр вселенной, – говорит мне Элис.

Боже мой.

Короче говоря, в моей голове произошло короткое замыкание. Хотя я не могла контролировать свою реакцию на этот страх, я могла ее рационализировать. Несмотря на то что творится у меня в голове, меня ведь не преследуют саблезубые тигры по сцене. Я не должна рассматривать свою неудачу телерепортера как свидетельство того, что я буду такой всегда.

Я могла бы попытаться высвободиться из запутанной паутины прошлых тревог вокруг публичных выступлений.

Но они очень глубоко внутри. На освобождение нужно много времени.

Я возвращаюсь к прудам, на этот раз одна. Прежде чем успеваю себя отговорить, я опускаю голову в воду и мочу волосы. «Удали все», – приказываю я воде, погружаясь под шелковистую коричневую поверхность. Бодрящий холод приводит мое тело в состояние эйфории, а затем успокаивает. Плавая в воде, скрытая за деревьями, я гляжу в небо и чувствую, что мои тревоги где-то далеко.

После того как я вытираюсь и переодеваюсь в джинсы и джемпер, я брожу по парку, гуляю под кроной деревьев и теряюсь в своих мыслях. Я решаю хотя бы попытаться. Мне нужно побороть тревогу и посмотреть, что произойдет. Я не могу больше плакать в ванных. В этом году я поклялась быть храбрее и не поддаваться своей естественной склонности сбегать и прятаться. Я не могу сдаться так быстро. Но, самое главное, я хочу освободиться от всего. Освободиться от страха, который преследует меня уже более 30 лет. Вот мой шанс изгнать его. Я не хочу тратить его впустую. Глубоко задумавшись, я так заблудилась в парке, что бродила больше часа, прежде чем нашла нужную станцию метро.

Когда я прихожу домой, расслабившись после воды и прогулки, я заставляю себя репетировать свою историю вслух, в одиночестве. Я повторяю все дважды. Неприятное, но необходимое лекарство.



Я возвращаюсь к Элис на второй сеанс. У меня нет других вариантов – я не излечилась, но и не нашла другого способа. Кроме того, мое пальто все еще у нее.

На этот раз она ведет меня в другую комнату, с пианино и красивым камином.

Элис ставит два стула, и мы снова садимся друг напротив друга, наши ноги на полу, а колени недалеко друг от друга.

Она демонстрирует дыхательное упражнение, в котором нужно закрыть одну ноздрю пальцем, чтобы вдохнуть через другую, а затем поменять их. Меня заставляют выполнить его 20 раз. Мы делаем это вместе.

Я не знаю, куда смотреть, и кажется, что это длится целую вечность.

Затем Элис наклоняется вперед, сидя с раздвинутыми ногами.

– Старайтесь быть мужественной, занимайте много места, расслабляйтесь, – говорит она.

Я повторяю ее движения, это приятно.

Потом мы встаем лицом друг к другу.

– Иногда мы теряем голос, потому что через голосовые связки не проходит кислород. Когда это произойдет, нужно будет сделать упражнение «Фыркающая теща».

Элис шмыгает носом:

– Хмффф.

– Теперь вы, – говорит она.

– Хмффф! – Я притворно фыркаю, выталкивая воздух, и мой голос вибрирует где-то в глубине горла.

– Хорошо! – хвалит она.

Я начинаю расслабляться.

– Это вернет голос, если вы его потеряете.

Затем она заставляет меня встать и положить руку на диафрагму. Я должна чувствовать, как она сжимается, или что-то в этом духе. Я этого не чувствую, но делаю вид.

– Теперь я проведу вас через несколько вокальных разминок. Просто повторяйте за мной, – говорит Элис.

Я киваю.

– Ба-ба-ба-баа, – начинает она.

– Ба-ба-ба-баа, – повторяю я.

– МммммЫЫыыыыыыыы! – Элис продолжает, ее голос дрожит.

– МммммЫЫыыыыыыыы! – эхом откликаюсь я.

– Отлично! – говорит Элис.

Мне нравится эта похвала за легкие задания. Это я могу сделать.

– Мояяяя маммммочка изумммииительна! – выкрикивает Элис.

Я делаю паузу.

– Просто повторяйте за мной, – говорит Элис. Еще раз: – Мамммочка изумммительна!

Но Элис говорит это с британским акцентом. У меня смешанный акцент, который лучше всего описать как американка-которая-не-жила-в-Америке-десять-лет-и-живет-в-Лондоне-но-замужем-за-мужчиной-из-Сандерленда-который-раньше-жил-в-Австралии.

– Вы хотите, чтобы я это сказала… прямо как вы? – Элис кивает.

Это поражает меня. Я как герой Колина Ферта из фильма «Король говорит!», а она – мой коварный Джеффри Раш[26]. Я смотрю Элис в глаза. Она вглядывается в глаза мне. Да. Вот оно. Именно этого я ждала с того самого дня, как переехала в Англию.

– Моя мамочка изумительна! – выкрикиваю я с надменным британским акцентом. Я говорю точь-в-точь как один из детей в «Мэри Поппинс».

– МОЯ мамочка изумительна! – Элис ободряюще кричит мне в ответ.

– МОЯ мамочка изумительна! – в восторге кричу я ей, теперь уже голосом Гермионы Грейнджер[27]. О чем подумает человек, если войдет в эту комнату? Что мы – психически больные. И чрезвычайно гордимся своими изумительными мамочками.

Крики продолжаются еще некоторое время. Наверное, даже слишком долго.

И тут Элис говорит:

– Отлично, а теперь я сяду, и вы расскажете мне свою историю.

Ох.

Элис садится в дальнем конце комнаты. Я выхожу в коридор. Она вызывает меня по имени:

– Встречайте на сцене… Джессика Пан!

Я выскакиваю из коридора. Она сидит в кресле, скрестив свои маленькие тонкие ножки. Я не смотрю на нее. Я смотрю на красивый карниз над ней. (Ох, этот дом!)

Но потом я сосредотачиваюсь. Я начинаю рассказ, стоя примерно в трех метрах от нее. И мне наконец-то, наконец-то удается. Я не останавливаюсь. Я не сбиваюсь. В конце Элис аплодирует.

Прежде чем я успеваю погреться в лучах славы, Элис говорит:

– Сейчас вы расскажете все снова, и я буду комментировать. Люди могут выпить вечером. Они могут быть громкими. Они могут кричать в ваш адрес.

Я совсем не хочу рассказывать ей историю снова. Я чувствую себя так глупо, когда повторяюсь. Но она снова и снова скандирует мое имя, словно женщина из шумной толпы, так что я опять выскакиваю из коридора и рассказываю историю. На этот раз Элис звонит по телефону и нарочно громко смеется не над нужными частями. Она кричит «И ЧТО?» примерно через 30 секунд после начала. Я игнорирую ее и продолжаю.

«Мояяяя маммммочка изумммииительна!» – кричит Элис. Повисает пауза.

Элис. Крошечная задира, которая спасла меня от самой себя. Мне удается закончить рассказ снова. Когда я покидаю ее дом, все кажется другим. Лучше.



Я встречаюсь с Элис еще раз. Она заставляет меня повторить историю дважды, и с каждым разом я становлюсь спокойнее. Мой голос становится ровным. Мой разум чист. Я начинаю верить, что смогу это сделать. Это я! Выступаю! Перед реальными людьми! Как только я заканчиваю рассказ во второй раз, краем глаза замечаю что-то странное. Это паук, и он спускается с потолка, очень близко ко мне. Я отступаю в угол, едва подавляя крик.

Сегодняшний урок: всегда будь начеку.

Когда я собираю свои вещи перед уходом, Элис говорит мне:

– Я хочу, чтобы вы помнили, почему рассказываете эту историю. Вы должны хотеть рассказать свою историю. Должно быть такое желание. Когда вы боретесь с нервами, постарайтесь вспомнить, почему хотите это сделать.

Прямо из дома Элис я направляюсь на репетицию The Moth. Выступление состоится завтра, но сегодня вечером я встречусь с четырьмя другими рассказчиками, которые тоже будут выступать.

Это Даз, австралийская девушка-документалист, блондинка со стрижкой пикси; Ингрид, бывшая ученая, ставшая писательницей; Дэвид, американец, который только что прилетел из Вашингтона, округ Колумбия; и я. Есть еще пятый рассказчик, который не смог прийти, потому что его дочь заболела, но я не расслышала его имени. Возможно, это потому, что я только что узнала, что Дэвид был одним из спичрайтеров президента Барака Обамы в Белом доме.

Простите, что? Я буду выступать с человеком, который помогал писать речи Обамы? Я пойду на сцену после этого парня? Я не могу быть после него!

Но потом я понимаю: кто, если не он, может дать мне совет? Кто еще, как не человек, который помогал величайшему оратору из ныне живущих? Если кто и мог помочь мне с публичными выступлениями, так это этот парень. Ну, еще сам Обама, но этот парень близок к нему. Я пристаю к нему с вопросом:

– Как ты думаешь, Обама боится сцены или…

– Я думаю, у него были другие причины для беспокойства, – говорит Дэвид.

– Верно, – киваю я.

Дэвид говорит мне, что они с Обамой много репетировали, и это обнадеживает. По какой-то причине я никогда не представляла, что Обама готовится к выступлениям. Я думала, что такие люди, как он, просто рождаются красноречивыми, спокойными и элегантными.

– Полезно также помнить, что даже Бейонсе иногда боится сцены, – говорит Дэвид.

Мне нравится Дэвид, но для меня это ничего не значит. Люди всегда говорят такие вещи, но я не Бейонсе. Ни капли. В конце концов, она все еще Бейонсе, а я – это я, поэтому она-то почти наверняка преуспеет, а вот со мной такое не прокатит.

Однажды во время выступления на премии Grammy певица Адель остановилась на полпути, выругалась, откинула голову назад и сказала:

– Извините за ругань, мы можем начать все сначала?

Я гораздо больше похожа на Адель, чем на Бейонсе.

– А как ты думаешь… Дэвид, как ты думаешь, я смогу это сделать? – спрашиваю я.

– Да, – говорит он.

Моя личная группа поддержки Обамы. Я стараюсь доверять ему так сильно, как, должно быть, доверял сам Обама. (Обама и я? Мы похожи.)

Мэг собирает всех нас вокруг стола, и четыре оратора по очереди рассказывают истории перед другими. Ингрид, поначалу робкая, рассказывает самую трогательную и оживленную историю. Она преображается, рассказывая о том, как ухаживала за своей матерью, когда та умирала от рака груди, и затем о том, как ее сына запугивали в школе. Видно, что она все еще горюет по своей матери, но Ингрид каким-то образом умудряется быть смешной и в то же время выразительной.

«Как думаешь, а Барак Обама боится сцены?» – спрашиваю я Дэвида. «Лучше думать о том, что даже Бейонсе ее иногда боится», – слышу я в ответ.

Я люблю слушать истории других людей, видеть, как они под воздействием эмоций возвращаются к важному, определяющему моменту в своей жизни. Но что мне действительно нравится в рассказчиках, так это то, что они все кажутся испуганными. Это вроде как лучшая вещь на свете. Их коллективный страх успокаивает меня. Я не сумасшедшая. Я не одинока. Я такая же, как они. Мэг похожа на нашу мать-наседку, она полна энергии и постоянно уверяет нас: несмотря на страх сцены, все будет хорошо. Никто из нас ей не верит.



В эту ночь я не сплю.

Здесь жарко. Очень жарко. Я не могу ничего делать весь день, потому что мне сложно сконцентрироваться на чем-либо. Ближе к вечеру я наконец принимаю душ. Сэм гладит мою рубашку. Я одета точно так же, как Шэрон Хорган, когда я видела ее в Union Chapel на мероприятии «Живые письма»[28]: светло-голубая мужская рубашка на пуговицах, черные джинсы, серые ботинки, распущенные волосы, большие нефритовые серьги, чтобы отгонять злых духов.

Когда я прихожу, уже вижу очередь у двери. Зрители всегда были для меня «теоретическими», но теперь они реальны, выстроились в очередь, и некоторые из них смотрят на меня. Я стою снаружи, застыв от страха, когда дверь открывается и одна из продюсеров высовывает голову и жестом приглашает меня войти. Затем она напоминает мне о правилах поведения в The Moth: рассказы длятся 12 минут. Как только мы достигнем этой отметки, скрипач сыграет серию угрожающих нот, чтобы дать нам знать, что время кончилось. И наш рассказ определенно не может быть больше 15 минут.

Я слушаю ее вполуха. Я осторожно захожу в часовню, оглядывая все свободные места, и вижу, что другие рассказчики упражняются с микрофоном. Когда подходит моя очередь, я выскакиваю на сцену, изнемогая от адреналина. Я произношу несколько слов, и меня сбивает с толку то, как странно это звучит. Это озадачивает. Сейчас мне не нужны никакие задачи.

– Никто не расскажет тебе, что, когда люди заполнят зал и усядутся, эхо станет гораздо тише, – говорит мужчина, стоящий рядом со сценой. – Это не будет звучать так странно, когда ты на самом деле будешь рассказывать историю.

Еще один, последний рассказчик только что вернулся прямо с литературного фестиваля. Он представился Никешем, но я его плохо расслышала. Его полное имя – Никеш Шукла, и в то время я не знала, что он редактор сборника «Хороший иммигрант» и я читала две его книги. На данный момент я слишком рассеяна, чтобы засыпать его вопросами, так что для меня он просто еще один человек на поле боя.

Он одет в шорты и рубашку с ананасами.

– Похоже, ты не нервничаешь, – подозрительно замечаю я.

– Да, – отвечает он. – Как думаешь, почему я это надел? Чтобы все смотрели на ананасы, а не на меня.

Мы ждем в зеленой комнате, слоняясь без дела. Даз, австралийка, постоянно убегает и возвращается. Она еще более легкомысленна, чем я, и этот эффект усиливается длинным ниспадающим пальто, которое она носит вместо плаща. Я знаю, не спрашивая, что это ее доспехи на вечер.

Она врывается в комнату, садится за пианино и начинает стучать по клавишам.

– Это меня расслабляет! – говорит Даз, и мелодия пианино заглушает весь остальной шум в комнате. Эльфийского вида брюнетка, представившаяся нашим хронометристом, достает скрипку и начинает подыгрывать в такт музыке. Это сбивает с толку, вся эта громкая, беспорядочная музыка, как будто я в авангардном фильме, где главный герой теряет рассудок.

Тем временем Мэг и еще один продюсер громко разговаривают под музыку. Дэвид расхаживает взад-вперед в своем черном пиджаке. Я стою в углу и наблюдаю. Вся эта сцена заставляет меня чувствовать себя так, словно мой мозг перевернули набок и встряхнули.

Я выбегаю из комнаты и вперед по коридору, чтобы заглянуть за большой черный занавес. Свет тускнеет, солнце садится, и люди начинают занимать свои места.

В моем теле столько адреналина, что я могу взлететь. Полчаса до начала шоу.

– Где Джесс? – Я слышу, как Мэг зовет меня. Музыка резко обрывается. Был риск, что я сбегу.

И не зря, потому что стягиваю волосы в хвост и поправляю носки. Я в ботильонах на каблуке, но бегать в них умею. На самом деле я в них довольно быстрая: могу убежать и никогда не вернуться.

Я слышу голос позади себя, оборачиваюсь и вижу Дэвида.

Он умоляюще смотрит на меня.

– Не могла бы ты отвезти меня куда-нибудь… – начинает он.

Я озадаченно смотрю ему в глаза.

Начать новую жизнь? На море? На поиски Обамы?

Честное слово, о чем он?

– …Чтобы купить кофе со льдом? – спрашивает он. Я вздыхаю.

– Мне не хватает энергии, – говорит он. – Нужно подзарядиться, прежде чем я выйду на сцену.

Предлог, чтобы сбежать. Я веду его через коридоры Union Chapel, мимо продюсеров и съемочной группы, мимо людей, стоящих в очереди снаружи.

Там уже огромная очередь.

– Это папарацци! – восклицаю я, оцепенев от страха.

– Это не совсем папарацци, – отвечает Дэвид.

– Я знаю! – говорю я, отмахиваясь от него и глядя на толпу.

Они уже здесь. Они уже здесь. Люди уже здесь.

– Куда мы идем? – спрашивает он.

– Сейчас в Лондоне вечер воскресенья, а ты хочешь кофе со льдом, Дэвид, – говорю я. – Мы идем в Starbucks.

Когда мы переходим улицу, я не чувствую своего тела. И не могу о чем-либо думать. Дэвид что-то говорит, но я не в состоянии ответить ему. Что-то о том, что англичане не любят его, потому что он слишком болтлив и однажды засунул свою грязную зубочистку куда-то на продовольственном рынке.

– Угу, – говорю я.

Дэвид идет со своим кофе и продолжает болтать всю дорогу до Union Chapel. Я сажусь в первом ряду и жду, когда погаснет свет и все начнется.

Дэвид садится рядом со мной, потягивая кофе со льдом.

– Я становлюсь очень разговорчивым, когда нервничаю, – говорит он. Он начинает рассказывать историю исландской демократии и викингов.

Кажется, я начинаю понимать, почему британцы ненавидят Дэвида.

– Дэвид, я не могу сейчас разговаривать, – наконец говорю я.

– Ладно, – кивает он и отпивает свой кофе со льдом, бормоча себе под нос что-то про систему исландского правительства.

Осталось пять минут. Я бегу делать дыхательные упражнения, которые советовала мне Элис.

Так всегда. Сначала у тебя в запасе много времени, а потом времени НЕТ СОВСЕМ. ВРЕМЕНИ. НЕТ. СОВСЕМ.

Я быстро иду в туалет. Почему, боже, почему я должна делать это в туалете? «Шэрон Хорган пользовалась этой уборной, – говорю я себе. – И Дэмиен Райс». Выравниваю дыхание.

«Здесь была Лили Аллен. Эми Уайнхаус. Элтон Джон».

ПОДУМАЙ ОБО ВСЕХ НАРКОТИКАХ, КОТОРЫЕ БЫЛИ ЗДЕСЬ. Нет, мозг, СОСРЕДОТОЧЬСЯ.

Я возвращаюсь к дыхательным упражнениям. Наклоняюсь вперед, как учила меня Элис. Да. Так лучше.

Кто-то заходит в туалет. Я чувствую, как мое сердце бьется очень быстро. Я смотрю на стену и тихо рассказываю себе свою историю. Здесь только я и следы мочи Дэмиена Райса и Элтона Джона.

Я закрываю глаза и думаю о том, что сказала Элис: у меня должно быть желание рассказать эту историю. Я думаю о том, как я хочу поделиться своей историей с аудиторией. Это мой шанс впервые в жизни выступить на большой сцене, и мне пришлось зайти так далеко, чтобы попасть сюда.

Я выхожу из кабинки и смотрю на себя. Красная помада. Отглаженная рубашка. Я гляжу на свое отражение в зеркале и наклоняюсь вперед.

Есть только одна вещь, которая сейчас у меня на уме.

«Моя мамочка изумительна», – говорю я себе.



– Встречайте на сцене Джессику Пан!

Я не чувствую своих ног. Или лица.

Я прохожу через черный занавес и поднимаюсь по лестнице. Ведущий обнимает меня, я прохожу через сцену и настраиваю микрофон, стараясь не обращать внимания на то, что за мной наблюдают сотни людей. Мэг сидит прямо напротив меня, но я не смотрю на нее, потому что это сбивает меня с толку.

Все, что я вижу, – это прожектор, окруженный темнотой. Свет ослепляет.

Время пришло.

И я начинаю, без предисловий, сразу рассказываю историю, как принято на этих выступлениях.

– Я пошла выпить кофе и нашла этот значок…

– Где Джесс? – раздается из коридора. Ну да, я могла и сбежать. Даже на каблуках бегаю я отлично.

Я так хорошо знала эту историю. До малейшей подробности. А потом, в нужном месте, я слышу смех. Но я не могу им насладиться, потому что мне нужно сосредоточиться на истории, и часть моего мозга все еще: «ДА ТЫ ДЕЛАЕШЬ ЭТО НЕ ОБЛАЖАЙСЯ РАЗВЕ ЭТО НЕ БЕЗУМИЕ ЧТО МЫ ДЕЛАЕМ ЭТО ЭТО ТАК ВОЛНИТЕЛЬНО НЕ ОБЛАЖАЙСЯ НЕ ЗАИКАЙСЯ ПРОДОЛЖАЙ».

В соборе с яркими огнями и необъятной темнотой мне кажется, что я рассказываю Богу забавную историю, а он время от времени реагирует небесными аплодисментами.

Я умираю? Неужели это смерть? В соборе? Просто рассказывая смешную историю?

И наконец, наконец я чувствую, что приближается конец. Я говорю последнюю строчку: никакого заикания, никаких пробелов.

Прежде чем сойти со сцены, я хихикаю в микрофон, один раз, от чистого, колоссального облегчения.

Раздаются аплодисменты и шум. Я сбегаю со сцены и бросаюсь на скамейку в первом ряду.

Ингрид кладет мне руку на плечо и лучезарно улыбается. В темноте я расплываюсь в улыбке.

Никеш выходит на сцену. Я совершенно забываю о себе, когда он рассказывает историю о своей матери и том, как после ее смерти он чувствовал себя настолько потерянным, что решил научиться готовить ее фирменные блюда. Я мысленно переношусь на его кухню. Печаль в его рассказе охватывает меня, и я чувствую, как слезы наворачиваются на глаза. Я слышу, что Ингрид плачет рядом со мной.

Я люблю их обоих. Я их совсем не знаю, но люблю. Два дня назад они казались мне незнакомцами, но теперь чувство такое, будто мы разделили настолько интимные моменты, что вступили на территорию глубоких разговоров с самого первого дня.

Не успеваю я опомниться, как шоу заканчивается.

Я выжила.



В тот вечер я допоздна гуляла с другими рассказчиками. Мы были в бою, и мы празднуем победу. Сэм поздравляет меня, ошеломленный и пораженный тем, что я справилась с этим. Он идет домой спать, а я остаюсь до закрытия бара. Утром Мэг улетает обратно в Швецию. Дэвид летит в Вашингтон. Никеш уже сел на поезд до Бристоля. Ингрид на автобусе возвращается в Масуэлл-Хилл. Мы обнимаемся и целуемся в щеку на прощание. Я не могу поверить, что мы только что встретились, учитывая, как они мне близки сегодня вечером.

Я иду домой темной теплой ночью.

Когда вы так долго верите во что-то о себе, но затем бросаете этому вызов, все кажется другим. Я хочу танцевать. Мне хочется бежать. Стучать во все двери и кричать: «Я НАСТОЯЩИЙ КРОЛИК! Я НАСТОЯЩИЙ!» – потому что я схожу с ума от облегчения и счастья. Я сделала то, что казалось для меня невозможным.

Когда я прихожу домой, долго не могу уснуть. Мое тело гудит от возбуждения после такого риска и от радости, что все получилось. Я начала свой рассказ на сцене быстро и испуганно, но по мере продвижения моя уверенность в себе росла. Я расколола скорлупу этого страха.

Я боялась выступать перед другими, но, выступая перед Элис, постепенно избавилась от этого страха. Если бы я прыгнула на сцену, не рассказывая перед этим историю кому-то еще, я уверена, мой мозг снова отключился бы, а я начала плакать.

Упражняясь перед другими (Элис, Мэг и другими рассказчиками), чувствуя на себе их взгляды, я значительно уменьшала свой страх. Вместо того чтобы бояться, я начала верить, что со всем справлюсь.

На прощание я хихикаю в микрофон – от колоссального облегчения. Звучат аплодисменты.

Моя торжественная клятва держаться подальше от сцены была нарушена, и я была в приподнятом настроении. Несколько недель страх и тревога доминировали в моей жизни, а легкое напряжение – в течение предыдущих 32 лет, с жизни в Китае. Но в тот вечер, щурясь от яркого света и чувствуя, как колотится мое сердце, я стояла на сцене и выступала перед публикой. Я освободилась от оков страха и перешла на другую сторону.

Я не знала, как долго это продлится, но примерно 12 минут я была полностью свободна.

Отсылка на британское радиошоу «Пластинки необитаемого острова» (Desert Island Dicscs), где герои рассказывают о наборе предметов, который взяли бы с собой на необитаемый остров. С 2006-го по 2018 год его вела Кирсти Янг. – Прим. пер.

Посттравматическое стрессовое расстройство – психическое состояние, возникающее из-за травмирующего опыта. Характеризуется флешбэками, стремлением избежать триггерных ситуаций и повышенной тревожностью. – Прим. ред.

Цель этого подкаста – продвигать искусство сторителлинга и многообразие человеческого опыта. Участник каждого выпуска выходит на сцену и в микрофон рассказывает свою историю: о любви, религии, сэндвичах или соседях. Послушать можно на сайте themoth.org. – Прим. ред.

Сказка Марджери Уильямс, впервые опубликованная в 1922 году. В ней плюшевый кролик хочет стать живым и узнает, что это происходит только тогда, когда дети по-настоящему любят свои игрушки. – Прим. ред.

Произведение поэта Джеффри Чосера, написанное в конце XIV века на среднеанглийском языке. – Прим. ред.

Андеграундный стрит-арт-художник и активист, картины и перфомансы которого часто затрагивают острые социальные и политические темы. Его личность остается неизвестной. – Прим. ред.

Исторический сериал производства Netflix о правлении Елизаветы II, выходит с 2016 года. Каждые два сезона меняется актерский состав, и британская актриса Клэр Фой играла королеву в первых двух. – Прим. ред.

Историческая драма 2010 года. В ней король Великобритании Георг VI в исполнении Колина Ферта избавляется от заикания при помощи логопеда, которого играет Джеффри Раш. – Прим. ред.

Героиня серии романов о волшебном мире, написанных британкой Джоан Роулинг. – Прим. ред.

Letters Live – серия мероприятий, на которых артисты зачитывают выдающиеся письма. Так, актеры Бенедикт Камбербэтч, Оливия Колман и Шэрон Хорган читали юмористические письма «Кошки vs. Собаки» в марте 2019 года. Запись можно посмотреть на официальном YouTube-канале. – Прим. ред.

Проблемы с сердцем: интерлюдия из реальной жизни

Когда вторая фаза закончилась, я почувствовала, что готова к большему. Вот только я забыла горькую истину старой еврейской пословицы: хочешь рассмешить Бога – расскажи ему о своих планах.

Я обязалась в течение года выталкивать себя далеко за пределы своей зоны комфорта, но установила свои собственные условия, поэтому еще было некоторое подобие безопасности. Конечно, в реальной жизни все это неважно. Реальная жизнь не имеет никакого отношения ни к вашим спискам, ни к вашим планам, ни к вашим возвышенным мечтам.

Всего несколько дней спустя, все еще пребывая в восторге от своего выступления, я получаю сообщение в полночь, когда уже готова лечь спать.

Это мой отец:

– Мы можем поговорить?

В полночь раздается сигнал о новом сообщении. «Нам нужно поговорить», – пишет отец.

Что-то не так. Он звонит и говорит, что в последнее время у него участилась пальпитация сердца[29]. Ему сделали снимок и обнаружили опухоль. На сердце. А это очень плохое место для опухоли.

Я знала о пальпитации, но это никогда не казалось реальной причиной для беспокойства.

Ему будут делать операцию на открытом сердце в Лос-Анджелесе, потому что это экспериментальная операция, которую не делают в нашем городе в Техасе. Место появилось в последнюю минуту: операцию ему сделают через три дня.

У моего папы. У него операция на открытом сердце. Через три дня.

Все мысли о разговорах с незнакомцами, экстравертах, изменении моей маленькой и одинокой жизни вылетают у меня из головы.

Я не готова к такому. Никто не готов.

Я заказываю билет до Лос-Анджелеса на следующий день. Я не знаю, когда вернусь. Я не знаю, выздоровеет ли мой отец. Я ничего не знаю и не могу думать о том, что может случиться. Я просто знаю, что мне нужно как можно скорее пересечь полмира.



Я люблю своих родителей. Правда. Не будем слишком увлекаться Филипом Ларкином, мы все немного испорчены нашими родителями[30]. Иногда я задаюсь вопросом, зависит ли моя зинтроверсия от экстраверсии моих родителей. Они могут разговаривать с кем угодно: с пассажирами их рейса, официантами, людьми в очереди, проходящими мимо почтальонами, незнакомцами, которые едят за соседним столиком. У меня из головы до сих пор не выходит их последний визит в Лондон и разговор моего отца с нашим водителем Uber:



Отец. Откуда вы родом? Восточная Европа? Россия?

Водитель. Я грузин.

Длинная пауза.

Отец. Сталин был из Грузии…



Мой отец – самый непредсказуемый из всех людей: я видела, как он падал на пол в вестибюлях отелей, показывая швейцарам, как правильно отжиматься, спрашивал польскую официантку, сильно ли она скучает по своей семье и сожалеет ли о переезде в Лондон, и обсуждал статистику обрезаний в США и Великобритании на моем свадебном завтраке. С моими новыми британскими родственниками. С которыми он познакомился накануне вечером.

– Твой папа может говорить с кем угодно, – любит повторять мама.

Да, хорошо, но должен ли он?

Перед операцией у нас есть один «обычный» день, чтобы провести его вместе. Всякий раз, как я приезжаю в Лос-Анджелес, я останавливаюсь у бабушки и дедушки, которым сейчас по 90 лет. Вечером накануне папиной операции мы все вместе идем в наш любимый китайский ресторан Hop Li. Мы едим хрустящую гонконгскую лапшу, баклажаны с чесноком и омлет фу-янг. Бабушка и дедушка пытаются заставить моих родителей есть яичный суп, а те отказываются, как и всегда. Все кажется таким нормальным – даже слишком нормальным. Но этот вечер омрачен грядущим.

Когда подают печенье с предсказаниями, мама не берет ни одного. Она отворачивается от них. Я знаю, она боится, вдруг ей не повезет, и не может рисковать, когда речь заходит о завтрашнем дне. Я тоже не беру. Вместо этого мы едим нарезанные апельсины.

Перед сном, прежде чем мы с папой снова и снова желаем друг другу спокойной ночи, он делает 20 отжиманий на полу, чтобы доказать мне, что он сильный. Даже не думай, не думай, не думай, что это последний раз, когда он это делает. Он в приподнятом настроении: он боялся операции, но теперь намерен просто разделаться с ней.

Он берет кухонные щипцы, чтобы изобразить операцию. Он постоянно называет опухоль на своем сердце трюфелем. В видео с УЗИ опухоль пульсирует взад и вперед, когда кровь проходит через его сердце. Это выглядит так безобидно, будто это всего лишь маленький гриб, шатающийся в его кровеносной системе.

– Мы войдем, достанем трюфель, и все, – говорит он с излишним удовольствием. – Все просто.

За исключением того, что он пропустил ту часть, где хирурги усыпляют его, подключают к аппарату, делают разрез прямо над сердцем, чтобы добраться до трюфеля, зашивают его обратно и запускают сердце заново. Он опускает ту часть, где они собирают его тело воедино.



Я не так уж много времени проводила в больницах. Большая часть моих ожиданий основана на нескольких эпизодах сериала «Девочки Гилмор», единственного телешоу, которое мои родители и я смотрели вместе. В нем идеально сочетается количество смешных и сексуальных (их почти нет) сцен, а потому сериал отлично подходит для семейного просмотра.

В шоу у Ричарда, дедушки, были проблемы с сердцем, а позже и сердечный приступ. Во время этих сцен Лорелай и ее дочь Рори постоянно расхаживают по белым больничным коридорам в поисках кофе и нездоровой пищи, утешая друг друга. Там всегда есть торговые автоматы и нервные медсестры, добрые врачи и бесконечные чашки отвратительного кофе в бумажных стаканчиках. Неужели мир действительно такой?

Однажды, когда мы смотрели одну из серий, папа сказал нам с мамой:

– Разве вы двое не хотите быть такими же, как Лорелай и Рори? Как лучшие подружки?

Это был неловкий момент, потому что наши отношения были совсем не такими, как у них. Рори было 16, а Лорелай – 32. Когда мне было 16, маме исполнился 51 год. Мы часто ссорились, пока я росла. Мы не встречались каждый день в закусочной, чтобы выпить кофе после школы. Разумеется, я не рассказывала ей о своем первом поцелуе или о той ночи, когда потеряла девственность. У нас просто были не такие отношения.

Мы очень отличаемся друг от друга. В детстве я молча сидела рядом с ней, а она болтала с незнакомыми людьми по нескольку раз в день. Мы любили друг друга, но были настолько разными, что просто не могли быть лучшими подругами.



В день операции мы с родителями просыпаемся в 5 утра, чтобы начать собираться в больницу. Нам сказали, что, несмотря на раннее прибытие, мы все равно будем ждать несколько часов до процедуры из-за разных задержек.

Когда мы паркуемся, на улице еще темно. Папа снимает часы и протягивает их мне. Я надеваю их, защелкнув серебряные зажимы. Они довольно тяжелые и давят мне на запястье. Мы проходим в больницу, и он регистрируется.

Мы с мамой сидим рядом с ним, пока работник больницы заставляет его подписать еще несколько бланков. Затем мужчина говорит:

– Хорошо, я сейчас отведу вас наверх, вы переоденетесь в больничный халат, и вам поставят капельницу.

Мы с мамой поднимаемся.

Мужчина говорит:

– Только один посетитель может пойти.

Вот и все. Вот и настал момент.

Я думала, что у нас есть еще несколько минут побыть вместе, но меня вдруг осенило, что это может быть последний раз, когда я вижу своего отца живым.

Я начинаю плакать, крепко обнимаю папу и говорю, что люблю его. Я не знаю, что еще говорят в такие моменты, но вспоминаю его слова, когда у меня было воспаление легких в четыре года.

– Я знаю, что ты сильный, – говорю я ему и обнимаю еще раз.

Оставшись одна в приемной, я сажусь как можно дальше от всех остальных и начинаю тихо плакать. У меня нет салфеток, чтобы вытирать слезы, поэтому я использую свою рубашку. В этот же момент я понимаю, что у меня начались месячные. Я наполовину смеюсь, наполовину плачу, когда ко мне подходит женщина.

– Они хотят, чтобы вы поднялись наверх, – говорит она.

Прошло всего пять минут. Я смотрю на нее в замешательстве, но женщина показывает мне дорогу и дает пропуск посетителя; я лечу к лифтам и поднимаюсь на переполненный этаж больницы. Я бегу по коридору в поисках нужной палаты.

И тут я слышу его.

Голос мамы, громкий и ясный.

– Мам? – осторожно окликаю я.

Она кричит в ответ:

– Мы здесь! – и отдергивает занавеску. Мой папа, теперь уже в халате и с капельницей, сидит на кровати, и я бегу к нему, чтобы снова обнять, просто потому что есть такая возможность. Меня даже не беспокоит, почему мне вдруг разрешили подняться сюда или сколько времени у меня есть, прежде чем мне нужно будет купить тампоны.

Время вышло. С отцом может пойти только один посетитель.

Приходят врачи и медсестры – анестезиолог, ассистент кардиохирурга, еще один анестезиолог, а затем еще одна медсестра, – и быстро говорят сложными словами о происходящем. Они рассказывают обо всех лекарствах, которые ему дадут, о том, как будут останавливать сердце и разрезать его стенки, прежде чем запустить снова. От страха у меня кружится голова.

Через 20 минут отцу пора в операционную. Я начинаю паниковать. Я чувствую, что мне нужен козырь, чтобы заставить его вернуться к нам, чтобы убедить, что его сердце обязательно снова заработает. Взяточничество всегда было популярно в нашей семье.

– С меня внук к 2020 году, если ты выберешься отсюда, идет? – выпаливаю я ему прямо перед тем, как его уводят.

Его глаза загораются:

– Могу я получить это обещание в письменном виде?

У этого человека уже есть пять внуков, но он намерен обзавестись полной футбольной командой.

Теперь действительно пришло время. Медсестры и врачи выкатывают его койку и везут по коридору. Он исчезает из поля зрения.

Мы с мамой идем к лифту и заходим внутрь.

– Давай позавтракаем, – предлагает она. – Я проголодалась.

Странно, что повседневная жизнь протекает в тени самых драматичных моментов.

Мы идем через вестибюль в столовую.

– Как ты договорилась о том, чтобы меня пустили наверх? – спрашиваю я. – Они же сказали, что могут пустить только одного посетителя.

– В прошлый раз, когда мы были здесь для анализов, общались с очень милым медбратом из Уганды. Мы много болтали о его семье. И сегодня он подошел ко мне и сказал: «Я узнаю эту улыбку где угодно». Я рассказала ему, что мне очень страшно и ты совсем одна в приемной, а потому нам очень нужно быть вместе прямо сейчас. Он улыбнулся и сказал: «Я попробую что-нибудь сделать».

Я тронута этим и немного потрясена, потому что моя мама только что сотворила гребаное чудо при помощи своей болтливости.

Поделившись своим желанием с медбратом, с которым она подружилась несколько недель назад, моя мать сумела во всем этом хаосе научить меня экстраверсии.

Мы встаем в очередь в столовой, а затем садимся друг напротив друга за стол в огромном обеденном зале. Мы обе выбрали слойки с вишней и крепкий кофе. Часы папы все еще давят мне на руку, и я пытаюсь не обращать на них внимания, чтобы сосредоточиться на выпечке. Вишневая слойка на вкус лучше, чем, я думала, она будет при таких обстоятельствах. Мама делает глоток кофе, ее руки обхватывают бумажный стаканчик, локти на столе, и она оглядывает всех врачей и медсестер в столовой.

– Как думаешь, они все занимались сексом в подсобке наверху? – спрашивает она.

– Что?

– Ну, знаешь, как в сериале «Анатомия страсти». В этом шоу нет ни одной подсобки, где бы врачи и медсестры не занимались важными делами. Должно быть, это затрудняет работу здешних уборщиков, – говорит она.

Я начинаю громко смеяться, кажется, впервые за много лет.

Может быть, мы и не Рори и Лорелай, но в этот момент мне кажется, что мы к ним приблизились. Просто из нас я – та, которой 32.

Тем не менее, когда я упоминаю, что у меня начались месячные, моя мама встает, чтобы найти аптеку и купить тампоны для меня. И вот теперь я чувствую себя на 16.

Через несколько часов мы получаем сообщение от медсестры, что операция окончена. Позже к нам подходит кардиохирург и сообщает, что он успешно удалил опухоль из папиного сердца и заделал в нем дыру, о существовании которой мы и не подозревали. Мы сможем увидеть его через несколько часов.



Когда нас наконец пропускают в палату, мой отец все еще без сознания и подключен к аппарату искусственной вентиляции легких. Похоже, он в коме. Мама хватает меня за руку. В отделении интенсивной терапии к нам подходит медбрат Пит. Он говорит, что все прошло отлично, и просит нас не волноваться. У него добрая улыбка, он очень обходительный и слегка полный. Он мне сразу же нравится. Он словно молодой китайский Санта с калифорнийским акцентом. Именно тот медбрат, который, как я даже не подозревала, был мне так нужен.

Мой отец начинает слегка шевелиться. Мы с мамой всматриваемся в каждое мелкое движение с пристальным вниманием.

Пит включает радио, чтобы снять напряжение в комнате. Как только звучит песня Рода Стюарта «Maggie May», глаза моего отца открываются. Он ошеломленно смотрит на нас. Потом Пит медленно отключает его от аппарата искусственной вентиляции легких, и папа начинает говорить. Вот так он и вернулся к нам.

В повседневной жизни меня пугает так много всего: разговоры с незнакомыми людьми, езда по автостраде, публичные выступления. Но страх потери кого-то из родителей оставляет такую огромную, зияющую дыру в моем сердце и жизни, что я не могу даже думать об этом более 30 секунд. Бывают моменты ясности, благодаря которым ты получаешь порцию резкого облегчения. И вот, когда мой папа приходит в себя после операции на открытом сердце, у меня так поднимается настроение, что я едва ли не схожу с ума.

«Как думаешь, все тут занимались сексом в чулане?» – спрашивает мама.

Мне нужно будет очень крепко держаться за это чувство, потому что в течение следующих нескольких дней мы будем проводить много времени в больнице, составляя компанию моему отцу, пока он в реанимации. Это значит, что я буду проводить с мамой около 17 часов в день, а такое было последний раз, когда мне было, скажем, лет семь. Я почти уверена, что тогда мне разрешалось хотя бы смотреть телевизор в одиночестве.

Мой папа отдыхает. Но мама не умеет этого делать, поэтому она старается всячески заполнить тишину.

Я не думала, что полет в Лос-Анджелес для поддержки моего отца будет равен непреднамеренной записи в тренировочный лагерь для экстравертов с моей матерью в качестве лидера команды.

Это быстрое и яростное боевое крещение. Моя мать разговаривает с людьми в лифте, присоединяясь к их непрерывным беседам с пугающим отсутствием стеснения.

– Актриса, которую вы обсуждаете, – это Алисия Викандер, – говорит она одной из групп. – И она очень красивая.

Она болтает с вахтером, останавливает мужчину, который добавляет сливки в кофе в Starbucks, чтобы спросить, как долго добираться до бульвара Уилшир, хотя я уверена, что она знает дорогу. Она разговаривает с женщинами в туалете о преимуществах и недостатках организации Weight Watchers[31].

Она машет людям, когда мы гуляем по парку.

Дважды за день она присоединяется к разговорам, проходя мимо людей. Две медсестры где-то в 10 метрах от нас обсуждают фильм, название которого не могут вспомнить.

– «ОДЕРЖИМОСТЬ», – кричит она через всю палату интенсивной терапии. А затем добавляет: – А ВЕДЬ Я ДАЖЕ НЕ СМОТРЕЛА ЕГО!

И на фоне всей этой болтовни, от которой у меня уже сводит челюсть, моя мама умудряется говорить с медбратом Питом. Но это хорошая болтовня. Это разговор в духе «Отвлекитесь от того факта, что из вашего любимого человека все еще торчит куча трубок», и я благодарна ей за это. Мы узнаем, что китайские бабушка и дедушка Пита из той же деревни, что и родители моего отца, но в 1948 году они переехали. Пит рос в Сан-Франциско и знает, где можно купить лучшую корейскую еду в Лос-Анджелесе (он даже составляет список мест для нас). Мама рассказывает ему, где они с папой были в Китае, как жили в Сан-Франциско и про свои любимые рестораны в Лос-Анджелесе.

Тем временем мой отец постепенно поправляется и набирается сил.

Через пять дней Пит говорит нам, что мы, вероятно, больше его не увидим, потому что он уходит в отпуск, а моего отца, скорее всего, уже успеют выписать к его следующей смене.

Мое сердце колотится. Не увидим Пита? Нашего Пита? Я так привязалась к нему. И моя мать тоже.

«Мне очень нравится Пит», «Мне тоже» – это те фразы, которые мы произносим каждый вечер на парковке.

Пит видел, как мы рыдали, плакали и ссорились. Он брал кровь у моего отца на анализ, давал ему лекарства и следил за тем, ест ли он правильную пищу. Он также видел, как я спорила с мамой и вырывала у нее iPhone прямо из рук, чтобы отключить звуки клавиатуры и уведомлений о новых сообщениях. Каждый день.

Честно говоря, этот человек знает слишком много. Но его теплота, готовность разговаривать и быть открытым с совершенно незнакомыми людьми помогли нам пережить эти адские дни. Он заставил меня сделать усилие, чтобы быть большим экстравертом: я хочу стать для кого-то Питом.



После недели в отделении интенсивной терапии моего отца наконец выписывают, и квартира в Лос-Анджелесе кажется переполненной полуинвалидами. Я лежу на диване и смотрю «Корону» между бабушкой и папой, которые принимают одни и те же лекарства для сердца: она – из-за возраста, он – из-за операции.

Время в этой квартире замирает. В обед мама спрашивает:

– Кто-нибудь хочет сэндвич?

И мы все восклицаем:

– Да, пожалуйста! – не отрывая глаз от телевизора.

Это начинает казаться новой странной нормой. Я только что смирилась со своей новой жизнью: ни прошлого, ни будущего, только вечное безвыходное положение в этой квартире, полной пирожных, хороших бутербродов, сериалов по Netflix и 90-летних.

Но я знаю, что не могу остаться здесь навсегда. Мне нужно вернуться к моей настоящей жизни в Англии: мужу, работе и вызывающим рвоту социальным экспериментам, терпеливо ждущим меня дома. В этой поездке было много такого, чего я не ожидала – на самом деле я вообще ничего не ожидала, – но теперь я видела, как разговор и открытость в напряженные моменты могут преобразить их. Как правильный незнакомец может стать вашим личным героем.

Мама запросто присоединяется к разговорам.

– Этот фильм называется «Одержимость!» – кричит она через все отделение интенсивной терапии двум медсестрам.

Многословные экстраверты, такие как моя мама и Пит, иногда сводят с ума. Но они могут сделать неудобные моменты в жизни более терпимыми. Они уговаривают медсестер тайком пропустить тебя в больницу. Они помогают твоему отцу почувствовать себя лучше.

В неожиданном уроке экстраверсии от вселенной, который я каким-то чудом пережила, у нас с мамой была только одна маленькая ссора. Она закончилась, как только мы сошлись на том, что анестезиолог очень привлекателен и ему следует играть в «Анатомии страсти», ведь он бы отлично смотрелся без рубашки в подсобке.

Мои родители заказывают такси, следят, чтобы я точно села в него, и требуют прислать сообщение перед выходом на посадку. Мне снова 16 – возможно, в последний раз. Я застегиваю часы отца на его запястье. Машу на прощание родителям, беру рюкзак и иду на рейс до Англии.

Я приземляюсь в Лондоне ранним утром. В метро, возвращаясь домой из Хитроу, я размышляю о незнакомцах, окружающих меня в вагоне поезда. Интересно, останется ли в моей памяти тот момент в больнице, когда отец очнулся после операции? Это напоминание о том, что мои страхи и проблемы несущественны, когда речь заходит о реальной жизни и смерти. Все это действительно мелочи по сравнению с тем, что я недавно пережила.

И тут я вспоминаю, что обещала отцу внука к 2020 году. Наверное, мне стоит поговорить об этом с Сэмом.

Нерегулярное сердцебиение, которое ощущается так, будто сердце пропускает удар или делает лишний. – Прим. ред.

Оригинал фразы: «But not to go too Philip Larkin, we're all a little fucked up by our parents after all». Известная поэма «This Be The Verse» британского поэта Филипа Ларкина начинается аналогично: «They fuck you up, your mum and dad». Отношения с родителями сильно сказались на творчестве Ларкина, и эта поэма как раз о том, как каждое поколение в семье оказывает влияние на следующее. – Прим. ред.

Weight Watchers («Следящие за весом») – международная организация, помогающая всем желающим похудеть. – Прим. пер.

В поисках той самой, или Дружеские свидания

– Собираетесь в отпуск? – спрашивает женщина, намазывая горячий воск на мою линию бикини.

– Ну, не совсем, – говорю я.

– Особый повод?

Я замолкаю, морщась в ожидании неминуемой, обжигающей боли.

Она тоже замолкает, нависая надо мной в ожидании ответа.

– Конечно, – отвечаю я. Можно сказать и так.

Она вырывает клок лобковых волос. Я подавляю свой вопль в кулаке.

Я здесь не потому, что я уезжаю на Ибицу или у меня запланированы романтические выходные. Я пришла на депиляцию воском, потому что у меня скоро «дружеское свидание» с незнакомкой, на котором мы будем плавать. А я не могу позволить этой потенциальной лучшей подруге увидеть меня в моем диком, естественном состоянии. Пока нет. Еще слишком рано. Я не могу ее отпугнуть.



Согласно одним исследованиям, у нас будет больше друзей, чем когда-либо, когда нам исполнится 29, в то время как в других работах авторы приходят к выводу, что мы начинаем терять друзей после 25. Когда нам за 30, наше социальное окружение становится скуднее и сохраняется таким на всю оставшуюся жизнь. Я читала это исследование раньше, но не понимала, что за 30 я стану рекламным лицом этой статистики. (На моем плакате было бы написано: «Осторожно! Эта женщина разговаривает с незнакомцами, поэтому представляет опасность для себя и других».)

Во время моего выступления для The Moth Сэм сидел в зале, но в конце вечера я увидела, как большие группы друзей и родственников толпятся вокруг других рассказчиков, когда те спускаются со сцены. Несмотря на то что я была безумно счастлива после выступления, я смотрела на них с толикой печали. У меня такого не было. И после того как я держала маму за руку в приемной больницы, я на мгновение задумалась о том, что произойдет, если я внезапно перенесу серьезную операцию, а мои родители будут на другом конце мира. Я бы не хотела, чтобы Сэм сидел один. И поэтому, помимо прочих причин, я хочу найти больше близких друзей, которые живут в том же городе, что и я.

После выступлений других рассказчиков окружали толпы родных и друзей. Я хочу так же.

С тех пор как мне исполнилось 30, все мои близкие лондонские друзья переехали, завели детей или переехали и завели детей. Интроверты склонны ставить качество выше количества, когда речь заходит об отношениях, и именно так у меня не осталось друзей. Мне и в голову не приходило запастись ими на случай нехватки.



Где можно завести друзей, если ты уже взрослый? Да, я абсолютно серьезно, где это делают? Больше не будет никаких общих вечерних занятий или университетских мероприятий. И хотя поиск друзей на работе – это очевидный ответ, ваши возможности очень ограничены, если вы не общаетесь со своими коллегами или работаете из дома. (А если вы дружите только с людьми с работы, кому жаловаться на коллег?)

Я не записана в волонтеры. Я не принадлежу какой-либо организованной религии. Я не занимаюсь командными видами спорта.

Куда идут эгоистичные, безбожные, ленивые люди, чтобы завести друзей? Мне нужно именно туда.

Почти все мои самые близкие друзья были приставлены ко мне: либо их подсаживали ко мне в школе, либо они были моими соседями по комнате в университете, либо мы сидели рядом на работе. Сейчас, после подведения итогов, я понимаю, что большинство моих друзей было вынуждено сидеть в метре от меня в течение нескольких часов подряд. Я никогда активно не пыталась завести нового друга, который не был бы на расстоянии вытянутой руки.

Но как же без услужливых администраторов учебного заведения или места работы завести друзей, став взрослым? Можно ли взрастить эту близость без пьянящего сочетания наивности, бесконечных часов свободного времени и отсутствия юношеских неуверенностей? Или эта возможность навсегда упущена после того, как нам стукнуло 30?

С другой стороны, у одиночества нет ограничения по возрасту. Раньше я думала, что посещение новых стран согревает и делает вас счастливыми только благодаря новому опыту. Теперь я знаю: мы можем переехать в Париж, наслаждаться городом, пить кофе с молоком, но какими бы красивыми ни были здания и балконы, в конце концов вы обнаружите, что обнимаете не друзей, а фонарные столбы, как в «Отверженных» Виктора Гюго.

И поэтому мне придется искать новых друзей.

Из-за этого мне стыдно. Я даже не хочу произносить это вслух, потому что звучит такое отчаянно и грустно. Поэтому я ищу наставника по дружбе. Рэйчел Бертче за один год сходила на 52 дружеских свидания и описала свой опыт в бестселлере «MWF Seeking BFF»[32]. Она понимает мой страх выглядеть жалкой.

– Если говоришь людям «Я ищу новых друзей», они слышат это как «У меня нет друзей», – рассказывает мне Рэйчел по телефону из Чикаго. – У меня были друзья, но они жили не в моем городе. Мы чувствуем себя отчаянными или странными, стремясь к дружбе, хотя не должны. Это важно.

И это правда. Друзья слушают тебя, смеются вместе с тобой, дают тебе советы, поощряют, вдохновляют, наполняют твою жизнь радостью. Большой источник моего одиночества – отсутствие близкого друга, которому я могла бы позвонить, чтобы встретиться за чашечкой кофе в любой момент и поделиться всем, что происходит в моей жизни. Или компании друзей, с которыми можно куда-нибудь сходить. Небольшой. Не слишком громкой. Небольшой ковен[33], на который я могла бы положиться, чтобы накладывать заклятия на моих врагов. Брене Браун[34] называет их «друзья, которые помогут избавиться от тела». Ну, понимаете. Это те люди, которым ты звонишь, если кого-то случайно убил.

И все такие мои друзья находятся за границей.

Конечно, не только я пыталась найти друзей в Лондоне. Однажды в Twitter я наткнулась на популярный твит.

Писательница по имени А. Н. Деверс, переехавшая в Лондон два года назад, написала:

Ну, поскольку заводить друзей в этой гребаной стране так трудно, я стала поставщиком редких книг… К ЧЕРТУ ЭТО МЕСТО. Все, чего я хотела, – это немного светской жизни. ПОСМОТРИТЕ, НА ЧТО МНЕ ПРИШЛОСЬ ПОЙТИ, ЧТОБЫ ПОЛУЧИТЬ ЕЕ.

Сначала я подумала: много ли друзей у поставщиков редких книг? Такой способ я еще не рассматривала. Этот твит вызвал большой отклик, и многие люди стали говорить, что во всем виноваты не только возраст и занятость, но и то, что Лондон может быть холодным местом. Несколько человек, включая меня, ответило на ее твит, предлагая встретиться.

Она сообщила, что сейчас слишком занята, но, может быть, позже.

От стыда я в панике удалила свой твит.

Согласно исследованиям, мы проводим больше времени в интернете, чем когда-либо прежде, листая ленту в социальных сетях, ставя лайки фотографиям чужих кошек и еды, читая круглосуточные новости, наблюдая за последними событиями в аккаунтах наших мировых лидеров. Но все это может делать нас одинокими.

В то время как интернет создает интровертам пространство для поиска единомышленников и онлайн-сообществ, у него есть свой предел. Похоже, для взаимодействия все полагаются на технологии и социальные медиа. Мы можем писать остроумные замечания в Twitter или оставлять проникновенные комментарии в Instagram, но не знаем, как поздороваться с кассиром в продуктовом магазине, не вспотев. Мы рискуем потерять способность лично взаимодействовать с другими людьми.

Социальные сети – это огромная часть проблемы одиночества (мы перестали встречаться с нашими друзьями в реальности, отстраняемся от значимых разговоров друг с другом), но, возможно, технологии также могут быть и ее решением. По крайней мере, на это пытается мне намекнуть Instagram. В Bumble, приложении для знакомств, теперь есть функция BFF, которая позволяет найти новых друзей (или новых лучших друзей). В наши дни поиск новых романтических партнеров через приложения на телефоне является нормой. Если люди находят любовь через них, могу ли я найти новую лучшую подругу?

И зачем останавливаться только на одной новой лучшей подруге? А как насчет целого отряда? Я хочу писать в свой Instagram посты вроде: «Вся банда в сборе!» – причем не под моей фотографией с дюжиной черничных кексов и романом Салли Руни[35].

Друг Сэма Шон вздрагивает, когда я говорю, что регистрируюсь в приложениях для поиска новых друзей.

– Значит, ты хочешь встретиться с кучкой чудаков? – спрашивает он, когда я случайно упоминаю об этом в разговоре. Многообещающее начало.

– Нет, – медленно отвечаю я. – Я не считаю их чудаками. Я думаю, что они… прямо как я…

Несмотря на то что он познакомился со своей невестой в Tinder[36], он не представляет, как можно делать то же самое для поиска друзей.

Почему такое клеймо? Во-первых, нам трудно признать, что мы хотим иметь друзей. Согласно проведенным исследованиям, мужчины реже женщин публично говорят об этом, несмотря на то, что им труднее заводить новых друзей. Возможно, им эти приложения нужны больше, чем нам: у 2,5 миллиона британских мужчин нет близких друзей. Я загружаю на телефон два приложения для поиска друзей – Bumble BFF и Hey Vina! Но что, если Шон прав? Что, если там только чудаки? Люди, которые любят кантри-музыку или увлекаются чревовещанием. Люди, которые выстраиваются в очередь, чтобы пойти в музей мадам Тюссо. Люди, которые любят танцевать на публике. Люди, которые говорят «сорян».

Мы спокойно контактируем в социальных сетях, но у нас потеют ладони, когда надо поздороваться с кассиром в продуктовом.

И что я должна написать в описании профиля?

Я обращаюсь за советом к одному из близких друзей Сэма, Джону, который уже несколько лет пользуется приложениями для знакомств.

У него много мыслей на этот счет:

– Здорово быть точным. Люди обычно стараются быть как можно более привлекательными, но я думаю, что важно не тратить время на тех, кто тебе не нравится, и общаться с теми, у кого похожие интересы. Я бы не стал открыто говорить о вещах, которые тебе не нравятся, поскольку это может вызвать негативные мысли.

Прежде всего я хочу расстроить людей, которые живут далеко. У меня уже достаточно друзей на расстоянии. На одной рождественской вечеринке я провела большую часть времени, гладя дружелюбную коричневую собаку и беседуя с женщиной, которая, казалось, тоже хотела игнорировать других гостей в течение всего вечера. Мы много смеялись. Я была почти уверена, что нашла ее. Ту самую. Но ближе к концу вечеринки мы выяснили, что она живет и работает в полутора часах езды на метро от меня. Мы не стали обмениваться номерами телефонов, потому что обе знали, что все закончится, так и не начавшись.

Родственная душа, затерянная в глубинах юго-восточного Лондона. Когда она надела пальто и покинула вечеринку, я смотрела, как за ней закрылась дверь, и прошептала:

– Прощай навсегда.

Я хотела бы избежать такой боли в будущем. Лондон – большой город; наверняка где-то в его северной части я смогу найти родственную душу. Я не собираюсь ехать за этим в Гринвич.

Итак, я пишу, что мне нравится смотреть стендап-шоу и постановки, есть острую еду, ходить в хорошие кафе и читать хорошие книги. Это все правда. Я не пишу, что у меня нет друзей в Лондоне. Объявить об этом факте – все равно что сказать: «Я больше никому не нужна. Может, тебе нужна?» Лучше обрушить это на них позже.

Я тщательно выбираю фотографию для своего профиля. Нужна «веселая» и «милая», но не слишком серьезная. Вот я, одинокая и улыбающаяся, перед грузовиком с едой. Вот я без макияжа на фоне очень красивого заката на вершине горы. Нужно что-то такое, что говорит: «Посмотри, какая я нормальная и веселая». Не та, где я рыдаю на диване.

И вот я в деле. Мой профиль активирован, и я просматриваю потенциальных новых лучших друзей.

Я изучаю лица и биографии других женщин. Ты та самая? А может ты? Или ты? Я смотрю на улыбающиеся лица на фотографиях профилей. А как насчет этой милой женщины в пальто в горошек, которая гладит собаку? Может, вот эта дама с фиолетовыми волосами, которая гладит собаку? О, а вот эта блондинка в шортах, которая… гладит собаку?

Через несколько минут я понимаю, что почти каждая фотография – это вариация трех вещей: женщины позируют с собаками, женщины держат бокалы с просекко и женщины стоят на вершинах гор (каюсь, я тоже). У огромного количества женщин стоят фотографии со слонами (отдых на Шри-Ланке был очень популярен в этом году). Это женский вариант приманки, которая в Tinder выглядит как мужчина рядом с тигром.

Я натыкаюсь на фотографию женщины, держащей доску для серфинга на пляже. «Можно мы свернемся калачиком в постели и посмотрим телевизор? Мы будем путешествовать вместе? Заставишь ли ты меня смеяться в самые мрачные дни? Ты простишь мне мой целлюлит?» – спрашиваю я, глядя на ее фотографию.

В ее био написано: «Однажды я поехала в Париж на ланч и ни о чем не жалею». Я уже люблю ее. Хотя она меня и пугает. Возможно, она станет моим новым гидом в мир экстравертов.

Приложение работает так же, как и все остальные: вы проводите пальцем вправо по фотографиям людей, с которыми хотите встретиться (люди с домашними животными и люди, которые едят тако), и влево по тем, которые хотите пропустить (люди с фестиваля Glastonbury). Я начинаю осторожно, стараясь уделить внимание каждой женщине, но вскоре становлюсь бездушным Лотарио[37] из-за того, что уже устала смахивать. Используешь на каждой фотографии фильтры приложения Snapchat, превращающие тебя в милых животных? Следующая! В графе интересов написано «духовность» и «самопознание»? Следующая! Только селфи с губами бантиком? Следующая!

Надо выбрать фотографию для профиля. Нормальную, а не ту, где я рыдаю на диване.

Приложение построено на взаимности. Вы смахиваете вправо по людям, которые вас интересуют, но, если они не ответят взаимностью, пуф, у вас никогда не будет шанса поговорить. Очевидно, женщина, которая приезжает пообедать в Париж и ни о чем не жалеет, не хочет со мной разговаривать. И это прекрасно. Это ее право. Ну и ладно. Я в порядке. (Надеюсь, она об этом пожалеет.)

Когда у вас совпадение с кем-то, раздается звоночек (будто торопит вас) и приложение призывает вас отправить сообщение «вашему будущему лучшему другу».

Самое главное, что после совпадения у вас есть только 24 часа, чтобы написать, прежде чем ваша потенциальная дружба закончится. Если они не ответят на ваше сообщение в течение следующих 24 часов, то исчезнут навсегда. В этом приложении так много возможностей для отказа.

Появляется женщина по имени Элизабет. В ее описании сказано: «Люблю готовить, ходить в рестораны, телемусор, театр, чтение, путешествия и исследования. Люблю девчачьи ночевки так же, как и проводить вечера вне дома. Несколько лет жила в Нью-Йорке. Ищу друзей, чтобы вместе исследовать город и, возможно, запустить или присоединиться к феминистскому книжному клубу».

Да! Да, Элизабет, да! Я посылаю ей сообщение о том, что буду рада вступить в ее феминистский книжный клуб и ходить в новые рестораны. Безопасно. Надежно. Неоригинально, но достаточно дружелюбно.

Элизабет не отвечает.

– Элизабет, не поступай так с нами! – кричу я на ее фотографию. Я наблюдаю, как отсчитывается время.

Еще до того как мы начнем, наше время истекает. Ее фотография в профиле становится серой, как будто она умерла. Так и есть. Для меня.

У меня нет времени оплакивать ее. В море еще много рыбы, еще больше женщин, гладящих слонов, с которыми можно познакомиться.

У меня есть совпадение с другой женщиной. Ее зовут Эллен. Она хорошо выглядит. У нее добрые глаза. Она спрашивает, надолго ли я в Лондоне. Мне нравится такой прямой подход. Зачем тратить на меня время, если я здесь ненадолго? Вот главная причина, по которой мы здесь. У нас были друзья, мы проводили вместе время, рассказывали наши лучшие анекдоты – и ради чего? Чтобы они взяли и переехали в Афины.

Затем она спрашивает о моем знаке зодиака.

– Овен, – отвечаю я.

Я режу лук для чили, который готовлю на ужин, когда Эллен присылает еще одно сообщение. Я наклоняюсь, чтобы прочесть его.

– О, нет! Овны ХУЖЕ ВСЕХ! Они очень конфликтные. Они всегда такие: «Я, Я, Я». Очень капризные и упрямые. А еще одержимы желанием иметь в своей жизни мужчину.

Я моргаю, читая это сообщение. Ладно, Эллен. Успокойся. Я, может быть, Овен и ХУЖЕ ВСЕХ, но, если ты уколешь меня, разве я не истеку кровью?[38] (А затем быстро отомщу, как это обычно делаем я и мои соотечественники по знаку зодиака.) Но, Эллен, разве мне тоже не нужны друзья? Разве все овны заслуживают умереть в одиночестве?

Я не могу удержаться, чтобы не спросить:

– А какого ты знака зодиака?

– Это написано в моем профиле, – отвечает она.

Я проверяю ее профиль. Она Близнецы. Я решаю попробовать обойти это стороной. В ее профиле написано, что она из Карлайла и любит футбол.

– А за какую футбольную команду ты болеешь? «Карлайл»? – спрашиваю я, пытаясь найти нейтральную тему для разговора.

– Да, но теперь болею за «Арсенал», потому что переехала в Лондон.

– Брось ее, – говорит голос Сэма в моей голове. – Брось ее сейчас же.

Видите ли, Сэм не очень требователен к своим друзьям (я бы даже сказала, что он может позволить себе быть немного более требовательным). Но он не любит людей, которые перестают поддерживать свои домашние футбольные команды ради более успешных, более модных альтернатив (он болеет за «Сандерленд» – команду, которая в последние годы показывает совсем не лучшие результаты). Лояльность к своей команде – это признак элементарной порядочности. И люди, забывающие свою принадлежность, – ненадежные болельщики и ненадежные друзья. Существует негласное правило, что на самом деле таким людям нельзя доверять.

Наверное, потому что они змеи. Близнецы – двуличные змеи.

– Я думаю, для нас это конец пути, Эллен, – говорю я вслух, усиленно нарезая лук. Я заканчиваю готовить ужин, и ни одна из нас больше не пишет другой.

Все оказалось гораздо сложнее, чем я себе представляла. Меня исключили из списка потенциальных друзей, основываясь на месяце моего рождения. И я отказала в общении из-за выбора футбольной команды. Это приложение действительно превращает всех в засранцев?



Ну, по крайней мере, мы ими не начинаем. Каждое совпадение – это повод отправить дружелюбное сообщение, сопровождаемое смайликом. Улыбающееся лицо с красными щеками, если быть точным. Все используют этот смайлик. Он означает: «Я хороший человек, я хочу узнать тебя получше, у меня добрые намерения, я не убийца». Просто страшно, насколько это эффективно. Так обнадеживающе. Как будто по закону все мы знаем, что убийцы обязаны использовать смайлики, связанные с убийствами (череп, я полагаю) в качестве первого шага, чтобы предупредить нас.

Большинство женщин говорит, что им нравятся бранчи, йога, вино, концерты, танцы, фильмы. То же самое касается художественных галерей и выставок. Мы просто хотим быть телевизионной рекламой, демонстрирующей идеальный отдых на Тенерифе по системе «Все включено».

Я посылаю несколько сообщений в духе «Я тоже люблю комедии!» и «А какое мороженое любишь ты?».

Через пару часов я понимаю широко обсуждаемую усталость от приложения. Коллега однажды сказала мне, что она отказала 15 000 мужчинам на Bumble и покончила с приложениями, а я ответила: «Но следующее совпадение могло стать тем самым!» Я начала с широко раскрытыми глазами, полная надежд: здесь мы можем встретить кого угодно! В наших руках так много разных, интересных, прекрасных людей, ожидающих встречи! Навстречу приключениям!

Час спустя я смахиваю влево только за то, что они называют себя «аутентичными», любят ходить в клубы и ездят на фестиваль Burning Man.

Когда у меня совпадение, мы неловко подшучиваем над мессенджером, а затем кто-то из нас должен сделать первый шаг, чтобы дружба началась в реальной жизни. Большинство разговоров на самом деле банально, поэтому трудно сказать: «Может быть, мы продолжим этот разговор ни о чем за ужином?» К тому же есть женщины, которые просто не отвечают тебе, если первое, что ты спрашиваешь: «Эй, Джен, это твоя собака на фото?» – этого для них недостаточно.

Главное препятствие с моими совпадениями заключается в том, что я слишком стесняюсь «пригласить их на свидание». Мы зашли так далеко: мы обе в приложении, мы смахнули друг на друга вправо, мы болтаем в мессенджере, но мы обе слишком смущаемся, чтобы зайти дальше и предложить встретиться в реальной жизни.

Все это напоминает мне знакомство с Сэмом. Наши сообщения были частыми и интригующими, но, так как мы оба застенчивы, все могло растянуться на месяцы, прежде чем мы отправились бы на первое свидание.

Правда, до того как мы встретились, Сэм заказал билет в один конец в Австралию. Любовь или, может быть, страх потерять потенциальную любовь делают нас смелыми – и я сделала шаг. Я пригласила его на день рождения моего друга, он пришел пьяный в 2 часа ночи и сказал мне, что я его любимый человек в Китае. На следующий день я позвала его на ужин, он поцеловал меня, и с тех пор мы вместе.

Не уверена, что смогу применить любой из этих приемов в этой истории. Без особой срочности я не знаю, как «пригласить» женщин на свидание. В жизни многих девушек, с которыми я разговаривала, тоже был момент «пан или пропал», потому что они не хотели казаться слишком дерзкими или отвергнутыми. Но весь смысл приложения заключается в том, чтобы встретиться лично и расширить круг своих друзей, а не иметь пять-шесть призрачных шансов на диалог, после которого вы никогда больше не напишете друг другу. Все усилия впустую, если ни одна из сторон не делает ход.

А потом в Instagram я однажды получаю сообщение от девушки, которую никогда раньше не видела. Ее зовут Венус. Она родом из Макао, но училась в США. Она прочитала одну из моих статей, недавно переехала в Лондон и интересуется, не хочу ли я поужинать. Удивительно, как дерзко, она спросила это без малейших угрызений совести.

Сэм не переносит людей, которые не болеют за свои домашние футбольные команды после переезда. Это элементарная порядочность. Таким людям нельзя доверять.

Я чувствую себя польщенной. Видишь, Эллен? Некоторым людям нравятся отвратительные женщины-Овны вроде МЕНЯ. Люди хотят поужинать со мной!

Мы с Венус встречаемся в ресторане малазийской кухни, и я спрашиваю ее о том, как завести друзей в Лондоне.

– Мне было очень одиноко, когда я впервые переехала сюда, но я нашла группу фанатов сериала «Секс в большом городе» в приложении Bumble BFF, – говорит Венус.

– Что? Серьезно? – спрашиваю я, доблестно игнорируя упоминание «Секса в большом городе».

Итак, у Венус был долгий онлайн-диалог о школе моды с девушкой из Ирландии по имени Кларисса; они встретились за кофе, затем за бранчем и с тех пор практически неразлучны.

– Кларисса представила меня двум другим девушкам, с которыми познакомилась на Bumble BFF, и теперь мы все лучшие подруги. Мы все время тусуемся вместе.

Я чуть не сломала свои палочки пополам. Я так хочу этого! Это моя мечта!

Но были ли у нее неудачные встречи?

Венус сказала, что у нее было одно дружеское свидание с кем-то, кто жил далеко, и с тех пор они не виделись. (Понимаете? Расстояние явно не играет на руку.) Кларисса же жила в двух станциях метро.

– Мы только что вернулись из поездки в Женеву.

Я отложила палочки в сторону.

Теперь я испытываю искушение сказать:

– Дамочки, вам случайно не нужен еще кто-то в команду «Секса в большом городе»..?

Но Венус 25. Мне кажется, она думает, что мне уже скоро помирать, ведь именно так все женщины в возрасте 20 лет (как и я когда-то) смотрят на женщин от 30 и старше. Для ее Кэрри, Саманты, Миранды и Шарлотты я была бы «старой каргой в углу на их групповом селфи, просящей не шуметь». Кроме того, я начинаю чувствовать, что она ждет от этого ужина другого, когда спрашивает у меня совета по уплате налогов в качестве фрилансера. Но это меня вполне устраивает, потому что она дала мне нечто бесценное.

Надежду.

Я возвращаюсь к приложению с новым энтузиазмом, но с одним ключевым изменением. Я меняю свои настройки и увеличиваю возрастной диапазон. Увидев Венус, я поняла, что мне нравится общаться с женщинами не только моего возраста. Мы с Венус понравились друг другу, несмотря на разницу в возрасте, а одна из бывших коллег, с которой у нас сложились хорошие отношения, была на 10 лет старше меня.

Я настраиваю приложение так, чтобы искать женщин на 15 лет как моложе, так и старше меня. На экране сразу же появляется женщина с длинными темными волосами. Она элегантна. Ей 44 года. Писательница по имени Эбигейл. Она живет неподалеку. Я смахиваю вправо. Динь! У нас совпадение.

Она присылает мне сообщение. «Я никогда раньше этого не делала, хочешь выпить вместе кофе? Если все пройдет плохо, у нас хотя бы будет забавная история».

Хорошее начало, Эбигейл.

Я отвечаю ей: «Да! Давай сделаем это!»

Спустя несколько дней я начинаю готовиться к своему первому свиданию с подругой из приложения. Я нервничаю. Буду ли я привлекательной перспективой?

В романтических отношениях потенциальные поклонники могут притворяться, что между вами нет химии или вы не их «типаж». Поскольку у нас может быть столько друзей, сколько мы захотим, получить отказ в дружбе тоже жестоко – будто громко и ясно говорят: «Мне совсем не нравится с тобой общаться».

Я мою голову. И стараюсь не опаздывать.

Я захожу в кафе и замечаю Эбигейл, сидящую в кресле в углу. Я узнаю ее по фотографии в профиле (еще одно отличие, как мне сказали, от романтических приложений состоит в том, что здесь фотографии, как правило, реальные). Она встает, коротко обнимает меня и спрашивает, что я буду. Я заказываю кофе флэт уайт[39] и устраиваюсь в кресле, тайком изучая ее.

Эбигейл приносит кофе, и мы сразу же начинаем говорить о писательстве – она работает над своим вторым романом и сейчас находится на этапе редактуры. Она рассказывает о том, как трудно ей было писать первый черновик. Ее уязвимость задает тон: она честна и добра.

Она ведет разговоры о себе на глубоком уровне – а это я тоже умею.

Она откровенно рассказывает о своем недавнем разводе, упоминая, что у ее бывшего мужа появилась новая девушка, поэтому я решаюсь и спрашиваю ее, начала ли она снова встречаться с кем-то.

Мне кажется, это очень личный вопрос человеку, с которым я только что познакомилась, но Эбигейл кивает.

– Непрошеные фотографии членов – это довольно распространенная вещь, – говорит она.

– Мне очень жаль это слышать, – отвечаю я.

– Но зато я могу смотреть на варианты великолепных плиток для ванной, – добавляет она смеясь.

Мы говорим о том, какое это облегчение – быть на дружеском свидании, а не выяснять, хотим ли мы провести друг с другом ночь.

– Разве это не здорово, что мы с тобой не будем заниматься сексом, чтобы потом бесследно исчезнуть? – спрашивает она.

Еще как здорово.

Эбигейл приятная, но прямолинейная, и она мне очень нравится, что удивительно, потому что по переписке я не была уверена, что у нас будет много общего. Она 44-летняя мать-одиночка с 5-летним ребенком. У нее степень доктора наук по археологии, и она относится к типу женщин, которые отвозят ребенка в школу, идут на пробежку, а затем садятся писать великие романы. Буду ли я когда-нибудь такой же крутой, как она? Не уверена, но я очень рада, что встретила ее.

Я выхожу из кафе под кайфом. Я встретилась с незнакомкой, мы выпили кофе и отлично поговорили. Мое первое дружеское свидание. Это успех.

«После переезда в Лондон мне было одиноко, так что я вступила в фанклуб сериала “Секс в большом городе”», – рассказывает она.

Но я не знаю, как действовать дальше. Стоит ли мне снова связаться с Эбигейл? Или подождать ее? И тут в разговор вступает моя наставница по дружбе, Рэйчел.

– Мой главный совет – сделай как первый шаг, так и второй.

Я достаю телефон и пишу Эбигейл: «Настоящим я обещаю никогда не посылать тебе фото члена».

Эбигейл отвечает, обещая то же самое. Она говорит, что хотела бы встретиться снова, но в течение следующих нескольких месяцев очень занята редактурой текста. Мы договорились связаться примерно через месяц.

Моя встреча с Эбигейл прошла так хорошо, что я уверена: к концу эксперимента у меня будет около 10 новых лучших друзей. Мы вместе поедем на Тенерифе и будем пить беллини на пляже.

Мое второе дружеское свидание – с Джейд, она работает в благотворительном фонде искусств. Мы договариваемся посмотреть комедийное шоу возле Кингс-Кросс в душный жаркий день. У нее рыжие волосы, а рубашка с цветочным принтом создает художественный образ. Она покупает нам коктейли Апероль Шприц[40], которые мы пьем, пока я обильно потею на протяжении всей комедии. На полпути я замечаю, что женщина, сидящая прямо передо мной, одета в точно такое же платье из H&M. И мы оба пропотели насквозь. Я хочу поделиться этим с Джейд, но стесняюсь.

После шоу мы с Джейд возвращаемся на Кингс-Кросс. И вот тогда я сталкиваюсь с дилеммой. Что теперь? Сказать ей, что я хорошо провела время? Попросить об еще одной встрече? Поцеловать в щеку? Из-за того что мы вместе смотрели пьесу, нам не удалось поговорить, за исключением короткого разговора во время перерыва, когда мы вышли проветриться на улицу. Она мне очень понравилась в те мимолетные 15 минут, пока мы болтали о нашей работе и комиках, но почему-то прощаться так неловко. Джейд начинает обниматься и говорит, что мы должны как-нибудь повторить. Урок усвоен: не выбирайте места для первого дружеского свидания, где два часа будете сидеть в тишине рядом друг с другом.

«Непрошеные дикпики – вещь очень распространенная», – рассказывает Эбигейл.

Третье свидание – с Зарой. Мы встречаемся возле Британского музея и выпиваем в подвале книжного магазина. Она очаровательна – выросла во Франции, но говорит с шотландским акцентом, а ее родители из Бахрейна. Но это не похоже на разговор, а больше напоминает шоу о феминизме, мультикультурности и расистской семье ее бойфренда. Я очарована ею, но не чувствую никакой связи. Послушаю ли я ее подкаст? Да. Возьму ли у нее интервью? Да. Стану ли ее новой лучшей подругой? Не уверена.

Затем идет Люси, бухгалтер. Хотя она очень милая, у нас нет ничего общего. Я ловлю себя на том, что ищу предлог, чтобы уйти с нашего свидания пораньше. Позже я ужинаю с организатором мероприятий, которая разглагольствует о своей работе в течение 40 минут; я быстро съедаю свою пиццу, чтобы как можно скорее убежать домой.

Я понимаю, что во всех них нет искры.

Должна ли быть искра в дружбе? Я всегда думала, что между вами и тем, кто помогает вам спрятать мертвое тело, должна быть химия, иначе это будет очень-очень плохая ночь для вас обоих.

И хотя лояльность и поддержка важны для меня в долгосрочной перспективе, я хочу смеяться и веселиться с новыми подругами.

Это довольно очевидно – я анализирую свои дружеские свидания. Я обхаживаю женщин со скоростью одинокого Джона Майера[41] со свежей стрижкой в турне по 32 городам.

Когда я смотрю на свои сообщения разным женщинам, меня осеняет. В приложении для поиска друзей я похожа на бабника: серийный свиданщик. Эгоистичный мудак.

Но в отличие от самовлюбленного бабника, я ищу эту невыразимую искру.

А не просто быстрый секс.

Видите ли, не считая Эбигейл, каждая из этих женщин была очень милой, но мои чувства к ним прохладны. И я могу сказать, что это взаимно. Или, может быть, мы просто не преодолели барьер неловкости, чтобы добраться до лучших моментов.

И тут меня осеняет. Никто из девушек с дружеских свиданий не спрашивал о встрече со мной снова. Ну и кто в этой ситуации эгоистичный мудак, а?

Ладно, я все еще думаю, что это я.

Хватило ли вопросов? Достаточно ли я раскрыла себя? Или слишком сильно? Я думала, что смогу легко завести друзей, если захочу, – теперь я понимаю, что ничего не знаю. Какие друзья? Кому я могу доверять? Неприятные люди не знают, что они неприятны, не так ли?

У меня нет другого выбора, кроме как упорствовать.

Все в Лондоне так заняты и устали от работы, семьи, свиданий и отправки/получения фотографий членов. Я начинаю испытывать ностальгию по маленькому Техасу. Если ничего больше не происходит, за 10 минут вы можете пригласить 20 человек на автостоянку, чтобы поджечь баллончик спрея для тела.

И как другие встречаются с несколькими одновременно? Как вы можете оставаться мотивированным? Зачем вы этого хотите? Обсуждение ужасного начальства. Легкая беседа. Зубрежка жизненных историй. В приложении так много Сар, Кэти и Самант, что я не могу за ними угнаться. Я очень устала. Надо найти другой способ.

Несколько дней спустя я прочитала в новостях статью о женщине из Нью-Йорка по имени Наташа, которая вслепую отправила сотне мужчин на Tinder одно и то же сообщение: приглашение на первое свидание возле сцены на Юнион-сквер. Когда десятки мужчин начали собираться вокруг сцены в поисках ее, она появилась с микрофоном и объявила, что пригласила их всех туда одновременно, чтобы сэкономить время и исключить неподходящих парней.

Короче говоря, они должны были бороться за ее внимание.

Как в «Гладиаторе», она попросила мужчин, которые состояли в отношениях, уйти, а мужчин выше 177 см – остаться, а затем добавила:

– Мне не нравится имя Джимми – не могли бы все Джимми, пожалуйста, уйти?

Многие мужчины сбежали, как только поняли, что происходит, но многие остались и соревновались в спринте и отжиманиях, чтобы попытаться выиграть ее время и любовь.

Наташа – гений. У нас нет времени встречаться с каждым человеком по отдельности; лучше собрать их и исключить всех Джимми как можно скорее. Мне нужно было отыскать в себе Наташу и собрать все свои совпадения в одном месте, чтобы мы могли встретиться в одно и то же время, найти потенциальных друзей за одну ночь и двигаться дальше с нашей занятой жизнью, бранчами и йогой.

Я все делала неправильно. Только интроверт назначает свидания с глазу на глаз. Экстраверт свел бы их всех вместе – и успех! Так ведь? Точно я не знаю, но это мои случайные догадки, как бы он поступил.

Я составляю сообщение, которое могу отправить сразу нескольким людям. Обычно на такое унижение у меня уходили недели, но я изменилась. Я стала экстравертной (секс) – машиной для знакомств с друзьями.

– Эй, я встречаюсь с друзьями из этого приложения, чтобы выпить в баре Simmons в Кларкенуэлле, следующая среда в 18:30! Было бы здорово, если бы ты смогла присоединиться!

А потом я посылаю этот текст 30 женщинам. Как крутая. Беззаботный экстраверт. Моя нерешительность в том, чтобы пригласить кого-то на встречу, исчезла.

Я жду, затаив дыхание.

Затем в течение недели приходят отказы: трое работают допоздна, у одной турнир по нетболу, у двоих уже есть планы, трое уехали из города, а двое отравились. Два случая пищевого отравления? Взрослые играют в нетбол? Это так нелепо.

Я ложусь на диван.

Спонтанность – отстой. Свидания с друзьями – это тяжело. Гигиена питания в Великобритании – дрянь.

В день встречи я прихожу рано. Некоторые сказали, что они постараются приехать, поэтому я не могу позволить себе опоздать на собственное организованное массовое свидание с подругами.

На мне джинсы. Клетчатая рубашка. Вещи, которые говорят: «Привет, это я, возможно, твоя новая лучшая подруга». Я репетировала рассказы историй. Я веду себя дружелюбно. Я расслабляю лицо. Посмотрите, я веселая, покладистая и чертовски хладнокровная.

А потом я жду.

И жду.

Делаю глоток сидра.

И жду.

Добродушный экстраверт внутри меня начинает слегка нервничать. И с каждым мимолетным взглядом бармена я становлюсь настороженным интровертом.

Приходит только один человек. Амелия.

Мне вдруг кажется, что я развожу ее на что-то.

Сказать ей правду? Что я пригласила 30 женщин, но 29 из которых не откликнулись и бросили меня? То есть она единственная, кто сказал «да»?

– Должны были приехать еще две женщины, но они написали, что не смогут, в последнюю минуту! – говорю я.

Я изменилась – стала экстравертной (секс) – машиной для дружеских знакомств.

Амелия переваривает эту информацию с достоинством и изяществом. Затем она заказывает большой бокал красного вина. Она работает в консалтинге и носит деловой костюм. Я чувствую себя нелепо в своих старых джинсах. Рядом с ее пиджаком и шикарными балетками я выгляжу как подросток, которого она наставляет, чтобы получить первую работу.

Я спрашиваю Амелию, что привело ее в приложение Bumble BFF.

– Я не замужем и искала других незамужних женщин, с которыми могла бы видеться время от времени, – говорит она. – Именно поэтому я и пришла на эту встречу.

– Да, жаль, что… – отвечаю я.

– Ты ведь замужем, верно? Если встретишь незамужних женщин, которые тебе понравятся, не могла бы ты познакомить меня с ними? – спрашивает Амелия.

Что, тебя нужно сватать подругам, которые тебе понравятся больше, чем я?

Круто, круто.

– Конечно, – говорю я.

После двух бокалов красного вина Амелия смягчается. Она откровенно рассказывает о своей личной жизни. Она встречалась со «многими неудачниками», но хочет выйти замуж и завести детей. У нее успешная карьера, есть квартира, и она из Эссекса, поэтому у нее много друзей в Лондоне. Она говорит, что восхищается моей инициативностью и стремлением познакомиться с большим количеством людей.

– У меня очень тесная группа друзей с тех пор, как я была подростком, – говорит Амелия. – И я очень, очень предана им. Я горжусь этим. Но я думаю, что мы переросли друг друга. Когда мы тусуемся, мне кажется, что я ношу одежду, которая мне больше не подходит.

Я слышала подобное как от мужчин, так и от женщин в возрасте 30 лет. В этом возрасте жизнь и карьера расходятся: рождаются дети, люди переезжают в другие города, меняют работу. Друг, с которым вы были неразлучны 20 лет назад, теперь, возможно, не имеет с вами ничего общего.

Кто не воссоединялся с кем-то из своего прошлого, только чтобы понять, что лучшие моменты в разговоре – когда вы вспоминаете прошлое? Ты уходишь разочарованный и печальный, зная, что они чувствуют то же самое.

Многое из этого сводится к тому, как сильно меняются обстоятельства с годами. Одна подруга постоянно убеждала меня забеременеть. Я знаю, что она делает это, потому что хочет, чтобы мы были связаны материнством и наши очень разные жизни снова стали похожи.

В Нью-Йорке я недавно встретила старого приятеля из университета, Тедди. Он не может поверить, что я замужем. Это его шокирует.

– Но почему? – спрашиваю я.

– Потому что ты никогда ни с кем не встречалась в университете. Никогда.

Глядя на растерянное лицо Тедди, я поняла, что он видит только то, кем я была раньше. Для него я застыла во времени, 19-летняя девушка со слишком яркой подводкой и стопкой книг в руках, вечно безответно влюбленная в нашем заснеженном кампусе. Он не видел во мне человека, способного измениться, или, возможно, не хотел признавать, что я изменилась.

Это трудно принять, учитывая, что он стремился стать главным Казановой кампуса, а я только что узнала, что он стал буддийским монахом. (Не в той ветви буддизма, которая требует целибата. Да, я проверила. Каждая женщина – и мужчина – в моем выпускном классе бы проверили.)

Но эй. Люди меняются. В тот день в Нью-Йорке Тедди не видел во мне того, кем я была сейчас. Или кем, как мне казалось, я стала. Быть понятым – это то, чего мы жаждем в дружбе, чувство «Этот человек понимает меня лучше, чем я сам». Когда мы теряем это со старыми друзьями, магия исчезает.

В автобусе до дома я плюхаюсь на сиденье в изнеможении. Найду ли я новых друзей, которые действительно хорошо узнают меня? Кто меня поймет? Я не знаю. На данный момент я в замешательстве, как мне удалось пригласить только одну женщину прийти на групповое свидание.

Как Наташа смогла заставить сотни мужчин приехать к ней в Нью-Йорк? Я гуглю ее и обнаруживаю, что она Instagram-модель с накачанными губами, которая родилась, чтобы носить бикини. О. Вот как.

Если я отправляю сообщение 30 женщинам и появляется только одна, то мне нужно отправить 900 сообщений, чтобы пришли 30 женщин. А это значит, что мне придется получить совпадение с еще девятью сотнями женщин. Что означает 900 сообщений в духе «Как твоя неделя? Да, я тоже рада, что сегодня выходные».

Боже правый! У меня нет на это времени. За это время я могла бы стать поэтом в Instagram. Или покрыть мою задолженность по налогам (хотя я бы этого не сделала). Я могла бы открыть кейтеринговый бизнес или начать тренироваться, чтобы затем выбыть из марафона.

Мой университетский приятель Тедди не может поверить, что я замужем, – потому что ни с кем не встречалась во время учебы.

Я знаю, что настоящие свидания гораздо более жестокие, чем это. Я это понимаю. Но я замужем, так что это не обсуждается. Поиск настоящей связи на дружеских свиданиях стал моим личным вызовом. И у меня это не очень хорошо получалось.

В автобусе я рассеянно смотрю на людей в приложении. Я останавливаюсь на дружелюбно выглядящей женщине, которая стоит перед озером. Одна из ее любимых исполнительниц – St. Vincent, которую я слушала почти постоянно прошлой зимой. И один из ее любимых эмодзи – дамплинг. Это что, знак?

Нет, нет, нет. Смысл не в том, чтобы сходить на 100 свиданий с сотней женщин. А чтобы выбрать несколько, с которыми я действительно найду общий язык, и стать хорошими подругами.

Дома я говорю Сэму, что завязала с дружескими свиданиями после моего винного свидания с Амелией. Мне не везет на дружеские встречи, вот и все.

– Сколько раз ты ходила на дружеские свидания? – спрашивает Сэм.

– Шесть.

(Была еще неудачная встреча на викторине в пабе: я много кричала, мы проиграли, и теперь она слишком много знает о том, как мало я знаю о европейской истории.)

– Сходи на еще одно, – говорит Сэм.

– Ладно. Я пойду с ней, – говорю я, глядя на профиль на экране. Это девочка-эмодзи с дамплингами.

– Как ее зовут? – спрашивает Сэм. Я снова смотрю на экран.

– Лаки. Ее зовут Лаки, – говорю я.

– Лаки – седьмая счастливица![42] – говорит он. – Ты должна это сделать.

Я смахиваю вправо ее фотографию. Дзинь – у нас совпадение.

Мы с Лаки договариваемся встретиться за дамплингами в кафе Ping Pong, а потом посмотреть комедийное шоу в театре Сохо. Если я иду на свидание с подругой, которое может не принести плодов, то, по крайней мере, поем.

Лаки подхватывает грипп. Наше свидание отменяется.

Это напоминает мне о том, что нужно сделать прививку от гриппа, и, возможно, спасает от заражения, то есть в целом идет на пользу. Но не нашей дружбе.

И потом случается следующее. Эбигейл, моя первая подруга из приложения, выходит на связь и хочет встретиться.

Мы решаем поплавать в прудах Хампстед-Хит. Вот поэтому я и пошла делать депиляцию зоны бикини. Для Эбигейл. Потому что она того стоит.

Через неделю мы обе в черных купальниках, я с идеальной зоной бикини, стоим на пирсе. Эбигейл никогда раньше здесь не плавала. Поскольку я уже была здесь с Джессикой, которая уговорила меня в первый раз залезть в холодную воду, я даю Эбигейл тот же совет: не прыгай в воду, потому что можешь захлебнуться. Двигайся медленно, дыши размеренно и ровно. Но продолжай плыть.

Эбигейл заходит в воду и начинает плыть по периметру пруда. Я медленно следую за ней, а затем переворачиваюсь и плыву на спине. Потом мы гуляем по парку, и она приглашает меня к себе домой в Белсайз-парк, чтобы одолжить книгу. Несколько месяцев назад эта женщина была совершенной незнакомкой; теперь я сижу у нее дома, читаю ее книгу и обсуждаю ее творчество.

Я знаю, что увижу Эбигейл снова. В поисках легкой близости юношеской дружбы я нашла более зрелую версию. Мы вряд ли не будем спать всю ночь, болтая и наряжаясь, или проводить вместе все выходные, потому что на этом этапе нашей жизни мы слишком заняты. Но знать, что в большом одиноком городе есть еще один человек, даже один, к которому можно протянуть руку и сказать: «Хочешь перекусить?» – и он придет, заставит тебя смеяться и выслушает, дорогого стоит.

К тому же у Эбигейл все схвачено. Эбигейл знает, как избавиться от трупа.



Ученые пришли к выводу, что людям требуется от шести до восьми встреч, чтобы понять, что кто-то ваш друг. Когда вы в последний раз видели кого-то нового шесть-восемь раз в год, если не считать коллег? Если вы не встречаетесь в спортивной команде или не соседи по квартире, ваш ответ – никогда.

Но тогда получается, что мой лучший друг – водитель автобуса № 19. А согласно другим исследованиям, в среднем нам требуется провести 50 часов с кем-то, прежде чем вы начнете считать его знакомым, и 90 часов – чтобы назвать его другом.

Сколько часов? Я в этом не уверена. Добавьте немного легкой травмы, и вы сможете достичь цели в 10 раз быстрее. В школе журналистики я работала в паре над телевизионным репортажем. Несколько часов рыданий в монтажной сделали нас неразлучными друзьями. То же самое относится к выживанию в турбулентности, учителям-садистам и безумно долгим джазовым концертам. Если вы выберетесь оттуда живыми, то будете вместе всю жизнь.

Если я иду на свидание, которое может не выгореть, то хотя бы поем.

Лично я думаю, что двух встреч с кем-то, с кем вы действительно общаетесь несколько часов и затем обмениваетесь большими эмоциональными сообщениями, достаточно, чтобы почувствовать себя друзьями. И я думаю, мы с Эбигейл ими уже стали.

Иногда дружба может не состояться. Вы никогда не знаете, что именно происходит в чужой жизни: кто-то в семье может быть болен, кто-то может проходить через нечто важное, на чем нужно сосредоточить всю энергию, кто-то может переживать расставание. Но этого мы никогда не узнаем.

Как говорит моя наставница Рэйчел: «Нельзя ожидать, что кто-то будет вести себя как твой друг, прежде чем вы станете настоящими друзьями. Я не говорю, что люди злые, но они вам ничего не должны. Поэтому постарайтесь не слишком обижаться, если они не позвонят или не ответят».

В то время как свидания с друзьями могут щекотать нервы, я была потрясена, насколько незнакомцы более приятные и нормальные, чем я ожидала. Никто не посылал меня, когда я «предлагала увидеться». Я не «встретила кучу чудаков». Ни одного. Не было ничего подлого. Не было фотографий членов. Или вагин.

Сделать первый шаг может быть неловко, но ничего в жизни не произойдет, если никто его не сделает. Вы ничего не теряете, предлагая выпить вместе кофе. Переход от приложения к текстовым сообщениям делает все легче. Если они скажут «нет», это нормально. По крайней мере вы будете знать.

И я тоже знаю. Ведь меня кинули 29 женщин в один вечер.

Но я выжила.

Однажды ночью я позвонила своей лучшей подруге детства, Джори, которая живет в Хьюстоне со своими двумя детьми. В Лондоне было 3 часа ночи.

– Не понимаю, почему это так трудно, – говорю я ей.

– Это потому, что тебе нужна совместная история с ними, – отвечает она.

Она права. Я судила об этих совершенно новых людях по той химии и теплоте, которые были у меня со старыми лучшими друзьями. Судила по тем, кто знал меня давно, но принимал и взрослой тоже. То, что я действительно искала, состояло из шуток и общих историй, на создание которых уходят годы.



Но иногда дружба похожа на любовь. Вы не можете этого планировать. Она находит вас в самых неожиданных местах. Или, наоборот, в самом очевидном месте, какое только можно вообразить.

Однажды вечером я возвращалась с пробежки и стояла, согнувшись пополам, приходя в себя и тяжело дыша, перед своим домом. Дверь открывается, и оттуда выходит женщина, чтобы вынести мусор.

– Я не бродяжничаю, – говорю я ей, когда она странно на меня смотрит.

– О, я и не думала, что ты бродяжничаешь, – отвечает она. – Я думала, ты здесь живешь.

– Это так. Я действительно живу здесь. На третьем этаже.

Мы представились друг другу. Ее зовут Ханна, и она из Нидерландов. Когда она поворачивается, чтобы вернуться в дом, я говорю:

– Эй, хочешь обменяться номерами? На всякий случай… вдруг пожар или что-то еще?

Я могу сказать, что этот год уже меняет меня. Разговоры с незнакомцами сделали меня менее застенчивой, а мой опыт в приложениях для поиска друзей показывает, что я готова сделать первый шаг, хотя мне все еще приходится искать ту искру в каждой девушке. Несколько недель спустя Ханна и ее муж пригласили нас с Сэмом на ужин в свою квартиру, потому что мы получили посылку за них, пока они были в отпуске. У Ханны сотни интересных книг, я одалживаю несколько и ухожу из ее квартиры с целой охапкой.

Бывает, что дружба похожа на любовь. Она находит вас в самом неожиданном – или очевидном – месте.

Несколько месяцев спустя Ханна ни с того ни с сего пишет: «Хочешь выпить со мной кофе прямо сейчас?» И да, я хочу.

Дружеское свидание проходит отлично: оно спонтанное, с хорошим кофе, отличной беседой и без длительных поездок куда-либо. У нас была искра, мы прочитали несколько одинаковых книг, одного возраста и обе боремся с похожими вещами.

Все это время она жила внизу. Но, если бы у меня не было так много свиданий с друзьями и попыток завести знакомства, я знаю, что не попросила бы ее номер телефона при встрече. Учитывая, как обычно я общалась со своими соседями в Лондоне и насколько замкнутой была до всего этого, я, вероятно, просто притворилась бы, что бродяжничаю.

Ханна и Эбигейл – это только начало. Это уже что-что. Не целый девичий отряд, но какая-никакая социальная жизнь, как и хотела А. Н. Деверс. И мне не нужно становиться поставщиком редких книг. В таком большом и одиноком городе, как Лондон, застенчивому интроверту, как я, кажется, что этого уже достаточно.

От англ. Married White Female («замужняя белая женщина») и Best Friends Forever («лучшие друзья навсегда») – «Замужняя белая женщинах в поисках лучшей подруги». – Прим. пер.

Традиционно группа ведьм. – Прим. ред.

Американская писательница, профессор Хьюстонского университета, автор книги «Дары несовершенства. Как полюбить себя таким, какой ты есть» (Альпина Паблишер, 2019). – Прим. ред.

По выражению газеты The Guardian, эта молодая ирландская писательница – «Сэлинджер для поколения Snapchat» – написала роман «Нормальные люди» (Синдбад, 2020). – Прим. ред.

Приложение для романтических знакомств. – Прим. ред.

Герой пьесы Н. Роу «Кающаяся красавица», бездушный соблазнитель. – Прим. пер.

Отсылка к «Венецианскому купцу» Шекспира: «Когда нас колют, разве из нас не течет кровь?» (пер. И. Б. Мандельштама). – Прим. ред.

Кофе, придуманный в 1980-х годах в Австралии. В двойную порцию эспрессо добавляется нагретое паром молоко с пеной. – Прим. ред.

Итальянский коктейль-аперитив из просекко, апероля и газировки. – Прим. ред.

Американский автор-песенник. Самые популярные его песни – вроде «Half of My Heart» – посвящены любви и романтическим отношениям. – Прим. ред.

Игра слов: в английском имя Лаки пишется как прилагательное lucky – «счастливый». А число «семь», в свою очередь, считается счастливым. – Прим. пер.

Управление толпой, или Нетворкинг

ИНТ. БАР. НОЧЬ.



ЖЕНЩИНА стоит у стойки бара, держа в руке бокал. Она поворачивается к МУЖЧИНЕ рядом, который смотрит ей в глаза. Она натянуто улыбается.

МУЖЧИНА: Привет.

ЖЕНЩИНА: Привет.

МУЖЧИНА: Ты здесь кого-нибудь знаешь?

ЖЕНЩИНА: Я знаю парнишку, который помогает проводить это мероприятие. Роберт?

МУЖЧИНА: (неразборчиво)

ЖЕНЩИНА: Прости, что ты сказал?

МУЖЧИНА: О, так ты лесбиянка? Знаешь, я так и думал!

ЖЕНЩИНА: Что?

МУЖЧИНА: Ты только что сказала, что знаешь крошку. Так ты лесбиянка?

ЖЕНЩИНА: Нет-нет, я этого не говорила. Я… Я не лесбиянка.



Пауза

МУЖЧИНА: Итак, что привело тебя в Лондон?

ЖЕНЩИНА: Это длинная история, но я вышла замуж за британского парня.

МУЖЧИНА: О. Правда?

ЖЕНЩИНА: Хм… да. Вышла замуж.

МУЖЧИНА: Ого. ОГО.

(тихий свист)

МУЖЧИНА (продолжает): Значит, ты одна из тех самых.

ЖЕНЩИНА: Что? Каких?



Подходит друг мужчины.

МУЖЧИНА (обращаясь к другу): Эта девушка только что сказала мне, что приехала в Лондон, потому что вышла замуж за богатого парня!

ЖЕНЩИНА: Что? Богатый парень? Нет! Британский парень! Не богатый. Он британец! БРИТАНЕЦ.



УХОД В ЧЕРНЫЙ

Вариации подобных случаев, до бесконечности, составляют большую часть моего опыта на мероприятиях по нетворкингу. Что я хотела сделать после этого разговора, так это сказать: «Я оставила свой утюг включенным – ПОКА!» – и немедленно сбежать с места событий.

Я приехала на это мероприятие, чтобы попробовать наладить профессиональные отношения. Я старалась изо всех сил. Но иногда ничего не получается, даже если мы стараемся изо всех сил. Так зачем вообще беспокоиться?

Потому что, даже если мы умны и трудолюбивы, большое значение для профессионального успеха имеют хорошие связи. Доказано, что именно наш внешний круг знакомств, также известный как «слабые связи», вызывает наибольшие изменения в нашей жизни. «Сильная связь» – это наши близкие друзья и семья, которые, вероятно, имеют такие же связи и знания, что и мы. Именно слабые связи – люди, с которыми мы только слабо связаны – на самом деле оказывают большее влияние на нашу жизнь. Они приносят новую информацию, советы и перспективы: новую работу, заказы, вдохновение или сотрудничества, которые мы в противном случае никогда бы не нашли.

По своей природе интроверты и застенчивые люди, как правило, имеют небольшой социальный круг. Что и приводит нас к нетворкингу и моей явной потребности попробовать себя в этом. Я разговаривала с незнакомыми людьми. Но как насчет того, чтобы войти в целую комнату, полную их? Приведут ли меня эти связи к большей, более полной жизни?

Нетворкинг – это знакомство и установление отношений с новыми людьми, с которыми мы можем обмениваться идеями или карьерными возможностями. Ну, это официальное определение. В жизни это больше похоже на Голодные игры[43] в переполненном конференц-зале: прохладное просекко, бейджики с именами и неловкие разговоры с совершенно незнакомыми людьми. Все это оживляется скрытым подтекстом: «Как я могу использовать вас в своих интересах?»

Лично я предпочла бы стать трибутом в Голодных играх, существуй они в реальности. Вместо того чтобы торговать визитными карточками, вы могли бы торговать ядовитыми ягодами. Вместо непринужденных разговоров вы бы натравили на своих врагов рой ос-убийц. И то и другое гораздо интереснее, чем «счастливый час»[44] фрилансера.

Но я часто подписываюсь на мероприятия по нетворкингу, потому что хочу верить, что будет вечер, который изменит мою жизнь. Я могу встретиться с кем-то, кто посмотрит мне в глаза, увидит весь мой дикий, истощенный потенциал, возьмет меня под свое крыло и скажет, что я – новый руководитель Netflix.

Я также убеждаю себя, что к тому времени, как все это произойдет, я буду кем-то другим. Кем-то уверенным в себе, общительным и компанейским. Кем-то, кто может надеть сетчатые чулки. Кем-то смелым.

Но потом, когда наступает этот день, я не появляюсь. Пропуск мероприятий – одно из пяти моих любимых занятий, расположенное чуть ниже просмотра видео с собаками, прыгающими в груды листьев.

Скорее всего, независимо от того, кто вы, вы так же ужасны, когда дело доходит до выполнения планов. Великобритания – это страна отмен, а опрос двух тысяч британцев показал, что в среднем за год мы все приглашены на 104 мероприятия, но не приходим на половину из них. (Только на половину? Я впечатлена.)

Но не более того. После сложных времен моих дружеских свиданий, когда я получала множество отмен (так много соревнований по нетболу, так много пищевых отравлений, так много мигреней), я поклялась появляться на мероприятиях чаще. Прошлой зимой моя подруга отменила давние планы на ужин, потому что «боялась простудиться». Она даже не простудилась. Неужели она не могла собраться с силами, чтобы хотя бы выдумать настоящую простуду? Насколько сложно отправить чихающий смайлик? Отсутствие усилий было гораздо более оскорбительным, чем ее отмена в последнюю минуту.

Мероприятия по нетворкингу больше напоминают «Голодные игры» в конференц-зале: вместо ядовитых ягод визитки, а деловых разговоров – осы-убийцы.

Я в отпуске, мне приходится работать допоздна, мой брат в городе, моя команда по нетболу добралась до Олимпийских игр, меня мутит, в метро забастовка, по телевизору идет шоу «Лучший пекарь Британии», у меня болит нога, Меркурий ретроградный, у моей подруги есть билеты на сегодняшний концерт Бейонсе, и нет, она не пригласила меня, но это заставляет меня ревновать. Все это к чему: сейчас я просто хочу сидеть на моем верном диване, есть еду навынос и чувствовать себя в порядке, никогда больше не встречая незнакомцев и оставаясь на своей дерьмовой работе, но мне нужно надеть черные колготки и каблуки, сесть на метро и поехать, обдумывая связные предложения.

Я использовала все эти отговорки и еще несколько.

Но я должна быть тем изменением, которое хочу увидеть в мире. Очевидно, именно об этом говорил Ганди[45]. Я собиралась на нетворкинг.

Проблема в том, что в 10 % случаев, когда я действительно посещаю мероприятия по нетворкингу, на которые записалась, всегда происходит одно и то же: я подхожу к двери, слышу шум разговоров и стою там с пальто в руке и комом в горле. Затем дверь открывается, я вижу полную комнату с небольшими группами людей, уже собравшихся в кружок и разговаривающих, и замираю. Я не знаю, как войти в комнату и присоединиться к группе. И если кто-то заговаривает со мной, необъяснимым образом я либо начинаю слишком много и бессвязно говорить, либо становлюсь совершенно немой. Через 15 минут я выбираюсь оттуда, чувствуя жар и волнение, и возвращаюсь домой. Хотя теперь я и могла заговорить с незнакомцами один на один на улице, в напряженной социальной атмосфере последствия гораздо серьезнее. Одно неловкое недоразумение или оплошность на мероприятии может навсегда разрушить вашу жизнь, после чего вы приобретете репутацию «той странной, которая топчется на месте».

Ричард рассказывает, что визуальный контакт при рукопожатии – один из верных способов произвести положительное первое впечатление. Я не могу вспомнить, смотрела ли ему в глаза мгновения назад, и у меня кружится голова.

Большинство моих страхов происходит от чувства социальной неловкости, особенно на мероприятии, где нужно произвести впечатление. Есть ли способ научиться быть более искусной в таких ситуациях? После нескольких запросов в Google – «как быть интересной», «как не быть неудачницей на публике» – и быстрого очищения истории поиска от стыда я нахожу того, о чьем существовании даже не подозревала – тренера по харизме. Того, кто знает секреты непринужденного разговора и обаяния в профессиональной обстановке. И готов поделиться этим с вами за определенную плату. Кто этот хранитель магических тайн?

Тренер по харизме – Ричард Рид, психотерапевт, который тренирует бизнес-лидеров. Он цитирует исследования, утверждающие, что магнетизм на 50 % врожденный и на 50 % – приобретенный. Согласно Ричарду, харизма – это набор моделей поведения, которые каждый может интегрировать в свою личность.

Это мы еще посмотрим.



Я сажусь на зеленую кушетку. Ричард сидит напротив меня, скрестив ноги. Он рассказывает, почему поддержание зрительного контакта при рукопожатии с кем-то новым является одним из способов произвести положительное впечатление. У меня голова идет кругом, потому что мы пожали друг другу руки 30 секунд назад и я не могу вспомнить, смотрела ли при этом ему в глаза.

Он уверяет меня, что так оно и было. Я откидываюсь назад, одновременно радуясь и испытывая острое сомнение, не лжет ли он, чтобы казаться мне харизматичным. Потому что это работает.

Ричард поддерживает зрительный контакт, его голос ровен, он улыбается и жестикулирует, у него открытый язык тела. Харизма: 10/10. Даже больше.

Ричард говорит, что многие элементы обучения, которые затрагиваются в его курсе по харизме, пересекаются с его психотерапевтической практикой: уверенность, самооценка, производительность, язык тела, синдром самозванца[46]. Его курс популярен среди мужчин – тех, кто ассоциирует психотерапию со стигмой и потому не ходит на нее. Но они готовы узнать, как стать более обаятельными или успешными на работе.

Я говорю Ричарду, что волнуюсь, когда встречаю новых людей. Я чувствую себя нормально, если общаюсь с кем-то один на один. Но в группах людей впадаю в панику. Они будто вращаются вокруг меня, но никогда не дотрагиваются, словно я Солнце, но вместо Солнца я – изгой. Ричард понимающе кивает: легкая вызывающая улыбка и едва заметная морщинка на лбу говорят о том, что он сочувствует и понимает, как это трудно, но существует выход. Боже, как же он хорош!

– Та часть мозга, которая оценивает ситуацию, очень, очень примитивна, – говорит он. – Мы называем ее рептильным мозгом. Человеческий мозг предрасположен думать о безопасности – мы не всегда считаем социальные ситуации опасными, но мозг может воспринимать их так же, как физическую угрозу.

Я мгновенно вспоминаю момент, когда вошла в комнату, полную сотен привлекательных женщин на каблуках и аккуратных мужчин в деловых костюмах, где проходила встреча, которую я нашла в интернете. Я нечаянно очень громко хлопнула дверью, и все они одновременно повернулись и уставились на меня. Сначала я растерялась: в воздухе было так много парфюма и ухоженных женщин на шпильках, что мне показалось, будто я случайно попала на мероприятие по поиску пары. Почувствовав на себе бесконечное количество взглядов, я ощутила, как румянец покрывает меня от шеи и выше. Я медленно попятилась назад, как турист, пытающийся успокоить медведя, и тихо закрыла за собой дверь.

Я выкидываю эту мысль из головы.

– Значит, нас окружает слишком много стимулов, на которые мы должны реагировать сразу? – спрашиваю я.

– Именно.

Как правило, интроверты взвешивают решения тщательнее экстравертов. Мы лучше справляемся с ситуациями один на один, потому что так легче судить, как люди настроены по отношению к вам и что они могут сделать дальше. Ричард говорит, что взаимодействие с 10 и более людьми заставляет нас нервничать, потому что появляется слишком много вещей, которые нужно контролировать.

Я рассказываю Ричарду: когда я вхожу в комнату, полную незнакомцев, мне кажется невозможным установить контакт с людьми, которые уже беседуют с кем-то.

Я вижу, что Ричард заметил мой настороженный взгляд и то, как я ерзаю на диване.

– Не торопитесь, – говорит он. – Не размахивайте руками и не говорите «Привет! Я Джесс» еще до того, как они вас увидели. Не стоит тревожить их рептильный мозг.

Как-то я смотрела документальный фильм о природе, где из глаз загнанной в угол ящерицы хлестала кровь. Нет. Я этого не хочу. Я точно пас.

Он советует мне смотреть людям в глаза, улыбаться и присоединяться к ним, когда будет пауза в разговоре. Киваю в соответствующее время. Затем жду, пока появится возможность присоединиться к ним, и представляюсь. Это похоже на руководство по поведению, но мне оно явно нужно.

Обычно мои действия на этих мероприятиях: взять выпивку, а затем сесть в самом дальнем, самом темном углу, который только удастся найти, и любоваться беззаботными гуляками, прежде чем превратиться обратно в летучую мышь и исчезнуть в ночи. Я пытаюсь описать это Ричарду так, чтобы звучало адекватно.

– Даже не осознавая этого, вы постоянно репетируете, как вас исключают из разговоров, – говорит Ричард. Он указывает, что я всегда предпочитаю быть с краю в качестве меры предосторожности, потому что руководствуюсь реакцией моей рептильной зоной мозга, которая всегда пытается быстро сбежать.

В этом есть смысл. Когда я волнуюсь, мой разум становится пустым, как грифельная доска, и я действительно похожа на рептилию: изворотливая и неспособная контролировать температуру собственного тела. Это же я испытываю, когда нахожусь в центре внимания толпы.

Ричард советует мне переосмыслить сценарий: будто я устроила вечеринку, а все присутствующие – мои гости. Он говорит, что это хороший способ отвлечься от чувства неловкости: предложить людям выпить, спросить, как они добрались и знают ли кого-нибудь еще. Познакомить их с другими людьми. Заставить их снять обувь и поиграть в бридж?

Я киваю. Я не говорю: «Я никогда в жизни не устраивала вечеринок, Ричард». Мне нравится мысль находиться в помещении на правах хозяйки.

Когда я думаю о понятии «харизма» и тех, кто ее ищет, на ум приходят мужчины, произносящие безвкусные однобокие фразы в попытке быть очаровательными. Подражатели альфа-самцам, они громко смеются и хлопают себя по бедрам. С напрягающим зрительным контактом. С волосами на груди. С уложенной гелем прической. Смазливо ухмыляющиеся. Многозначительно подмигивающие. С курительной трубкой. С золотой цепочкой. Кажется, я думаю о пиратах.

Размышляя о харизме, я представляю себе холеных мужчин с их однобокими фразочками. Возможно, я думаю о пиратах.

Ричард соглашается, что отрепетированное поведение – это пресмыкательство, а харизма – это энергия, которую мы привносим в ситуацию. Речь идет о том, чтобы войти в комнату, задать правильные вопросы и получить правильные ответы. Соответствуя энергии человека, с которым мы разговариваем.

Я смотрю на свои ноги, лежащие на зеленой кушетке. Потом на Ричарда. К черту – это самое лучшее, что я когда-либо получу от бесплатной психотерапии.

– Так… что бы вы сказали о моей энергии? – спрашиваю я.

Ричард задумывается.

– Самое большое, что вы привносите, – это тепло. Его трудно добыть в другом месте. Вы кажетесь очень теплым человеком. Это ваша самая большая сила, – говорит он. Прежде чем я успеваю отреагировать, он продолжает: – Ваша уверенность – вот над чем нужно работать. Вы слишком много извиняетесь.

Ладно, Ричард, это был всего лишь вопрос.

– Вы колеблетесь задавать вопросы. Вы говорите быстро.

Я же сказала, ла-а-адно!

Я прокашливаюсь и спрашиваю его, как можно стать более харизматичной.

По словам Ричарда, уровень харизмы легко можно повысить несколькими простыми шагами: задайте вопрос с открытым ответом (не такой, на который можно ответить «да» или «нет»), выслушайте ответ, а затем покажите, насколько для вас важно их мнение, задав им значимый вопрос: «Как вы к этому отнеслись? На что это было похоже? Что вам понравилось?»

И затем – самое главное – покажите, что разделяете их чувства:

– Я профессионально выгуливаю собак и провожу с ними весь день.

– Каково это?

– Это потрясающе, мне очень нравится. Собаки – самые лучшие животные.

– Точно. Эта работа кажется очень интересной. Мне бы тоже понравилось! У тебя отлично получается!

И это все? В этом и есть вся суть харизмы?

Я вспоминаю самого харизматичного человека, которого знаю. Он похож на актера Джуда Лоу, он кинопродюсер, и он… ходит в костюме-тройке. Это его фирменный стиль! Каждый раз после встречи вы думаете: «Боже, Олли такой хороший, добрый, заботливый парень. И такой красивый!» Но по факту он только и делает, что говорит: «И что ты об этом думаешь?» – в самый подходящий момент, выслушивая ваше мнение, делая комплимент и обольстительно улыбаясь. Ах, этот симпатичный маленький засранец. Этот умный, хитрый, красивый человек-змей.

Как раз в тот момент, когда я чувствую себя слегка обманутой Олли, Ричард снова вмешивается.

– Искренность тоже важна, – напоминает он мне. – Вы должны быть искренне заинтересованы в ком-то и общении с ними, иначе они почувствуют обман.

Это основное, но необходимое руководство. Большинство взаимодействий на этих мероприятиях – это поверхностный разговор о себе: «Чем вы занимаетесь?», «Над чем сейчас работаете?» Он редко переходит в глубокий разговор о себе: «Хорошо, но как часто вы плачете в офисе?», «Над вами издеваются на работе?», «Вы никогда не думали, что это собачники, кто всего добился в жизни?»

Ричард говорит мне, что большинство людей зациклено на своей работе и у них нет времени подумать, что они испытывают по этому поводу, или они считают, что им запрещено говорить об этом с другими. На мероприятиях по нетворкингу люди, как правило, насторожены или чрезмерно стремятся угодить друг другу. Если вы позволите им выразить свои чувства и проявите сочувствие и сострадание, то сможете создать реальную связь. Но думать нужно быстро, потому что эти разговоры, как правило, недолги. По сути, это обобщение того, что я узнала о разговорах с незнакомцами, но с максимальной скоростью.

Собирая свои вещи, я спрашиваю Ричарда, интроверт он или экстраверт.

– Я огромный интроверт, – говорит он.

– Что? Нет, это не так, – возражаю я.

Ричард выглядит удивленным.

– Вы же ведете большие конференции! Вы активно работаете в медиа и проводите с людьми весь день, – добавляю я.

– Я научился играть на стороне экстравертов: не секрет, что экстраверты обладают огромными преимуществами, поэтому я самоучка, – говорит он.

Ах, мой мастер.

– А вы могли бы поехать на Glastonbury один и завести там друзей? – спрашиваю я Ричарда, надевая пальто. Мне нравится спрашивать других, как они справятся с нашим девятым кругом ада.

– Да, мог бы.

– А хотели бы? – уточняю я. Просто чтобы убедиться, что мы на одной волне.

– Думаю, это последнее место, где я хотел бы быть, – говорит он.

– И я тоже! – восклицаю я. – Вы всегда были таким?

– Даже моложе я никогда, никогда не хотел туда поехать.

– Понимаю. Я тоже. Очень рада не быть там, – выпаливаю я.

Он улыбается, впервые за сеанс.

– Я тоже, – говорит он.

В лифте я вспоминаю последнюю часть разговора и понимаю, что задала Ричарду искренний вопрос, заставила его признаться в своих чувствах, а затем подтвердила их собственными.

И кто тут сейчас мастер?



Не я. Я держала неуловимый секрет харизмы в своей липкой ладони, но, как заметил Ричард, мне не хватает уверенности. Пытаясь подготовиться к большему количеству событий, я начинаю говорить «да» большему количеству вещей. Моя подруга Сара (мы познакомились через общего друга, который переехал, но знал, что я ищу новых друзей) приглашает меня на презентацию книги.

Там Сара знакомит меня со своей подругой Дэйзи Бьюкенен. Она – редактор колонки советов журнала Grazia, написала книгу под названием «How to be a Grown-Up»[47]. В ней она рассказывает, как социализировалась для своей работы. Кроме того, она привыкла к тому, что к ней обращаются женщины в слезах с просьбами о помощи. Если кто-то и может помочь мне преодолеть себя и штурмом взять лондонскую сцену нетворкинга, то это она.

Мне интересно, что, по ее мнению, поможет кому-то обрести уверенность или стать лучше в нетворкинге.

Неуловимый секрет харизмы уже был в моих потных ладошках, но Ричард правильно заметил: мне не хватает уверенности.

Дэйзи только «за». Она зарабатывает на жизнь советами, и это доказывает, что она проницательна, вдумчива и тонка. Когда я спрашиваю, стоит ли нетворкинг всех мучений застенчивого интроверта, она отвечает:

– Ты никогда не знаешь, когда эти люди снова появятся в твоей жизни. Тебе нечего терять, а получить ты можешь многое. Ты могла бы найти друзей, обнаружить карьерные возможности и приятно провести вечер.

Когда речь заходит о постоянной отмене встреч и требуемом этикетом предупреждении, Дэйзи рассказывает, что у нее случались панические атаки[48] и она отменяла мероприятия из-за тревожности.

– Теперь я знаю разницу между волнением и болезнью, – говорит она, объясняя, что это совершенно уважительная причина для отмены. – Если я просто чувствую себя немного разбитой и прячусь за «заботой о себе», то понимаю, что все же должна появиться там для своих целей.

Хорошо, но что, если я действительно очень хочу остаться на своем диване дома?

– Иногда лучшее для нашего психического здоровья – это Netflix и еда навынос, а иногда гораздо полезнее выйти из дома, увидеть людей и испытать что-то новое.

В ней проснулся редактор колонки советов.

– И любой застенчивый интроверт всегда должен идти на вечеринку с готовым путем отступления.

Я киваю и запоминаю ее совет, чувствуя себя приободренной. А затем извиняюсь и ухожу с вечеринки, потому что магазин Planet Organic по соседству скоро закрывается, а мне нужно рисовое молоко.



В этом году я была на множестве мероприятий по нетворкингу и везде встречала три типа людей. Вы тоже их встретите.

Это люди, с которыми вы очень мило пообщаетесь, но у вас не будет абсолютно ничего общего. Вы обменяетесь номерами, по которым точно не собираетесь звонить, а затем они скажут что-то вроде «Уверена, вам хочется пообщаться и с другими гостями!» и уйдут. Вы подумаете: «Ладно, но это же строчка из “Дневника Бриджит Джонс”[49]!» – и одновременно почувствуете облегчение и небольшую обиду. Вы никогда больше их не увидите и не вспомните о них.

Далее, это люди, которые будут вам интересны и с которыми вы найдете общий язык из-за неловкости события. У таких обычно безупречно нанесена помада, поэтому вы и уважаете, и боитесь их. Вы спросите, чем они занимаются, они сделают то же самое, и вы оба искренне увлечетесь разговором. Затем они скажут: «Я уезжаю в другую страну на три месяца, но свяжусь с тобой, когда вернусь». Есть вероятность в 50 %, что они действительно это сделают. Вы подпишетесь друг на друга в Twitter. (Или они напишут вам на электронную почту, но ваши графики не совпадут следующую пару месяцев. В любом случае, пройдет три месяца, прежде чем вы снова увидитесь.) В конце концов вы вместе выпьете кофе. Вы можете стать лучшими друзьями или друзьями по социальной сети, которые никогда больше не увидятся. Но в один прекрасный день вам могут прислать предложение о работе.

Последний тип людей вы встретите, когда ослабите бдительность после пары часов и нескольких напитков. Вы немного пьяны (от алкоголя или от того, насколько вы общительны – боже, вы так хорошо справляетесь!), а потому много болтаете.

Может быть, вы признаетесь в том, в чем на самом деле не хотели признаваться («Я была влюблена в своего бывшего босса!»), и обязательно пожалеете об этом утром. Но не успеете оглянуться, как они заденут вас чем-то вроде: «Мне нравится твой образ мыслей для приезжей из такого маленького городка. Это очаровательно». Вы почувствуете себя неважно, заберете пальто и в автобусе по дороге домой будете слать сообщения своей лучшей подруге, которая живет за границей, спрашивая: «У меня правда провинциальный ход мыслей???»

Самое трудное и неудобное во всем этом процессе – это вклинивание в разговор. Думайте об этом как о погружении в холодную воду (аналогия, предложенная Дэйзи). После прыжка вы рано или поздно согреетесь, а остальное, как правило, относительно легко.

Одно из первых мероприятий, куда я иду после бесед с Ричардом и Дэйзи, называется «Счастливый час». Я нашла его в Twitter – оно для людей, заинтересованных в обсуждении фильмов. Я хочу узнать больше об этой отрасли, поэтому решаю, что это может быть отличным местом, куда можно сходить.

Как только я вхожу, узнаю парня, которого я уже встречала раньше, блондина-актера. Он увлечен разговором с темноволосым мужчиной. Я решаю поздороваться и вспоминаю совет Ричарда: не торопиться. Размеренной походкой, контролируя ситуацию, я иду через комнату, держа их обоих в поле зрения.

Это похоже на охоту. Сиди тихо, жди подходящего момента и не спугни добычу.

Наконец я с ними поравнялась. Я останавливаюсь неподалеку как раз в тот момент, когда темноволосый мужчина говорит:

– Я приехал с северной части страны.

Они замолкают, когда понимают, что я рядом.

– Привет! – говорю я. Я улыбаюсь. Как нормальный человек.

– Привет, – отвечает светловолосый актер.

Затем он извиняется, потому что хочет взять напиток. Я остаюсь с темноволосым мужчиной.

– Я Джесс, – говорю я ему.

– А я Пол, – представляется он. Мы смотрим друг на друга и молчим. Кажется, что время течет очень медленно. Я где-то читала, что на создание неловкого молчания требуется четыре секунды. У нас скоро будет восемь.

«ЗАДАЙ ЕМУ ВОПРОС», – командует мой рептильный мозг.

– Из какого ты северного города? – спрашиваю я.

– Всего лишь маленький городок в Ланкашире, – говорит он небрежным тоном, подразумевающим «Да ты все равно его не знаешь».

Я была на севере. Я могу говорить о севере. Я вышла замуж на севере. (За кого? Просто за какого-то богатого парня.)

– А откуда именно? – уточняю я.

– Клайтеро, – отвечает он.

– О! Я была в Клайтеро. Я охотилась там на ведьм, – говорю я.

– Что?

– Ну, ребята, вы же убивали там ведьм? Во время суда над ведьмами в 1612 году? Я ездила в Пендл Хилл искать их призраков на Хэллоуин, чтобы написать об этом очерк.

Глядя на лицо Пола, я понимаю, что страсть к поиску призраков мертвых ведьм на Хэллоуин – возможно, не самый лучший лакомый кусочек, которым можно поделиться о себе на мероприятиях по нетворкингу.

Я просто так волновалась, что не могла ничего сказать о Клайтеро. Но не зашла ли я слишком далеко? Хотя…

– Пендл Хилл? Это… это совсем рядом с моим городом! – говорит Пол.

– Я знаю! Я останавливалась в отеле с привидениями в Клайтеро, – делюсь я.

– Серьезно? – спрашивает он.

– Да. Как… как тебе такое совпадение? – спрашиваю я. Мне дали свод правил, и я его придерживаюсь.

– Я думаю… это странно, что ты туда поехала, но это забавно! – говорит Пол.

– Это странно и забавно, – соглашаюсь я, подтверждая его чувства и мнение. – Ты веришь в призраков?

Пол делает паузу, а затем с энтузиазмом начинает историю о том, как он видел призрак 12-летней девочки, стоящей перед его домом. У меня так много вопросов к нему, что оставшийся вечер и разговор протекают легко.

Перенесемся на несколько месяцев вперед: мы с Полом теперь настоящие друзья. Да-да, я знаю!

Из всех людей, с которыми я встречалась во время нетворкинга, Пол – моя первая настоящая история успеха, тот, кто грациозно вышел за рамки трех описанных выше сценариев. Он писатель-путешественник, и мы оба фрилансеры, так что у нас есть много общего, не связанного с призраками. Мы читаем работы друг друга, общаемся по WhatsApp, делимся советами по путешествиям и написанию книг.

Нетворкинг похож на охоту: веди себя тихо, жди подходящего момента и не спугни добычу.

Теперь я знаю, что единственный способ установить настоящие личные связи – это пойти на мероприятие и сделать все возможное, чтобы советы Ричарда всегда были в памяти (задавать вопросы, давать осмысленные ответы, усиливать эмоции). Харизма продвигает вас через неловкие начала, позволяя добраться до реальной связи и достичь важных вопросов:

– Знаешь ли ты каких-нибудь призраков? Сколько им лет? Они были добры к тебе?



Встреча с Полом была лучиком света среди обычных мероприятий по нетворкингу. Видите ли, как бы я ни старалась, мне еще не удалось по-настоящему насладиться нетворкингом. Возможно, мне уже лучше даются разговоры с незнакомцами, но взаимодействие с целой кучей их в переполненном помещении изматывает.

Есть ли способ лучше заводить деловые контакты? Буду ли я всегда яростно ненавидеть эту важную часть профессиональной жизни, даже если стану справляться с ней?

Эмма Гэннон – писатель и подкастер – часто фигурирует в списках вроде «30 до 30». Она написала знаменитую книгу «The Multi-Hyphen Method»[50], принимала участие в громких мероприятиях и встречалась с королевой в Букингемском дворце. Ее книга подчеркивает важность установления личных, значимых связей, которые могут дать толчок вашей карьере. В чем секрет ее успеха? Она просто перепрыгивает с мероприятия по нетворкингу на профессиональный вечер и обратно? Как ей при этом удается держаться и не плакать?

Я пишу Эмме по электронной почте и спрашиваю, как она поступает в таких ситуациях. Ее ответ переворачивает мою жизнь с ног на голову: «Честно, я избегаю подобных ситуаций. У меня никогда не было значимого взаимодействия на мероприятиях по нетворкингу, где люди носят огромные бейджики с именами. Ужин или пара напитков с небольшой группой новых знакомых, с другой стороны, удивительно хороши для нетворкинга. Фишка в том, чтобы создать атмосферу, в которой вы не чувствуете, что должны достичь именно этой цели».

Мне не нужно очаровывать своей харизмой половину Лондона.

Эмма только что, как в игре «Монополия», вручила мне карточку «Выйдите из тюрьмы».

Я решила посещать только профессиональные мероприятия, которые кажутся интересными. Я точно знаю, чего ищу на них: вдохновения, знаний, знакомств, новых друзей, профессиональных советов.

Я перестаю подписываться на крупные мероприятия по нетворкингу и вместо этого ищу вечера веселее. В Instagram я натыкаюсь на один из таких: он называется «Ужин с хорошими девочками» и описывается как «самый интересный ужин, который вы когда-либо посещали». В программу вечера входят мини-лекции женщин из различных творческих отраслей и ужин из трех блюд. Так, я сижу рядом с бывшим издателем журнала, и мы обе называем себя интровертами, которые скоро вернутся в свои тихие дома. Сейчас она работает коучем по образу жизни: она дает мне свою визитку, а потом знакомит с редактором. Мне становится понятно, что нетворкинг – это на самом деле отдача, а не получение. Делитесь тем, что знаете. Мы хотим помочь другим людям, с которыми находим что-то общее. Ужин – это успех, но лучше всего то, что он намного приятнее, чем обычные встречи: в основном потому, что мы сидим и едим пиццу.

Позже на той же неделе я посещаю встречу, которую нашла на Facebook: несколько писателей собирается в кафе вместе за кофе и беседой. В итоге это всего лишь я и две другие женщины, но интровертам, конечно же, это нравится: мы действительно узнаем друг друга и обмениваемся профессиональными советами, попивая кофе и поедая булочки.

После месяца посещения мероприятий с хорошей едой или отличными докладчиками план, кажется, работает. Я побывала на небольших, интимных собраниях, полных интересных незнакомцев. Возможно, я даже получаю от этого удовольствие.

Был только один неудачный случай, когда на благотворительном мероприятии я сказала глубоко беременной женщине, которая отчаянно не хочет ехать на девичник на Ибице в следующем году, что ей стоит пригрозить взять с собой малыша – тогда ее не пригласят.

– Я ВОЗЬМУ с собой малыша! – восклицает она, обхватив руками живот, словно я только что сказала, что брошу его в море.

– О, это замечательно! – отвечаю я, завершая обмен репликами, который буду прокручивать в голове каждую ночь в постели в течение недели.

Я устанавливаю несколько правил перед каждым событием. Нужно идти туда с намерением. Нужно поговорить с тремя людьми, не забывая советы Ричарда, и постараться сблизиться или установить дружелюбные отношения с одним человеком. Психологи говорят, что застенчивым людям требуется время, чтобы привыкнуть: если вы всегда уходите через 10 минут, то не даете себе шанса на успех. Оставайтесь как минимум на час.

Эмма рассказывает, что традиционные мероприятия по нетворкингу бесполезны. Фух, мне не нужно очаровывать половину Лондона.

Кроме того, не опаздывайте. Очень трудно преуспеть на мероприятии, на которое вы тащите себя через силу, отвлекаясь по каждой возможности: когда вы приезжаете уже в середине события, толпа кажется непроницаемой. Прибытие на пять минут раньше дает вам время, чтобы успокоить нервы и установить контакт с людьми, пока они собираются.

Скорее всего, ни один из этих вечеров не изменит вашу жизнь моментально. Но Ричард, Дэйзи и Эмма говорили одно и то же: это долгая игра. Все происходит постепенно. Это больше похоже даже не на охоту, а на посев семян.

В наши дни очень много отношений зарождается в интернете, и Эмма является большим сторонником того, чтобы переносить знакомства в реальную жизнь. По крайней мере, один раз, чтобы укрепить эту связь. Вот почему несколько месяцев спустя я ем домашний банановый хлеб и сижу перед камином с Кейт – женщиной, с которой я познакомилась в Twitter. Она написала, что недавно переехала в новый город и у нее возникли проблемы с друзьями – может, кто-то испытывает то же самое?

Испытывает. Я ответила, и теперь два ее черных котенка бегают вокруг наших ног, пока мы пьем чай в гостиной. Это поиск друга, нетворкинг с другим писателем или просто самый уютный день в моей жизни? Разве это имеет значение?

В следующие месяцы я больше общаюсь с разными людьми, задаю вопросы и рассказываю о себе. А люди, в свою очередь, начинают приближаться ко мне. Как будто я изменилась на каком-то молекулярном уровне: люди заходят и направляются прямо ко мне. Ко мне.

Я думаю, что могу быть харизматичной.

Харизма проникает во все аспекты моей жизни. Пока я работаю фрилансером в редакции журнала, редактор заводит со мной разговор о моей работе. Затем я задаю ей вопрос по статье о донорах спермы, которую она редактировала, и мы начинаем обсуждать эту тему подробно. (Знаете ли вы, что в Великобритании был дефицит спермы, поэтому нам пришлось импортировать огромное ее количество из Скандинавии? И не знала!)

Мы с ней добрых 20 минут беседуем о сперме (поистине великолепная тема), потом о сухом шампуне, затем о книгах. Мы так долго говорим, что отвлекаемся от работы. И тут меня осеняет. У меня было столько дружеских свиданий и тусклых бесед на нетворкинге, что теперь я легко вижу химию, когда она появляется. Я делаю решительный шаг и спрашиваю ее номер телефона.

Она приглашает меня в свой книжный клуб. На этот раз мне не нужно идти в чужую квартиру, полную незнакомых людей, в одиночку – я иду с ней, моей новой подругой, которая знакомит меня со всеми.

Маленький книжный клуб в чьем-то доме и поедание домашнего пирога – вот где я хочу быть. Это почему-то одна из самых общительных вещей, которые я когда-либо делала, и это кажется нормальным. Все здесь работают в одной сфере, но мы говорим не о работе. Мы пьем вино и обсуждаем книгу за ужином. Непринужденно. Душевно. Это и имела в виду Эмма. А ведь все началось с одного-единственного вопроса: так что там со всей этой спермой Дании в нулевые годы?



В момент, когда я печатаю это, я на самом деле должна готовиться к мероприятию по нетворкингу. И я очень хочу слиться. Очень сильно. Я хочу этот сладкий, приторный вкус отмены чего-то, что может принести плоды в долгосрочной перспективе. Я не выросла из этой зависимости: я всегда буду хотеть еще одну дозу.

Бывают дни, особенно зимой, когда солнце садится в 15:45 и я знаю: сразу после работы мне нужно идти домой, принять ванну, надеть пижаму, съесть тарелку пасты и посмотреть повторы сериала «Офис». Или я хочу испечь морковный торт с кремом из сливочного сыра, слушая певицу Ани Дифранко в одиночестве на кухне, а затем съесть столько торта, сколько пожелаю, выпить чашку чая и читать роман, в котором нет убийств. (Хотя это стереотип, что интроверты любят сидеть дома и печь. Один знакомый как-то сказал мне: «Слушай, некоторые интроверты любят посмотреть жестокий фильм, пока едят салат».) Бывают вечера, когда я бы заплатила большие деньги, чтобы заниматься именно этим, а не выходить из дома. Плата за то, чтобы остаться дома. И это никогда не изменится.

Но каким-то образом, выйдя из своей зоны комфорта, встречаясь с людьми и упорно занимаясь экстраверсией, я стала ненавидеть кидать людей. Это останавливает развитие отношений. Это мешает многим начинаниям превратиться в нечто реальное. Если это не одна из тех тревожных ночей, когда я действительно на грани, я решаю, что не позволю себе сбежать. Я надену туфли, возьму пальто и сумку, прежде чем успею подумать: «Оу, да у меня же есть замороженная пицца…»

Эмма считает, что это нормально – говорить «нет» событиям. Но мы должны посещать те, которым сказали да.

– Я ненавижу расплывчатость и виню кнопку «Возможно пойду»[51] в Facebook, – говорит она мне. – Нехорошо говорить «Возможно пойду» и ждать, не подвернется ли что-нибудь получше. Я верю в твердое «да» или «нет», потому что это вежливо. Сказать «нет» трудно, но в конечном счете это делает вас лучше. Например, меня приглашали на множество вечеринок (что очень приятно!), но я отказывалась от многих, потому что у меня просто нет времени. Это не грубо, это честно.

Я могу быть харизматичной. Поэтому в редакции журнала мы с коллегой 20 минут обсуждаем сперму.

Пол (тот, который видел призраков, из Клайтеро) говорит мне, что, когда боится войти в комнату, полную незнакомых людей, он идет на мероприятие с другом или коллегой и проводит порознь первый час (это отличная идея, которая не приходила мне в голову до сих пор). Я поняла, что на самом деле необязательно болтать без умолку. Вы можете пойти на мероприятие в формате «Вопрос – Ответ» или гостевую лекцию, а затем просто поболтать с людьми рядом с вами в течение 15 минут. Задайте кому-нибудь несколько вопросов, выслушайте его ответы, узнайте подробности, если вы хотите встретиться с ними снова. Продолжать общение с людьми, с которыми я действительно чувствую связь, – вот ключ. Иначе я могла бы с таким же успехом остаться дома с той пиццей.

И, конечно, всегда имейте план побега.

Понятие из одноименной трилогии Сьюзен Коллинз – игры на выживание, участие в которых принимает 24 трибута. Главная героиня – Китнисс Эвердин. – Прим. ред.

Акция, по которой в определенное время вы можете получить несколько товаров по цене одного, обычно напитков или блюд. Здесь подразумевается завести сразу несколько полезных связей за одно мероприятие. – Прим. ред.

Именно Ганди приписывается использованный автором афоризм – «Be the change you wish to see in the world». – Прим. ред.

Психологическое явление, при котором человек считает себя обманщиком, не заслуживающим достигнутых успехов. – Прим. ред.

«Как повзрослеть». – Прим. пер.

Приступ тяжелой тревоги, сопровождающийся беспричинным страхом, удушьем, сильным потоотделением, головокружением, страхом смерти и рядом других симптомов. – Прим. ред.

Роман Хелен Филдинг (ЭКСМО, 2014), написанный как личный дневник одинокой англичанки, которая постоянно пытается построить серьезные отношения, похудеть и бросить курить. Экранизирован с Рене Зеллвегер в главной роли в 2001 году. – Прим. ред.

«Метод разносторонности». – Прим. пер.

Эта функция была убрана со страниц мероприятий на Facebook в 2015 году. – Прим. пер.

Свадьба в Германии: интерлюдия из реальной жизни

Два дня назад, в разгар лета, мы с Сэмом прилетели в Германию на свадьбу его друга. Сэм – шафер. Официальная церемония бракосочетания состоялась вчера в замке в немецкой деревушке; сегодня, на второй день свадебных торжеств, пара забронировала пивную.

Жених надел немецкие кожаные штаны ледерхозен. Невеста – в платье дирндль (как первоклассная немецкая крестьянка). Она стоит на столе и обращается к гостям. Уверенная, громкая, веселая.

На большинстве свадеб, на которых я была, включая эту, я не знала никого из других гостей, потому что я, очевидно, пара Сэма, а у него больше друзей, чем у меня. Окруженная незнакомыми лицами и вынужденными танцами, я провожу большую часть дня в поисках предлогов, чтобы выскочить на улицу, пью воду, чтобы убежать в туалет, и принимаю воображаемые телефонные звонки в пустых коридорах. Это не имеет никакого отношения ни к свадьбе, ни к женитьбе, но через несколько часов (обычно в том мучительно долгом перерыве между церемонией и ужином) у меня просто заканчиваются слова. Моя энергия истощена.

Самое печальное, что я люблю свадьбы. Настроение людей, отдающихся той легкомысленной радости, которую мы редко видим в нашей повседневной жизни, наполняет меня счастьем.

Но после посещенной мной 20-й свадьбы я начала втайне думать, что, может быть, свадьбы – это немного… затянуто. Как марафон общения, для которого я никогда не буду достаточно натренированной.

Разве не было бы прекрасно, если бы празднование длилось менее двух часов? Поход невесты к алтарю, эмоциональные клятвы, тосты с шампанским, слойки с лососем, первый танец, разрезание торта, его поедание, две быстрые песни Бейонсе, одна медленная песня Адель, одна песня Уитни Хьюстон и все.

Однако в Германии, после практики на нетворкинге, я чувствовала себя как никогда готовой к марафону общения. Интересно, проведу ли я этот день не так, как на прошлой свадьбе, где я бродила одна и смотрела на море?

В первый день празднования я с удивлением поняла, что веду очень приятную беседу с нидерландцем и он рассказывает мне о своей работе в армии. Затем я спросила другого гостя о том, как лучше всего завести друзей в новом городе (присоединиться к команде по фрисби). Немного потанцевала под Queen. Я даже до поздней ночи обсуждала со своими соседями по столу многочисленные преимущества сырной тарелки.

Многие люди волнуются перед большими вечеринками. Я знала одну девушку в университете, которая однажды совершенно справедливо сказала мне:

– Просто делай то, что мы все делаем перед большим светским событием, – нанеси сухой шампунь на волосы и быстро выпей две бутылки теплого белого вина по прибытии.

К сожалению, генетика твердо стоит на моем пути. Поскольку я наполовину китаянка, я страдаю от врожденной непереносимости алкоголя, что совсем не похоже на беременность, хотя и то и другое связано с чрезмерной рвотой. Мой организм не может правильно обрабатывать алкоголь – моя кожа краснеет, а глаза наполняются кровью в течение часа после выпивки.

Когда я напиваюсь, быстро превращаюсь в того, кто тихо рыдает за занавесками, бегает кругами по танцполу, играя в салочки с самим собой, или срывает с себя колготки и спит под столом с десертами. И я не могу выбирать, что именно буду делать.

Таким образом, мои запасы харизмы и общения ограничены одним бокалом шампанского. Мы легли спать в 3 часа ночи и собрались в 9 утра на групповой завтрак, чтобы приступить к следующему дню празднования. У меня не было возможности перезарядиться, и ничего не осталось.

Теперь, сидя в пивной, я направляла то немногое, что осталось от моей энергии, на притворство, что люблю пиво. Я держусь ради наших новобрачных друзей, ради Сэма… но еще я очень хочу найти мягкий альпийский луг, чтобы прилечь там на несколько часов вздремнуть.

Если быть честной до конца, единственное, что меня действительно поддерживает в настроении, – это взрослые мужчины в штанах ледерхозен, наблюдать за которыми одновременно неловко и приятно, а сегодня они повсюду. Я измучена, но в то же время очарована.

Тогда Аня, невеста, хлопает в ладоши и взбирается на стол. Гости вокруг меня замирают, их огромные кружки падают обратно на столы – невозможно долго держать их на полпути ко рту.

Моя самая любимая часть любой свадьбы – это речи. Да, они вполне могут быть ужасными, но я нахожу их чаще трогательными. Я люблю, когда люди плачут, просто говоря о том, как много значат для них их партнер, друзья и семья. Я люблю больше узнавать о женихе и невесте, а также слушать анекдоты и истории о них. Но сегодня я в особенном восторге.

К 20-й посещенной свадьбе я понимаю, что они немного затянуты. Церемония, тосты, фуршет, первый танец, торт, две быстрые песни и одна медленная – разве этого не достаточно?

Аня произносит речь на своей собственной свадьбе. Это то, на что я никогда бы не осмелилась.

Мы с Сэмом поженились в сарае национального парка Лейк-Дистрикт. Наш список приглашенных был минимальным (см.: зинтроверт) и состоял из 20 гостей на ужине. Я знала, что не хочу большой свадьбы. А учитывая, что большинство моих друзей и родственников жило на других континентах, я не хотела просить их проехать тысячи миль, чтобы пообедать и прогуляться под моросящим дождем. (Кроме того, какая-то часть меня боялась, что я приглашу их, а они не приедут, и тогда я буду обижена навсегда. Так что у меня была крошечная свадьба, и я надеялась, что мне удалось перехитрить систему, но вместо этого я оскорбила целую кучу людей.)

Моя свадьба была хорошим днем, это очень счастливое воспоминание. Но даже тогда я проснулась на следующее утро с чувством – прежде всего – облегчения. Закончился день, полный напряжения из-за попыток координировать зал, полный пьяных друзей и семьи, и накала эмоций до невозможного уровня. Лучший день в моей жизни? Возможно. Но лично я предпочла бы есть остатки еды в спортивном костюме вместе с мужем, чем переживать этот процесс заново.

На английских свадьбах, по традиции, тосты произносят только мужчины: отец невесты, затем жених и, наконец, шафер. Не могу сказать, что я обычно соблюдаю традиции (к тому же я считаю себя феминисткой), но, черт возьми, это было то правило, которому я была очень рада следовать.

В то время я не могла понять, как можно манипулировать нервами и эмоциями публики, но теперь, наблюдая, как Аня говорит – благодарит свою лучшую подругу и рассказывает историю о своей матери, – я вспоминаю, как я чувствовала себя на выступлении в Union Chapel – такой живой, такой энергичной. Что-то начинает просыпаться во мне.



В США подружка невесты обычно произносит речь на репетиции свадебного ужина. Когда мне было 25, я была ею на свадьбе Джори в Техасе. Подружек невесты было 12. Гостей сотни. Репетиция ужина проходила на ранчо ее семьи. Мне пришлось надеть ковбойские сапоги и замшевый жилет, потому что дресс-код был «официальный стиль ранчо». Как ни странно, я думаю, что это помогло: я чувствовала себя скорее хозяйкой скотного двора, чем уязвимой личностью, плачущей на публике, боясь потерять лучшую подругу детства. Я встала, тихо заговорила, громко заплакала и снова села. Нервный момент, великолепное воспоминание.

В другой раз я была подружкой невесты в китайском городе Чэнду несколько лет назад. Первоначальная подружка невесты должна была родить в любой момент и застряла в Пекине, поэтому меня назначили ее дублершей. Она тоже была американкой китайского происхождения, и ее тоже звали Джессика, так что это было легко.

Свадьба проходила в китайском ресторане с импровизированной сценой. В целом это не особо отличалось от моей практики на телевидении: визажист бегала за мной по комнате, очень разочарованная как в моем макияже, так и в том, как быстро я потела.

У шафера из Ирландии, Шеймуса, тоже была боязнь сцены. У нас была безумная истерика о том, что мы умрем. Шеймус справился с этим, напившись до чертиков, а я, сидя рядом с ним, запихивала еду в рот и игнорировала предупреждения о безумно острых домашних китайских красных перцах чили. Обеспокоенный гость сказал мне, что на следующий день у меня в животе будет твориться хаос. Можно подумать, я переживала о своих внутренностях. Можно подумать, я беспокоилась о завтрашнем дне. Через час я обращалась к сотням людей. К черту завтрашний день, передайте мне острую говядину.

На свадьбе Джори в Техасе я произносила речь, одетая в ковбойские сапоги и замшевый жилет. И это помогло.

Как раз перед моей речью координатор свадьбы схватил меня, чтобы сказать, что я также отвечаю за чайную церемонию. Как подружка невесты, я должна была подавать чай родителям невесты, а затем родителям жениха, на сцене перед всеми. Мне приходилось делать все это, стоя на коленях, чтобы выказать уважение. Если я расставлю чайные чашки в неправильном порядке, координатор намекнул, что мои китайские предки, вероятно, побьют меня. Затем я должна была сказать каждому из них по-китайски: «Пожалуйста, пейте чай». Я так боялась все испортить, что, когда наступило время моей речи, говорила около 27 секунд.

Испытывала ли я стресс, выступая публично на этих свадьбах? Еще как. Но я чувствовала себя иначе, потому что делала это для своих друзей. Я никогда не уклонялась от того, о чем просили меня друзья. Особенно в такой важный день. Конечно, я сделаю это для них. Но для самой себя? Боже, нет.

На моей собственной свадьбе я с облегчением сидела на стуле. Я очень переживала из-за того, что моя британская свекровь впервые встречала моих родителей, из-за того, что шла к алтарю в длинном облегающем платье, из-за того, что надела туфли на каблуках, из-за того, что моя тушь текла, из-за того, что я заикалась в своей клятве, из-за того, что кто-то может не поладить, из-за того, что фотограф может опоздать. Я была так взволнована, что у меня не было возможности вдобавок ко всему этому еще и волноваться о речи.

Но я бы хотела быть такой же храброй, как Аня. Может, на ней и дирндль, но она улыбается, счастлива и потягивает пиво из своего стакана. Я поражена тем, как произнесенные вслух речи, обращенные к людям, кажутся еще более реальными. Как эти раз-в-жизни-события приходят, а потом уходят. Как же я не хочу больше жалеть о том, что не сделала чего-то.



Когда я добираюсь до нашего гостиничного номера после свадьбы, я сплю одиннадцать часов. Но не из-за последствий дикой, пьяной ночи. Мне просто нужно время, чтобы мой мозг восстановился после всех эмоций, различных стимулов и новых людей, с которыми он столкнулся в эти выходные. Виной не свадьба – это была великолепная свадьба, одна из самых любимых у Сэма. Это моя вина. И так будет всегда. После трех часов я становлюсь асоциальна в любом месте и словно превращаюсь в пыль. Ворчливую пыль. Я признаю, что не могу отучиться от этого – независимо от того, сколько мероприятий по нетворкингу я посещаю.

Я никогда не стану самым популярным свадебным гостем. Скорее всего, меня запомнят за то, что я болталась возле ванной с телефоном.

Когда мы с Сэмом возвращаемся в Лондон, мы ужинаем с его друзьями Микко и Кэсси. Несколько лет назад мы тоже были на их свадьбе (но тогда я рассматривала садовую мебель, а не море). Я спрашиваю, интроверты они или экстраверты, потому что это мой новый любимый вопрос, особенно для пар.

Прежде чем они ответят, я рискну предположить, что Микко (а он из Финляндии) – интроверт.

– Это способ стереотипизировать меня и моих соотечественников, – говорит он.

– Да, но так ли это? – спрашиваю я его.

– Я бы с удовольствием провел неделю на острове один, – кивает он. – Это было бы блаженством.

– Я бы там покончила с собой, – вставляет Кэсси, англичанка. – Я так и дня не протяну.

– Ты и пяти минут не протянешь, – говорит Микко.

Глядя на них, я понимаю, что была только еще на одной свадьбе, где говорила невеста. Это была их свадьба. Кэсси встала и произнесла блестящую, смешную, трогательную речь – возможно, лучшую речь за весь вечер. Кэсси была естественной. Она одна из самых экстравертных людей, которых я когда-либо встречала: она любит фестивали и, я уверена, смогла бы подружиться с кем-нибудь в метро.

Но в тот вечер она призналась, что никогда не выступала с презентациями на работе, а в школе так заикалась, что до свадьбы ни разу не выступала публично.

Это поразительно.

– А ты нервничала? – спрашиваю я ее.

– Ну, я просто говорила людям, что люблю их. Я не сказала ничего революционного или интересного. Я просто болтала обо всех этих людях, которых люблю. Вот и все.

– Одна только мысль о том, чтобы показать свои эмоции группе людей, заставляет меня сжиматься, – говорю я. – Ты не чувствовала такого?

Она делает паузу, размышляя, а затем качает головой.

– Если тебе повезло и у тебя есть люди, которые любят тебя и которых любишь ты, то это же замечательно, что ты им об этом рассказываешь? – говорит она. – Я просто хотела сказать им, как много они для меня значат.

«Это прекрасно – признаться в своих чувствах людям, которых любишь ты и которые любят тебя».

Ну, когда она так выразилась, я почувствовала себя эгоистичной задницей.

Исследователь и общественный деятель Брене Браун говорит, что связь – это то, почему мы здесь. Это то, для чего люди нейробиологически созданы. Единственный способ, которым мы когда-либо установим связи, – позволим себе быть замеченными, действительно замеченными.

Очевидно, мы не созданы для того, чтобы смотреть телевизор, сидеть за отдельными столами и пялиться в экраны телефонов. Мы запрограммированы на связь с другими. И самый быстрый способ установить контакт с другим человеком – показать свою уязвимость. Но когда я представляю себе, что делаю что-то на публике, у меня…

Сухость во рту. Одышка. Рвота. Показывать свою уязвимость перед аудиторией – это чертовски страшно. Хотя не думаю, что я в этом одинока.

В книге «How to Own the Room»[52] Вив Гроскоп пишет: «Некоторым женщинам нужна помощь не столько с публичными выступлениями, сколько с неуверенностью в себе и ненавистью к себе, которые удерживают их от участия в них».

Если бы я произносила речь на своей свадьбе, это было бы ужасно. Я бы забыла ее, взглянула на маму и зарыдала. Отвратительный плач был бы навечно запечатлен на камеру. Я была бы зареванной. Заикалась бы. Рассказала бы анекдот, который никто бы не понял. Расстроила бы свою бабушку. Продемонстрировала бы свою нерабочую сторону лица. Расхохоталась бы так, что неловкость этого момента преследовала меня вечно.

Это было бы ужасно.

Это могло бы быть удивительно.

Это была бы возможность публично рассказать, как я была тронута тем, что родители для меня сделали, и поблагодарить их за то, что они так легко приняли Сэма в семью. Как я была благодарна моим 85-летним бабушке и дедушке за то, что они прилетели из Лос-Анджелеса в Лондон, а потом перенесли адскую 10-часовую поездку в фургоне под проливным дождем в парк Лейк-Дистрикт. Моим братьям за то, что они затащили их в этот фургон. Моим родственникам за то, что были так добры. Моей подружке невесты Джори за то, что она шла по проходу через несколько минут после того, как случайно врезалась лицом в шкаф, поставив себе синяк под глазом, из-за чего она выглядела очень самоотверженной рядом со мной. И много-много за что еще, конечно.

Каждый раз, когда я думаю об этих вещах, мне становится грустно. Немалая часть меня печалится, что такая возможность потеряна навсегда. Я ведь говорила им все это один на один, верно? А может, нет, и они не знают.

Если бы мне снова представилась такая возможность, я бы запаниковала, почувствовала тошноту, а затем пошла бы в крошечный гостиничный туалет и делала бы глубокие вдохи, как учила меня Элис, пока не почувствовала бы себя достаточно уверенной, чтобы выйти ко всем, постучать ложкой по бокалу и побыть в центре внимания.

Тогда я еще не знала Элис, но теперь чувствую себя совсем по-другому. Теперь я знаю, как произнесение слов вслух может придать вес моменту и показать, насколько серьезно я отношусь к своим словам и истории. Сейчас я могу испугаться, но я соберусь с силами и все равно смогу это сделать.

Честно говоря, было чудесно наблюдать за тем, как Аня произносит речь на собственной свадьбе – не в последнюю очередь потому, что мужчины заслуживали услышать, как красиво они выглядят в своих штанах ледерхозен.

«Как покорить аудиторию». – Прим. пер.

Свободное падение, или Импровизация

– Представьте, что вы в фильме «Индиана Джонс и Храм судьбы»[53], – говорит мужчина. – Я хочу, чтобы друг за другом каждый из вас вошел в центр «храма» и «умер» воображаемой смертью, пока вы не создадите кучу из тел. Как вы умрете, зависит от вас. И помните, вы мертвы, так что оставайтесь в образе после того, как сделаете это.

Я оглядываюсь на остальных присутствующих. Они улыбаются и прыгают вокруг в восторге от первого упражнения. Ненавижу этих веселых ублюдков.

Преподаватель начинает напевать мотив фильма. Он жестом приглашает остальных присоединиться к нему.

– Дун-дун-дун-дун, дун-дун-да.

Для меня это может быть конец. У меня аллергия на все это: искренний энтузиазм, продуманное исполнение и импровизацию перед незнакомыми людьми.

Я шаркаю назад, чтобы не идти первой. Первый человек входит в «храм». Он искусно изображает, как пригибается, чтобы избежать низко раскачивающегося маятника, затем спотыкается, падает и спиной натыкается на меч, который проходит прямо через него. Девушка следует за ним, изображая, как в нее стреляет из лука невидимый противник, и она падает рядом с мужчиной.

Затем выходит еще один человек и быстро умирает. И еще один.

И еще. Моя очередь все ближе и ближе.

– Дун-дун-дун-да. Дун-да. Дун-дун-да…

Я нахожусь в своем собственном Храме судьбы. Теперь моя очередь. Я иду очень быстро, потому что нервничаю, но, уклоняясь от тел, я в конечном итоге спотыкаюсь и падаю ладонями на землю. Моя правая рука скользит по полу так быстро, что я получаю ожог от ковра. Я падаю на 50-летнего канадца так точно, что мы теперь женаты в глазах Господа.

Он скидывает меня, явно не желая идти на верную смерть, и я сдерживаю вопль.

Я лежу на земле, чужие ноги в моих волосах, мой нос прислонен к полу, моя рука болит и начинает кровоточить. Напевание мелодии продолжается.

Нет. Я не могу этого сделать.



«Как лучше всего знакомиться с другими людьми?»

Я опубликовала этот вопрос в Facebook, пообещав, что сделаю все, что люди предложат. Ну, знаете. Краудсорсинг[54]. Коллективный разум. Племя. Народ. Мое сообщество дало бы мне блестящие идеи, которые изменили бы мою жизнь.

Я падаю прямо на канадца средних лет. В глазах Господа мы теперь женаты.

И вот какой-то умник в моем племени предложил:

– Импровизационная комедия.

Есть ли фраза, которая пугает больше, чем «импровизационная комедия»? Она гарантированно заставит людей кричать от ужаса, когда вы упомянете об этом на вечеринках. Лишь «нефритовые яйца Гвинет»[55] или «оплата только наличными» могут конкурировать с этим.

Когда я спрашиваю своих экстравертов, что они думают об импровизации, одна из них отвечает:

– Это мой худший кошмар.

Другая, стендапер, говорит:

– Да я бы никогда не согласилась на это! – И прижимает руку к груди, будто она падает в обморок как южная красавица, которую я сильно обидела.

Отлично, значит, импровизация заставляет экстравертов чувствовать себя неловко, а я едва ли полгода живу таким образом. И дело не только в том, что они не хотят этого делать. Они даже не хотят идти и просто смотреть.

Это может быть из-за того, что импровизаторы – это театралы, сорвавшиеся с поводка. И, боже, они фанатики. Импровизация. Паста Marmite. Магазины Primark. Эти жевательные шарики из тапиоки в чае. Все это разделяет нацию: вы либо по-настоящему любите, либо действительно ненавидите.

Так что же это такое? «Импровизация» – это театр, где сюжет, персонажи и диалоги спонтанно создаются актерами на сцене.

Это в основном то, что делают дети, когда остаются одни: они «играют». Обычно это воспринимается так: очаровательно, когда тебе пять лет и ты играешь на заднем дворике: поощряется в летнем лагере; терпимо в университете; ужасный выбор карьеры, который вызывает жалость и осуждение, если тебе уже больше 25.

Для меня импровизация – это смерть свободного формата. Это как спрыгнуть с обрыва, но ты не можешь смотреть вниз, потому что никто не сказал тебе, что будет дальше, и ты не хочешь видеть адскую яму, в которую упадешь.

Мой разум всегда пустеет, когда меня ставят в трудное положение, а импровизация – это одно большое «трудное положение».

Речь идет не только о выступлении. Все дело в спонтанности. Придумываешь все по ходу дела. В окружении других людей. Вы не можете планировать, что произойдет дальше. Вы должны отвечать, но не уверены, как это сделать, и часто не контролируете, с кем вы взаимодействуете и на какую ерунду вам придется реагировать.

Ну, знаете. Как в реальной жизни. Вот почему мне так чертовски страшно. Независимо от того, как много мы планируем, жизнь – это набор непредсказуемых крученых подач, которые летят одна за другой. Мне бы очень хотелось научиться лучше уворачиваться от них.

Интересно, почему так много других людей боится выступать с импровизацией или смотреть ее?

– Мой худший кошмар, – сказала мне моя экстравертная подруга.

Импровизированный театр – это действительно худший кошмар людей? Это то, что не дает им спать по ночам?

Видите ли, все говорят, что они ненавидят идею участия в импровизации, потому что вы должны придумывать на ходу, вы не можете планировать заранее, вы можете впасть в ступор под давлением или вас могут застать в глупом виде – и все, что происходит, это ваша вина.

Это правда. Все это может происходить и происходит в импровизации. Учитывая импровизированный характер представления, наблюдение за ним также может вызывать тревогу. Все может пойти не так, и зрители не хотят съеживаться от поведения исполнителей или просидеть час, смотря плохую комедию.

Но я думаю, что люди не выносят этого по другой причине. И вот по какой: наблюдая за региональной комедийной труппой, разыгрывающей путешествие на Uber по Нудистской Нарнии[56], они смотрят на радостные и неподдельные выражения лиц исполнителей. Зрители видят, как искренне счастливы и уверены актеры в своих фантазиях.

И они думают то же самое, что и я.

Ваша жизнерадостность приводит меня в ужас.



Почти все в зрелом возрасте ориентировано на достижение цели: повысить производительность, меньше спать и больше работать, заработать денег, бегать быстрее, крутить педали чаще. Поесть за 15 минут. Потренироваться за семь. Даже медитация – это не столько «путь к просветлению», сколько «медитация может помочь вам настроиться на рабочий день»!

Это потому, что, как только вы входите в реальный мир, игры заканчиваются. Капут. Все. Нет больше возможности для полета фантазии. Мы просто должны закончить с этим. Навечно. Или довольствоваться мемами из Twitter, танцевальными уроками Бейонсе и костюмами для домашних животных на Хэллоуин (фантазии интровертов).

Отчасти это объясняет, почему музыкальные фестивали, которых я избегаю, так дико популярны: это единственное социально приемлемое место для взрослых мужчин и женщин, где можно носить хвосты, резвиться в накидках и покрывать себя блестками и краской для лица, как на вечеринке по случаю дня рождения 7-летнего ребенка (фантазии экстравертов).

После моего марафона по нетворкингу я чувствую нехватку игры больше, чем когда-либо. Почему все должно иметь конечную цель? Почему я должна говорить со Сьюзан и пытаться произвести на нее впечатление? Почему она всегда пытается заставить меня финансировать ее стартап? Почему бы нам просто не повеселиться?

Много лет назад, когда я впервые приехала в Лондон, я посетила мастер-класс по импровизации на выходных. Я только что переехала, и это был тот сладкий период между двумя мирами: я пыталась забыть ту, кем была в своей предыдущей жизни, и была очарована перспективами того, кем я могла стать в новой жизни. Класс был бесплатным, и я не знала в Лондоне никого, с кем могла бы случайно встретиться – это был мой шанс стать смелее. У меня больше никогда не будет такого шанса. Но это был день, когда я столкнулась с Храмом судьбы: я ушла оттуда и никогда не возвращалась. Я была слишком застенчива, слишком цинична, слишком замкнута. Рана на ладони в конце концов зажила, но смущение не прошло.

Но вот меня снова настигла она. Импровизация. Вернулась в мою жизнь.

Когда то сообщение на Facebook высвечивается на моем экране, словно крошечная неразорвавшаяся цифровая бомба, я провожу некоторые поиски и с удивлением обнаруживаю, что большинство курсов в Лондоне в этом месяце уже распродано. Но, опять же, импровизация – это один из немногих способов для взрослых городских жителей свободно поиграть и не быть арестованными.

Я записываюсь на 8-недельный курс. Восемь ситуаций структурированной, но спонтанной игры с совершенно незнакомыми людьми.

Еще я начинаю писать завещание.



Я опаздываю на свой первый урок, потому что стою перед входом, обдумывая, стоит ли вместо этого пойти поесть в Nando’s. Я захожу в аудиторию, черный подвал без окон, как раз в тот момент, когда преподаватель начинает.

Лиам держится настороженно, но мягко. Как будто его специально обучали успокаивать напуганных лошадей – именно так можно идеально описать атмосферу и людей в комнате. Лицом к нему в один ряд сидят 14 других новичков и я.

– Импровизация – это не для шуток. Дело не в том, чтобы быть умным. Или быстрым, – говорит он.

Я в замешательстве. Разве импровизация не для этого?

– Смысл в том, чтобы быть открытым и находиться здесь и сейчас. И соглашаться на все, что предложит тебе твой партнер по сцене, – продолжает он.

Он не тратит время зря. Просит нас встать в круг и описывает первую игру для разминки: мы должны передавать невидимые мячи. Мы делаем вид, что передаем друг другу красный мяч. Затем бросаем огненные шары, затем шары для боулинга, затем надувные мячи.

И они все воображаемые.

Стойте-стойте, не спешите закрывать эту книгу. Пожалуйста, не срывайтесь с места, чувствуя тошноту и отвращение. Потому что все эти действия в реальной жизни не так уж плохи. Я удивлена не меньше других.

Все в моем классе увлечены игрой в невидимые мячи, но не с энтузиазмом «студента, поедающего пакет конфеток Maltesers во время антракта на мюзикле “Гамильтон”». Мы ведем себя как «нормальные взрослые, которые сознательно играют в глупую игру, за участие в которой заплатили». Плюс ко всему, эта игра с мячами не вызывает страха, если вдруг вы не поймали их или не туда метнули.

Почему мы не можем просто повеселиться?

Через пять минут моя челка начинает прилипать к голове из-за пота, вызванного игрой в эти напряженные воображаемые виды спорта. Жаль, что я не надела кроссовки – не ожидала, что импровизация будет такой физически затратной.

Читая мои мысли, Лиам просит нас сесть. И вводит понятие «Да, и…» – основу основ всех импровизаций. Что бы ни говорил ваш партнер по сцене, вы должны согласиться с этим («Да»), а затем добавить что-то к истории («И…»). Вот пример такой сценки:

Персонаж 1: «Эй, Джули, мне так понравились домашние сосиски в тесте, которые ты принесла на работу!»

Персонаж 2: «Ну, я хотела приготовить твою любимую еду, ведь это твой последний день здесь».

Персонаж 1: «Просто такое время, понимаешь? С этим нашествием бешеных пчел в моем кабинете…»

Персонаж 2: «Нам всем кажется, что ты с ними отлично справился».

Лиам делит нас на группы по четыре человека. По очереди каждый из нас должен сказать несколько фраз зараз, отталкиваясь от того, что было сказано ранее, чтобы создать историю. Игра называется «Помнишь, когда?».

Поначалу меня одолевает застенчивость, как и всегда в подобных ситуациях, но я ободряюсь, зная, что все остальные тоже новички. И никто из нас не знает друг друга. Кроме того, никто не выглядит осуждающим или неодобрительным.

Бородатый светловолосый парень с пучком – Кловер – считает себя лидером моей группы, что меня вполне устраивает. Двое других в моей группе – высокий парень и женщина с синими волосами.

– Помнишь, как мы покупали молоко? – Кловер поворачивается ко мне.

– О! О да! Я выпила его, и… у меня началась аллергия, потому что… – говорю я и поворачиваюсь налево.

– Ты выпила его прямо из коровы, – говорит синеволосая девушка, оглядываясь на меня.

– Да, я так и сделала… – говорю я, поворачиваясь к высокому парню.

– И доктор сказал тебе, что ты не выживешь… – отвечает он.

– Если ты снова его выпьешь… – говорит девушка с синими волосами.

– Итак, ты выпила его… – продолжает высокий парень.

– И умерла, – говорит Кловер, глядя на меня.

– Да, – соглашаюсь я.

Всего 10 минут на втором в моей жизни уроке импровизации, и они уже убили меня.

– В импровизации нет ошибок, – говорит Лиам с другого конца комнаты.

Это очень похоже на откровенную ложь, чтобы убедить нас, например: «Чем чаще будете делать депиляцию зоны бикини воском, тем меньше боли будете испытывать!» или «Это последний подход отжиманий».

Мы с группой пытаемся начать снова.

– Помнишь тот раз, когда мы все поменялись обувью? – спрашивает Кловер.

– И ходили на высоких каблуках? – говорит высокий парень.

– …Но потом у меня началась гангрена? – продолжаю я.

На протяжении всего упражнения я постоянно находила у себя болезни, аллергические реакции или переохлаждение. В американской версии сериала «Офис» Майкл Скотт (Стив Каррелл) берет уроки импровизации, и он выбегает на сцену, крича: «У меня пушка!» Моя версия этой фразы – «У меня малярия!».

Попробуем еще раз.

– Помнишь, как мы купили банку маринованных огурцов? – Кловер начинает.

– И это была последняя банка в городе, – говорит высокий парень.

Они поворачиваются ко мне.

– И… мы закопали их и поклялись, что никогда никому не расскажем об этом! – выпаливаю я.

– Но потом нам захотелось приготовить жаркое… – присоединяется девушка с синими волосами.

– И мы так захотели эти огурчики… – говорит высокий парень.

– Нет, нет, нет. Мы же закопали их 20 лет назад, помнишь? – спрашиваю я.

Почему они все испортили? Я быстро понимаю, что самое большое препятствие в импровизации для меня (помимо опасных для жизни болезней) – это то, что у меня в голове есть полностью сформированная история и я упрямо отказываюсь отклоняться от нее. В данном случае я хотела, чтобы история была о секретах, утере доверия и апокалипсисе – где банка с огурцами спасет нас. Я хотела безответной любви между Кловером и высоким парнем. Я хотела, чтобы это был поцелуй под дождем. Я не хотела, чтобы речь шла об обеде. Маринованные огурцы не годятся даже для жаркого. Как я могу работать с этими людьми?

Второй урок импровизации в моей жизни, а меня уже убили.

В общем, я скорее человек, который говорит не «Да, и…», а «Ладно, но…». Я знала, что участвовать в этом будет страшно, но не предполагала, что нужно будет идти против всех моих инстинктов и пудрить себе мозги. И все это ставит импровизацию гораздо дальше за границы моей зоны комфорта, чем я думала.

Ощущение безопасности в моей жизни было основано на планировании будущего. Обычно интроверты любят быть готовыми ко всему, и я не исключение. Я предвижу всевозможные негативные последствия, а затем придумываю потенциальное решение, каким бы диковинным оно ни было. Мне нравится знать, чего ожидать даже в самых простых вещах. Я читаю отзывы, прежде чем начать телешоу, провожу обширные исследования, чтобы узнать, какое блюдо лучше заказать в новом ресторане, и заранее проверяю, сколько по времени займет поездка на такси. На занятиях спортом именно я – тот, кто спрашивает: «А сколько еще осталось?»

Мне нравится иметь представление о том, что произойдет дальше – а импровизация постоянно выбивает почву у меня из-под ног.

Мы разговариваем с Лиамом об этом.

– Ты не можешь вечно планировать все заранее. Ты должна опираться на то, что дают тебе партнеры. Если ты сидишь и думаешь «Волшебник, волшебник, волшебник», то, я гарантирую, к тому времени, как очередь дойдет до тебя, это уже не будет иметь никакого смысла.

Я пытаюсь выбраться из своей головы и послушать партнеров, но все равно не могу удержаться, чтобы не начать планировать заранее. А Кловер продолжает подставлять меня своими собственными идеями развития истории. В одной сцене Кловер хочет, чтобы мы были зомби, а я хочу, чтобы мы были пионерами. Мы каким-то образом приходим к мертвым пионерам, и никто из нас не в восторге.

Для последнего упражнения того дня Лиам разбивает нас на пары. Мы должны создавать и разыгрывать короткие сцены, которые якобы происходящие в местах, которые назначит Лиам. Поскольку мы все «играем» одновременно, к счастью, никто не наблюдает за нами.

В моей первой сценке мы с мужчиной говорим о достоинствах степлера в «городской конторе». Мы оба так ужасны и скучны, что я благодарна, что все остальные слишком заняты, чтобы нас слушать.

Во второй сценке я в паре с женщиной по имени Мария.

– Садовый центр! – кричит Лиам с другого конца комнаты. – Садовый центр? Что происходит в садовом центре?

Я не знаю, что сказать, – как и Мария, которая смотрит на меня безучастно.

– Посмотри на эти кусты! – кричит она, указывая вперед, на то, что на самом деле является креслом.

Я смотрю на воображаемые кусты.

– Очень зеленые! – наконец громко говорю я. Если нам не хватает чего-то в содержании, мы восполняем громкостью.

Я даже не знаю, что такое куст. Это что, кустарник? Маленькое деревце?

Я никогда в жизни не была в садовом центре.

– Как ты думаешь, что делает этот куст? – женщина спрашивает меня.

Я замираю.

– Мне кажется, с этим кустом что-то не так, – добавляет она, умоляюще глядя на меня.

Спонтанно. Свободный поток идей. Да, и…?

– Мэм, да этот куст БЕРЕМЕННЫЙ! – кричу я.

Теперь, похоже, у меня два уровня игры – смертельные болезни и рождение ребенка кустарником из его воображаемого влагалища.

В этот момент я понимаю, что есть что-то страшнее, чем театралы, сорвавшиеся с поводка. И это сорвавшаяся с поводка я.

Что скрывается в моем мозгу? Что за неловкий мусор там притаился, вот-вот готовый выскочить, наконец освободившись от всех привычных фильтров нормальной жизни?

После благополучного приема родов у кустарника (малыш 3 килограмма и 170 граммов, мать в порядке, спасибо, что спросили) занятие заканчивается, и я, спотыкаясь, выхожу за дверь, выбившаяся из сил.



На следующем уроке Лиам кричит:

– Вы два ученых! Вперед! – с другого конца комнаты.

Я снова в паре с Кловером.

Он надевает свои воображаемые лабораторные очки и изображает, как держит что-то маленькое в ладони и паникует.

– АААА! – говорит он.

– АААА! – поддерживаю я его идею. Кловер продолжает показывать на свою руку.

– В чем дело? Что же мы обнаружили? – спрашиваю я, позволяя ему вести.

– Я НЕ ЗНАЮ, я ничего не вижу! – говорит он, активно жестикулируя на что-то невидимое в своей руке. Кловер – самый эмоциональный импровизатор в аудитории.

– О… – отвечаю я.

– Но ты видишь! Опиши мне это!

Я смотрю на пустоту в его руке.

– Ну… оно… белое. Маленькое. Мягкое. Оно… оно… живое!

Кловер паникует от такого откровения. Его рука сжимается. Он начинает прыгать вверх и вниз, а я, в свою очередь, тоже паникую. Вокруг нас другие группы кричат в своих собственных сценах безумных ученых.

– Оно уменьшается! Ты делаешь ему больно! Ты должен успокоить его! – кричу я на Кловера.

– Ладно, ладно! Но как? – спрашивает он.

– Тебе нужно спеть песню из мюзикла! – кричу я.

Кловер пристально смотрит на меня, обдумывая услышанное.

– Мюзикл поможет? – спрашивает он.

– Да!

Кловер машет руками, будто джазовый исполнитель, и поет песню «New York, New York» Фрэнка Синатры. Я присоединяюсь, мы направляем нашу песню на его руку и пританцовываем в унисон. Ииии… снято!

Можно с уверенностью сказать, что я вообще не узнаю себя.

Обычно я настолько загнана в клетку, мои действия настолько отрепетированы, и я настолько не решаюсь разговаривать в реальной жизни, что часто просто полагаюсь на условные ответы, особенно в офисе. Работа иногда кажется бесконечной чередой слов «Хорошо. Работаю!» и обязательных обращений к коллегам: «А у тебя как дела?»

– Этот куст беременный! – кричу я. Спонтанность, говорите?

Но тут, лишенную направления, режиссуры, отрепетированных сценариев, меня заставили разговаривать. И я получаю от этого удовольствие. Это заставляет меня смеяться, и мне кажется, что мой мозг меняется. Это помогает вырваться из скучной, задолбавшейся самой себя и взять верх над офисной рутиной.

Но, естественно, есть пределы.

На третьем занятии Лиам просит меня разыграть с ним новую сценку перед остальными. И сегодня он заставляет меня исполнять балет. Я не хочу танцевать балет, когда все в аудитории смотрят на меня. После некоторого колебания я безжалостно делаю вид, что сломала ногу о трактор, а потому прикована к полу, что явно лучше, чем танцевать перед всей аудиторией.

Лиам больше никогда не просит меня демонстрировать что-либо.

Хорошо ли я импровизирую? Нет. В лучшем случае я делаю это нормально, но все время замираю, ожидая, что мой мозг даст мне что-то, что можно продумать. «Заморозка» – это буквально то же самое, что и «выключение», которое происходит, когда я нахожусь на сцене. Но здесь люди находят заморозку забавной, потому что у вас есть партнер, который может контролировать ситуацию, если что-то пойдет не так. На самом деле ошибки иногда идут на пользу. Это обычно интересно, потому что мы понятия не имеем, к чему в итоге придем.

И хотя заморозка может быть забавной, я изо всех сил пытаюсь убежать от своей природы.

– Хорошо, а теперь вы в лесах Амазонии! – кричит Лиам, начиная новую сценку.

– Пойдем прогуляемся по джунглям, – говорит Кловер.

Я оглядываюсь на фальшивые джунгли.

– Ты можешь убить этого паука для меня? – спрашиваю я его. – Он очень большой. И иди впереди меня, чтобы сначала ты прошел сквозь паутину. Как ты думаешь, здесь есть клещи, передающие болезнь Лайма?

Позже мы с Кловером уходим одновременно и идем на станцию метро вместе.

– Какого персонажа ты играла во второй половине занятия? – спрашивает он меня.

– Что ты имеешь в виду?

– Ну, знаешь, тот чудаковатый персонаж, которого ты всегда изображаешь. Он очень смешной.

Сначала я ничего не говорю, а затем до меня доходит.

Я ИГРАЛА САМУ СЕБЯ. ЭТОТ ПЕРСОНАЖ И ЕСТЬ НАСТОЯЩАЯ Я.

Я ни за что не признаю, что все эти странные мысли были на самом деле моими. Вместо этого я говорю емкий, отличный ответ, который мы все произносим, когда кто-то раскрыл нас, а у нас нет алиби.

– Ага, неплохой.

Несмотря на то, что каждый урок насыщенный, полный людей, которых я плохо знаю, и динамичный, я начинаю получать удовольствие. С каждым уроком моя скорлупа раскалывается все больше, и я становлюсь менее испуганной и более оживленной. Это не значит, что я становлюсь лучше в импровизации или развиваю способность создавать гармоничные и реалистичные взаимодействия. В одной сценке, на фермерском рынке, я кричу: «КТО ОНА????» – и показываю пальцем на невидимую женщину, продающую петрушку, в то время как мне нужно торговаться за товар.

«Что это за чудаковатый персонаж, которого ты постоянно играешь?» Это я. Я настоящая – и есть этот персонаж.

Оказывается, мне действительно нравится быстрый темп занятий. Поскольку мы постоянно перескакиваем со сценки на сценку или из одного воображаемого мира в другой, я чувствую себя свободной от бесконечного, мучительного цикла бытия самим собой. Я не обязана быть ею: зинтровертом, тревожной, застенчивой.

На несколько часов я освобождаюсь от своей реальной жизни, потому что невозможно вечно беспокоиться о том, как заработать на арендную плату, вашем пассивно-агрессивном начальнике или личной жизни. Я не говорю ни о своей работе, ни о здоровье, ни о заботах, ни о родителях, ни о деньгах. Никаких поездок на работу, дедлайнов или диет. Я слишком занята, изображая пьяного ученого в каноэ у берегов Папуа – Новой Гвинеи.



В сценке на одном из моих последних занятий я играю адвоката, обвиняющего женщину, Энико, в том, что она слишком много времени проводит в Tinder. Я расхаживаю по своему «залу суда» перед всей аудиторией. В этом упражнении мы выдергиваем случайные слова из шляпы, чтобы вставить их в ключевые моменты.

– Разве это не правда, что каждый раз, когда ты встречаешься с кем-то из Tinder, тебе говорят… – начинаю я.

Я сую руку в шляпу.

– ТАКСИ, – читаю я с бумажки.

Мы с Энико хохочем. Как и все присутствующие в аудитории.

И меня внезапно охватывает одно чувство.

О нет.

Моя жизнерадостность ужасает меня.

Я уверена, что это будет для вас огромным сюрпризом – как и для меня – но… Я люблю импровизировать. И мне не просто нравится. Я полностью преобразилась. Я стала «одной из них».

Не поймите меня неправильно. Я не забегаю в свою квартиру, распевая мелодии и вприпрыжку объявляя: «ДЖЕССИ ПАН ЗДЕСЬ, ЧТОБЫ УСТРОИТЬ ИМПРОВИЗАЦИОННУЮ ВЕЧЕРИНКУ!» – прежде чем ударить в гонг.

Но я этого хочу.

Иногда я с трудом заставляла себя идти на занятия, потому что мысль о том, чтобы провести три часа с 14 другими людьми, всегда вызывала у меня усталость еще до того, как я туда приходила. Но после каждого вечера, проведенного с этой группой, у меня кружилась голова. Мне хотелось кричать об этом с крыш, подходить к грустным незнакомцам в метро и шептать: «Попробуй импровизацию!»

Психологи говорят, что занятия импровизацией могут помочь облегчить социальную тревожность и стресс – упражнения поощряют вас быстро думать, говорить перед другими и быть менее одержимым перфекционизмом. Есть даже занятия «Импровизация для тревожности» в Second City, знаменитом комедийном клубе Чикаго.

Для меня это важно потому, что после пары часов в неделю в безопасном месте весь мир казался более добрым и управляемым. Ошибки так легко прощались – казалось, никто никогда не сердился и не злился, когда я замирала. До тех пор, пока я не приписывала себе гонорею, чтобы продвинуть дальше сценку, никто вроде не возражал.

Импровизация – одна из тех вещей, в которых весело участвовать, но мучительно наблюдать, если вы не вовлечены. Например, чрезмерно любвеобильная парочка в автобусе или разговоры об астрологии.

Каждую среду, в течение трех часов, мы просто придумывали всякую чушь. Это все, что мы делали. В команде.

До моих занятий я никогда не беспокоилась о том, как недостает игры в моей жизни. Теперь я не представляю свою жизнь без этого.

Оглядываясь назад на Храм судьбы, я понимаю, что это было просто неправильное упражнение для меня. Слишком физическое. Слишком эффектное. В нем не было сотрудничества с другими или веселья. Кроме того, все на том первом занятии старались больше, чем в жизни: прыгали, кричали и представляли сценку, словно это борцовский матч или конкурс танцев. Я всегда стараюсь сбежать, когда в комнате есть несколько громких, конкурирующих личностей, даже в импровизации.

Поэтому лично я предпочла бы разыграть сценку с другим человеком, где мы спорим об игре Scrabble, запершись в гостевой ванной актрисы Риз Уизерспун. Именно в подобной атмосфере я преуспеваю.



Однажды вечером, возвращаясь домой, я случайно столкнулась в метро с женщиной с синими волосами.

Это Лора с моих занятий по импровизации. Мы узнаем друг друга, но смотрим с легким страхом.

Мы больше не в нашем безопасном месте.

– Привет, – тихо говорит она.

– Привет, – отвечаю я, стараясь быть такой же тихой. Как и парням в «Бойцовском клубе»[57] с фингалами и сломанными челюстями, видеть другого импровизатора вне общего пространства неловко. На самом деле мы не знаем друг друга, но у нас одна грязная тайна.

Тишина. Она оглядывает вагон.

– Это мой парень, – наконец говорит она, указывая на высокого блондина рядом с ней.

Не спрашивай. Не спрашивай. Не спрашивай.

– Откуда вы знаете друг друга? – спрашивает он.

Бородатый мужчина, зажатый между нами, заинтересованно поднимает голову.

– Мы… мы познакомились на занятиях по импровизации, – говорит Лора.

Я прикусываю губу. Я вижу, как другие пассажиры молча переваривают эту информацию.

– О, так пошутите над чем-нибудь, – говорит он.

– Это не так работает, – отвечает Лора.



Моя теория заключается в том, что импровизации так избегают, потому что редко можно увидеть необузданную радость в нашей взрослой жизни. Мы держим свои эмоции в узде, и существует негласное правило: явные проявления сильных чувств доставляют всем дискомфорт. Для нас безопаснее оставаться сдержанными и несчастными.

После нескольких лет, проведенных в Лондоне, я стала циничной и измученной, но эти курсы пробудили во мне то, что было подавлено взрослой жизнью: я люблю играть, даже когда у меня это плохо получается.

На последних занятиях я смеялась так сильно, что у меня текли слезы. Либо от наблюдения за остальными, либо от талантливых людей в моей сценке. Бывали случаи, когда я вся тряслась от смеха, а слезы текли по моему лицу. Катарсис был подобен кайфу. Как кнопка перезагрузки после того, как вы были напряжены и закупорены. Несколько недель назад я даже не знала этих людей, а теперь лежала на полу и смеялась до слез рядом с ними – и мне это так нравилось.

Мне хотелось подходить к грустным незнакомцам в метро и шептать им на ухо: «Попробуй импровизацию!»

Я интроверт, и восторг, который я испытываю от импровизации, приводит меня в замешательство. Я и забыла, что «играть» – это замечательно. Я также забыла, что могу быть хороша в этом. В некоторых других моих попытках быть экстравертом я испытывала моменты радости, но сейчас была абсолютно уверена: я хочу, чтобы это стало частью моей жизни.

До сих пор, находясь в центре внимания, привлекая к себе внимание любым способом, я всегда испытывала адреналин и парализующий страх – на выступлении для The Moth мое тело было очень напряженным и неподвижным. Этот адреналин вел себя совсем по-другому, когда я разыгрывала импровизированные сценки в безопасной, дружелюбной атмосфере с людьми, которые мне нравились. Страх превратился в восторг: я стала динамичнее, раскрепощеннее, свободнее. Счастливее.

А это значит, что я должна считаться с самой отвратительной мыслью, которая у меня когда-либо была.

Возможно, я тайный театрал.

Может, я и в самом деле веселый ублюдок.

Приключенческий фильм 1984 года из серии об Индиане Джонсе. В нем главный герой – археолог и искатель приключений – попадает в индийский храм, где поклоняются богине Кали. – Прим. ред.

Командная работа группы людей над какой-то задачей ради общего блага. – Прим. ред.

Проект компании Goop и актрисы Гвинет Пэлтроу – интимный тренажер в форме яйца. Его производители были обвинены в псевдонаучном маркетинге, опровергнутом врачами: обещалось, что использование тренажера решит множество проблем – от гормонального дисбаланса до недержания. – Прим. ред.

Воображаемый волшебный мир из книжной серии «Хроники Нарнии» Клайва Степлза Льюиса. – Прим. ред.

Культовый фильм Дэвида Финчера по роману Чака Паланика, в котором главный герой вступает в подпольный бойцовский клуб. Первое правило бойцовского клуба: никому не рассказывать о бойцовском клубе. – Прим. ред.

Эверест, или Стендап-комедия

«Мне всю жизнь говорили, что я смешной», – именно это рассказывают успешные комики в интервью разным журналам. «Друзья постоянно твердили мне: “Ты должен быть комиком!”».

Моего брата Адама всегда считали самым смешным в моей семье, и у нас существовала забавная рождественская традиция. Когда мы подростками навещали мою китайскую тетю в Калифорнии, она рассматривала меня и моих двух братьев и объявляла: «Адам еще и самый красивый!» – а потом теребила нас за щечки и уходила, оставив после себя опустошение.

Так что да, никто никогда не говорил мне: «Эй, ты, прячущаяся в углу, ты должна выйти на сцену и взять этот микрофон. Да-да, ты, с челкой! Та, кто ест макароны! Перестань плакать! Поднимайся и покажи нам, на что способна, потому что по тебе видно, что ты станешь звездой!»

Когда я говорю другим людям, что собираюсь попробовать себя в стендапе, они всегда прикасаются к моей руке, хмурят брови и говорят: «Ты такая смелая». А затем: «Это мой худший кошмар» – просто на случай, если я подумываю заставить их пойти на это тоже.

Это и мой худший кошмар. Поскольку это был самый большой вызов, который я только могла себе бросить, он также казался и самым важным. Он объединяет почти все мои страхи интроверта в одно ужасное событие. И это похоже на последний шанс увидеть, всегда ли я буду тем человеком, который боится и ждет в тени.

Многие комики идентифицируют себя как интровертов, в чем можно найти смысл: они невероятно наблюдательны и выбрали карьеру, в которой часто одиноки (даже когда выступают на переполненных аренах, они все равно одни на сцене).

Для этой задачи мне пришлось бы бороться с сильной застенчивостью, которая продиктована страхом быть осужденной другими. Согласно последним исследованиям, 40–60 % населения считает себя застенчивыми, а публичные выступления – это страх номер один в Америке. Удивительно, что человечество вообще смогло размножаться; мы должны благодарить алкоголь и холодные зимы за продолжение рода.

Я утешаюсь тем, что нахожу другого застенчивого комика. Комик Род Гилберт решил рассказать о своей тяжелой форме застенчивости в документальном фильме BBC. Он считает, что комедия может быть лекарством от застенчивости, и называет это «комедийной поведенческой терапией»[58]. Он нанял трех застенчивых людей, чтобы проверить свою теорию, и это привело к чудесным результатам: несмотря на то, что они выступали на стендапе, они не чувствовали дискомфорта из-за софитов и оскорблений.

В этом году я многому научилась: я знаю, как принимать роды у воображаемого куста, завязывать разговоры на улице и встречаться с несколькими женщинами зараз, но заставить людей взорваться смехом кажется невозможным волшебством.

В отличие от выступления для The Moth в Union Chapel, это не просто публичное выступление. Комики взаимодействуют со своими зрителями, иногда даже приглашая их поучаствовать в рассказе. Хотя в этом году я стала общаться с незнакомыми людьми и участвовала в нескольких мероприятиях по нетворкингу, это кажется гигантским скачком в мрачную глубину моего бассейна социальной тревожности. От комиков также ожидается, что они будут быстро соображать: я должна стать расслабленнее, больше двигаться и использовать спонтанность, навыки которой я получила на импровизации. Но это надо делать на сцене. Мне придется применить на практике все полученные уроки экстраверсии одновременно.

Быть в центре внимания. Взаимодействовать с большим количеством людей. Заставлять их смеяться. Быстро соображать. Не превратиться в пыль.

Мой брат Адам считается самым смешным членом семьи. Как говорит наша китайская тетя: «Адам еще и самый красивый!»

За год противостояния страхам стендап-комедия стала моим Эверестом.

А все знают, что нельзя покорить Эверест в одиночку, если вы, конечно, не хотите умереть. Нужно купить правильную одежду и сказать всей вашей семье, что вы любите их и можете никогда не увидеть их снова. И вам нужен шерпа[59].

Поэтому мне пришлось искать своего проводника.

Я рассказываю об этом Полу (помните, это мой друг из Клайтеро, с которым я познакомилась во время экспериментов по нетворкингу?). Он поделился, что его девушка посещала занятия по стендапу для начинающих на станции Кингс-Кросс. Это помогло ей обрести уверенность в себе. Она стала чувствовать себя непобедимой. И ей было там очень весело.

Это весело? Я бы делала все, что угодно, только бы не выступать на стендапе. Вот поэтому я понимаю, что должна попробовать. Нет ничего дальше от моей зоны комфорта – я обязана себе и другим интровертам (и, честно говоря, всем другим здравомыслящим людям, которые боятся сделать это) пойти на линию фронта и отчитаться. Потому что я лучше буду выступать на стендапе, чем задаваться вопросом «А что, если?» всю оставшуюся жизнь. Я лучше буду выступать на стендапе, чем вечно чувствовать себя неуверенно. Я лучше буду выступать на стендапе, чем оглядываться назад и жалеть, что не была храбрее. Я не могу вернуться в прошлое и произнести речь на своей свадьбе, но я могу попробовать сделать это. И после просмотра фильма «Смерть в горах»[60] прошлой ночью я, конечно, предпочла бы выступить на стендапе, чем на самом деле подняться на Эверест.



Однажды в 3 часа ночи, в припадке решительной уверенности, которая приходит ко мне рано утром, я записываюсь на 7-недельный курс комедии. Затем, как пьяный покупатель на Amazon, я засыпаю, не помня о своем безрассудстве.

На следующее утро, когда я чищу зубы, разум возвращается ко мне и я начинаю жалеть о содеянном. Эта женщина с зубной щеткой в руке, смотрящая на меня в зеркало, предала меня. Но уже слишком поздно. Денег уже нет. Как и моей непоколебимой уверенности.

В день начала занятий у меня выдался свободный час после работы. И вот я иду домой, забираюсь в постель, ложусь в темной комнате и принимаю позу эмбриона. Это мой способ собраться с мыслями. Некоторые люди машут кулаком в воздухе, кричат на себя в зеркало или делают физические упражнения. Мне помогают крики в подушку: «Но я не хочу идти! Я не хочу этого делать! Не хочу!» Однажды я увидела, как так делал мой младший племянник, и поняла, что это довольно эффективно.

Я снова ударяю кулаком по подушке.

Ну же. Я не могу сдаться сейчас, столкнувшись с моим самым большим страхом после того, как зашла так далеко.

Что самое худшее, что может случиться? (Ответ: самовозгорание в пламени из искр и унижения.)



Моим гидом-шерпой по восхождению на комедийный Эверест оказалась 42-летняя юмористка по имени Кейт Смертвейт, которая ведет курс комедии для начинающих в районе Кингс-Кросс. Она высокая и импозантная.

– Идите и принесите себе стул из-под лестницы! Я слишком стара, чтобы делать это для вас, – говорит она каждому из нас, когда мы впервые входим в аудиторию.

Нас 14, и мы выстраиваемся в кружок и рассаживаемся на пластиковые стулья. В воздухе витает гиперэнергия. Глядя на других, я понимаю, что, за исключением одной или двух спокойных душ, я сижу в группе, состоящей в основном из экстравертов. Наконец-то я их нашла! Вот они, все здесь! (Шучу, их всегда было легко найти, они же такие громкие.)

Крики в подушку – мой способ собраться с мыслями. Я подглядела эту фишку у племянника. Очень эффективно.

Мы идем по кругу и знакомимся. Группа состоит из восьми женщин и шести мужчин в возрасте от 20 до 40 лет.

Кейт не теряет времени даром. Мы сразу приступаем к нашему первому упражнению: составляем список из 10 вещей, которые ненавидим. Логика в том, что лучший материал для стендапа приходит от того, что нам небезразлично. Мои мысли путаются, когда я пытаюсь думать о вещах, которые ненавижу. «Техно?» – я записываю. «Люди, которые разговаривают в кинотеатрах?» Я вообще не могу думать под таким давлением. «Групповые занятия», – добавляю я.

Каждый должен поделиться одной вещью из нашего списка, а человек слева от нас – сказать, почему эта вещь на самом деле интересная. Цель состоит в том, чтобы настроиться на творческий лад, изменить наше мышление и привыкнуть выступать друг перед другом.

– Прежде чем объявить, что вы ненавидите, встаньте, представьтесь и скажите: «Я ненавистник!», – инструктирует Кейт.

Девушка в возрасте 30 лет с длинными темными волосами встает:

– Меня зовут Вивиан, и я – ненавистница!

Кейт ведет занятие с большим количеством ободряющих возгласов и криков.

– И я ненавижу… взрослых на самокатах! – заявляет Вивиан. Я киваю в полном согласии. Блондин из Эссекса слева от нее поворачивается к ней.

– О нет, видишь ли, это самое лучшее, что есть на свете! В наши дни люди взрослеют слишком быстро, поэтому здорово, что они так заново переживают свое детство, – уверенно говорит он.

Хорошо одетая шикарная женщина на каблуках говорит, что она ненавидит колготки, потому что они дорогие, их трудно надевать и они всегда рвутся. Мужчина справа от нее, симпатичный парень лет 30 с небольшим по имени Ноэль, говорит ей:

– Но колготки шикарные и теплые! Это же сразу два преимущества. Двойной плюс!

Какой же Ноэль идиот, такой тупой и красивый.

Поскольку каждый человек заявляет о своей ненависти, Кейт поощряет в нас солидарность. Да! Фу мужикам, которые ездят на скутерах! К черту колготки! Долой обновления программного обеспечения! Будь прокляты те люди, которые не ждут, пока пассажиры выйдут из вагона метро, прежде чем заходить! Смерть автотюну![61]

Самое лучшее в этом упражнении то, что участвуют все в классе. Никто не колеблется и не отвечает безразлично. Кажется, в этой компании нет ни одного хмурого участника. Все аплодируют в поддержку общей ненависти.

Изучая своих новых однокурсников, я понимаю, что это похоже на групповую терапию. Ясно, что у каждого здесь есть какие-то проблемы в жизни: профессиональные, социальные или романтические. На деле никто не собирается становиться профессиональным комиком – они здесь для того, чтобы попробовать что-то новое, познакомиться с людьми, вырваться из безопасных, скучных тисков нормальной жизни. Каждый из нас посмотрел на свой статус-кво[62] и решил: что-то должно измениться.

Кейт объясняет, что курс состоит из пяти занятий, одной репетиции и затем демонстрации навыков, где каждый из нас выступает с 5-минутным материалом в комедийном пабе на Лестер-сквер перед реальной аудиторией.

Потом она говорит:

– Давайте поговорим о нервах.

Мои руки сразу же становятся горячими. Мне было так весело ненавидеть Джастина Бибера, что я забыла, для чего мы на самом деле здесь – чтобы научиться выступать на стендапе. Шутить перед толпой.

Через шесть недель я буду на сцене. При одной мысли об этом у меня учащается сердцебиение.

– Самое лучше, что вы можете сделать, чтобы справиться с нервами, – это подружиться с людьми в этой комнате.

Мы неуверенно изучаем друг друга.

– В течение этих шести недель мы все будем помогать друг другу пройти через это. Если вы нервничаете, расскажите об этом. Сходите в паб друг с другом. Выпейте кофе перед занятием. Выпейте чего-нибудь после занятий. Посетите вместе комедийный концерт. Поделитесь друг с другом материалом, – говорит она.

Не успеваю я оглянуться, как урок заканчивается, все собирают свои вещи и направляются к двери. Я в замешательстве. Она только что сказала нам всем быть друзьями, и все же… все разбегаются по отдельности. Куда вы направляетесь, мои новые лучшие друзья?

– А кто-нибудь хочет… обменяться электронной почтой или номером телефона? – Я слышу, как кричу, размахивая блокнотом в воздухе.

Уязвимость была самой трудной частью этого года. Я снова вспоминаю слова психолога Ника – никто не машет первым, но все машут в ответ.

Все мои однокурсники поворачиваются ко мне.

– Давай! – взволнованно восклицают они в унисон, бросаясь ко мне.

Одна небольшая массовая рассылка, один гигантский скачок для интровертов.



Ко второму уроку мы потеряли двух хороших людей. Мы больше никогда о них не услышим.

Но 12 других все же появляются (и будут продолжать делать это в течение всего курса). Даже после импровизации я все еще не могу прийти в себя. Насколько редки случаи, когда 12 незнакомцев в Лондоне встречаются в 7 вечера вторника семь недель подряд?

В аудитории мы играем в разные игры. Кейт раздает нам рабочие листы, чтобы структурировать наши выступления, но я свой не заполняю. Я все еще притворяюсь, что мне не нужно готовиться. Та же самая отмазка, которая заставила меня не репетировать историю для The Moth.

Одно из самых больших препятствий, когда дело доходит до выступления в комедийном жанре, заключается в том, что для меня это в основном человек, стоящий на сцене и заявляющий зрителям: «Я смешной, не так ли? Хахахаха!» Вся эта концепция кажется мне глубоко постыдной. Но никто другой в аудитории, кажется, так не думает.

Ник был прав: тебе всегда помашут в ответ. «Никто не хочет обменяться номерами?» – спрашиваю я.

Я когда-то читала, что смущение – это здоровая эмоция, потому что она сигнализирует другим, что мы заботимся о социальном коде. Когда мы спотыкаемся на публике или осознаем, что машем кому-то, кто не машет нам, наш румянец – это извинение за нарушение общественного кодекса. Грустно осознавать, что глубоко внутри тебя есть только… желание придерживаться общественных норм.

И, конечно, я чувствую, что мои шутки на сцене являются прямым нарушением социального кодекса. Возможно, они приведут к полной анархии.

– Тебе не кажется, что 50 % комедии – это просто выступление: например, смешной голос или глупое, подходящее выражение лица? – как-то вечером после занятий я спрашиваю Сэма, когда мы смотрим выступление комика Джека Уайтхолла.

– Да. А ты бы говорила смешным голосом? – спрашивает он.

Мне стыдно, когда начинаю сюсюкать, гладя собак. Даже когда в комнате только я и собака. Так что нет, я не буду делать смешной голос.

Я бы предпочла просто рассказывать свои истории на сцене нормальным тоном. Никаких драматических пауз, никаких смешных выражений.

– Тогда, если я потерплю неудачу и никто не будет смеяться, все будет в порядке, потому что я не унизилась, не выставила себя на всеобщее обозрение, – говорю я Сэму.

– Это бессмысленно! У тебя гораздо больше шансов потерпеть неудачу, если ты вообще не будешь выступать, – говорит Сэм. – Ты просто настраиваешь себя на провал.

Да, но для меня неудача гораздо стыднее, если ты пытался.



– Ладно, ребята, пришло время шоу талантов! – кричит Кейт, аплодируя.

Что? Я в замешательстве оглядываюсь, а остальные начинают отодвигать стулья в дальний конец комнаты. Я пропустила предыдущее занятие и, таким образом, домашнее задание: подготовку к конкурсу талантов.

Кейт все равно, что я ничего не приготовила.

– Меня не волнует, есть у тебя талант или ты просто дурачишься. Но я хочу, чтобы ты рассказала мне свою историю так, будто она самая потрясающая из всех. Понимаешь, о чем я? – спрашивает она.

Она встает и своим сценическим голосом объявляет:

– Дамы и господа! Вам захочется рассказать своим внукам о том, что вы сегодня увидите! Запомните эту дату, чтобы вы могли сказать, что видели самых талантливых людей в этот самый день!

Я буду третьей по счету. Я резко выдыхаю.

– Добро пожаловать на наш конкурс талантов! Пожалуйста, поприветствуйте первую участницу – Вивиан! – кричит Кейт.

Я знаю, что Вивиан тоже пропустила предыдущий урок и не подготовилась к выступлению. Будет ли она оправдываться? Она кажется немного застенчивой, как и я, но, как только Кейт произносит ее имя, она ракетой вылетает на «сцену».

– Спасибо, добрый вечер! Сегодня я покажу вам нечто невероятное! Я буду произносить алфавит, но… В форме жестов. Да-да! Британский язык жестов! С молниеносной скоростью. Вы никогда не увидите британский язык жестов на такой скорости!

Вивиан делает драматическую паузу. Она закрывает глаза и делает глубокий вдох. И вдруг начинает быстро двигать руками в течение пяти секунд.

– Готово! – восклицает она, прежде чем отвесить изысканный поклон.

Я изумлена. Ей удалось что-то придумать на месте.

Но теперь на одного человека ближе моя очередь. Энтони, который ведет никому не известный блог о жизни геев в Лондоне и, возможно, является самым натурально смешным человеком в нашей группе, вскакивает. Пока он исполняет танец под названием «Dutty Wine»[63] (я не знаю, что это такое, но выглядит очень странно), а его шея и ноги вращаются в разные стороны, я сижу сложа руки и паникую. В чем мой талант? Я не умею петь. Я не умею жонглировать. Я не могу сесть на шпагат. У меня ничего нет.

Бедра Энтони опускаются вниз, и теперь на полу. Я смотрю на его задницу, желая, чтобы она подсказала мне несколько идей. Я не могу сказать «Я пойду позже!» или «Я пас!». Это не прокатит. Энтони садится на свое место. Реши, что будешь делать, и просто сделай это.

– Пожалуйста, поприветствуйте Джесс Пи, участницу номер три! – кричит Кейт.

У меня ничего нет. Просто начни говорить. И что-то придет. Я подхожу и встаю перед классом. Я смотрю на их выжидающие лица. Сделай это. Ты еще не знаешь, что именно, но все равно сделай. Ты импровизировала. Идея придет к тебе.

– Мой талант… действительно важный. Он очень… ценный. Сегодня, да, именно сегодня… Я смогу…

Черт. Черт. Черт.

– Посмотреть на вас… – Я смотрю на них во все глаза. – И угадать…

Ну же, мозг. Что у тебя есть?

– …ваш любимый фильм с актером Мэттом Дэймоном! Поехали!

Я подбегаю к «зрителям» и смотрю в глаза индианке по имени Сохини.

– «ИДЕНТИФИКАЦИЯ БОРНА!» – кричу я ей в лицо. Она съеживается.

Я быстро перехожу к следующему.

Это Ноэль, красивый идиот, фанат футбольного клуба «Астон Вилла», который любит пить пиво.

– «Одиннадцать друзей Оушена!»

Я подскакиваю и смотрю в темные глаза Александроса, много путешествующего симпатичного парня из Греции с завидно тонкими лодыжками.

– «Талантливый мистер Рипли!»

Я продолжаю двигаться, все быстрее и быстрее. Я смотрю в глаза нашей преподавательнице.

– «Умница Уилл Хантинг!» – кричу я ей в лицо.

– Да! – ошеломленно отвечает она.

– «Шулера!» – говорю я, радуясь, что вспомнила этот фильм, девушке по имени Эллисон.

– Но я никогда его не смотрела, – возражает Эллисон.

С этим сложнее.

– Тебе понравится! – говорю я ей.

Я быстро обегаю всех людей в аудитории. «Марсианин»! «Превосходство Борна»! «Отступники»! «Ультиматум Борна»! «Спасти рядового Райана»! Я бегу к последнему однокурснику. Я назвала все фильмы Мэтта Дэймона? Остался ли хоть еще какой-то?

– Мы купили зоопарк! – торжествующе кричу я, подняв руки вверх.

Моих однокурсников смутило последнее название.

– Ну, это же фильм. Нет, вы правы, никто никогда его не смотрел. Посмотрите!

А потом я кланяюсь и сажусь на свое место, вымотавшись. Группа выглядит ошеломленной – то ли от моих экстрасенсорных способностей, то ли от того, что я кричала прямо им в лица. Я и сама немного ошеломлена. Меня не трясет, я не чувствую себя слишком странно или уязвимо – и я не понимаю, почему.

Шоу талантов продолжается. Парень по имени Том жонглирует. Другой отжимается со стаканом воды на голове. Затем один из самых тихих людей во всей группе, Эллисон, встает. Она делает глубокий вдох. Пауза. А потом она открывает рот. И затягивает самую душераздирающую песню – Boyz II Men «I’ll Make Love To You». К концу выступления часть из нас раскачивается на своих местах и медленно хлопает в такт.

– Мой талант… я могу… Угадать ваш любимый фильм с Мэтттом Дэймоном. Погнали!

Я потрясена не только тем, насколько она хороша, но и тем, как она была готова на это пойти. Из всех нас Эллисон – самая застенчивая. Она всегда прерывает зрительный контакт и пытается сесть так незаметно, будто может свернуться в клубок и исчезнуть. Но сегодня на несколько коротких мгновений она превратилась в R&B-певицу 90-х годов.

В конце занятия Кейт говорит:

– Я надеюсь, что после этого упражнения вы заметили, что все любят, когда вы говорите фразы вроде «Это будет потрясающе. О боже, ребята, приготовьтесь к этому!» Мы любим смотреть, как кто-то выкладывается на все 100 %, даже если он не очень хорош в этом. Чего мы не можем вынести, так это того, как кто-то выкладывается на 10 %. Тогда мы думаем, почему я должен смотреть на тебя?

Разве вы не ненавидите, когда ваш муж прав?

– Когда мы смотрим шоу «Британия ищет таланты», – продолжает Кейт, – мы больше всего любим людей, которые действительно дерьмово выступили. Так ведь? Нам это нравится. Когда они хороши, это тоже здорово, но самое замечательное в их дерьмовости – это не то, что они такие, а то, что они очень стараются, а потом оказываются дерьмовыми. Вот что в этом такого замечательного. Кто-то дерьмовый в том, что он дерьмовый, – это просто дерьмово. Но когда кто-то очень старается, но все равно становится дерьмом, – это потрясающе, – говорит она.

Я записываю в блокнот: «Кто-то дерьмовый в том, что он дерьмовый, – это просто дерьмово».

Я не хочу быть дерьмом. И уж точно я не хочу быть дерьмом в том, чтобы быть дерьмом.



До нашего комедийного выступления две недели, а я фактически ничего не написала. Каждый раз, когда я пыталась, меня охватывал ужас и я сразу же сдавалась.

Вместо этого я последний месяц составляла в телефоне список забавных мыслей, которые у меня возникали. Я добавляла по несколько раз в день все, из-за чего хихикала про себя, но никак не могла перечитать их снова. Я надеялась, что они будут блестящими, я просто свяжу их вместе парой переходов и все получится. Большинство из них приходило мне в голову, когда я засыпала. Я тянулась к телефону, будя Сэма, печатала в заметках, а потом засыпала, надеясь, что боги комедии сделают свою работу.

Затем я заглядывала в список, задаваясь вопросом, не прокрался ли ночью сумасшедший эльф и не написал ли это. Все это – бессмыслица. «Сигары в капустных листьях», – писала я. Кажется, так я обнаруживаю, что у меня несколько личностей. Затем идет: «Смайлики мистера Дарси»[64]. О… неужели я вообразила, что у мистера Дарси есть свой собственный… набор эмодзи? Для очень узкой аудитории, но я бы заинтересовалась этим продуктом.

Еще я написала: «Я – единственный взрослый, которого я знаю, кто ложится вздремнуть. Это можно считать заботой о себе?» А под этим: «Можно спеть “Волшебный мир” из “Аладдина” к ситуации, когда я наконец получила свой британский паспорт и прошла через ускоренную иммиграционную очередь. Добавить хореографию?»

Также есть длинное, бессвязное описание сна, в котором я украла у королевы двух черных лабрадоров и вишневый пирог, с припиской «Лучший сон на свете».

Конец списка.

Все плохо. Все очень плохо. Даже забавный голос не сможет спасти ситуацию.

Я признаюсь, что мне не хватает приличного смешного материала, Лили, Вивьен и Тони – трем женщинам с курса, с которыми я теперь встречаюсь каждую неделю за выпивкой (я пригласила их после первого занятия, и с тех пор мы этим занимаемся). Мы все паникуем по поводу выступления и договариваемся встретиться в воскресенье в пабе (в выходные! как настоящие друзья!) с еще несколькими людьми из класса и организовать писательский кружок.

Мы с Тони, 22-летней актрисой, приходим в паб одновременно. Она заказывает пиво, а я – сидр. Мы сидим друг напротив друга, и Тони спрашивает меня, о чем моя смешная история.

– Я думаю, что смогу немного рассказать, откуда я родом – из Амарилло, штат Техас. Знаешь песню «Is This the Way To Amarillo»?

– Нет, – отвечает Тони.

– Нет? – спрашиваю я.

– Реально никогда о такой не слышала.

– Оу, ну ладно. Тогда не обращай внимания.

Я снова осталась ни с чем.

Лили и Вивиан приходят, и мы решаем по кругу делиться нашим материалом. Но никто из нас не хочет быть первой. Мы прижимаем блокноты к груди.

– Я не хочу… у меня нет шуток… это бессмыслица, – бормочу я, глядя вниз.

– Да, у меня тоже нет ничего хорошего, – говорит Лили. Группа замолкает.

Вивиан наконец прерывает наши сожаления из-за синдрома самозванца. Обычно она ведет себя мягко, но сейчас кричит мне:

– ПРОСТО РАССКАЖИ УЖЕ. ПРОСТО ПРОЧИТАЙ. ВСЕ НОРМАЛЬНО. Читай, что у тебя есть. Прямо сейчас.

Я киваю, больше боясь ее, чем чтения своего материала.

– Ну, я хочу рассказать о том, что я из Техаса. Может быть, что-то насчет оружия… а если им не понравится мое выступление, я смогу… убить их? Черт. Это не то. Это не остроумно, это ужасно… – говорю я, замолкая.

Они просто смотрят на меня. Дружелюбно, но с сожалением. Я рассказываю, как недавно посетила Ланкастер, Париж северо-запада.

– Оу. Вы, девочки, не смеетесь, – говорю я.

– Но мы же улыбаемся, – говорит Лили. – Нам нравится то, что ты говоришь, но…

– Но смысл комедии в том, чтобы заставить людей смеяться… – говорю я.

– Просто продолжай в том же духе, – подбадривает Лили. – Из какой части Техаса ты родом?

– Амарилло, – говорю я.

– Подожди. Подожди-подожди-подожди, ты из Амарилло?

– Да.

– Ты ДОЛЖНА сказать об этой песне!

– Но Тони ее даже не знает.

– Тони из Австралии!

Я поворачиваюсь к Тони:

– Что???

Тони улыбается и кивает, потягивая пиво. Я ужасно разбираюсь в акцентах, но мне следовало понять, что Тони слишком громкая и улыбчивая, а потому точно не британка. Судя по всему, эта песня известна только в Великобритании.

– Ты должна разобрать эту песню и объяснить, что на самом деле значит быть человеком из Амарилло, – говорит Лили.

Я делаю несколько заметок и просматриваю остальные свои шутки.

– Еще я хочу поговорить об английских футбольных матчах. Потому что там, откуда я родом, люди кричат приятные вещи, а здесь – что-то в духе «Ну давайте, вы кучка бесполезных придурков!». Как это применить к реальной жизни? Допустим, ты болеешь за своего начальника в Лондонском марафоне, а вместо таблички с надписью «Ты всех порвешь, Линда!» ты пишешь что-то вроде «Давай же, тупая неудачница!».

– Да! – восклицают они.

– Или как насчет: «Ну же, Линда, медлительная ты ленивая сука!» – предлагает Лили.

Идеально.

Я прихожу домой с некоторым подобием материала. С этими женщинами я чувствую себя в безопасности. Мы все напуганы до смерти, и наш чат в WhatsApp погрузился в хаос рабочих анекдотов и ободряющих заметок. Мы должны быть настоящими друзьями в этом коварном путешествии, чтобы выжить.



Позже на этой неделе я допоздна не сплю, пытаясь написать свой материал, но продолжаю сомневаться в себе. Думаю, пришло время признать, что мне может понадобиться профессиональная помощь. Снова. Однажды я видела, как Роб Дилейни занимался бегом в моем районе, но только поэтому я не могу считать нас друзьями. Сара Пэскоу отказывается, но передает свои наилучшие пожелания. Я думаю пойти на выступление Рода Гилберта и пристать к нему с вопросами после, но все билеты распроданы до конца времен. А когда на автограф-сессии Роберта Уэбба я спрашиваю его, интроверт он или экстраверт, он отмахивается от меня, говоря:

– Ой, я не знаю!

Я продолжаю искать. Когда я делюсь с Лили своим материалом о том, что я наполовину китаянка, она говорит, что я должна посмотреть на парня по имени Фил Ванг[65].

Я прихожу домой и смотрю его выступление на телевизионном шоу «Live at The Apollo». Он мне сразу нравится: глуповатый, остроумный и говорит о расе доступным, забавным языком.

– Не мог бы ты стать моим наставником? – спрашиваю я его через монитор.

Я связываюсь с ним в Twitter, и он говорит, что может ненадолго встретиться за кофе на этой неделе. Он только что вернулся из тура и собирается в отпуск.



– Ты практикуешься в комедии с другими авторами? – спрашиваю я Фила, пытаясь быстро задать все свои вопросы. Мы сидим в плавучем ресторане на канале возле вокзала Паддингтон.

– Нет, потому что я уже делал это раньше. Когда они не считали какую-то шутку смешной, я терял веру в нее, – говорит он.

– Как ты думаешь, если твоим друзьям шутка не нравится, значит, она несмешная или они просто не поняли ее?

– Я думаю, они не понимают ее в контексте комедийного клуба или съемочной площадки. Так что теперь я этим больше не занимаюсь. Я доверяю своему вкусу.

Я постоянно сомневаюсь в собственном вкусе, но знаю, что мне нужно начать верить ему, если я собираюсь сделать это.

– А что ты делаешь, чтобы подготовиться к выступлению? – Мои вопросы так же скорострельны, как и ответы Фила.

– Я медитирую по 15 минут каждый день с помощью приложения и пытаюсь медитировать в течение пяти минут до выступления. И стараюсь делать силовые позы. Это очень помогает.

– Как, например?

– Ты как будто пытаешься стать больше, – он вытягивает руки, словно пытается запугать медведя.

Я не могу себе этого представить. Это кажется нелепым.

Я спрашиваю его о неудачах на сцене.

– Есть некоторые аудитории, которые не всегда понимают шутки. Но, если ты чувствуешь, что терпишь неудачу, это скорее всего твоя вина. Настоящих комиков отличает то, что они могут прийти в себя после провала, – говорит он.

«Вы не смеетесь…» – говорю я. «Нет, но мы хотя бы улыбаемся…» – звучит ответ.

Мы вместе возвращаемся на вокзал Паддингтон, и я немного рассказываю Филу о своем годе экстраверсии.

– Терпеть не могу тусоваться в больших компаниях, – реагирует он. – Там же невозможно понять, кто когда должен вставить слово!

Это то, о чем я тоже беспокоюсь.

Когда приходит время прощаться, мы легонько обнимаемся и расходимся в разные стороны.

Я поговорила с профессионалом, записалась на курсы, и теперь пришло время начать писать. День шоу подкрадывался, и меня настигал все больший страх.



Однажды вечером я сажусь и пишу свой набор шуток. Я упоминаю песню Тони Кристи и объясняю, что его любимая «сладкая» Мари из Амарилло[66] ходила со мной в среднюю школу и была не такой уж сладенькой, а той еще расисткой. Затем я делаю несколько заметок о том, каково быть обладателем китайских корней в маленьком городке Техаса и про свой запоминающийся опыт знакомства с фразой «желтая лихорадка», когда мне было 12 лет. К 4 утра у меня есть рассказ на пять минут.

Это годится? Я понятия не имею. Но это все, что у меня есть.

Когда я думаю о выступлении, меня тошнит. Я хотела бы, чтобы публичные выступления были драконом, которого нужно убить только один раз – но они просто продолжают возвращаться и нападать. Я выступала для The Moth и выжила, но мне все равно было страшно. Но этот опыт показал, что мне это по силам. Я способна на это. Почему же мне до сих пор так тяжело? И разве не было более серьезных причин для беспокойства?

Несколько месяцев назад, сидя с отцом в отделении интенсивной терапии в Лос-Анджелесе, я пережила самые напряженные недели в своей жизни – так почему же это не кажется легким в сравнении? Большинство людей, переживших эмоциональные потрясения и выживших, говорит что-то вроде «Ну, теперь я могу сделать все, что угодно!».

Но не я. В начале этого года я видела, как мой отец пережил опасную для жизни операцию, и я все еще нервничаю из-за стендапа?

По-видимому, да. Я понимаю, что жизнь устроена так: мы чуть не умираем, а через 10 минут устраиваем истерику из-за штрафа за превышение скорости на обратном пути из больницы.



На нашем последнем занятии Кейт дает несколько советов для выступления.

– Послушайте, если вы увидите своих друзей перед выступлением, не плачьте, мать вашу. Хорошо? Никто не хочет этого видеть, – говорит она.

Я смотрю в пол. Я едва сдерживаю слезы, Кейт.

– Вы можете выпить перед тем, как выйти на сцену, но это все. Вы должны быть умнее аудитории.

Именно так Кейт всегда говорила о зрителях: мы идем на войну, а они – враги. Мы должны их контролировать. И если они бросают нам вызов, мы должны укротить их.

Кейт встает перед нами и медленно начинает хлопать в ладоши.

– Давайте, хлопайте со мной! – говорит она.

Мы с однокурсниками присоединяемся.

Кейт перестает хлопать, но жестом показывает нам, чтобы мы продолжали.

– Как только вы выйдете на сцену, у вас будет власть. Вы можете заставить аудиторию сделать что-то – что угодно, – если будете говорить с уверенностью… И они просто сделают это. Не спрашивая, зачем и почему. – Она многозначительно смотрит на нас, и наши аплодисменты постепенно стихают.

Когда мы выходим с последнего занятия, Тони смотрит на меня и подходит, чтобы положить руку мне на плечо.

– Эй, – говорит она. – Помни, это весело!

Она смотрит мне в лицо.

– Или, по крайней мере, это должно быть весело.

Честно говоря, мне это и в голову не приходило.



Я часто практикую свой материал с Сэмом. Теперь я знаю, как правильно пройти проверку на прочность отношений – надо кричать в лицо своему партнеру: «МНЕ КАЖЕТСЯ, ТЫ НЕ ПОНИМАЕШЬ, ЧТО ТАКОЕ ШУТКИ!», а в ответ будет: «Я ЗНАЮ, ЧТО ТАКОЕ ШУТКИ, Я ПРОСТО НЕ УСЛЫШАЛ НИ ОДНОЙ!» И после этого суметь остаться вместе.

Он дает дельные советы, как преподносить материал.

– Тебе нужно быть настойчивее. Ты рассказываешь какие-то шутки, но будто боишься их самих.

– Я боюсь их, – говорю я.

– Тебе нужно хорошенько постараться. Зрители должны тебе поверить.

– Но я сама не очень-то верю в эти шутки, – замечаю я.

– Тогда не выступай с теми, в которые не веришь. И тебе нужно лучше разыгрывать их. Если ты не можешь этого сделать, тогда не рассказывай их.

Я убираю любые шутки, которые кажутся мне сомнительными. Я тренируюсь и записываю себя на диктофон, стараясь уложиться в пять минут.

Я не могу заснуть.



Сегодня день икс, и у меня есть ровно полчаса, чтобы полежать в постели и покричать в подушку. Затем я должна собраться и отправиться в паб на Лестер-сквер.

После того как я закончила кричать, я иду в душ и понимаю, что не пригласила на выступление никого, кроме Сэма, потому что не хочу унижаться перед людьми, которых хорошо знаю. Я пишу Лили и Вивиан; оказывается, они пригласили много друзей. Я отчаянно пишу всем своим новым друзьям в последнюю минуту, но никто из них не может прийти. Это полностью моя вина, потому что я пригласила их меньше чем за 24 часа, но все равно обидно. Хотя, возможно, какая-то часть меня не хотела, чтобы мои новые друзья оказывали на меня дополнительное давление.

«Главное – не ревите перед выступлением, вашу мать. Ясно?» Кейт, я и сейчас едва держусь.

Пока я вытираю волосы и слезы, пишу сообщение другу Сэма – Шону. Он раньше выступал на стендапе, и я знаю, что ему понравится, если я умру на сцене или добьюсь успеха. Он отвечает через несколько секунд, говоря мне, что придет. Я полюбила спонтанных людей.

Я немного заблудилась, но наконец нашла паб, потная и взъерошенная, за час до начала шоу. Я пробегаю три лестничных пролета и вижу, что Кейт разговаривает с остальными участниками на сцене.

Кейт просматривает список. Вивиан вызвалась идти первой. А потом наступает тишина. Кейт изучает остальных из нас.

– Мне нужны люди, которые привели много друзей, чтобы выступить последними, потому что их друзья должны остаться на все время. У кого нет друзей? Я хочу, чтобы вы пошли в первой половине.

Я поднимаю руку.

– Отлично, Джесс пойдет второй, – говорит Кейт.

Отлично. У Джесс нет друзей, а потому она идет второй.

Следующий час проходит быстро. Я стою в туалете и делаю быстрый набор дыхательных упражнений, которым меня научила Элис. Я немного шмыгаю носом, делая «Фыркающую тещу» – просто для пущей убедительности. Я делаю свое тело большим, как будто нападаю на медведя, как рекомендовал Фил. Я чувствую себя нелепо, но в то же время подвижной, свободной и всесильной. Ха.

Я поправляю прическу, а затем иду в кабинку и молча рассказываю свои шутки стене. Они отпечатались в моем мозгу.

На мгновение я смотрю на себя и осознаю, что собираюсь сделать. Я застыла от ужаса. Я где-то читала, что можно лучше оценить ситуацию, представив себя разговаривающим с самим собой на смертном одре. Вы должны представить, что сказали бы на пороге смерти настоящему себе. Для меня лежащая на смертном одре Джесс всегда подозрительно похожа на мою китайскую бабушку. Когда я наклоняюсь ближе к ней, она всегда шепчет:

– Поступай… в… медицинскую школу.

Но сейчас я пытаюсь представить свои собственные хрупкие руки. Мне 85? Я выгляжу на 85. Мои волосы седые и вьющиеся. Мне нужно, чтобы кто-нибудь красил мне волосы, когда мне будет за 80. Может быть, мои нерожденные дети. Разбогатею ли я когда-нибудь? Трудно сказать. Я вижу свои узкие бедра. У меня перед смертью идеальное телосложение для хипстерских комбинезонов – наконец-то! Прикольно. Я 80-летняя сплю. Но. Еще. Я действительно пытаюсь представить себе, как лежу там при смерти. Эта женщина не понимает, почему меня вообще волнует, что думают обо мне какие-то люди, когда у меня четыре рабочих конечности. Я наклоняюсь к ней. Она говорит:

– Ты пойдешь туда и расскажешь эту грубую шутку про азиатский фетиш и желтую лихорадку. ТЫ СДЕЛАЕШЬ ЭТО ДЛЯ МЕНЯ.

Ну, я готова.

У Джесс нет друзей, так что она идет второй. Ну супер.

Возвращаясь в аудиторию, я прохожу мимо однокурсников, которые устроили небольшую перепалку на лестнице.

Они окружили Тима, блондина из Эссекса. Тим только что объявил, что решил не идти на сцену после всего, через что прошел.

– Я не готов, – говорит он нам, держа свое пиво. – Я сделаю это как-нибудь в другой раз.

Мы пытаемся уговорить его выйти на сцену, чтобы рассказать всего одну шутку. Возможно, это будет его правдивая история о том, как он потерял девственность (девушка кричала «Не… мо-гу… ды-шать…» – а он думал, что это значит, будто он отлично справляется, но на самом деле она просила свой ингалятор), но Тим настроен решительно.

Я была Тимом так много раз в своей жизни. До начала этого года я всегда была Тимом. Заходила так далеко, а потом бросала все.

Сегодня вечером я не дам себе возможности уйти. Внезапно люди начинают заходить внутрь. Это лишь друзья и семья, но вскоре все места заняты. Я насчитала около 60 человек.

Мы должны сидеть вместе в дальнем углу. Вивиан спрашивает, не накраситься ли ей красной помадой, которую она принесла с собой.

– Обязательно, – отвечаю я. Боевой раскрас.

Она показывает мне свою руку. Она дрожит. Она передает мне свои рукописные заметки.

– Прокричи их, если я забуду свои шутки, – говорит она.

Свет тускнеет. Энтони лихорадочно наносит эфирное масло для уверенности в себе каждому на запястье. Я протягиваю ему свое, и он наносит мне немного. Пахнет лимоном.

Зал гудит, все рассаживаются, и я вижу, как Кейт направляется к сцене. Свет гаснет. О боже, это действительно не сон.

Кейт рассказывает несколько анекдотов и дает понять зрителям, что мы все новички.

– Я хочу, чтобы вы отнеслись к этому, как к празднованию дня рождения годовалого ребенка. Если вы видите что-то хоть отдаленно адекватное, вы хлопаете и смеетесь, – говорит она.

А потом она представляет Вивиан на сцене. Я переживаю за нее, но вижу, что она влилась, и начинаю бояться за себя. Я знаю, что мое время близко. Я начинаю терять голос? Я что, чувствую в горле ком?

Я слышу, как Вивиан заканчивает свое выступление. Мое сердце бешено колотится, но я готова. Я практиковалась. Я верю в свои шутки. Я знаю, что должна говорить медленно и произносить реплики правильно, чтобы вызвать смех. Если они не поймут меня, то не поймут шуток, и тогда у меня не будет никакой надежды. И я должна правильно подать себя. Кажется трудным. Но я попробую.

– Пожалуйста, поприветствуйте на сцене фантастическую Джесс Пан! – кричит Кейт.

И я встаю.

Я не помню, как шла к сцене, но знаю, что должна была. Мне казалось, будто я целую вечность возилась с микрофоном, пытаясь вытащить его из подставки и отодвинуть ее в сторону. Мой мозг кричит: «Вытащи микрофон! Вытащи микрофон!»

Все. Микрофон вытащила. Теперь надо поговорить с аудиторией. Ты же на сцене! Веди себя соответственно! На тебя смотрят 60 человек. Поздоровайся с ними. Веди себя так, как будто они твои хорошие друзья, которых ты только что видела на вечеринке.

– Привет, – говорю я.

– ПРИВЕТ! – кричат они в ответ. Я слышу своих однокурсников даже с задних рядов.

– Как у вас дела, ребята? – спрашиваю я.

Неоднозначный гам – это единственный ответ. Продолжаем.

– Итак, я из Техаса… Я из этого места, которое называется… Амарилло.

Мои однокурсники кричат в ответ.

Вот он, момент, когда у меня есть власть и я собираюсь заставить аудиторию из 60 человек петь «(Is This The Way To) Amarillo» со мной. Я собираюсь это сделать. Да, это так. Я буду петь на публике.

Я уже почти начала петь, когда вдруг вижу мужчину в зале, машущего мне рукой.

– Я ТАМ БЫЛ! – кричит он, а потом показывает на себя.

Боже. Мой первый крикун. Я еще и 30 секунд не пробыла на сцене.

– И я тоже! – кричу я в ответ. – Я тоже там была! Потому что я там родилась.

Бум!

А теперь тихо, крикун! Просто дай мне привыкнуть к этому. А то спугнешь меня. Тише. Тише. Подожди, сейчас я должна спеть.

– Слушайте, может, споем фрагмент этой песни? Да? – спрашиваю я, стараясь говорить непринужденно и естественно. Как будто я уже пела когда-то вместе с ними или даже выступала здесь. Но зрители этого не знают! Они знают только то, что видят: невысокая азиатка, одетая как Шэрон Хорган, просит их спеть песню Тони Кристи.

– Да! – услужливо кричат они в ответ. Именно так, как сказала Кейт.

«Вы должны воспринимать это как день рождения маленького ребенка. Видите хоть что-то адекватное – хлопаете и смеетесь», – говорит Кейт.

И теперь я должна это сделать. Я должна взять себя в руки. И спеть. Я начинаю одна. Кошмар во всех смыслах этого слова.

– Is this the way to Amarillo… – Я начинаю неуверенно напевать, чувствуя, что я в аду и теряю сознание.

К счастью, аудитория подхватывает.

– Every night I’ve been hugging my pillow…! – Они поют вместе со мной.

– Ладно, хватит, – твердо говорю я публике. Я делаю жест «достаточно» под горлом. Они послушно перестают петь. Ну вот и все. Теперь я должна идти дальше.

На сцене, при свете прожекторов, это похоже на астральное путешествие: я привыкаю к происходящему. Все проходит идеально, но как бы отдельно от меня.

Я сверхчувствительна: кончики моих пальцев крепко сжимают микрофон и все же кажется, что меня там нет. Я смотрю на зрителей и ничего не вижу, как будто нахожусь в своей собственной вселенной. Голос у меня сильный, но темп не слишком быстрый. Тревога есть, но она под контролем.

«Это выступление было даже лучше, чем кокс», – делает мне комплимент Шон.

Как только мое выступление заканчивается, я начинаю возиться с микрофоном и говорю своим ногам: «Только не вздумай сейчас упасть, уходя со сцены». Я поднимаю глаза, и Кейт забирает у меня микрофон, а затем я бегу обратно на свое место, чтобы сесть рядом с остальными. Я слышу хлопки. Я слышу радостные возгласы. Я чувствую, как моя душа возвращается в мое тело.

Я спокойно сижу в темноте. Я чувствую, как меня похлопывают по спине и шепчут: «Молодец». Мое лицо горит, а это значит, что оно еще и ярко-красное. Но я это сделала. Я все рассказала. Я не торопилась. Я не притворилась, что болею.

Когда я выступала в Union Chapel, в этой темноте я почувствовала, как что-то изменилось во мне. Но из-за этого – я заставила людей громко смеяться над моими глупыми шутками – у меня покалывает во всем теле. Я не могу удержаться и закрываю рот рукой в неверии – я только что поднялась на гребаный Эверест! Мои щеки все еще пылают, но уже не от стыда. Скорее из-за того, что я осознаю: я это провернула.

Все еще испытывая гудение в теле, я сижу в зале, наблюдая, как мои одноклассники тоже впервые выходят на сцену и успешно выступают. Мы помогли друг другу пройти через это, и сегодня все это чувствуют. Вскоре я забываю о себе, потому что сильно смеюсь над тем, как Энтони танцует на сцене в своем выступлении. Когда загорается свет, я оглядываюсь и чувствую себя ошеломленной.

Честно говоря, я не была уверена, что смогу рассказать свои шутки. Но каким-то образом мне удалось рассмешить толпу. Ко мне подходит мужчина, показывает пальцем и говорит:

– ТЫ. Ты меня рассмешила. – А затем снова смеется и уходит. Что?

Я понимаю, что не узнаю себя такой, какой была несколько месяцев назад. Я немного нервничаю, но ликую, потому что теперь знаю: вещи, которые кажутся невозможными, могут внезапно стать возможными. Большой частью этого года было желание стать достаточно смелой, чтобы сделать что-то, кажущееся абсолютно противоречивым тому типу человека, которым я себя считала.

Сэм крепко обнимает меня и говорит:

– Ты была так хороша.

Шон похлопывает меня по спине и говорит:

– Это было лучше, чем кокаин.

Я поражена слышать похвалу от человека, который работает в рекламном бизнесе.

Мы с ребятами с занятий гуляем, празднуем.

Этим вечером звезда родилась[67].

И имя этой звезде – Энтони.

А если серьезно, этот парень был просто великолепен.



Когда я наконец возвращаюсь домой в тот вечер, я вспоминаю, что Сэм записал мое выступление на телефон. Я не хочу смотреть. Я не хочу. Но я знаю.

Я наполовину закрываю глаза и жму на кнопку воспроизведения, запихивая лапшу рамэн в рот. Господи, я пою на публике. Я жестикулирую, чего совершенно не помню. Я раскачиваюсь из стороны в сторону, как будто я на лодке, катаюсь на этих волнах, отчаянно пытаясь привыкнуть к морской качке. Я даже не знала, что делала все это.

Я… Я выгляжу так, будто мне весело. И я звучу… уверенно. Не похоже, что это действительно я на сцене. Потом Лили сказала:

– Мне показалось, что тебе было так комфортно. Откуда взялась эта уверенность?

Я всегда представляла себе, что вечером, прямо перед выходом на сцену, если я хорошо подготовлюсь, сделаю упражнения, повторю рассказ и встану в позу медведя, я буду полностью уверена, что со всем идеально справлюсь. Но неуверенность находит нас: мы должны заставить себя сделать что-то трудное, пережить это и тогда уверенность в конце концов придет. Я симулировала уверенность и тем самым создала ее. Это действительно было похоже на волшебство.

Отсылка к КПТ – когнитивно-поведенческой терапии. Это популярная форма психотерапии, основанная на изменении способов мышления и поведения. – Прим. ред.

Народность, проживающая на территории Восточного Непала. Традиционно занимаются альпинизмом и выступают проводниками при восхождении на горные вершины. – Прим. ред.

Документальная драма о катастрофе на Эвересте 1996 года, когда в одну ночь погибло восемь альпинистов. – Прим. ред.

Auto-tune – предустановленная на некоторых ПО программа по обработке вокала. Стала именем нарицательным, как ксерокс. – Прим. ред.

Понятие из юриспруденции, означающее какое-то существующее или существовавшее в определенный момент положение. – Прим. ред.

Танцевальное движение из дэнсхолла – ямайских танцев. Чтобы понять, о чем речь, посмотрите на YouTube, как его исполняет Бейонсе. – Прим. ред.

Литературный персонаж, один из главных героев романа Джейн Остин «Гордость и предубеждение». Также прототип одноименного героя из уже упомянутого романа «Дневник Бриджит Джонс». – Прим. ред.

Здесь и выше – известные комики и актеры. – Прим. ред.

Строчка из песни: «Dreamin' dreams of Amarillo / And sweet Marie who waits for me» (Мечтаю об Амарилло и сладкой Мари, которая ждет меня там). – Прим. ред.

Отсылка к одноименному фильму 2018 года с Брэдли Купером и Леди Гагой в главных ролях. – Прим. ред.

Разговоры с мужчинами: интерлюдия из реальной жизни

Однажды вечером мы с Сэмом ужинаем в компании его старых друзей и их вторых половинок. Мужчины и женщины в конечном итоге отделяются друг от друга. Мы с Сэмом сидим в середине стола, прямо в точке пересечения. Я поворачиваю голову направо, чтобы смотреть на женщин, а он поворачивается налево, чтобы говорить с мужчинами.

Не прошло и 10 минут, как женщины погрузились в глубокий разговор. Две из них, которые только что встретились, обсуждают, что у их матерей болезнь Паркинсона.

Я сказала «обсуждают», но на самом деле имела в виду «делятся». Они решают открыться друг другу. Когда Лора рассказывает нам, как тяжело ей наблюдать за матерью, которая страдает от этой болезни, женщина рядом с ней признается, что испытывает то же самое. Я вижу облегчение на лице Лоры. Хоть кто-то меня понимает. Совершенно незнакомый человек понимает эту ужасную боль лучше, чем большинство моих близких друзей.

Это сильно меняет атмосферу за столом. Все сидящие по правую сторону стола становятся более открытыми, более честными, готовыми делиться и слушать.

Позже, когда мы с Сэмом возвращаемся домой на метро, я спрашиваю о последних новостях его друзей, с которыми мне не удалось поговорить. Он рассказывает, что двое его друзей сменили место работы и поэтому его собеседники говорили только о работе.

– Жаль, что я не участвовал в вашем разговоре, – признается он.

Почти каждый раз, когда я общаюсь с кем-то, я вспоминаю один урок с моих первых занятий, когда Марк сказал нам вести глубокие разговоры, чтобы сблизиться с другими людьми. Я пыталась практиковаться в более глубоких беседах, обходя стороной простые вещи и задавая вопросы, которые действительно открывают пространство для чего-то более значимого.

Ужин с Сэмом и его друзьями не казался мне чем-то необычным, потому что, ну, не буду лукавить: в течение года я просто поняла, что мне довольно легко заводить глубокие разговоры с другими женщинами. Может быть, потому что у нас обычно больше общего или нас поощряют более открыто говорить о своих чувствах – я не знаю, почему. Но мне казалось, что каждый раз, когда я совершала этот прыжок в неуютную неизвестность, женщины прыгали прямо за мной.

Когда я пробовала ту же тактику с мужчинами, они чаще всего отгораживались от меня. Один из друзей Сэма, которого я знаю уже давно, переживает разрыв отношений. Я заметила, что он сильно изменился, когда мы виделись последний раз. Он выглядел раненым.

Я попыталась осторожно спросить, что случилось, но он прервал мои усилия, встав, чтобы сходить еще за одним напитком. Я попробовала еще раз. Он снова прервал меня, на этот раз вытащив свой телефон. Другой друг-мужчина просто проигнорировал мои вопросы, притворившись на мгновение глухим, и сменил тему разговора. Я не специалист по социальной обусловленности, токсичной маскулинности или гендерным исследованиям, но было поразительно, насколько иначе вести подобные разговоры с мужчинами.

Я не могу не вспомнить свою встречу с Крисом, моим партнером по «чувствительному теннису», с которым я познакомилась несколько месяцев назад на занятиях в «Школе жизни». Как ему было одиноко и трудно заводить друзей, как сильно он хотел новых и как ему казалось, что он мог признаться мне в этом только потому, что мы были незнакомы. Он не мог признаться даже жене в своих чувствах.

Я не думаю, что Крис – исключение. Согласно исследованиям, мужчины значительно более одиноки, чем женщины. Треть мужчин регулярно чувствуют себя одинокими. Когда я понимаю, что каждый восьмой мужчина говорит, что ему не с кем обсудить серьезные темы, мои попытки приобретают гораздо больше смысла.

Через несколько дней после этого ужина я встречаюсь за кофе со своим новым другом Полом. Он рассказывает о том, как ехал на велосипеде из Нидерландов в Испанию – это было многомесячное путешествие, в котором он был совершенно один. Я пытаюсь представить себя в этой ситуации.

– Тебе было одиноко? – спрашиваю я.

Пол замолкает, застигнутый врасплох этим вопросом.

И в этом проблема глубоких разговоров. Мало того, что вы должны быть немного уязвимы и немного напористы, чтобы задавать вопросы. Вы также просите, чтобы тот, с кем вы говорите, был таким же: откройтесь, возьмите за руку и познайте глубину.

Пол хмурит брови. Через некоторое время он кивает.

– Да, было, – говорит он.

– Как ты боролся с этим?

– Я много писал в своем дневнике, – признается он. – Я ходил гулять. Но мне все равно было очень одиноко.

Он считает, что хорошо умеет разговаривать с новыми людьми, но в большинстве мест, где он останавливался по пути, люди были довольно настороженными.

Когда я прокручиваю этот разговор в голове, я задаюсь вопросом, как бы с этим справилась Джесс до сауны. Учитывая, что я не очень хорошо знала Пола, я, вероятно, спросила бы, как он строил свой маршрут, сколько миль преодолевал в день или на какой модели велосипеда ехал. Может быть, в лучшем случае я бы пустилась в рассказ о велосипедном сиденье, которое у меня было в Пекине. Оно было занозой в заднице в прямом смысле слова, из-за чего я едва могла ходить в течение двух недель. А затем бы последовал монолог о реалиях жизни с натертыми бедрами.

Я так впечатлена тем, насколько Пол открыт со мной. Он мог бы солгать и сказать мне, что не чувствовал себя одиноким, что провел время наедине с собой, что был одиноким волком, ковбоем, направляющимся в закат ни с чем, кроме своего верного металлического коня.

Одна из самых важных частей глубокого разговора заключается в том, что это должен быть двусторонний процесс – обе стороны должны быть готовы делиться, раскрываться, быть уязвимыми. Если вы инициируете его, но не отвечаете взаимностью, вы, вероятно, просто преследуете невинных людей, чтобы заставить их поделиться чрезвычайно личной информацией.

Я понимаю, что мне не следует расспрашивать мужчин об их одиночестве, не делясь собственным опытом. Но раз уж мы все здесь, то я заодно и вам расскажу.

Было время в моей жизни, когда я была настолько одинока, что моим единственным другом был глухой кот по имени Луи. За исключением того, что у меня была сильная аллергия на него и ни один из нас особенно не любил другого. Луи был котом моей соседки по квартире в Пекине, которая редко бывала дома, так что обычно в квартире находились только мы с Луи. Я могла быть дома уже три часа, но, поскольку он не слышал меня, я поворачивала за угол, а он пугался и подпрыгивал на метр в воздух, что, в свою очередь, дико меня раздражало.

Мой друг Пол рассказывает, как на велосипеде один доехал от Нидерландов до Испании. «Тебе было одиноко?» – внезапно спрашиваю я.

После работы я возвращалась домой, ужинала в одиночестве и ложилась спать. Луи проводил свои ночи, нестройно завывая у двери моей спальни в 2 часа ночи, но исчезал каждый раз, как я выглядывала за дверь, чтобы выяснить, почему он орет. Это было похоже на сожительство с викторианским призраком.

Оглядываясь на те долгие дни, проведенные в одиночестве, я отношусь к этому, как к забавному анекдоту. Но реальность была гораздо более болезненной. Недавно я нашла свой дневник того времени и прочла там: «Я настолько одинока, что даже думаю о смерти».

Не так уж и смешно.

Я не была склонна к самоубийству. Я никогда не причиняла себе вреда. Я ездила на работу и ела еду, чтобы пережить этот день. В мире множество людей, которые чувствовали себя намного хуже. Тем не менее я была наедине со своими мыслями весь день, каждый день, и жила, не замечая, как малейшее взаимодействие с кем-то заставляло меня чувствовать себя замеченной или понятой. Были моменты, когда я ощущала, как темнота и тишина полного одиночества сгущаются.

Это было чувство, от которого я не могла избавиться; когда оно овладевало мной, мне так сильно хотелось, чтобы оно ушло, что я представляла, как засыпаю и никогда больше не просыпаюсь, лишь бы избавиться от него.

Я помню, что это случалось чаще всего, когда я просыпалась в субботу утром, а впереди меня ждали выходные: никаких планов, ни с кем не нужно было встречаться, никто меня не ждал. Одиночество, казалось, повлияло на меня сильнее всего, когда я почувствовала себя бесцельной, без какой-либо инициативы или задачи. Еще это сильно повлияло на меня потому, что я жила за границей, вдали от близких друзей и семьи.

В наши дни выходные без планов – это сценарий моей мечты. Сейчас, в Лондоне, я специально выделяю выходные для этой цели, и они приносят мне огромную радость. Но жизнь другая, когда ты в ней совсем одинок.

Пока я жила в Пекине, я пыталась завести друзей на работе. Я приглашала людей на ужин. Я переехала в новую квартиру, помахала Луи на прощание (на расстоянии вытянутой руки) и нашла нового соседа по комнате, общительного ирландца, который познакомил меня со своими друзьями. Мне пришлось изрядно потрудиться, чтобы рассеять одиночество. В некоторые дни мне казалось, что это тяжелая битва, в которой я могу и не победить, но в конце концов это сработало. Одиночество отступило.

Мне потребовалось много времени, чтобы по-настоящему поверить и понять, что одиночество – это стечение обстоятельств. Мы переезжаем в новый город. Мы находим новую работу. Мы путешествуем одни. Наши семьи уезжают. Мы больше не знаем, как общаться с близкими людьми. Мы теряем связь с друзьями. Это не обоснованное обвинение в том, что мы не можем быть любимы.

Интроверт или экстраверт, застенчивый или общительный – одиночество может поймать вас, независимо от того, кто вы. И это свойственно всем. Одиночество даже называют эпидемией, а в Великобритании назначили министра по вопросам одиночества после того, как в одном из исследований пришли к выводу, что 9 миллионов человек в Великобритании часто или всегда чувствуют себя одинокими. К ним относятся не только очевидные категории людей, такие как пожилые люди и люди, живущие в отдаленных районах. Сегодня люди от 16 до 24 лет чувствуют себя более одинокими, чем представители любого другого поколения. Из-за развития социальных сетей, электронной почты и приложений доставки еды и продуктов мы переносим большинство личных встреч в наши телефоны, и зависимость от этих технологий возрастает с каждым годом. Каждый человек в какой-то момент своей жизни испытывает одиночество. Даже несмотря на то, что этот вопрос широко освещается в средствах массовой информации, поднимать его с кем-то один на один – скользкий путь.

После ужина с Полом я замечаю, что тема одиночества часто натуральным образом всплывает в разговорах с другими, когда я объясняю, что послужило толчком для начала моего года экстраверсии: одна на диване, мои лучшие друзья разъехались по всему миру, а я думаю, что же, черт возьми, со мной не так. Как только я рассказывала это, мужчины, которых я знала, постепенно начинали открываться мне.

Муж моей новой знакомой, Том, говорит мне, что он чувствовал себя одиноким, когда переехал в Женеву, чтобы получить степень доктора наук. Его друг, тогда переехавший в Париж по работе, предупредил его: будет так одиноко, что ты окажешься в баре один, сидя в одиночестве и ища друзей. Том рассмеялся – ему казалось это смешным. У него никогда не будет таких проблем.

Он продержался неделю. Его друг был прав. Он «сходил с ума» настолько, что ходил в бар только для того, чтобы быть рядом с другими людьми. В конце концов он разговорился там с какими-то парнями, а на следующий день сыграл с ними в футбол. Он говорит, что постоянно ходил на мероприятия один, общался с людьми, активно пытался завести друзей, пока наконец не сделал этого. Иногда это не удавалось, но в итоге у него появилось несколько друзей.

Том говорит мне, что он интроверт, и мы обсуждаем ошибочное представление о том, что интроверты не могут быть одиноки.

– Конечно, могут, – говорит он. – Человеческий контакт очень важен. Вы можете использовать Skype или FaceTime, но в какой-то момент вам понадобятся реальные встречи.

Экстраверты могут получать удовольствие от нахождения в шумном городе, где у них случаются небольшие поверхностные связи с людьми, но интроверты ищут определенную связь и склонны чувствовать себя одинокими в толпе, даже если они взаимодействуют с несколькими людьми. (Другими словами, нам трудно угодить.)

Один из друзей Сэма, Пабло, говорит мне, что чувствовал себя одиноким, когда путешествовал один, останавливаясь в хостелах. Он читал в своей кровати, в то время как все остальные вокруг него, казалось, легко становились лучшими друзьями.

На уроках импровизации я подружилась с одним из моих однокурсников, Эдвардом, общительным парнем 20 лет. Когда мы шли к вокзалу Кингс-Кросс, я спросила его, когда он в последний раз чувствовал себя одиноким. Эдвард замолк, пожал плечами и сказал, что подумает об этом. В тот же вечер он прислал мне сообщение: он чувствует себя невероятно одиноким, живя сейчас в Лондоне. Он только что вернулся в Великобританию, проведя пять лет за границей, и ощущает себя потерянным и оторванным от своих старых друзей. Он говорит мне, что на самом деле чувствует себя одиноким почти каждую минуту, когда не занимается импровизацией.

Одиночество уже называют эпидемией. Из-за развития технологий человеческий контакт переносится в наши смартфоны.

«Мы много чего делаем на импровизации, – пишет он. – Это единственное время, когда я не чувствую себя… опустошенным».

У меня разрывается сердце, когда я читаю эти слова. Я никогда не подозревала, что он переживает такое.

Многие думают, что люди должны быть самодостаточными, самостоятельными, но втайне, интроверты мы или экстраверты, мы все жаждем найти «своих людей» и физически общаться друг с другом. Иногда в небольших дозах, конечно, но мы все равно желаем близости. Почему бы кому-нибудь не собрать нас всех, поместить в уютный паб с камином и накормить вкусными закусками? Почему так трудно говорить об одиночестве и вырваться из него?

Когда я спрашиваю Эдварда, о чем он говорит со своими друзьями по работе, он отвечает:

– О футболе.

– Только о футболе? – уточняю я.

– Ага, – говорит он.

– Даже когда вы вместе ходите в паб, вы все равно обсуждаете футбол?

Эдвард кивает.



Когда я только переехала в Англию, я медленно, но верно влюбилась в футбол. Он был повсюду. Даже не пытаясь, мой мозг начал впитывать знания об английских командах: грандиозные матчи, факты об игроках, клубные менеджеры, игры за выход в плей-офф. Впервые я увидела серию пенальти во время чемпионата мира 2014 года (это был матч Бразилия – Чили): мужчины плакали, я плакала, Неймар плакал. Но мне это нравилось.

Я быстро поняла, что благодаря знанию футбола у меня есть источник бесконечных тем для непринужденных разговоров. Как фрилансер, я сотрудничаю с разными офисами, где полно незнакомых людей. Я часто плохо сплю ночью перед тем, как отправиться на новую временную работу. Это то чувство, которое каждый испытывает в ночь перед выходом на новую работу (за исключением того, что я делаю это каждые несколько месяцев).

Но благодаря футболу я могу влиться в коллектив довольно легко. Когда я прихожу в новый офис и там собираются за чаем, чтобы обсудить Кубок Англии, мне есть что сказать. Для кого-то вроде меня это как дар свыше. Безопасно, повсеместно и легко.

Футбол – идеальное средство для экстраверсии. Для легких бесед. Для знакомства с новыми людьми. Для завязывания отношений. Для тихих поездок на такси и разговоров с клиентами.

Футбол открыл для меня дверь – простой способ быстро связаться с обширной демографической группой (большинство из которых мужчины – в Великобритании среди болельщиков их в два раза больше женщин). Но часто, переступив порог этой двери, я понимаю, что заперта в маленькой комнатке. Мне нравится говорить о футболе… 47 минут. Максимум. Может быть, час, если это во время чемпионата мира. Не более того. Но, после того как разговор о футболе начат, я не могу сменить тему. Это похоже на попытку сбежать из заколдованного лабиринта – повсюду тупики, а гигантские европейские вратари преграждают мне путь. Повернув направо, я окажусь в ловушке, рассуждая о трансферных окнах. Повернув налево, буду говорить о чемпионате Европы. Теперь я застряла в теме VAR[68], и МЕНЯ ЗДЕСЬ КТО-НИБУДЬ СЛЫШИТ?

Это наводит на мысль, которую может быть не разрешено иметь в европейской стране без угрозы депортации. Мы… мы слишком много говорим о футболе? Неужели эта универсальная тема, этот социальный уравнитель, этот вид спорта, который объединяет так много людей, на самом деле мешает нам установить настоящую человеческую связь?

Это произошло с Бенджи, моим другом-комиком, с которым я познакомилась через однокурсников.

– Люди говорят, что я всегда задаю трудные вопросы, – говорит Бенджи. – Мои друзья всегда называют меня «запарившимся». Например, они спрашивают: «Ты чего так паришься? Мы же не на терапии, приятель». Хотя это, наверное, еще потому, что Бенджи работает психиатром.

В то же время некоторым из его друзей нравится, что Бенджи готов перейти к более сложным темам. Он рассказывает мне о своем друге, жена которого изо всех сил пытается забеременеть – никто из их знакомых не интересуется, как проходит ЭКО или как оно влияет на отношения с партнером. Двоюродный брат другого его друга покончил с собой, но никто из его знакомых не поднимет эту тему.

– Иногда мои друзья не могут отделаться от разговоров о «вчерашнем матче», – делится он.

Бенджи понимает, почему его друзья ведут себя подобным образом и не обращают внимания на его вопросы, хотя это и сводит его с ума. Футбол – это защита, но о нем также интересно говорить – это приятно и легко. Также, возможно, люди скорее будут говорить о футболисте Месси, чем думать, скажем, о своем распадающемся браке. (Вероятно, именно поэтому так популярны викторины в пабах – ни на что не хватает времени и не нужно говорить о своей личной жизни.)

Футбол был для меня спасением в разговорах так много раз, что я задаюсь вопросом, а не пришелец ли я. Потому что я не хочу просто болтовни, я хочу прорваться сквозь барьеры, я хочу узнать тебя.

Это пугает, я знаю.



За чашкой кофе моя новая подруга Энни, с которой я познакомилась в приложении Bumble, рассказывает мне о парне, с которым встречается уже около двух месяцев. Она говорит, что Сунил добрый, веселый, у него хорошая работа, он красивый и у них отличная сексуальная жизнь. Говорит она все это с задумчивым выражением в глазах.

– Так в чем же проблема?

– Не знаю, важно ли это, но… это все на уровне шуток, – отвечает Энни.

– Что ты имеешь в виду? – спрашиваю я.

– У нас никогда не бывает… «глубокого разговора». Он говорит о фильмах или о том, что происходит на работе, но у нас никогда не бывает серьезных разговоров, – говорит Энни.

Я вспоминаю американку в жемчужном ожерелье, которая была на занятиях в начале моего года. Ей было очень трудно задать мне хотя бы один глубокий вопрос.

– Ну, – начинаю я. – А ты не пробовала задавать ему какие-нибудь серьезные вопросы?

– Не знаю, – отвечает Энни. – Мне так неловко. И я не хочу, чтобы он думал, что я слишком серьезная.

Футбол для меня как дверь – позволит завязать любой разговор. Вот только дверь эта ведет в чулан, потому что сменить тему на более серьезную практически невозможно.

Может быть, Сунил надеется, что она так и поступит. Может быть, он рассказывает то же самое своим друзьям: она сексуальная, умная, добрая, но все разговоры поверхностны.

Когда Энни впервые делится со мной этой историей, я чувствую, что сразу же впадаю в отчаяние. Как она могла не задать ему вопросы, на которые действительно хотела получить ответы? И как он мог ничего у нее не спросить?

Но потом я вспоминаю, насколько это тяжело на самом деле. Когда мы с Сэмом встречались около полугода, я тоже боролась с этим. Меня распирало от всех вопросов, которые я хотела ему задать, но они были слишком откровенные: показывали, о чем я думала и насколько серьезно относилась к нему. Я хотела узнать о его прежних отношениях. Я хотела узнать о его последней девушке. Он захотел расстаться или она? Они говорили друг другу «Я люблю тебя»? Он скучает по ней? Хочет ли он иметь детей? Хочет ли он когда-нибудь жениться? (Ну, скажем, на американке азиатского происхождения с низким центром тяжести?)

Когда мы с Сэмом жили в Австралии, однажды зимой мы сняли коттедж в сельской местности. Днем мы осматривали местные винодельни, а на закате кутались в одеяла на веранде, откуда открывался вид на долину, и наслаждались вином и местным сыром. Я не помню, кто все это инициировал (ладно, ладно, наверное, я), но мы решили, что в этот волшебный час, когда день превращается в ночь, мы можем спросить друг друга о чем угодно.

Этот момент в наших отношениях изменил все. Я могла задать все свои вопросы, и Сэм тоже. Мы также должны были ответить на них. Я думаю, что для нас обоих это была ночь, когда мы перешли от увлечения к влюбленности. Даже сейчас фраза «час вина и сыра» означает, что нам нужно сесть и восстановить связь. Это звучит слишком пафосно и немного не соответствует нашей жизни, особенно потому, что я даже не люблю вино и теперь это лучше называть «часом кофе и печенек» (или водки и чипсов Pringles).

Я рассказываю Энни о том, как сильны были эта открытость и взаимная уязвимость.

Исследователь Артур Арон утверждал, что знает, как заставить влюбиться двух незнакомцев. Он составил список из 36 интимных вопросов. Если вы с потенциальным партнером зададите (и ответите) эти вопросы, а затем будете смотреть друг другу в глаза в течение четырех минут, шансы, что вы влюбитесь, по его мнению, возрастут. Мысль, стоящая за этим, в том, что эти вопросы укрепляют вашу связь. Но работают ли они?

Я пересылаю Энни статью со списком вопросов.

– Попробуй вот это, – говорю я, словно врач, выписывающий ей рецепт. Их трудно задать: какое ваше самое дорогое воспоминание? А самое ужасное? Но еще труднее ответить: если бы вы должны были умереть сегодня до конца дня, ни с кем не поговорив, о чем несказанном вы бы больше всего жалели? Почему вы еще не сказали этого?



Мы с Сэмом ужинаем в нашем местном ресторане, где подают лапшу рамэн, но сегодня я ем дольше обычного. Он рассказывает мне о своем друге, который только что переехал в Японию и, кажется, изо всех сил пытается завести друзей.

– Откуда ты знаешь? И что же он сказал? – спрашиваю я Сэма.

– Он не сказал ничего конкретного. Но он проводит все свое время на работе, и тот факт, что у него нет никаких историй о вечерних прогулках и эмигрантской жизни, имеет значение для кого-то вроде него. Он не привык быть один, – отвечает Сэм. – Он просто кажется немного подавленным.

Я вспоминаю свои предыдущие разговоры с мужчинами, одни из которых были успешными, а другие никуда не привели.

– Хотела бы я, чтобы он просто сказал тебе. Мне бы хотелось, чтобы больше мужчин признавалось в таких вещах, – говорю я.

В один волшебный час на загородной веранде мы с Сэмом решили задать друг другу любые вопросы. Отсюда название «час вина и сыра». Сейчас, правда, это скорее час «водки и чипсов».

Через несколько минут дверь ресторана открывается и входит мужчина. Он садится за стол рядом с нами, один, и откладывает книгу. Я всматриваюсь, чтобы прочитать название. Это книга Брене Браун «Великие дерзания: как победа над страхом показаться слабым и смешным влияет на то, как мы живем, любим, воспитываем детей и работаем».

Боже.

Я знаю, что это звучит слишком хорошо, чтобы быть правдой, но это так. Клянусь всем святым, включая правую ногу Неймара. Вселенная услышала меня.

Брене Браун – исследовательница и профессор, которая вдохновила меня найти надежного друга, которому я доверяю и который поможет избавиться от тела. Она также говорит о силе уязвимости в своем теперь уже знаменитом выступлении на TED[69], которое заставило меня пересмотреть свое отношение к речи на собственной свадьбе. И вот теперь этот человек в одиночестве читает ее книгу.

Из всех лапшичных в северном Лондоне он зашел именно в мою.

Я многозначительно смотрю на Сэма, кивая в сторону парня и его книги. Сэм решительно качает головой: нет. Я энергично киваю: да. Сэм качает головой. Я делаю глубокий вдох.

В нужное время – в нужном месте!

– Это хорошая книга? – спрашиваю я, наклоняясь над столом к мужчине.

Он поднимает голову. Потом я вижу выражение его лица. Я потревожила этого человека – человека, который просто хотел спокойно съесть свой вкусный рамэн в 8 часов вечера субботы и почитать о силе уязвимости.

– Пока не знаю. Я только начал, – отвечает он. Он целеустремленно открывает книгу и начинает читать. Дверь закрылась. Шторы задернуты. Иди вон.

О боже, я и есть «тот человек». Болтливый кошмар, который терроризирует невинных людей, живущих повседневной жизнью. Поскольку я одержима глубокими разговорами, я могу стать еще и человеком, который разрушает каждый веселый момент протестом «А что вы думаете о детях?». Гость, которого друзья потом описывают как «Та девушка, которая очень пугает нас».

Господи, я стала тем самым человеком, который не дает людям спокойно жить и терроризирует их «важными разговорами».

Этот мужчина уже читает книгу об уязвимости и одиночестве. Я не должна его беспокоить. Он уже на пути. Он хороший парень.

Иногда полезно задавать глубокие вопросы, а иногда лучше просто молчать. Жить и давать жить другим. Мой прежний образ жизни, который я забыла, иногда был так сладок. Особенно для окружающих меня незнакомцев.

Приносят счет, и мы расплачиваемся. Мы с Сэмом надеваем свои пальто и выходим в прохладную ночь. Я оглядываюсь через окно, чтобы украдкой взглянуть на мужчину – он все еще сосредоточенно читает книгу.

Мы неторопливо идем домой, набив животы горячим супом с лапшой, наши сердца разрываются, и возвращаемся как раз вовремя, чтобы успеть на шоу «Матч дня».

Video Assistant Referee – система видеопомощи арбитрам, когда судья может использовать видеоповторы для принятия решений. – Прим. пер.

TED Talks – ежегодная некоммерческая конференция, миссия которой – распространение уникальных идей. Лекцию Брене Браун «Сила уязвимости» можно посмотреть на ее сайте: https://brenebrown.com/videos/ted-talk-the-power-of-vulnerability. – Прим. ред.

Ла-Ла Ленд, или Путешествия в одиночку

Я сажусь на экспресс до аэропорта Стансед в 6 утра вторника. На улице еще темно, и я не могу вспомнить, когда в последний раз вставала до восхода солнца.

В поезде я вскрываю конверт, который пришел мне по почте на прошлой неделе. Внутри записка, написанная от руки.

Привет, Джессика,

Прими то, чего не знаешь.

Повеселись,

Сара

Я не знаю Сару. Зато я знаю, что именно она выбрала место, куда я полечу сегодня. Я направляюсь куда-нибудь в Европе. Остальное знает только Сара.

В записке из конверта мне было сказано прибыть в аэропорт к 6:30 утра, где я сяду на свой рейс в неизвестность.

Это тот случай, когда, получив записку, в которой говорится «Ваша миссия, если вы возьметесь за ее выполнение…»[70], я отчаянно начинаю надеяться, что моя миссия не будет слишком трудной.

Ровно в 6:30 утра мой пункт назначения будет раскрыт. Мне останется стереть код на второй записке в конверте. Я введу его в свой телефон, и готово. В поезде я смотрю в окно и наблюдаю, как медленно поднимается солнце над Лондоном. А я жду, когда стрелка часов наконец достигнет нужного положения. Неужели я приземлюсь в новом для меня городе вроде Болоньи, съем гигантскую тарелку пасты и прокачусь на оранжевом скутере Vespa? Или буду пить крепкий кофе и гулять у моря в Стокгольме? А может, я буду исследовать закоулки Мадрида?

Время – 06:28. В эти последние две минуты возможности еще безграничны. Я могу оказаться где угодно. Делать все, что угодно. Наслаждаться лучшим временем в моей жизни.

Но я ищу нечто большее, чем просто новое место. Я ищу чувство и состояние бытия: то волшебное время, когда ты не можешь предсказать, что произойдет дальше, кого ты встретишь или куда вы вместе поедете. В этом состоянии все течет, каждый неожиданный момент вызывает восторг, а новые люди ведут вас к особым приключениям. Моя соседка Ханна (будущая лучшая подруга?) сказала, что то, что я ищу, называется «Ла-Ла Ленд»[71]. Иногда можно попасть в Ла-Ла Ленд (не мюзикл) прямо с порога вашего дома, но легче всего испытать полный спектр бесконечных возможностей, находясь в другой стране.

Время – 06:29. Когда в жизни у нас появляется время, место и пространство для такого рода сюрпризов и приключений? Вряд ли когда-нибудь. В отпуске мы останавливаемся в отелях, о которых прочитали положительные отзывы, едим в ресторанах, у которых отличные рейтинги на сайте TripAdvisor, посещаем места с самыми популярными тегами в Instagram. Существуют стандартизированные версии каждого места отдыха: мы уезжаем из дома в поисках нового приключения, а возвращаемся, насладившись почти одинаковым со всеми, кого мы знаем, отпуском – с теми же фотографиями, на которых мы прыгаем в море с того же места на побережье.

Здесь нет никакой тайны. Здесь нет никакой загадки. Это едва ли можно назвать Ла-Ла Лендом. Не зная, куда я направляюсь, и полагаясь на доброту и проницательность незнакомцев, вместо того чтобы использовать социальные сети или путеводители во время своего пребывания, я надеюсь найти эту страну грез.

Осталось всего 60 секунд до того, как мне станет известен пункт назначения, и я думаю: через несколько часов я могу оказаться на концерте скандинавской инди-группы в Осло. Пить красное вино на террасе в Бордо с виноделом по имени Жерар. Плавать по каналам Амстердама с деревянной трубкой во рту.

Время – 06:30. Пора. Я нахожу в кармане монетку и соскребаю код на карточке. Я набираю код на телефоне. Цифры начинают мигать.

5,4,3,2,1…

Я задерживаю дыхание, пока моя тайная цель наконец не раскрывается.

Будапешт, Венгрия.

Ох.



Всякий раз, когда я собираюсь в путешествие, я замечаю, что склонна к чрезмерному планированию. Часть интроверсии для некоторых людей заключается в слишком серьезном погружении в себя, излишней осторожности и закрытии себя от других людей. Это влечет меньше спонтанных приключений и больше мучений при составлении подробных таблиц с планами и намеченными заранее перерывами.

Мы смотрим достопримечательности, о которых узнали в Instagram, и едим в ресторанах, о которых прочитали на TripAdvisor. В этом нет загадки, никакой магии.

Поэтому я решила совершить путешествие в неизвестность в прямом смысле этого слова. Без путеводителей, без советов в интернете, без поиска в Instagram. Я буду прислушиваться только к советам людей, которых встречаю на своем пути, и буду открыта для приключений в совершенно новой, чужой стране.

Вот почему мое большое открытие кажется таким разочаровывающим. Я уже была в Будапеште. Мои родители отправились в круиз по Дунаю, и я встретилась с ними, когда они высадились в городе.

Вот что я помню о Будапеште:

1) великолепные виды на город из замка;

2) музей под названием «Дом террора», полный нацистских и советских кошмаров;

3) хмурые местные жители;

4) гуляш.

Это было семь лет назад. Будапешт был прекрасен, но я не полюбила его. Не могу точно вспомнить, почему, но я не была уверена, что когда-нибудь вернусь, – и вот теперь я на пути туда. Компания, которая заказала мне эту поездку, называется Srprs.me. Как фраза «Surprise me!»[72]. Ну, это определенно сюрприз – не в последнюю очередь потому, что я никогда бы не полетела в отпуск из Станстеда в 6:30 утра.

Когда вы заказываете свой отпуск на сайте Srprs.me, можете выбрать три города, в которые не хотите отправиться. Я выбрала Мюнхен, потому что только что была там на свадьбе; Барселону, потому что читала, что там сейчас протестуют против чрезмерного туризма; и Марсель, потому что женщина, с которой я познакомилась на мероприятии по нетворкингу несколько недель назад, зловеще сказала мне, что там ее накачали наркотиками, а затем: «Все в порядке… В ПОРЯДКЕ. Но никогда не езди в Марсель». Как добрая фея, она давала мне советы, сжимая бокал с просекко и глядя в сторону с затравленным выражением в глазах. Я серьезно восприняла ее слова.

Я заплатила 220₤, и на сайте было указано, что они подберут билеты на самолет и размещение. За неделю до вылета мне прислали прогноз погоды, так что у меня было примерное представление, какие вещи взять с собой. Все, что мне нужно было сделать, это подготовиться к «изумлению и непрерывному приключению».

Готово, Srprs.me. Я в деле.

Мои родители были убеждены, что Srprs.me на самом деле занимаются похищением людей для получения выкупа, где идиоты (я) раскошеливаются и, по сути, финансируют собственное похищение. Как в фильме «Заложница» с актером Лиамом Нисоном, но только здесь я охотно сажусь в самолет с чемоданом аккуратно упакованных вещей, а потом бегу в объятия похитителей с криком: «Я здееесь! Что у нас на обед?»

Итак. Будапешт. Венгрия.

Что мне делать в аэропорту? Я не могу купить путеводитель.

Это нарушение правил.

Я направляюсь прямиком к парфюмерному отделу DutyFree и распыляю туалетную воду Chanel Chance на запястья, чтобы символически пригласить спонтанность и удачу в мое приключение. Я намазываю лицо кремом La Mer, потому что это дорогущее дерьмо. Это необязательная часть приключений, но я предпочла бы отдаться на волю судьбе с кожей младенца. Затем я натираю руки лосьоном от Kiehl’s, потому что в самолетах кожа очень сохнет. Ладно, ТЕПЕРЬ я готова.

Будапешт. Да, и…?



Мой номер в отеле скудный, но чистый и приличного размера. Большие окна. Мини-холодильник. Я распаковываю вещи. Я взяла с собой модное платье в пол, потому что представляла, как пойду в итальянскую оперу в Риме. Белое бикини на случай, если окажусь на пляже в Сан-Себастьяне или буду нырять в Эгейское море. Я раскладываю вещи и собираю сумку на день: немного венгерских денег, черный купальник (для быстрого заплыва по Дунаю?), бутылка воды. Я готова.

Я иду к двери, чтобы отпереть ее. И встречаюсь с трудностями. Я пытаюсь повернуть ключ, но он не поддается. Я заперта внутри. Я не могу выйти. Я снова отчаянно пытаюсь повернуть ключ. Он застрял. Я заперта в комнате. Я начинаю потеть и чувствую, как сдавленный крик поднимается в моем горле.

МЕНЯ ПОХИТИЛИ. Я САМА СЕБЯ ПОХИТИЛА.

Я бегу к телефону в номере и нажимаю на ноль.

– Помогите. Я заперта в своей комнате! – кричу я, задыхаясь.

– Вы внутри комнаты или снаружи? – спрашивает многострадальный мужской голос на другом конце провода.

– Внутри.

А как еще я могла бы позвонить? Он даже не пытается подавить тяжелый вздох.

– Я пришлю горничную, чтобы она вас выпустила, – говорит он.

Через несколько минут смущенная горничная все-таки выпускает меня. Она пытается показать мне, как пользоваться ключом, и я делаю вид (спасибо, импровизация), что понимаю, хотя замок очень неподатливый.

Она демонстративно выходит из комнаты, чтобы запереть меня и проверить, чему я научилась. И снова я застреваю.

Когда меня открывают во второй раз, я сразу же собираю вещи, чтобы сменить комнату.



Дубль два. Надев рюкзак и спрятав паспорт, я собираю волосы в хвост и затягиваю шнурки на ботинках.

Если я собираюсь преуспеть в этом, мне придется притвориться Джейсоном Борном, приехавшим в город с миссией. Вот только Джейсон не очень-то любил заводить друзей. Он был опытным убийцей. Скрывался, чтобы спасти свою жизнь. Возможно, это не лучшая метафора, но в данный момент она вполне подходит.

Я вдруг чувствую себя очень свободной. Куда же? Я могу пойти куда угодно. Я проверяю свой телефон и вижу сообщение от Чарльза, моего наставника по путешествиям.

Чарльз был гидом Сэма в 2-недельной поездке по Америке около 15 лет назад, и с тех пор они остались друзьями.

Он провел несколько групповых туров по Америке, от здоровых семей до пьяных мальчишников и автобусов, полных австралийцев. Под его присмотром никто не умер, несмотря на то, что многие изо всех сил старались под влиянием алкоголя – например, крали оружие в Новом Орлеане.

Он побывал во всех 50 штатах США и путешествовал по Юго-Восточной Азии, Южной Америке, Индии и Австралии.

Но я не поэтому выбрала Чарльза своим наставником. Меня гораздо больше интересовали его тайные способности. Видите ли, Чарльз – один из тех людей, которые натыкаются на Ла-Ла Ленд почти везде, куда бы ни отправились. Он первый признает, как ему повезло. Он говорит что-то вроде:

– Для меня никогда не идет дождь.

Он попадает в плохие ситуации и выходит из них победителем, обретая 15 новых лучших друзей. Он забывает свой паспорт, но все равно попадает на рейс, где ему предлагают место выше классом. Вот такой он парень.

Трудно слушать Чарльза слишком долго, не испытывая к нему ненависти. Особенно потому, что он очень дружелюбный и симпатичный. Он даже похож на телеведущего Бена Фогла. Само собой разумеется, он общительный экстраверт. Мы с ним безумно разные.

Я снова поворачиваю ключ, но он не поддается. Дверь заперта. Меня все-таки похитили.

Но когда за ужином в Лондоне я рассказываю Чарльзу о своей цели – встречаться с незнакомыми людьми, хорошо проводить время и заводить друзей, не пользуясь телефоном и путеводителями, – он выглядит настороженно.

– Это сработало бы еще 10 лет назад, – говорит он. – Но сейчас все иначе. Раньше в моих туристических группах люди сближались и становились хорошими друзьями. Теперь мы вместе идем в бар, но они вместо общения смотрят на людей в приложениях для знакомств.

Этого я и боялась.

– Теперь гораздо труднее знакомиться с людьми. Раньше мне легко удавалось это сделать в хостеле или баре.

– У тебя хорошо получалось?

– У меня отлично получалось, – отвечает Чарльз.

Он просто констатирует факт: Чарльз – магнит для людей. Самый смешной парень в комнате. Ты не захочешь отходить от Чарльза.

– Значит, ты просто заходил в бар в другой стране и знакомился с людьми?

– Именно.

– А ты не боялся, что они тебя убьют?

Чарльз допивает второй бокал вина. Он смотрит на меня.

– Черт, нет, конечно.

– Никогда? – спрашиваю я.

– Я вообще не такой. Вот ты… такая, – говорит он, указывая на меня.

Я молчу, размышляя об этом.

– Джесс, я не помню, чтобы когда-нибудь думал, что кто-то – убийца.

Это потому что ты мужчина, мрачно думаю я.

– Я думаю так по 10 раз на дню, – делюсь я.

– Ну, наверное, поэтому тебе так трудно знакомиться с людьми, – предполагает он. – Ты не можешь так думать и надеяться завести друзей.

– А что, если мне не удастся никого встретить? И у меня не случится увлекательного приключения? – спрашиваю я.

– Здесь не может быть неудачи, – говорит Чарльз. – Ты либо делаешь это, либо нет. Йода мой слово свое сказал.

И вот я бронирую поездку, а в голове у меня крутятся жесткие сценарии, в которые я могу попасть, путешествуя в одиночку. Кто подержит твою сумку, пока ты писаешь? Что делать, если ты не увидишь указатель на нужную железнодорожную станцию? Если у тебя украдут бумажник, кто тебе поможет? Что, если ты заболеешь? А что, если? А что, если? А что, если?

В сообщении Чарльза говорится следующее:

У ТЕБЯ ВСЕ ПОЛУЧИТСЯ! Прими неизвестное, выбери свой ответ и создай собственную атмосферу:)

Говоря «выбери свой ответ», Чарльз, по-моему, имеет в виду, что мы можем изменить такую себе ситуацию на хорошую, просто поменяв свое отношение к ней. Что-то, в чем я не очень сильна. И, честно говоря, не знаю, как, в его понимании, я буду создавать собственную атмосферу.



Я гуляю по улицам Будапешта. Я в полной растерянности. Да, мне нужно принять неизвестное, но я не хочу забрести в пригород или упасть на дно колодца. Я возвращаюсь и спрашиваю парня за стойкой в отеле, Габора (его имя не имеет никакого отношения к актрисе Жа Жа Габор, как он сказал), в каком направлении мне следует идти. Он указывает прямо на входную дверь.

– Вам туда, – говорит он.

Сегодня солнечный день с голубым небом. Я иду и вижу вывеску оперного театра. Опера! В конце концов, я могу пойти в оперу! Мне не нужна итальянская опера, у меня есть венгерская!

Но когда я подхожу к зданию, вижу, что по всему фасаду стоят строительные леса; здание частично закрыто. В будке у входа мужчина говорит мне, что спектаклей нет, но я могу взять экскурсию.

Я бреду к входу в Оперный театр и смотрю на золотую лепнину потолка, фрески и картины, стоя в очереди за билетом. Кассир приветствует меня.

– Здравствуйте! Чем я могу вам помочь? Два билета?

Я оборачиваюсь и вижу позади себя азиата лет 40.

– О нет, мы не вместе, – говорю я.

Пока что.

Я плачу за билет и, после того как мужчина покупает свой, поворачиваюсь к нему.

– Откуда вы? Тоже путешествуете один? – спрашиваю я его, этого человека, моего будущего лучшего друга.

– Я с Борнео, – говорит он. Рядом с ним появляются женщина и девочка. – А это моя семья.

Женщина осуждающе смотрит на меня.

Отлично. Я подцепила малазийца на глазах у его жены.

Первый незнакомец мимо.

Оглядываясь на растущую толпу туристов, собирающихся на групповую экскурсию в своих разнообразных кепках и рюкзаках, я осознаю происходящее.

Я сегодня ничего не ела, сейчас 3 часа дня, и я совсем не хочу здесь находиться.

Я хочу посмотреть оперу, но не хочу участвовать в этом турне. На кого я пытаюсь произвести впечатление? Я не отвечаю ни перед кем, кроме самой себя. Я выбираю свой ответ и бросаю билет в мусорное ведро. После того как я остановила двух незнакомцев, которые, похоже, были озадачены моим вопросом «Где я могу поесть?», я направляюсь к информационной будке и спрашиваю сидящего в ней венгерского парня лет 20:

– Итак, вместо того чтобы разговаривать с туристами, куда бы вы пошли обедать прямо сейчас?

Он достает карту и указывает мне на улочку Október 6. Я иду в этом направлении и останавливаюсь у первого ресторана, где на каждом столе расстелены красно-белые скатерти и стоят маленькие баночки с перцем. После очень соленого обеда из мягкой свинины с размякшей картошкой под красным перцем в пустом ресторане я иду по городу, рассматривая величественные здания в стиле неоренессанса и барокко.

«Вам два билета?» – спрашивает кассир. Я оборачиваюсь на азиатского мужчину средних лет. Нет, мы не вместе. Пока что.

Погруженная в мысли, я вдруг вспоминаю слова психолога Ника: «Никто не машет первым, но все машут в ответ». Я начинаю улыбаться людям, когда они проходят мимо. Никто не улыбается в ответ.

Сбитая с толку, я гуглю статистику Венгрии (технически я не жульничаю – я не ищу советы по путешествиям, а просто изучаю местных жителей). Я натыкаюсь на международную рейтинговую систему, сравнивающую 80 наций по 65 характеристикам. По 10-балльной шкале «Веселье» венгры оцениваются в 1,6 балла. Итальянцы – 9,1 балла. (У британцев – 4,2.) Так что, возможно, дело не только во мне. Я смотрю на себя в зеркало в магазине и понимаю, что у меня нахмуренное лицо. Я сейчас по этой шкале выгляжу на 0 баллов.

Здания красивы, но все кажется мне недоступным: большое, внушительное или пустое. Обычно я хожу в музеи или галереи, но это не самый лучший способ познакомиться с новыми друзьями, а «знакомство с людьми» кажется мне неотъемлемой частью поиска моей страны грез. Мои глаза стекленеют. Еще нет и 7 вечера, но я не могу держать их открытыми после бессонной ночи. Я решаю вернуться в отель и собраться с силами.

В итоге я засыпаю и просыпаюсь через 12 часов.

Время: 07:30.

Я не могу рассказать Чарльзу, что провела свой первый день в Будапеште, проспав его. Я собираю сумку, чтобы попытаться исправить свой отпуск. И себя саму.



Получив от бариста совет сходить в термальные источники, я направляюсь к Дунаю и перехожу через мост, пока ветер треплет мои волосы. Добравшись до купальни Геллерт, я сразу же влюбляюсь в здание в стиле модерн с его выложенными плиткой аркадами и расписными куполообразными потолками.

В раздевалке я переодеваюсь в свой черный слитный купальник и шлепанцы (шлепанцы нужны всегда, неважно, куда вы приехали), запихиваю одежду в шкафчик и оглядываюсь.

Я действительно понятия не имею, что делаю. Я пойду приму ванну… с другими людьми? Разве это не… плавание?

По сути, я собираюсь поплавать в Венгрии. Я продолжаю называть эту страну Венгарией, потому что когда-то у меня была соседка по комнате из Болгарии.

Я следую за другими вверх по лестнице, где нахожу великолепный голубой бассейн с разноцветными мозаичными плитками. Рядом посажены деревья, и они покрыты оранжевыми и желтыми листьями, потому что сейчас конец лета.

Здесь невероятно красиво. Я осторожно лезу в воду. Она теплая, но не горячая. Как будто я погружаюсь в утробу матери. В бассейне всего несколько человек. Я удивленно качаю головой – я нашла долгожданный оазис и внезапно чувствую себя невероятно счастливой, ликующей от неожиданности оказаться здесь.

Я расслабляю свое тело, а затем проплываю брассом по всей длине бассейна. Я переворачиваюсь на спину и окидываю взглядом царственную обстановку. Я закрываю глаза и делаю глубокий вдох. Воздух теплый, с легким ароматом. Я открываю глаза, смотрю на голубое небо и оранжевые листья на деревьях.

Я постоянно называю эту страну Венгарией, потому что одна моя соседка по квартире была из Болгарии.

Ладно, мне здесь действительно нравится. Несмотря на ненависть к идее путешествовать в одиночку без плана, я теперь в чужой стране и развлекаюсь в одиночку. Каким-то образом я оказалась в гигантской ванне и смотрю в венгерское небо. Честно говоря, это похоже на чувство освобождения. Даже несмотря на то, что еще вчера я чувствовала себя несчастной и волочила ноги по Будапешту. Похоже, я могу не зависеть от электронных таблиц, 5-летних планов или проработанных маршрутов. Я могла бы наткнуться на приключения в одиночку в самых неизвестных местах.

После купания я брожу вокруг, исследуя территорию, и вижу очередь из мужчин в деревянный дверной проем. Ах да, сауна. Моя старая подруга. Мне становится прохладно, а потому я должна погреться. Когда я вхожу в сауну, темнота сбивает меня с толку.

Всегда неловко входить в комнату, полную незнакомых людей, но еще более странно, когда ты в купальнике, а все незнакомцы – пухлые венгерские мужчины топлесс лет 50, которые пристально начинают разглядывать тебя.

И все же я бывала в помещениях и похуже.

Я расстилаю полотенце и сажусь, чувствуя, как меня охватывает жар. Когда я устраиваюсь поудобнее, прислонившись спиной к деревянным планкам, у меня в голове внезапно всплывает картинка: сотрудница спа-салона и я, одетая в черный спортивный костюм и выжигающая воду из своего тела для соревнования по похудению. Я оглядываюсь на венгерских мужчин вокруг. Я стараюсь не думать о том, как легко могла бы победить их всех в соревнованиях по фитнесу и потере веса.

Вместо этого я сосредотачиваюсь на том, как далеко я зашла. Я не испугана и не подавлена, как во время своего прошлого визита в сауну. Сейчас я нахожусь в неожиданной идиллии в очень неожиданном месте. Кто бы мог подумать, что такое когда-нибудь случится?

В конце концов я проголодалась. Переодевшись обратно, я отправляюсь на поиски еды. Я жажду вкусного куска торта.

Я снова пересекаю Дунай и брожу по набережной, как мне кажется, в течение нескольких часов.

Без пункта назначения кажется невозможным выбрать место для остановки. Наконец я выхожу на большую площадь и замечаю кафе Gerbeaud. Его здание грандиозно, как и многие другие в Будапеште. На витрине выставлены разноцветные пирожные и блестящие эклеры.

В помещении высокие арочные потолки с зеленой отделкой в горошек и окна от пола до потолка. Полы сделаны из искусственного мрамора, а на потолке прекрасные люстры. Я сажусь у окна, лицом к залу. И тут меня осеняет: я уже бывала здесь раньше. С родителями. Мы спрашивали в вестибюле отеля, где найти лучший торт, и нам посоветовали прийти сюда. Я сижу рядом с тем самым столом, за которым мы сидели семь лет назад. Вот-вот я закажу лучший торт.

Когда мне его приносят, я вижу, что торт «Жербо» представляет собой прямоугольный кусок темного блестящего шоколада поверх песочного теста с миндально-абрикосовым джемом и слоями шоколада.

Выглядит великолепно. Еще немного, и мне было бы жалко его есть.

Совсем немного.

Я откусываю кусочек.

Он сухой. Очень сухой. Все это на вкус похоже на печеньки Fig Newtons с горьким шоколадом. В прошлый раз, когда я была здесь, этот торт был восхитительным. Что же произошло?

Мой низкий уровень сахара в крови приводит меня в невероятную ярость.

Это же ТОРТ. Как торт может быть плохим? Как можно испортить торт, Венгария???

В «Лучшем пекаре Британии» судья шоу Пол Голливуд иногда откусывает изысканный шедевр, строит гримасу и говорит:

– Вам нужно поработать над вкусовыми добавками.

А я всегда говорю:

– Да ладно тебе, Пол! Она сделала красивый торт за отведенное время! Я уверена, что он просто ВОСХИТИТЕЛЬНЫЙ!

Теперь я знаю, что он был прав, потому что к черту этот блестящий, красивый, пересохший торт.

Моя идиллия рушится.

Я пью кофе и отодвигаю свой торт со смесью стыда и презрения.

Джейсон Борн не плачет из-за плохого торта! Джейсон Борн не плачет. (Хотя должен бы. Из-за токсичной маскулинности.)

По правде говоря, несмотря на день в купальнях и ощущение приключения, которое привело меня сюда, я ни с кем не общалась с тех пор, как приехала, и чувствую себя ужасно одинокой.

Это странный парадокс. Я отчаянно хочу общаться с людьми, но от одной мысли о разговоре с незнакомцем у меня начинает болеть живот. Большая часть моей застенчивости, которую я считала запертой, вернулась ко мне в этом незнакомом городе. Неужели моя зона комфорта расширялась только тогда, когда я была дома, в Лондоне? Неужели я действительно не изменилась?

Я слышу голос и смотрю направо.

В углу рядом со мной сидит бородатый мужчина с кудрявыми темными волосами и крупным телосложением. Он просит у официантки счет по-английски, но у него акцент. Это мой шанс.

Кроме того, мне нужна информация.

– Привет, – говорю я кудрявому мужчине. – А что вы заказывали?

Он берет меню и указывает на фотографию ванильного эклера.

– Было вкусно? – спрашиваю я.

– Да! – отвечает он.

– Откуда вы?

– Из Греции, – говорит он мне. – Вы здесь по работе?

Наверное, от меня исходят вибрации: «неместная».

– Нет, я… я просто приехала развеяться, – делюсь я. Это правда. Что-то в этом роде. – А вы здесь почему?

– Я менеджер на чемпионате мира по борьбе на этой неделе, – говорит он мне.

Бинго! Я бы сходила на матч по борьбе! Вот чего хотела от меня Вселенная.

Но затем мужчина говорит, что матчи начинаются только после того, как я улечу домой. Прежде чем я получаю возможность продолжить серьезный допрос о его выборе карьеры, он встает и уходит.

– Берегите себя! – кричит он, исчезая за дверью.

Ничуть не смутившись, я заказываю эклер, который он рекомендовал. Мне его приносят, и он выглядит безупречно, но меня и раньше обманывали. Я вонзаю в него ложку и откусываю кусочек: взбитые сливки со вкусом кофе, помадная начинка, ванильный бурбон. Это восхитительно. Грек, может быть, и был в моей жизни всего лишь мимолетным мгновением, но спас мой день и мою потребность в сладком. Я считаю, что мы связаны навеки.

Смотря кулинарные шоу, я всегда была уверена, что невозможно испортить торт. Венгария меня переубедила.

У всех оставшихся людей в кафе уже есть компания. Дома я обычно прекрасно питаюсь в одиночестве, но там нет этого сокрушительного чувства одиночества, которое возникло из-за кумулятивного эффекта отсутствия коммуникации с кем-либо в течение двух дней. Это потому, что время течет по-другому, когда вы пытаетесь убить его. В Лондоне я могла бы легко провести несколько дней в одиночестве, наслаждаясь им, но здесь, в чужом городе, когда я слегка ошеломлена всем, мне нечем заняться, а мои мысли витают повсюду.

В Лондоне я спрашивала мужчин, как они относятся к одиночеству, чувствуя: если бы мы могли просто поговорить об этом, оно разрушило бы свои чары и исчезло навсегда. А теперь я здесь, в Восточной Европе, и одиночество снова преследует меня. Как и в другие разы, когда оно обрушивалось на меня, я чувствую себя бесцельной и потерянной.

Я не захватила с собой ни одной книги, чтобы почитать, в этот отпуск, что мне совершенно несвойственно. Это потому, что я не должна читать – я должна встречать фантастических новых друзей на каждом углу, интересных людей, которые заказывают текилу, берут меня в секретные сады или крадут лодки. Где же эти люди? Почему я до сих пор их не нашла?

Проведя все это время наедине с собой и своим одиночеством, я внезапно понимаю, что скучаю по родителям, и жалею, что не вижу их чаще; скучаю по Сэму, который мог бы сделать эти выходные веселыми; скучаю по друзьям, которые живут в разных уголках этого мира и сомневаются во всех моих недавних жизненных решениях. Вроде вот этой неожиданной поездки в одиночку в Будапешт.

Хотя одиночество для меня важно, я люблю его на своих собственных условиях. И прямо сейчас мне бы очень хотелось, чтобы Сэм, мои родители, Рэйчел или неожиданная подруга с дружеских свиданий вошли в эту дверь.

Потом я вспоминаю – я же знаю кое-кого из Будапешта! Энико, с которой я познакомилась на курсе импровизации в Лондоне. Не успев себя остановить, я пишу ей, прося советы, куда можно сходить в этом городе. Я говорю себе, что это нормально и определенно игра по правилам: она местная, я встретила ее на уроке импровизации, когда пыталась быть экстравертом. Это. Не. Считается.

Она дает ответ:

– Тебе обязательно надо поесть в бистро Zeller.

Воодушевленная этим инсайдерским советом, я доедаю свой эклер и направляюсь через весь город к кафе Zeller, огоньки которого вижу уже издалека. Просто попытайся поговорить с кем-нибудь сегодня вечером, твержу я себе. Всего с одним человеком. Ты занимаешься этим уже несколько месяцев. Ты же знаешь, что обычно все проходит хорошо. У тебя уже есть данные, чтобы подтвердить эти слова. Ты консультировалась у социальных психологов. Ты была на специальных занятиях. Ты отлично обучена.

Ты можешь это сделать.

Когда я прихожу, то замечаю, что ресторан невероятно романтичен: декоративные растения и листья, свисающие с потолка, лампы с теплым светом, свечи на столе.

Я сажусь за столик на одну персону, и официант называет мне фирменные блюда. Я размышляю о трюфельном супе, когда слышу, как кто-то говорит: «Я буду трюфельный суп». Я смотрю направо и вижу женщину, очень похожую на меня, которая тоже ест в одиночестве. Затем она заказывает карпаччо из говядины, и я понимаю, что у нее американский акцент.

Я гляжу на свечи и растения. Парочка за соседним столиком держится за руки и смотрит друг другу в глаза. Большая группа людей на другом конце комнаты громко смеется. Они замолкают, а затем снова раздается смех.

Я готовлюсь к тому, что собираюсь сделать.

– А откуда вы? – кричу я женщине, сидящей за соседним столиком.

Я стала своей матерью. Ну вот, это уже случилось. Меня толкнули на край одиночества, и я сдалась. Женщина вздрагивает и смотрит на меня.

– Чикаго, – говорит она.

– Вы путешествуете одна? – спрашиваю я.

– Ага, – звучит ответ. Она берет в руки кусок хлеба.

Я оглядываю ресторан, группы людей, романтические пары. Я могу сидеть здесь и смотреть в свой телефон или сидеть рядом с ней и смотреть в телефон к ней. Или я могу выбрать быть открытой.

– Хотите поужинать со мной? – спрашиваю я, указывая на свой столик.

– Оу… давайте, – говорит она.

Я понимаю, что, учитывая расстояние между нами, я поставила ее в такое положение, когда сказать нет – более мучительный выбор. Следующие 30 секунд даются ей очень неловко, когда она переносит сумки с покупками, тарелку, стакан и сумочку к моему столику. Венгерские официанты наблюдают за происходящим.

Она садится напротив меня.

– Я Джесс, – говорю я, вставая и протягивая руку.

– Я Венди, – представляется она, беря меня за руку.

– Я Марк, – вставляет официант рядом с нами.

– А я – Лукас! – говорит другой.

Они пожимают руки, смеются, а потом дают друг другу пять.

Круто.



Венди, моя подруга по ужину (новая лучшая подруга?), сначала приехала в Будапешт, затем поедет в Вену и потом в Баварию. Она предпочитает путешествовать одна, потому что в прошлом была обременена партнерами по путешествиям, которые не хотели исследовать достопримечательности или есть местную еду. Я пыталась поставить себя на ее место – путешествия в одиночку редки, драгоценны и дают ей огромную свободу делать все, что она хочет.

Мне хочется спросить у нее: «Но разве тебя не поражает разрушительное одиночество, которое заставляет делать такие вещи, как плакать над куском торта?» Но я только что познакомилась с Венди, это наше первая встреча, и я занята тем, что запихиваю в рот бесплатный хлеб, который принес официант. Затем я пожираю свои ребрышки и картошку – мою первую приличную еду с тех пор, как я приехала в эту страну.

Венди только что поступила в медицинскую школу, и я чувствую себя так, будто мой отец подослал ее в качестве примера. Мой коварный доппельгенгер, который исследовал все в Будапеште до мелочей.

Официант приносит счет и говорит:

– У вас появилась новая подруга! Я никогда не видел, чтобы такое происходило здесь.

Он даже не представляет, что могут сделать с человеком плохой торт и одинокий день.

Еще Энико порекомендовала паб, так что я приглашаю Венди пойти со мной. Мы болтаем, бродя по улицам старого города, и постепенно я ощущаю, что чувство бесцельности, которое мучило меня весь день, ускользает. В компании Венди я чувствую себя как-то увереннее – здесь, в этом времени и месте. Не такой потерянной. Словно я существую.

Я бы спросила Венди, не поражает ли ее разрушительное одиночество, заставляющее рыдать над сухим тортом, но слишком занята поглощением своей первой с приезда нормальной пищи.

Паб больше похож на десять баров в одном: с несколькими залами, расположенными на двух этажах. В каждом звучит разная музыка – европоп, джаз, группа Oasis.

Szimpla Kert – это руин-паб[73], так что кажется, что он очень старый, но это не так. Венди настаивает, чтобы мы заказали палинку, традиционный венгерский напиток (у меня появилась подруга, которая заказывает шоты!). Бармен протягивает нам прозрачные цветные рюмки с алкоголем. Я опустошаю свой шот и чувствую, как жар алкоголя мгновенно приливает к моим щекам. Я вздрагиваю и вместо этого заказываю сидр. К черту традиции.

Мы с Венди бродим вокруг и устраиваемся в зале, где женщина играет на пианино песню «Memory» из мюзикла «Кошки». Мы сидим в половине сломанной ванны и смотрим на группу европейцев (непонятно, откуда они, но они светловолосые, уверенные в себе, и у всех мужчин длинные волосы), курящих кальян. Старые разрушенные стены позади них украшены ужасающим и сумасшедшим: обезглавленная кукла, старые школьные портреты безымянных 12-летних детей, оловянные тарелки, детские горшки, картины серых кошек, слинки[74]. Все это почему-то кажется совершенно нормальным.

Венди рассказывает о своей работе лаборанта в Чикаго. Я слушаю ее, чувствуя смутную привязанность к ней, этой женщине, которая вывела меня из одиночества и сопроводила в этот милый бар.

Венди говорит, что завтракала в кафе New York Palace, но боится, что это будет слишком скучно для меня.

– Потому что ты живешь в Лондоне и наверняка все время питаешься во дворцах, – говорит она.

Пускай она остается при своем мнении.

Я рассказываю ей, что она обязательно должна сходить в купальни Геллерта, где я испытала неожиданный момент блаженства в голубом открытом бассейне. Там я плавала под деревьями, в редком состоянии дзена. Приятно обмениваться туристическими советами с кем-то, кого я встретила в дороге.

В поисках туалета я случайно захожу в мужской, убегаю оттуда, а затем натыкаюсь на компанию британцев, празднующих мальчишник. Обходя их, я растворяюсь в толпе, которая толкает меня в зал, где играет песня в стиле европоп, которая исполняется не по годам развитым девичьим голосом.

Когда я наконец возвращаюсь к нашей ванне, Венди говорит, что готова идти домой. Я задаюсь вопросом, должна ли остаться и попытаться познакомиться с новыми людьми, но замечаю, что на моем телефоне только 8 % зарядки, а я понятия не имею, как вернуться в отель.

Я в 10 вечера в самом оживленном баре Будапешта. Разве это не идеальное время для приключений? Да, но это еще и идеальное время для убийства. Несмотря на совет Чарльза, я все еще думаю об этом. Даже после всего, что я сделала в этом году, я не чувствую себя комфортно, подходя к незнакомцам в барах ночью в одиночку.

По пути мы с Венди проходим мимо продовольственного рынка, и я останавливаюсь, чтобы купить лангош, традиционную венгерскую лепешку. Это, по сути, жареное во фритюре хлебное тесто, покрытое изрядной порцией сметаны и тертым белым сыром. Он больше, чем мое лицо.

Я ем его, потому что чувствую, что должна. Это же лангош! Это традиция! Венди одобряет!

Вскоре после этого мы с Венди прощаемся. Я желаю ей удачи в ее следующем путешествии в Вену, и она говорит мне, что подпишется на мой аккаунт в Instagram. Возможно, Венди и не моя будущая лучшая подруга, но определенно желанный союзник в чужой стране.

Когда я возвращаюсь в отель, одна, по темным и пустым улицам, я настораживаюсь еще больше. Проходя мимо величественных незнакомых зданий, я испытываю счастливое головокружительное чувство от посещения города, в который, я думала, больше не вернусь.

В течение примерно 10 минут я чувствую себя как в Пекине, когда возвращалась там домой. Это было волшебное время, потому что многое в моей жизни было еще неизвестно. Все в Пекине казалось таким забавным: очаровательные крошечные улочки, уличные торговцы, велосипедисты.

Будапешт. Самый популярный бар города. 10 вечера. Разве не отличное время для приключений? Ага, и для убийств тоже.

Трудно поддерживать это ощущение чуда в городе, где вы живете постоянно. Конечно, время от времени вы поднимаете глаза и замечаете удивительную красоту деревьев, мимо которых пробегаете каждый день по пути в супермаркет, или испытываете удовольствие, когда устраиваетесь в любимом кафе неподалеку от вашей квартиры. Но большую часть времени мы слишком поглощены нашей повседневной жизнью, чтобы действительно заметить. Путешествие за границу перезагружает эту установку в нашей голове.

Сейчас я нахожусь в Будапеште и наконец-то смотрю вверх.

Шесть часов спустя я сижу в отеле, и меня тошнит жареным тестом.

Именно там, на полу ванной комнаты в Будапеште, я наконец признаюсь себе, что мне здесь не очень хорошо.

Хотя я в чем-то тоже виновата, Будапешт немного жесток со мной. Он как красивая, холодная госпожа. Она импозантна, загадочна, неулыбчива. Она не знает, что такое салат. Она помешана на купании. Она меня немного пугает.

Мне не удалось установить с ней контакт. Обольстить ее. Рассмешить ее. Влюбиться в нее.

В эти дни мы много говорим об аутентичности, особенно в отношении путешествий. Чтобы по-настоящему погрузиться в место, нужно познакомиться с местными жителями. Но я поняла, что не могу просто зайти в паб и поболтать с кучей венгерских мужчин. Я не могу пробраться в лекционный зал. Хотя официанты, с которыми я познакомилась, были дружелюбны, они определенно не хотели, чтобы их принуждали к дружбе для похода по местным купальням (может быть, они и хотели, я не знаю, но я, вероятно, не должна задумываться об этом).



В ситкоме «В лучшем мире» (внимание, спойлер: если вы не досмотрели до конца первого сезона, не читайте следующий абзац) умершим персонажам говорят, что они находятся в лучшем мире (рай), когда они на самом деле в худшем (ад). Обычно Элеанор, главная героиня, понимает, что ее обманули, после большой и громкой подсказки: например, ей приходится три часа слушать джазовую поэзию от ее «родственной души». Когда Элеанор осеняет, она встает и в шоке заявляет:

– ЭТО и есть худший мир.

– Выбирай свой ответ, – сказал Чарльз. До сих пор я позволяла своим рефлексам и устоявшимся представлениям подавлять любые новые возможности. Я приехала в Будапешт несправедливо предвзятой, потому что он уже казался мне плохим местом из-за предыдущего пребывания: терпимая еда, не очень дружелюбные люди, темная, кровавая история.

На следующее утро я выхожу из отеля и иду направо, а не налево. Сегодня Будапешт будет хорошим местом. Я сделаю его таким для себя.

Я покупаю кофе в миленьком кафе. Меня обслуживает красивый венгр. Я улыбаюсь ему, и он улыбается в ответ.

Да, этот крошечный жест настолько велик, что день уже кажется другим. Я спрашиваю его, куда мне стоит сходить, и он называет адрес купален Сечени.

Это примерно в 40 минутах ходьбы, и я бреду по тихим улицам, наслаждаясь энергией в этих жилых районах.

Дойдя до купален, я осматриваю огромное, величественное желтое здание. Здесь несколько открытых ванн в большом внутреннем дворе и десятки других внутри. Боже, они здесь действительно любят купальни.

Я брожу вокруг бассейнов, прежде чем отправиться на быстрый массаж. Венгерка разминает мою шею, которая была напряжена с моего прилета сюда, и возвращает ее в нормальное состояние. Я сижу в очень, очень горячей парилке, пахнущей эвкалиптом. Все это очень приятно. Я окружена людьми, так что технически я экстраверт, хотя здесь в основном и пары.

Я плаваю в открытом бассейне, затем иду в сауну, прежде чем отважиться на подземные природные минеральные ванны.

Они теплые, темные и пахнут протухшими яйцами. Я пытаюсь наслаждаться этим.

Чему ты научилась, Джесс?

Иногда нужно просто проникнуться неизвестным и нюхать термальную вонь.

Я ныряю обратно в бассейн, чтобы смыть запах. С мокрыми волосами я одеваюсь и снова брожу по улицам, пока не приходит время ловить такси и ехать в аэропорт.



Джесс, чем ты занималась в Будапеште?

Мылась 15 раз, прошла 80 километров в никуда и блевала жареным хлебом. А ты?

Я купалась во множестве ванн и встречалась с новыми людьми, но мне удалось ускользнуть от страны грез. Или она ускользнула от меня. Может быть, нам трудно найти ее, когда мы ищем намеренно. Возможно, это ключевая особенность этого места. Я пыталась заказать билет туда, и это единственный способ никогда туда не попасть.

В зале вылета номер моего рейса становится на табло красным.

Он отложен. На несколько часов.

НЕТ. Нет-нет-нет.

Я опоздаю на последний поезд домой. Мне придется взять Uber или такси. Я приеду в Лондон в 3 часа ночи.

Я прочесываю аэропорт в поисках потенциальных северо-восточных лондонцев, а моя застенчивость искореняется усталостью и бережливостью. Мне нужно найти кого-то, с кем я могла бы поехать домой. После нескольких неудачных попыток я натыкаюсь на Хайме, чилийца. Он говорит, что остановился у друзей в Лондоне, и называет адрес в трех минутах ходьбы от моей квартиры. Я вскрикиваю от радости.

Это венгерское чудо.

Хайме встает, возвращается с пивом и садится рядом со мной.

Он говорит мне, что работает с венграми, которые рассказали ему обо всех хороших, секретных барах и ресторанах, о которых туристы не знают. И о концертах живой музыки в маленьких заведениях по всему городу.

«Ладно, Хайме, для этого уже слишком поздно, – говорю я, поедая шоколадный батончик Mars. – Теперь твои знания мне ни к чему». Всякая застенчивость, которую я когда-либо испытывала, полностью испарилась: откровенно говоря, я ее преодолела. Уже полночь, а от меня все еще несет хлоркой (я не принимала душ после купальни, спасибо, что не осуждаете меня в это тяжкое время).

Отчаяние может связывать людей, но вы не можете его создать специально.

К счастью, меня настигло отчаяние.

Наконец объявляют номер нашего выхода на посадку, и мы направляемся к нему. Я четыре раза теряю паспорт в собственной сумке в очереди на посадку, потому что очень устала. Я прощаюсь с Хайме до Лондона и сажусь на свое место в самолете.

Я хочу начать сначала. Заказать поездку в неизвестном направлении и указать, что я хочу какой-нибудь вкусный и ультрадружественный город. Но в жизни не бывает неудачных дублей. Это урок, который я все еще изучаю как взрослый человек. Эта поездка состоялась. Эти дни были настоящими. Это и есть жизнь. Перестань вести себя так, будто это репетиция. Перестань ругать гуляш. У тебя нет второго шанса.

Чем я занималась в Будапеште? Да так, прогулялась по городу, посетила купальни, поблевала жареным хлебом.

После приземления мы выходим из самолета, и холодный лондонский туман окутывает меня, пока я пытаюсь надеть пальто. Ремень моей сумки развязывается, и я поднимаю глаза, чтобы увидеть Хайме, который ждет меня у двери. Он подскакивает ко мне и берет мою сумку, пока я пытаюсь влезть в пальто.

Существует теория, что для выживания на работе вам нужна «рабочая жена» или «рабочий муж», кто-то платонический, на кого вы можете рассчитывать в течение дня. Я думаю, что есть веские основания утверждать, что каждому из нас также нужен «Ryanair[75] -супруг». Просто дружелюбный человек, который ждет вас у двери, держит ваше пальто, пока вы завязываете шнурки, и говорит вам, что ваш паспорт в заднем кармане, куда вы его положили 30 секунд назад. Кто-то, с кем вы можете злиться и плакать, когда объявляют задержку рейса. Такие люди могут назначаться в момент покупки билета.

Мы с Хайме садимся в Uber, и нас обоих клонит в сон. Он начинает перечислять места, куда хотел бы приехать неожиданно (Мадрид, Вена, Буэнос-Айрес, а не Будапешт), а я напоминаю ему: если бы меня не было в Будапеште, он сейчас был бы в автобусе компании National Express, один.

Когда мы едем по Северной окружной дороге, он говорит, что я должна думать о поездке как о выборе красной или синей таблетки из фильма «Матрица». Синяя таблетка – это безопасность, счастье и комфорт. Красная таблетка – это страна чудес, свобода и неопределенность. Какую таблетку я хочу выбрать?

Я смотрю в окно на темный Лондон.

– Таблетку снотворного, – отвечаю я.

Водитель высаживает Хайме у дома его друга, и через несколько минут я уже в своей квартире, готовлю себе тосты с сыром в 4 часа утра.



Люди сходят с ума от Будапешта. В основном это парочки, которые держатся за руки, восхищаясь готической и неоклассической архитектурой, едят гуляш, пьют горячий шоколад, катаются по Дунаю ночью, а затем занимаются сексом на шикарных простынях. На самом деле, местоположение не имеет значения: с таким количеством окситоцина[76], циркулирующего в их крови, они бы влюбились и в Ковентри.

У меня не случилось приключения моей мечты в Венгрии. Ничего страшного[77], да и, вероятно, у меня в организме ни капли окситоцина.

Все места, которые я когда-либо любила, такие как Пекин или Мельбурн, я знала очень хорошо. Я так много лет смотрела на путешествия и приключения глазами моих самых экстравертных друзей, что перестала думать о том, что реально важно для меня, что мне действительно нравится в новых местах. Я люблю медленные путешествия. Мне нравится исследовать город или деревню в течение недели, а затем бродить снова по своим любимым местам, чтобы они казались мне родными. Мне нравится узнавать о местных жителях, как, например, о старике в Пекине, который водил своих птиц в парк, или парне в Сиднее, который выгуливал своих коз. В Будапеште не случилось чуда пребывания в чужом городе, потому что я знала: мое время там очень ограничено. У меня не было нескольких дней, чтобы тесно пообщаться с местными жителями или реально погрузиться в культуру. Я знала, что буду здесь только как турист, на выходные.

И хотя это не лучшая поездка в моей жизни, я вернулась в Лондон, чувствуя уверенность, что смогу позаботиться о себе, если понадобится. Что я иногда могу быть спонтанной. Что я могу завести себе друга, когда мне чертовски одиноко. И Ла-Ла Ленд, хотя и недосягаемый в этот раз, все еще можно найти.

Я так много смотрела на города и страны глазами других, экстравертов, что забыла, что мне самой нравится в путешествиях.

Согласно недавно проведенному исследованию, каждый второй путешественник считает, что самое лучшее в путешествии – это выйти из зоны комфорта. Я выходила из слишком многих зон комфорта в этой конкретной поездке, чтобы она действительно мне понравилась – возможно, я могла бы поехать в неожиданную страну, если бы мне можно было взять кого-то с собой, или насладиться новым местом, если бы мне было можно купить путеводитель. Может быть, я смогу путешествовать в одиночку и без всякого руководства, но если выберу пункт назначения сама.

Я слышала, что Мадрид – хороший город. Опера сейчас открыта, а местные жители считаются самыми дружелюбными в мире. И, кажется, они делают действительно вкусные сладости.

Так начинается описание задания в серии фильмов «Миссия невыполнима» об агенте Итане Ханте. – Прим. ред.

В английском языке la-la land – идиома, которая означает вымышленный мир, страну грез. – Прим. пер.

«Удиви меня!» – Прим. пер.

Культурный феномен Будапешта – бары, расположенные в исторических зданиях Еврейского квартала. Внутри сохранена оригинальная планировка, а дизайн собран при помощи блошиных рынков и свалок. Узнать подробнее: https://www.offbeatbudapest.com/budapest-city-guide/guide-to-ruin-bars-budapest. – Прим. ред.

Игрушка-пружина, созданная в 1943 году американским изобретателем Ричардом Джеймсом. – Прим. ред.

Название авиакомпании-лоукостера, рейсом которой, очевидно, летела автор. – Прим. ред.

Гормон, известный как «молекула любви». – Прим. ред.

В оригинале автор использует пословицу «Worse things can happen at sea» (В морях бывает и хуже) и добавляет: «Это основная причина, по которой я не согласилась на тот ночной круиз». – Прим. ред.

Шотландское мужество, или Стендап-комедия, раунд II

Уже почти полночь, когда я захожу в паб. Первое, что я замечаю: он почти пуст, за исключением пары, сидящей рядом со сценой. Конечно, хуже стендап-комедии может быть только стендап-комедия с 30 пустыми стульями. Я не была готова к такой версии ада.

Пара встает и берет свои пальто.

Я моментально к ним обращаюсь.

– Ребята, ребята, ребята. Ну куда вы? – спрашиваю я их. Я говорю как чувак, пытающийся заставить симпатичных девушек остаться на вечеринке.

– Мы только что видели ужасное выступление на открытом микрофоне, – извиняющимся тоном говорит девушка.

Парень печально кивает. Им около 25, и они очаровательны.

– И…? – подталкиваю я.

– Это было невыносимо, – отвечает парень с мягким шотландским акцентом.

– Меня заставили съесть банан, – делится девушка.

– Что? – Это настораживает. – Кто это с тобой сделал? Где они сейчас? Ты в порядке? – спрашиваю я, оглядывая комнату, как Шерлок Холмс.

– Не знаю, он вытащил его из своей волшебной шляпы и заставил меня съесть, – говорит она. Да уж.

– Мое шоу будет хорошим! И я не собираюсь заставлять тебя есть банан. Я обещаю.

Они оглядывают меня с головы до ног. Я смотрю на пустой паб, одинокие стулья и столы.

– Это мое второе выступление! Пожалуйста, останьтесь. Вы мне нужны, – говорю я, и мой голос становится все выше и выше. Я слышу кашель и смотрю направо.

Лили стоит в нескольких метрах и выглядит встревоженной. Я пугаю людей, в том числе собственных друзей. Я отворачиваюсь от нее. Нет времени на ее неодобрение. Ее манеры. Ее цивильность.

Я спрашиваю у этой пары имена, и они неохотно говорят мне: Адам и Дженни.

– Дженни, я обещаю тебе, что ты будешь смеяться. Адам, ты действительно нужен мне здесь.

Адам смотрит на Дженни. Дженни пожимает плечами. Они снова вешают пальто и садятся на свои места.

Итак, трансформация завершена. Раньше я боялась разговаривать с незнакомыми людьми, а теперь посмотрите на меня: я их запугиваю.

Понимаете, я хотела снова попробовать себя в стендап-комедии, потому что мой первый успех сбил меня с толку. Кем была эта девушка на сцене? Была ли это случайность? Смогу ли я на самом деле преуспеть в этом? И, что самое непонятное, нравится ли мне быть в центре внимания?

Мой второй концерт проходит на фестивале искусств Frindge в Эдинбурге. Я не знаю, почему подумала, что мой следующий концерт должен быть на самом большом и престижном фестивале комедии в мире. Это выглядит так, будто я выиграла свою первую партию в теннис против отца, а затем попросилась выступать на турнире Wimbledon.

Раньше я боялась разговаривать с незнакомцами, но все изменилось. Теперь они меня боятся.

Возможно, я еще не готова к этому.

Но Кейт проводит на фестивале вечер открытого микрофона каждую полночь и согласилась предоставить Лили, Вивиан и мне по пять минут на выступление.

В поезде у нас всех кружилась голова. Мы втроем остановились в квартире, найденной на сайте Airbnb, где и практиковали наши выступления друг перед другом, используя расчески в качестве микрофонов. Мы гуляли по городу, ели жареные бутерброды с сыром и хаггисом[78], пили горячий шоколад и наблюдали за самыми талантливыми комиками в мире.

Вчера Вивиан блестяще выступила перед публикой из 25 человек. Лили – перед 40 людьми. А теперь я выступлю перед Адамом и Дженни.

Сейчас 23:45, до начала шоу 15 минут. Я направляюсь прямиком в туалет, чтобы поговорить с самой собой. Я как Кларк Кент[79], но все, что я делаю, это кричу на себя в зеркало и возвращаюсь тем же человеком.



В итоге в зале восемь человек. Адам, Дженни, два звуковика, пара лет 40 из Шеффилда и две пьяные шотландские девушки, которые кажутся потерянными. Плюс Вивиан и Лили, которые сидят в первом ряду. И около 30 свободных мест.

Я чувствовала себя так уверенно после своего первого раза. И вдвойне уверенно после просмотра видео с выступления и осознания того, что большая часть моих внутренних страхов не была заметна зрителям. Ведущий выкрикивает мое имя, и я прохожу на сцену мимо бедных Дженни и Адама, вежливо хлопающих в ладоши. Ладно. Я к этому готова.

– Привет, – говорю я. – Как ваши дела?

Лили и Вивиан отвечают «ХОРОШО!» в обязательном верно-дружеском унисоне.

Я сглатываю. Мне так страшно, что я едва могу двигаться. Я не могу пошевелить ногами. Или руками. Я боюсь, что если сдвинусь с места, то сцена провалится подо мной. Наконец, я рассказываю свою первую шутку – о том, что я из Амарилло.

И ничего. Никакого смеха. Я ничего не слышу. Я даже произнесла эту фразу тем тоном, который всегда заставляет меня съеживаться у других комиков, самодовольным тоном типа «Разве это не смешно?». Почувствовав мою нужду, никто не засмеялся.

Продолжай, продолжай в том же духе. Я говорю еще одну шутку. Тишина. Представьте себе этот звук из фильмов, когда стакан ставят на стойку и раздается одинокий кашель в темноте.

Именно это я услышала.

А не смех.

Я собираюсь рассказать про то, каково быть американцем в Великобритании. Я стараюсь не терять темпа и выплеснуть часть энтузиазма, который, как сказала нам Кейт, так важен. Играйте по-крупному. Расположите их к себе.

– Итак, я не отсюда, – говорю я. – Но мне здесь нравится! Я очень люблю Англию!

Если бы я могла дать совет (и только один! один крошечный совет!), он бы заключался в следующем: когда вы выступаете в Шотландии, не заявляйте серьезно о своей любви к Англии.

Шотландцы не любят Англию.

– ФУУУУ! – кричат пьяные шотландские девчонки из первого ряда.

– ФУУУУ! – кричит бармен сзади.

Я смотрю на яркие огни, вижу отблески мертвых глаз, которые не смеются, и шотландцы освистывают меня. Просто дай мне умереть, Боже. Я не могу продолжать. Я нарушила общественный кодекс и теперь должна умереть.



– Не могу поверить, что Дженни и Адам видели меня такой, – я плачусь Лили, пока мы идем по Королевской миле. – Я обещала им, что буду хороша!

Лили ведет меня куда-то, где я могу выпить водки как можно быстрее.

– Те шотландские девушки в первом ряду были пьяны, – говорит Вивиан. – Клянусь, я видела, как одна из них чуть не упала, пока выходила из туалета. А потом ее подруга вошла в ту же кабинку. Они на наркоте. Ее было много. Очень много наркотиков.

Я ничего не говорю. У меня все еще кружится голова.

– А та пара из Шеффилда? Я даже не думаю, что парень говорил по-английски. Ты видела, как он молчал, когда ведущий задавал ему вопросы?

Как только мы приходим в нужное место, Лили начинает знакомить меня с людьми. Лили – экстраверт с большой буквы: она легко болтает с таксистами, парами в очереди на комедийные шоу и другими исполнителями. И мужчины, и женщины обожают ее. В какой-то момент Вивиан восклицает:

– Я не могу так больше! Лили слишком много разговаривает с незнакомцами! Если ты больше никогда их не увидишь, зачем беспокоиться?

Ну, во-первых, веселой Лили предлагают больше бесплатной еды, чем всем, кого я когда-либо встречала. Было бы обидно, если бы она не делилась, но она всегда это делает.

Каким-то образом ночь, когда я умерла на той сцене, стала одной из моих самых любимых ночей года. Около 4 часов утра мы с Вивиан и Лили возвращаемся в нашу квартиру по продуваемым ветром холмистым улицам Эдинбурга, задорно распевая песни невпопад.

Я не испытывала такого ясного, сильного чувства головокружительной близости и теплоты в новых дружеских отношениях со времен университета. После более чем 10 лет без него я думала, что те безмятежные дни прошли. Но это заставляет меня задуматься: неужели это и есть Ла-Ла Ленд? Мы встречались с веселыми незнакомцами, много смеялись, бродили по всему городу, заглядывали в разные бары и пабы и были в прекрасном городе, которого не знали.

В любом случае, если вы собираетесь пережить свое выступление на стендапе, вам помогут такие люди, как Лили и Вивиан, которые так будут представлять вас людям:

– Это моя подруга. Она комик, и она любит Англию – без дальнейших объяснений, заставляя вас понять, насколько нелепой может стать жизнь очень быстро.

Когда на следующее утро Вивиан и Лили забираются ко мне в постель с чашками чая в руках, меня переполняют эмоции. И не только потому, что они разбудили меня после трех часов сна. Я сказала Крису, незнакомцу, с которым много месяцев назад играла в «чувствительный теннис», что боюсь, что такой момент больше никогда не повторится.

– Все мои самые близкие друзья разъехались, или мы отдалились друг от друга. Теперь мне страшно, что у меня никогда не будет нового близкого друга, которому я могла бы что-то рассказать. Это печалит меня, – сказала я тогда. А еще я имела в виду: «А что, если у меня никогда не будет уютной близости с друзьями, которые забираются ко мне в постель с чаем и сплетничают о прошлой ночи?» Мне кажется невероятным, что четыре месяца назад я даже не знала Вивиан и Лили.

Лили – настолько экстраверт, что ее угощают едой больше, чем кого-либо, кого я знаю. К счастью, она всегда делится.

Приключение закончилось слишком быстро. Я возвращаюсь в Лондон раньше остальных. В поезде, впервые за несколько дней оставшись одна, я надеваю наушники и смотрю на побережье Шотландии, на скалистые утесы и широкие открытые пляжи, которые в ярком солнечном свете кажутся средиземноморскими.

Без отвлекающего внимания фестиваля и без Лили и Вивиан я вдруг расстраиваюсь из-за того, как плохо я выступила. Вся уверенность, которая появилась после моего первого выступления, теперь исчезла, растворилась в морском воздухе. После выступления для The Moth я чувствовала себя непобедимой. С тех пор так много всего произошло: я подружилась с незнакомцами, я поплавала с потенциальными новыми лучшими друзьями, я влюбилась в свои еженедельные занятия по импровизации. Но в Будапеште я также впала в мрачное настроение, от которого никак не могла избавиться, и на этой неделе рухнула с головокружительных высот своего первого в жизни комедийного концерта. Почему уверенность и оптимизм не могут идти с пожизненной гарантией?

Мне нужен мой наставник по комедии, пусть и помогающий мне в добровольно-принудительном порядке.

Я достаю телефон и пишу Филу о том, что случилось. Он сразу же отвечает.

«Аудитория этого фестиваля может быть жесткой. Особенно, если ты сообщаешь, что любишь Англию, – пишет мне Фил. – Никто не говорил, что это выступление будет простым. Не принимай слишком близко к сердцу, Джесс. У тебя за спиной выступление на Frindge, и ты все еще жива».

Правильно. Он прав. Именно так.

– Удачи, Джесс. Желаю, чтобы следующее выступление прошло отлично.

Ага, ладно. Мечтай дальше, Фил.

Шотландское национальное блюдо из бараньих потрохов (сердца, печени и легких), сваренных в желудке животного. – Прим. ред.

Персонаж комиксов DC, альтер-эго Супермена. В супергероя он перевоплощается в местах вроде телефонной будки или, как в случае с автором, туалета. – Прим. ред.

Чем дальше в лес… Интроверсии: интерлюдия из реальной жизни

Листья шуршат у меня под ногами. Я иду по лесу. Одна. На рассвете. У меня грязные волосы, я голодна, обезвожена и не знаю, где нахожусь.

Я так и знала. Я начала этот эксперимент, опасаясь, что год закончится для меня общением в лесу с волками и поеданием сорняков.

Я высоко поднимаю ноги, чтобы пройти сквозь густую листву, и смотрю на зеленую крону деревьев надо мной. Небо только начинает светлеть. Я стараюсь не думать о клещах и комарах. Затем я слышу шорох, который исходит не от меня.

Я замираю. На многие мили вокруг не должно быть других людей. Мне так сказали. Шорох резко прекращается. Я протираю глаза и, прищурившись, вглядываюсь в лес. Снова слышно шуршание листьев.

– Эээй? – тихо шепчу я в ужасе.

Вы слышали об интроверте, который целый год пытался стать экстравертом и в конце концов был убит в лесу?



Уиллоу – блондинка 25 лет с челкой-бахромой и пирсингом в носу. Она выросла в юго-восточном Лондоне: оторва в прошлом, полиаморна[80], либертарианка, носит оранжевую помаду. Та, кто начинает со встреч с незнакомцами на остановках в Нью-Йорке, а заканчивает – в джаз-барах в 4 утра.

Мы познакомились, когда работали в рекламном агентстве несколько лет назад. Она сидела позади меня, лицом в противоположную сторону. Ее любимым занятием было крутиться на стуле и совать нос во все мои рабочие разговоры, что безумно раздражало, потому что: а) она Лев по знаку зодиака; б) мне казалось, что она знает так много обо всем, несмотря на то, что на восемь лет моложе меня.

Уиллоу разговаривает со всеми, готова на все и говорит «да» всему, включая полумарафон без какой-либо подготовки в настолько жаркий день, что ее оранжевый лак для ногтей начинает плавиться. Она уверена, что все всегда будет хорошо и люди будут рядом с ней – и это, как ни странно, всегда происходит. Будь то путешествие автостопом из Лондона в Брюссель и ночевки в чужих квартирах или трип по Индии в одиночестве и татуировка своего имени на хинди, потому что у случайно встретившегося там незнакомца оказалась с собой машинка для тату. Уиллоу для меня – загадка.

Сейчас Уиллоу живет в Стокгольме, но мы договариваемся встретиться за кофе, когда она приезжает в город навестить семью. Я рассказываю ей о своем годе – о выступлениях, разговорах с незнакомцами, путешествиях в одиночестве, – и ее ответ звучит до боли знакомо.

– О боже, – говорит она, – но ты же все это ненавидишь.

– Знаю, – киваю я.

Уиллоу не совсем понимает, почему я ненавижу все это. Только за последние три месяца Уиллоу сказала «да»: рейвам, шотам с текилой в понедельник, каучсерфингу[81] в Копенгагене и спасению кошек. Мы совершенно разные – и она была одной из причин, по которым я вдохновилась начать этот год экстраверсии.

Как только мы выяснили, что я, по сути, согласилась делать то, от чего обычно убегала на высокой скорости, Уиллоу предлагает мне пойти в поход с ней и ее друзьями.

Несмотря на ее спокойный тон, я подозреваю подвох.

– Какими друзьями?

– Просто несколько девушек, с которыми я недавно познакомилась. Одна из них установила в лесу гигантский шатер. Мы уезжаем из Лондона, чтобы сбежать из города и… отправиться вместе в путешествие.

– Путешествие?

– Волшебные грибы, – говорит Уиллоу. – В лесу. На закате. Это будет духовный опыт.

Хммм.

– А ты не боишься, что они могут быть ядовитыми? – спрашиваю я.

Уиллоу объясняет, что одна из девушек, Эви, замужем за микологом[82], который занимается добычей местных волшебных грибов. А если мы подхватим болезнь Лайма? Клещи уже в спячке, говорит Уиллоу. А как мы доберемся туда? На машине ее отца. У Уиллоу есть ответ на каждое мое беспокойство.

– Думаю, тебе это пойдет на пользу, – говорит Уиллоу.

Она рассказывает мне, как психоделики используются для лечения людей с депрессией и посттравматическим стрессом.

– Стив Джобс принимал грибы, – заявляет она.

– А теперь он мертв, – напоминаю я ей. Уиллоу игнорирует эти слова.

Это типично для наших отношений.

Я никогда не принимала наркотики. Помимо воспитания чрезмерно заботливым китайским отцом и мамой-еврейкой и курса неврологии в университете, я еще с юности боялась, что хиппи, дилер или университетский приятель предложат мне наркотики и у меня разовьется зависимость. Ну, они все гипотетические, потому что люди в принципе очень редко предлагали мне наркотики. До этого момента.

Я не понимаю Уиллоу. Она готова ко всему, включая полумарафон без какой-либо подготовки в такой жаркий день, что у нее плавится лак на ногтях.

Я решительно отказываю Уиллоу, но, после того как мы расстаемся, не могу перестать думать о приглашении. В последнее время Лондон меня беспокоит: пыльный, многолюдный, грязный. Я все еще чувствую себя разбитой после выступления в Эдинбурге. Короче говоря, мне неспокойно. Чтобы расслабиться, я провожу выходные, читая 500-страничную книгу о психоделиках.

Я вспоминаю тяжесть одиночества, которое испытала в Будапеште. Как беспокоилась о том, что люди думали обо мне на сцене в Эдинбурге. Как освободиться от этих переживаний?

Но пробовать волшебные грибы? Я уже не знала, что и думать. В начале этого года я боялась незнакомцев, но поняла, что меньше людей хочет убить меня, чем я думала. Господи, теперь я люблю импровизировать. Я ни в чем не могу быть уверена. Я не могу всегда полагаться на свои реакции, потому что часто оказываюсь не права.

В книге о психоделиках я прочла, что плохие реакции встречаются обычно из-за передозировки вещества или вызывающей беспокойство окружающей среды, такой как переполненный ночной клуб или шумная уличная вечеринка.

– Там будут только девушки, в тихом лесу, вдали от города, – говорит мне Уиллоу в сообщении. – Вот почему мы его выбрали.

И все же я колеблюсь.

– Мы живем только один раз, – пишет Уиллоу.

Я отказываюсь принимать такое объяснение. Умираем мы тоже только один раз.

Но после особенно тусклого дня в Лондоне я провожу беспокойную ночь, ворочаясь с боку на бок, прислушиваясь к сиренам и громкому уличному шуму. Я не могу заснуть, беспокоясь о рабочих дедлайнах и моих налогах. Когда наконец светает, я сижу и думаю: я хочу поехать в лес.

Если я хотела быть максимально открытой в этом году, то, возможно, мне нужно применить эту открытость к моей реальной, повседневной жизни.

– Ты так много узнаешь о себе, – объясняет мне Уиллоу, словно говорящее лесное существо из сказки, которое случайно встретило меня в чащобе.

Я просто не уверена, у этого существа добрые намерения или оно тайно пытается отравить меня.

– Я так рада за тебя, – добавляет она.

Я совсем не хочу знать, что скрывается в моем подсознании, но через несколько дней упаковываю рюкзак, полный печенья, персиков и спрея от насекомых, и встречаю Уиллоу у ее машины. Уже на месте другая девушка – Кай. Она прислонилась к пассажирской двери и ест огурец – целиком.

Когда Кай узнает, что я никогда раньше не принимала психоделики, она вынимает огурец изо рта.

– Я так рада за тебя, – говорит она, кладя руку мне на плечо и глядя в лицо. Регулярность, с которой эта фраза повторяется, не помогает моим нервам.

У Кай лицо мудрой, но грозной богини и длинные растрепанные волосы. Кажется, она могла бы перенести вас через реку, если бы вы потеряли конечности на войне, или вылечить, если бы в вас попала стрела. Как дитя любви Китнисс Эвердин и путешественника Беара Гриллса. Она мне сразу понравилась.

Последней прибывает Джанет. Стройная девушка в строгом красном платье и гладиаторских сандалиях с огромным рюкзаком за плечами и большой сумкой.

Мы все запрыгиваем в машину Уиллоу: Кай открывает переднюю дверь, потому что даже мудрые богини Земли садятся спереди, если они приезжают первыми. Мы с Джанет остаемся на заднем сиденье, ее огромная сумка между нами.

И начинается.

Джанет начинает говорить, когда мы выезжаем на главную дорогу, и не замолкает на протяжении всей поездки. В итоге я знаю все о ее бывшем парне, работе, работе мечты, двух подработках, которые она взяла на прошлой неделе, работе, которую она не получила, мужчине, который живет в ее доме и учит ее водить машину, сообщении, которое он послал ей перед ее отпуском («Наслаждайся солнцем!»), какой в нем может быть подтекст, личном тренере, с которым она ходила на одно свидание, как она соблазнила его своим взглядом, видео на YouTube, которое научило ее, как соблазнять одним только взглядом, сколько детей у ее сестры, что прошло четыре месяца с тех пор, как она занималась сексом, что она ненавидит свою соседку по квартире, что она любит спортзал и психолога Джордана Питерсона.

– Мы живем только один раз, – пишет Уиллоу.

Я отказываюсь принимать такое объяснение. Умираем мы тоже только один раз.

Обычно мне нравятся люди, которые делятся многим. Они могут разрушить неловкое молчание и создать близость из воздуха. Но не так, как сейчас. В группе незнакомых людей всегда найдется один человек, который вам не понравится. Это не мое правило. Это закон. Закон Джанет.

Джанет начинает кричать о том, что ее влагалище нуждается в хорошей тренировке и что она собирается тайно вытащить свою внутриматочную спираль, чтобы забеременеть, вероятно, от своего ничего не подозревающего бывшего парня. Я больше не могу терпеть. Не поймите меня неправильно, но это самое интересное, что она рассказала за всю поездку. Я не могу с этим мириться. У меня кипит голова.

– Давайте послушаем музыку? – тихо спрашиваю я Уиллоу, пока Джанет пытается вдохнуть между фразами.

Уиллоу включает песню «Tropical Brainstorm» Кирсти МакКолл, и на несколько блаженных минут наступает перерыв.

Волшебные грибы запрещены в большинстве стран. И это хорошо, потому что в тот вечер мы доехали до Португалии, где они легальны. Не уверена, что вы это знали, но если очень постараться, вы можете доехать до Португалии из Лондона всего за несколько часов, что мы и сделали. Хотя Португалия и выглядит точь-в-точь как британский лес.

– Мне надо в туалет! – взвывает Джанет 10 минут спустя.

Разговор становится глубже, когда мы разминаем ноги на парковке. Кай, Джанет и мне чуть за 30. Другой закон называется «Закон страха из-за тикающих биологических часиков». Он означает, что мы неизбежно будем обсуждать, будут ли у нас дети и когда (хотя и не друг с другом). Но на этот раз все идет несколько иначе, чем обычно.

– Когда я пила аяуаску[83] в Перу, у меня было видение, как я в 35 держу на руках идеальную девочку, – делится Кай. – Поэтому я просто верю, что Вселенная позаботится обо всем.

Мне нечего сказать на это, так как я редко доверяю Вселенной что-либо. Вместо этого я выпаливаю первое, что приходит мне в голову из недавно прочитанной статьи.

– Беременность перепрограммирует твой мозг, – говорю я.

Кай спокойно улыбается мне.

Вернувшись в машину, Джанет делает глубокий вдох и снова начинает болтать, на этот раз о случаях, когда ее отец будет и не будет есть мясо. У меня очень хорошая память, и я расстроена, что буду жить с этой информацией до конца своих дней.

Мы едем по сельской местности (ближе к Португалии), я смотрю в окно и думаю: «Я верю, что Вселенная позаботится обо всем».

Вскоре пейзаж становится зеленым, густым, таинственным и волшебным.

Мы все смотрим в окна, наслаждаясь видом.

– Это же лес, мать его! – кричит мне в лицо Джанет. Затем она повторяет все это для своей публикации в Instagram.

Мы выезжаем на поляну, и Уиллоу едет по высокой траве, пока не добирается до припаркованного грузовика. Эви, уроженка Португалии, ждет нас.

– Добро пожаловать, – говорит она и по очереди обнимает каждую из нас. Она одета точно так же, как Шерил Стрэйд, героиня фильма «Дикая»: шорты и фирменные ботинки. Она излучает энергию Матери-Земли.

Из-за листвы здесь прохладно, тихо и темно. И жутко красиво – это такое место, куда меланхоличные подростки из какого-нибудь инди-фильма отправились бы, чтобы потерять девственность. Мы идем по густым сухим листьям, свет едва просачивается сквозь зеленую крону над нами, и вокруг ни души. Сквозь просветы между деревьями я вижу только лес.

– Вокруг нас сто акров земли, – говорит Эви. – Мы здесь совсем одни.

В глубине леса я чувствую, что поглощена природой, и это кажется волшебством. Мы идем около 10 минут, пока не добираемся до места, где стоит гигантская палатка и мужчина разводит костер. Тоби, муж Эви, подходит поздороваться. Это он добывал грибы, которые мы собираемся принять сегодня вечером. Он вручает ей вещи, желает нам удачи и говорит, что на много миль вокруг никого нет, поэтому мы должны быть в безопасности. А потом он уезжает.

Мы ставим сумки на землю, и Джанет объявляет, что хочет переодеться в психоделическую униформу.

Уиллоу отходит в сторону и начинает кружиться в лесу, Кай принимает позы йоги на нескольких упавших бревнах.

– Меня кусают комары! – кричу я им вслед.

– Комарам тоже нужно есть! – откликается Уиллоу, делая пируэт в куче листьев.

Я моргаю и вдруг вспоминаю тревожную цитату из телешоу «Студия 30»: «Никогда не уходи вместе с хиппи».

Для меня уже слишком поздно.

Позже той же ночью, когда мы устроились в нашем лагере, Кай говорит, что мы все должны сесть в палатке в круг и высказать свои намерения и страхи.

Джанет надела свой головной убор из шаманских перьев. Она жжет шалфей и размахивает им вокруг меня, чтобы отогнать злых духов. Не могу поверить, что я за этим наблюдаю. Дым окружает меня, и я кашляю. Неужели Джанет не знает, что она и есть злой дух? Она наклоняется и начинает втирать масло мне в лоб, пока все усаживаются.

Кай начинает первая и рассказывает о том, что у нее был трудный год и она устроилась на новую работу. Эви ненавидит свою семью и хочет освобождения. Уиллоу сомневается в своем недавнем переезде в Стокгольм и хочет найти объяснение своему решению. Джанет загадочно говорит:

– Мы очищаем то, что нам больше не служит – без дальнейших объяснений.

Наступает тишина. Они медленно поворачиваются ко мне.

– Я…

У меня голова идет кругом. Что я действительно хочу сказать, так это то, что я открыла свой мир для новых впечатлений и новых людей, но не уверена, что правильно учусь у них. Или не уверена в том, чему должна научиться. Часть меня все еще чувствует себя потерянной и встревоженной, несмотря на все эксперименты, которые я поставила в этом году. Я не знаю, буду ли когда-нибудь таким человеком, каким надеялась стать.

Вместо этого я говорю:

– Я боюсь многих вещей, которые сдерживали меня в моей жизни… Наверное, Уиллоу пригласила меня сюда, потому что я замкнутый человек…

– Нет, я пригласила тебя, потому что ты хочешь понять свою социальную тревожность. Открыть свой разум, – прерывает меня Уиллоу. – Кроме того, я люблю тебя и хочу поделиться с тобой этим опытом, – добавляет она.

– Оу, – отвечаю я. Честно говоря, я тронута.

– Я до сих пор удивлена, что ты присоединилась к нам, – делится Уиллоу. – Я никогда не думала, что ты согласишься.

Я тоже. Я тянусь, чтобы взять Уиллоу за руку, но Джанет хлопает в ладоши.

– Ну ладно! Давайте сделаем это! – кричит она, вставая.

Когда солнце начинает садиться, мы рассаживаемся вокруг костра. Эви протягивает мне маленький гриб, завернутый в липкую пленку. Я смотрю на него, а мой разум уже гудит. Я не хочу убивать мирную атмосферу в лесу, но мне страшно. Я пытаюсь убедить себя: их выбирал миколог. Его друзья уже поели из этой самой партии, и с ними все в порядке. Наверное.

Я смотрю на Уиллоу. Она ободряюще улыбается.

«Я верю, что Вселенная обо всем позаботится», – проносятся у меня в голове слова Кай.

Кай разворачивает свой гриб. Она начинает его есть. Уиллоу делает то же самое. Я оглядываюсь вокруг. На деревья. На большое небо над головой. Я разворачиваю гриб. Он был сорван несколько месяцев назад в этом самом лесу в Португалии, высушен и теперь превратился в твердый корень. Первое, что приходит мне в голову: он похож на кусочек пуповины. Почему? Почему мой мозг думает об этом? Как я могу положиться на волшебные грибы?

Прежде чем я начну обдумывать свое решение, я отламываю кусок гриба и жую его.

Солнце только начинает садиться. Болтовня постепенно стихает. Когда солнце совсем опускается за горизонт, на ясном небе появляются большие и яркие звезды. Это потрясающе. Они сверкают, и я чувствую себя очень-очень маленькой.

Джанет снова начала говорить.

Я откидываюсь назад, глядя в небо и молча злясь на ее бессмысленную болтовню. Почему мы не можем просто помолчать минутку и посмотреть на звезды? Почему я должна знать, что у ее отца непереносимость лактозы, у ее тети целиакия[84] и она ела ананас на завтрак? Можно ли заставить замолчать кого-то, с кем вы только что познакомились? Или заточить их голос в ракушку и выбросить ее в море?[85]

Представив себе это, я смеюсь так сильно, что начинаю плакать.

Грибы начинают действовать.

До тех пор, пока Джанет не начинает монолог о значении таинственного послания от соседа (повторяю, сообщение, о котором идет речь, было таким: «Наслаждайся солнцем!»). Я сдаюсь и роюсь в кармане в поисках наушников. Я включаю песню Лоры Марлинг «Wild Once».

Я поднимаю воротник пальто, чтобы заслонить Джанет от своего периферийного зрения, а голос Лоры заглушает ее. Я закрываю глаза. Я читала, что бэд-трипы[86] обычно случаются, когда вы боитесь, расстроены, не доверяете принимаемым веществам или не чувствуете себя в безопасности.

Грибы теперь действительно в моем мозгу. Прямо сейчас я нахожусь внутри музыки. Я плыву сквозь мелодии, сквозь голос Лоры и бренчание гитары, сквозь пустое пространство между нотами.

Больше, чем в любое другое время в моей жизни, я не контролирую ситуацию. По собственному выбору. И я в порядке.

Я открываю глаза и снова смотрю на огромное черное небо. Звезды мигают и покачиваются в такт мелодии.

У меня нет ни малейшего представления о том, сколько времени уже прошло. Мои веки тяжелеют.

– Грибы дают знак, что тебе нужно поспать! – кричит мне Уиллоу. – Иди спать. Грибы были выращены в этом лесу, и они знают, что тебе нужно.

Лесное существо заговорило.

Я киваю, бреду к своему спальному мешку в палатке и натягиваю на голову шапку. Я чувствую, как меня затягивает в дремоту, и быстро засыпаю.

В 5 утра я просыпаюсь, потому что хочу в туалет. Солнце едва взошло, и после долгой путаницы с молниями и возни с очками я наконец выхожу из палатки. Пока все спят, в лесу восхитительно тихо и красиво.

Только деревья, сухая листва и светло-голубое с оранжевым оттенком небо. Я иду к полянке. Вокруг больше никого.

Мои ботинки мягко скользят по листьям, и вдруг я слышу шорох в нескольких метрах от себя. А что, если это волки, которых я всегда боялась?

Я оглядываюсь.

И вижу его.

Олень. Благородный олень. Он красивый: рыжий, с большими рогами и карими глазами. Большой. И смотрит прямо на меня.

Мы глядим друг на друга. Он осматривает меня несколько секунд. Я стараюсь не шевелиться, чтобы не спугнуть его. Он останавливается еще на одну драгоценную секунду, а затем скачет в туман. Ушел.

В книгах о Гарри Поттере Патронус – это мощная магическая сущность, которую волшебники вызывают, чтобы отпугнуть злых дементоров. Патронус Гарри Поттера – олень.

И я только что видела оленя в лесу на рассвете.

Пожалуйста, не поймите меня неправильно. Что я имею в виду: я приняла волшебные грибы, Джанет – мой дементор, в лесу я встретилась глазами с оленем, и теперь я – Гарри Поттер.

Диванная Джесс мечтала о приключениях, хотя я не уверена, что это именно то, что она себе представляла.

Но встреча с этим одиноким оленем в лесу была захватывающей. Меня пробрало до мурашек. Так много всего должно было совпасть, чтобы на рассвете мы оба оказались в одном месте, глядя друг на друга, пока в тишине нас окружали деревья.

Интроверты жаждут близости, но часто не любят попадать в ситуации, которые могут привести к возникновению новых отношений.

Даже если в этом путешествии я не была, скажем, связана с Джанет, просто появившись и приняв в этом участие, я расширила свое самоопределение. Уиллоу сказала:

– Я удивлена, что ты пришла.

Я тоже.

Джанет сказала:

– Мы очищаем то, что больше нам не служит.

Оставаться замкнутой и говорить «нет» вещам только потому, что мне страшно, было бесполезно. Рассматривая небо в течение этих кратких мгновений тишины, глядя на звезды, я поняла, что интроверт и экстраверт – это ярлыки, которые могут быть больше несвойственны мне.

Интроверт, экстраверт – я поняла, что могу не подходить ни под один из ярлыков.

В этом году я уже сделала так много всего, что раньше считала невозможным. Но я все еще была собой. Мне все еще нравилось спокойствие, мне все еще нужно было вернуться домой после долгой социализации, я все еще любила встречи один на один за кофе больше, чем шумные вечеринки в переполненном пабе. Я не думаю, что снова решусь попробовать волшебные грибы в лесу, но в этот раз я рискнула, и это подарило мне один из самых волшебных моментов на следующее утро.



Позже в тот день, возвращаясь домой, мы останавливаемся в ресторане пообедать. Плохой ночной сон, кажется, заглушил болтовню Джанет. Затем она делает нечто неожиданное. Она задает мне вопрос:

– Джесс, ты так далеко от дома. Ты скучаешь по своей семье?

– Я… Да, я скучаю, – говорю я.

В течение 20 минут мы говорим о том, каково это – жить далеко от своих близких.

Вернувшись в машину, Джанет засыпает. Все спокойно, и я начинаю думать, что ошибалась насчет нее. Она выглядит безмятежной. Совсем не сумасшедшая. Она не так уж плоха. Я могла бы привыкнуть к ней, может быть, даже полюбить ее. Песни группы Fleetwood Mac тихо играют на заднем плане.



Джанет открывает глаза и поднимает голову, как по команде.

– Мне надо по-большому! – кричит она мне в ухо.

Я отворачиваюсь от нее и прислоняюсь головой к окну, вглядываясь в лес вокруг.

Экспекто патронум.

Система этических взглядов на любовь, которая допускает, что у человека может быть несколько романтических связей одновременно. – Прим. ред.

Изначально CouchSerfing – онлайн-сервис, члены которого ищут ночлег или предлагают остановиться у себя во время путешествия. – Прим. ред.

Микология – наука о грибах. – Прим. ред.

Галлюциногенный напиток из лианы, который делают шаманы племен Амазонки для «общения с духами». – Прим. ред.

Расстройство пищеварения, вызываемое употреблением глютена. – Прим. ред.

Отсылка к мультфильму «Русалочка», где ведьма Урсула заключает голос Ариэль в свой медальон-ракушку. – Прим. ред.

Слэнговое выражение для негативных психических переживаний, которые могут возникнуть при приеме психоделиков. – Прим. ред.

Искупление, или Стендап-комедия, раунд III

– Это ужасно. Оно внутри тебя. Это пятно на твоей душе. О да, теперь ты в полной заднице.

Я только что рассказала этой женщине историю моего шотландского унижения. Она очень переживает, а я это очень ценю, ведь она – один из моих любимых комиков.

Сара Бэррон считается новичком в комедии, но в этом году она была номинирована на премию «Лучший дебют Fringe». Она харизматична и с безупречным чувством времени.

Я обратилась к ней, потому что не могу закончить свой год с таким огромным, постыдным провалом на сцене того паба в Эдинбурге. Я не хотела, чтобы мое последнее воспоминание о выступлении на сцене было шотландской девушкой, которая показывала мне знак V пальцами[87].

Я не хотела, чтобы это был конец. Я хотела переписать свою концовку.

После того как я пережила лес с Джанет и глядела на огромное черное небо, я почувствовала себя маленькой, в хорошем смысле этого слова. Как будто я могу пойти на больший риск, и, несмотря на его исход, небеса не разверзнутся. Так почему бы не попробовать еще раз? Но мне нужно было поговорить еще с кем-то.

Когда я слышу, как Сара в интервью говорит, что она страдала от страха публичных выступлений, когда впервые пробовала себя в стендап-комедии 10 лет назад в Нью-Йорке, я понимаю, что должна встретиться с ней. Неужели у нее действительно была боязнь сцены? Она одна из лучших, кого я когда-либо видела вживую. Что же изменилось? Я должна была знать.

Как говорит Сара, когда она начала заниматься комедией в Лондоне, она обнаружила, что при трех выступлениях в неделю у ее мозга не будет времени бояться каждого концерта – и это помогло ей победить страх сцены. Это, как и рождение ребенка, заставляет смотреть на вещи по-другому (младенцы, воображаемое смертное ложе и все, к чему вы обращаетесь, чтобы пережить день).

– Я все время приходила и выступала с отвратительными шутками на открытом микрофоне. Может быть, зрители просто думали, что я странная пожилая женщина, но я чувствовала себя такой задирой. Я думала: «Никто из вас, идиотов, даже не догадывается, через что мне пришлось пройти». Я ощущала себя такой героиней – будто я родила! – рассказывает Сара.

Роды не являются для меня оптимальным вариантом. Кроме того, я откладываю их еще на год из-за обещания отцу.

Я рассказываю Саре о том, как мне страшно на сцене.

– Даже у самой тупой толпы есть образ мыслей. Если они учуют твой страх, значит, ты не главная, – рассказывает Сара.

– Я вообще не главная, – говорю я.

– Но ты можешь ею стать, – отвечает она.

Сара рассказала мне, о чем узнала, когда только начинала: ты так же хорош, как и твой последний концерт.

– И ты сейчас реально в дерьмовой ситуации. Ты не можешь взглянуть на нее с другого угла. И это чувство останется с тобой, пока ты не устроишь еще одно выступление, которое пройдет нормально, – говорит Сара.

Ну вот, опять то же самое.



The Cavendish Arms – заведение для комиков в Стокуэлле, южный Лондон. Это здание, где проводится соревнование в формате открытого микрофона Comedy Virgins[88]. Всего 20 юмористов, по пять минут каждый, соревнуются за один трофей. Здесь так много отчаяния, что им можно зарядить телефон телезвезды Кайли Дженнер на целую вечность.

Если ваше выступление длится больше шести минут, начинает играть песня Лудакриса «Move Bitch (Get Out The Way)»[89], чтобы вы наконец ушли со сцены. Что бы ни случилось, я не вынесу такого публичного позора. Некоторые люди никогда не оправляются от такого рода страданий.

Я беру с собой Сэма. Так бы я этого не сделала, но существует еще одно правило: если хочешь выступать, ты должен привести с собой друга. И он должен остаться на весь вечер, наблюдая за другими начинающими комиками. Я не могла навязать это кому-то из моих новых подруг, так что лучше рискнуть своим браком.

Я здесь, потому что Сара права. Эдинбургский концерт – пятно на моей душе. И это мой шанс на спасение.

Меня тошнит.

Ведущий вытаскивает имена из шляпы, чтобы определить, кто идет следующим, поэтому никто не знает порядок выступлений (и поэтому комики не могут сказать своим друзьям, чтобы они просто пришли на вторую половину концерта).

После каждого выступления, если зрителям нравится комик, они кричат: «Купите ему выпить!» Это простое действие дает комику право на столь желанный трофей в конце каждого шоу.

Когда зал заполняется комиками и их заложниками, я делаю глубокий вдох. Я отказалась от шикарных оксфордских рубашек и выбрала обычную футболку и джинсы, потому что это точнее отражает, кем я являюсь на самом деле.

На сцене ведущий размахивает статуэткой перед зрителями. Она маленькая и умещается на ладони. Мне нужна эта крошечная статуэтка. Это мое личное искупление после победы в трагической «Премии сидящих допоздна», которая положила начало этой саге длиной в год. Я хочу, чтобы она была в моих грязных маленьких лапках. Я хочу поставить ее на каминную полку (если я когда-нибудь смогу позволить себе квартиру с каминной полкой), чтобы люди заходили (если они будут когда-нибудь заходить ко мне) и я говорила:

– Ах, это? Это всего лишь небольшое напоминание о том времени, когда группа незнакомцев сделала меня своей королевой.

Ведущий вытаскивает первое имя из шляпы.

– Аплодисменты, пожалуйста, поприветствуем…

По моему телу пробегают мурашки.

– ДЭНИЕЛА ГИЛБЕРТА!

Прямо перед тем как ведущий объявляет каждое имя, мне становится плохо. По ходу вечера вероятность того, что это будет мое имя, возрастает экспоненциально, но мое имя никак не вытаскивают. Это настоящая пытка. Уже 45 минут у меня гипервентиляция. Как они могут так поступать с нами?

На этот раз я в обычной футболке и джинсах – они лучше отражают меня настоящую.

Уже выступили 10 человек, а значит, осталась еще половина. Я вся разбита, волосы спутались, потому что я часто провожу по ним руками, подводка размазана, губная помада давно стерлась из-за того, что я пью воду, ведь во рту сухо. Я пытаюсь вспомнить свое выступление. Я вся вспотела. Я должна быть следующей, думаю я, когда ведущий называет еще одно имя.

Но это не я. Ведущий вытаскивает имя 12-го комика. А потом 13-го.

Какая королева сейчас правит в Англии? Может ли она убить меня?

– Аплодисменты, пожалуйста, поприветствуем…

Я настолько обессилена, что даже не узнаю собственного имени. Сэм сильно хлопает меня по ноге. ОЙ!

Я бросаюсь к сцене. По пути я пытаюсь махать руками, будто я действительно в нетерпении, хладнокровна, уверена в себе и просто веселый человек, но у меня есть силы поднять только одну руку.

Я поднимаюсь на сцену и беру микрофон у ведущего. Ну, поехали. Теперь начинается очищение души от пятен.

Вы когда-нибудь видели что-то печальнее, чем женщина, одна поющая тоненьким голоском «(Is This The Way To) Amarillo» для себя на сцене перед аудиторией, полной апатичных миллениалов в модных кроссовках?

Не видели.

Однажды в отпуске я случайно проехала по пешеходной улице в Италии. Старые итальянские дамы начали бить по машине своими сумочками, а итальянские мужчины в гневе и разочаровании дубасили по ветровому стеклу. Я продолжала кричать им:

– ДА, НО ЧТО ВЫ ХОТИТЕ, ЧТОБЫ Я СДЕЛАЛА СЕЙЧАС? У МЕНЯ НЕТ ДРУГОГО ВЫБОРА, КРОМЕ КАК ЕХАТЬ ДАЛЬШЕ!

Сейчас похожая ситуация, но на этот раз я пою толпе из 20 с чем-то человек с каменными выражениями лиц, которые взглядом умоляют меня остановиться. Одна женщина в первом ряду даже закрывает лицо волосами, чтобы спрятаться от моих шуток.

Я словно тону. Я не помню даже, какие именно шутки рассказывала. Все стало черным.

Я проговариваю шутки на полной скорости и вдруг наконец слышу смех. Едва слышное хихиканье зрителей, когда я описываю сильные чувства, которые я испытала к актеру Хью Гранту после просмотра фильма «Четыре свадьбы и одни похороны» в детстве.

В конце концов я вставила микрофон обратно в стойку и побежала в зал, чтобы занять свое место. Сэм успокаивающе обнимает меня. Утешительные обнимашки. Затем вдруг:

– Купите ей выпить! – кричит мужчина позади меня.

Я спасена! Если вы так же хороши, как и ваше последнее шоу, то этот человек – доказательство, что это шоу не было полным провалом. Я ошеломлена.

Вечер принимает неожиданный оборот. Каждый из следующих комиков выступает все страннее предыдущего. На сцену выходит женщина, и зрители, включая меня, не могут понять, шутит она или нет. За ней идет мужчина, который пытается объяснить более глубокий смысл рэп-текстов, но забывает все слова. Он обхватывает голову руками, пытаясь вспомнить, и умирает прямо на сцене. Приходит женщина и притворяется сексуальной малышкой. Хватит уже.

Этот зал – кладбище скомканных списков желаний. Наконец пришло время для церемонии вручения статуэтки. Традиция гласит, что в конце шоу артисты, которых публика выбрала для «покупки выпивки», поднимаются на сцену и проходят через унизительные «аплодисменты»: публика хлопает своему любимому комику, а тот, кто получил больше всего оваций, объявляется победителем.

В моей средней школе был похожий процесс оценки чирлидерш, за исключением того, что они должны были делать колесо по всей длине спортзала перед всей школой. Я поклялась никогда не участвовать в чем-то столь унизительном, но не учла катастрофической глупости, которая пришла ко мне с возрастом.

Я так близка к трофею. Я соревнуюсь с четырьмя мужчинами, поэтому должна победить, чтобы уничтожить патриархат. Я сжимаю кулаки. Ведущий жестикулирует в мою сторону, как будто я ценная ваза, которую он пытается продать, прося аудиторию хлопать.

Но что это? Зрители аплодируют. Мне. Неужели у меня действительно все получилось? Удалось ли мне одержать победу в самый тусклый комедийный вечер в истории и прикарманить этот сладкий, сладкий золотой трофей?

Ну, нет.

В реальной жизни случается так: даже если на тебе толстый слой помады и туши от NARS и ты первая, кому хлопают, в конечном счете ты проигрываешь 16-летнему ямайскому подростку, который выступил всего с парой шуток, но держался как телеведущий Дэвид Аттенборо. Он стал нашим чемпионом.

Ты мрачно спускаешься со сцены, идешь домой, долго принимаешь душ, ешь карбонару, понимаешь, что в кухонном шкафу снова завелась мышь, и засыпаешь, мечтая о Шотландии.

Пол однажды сказал мне: «Страх быть отвергнутым хуже, чем реальность».

Со всем уважением, я не согласна.

Но мы можем пережить отказ. Это как отравление. Вы чувствуете себя хрупкими и полными дерьма и не хотите, чтобы кто-то прикасался или смотрел на вас в течение примерно трех дней. Но затем просыпаетесь, открываете шторы, видите солнце и понимаете, что хотите съесть рамэн и посмотреть, сколько воды ушло из организма, пока вы чахли.

В школе я поклялась не участвовать в таких унизительных вещах. Но не учла, что с возрастом приходит еще и глупость.

Чтобы почувствовать себя лучше после выступления в Cavendish Arms, я иду на фильм «Безумно богатые азиаты» и тихо ем конфеты Maltesers. Я была просто безумной, грустной азиаткой, плачущей в кино.

В фильме на большой вечеринке, устроенной богатой семьей, две женщины устраивают кипиш из-за какого-то кактуса.

– Он цветет в полночь раз в году! – кричат они, подзывая других полюбоваться этим зрелищем.

Я сажусь прямее.

Это растение – мое тотемное животное.

Однажды вечером на площади Пикадилли я была очень, очень хороша. У меня даже есть видеодоказательство. Оно шокирует меня всякий раз, когда я смотрю его.

После фильма я пишу письмо своему брату Аарону (он палеоботаник, а не самый смешной брат) и прошу рассказать мне больше об этом мистическом растении из фильма.

Он отвечает:

«У цветка таньхуа (также известного как ночной цветущий эхиноцереус, или “Царица ночи”) белые цветы, которые цветут один раз в течение нескольких ночей в году. Цветы умирают, но кактус остается живым и снова цветет в следующем году».

Я никогда не собиралась быть исполнителем высшего класса. Я не хочу тратить свои вечера на просмотр часов плохой комедии ради пяти минут выступления на сцене. Я не прирожденная артистка.

Но в определенные ночи я могу цвести. По общему признанию, это было не столько эфемерное преображение, сколько строгий процесс агрессивного груминга[90], бодрящих бесед перед зеркалом, многочасовых тренировок, утренних криков в подушку и борьбы с желанием пнуть моего мужа. Но для меня это все равно было цветением.

Недавно я смотрела документальный фильм о первой норвежке, покорившей Эверест. Она говорит ведущему Бену Фоглу:

– У меня есть это чувство, и я все еще могу к нему обратиться. Я могу испытать его, если мне это нужно.

Несмотря на то, что комедия дважды ужалила меня, когда я вспоминаю первый вечер на сцене, вижу эту уравновешенную версию себя. Я могу взывать к ее уверенности, когда она нужна мне больше всего. А если я стану чересчур уверена в себе, то могу вернуться в Шотландию и снова провалиться.

Я могу воззвать к той уверенности, если она мне понадобится. А если стану слишком самоуверенной, всегда можно повторить Шотландию.

Есть что-то бодрящее в том, чтобы делать то, чего все остальные боятся. Если все скажут «Не ходи в спальню, там медведь!», а ты такой: «Все в порядке, я могу с ним справиться» – в этом и есть сила. Даже когда медведь терзает твою ногу и ты истекаешь кровью, по крайней мере, ты понимаешь, что сразился с великолепным ублюдком. Некоторые люди никогда не увидят медведя. Некоторые даже не зайдут в спальню.

Лили сказала, что для нее стендап был на 50 % самым напряженным, а на 50 % – самым забавным, что она когда-либо делала. Для меня было скорее 85 и 15 % соответственно.

Лучшей частью для меня была близость дружбы, выкованной в огне публичного унижения. У меня не было «рабочих» мужа или жены с тех пор, как я встретила Сэма и он оказался моим реальным мужем. Мои Ryanair-отношения с Хайме были прекрасными, но мимолетными. Теперь у меня есть Лили и Вивиан, мои две комедийные жены.

Когда я пишу им о Cavendish Arms, Лили сразу отвечает:

– Каждый, кто выигрывает трофей с первой попытки, остается высокомерным и разочарованным.

В жизни каждого должен быть такой человек, как Лили.

Знак «виктория», который обычно означает победу или мир, в англоязычном сознании также может быть оскорбительным, если показывается тыльной стороной ладони к собеседнику. – Прим. ред.

«Комедийные девственники». – Прим. пер.

«Шевелись, сучка (проваливай)». – Прим. пер.

Способ ухаживания у млекопитающих, когда одна особь выбирает насекомых, перебирает шерсть у другого, знак особой близости. Также это комплексный гигиенический уход за домашним животным (стрижка, купание и т. д.). – Прим. ред.

Званый ужин, или Вечеринка

Мой год почти закончился. Стендап-выступление состоялось, подход к незнакомцам был найден, дружеские свидания посещены, участие в импровизации состоялось, Дунай увиден, волшебные грибы поглощены, мероприятия по нетворкингу вытерплены. Я унижалась, оправдывалась, возносилась и даже публично купалась несколько раз. Я уже начала думать, что со мной что-то не так.

Целых 11 месяцев. А теперь пришло время.

Время финала: званый ужин в моей квартире, где соберутся люди, с которыми я встречалась в течение этого дикого (в прямом и переносном смысле) года.

Званый ужин – явление социальное, непредсказуемое и требующее принятия многих решений одновременно. Все то, от чего интроверты не в восторге. Для меня это означало так много аспектов, за которыми нужно будет следить в течение вечера: я боялась приготовить невкусную еду (вполне рациональный страх – у меня регулярно подгорают блюда), стать заложницей своих гостей (есть ли у меня способ побега из своего собственного дома?), устроить неинтересную вечеринку (что означало бы, что я неинтересна), быть разоблаченной своим собственным окружением (что, если я оставлю где-нибудь лежать свой ретейнер?) и нечто поистине ужасающее – боялась смешивать людей из разных социальных групп.

Должно быть слово, обозначающее страх объединения ваших социальных кругов. Если страх длинных слов, жестоко названный «гиппопотомонстросесквипедалиофобия», получил свое собственное название, то и этот страх тоже должен быть признан.

Вы думаете, у вас нет такого страха? Просто представьте, что каждый человек из списка ваших друзей на Facebook находится в одной комнате и спрашивает остальных, откуда они вас знают. Ваши родители. Ваши коллеги. Ваши лучшие друзья детства. Ваши соседи по квартире. Ваши бывшие. Ваши друзья, которые слишком круты для просмотра «Ешь, молись, люби», и ваши друзья, которые называют «Ешь, молись, люби» своей Библией. Благочестивые прихожане и полиаморные пары. Друзья, которые смотрели «Звезда родилась» пять раз в кино, и ваш босс, который считает этот фильм полным клише. Друзья, которые думают, что Аднан Коч[91] определенно совершил преступление, и друзья, которые не будут общаться с теми, кто считает его виновным. Ну, вы поняли. А теперь представьте себе, что ко всему этому добавятся обсуждение границ Ирландии, плохая запеканка и немного алкоголя.

Ну, что думаете сейчас?

Одна только мысль об этом заставляет меня сходить с ума, потому что в этой комнате я найду ответы на все неудобные вопросы: все эти люди считают меня разной? Если да, то какой версией я буду, когда мы все соберемся вместе? Что, если они полюбят друг друга больше, чем они любят меня? Кому я лгала, что читала «1984», и кто знает правду?

Я спрашиваю окружающих, чтобы понять, чувствуют ли другие люди то же самое. Все мужчины говорят мне, что переживают по этому поводу, когда устраивают мальчишники.

– Папы, дяди, друзья, друзья друзей, коллеги, друзья детства, братья, товарищи по футболу, брат невесты – это кошмар, – рассказывает мне один из них. – Ты не знаешь, как себя вести – быть громким или спокойным.

Я испытываю облегчение, узнав, что не одинока в этом, хотя думаю, что многие экстраверты не испытывают такого страха, потому что им больше нравится проводить время в группах. Кроме того, есть психопаты, которые отправляют одно приглашение всем своим 700 друзьям в Facebook: «Выпьем за мой день рождения в эту пятницу! Чем больше, тем веселее!» Пока я обдумываю это, Джори говорит мне, что отправляет подобные приглашения, и теперь я должна переосмыслить нашу дружбу.

Собрать разные социальные круги в одной комнате – мой страшный сон. Кому из них я врала, что читала «1984»?

Для завершения моего года это не может быть просто старомодной вечеринкой. Я должна наполнить вечер атмосферой праздника, чтобы люди действительно пришли. Мой день рождения только через несколько месяцев. Каникулы слишком загружены. Я знаю, что не могу сказать: «Я уже год провожу социальный эксперимент на себе (и вроде как на вас), и мне нужно собрать вас всех в одной комнате, накачать алкоголем и понаблюдать за результатами».

И тут меня осеняет. У меня есть ключ к приглашению британцев на ужин ко мне домой. Главный козырь.

Туз в рукаве. Припасенный трюк. Секретное оружие.

День благодарения.

Британцы считают День благодарения волшебным праздником, потому что у них его нет. Атмосфера праздника навеяна американскими фильмами, где чудаковатые семьи всегда собираются в огромных кирпичных домах с задними двориками, надевают уютные джемперы, засыпают в кроватях, заваленных нереальным количеством мягких, роскошных подушек.

Я тоже хочу этого мифического Дня благодарения, но его не существует. Просто у нас не так много подушек на кроватях. Но британцы этого не знают. Я буду соблазнять их таинственными закусками, такими как тыквенный пирог и сладкий картофель с мини-маршмэллоу.

Это идеальная приманка.

Это также означает, что я смогу поесть в 2 часа дня, а не вечером. Это немного расслабляет. Давление из-за проведения целого ужина – это стресс. А обед? Обед – это не так важно. Если я провалюсь на обеде, люди будут жить.

Настороженная после попытки организовать провальное массовое свидание с двадцатью женщинами, я забрасываю удочку. Мое приглашение против свадеб, праздников, дней рождения и рабочих поездок. Дрожа, я приглашаю 25 человек, с которыми познакомилась в этом году.

Приглашения разосланы. К сожалению, Пол, Вивиан и Лили в отъезде. Но 10 человек соглашаются прийти.

Джермейн и Тони – с моего курса комедии. Муж Тони, Роб. Лора, Лиз и Кэролайн с импровизации. Чарльз, мой наставник по путешествиям. Бенджи, психиатр-комик, и его подруга Сильвия. И, конечно же, Сэм.

А это значит, что в моей квартире действительно будет 11 человек.

Я считаю количество тарелок, которые у меня есть. Пять.

Суровая реальность.

Поскольку я никогда раньше не устраивала званых обедов, мой пример – это шоу «Званый ужин». Как я уже говорила ранее, когда я переехала в Лондон и не могла работать, я была одержима этим реалити-шоу. В каждом эпизоде четыре-пять незнакомцев в течение недели по очереди устраивают званый ужин в своих домах для остальных участников. В конце каждого вечера конкурсанты оценивают друг друга (качество еды и мастерство принятия гостей) на задних сиденьях такси по пути домой. Участник, набравший наибольшее количество очков за неделю, получает приз в размере 1000₤.

В моем любимом эпизоде мужчина средних лет по имени Питер, рассчитывающий на победу, обнаруживает, что он занял последнее место. Он злится на победительницу. С испепеляющим взглядом, бегающим между ней и камерой, он произносит речь:

– Наслаждайся деньгами, надеюсь, они сделают тебя очень счастливой. Боже мой, какая грустная маленькая жизнь… Ты полностью испортила мне вечер ради денег, и я надеюсь, что ты потратишь их, чтобы получить несколько уроков изящества и приличия, потому что ты подобна грузовику, идущему задним ходом.

Это планка, которую я установила для себя. Если никто не произнесет «Господи, какая грустная маленькая жизнь…», я буду считать, что вечер удался.

Формат ужина в этом телешоу строго такой: закуска, основное блюдо, десерт. Затем следует ужасная принудительная деятельность вроде караоке или танцев. Почему они никогда не показывают, как конкурсанты кричат и плачутся своим матерям по телефону, когда соус не густеет? Конечно, это определяющий момент любой подготовки к обеду.



Этим летом мы с Сэмом ужинали на уличной веранде кафе River по подарочному сертификату, который мой брат и его жена подарили нам на Рождество. Это был теплый, благоухающий вечер, как раз перед закатом, когда случилось два удивительных момента. Сначала официант поставил передо мной тарелку с пастой и трюфелями. А потом я подняла глаза как раз в тот момент, когда ресторанный критик Найджела Лоусон прошла мимо нашего столика, разглядывая мою пасту.

Это было так, словно святой покровитель вкусной и декадентской пасты благословил мою тарелку. У меня закружилась голова, как будто меня коснулся ангел. Паста была божественной, и одобрение Найджелы увенчало этот вечер.

Найджела, как мы все знаем, является воплощением уюта, комфорта и утонченности. Королева званых обедов. Домашняя богиня. Моя наставница по принятию гостей явилась мне.

Но это было летом. Когда все казалось возможным, а этот званый обед – таким далеким.

Когда приходит время планировать ужин на День благодарения, моя наставница находится на другом конце света. Найджела на гастролях в Австралии. Как если бы она не могла лично помогать каждой обеспокоенной женщине, устраивающей званый ужин.

Неважно. Она улыбнулась моей пасте, да будет так. Она будет моим духовным наставником. Я изучаю ее сайт, книги и телешоу.

Найдя видео с ее советами ко Дню благодарения, я подробно изучаю его. Другими словами, я следую им точь-в-точь с невероятной преданностью.

– Если бы ты кого-нибудь попросила принести десерт, я думаю, они были бы в восторге, – говорит Найджела.

Я пишу Лоре, девушке с синими волосами с моих занятий по импровизации: «Принеси свою фирменную выпечку».

Затем своей подруге Тони с курса комедии: «Принеси тыквенный пирог».

Это было легко.

Затем Найджела говорит, что ей нравится поддерживать непринужденную атмосферу, прося всех ходить босиком. Это я могу сделать.

Я изучаю ее книги и делаю заметки, как школьница, готовящаяся к экзаменам. Решаю приготовить запеченную индейку с пряностями по ее рецепту, а затем впадаю в шок, когда вижу рецепт окорока в Coca-Cola. Варить окорок в газировке? Это же такое извращение, так смехотворно, так вредно. Так по-американски. Я добавляю его в меню.

Потом я заказываю стол, за которым сможет сидеть больше людей. Я одалживаю тарелки и столовые приборы у Ханны (новой лучшей подруги) и ее мужа, соседей снизу, которые тоже приглашены, но уезжают в отпуск.

И, самое главное, я притворяюсь, что все под контролем, хотя понятия не имею, что делаю.

Когда дата приближается, я понимаю, что Найджелы на экране мне недостаточно. Мне нужен настоящий наставник. Кто-то, кому я могу признаться в своих страхах. Кто-то, кто может научить меня правильному принятию гостей. Кто-то, кому я смогу плакать по телефону, если индейка окажется сырой.



В стиле письма мы с журналисткой Долли Олдертон совсем разные. Как и в 3D-формате. Долли оказывается блондинкой ростом 180 см. Мой рост – 157 см, и я брюнетка. У нее шелковистые длинные волосы, густые черные ресницы, и она носит пышные платья. Если в сушилку для белья бросить ее и грязное полотенце, которым вытирали моторное масло, через час появлюсь я – сморщенная, скомканная, застенчивая и дрожащая. Чуть больше домового, но меньше супермодели.

Самое главное – притворяться, что все под контролем. Хотя по факту я понятия не имею, что делаю.

В ее книге «Все, что я знаю о любви. Как пережить самые важные годы и не чокнуться» она рассказывает про свою жизнь, полную вечеринок, званых обедов, свиданий, танцев всю ночь, музыкальных фестивалей и разговоров с незнакомыми людьми в пабах. Она регулярно делает все то, что мне пришлось попробовать из-за своего кризиса четверти жизни.

Долли влюбилась в организацию званых обедов в подростковом возрасте. Она говорит, что чувствует себя счастливее всего у плиты, приглашая своих друзей и неся ответственность за их хорошее настроение. Я не знаю, делает ли это меня счастливой, потому что такого у меня никогда не было.

За три дня до ужина в честь Дня благодарения я звоню Долли. По телефону, пока она ждет поезда на вокзале, я объясняю ей свою ситуацию: я застенчивый интроверт и хочу пригласить 10 незнакомых друг с другом людей на вечеринку.

И повар из меня так себе.

Долли чувствует безотлагательность и страх в моем голосе и мгновенно превращается в моего официального гида по этому миру. Она быстро начинает сыпать советами, будто я только что сообщила ей, что нам нужно обезвредить бомбу и только она поможет мне это сделать.

– Так, еще важно составить хороший плейлист. Меня поражают званые обеды, где не играет музыка, а над головой просто горит лампочка. Нужно, чтобы был включен альтернативный свет, зажжены свечи и играл отличный плейлист с музыкой, которую люди любят, – говорит Долли.

Я даже не думала о музыке и освещении. Я знаю еще меньше, чем думала. Я начинаю записывать все, что говорит Долли, дословно. Нельзя терять ни минуты.

– Лучшее, что ты можешь сделать, любовь моя, – это сделать все заранее. Подготовь холодные закуски, чтобы вы могли предварительно расставить их на тарелках. Для основного блюда выбери что-то, что готовится медленно, – советует она.

– Сделай что-нибудь на подносе или в горшочках, чтобы можно было легко поставить на стол. Не делай гарнир в стиле шефа Оттоленги – этого никто не хочет. Люди просто хотят вкусной еды, вроде лазаньи. И НЕ ГОТОВЬ ризотто.

Я пишу слово «ризотто» и зачеркиваю его.

– Подай сырную тарелку. Просто возьми три сыра, тебе больше не нужно: один твердый, один с голубой плесенью и один мягкий, – диктует Долли. Я точно последую этому совету.

– С точки зрения десерта – не делай ничего навороченного. Просто купи пудинг или хорошее мороженое, чтобы тебе не нужно было ничего делать в этот день или надолго покидать своих гостей.

К счастью, я уже поручила это дело Лоре и Тони. Когда я признаюсь Долли, что на самом деле это не просто званый обед, а моя первая вечеринка, я слышу, как она глубоко вздыхает.

– Сходи в магазин Sainsbury’s за день или два до события – убедись, что у тебя есть фольга для запекания и много средства для мытья посуды. Не начинай мыть посуду, пока все не уйдут, купи побольше вина, даже если знаешь, что кто-то принесет, – продолжает она. – Ты же не хочешь, чтобы алкоголь закончился.

Эта женщина – героиня.

Признаюсь, я боюсь того, как будут вести себя другие люди. Как она может гарантировать, что разговор будет продолжаться?

– До принятия гостей я прорабатываю различные связи между различными людьми. Иногда хозяевам приходится действовать как социальная смазка. Порой тебе нужно быть человеком, который произносит «О, ты говорил, что хочешь поехать в Мексику в этом году!» и «Крис, ты же ездил в Мексику на прошлое Рождество?».

О, Перпетуя. Это Марк Дарси[92].

– Все думают, что социально расслабленные люди не задумываются о таких вещах, но перед тем как пойти на свидание, я всегда запасаюсь примерно пятью забавными историями, которые можно будет рассказать, если разговор не пойдет.

Я никогда не думала, что уверенные в себе, общительные люди делают это, если только не собираются на вечерние ТВ-шоу. Приятно представить, как самые очаровательные люди, которых я знаю, рассказывают друг другу истории о своих путешествиях.

– Так трудно представить себе уязвимыми людей, которых мы считаем успешными, – говорит Долли. – Когда мы видим идеальную хозяйку, сложно вообразить, что она составляет меню или думает о темах для разговора, но именно это и делают люди.

Долли – одна из тех женщин, которых я считаю успешными и безупречными хозяйками. То, что она рассказывает, меня невероятно успокаивает.

Я хочу спросить у нее про еще одну вещь. Игры. Несмотря на свою застенчивость, я люблю игры на вечеринках, потому что они могут связать гостей и снять напряжение с разговоров, которые на самом деле истощают меня. Когда я спрашиваю ее, в какую игру она посоветовала бы сыграть, ее тон меняется.

– Я типичная англичанка, так что терпеть не могу организованные развлечения, – признается Долли.

Почему все британцы так говорят? Разве крокет, поло и футбол – это не организованные развлечения? Почему все веселье должно быть хаотичным?

– Хотя подожди – мы каждый год устраиваем большой рождественский обед и играем в «Кто в мешке?»[93], а это очень весело.

Я считаю это молчаливым одобрением игр и двигаюсь дальше. После того как мы закончили разговор, я составляю меню, а затем заказываю в Sainsbury’s все, что порекомендовала Долли. Я покупаю два стула в благотворительном магазине, чтобы всем было где сесть. Я переношу лампу из спальни в гостиную, чтобы нам не пришлось пользоваться основным светом.

Я пролистываю книгу Найджелы «How to Be a Domestic Goddess»[94] и чувствую, что мне нужно призвать ее дух. Я решаю испечь брауни по ее рецепту. Только для меня – ну, как обычно. Я растапливаю темный шоколад и масло на плите. Я босиком, волосы распущены, спокойна, словно постигаю дзен на кухне. Тесто липкое и пахнет потрясающе. Я наливаю его в форму и ставлю в духовку.

И нахрен все сжигаю.



Мне доставляют 5-килограммовую индейку замороженной, чего я никак не ожидала, и я чуть не надрываю спину, пока несу ее наверх. Я понимаю, чтобы разморозить ее вовремя, я должна погрузить ее в холодную воду и менять воду каждые 30 минут. Она требует больше внимания, чем младенец.

«И купи побольше вина. Тебе же не хочется, чтобы алкоголь закончился в самый неподходящий момент».

Я переживаю о плейлисте, но затем нахожу один под названием «Найджелиссимо», полный сексуальных итальянских песен в стиле джаз. Это прекрасно. (Пользователя на Spotify зовут Марк Роман – подпишитесь на него немедленно. Вы будете чувствовать себя так, будто наслаждаетесь летней ночью в Риме, одетые в шелковое платье с открытой спиной, и потягиваете негрони после занятий любовью с итальянцем по имени Джованни. Самое главное, не так, будто втираете в большого мертвого ребенка индейки холодное масло.)

Принимая совет Долли близко к сердцу, я готовлю закуски с колбасой, яблоками, луком и грибами накануне. Чарльз, мой наставник по путешествиям, не переносит глютен, но я использовала безглютеновый хлеб. Я чувствую себя самодовольной, когда смотрю на блюдо, приготовленное за целый день до вечеринки.

Вместе с Сэмом мы также подготавливаем гигантскую индейку заранее. Раздается очень много криков. После пары сложных маневров нам удается засунуть ублюдка в духовку, полить холодной водой ожоги Сэма и помириться. Потом, когда я не смотрю, он счищает шкурку с картофеля, хотя я хотела оставить ее, и я кричу:

– ТЫ ВСЕ ПОРТИШЬ!

Он выскакивает из кухни.

Один из моих гостей присылает мне сообщение. Он говорит мне, что его девушка не ест глютен и вегетарианка. Снова раздается вопль.



В тот самый день я проспала из-за того, что допоздна смотрела видео с Найджелой для успокоения. Нет времени убирать квартиру, но я решаю, что меня это не волнует. Мои нидерландские соседи не убирали свою квартиру, когда пригласили нас на ужин, и мне все равно понравилось. Это успокоило меня, как будто мы просто случайно заглянули к ним. (Я буду говорить себе все, что угодно, лишь бы не пылесосить лестницу.)

Я бросаю все, что валяется вокруг (одежду, книги, журналы), в кабинет и закрываю дверь. Вместо того чтобы застелить постель, я закрываю дверь в спальню. Моя стратегия уборки включает множество закрытых дверей.

Я быстро режу овощи, чтобы запечь в духовке, когда слышу первый звонок в дверь. Сейчас 2 часа дня. Чарльз, мой наставник по путешествиям, стоит на моем крыльце с Лиз, девушкой, с которой я познакомилась на занятиях по импровизации, и Джермейн, комиком с моего курса.

Три человека, у которых нет ничего общего, кроме меня.

Им придется говорить обо мне.

Ад начался.

Я провожаю их наверх, беру бутылки вина и приглашаю присесть на диван с бокалами просекко. Наша квартира вдруг кажется очень забитой и очень, очень громкой. Еще шестеро гостей на подходе.

Пока я готовлю овощи, слышу, как Лиз говорит о своей поездке в Южную Америку. И это прекрасно. За исключением того, что она объясняет достопримечательности Боливии Чарльзу, который путешествовал с рюкзаком по всей стране. Я вспоминаю совет Долли: мне нужно вмешаться и спасти Лиз от смущения.

– Моя мама хочет, чтобы ее прах высыпали на эту тропу в Боливии – тебе понравится, она великолепна, – говорит Лиз.

– Чарльз, ты же был в Боливии? – кричу я из кухни.

– Да, – отвечает он.

– А разве ты не ходил по этой тропе? – спрашиваю я.

– Ага! – соглашается он.

– Что? Почему ты ничего не сказал? – спрашивает Лиз Чарльза, прижимая руку ко рту.

Я не могу этого вынести. Я кричу из кухни:

– Где вы, ребята, хотите, чтобы ваш прах развеяли после смерти?

Они оба поворачиваются ко мне.

– Потому что мне бы хотелось, чтобы мой оказался на Гавайях! – говорю я.

Я – социальная смазка. Я – эталон этикета. Я – Найджела.

На улице начинает лить как из ведра. Я бегаю вокруг, закрывая окна. И тут в дверь снова звонят. И еще раз. Люди приходят и приходят.

Лора с курса импровизации приходит без зонтика, и ее волосы насквозь промокли. Она принесла свежеиспеченный торт и бутылку польского алкоголя. Я веду ее наверх, в свою спальню, и мне приходится открыть дверь и впустить ее, чтобы она могла высушить волосы феном. Теперь Лора знает мой способ уборки, известный как «груды одежды». Черт. Но нет времени беспокоиться, потому что внизу, в гостиной и на кухне, повсюду люди.

Моя стратегия уборки: вместо того чтобы застелить постель – закрыть дверь в спальню.

Я бегу вниз. Сэм разогревает индейку и взбивает вегетарианское пюре. Я смотрю на свой сладкий картофель, покрытый маслом, сахаром и зефиром. Маршмэллоу не образовали эту обугленную глазурь, как при жарке на костре, а вместо этого полностью расплавились – белые комочки растворились среди оранжевого сладкого картофеля.

– Выглядит так, будто я выплюнул на них зубную пасту, – говорит Сэм.

Я хочу убить его. Но здесь слишком много свидетелей.

Наконец, когда вся еда горячая и на столе, я стою, расставив босые ноги (так непринужденно, так спокойно), и оцениваю своих гостей. Тони и ее муж Роб сидят на диване, Лиз громко говорит о регби, остальные поглощены разговором о комбинезонах. Несколько девушек с курсов импровизации обсуждают наши занятия.

– Эй! – говорю я.

Никто не оборачивается.

– Приветик! Эй! Эй! Эй! – кричу я, размахивая вилкой в воздухе.

Несколько голов поворачиваются ко мне. Тони все еще весело кричит на Лиз в углу.

– ТОНИ! – вскрикиваю я.

В комнате воцаряется тишина. О нет. Я превратилась в школьную учительницу.

– Тарелки здесь, столовые приборы тут – пожалуйста, угощайтесь! – я указываю на стол.

Так вот как это делается? Вот как вы это делаете? Я никогда не делала этого раньше.

– У нас здесь индейка, гарнир, что-то под названием «окорок в Coca-Cola».

Как только я произношу эти слова, гостиная тут же радостно охает и ахает. Это все равно что произнести заклинание.

– Чарльз, я сделала закуски с хлебом без глютена, – говорю я. Спокойно, но с ясным подтекстом: посмотрите на меня, я идеальная хозяйка. Такая подготовленная. Такая любезная.

– Замечательно! Быстрый вопрос: колбаса тоже без глютена? – спрашивает он.

– Разве в колбасе есть глютен?

И тут мы оба понимаем: в колбасе определенно есть глютен (в оболочке) и он не может есть ее, а потому я провалилась, купив твердый как камень хлеб в безглютеновой пекарне.

После того как все угощаются, 11 из нас садятся в круг с тарелками еды. Именно этого момента я и ждала. Я не была уверена, что он настанет.

В Америке существует традиция, когда каждый человек за столом говорит, за что он благодарен. Это очень глубоко и по-американски. И так соответствует всему, чему я научилась в этом году: открытости людям и погружению в глубокие разговоры.

Я помню, как в самом начале всего этого учитель «Школы жизни» Марк сказал:

– Мы так тщательно планируем званые обеды, готовим еду, убираем дома (или вроде того), покупаем выпивку, но не обращаем внимания на разговоры.

Я должна была приложить усилие, чтобы осуществить все это. Я не хотела, чтобы обычная вежливая беседа или едкий юмор скрывали все эмоции.

И вот тот самый момент. Мы с Сэмом готовили два дня. Мы по очереди размораживали 5-килограммовую индейку. Мы разрушили нашу кухню и чуть не разрушили наш брак.

Но еще мы собрали всех этих людей вместе, и они не знают друг друга. Я встречалась с ними или получала от них наставления в течение этого года. Я не знала большинства из них год назад. Если бы я никогда не попыталась стать экстравертом, никого из них сейчас бы здесь не было.

Шел дождь. Свечи были зажжены. Я проводила вечер по всем правилам хюгге[95].

– В День благодарения есть два правила, – говорю я. – Ешьте столько, сколько сможете, и произнесите, за что благодарны друг другу.

Я замечаю в углу Чарльза, моего американского товарища, который не ест глютен.

– Чарльз, почему бы тебе не быть первым? – предлагаю (приказываю) я.

– Я благодарен за старых друзей, – говорит он, поднимая бокал за Сэма. – За знакомство с новыми людьми и за хорошую еду.

Теперь очередь Тони.

– Я благодарна за то, что живу в стране с универсальной системой здравоохранения, – продолжает она. (Тони недолго жила в Америке и помешана на Национальной службе здравоохранения.)

Несколько людей говорят, что благодарны за еду, которой мы их угощаем.

Круг доходит до меня. Это мой момент. Я оглядываюсь на эти лица, которых не знала год назад.

– Я благодарна, что встретила большинство из вас в этом году и сделала много страшных вещей, которые привели меня к еще большому количеству удивительных людей, – признаюсь я. – Я пригласила каждого из вас, потому что хочу узнать вас получше, но вы все – уже особенные для меня. Вы изменили мой год в лучшую сторону. Вы изменили меня.

Я это сделала. Я позволила себе быть уязвимой.

Теперь очередь Роба.

– Я… благодарен Найджеле за то, что узнал, каков на вкус окорок в газировке, – предлагает он.

Я прощаю его, потому что Роб англичанин и не может быть искренним на публике.

Последний человек, который должен что-то сказать, – это Джермейн.

– Ребята, вы израсходовали все хорошие варианты, – говорит он. – Я благодарен за… двери. Без них было бы ужасно холодно.

И я не могу с этим спорить. Я тоже благодарна за двери, прямо сейчас они скрывают весь мой беспорядок.

Я смотрю на Джермейна, мои нож и вилка все еще на весу. Скажет ли он тоже что-нибудь стоящее?

– Но еще я благодарен за то, что нахожусь здесь со всеми вами. Иногда вы приходите на вечеринки, и там весело, а иногда они полны чудаков, но я думаю, что эта вечеринка – это отличная группа веселых чудаков, – произносит он.

Он допивает пиво, чтобы заглушить свою неприкрытую доброту.

Веселые чудаки. Этот человек прекрасно нас охарактеризовал.

Южноафриканец, два англичанина-северянина, румын, один американец, макем, три англичанина-южанина, один австралиец и северная ирландка собрались вместе.

А еда! Пескетарианец[96] съел две тарелки окорока. А безглютеновая вегетарианка? Я заметила, как она ела тыквенный пирог. Видите, вот в чем на самом деле заключается День благодарения: мы нарушаем наши диеты и нашу этику, чтобы попробовать окорок в Coca-Cola.

Как только с основным блюдом покончено, я убираю тарелки и возвращаюсь на кухню одна. Я включаю музыку, свой собственный плейлист, и начинает играть песня Марвина Гэя «Got To Give It Up».

Собирая сырную тарелку, я напеваю про себя: «I used to go out to parties / And stand around / Cause I was too nervous / To really get down»[97].

Марвин Гэй, должно быть, был интровертом. В конце концов, он написал гимн для интровертов, собирающихся на вечеринку экстравертов.

И тут я понимаю. Я стою на кухне, наедине с тарелкой сыра, включена музыка, а вечеринка в комнате – моя вечеринка. Это настоящая мечта. Я общаюсь с людьми, но у меня есть время побыть одной. Я и на вечеринке, и не на ней. Я хозяйка дома Шредингера[98]. Я разгадала секретный код, который позволил мне иметь все это. Есть музыка, моя любимая еда и гости, но я могу выйти из комнаты, когда захочу.

«Я благодарен за… двери, потому что без них было бы холодно». Я тоже, ведь они скрывают весь мой бардак.

Я подаю торт, принесенный Лорой, взбитые сливки, заварной крем, подгорелые брауни Найджелы (которые не собираюсь есть), ванильное мороженое, бумажные тарелки и выкладываю все это к сырной тарелке с безглютеновыми и обычными крекерами.

Я ставлю в угол вареную грушу, потому что не смогла устоять. Я должна была отдать должное шоу, которое составляло мне компанию, когда я переехала в Лондон. И вдохновило меня на следующий шаг.

– Может, сыграем в какую-нибудь игру? – осторожно спрашиваю я у присутствующих.

В воздухе витает двойственность. Несколько пустых взглядов. Все хотят сыграть, но никто не хочет быть первым, кто признает это. У меня дома импровизаторы – и вы говорите мне, что они не хотят играть?

Кроме того, я слышала, как Тони говорила всем, как сильно ненавидит игры. Она всех испугала.

Я знакомлю присутствующих с игрой, о которой мой венесуэльский сосед по квартире в Австралии рассказал мне на рождественской вечеринке: papelitos, что означает «маленькие кусочки бумаги» на испанском. Каждый записывает по пять фильмов на маленькие бумажки, мы бросаем их в миску, а затем наш партнер по команде должен угадать фильм. Мы устраиваем три раунда: в первом описываем фильмы, во втором разрешается сказать только одно слово, в третьем – шарады.



Каждый начинает писать свои фильмы. Все идет по плану.

– Организованное веселье – это отстой! – кричит пьяная Тони из угла.

О нет. Нет, ты не понимаешь.

Я сажусь рядом с ней и нежно кладу руку ей на плечо. Я наклоняюсь ближе.

«Наслаждайся деньгами, надеюсь, они сделают тебя очень счастливой. Боже мой, какая грустная маленькая жизнь… Ты полностью испортила мне вечер ради денег, и я надеюсь, что ты потратишь их, чтобы получить несколько уроков изящества и приличия, потому что…»

Нет, конечно.

Вместо этого я говорю:

– Тони. Пожалуйста. Ради любви ко Дню благодарения. Не критикуй игру.

Она слегка испуганно кивает.

Это мой «Званый ужин» и мое дерьмовое веселье. Клянусь Богом, мы сделаем это.

Я ставлю ее в пару с ее мужем, и мы договариваемся, что он будет объяснять и выглядеть глупо, а она – отгадывать. Это ее успокаивает.

Игра начинается. Я в группе с Сильвией (вегетарианкой, которая не ест глютен) и Робом.

Конкуренция накаляется. В одном раунде я пытаюсь заставить Роба угадать фильм «Мой мальчик». Я обдумываю слово.

– Подростковость, – говорю я, и все сходят с ума.

– Такого слова не существует! – протестуют они, вытаскивая свои телефоны, чтобы проверить.

Знаете что, сосунки? Существует. Это подростковый возраст, и он ужасен.

Впрочем, это не имело значения, потому что Роб не угадал фильм.

Во время игры было много страстных криков, актерской игры и напряженной борьбы за победу.

Это, как выясняется, все, что вам нужно для хорошего времяпрепровождения: пригласить друзей, заставить их снять обувь, накормить их индейкой и напоить выпивкой. А затем заставить разыграть «Крепкий орешек 3: Возмездие».

Лора достает бутылку польского орехового напитка. Она наполняет рюмки, а затем добавляет в каждую молоко, как это принято. Мы передаем их по кругу и осушаем. На вкус это все равно что выпить конфеты Ferrero Rocher.

И я понимаю, что на самом деле наслаждаюсь собой. Не успеваю я оглянуться, как день уже кончается. Люди начинают собираться домой.

Наконец, уходит последняя группа: Тони, Роб и Джермейн. Я обнимаю их, они спускаются по лестнице и закрывают за собой дверь.

– Организованное веселье – полный отстой! – раздается крик пьяной Тони из угла.

Я уже поднимаюсь обратно, когда слышу, как Джермейн говорит:

– Это было ОФИГЕННО!

Джермейн! Будто он сидит в такси и оценивает меня в «Званом ужине» на 9/10. (Ведь никто не получает десятку.)

Я падаю на диван рядом с окном.



Я поняла, что обеденные вечеринки – самые лучшие, потому что к 20:30 я уже пила кофе без кофеина и ела оставшийся тыквенный пирог, смотря серии «Друзей» про День благодарения на диване с Сэмом.

Я собрала 10 (почти) незнакомцев на изысканную трапезу в моем доме. Наблюдая издалека, я увидела, как завязываются новые дружеские отношения. Все эти люди были частью моего года, но теперь они в жизни друг друга, даже если только и на время обеда. Мы разделили общий опыт.

Даже когда Джермейн занимался воображаемой любовью с тарелкой окорока, чтобы заставить свою команду угадать «Пятьдесят оттенков серого». Этот момент отпечатался в наших сознаниях навсегда.

Оказывается, приглашать к себе гостей – идеальный вариант, если вы социально неловки, потому что вечер проходит как в тумане и вам всегда есть чем заняться. Кроме того, вы всегда можете пойти и спрятаться в своей собственной спальне – это не будет казаться странным, если вы заберетесь под одеяло. Ну, не так странно, как если бы вы залезли под чужое одеяло в чужом доме.

Турецкий актер и певец, известный по сериалам «Великолепный век» и «Восток-Запад». Был обвинен в вооруженном сопротивлении полиции, захвате заложников и незаконном хранении огнестрельного оружия. Осужден на 16 лет и 8 месяцев. – Прим. пер.

Цитата из уже упомянутой книги «Дневник Бриджит Джонс», когда главная героиня представляет мистера Дарси своей надоедливой начальнице. – Прим. ред.

Игра на время, в которой команда должна угадать как можно больше людей и персонажей, которых описывает им один из участников. – Прим. ред.

«Как стать богиней уюта». – Прим. пер.

Датское понятие, означающее сочетание уюта, комфорта и благополучия. – Прим. ред.

Пескетарианство – отказ от употребления в пищу мяса теплокровных животных (допускаются рыба, крабы и моллюски). – Прим. ред.

«Раньше я приходил на вечеринки / И стоял в углу, / Потому что слишком переживал, / Чтобы расслабиться». – Прим. ред.

Мысленный эксперимент австрийского физика Эрвина Шредингера, в котором объект исследования – кот – буквально одновременно жив и мертв. – Прим. ред.

Интроверт. Экстраверт. Превращение?

Я выпиваю в баре в районе Ислингтон со своей новой подругой Кристи. Я познакомилась с ней на мероприятии по нетворкингу, на которое согласилась в этом году, вместо того чтобы отказаться. Кристи машет кому-то на другом конце комнаты. Я оглядываюсь – это комик Сара Бэррон.

Она удивляется, когда видит меня.

– Это моя подруга, Джесс, – представляет меня Кристи.

Сара через секунду узнает меня – женщину, испуганную комедийным выступлением в Эдинбурге, которая искала ее помощи, чтобы пережить все это.

– Но ты же говорила, что у тебя нет друзей! – восклицает Сара, поддразнивая, но удивляясь. Я киваю.

– Это было раньше, – говорю я.



На следующий день после моего званого обеда я натыкаюсь на жуткую фразу, написанную психологом в газете The Guardian: «Неприветливый интроверт необязательно обречен на несчастную жизнь».

Даже в самые мрачные минуты, когда я лежала на диване, не уверена, что считала себя «обреченной на несчастную жизнь».

На самом деле, может, и считала. Или, по крайней мере, я этого боялась. Немного.

Иногда я очень этого боялась.

Именно этот страх давал мне силы весь этот год. Страх, если я никогда не изменюсь, то не узнаю, каково это – жить большой жизнью. Он выталкивал меня из дома, на сцену, в гости и в разговоры с незнакомцами.

Я даже не думала, что мне понравится насыщенная жизнь.

Но мне хотелось знать, на что это похоже. Чтобы иметь возможность сделать выбор.

Признано, что интроверсия – это естественная черта характера. Некоторые исследователи пришли к выводу, что интроверсия имеет физиологическую или даже генетическую основу, в то время как другие говорят, что интроверсия наследуется на 40–50 %. Но эта строка в The Guardian была написана психологом Брайаном Литтлом, который утверждает, что наши личности не ограниченны или не определяются исключительно природой или воспитанием. Они могут изменяться в результате действий.

В своих исследованиях он выявил ценность наших «личных проектов» – тривиальных (выгуливание собаки), грандиозных (покорение Эвереста) и межличностных (попытка лучше слушать собеседника). В своей книге он пишет: «То, что вы делаете, может изменить вас – и это откровение, которое переворачивает прежние представления о человеческой личности с ног на голову».

Он считает, что у нас есть «свободные черты личности». Они характеризуют поведение или качество, которым мы пользуемся, когда это необходимо (например, интроверт более общителен, когда этого требует работа, или застенчивый человек ведет себя невероятно уверенно в роли подружки невесты на свадьбе лучшей подруги).

Я думаю о том, как была на сцене в Union Chapel, в центре внимания, после всех лет побега от этого. Просматривая видео с моего первого выступления, я понимаю, что контролировала ситуацию и была уверена в себе. Я вошла в помещение, где почти никого не знала, и завела разговор с Полом. Я принимала все эти свободные черты, когда они были мне нужны, чтобы пережить этот год.

Я встречала так много интровертов, которые вели себя как экстраверты, в ходе своего эксперимента. Это удивляло меня, хотя и не должно было. Нам всем приходится выступать с презентациями, разговаривать с незнакомыми людьми и иногда быть общительными, если мы хотим добиться профессионального успеха. Ричард, специалист по харизме, понял это раньше. Так же поступали и многие журналисты, с которыми я встречалась. Как и Бенджи, психиатр, который стал еще и успешным комиком. Он сказал мне, что устал быть заложником своей замкнутости и застенчивости (и в конце концов превратился в пескетарианца, который ел окорок в моей квартире на День благодарения).

Страх быть «обреченной на несчастную жизнь» весь этот год выталкивал меня – из дома, на сцену, в гости, в разговоры с незнакомцами.

Потому что это правда: современное общество благоволит экстравертам. Экстраверты чаще общаются с незнакомыми людьми, более социальны, посещают больше вечеринок и быстрее заводят новые знакомства. Они с большей вероятностью будут оценены и замечены на работе. Конечно, я не думаю, что все мы должны быть экстравертами. Но тенденция к заботе о себе заставляет экстравертов заниматься интровертной деятельностью, чтобы помочь себе расслабиться и поразмышлять – так почему бы нам, интровертам, не сделать то же самое? Когда нам нужно быть шумными, социальными и общительными, мы можем заимствовать их черты. Нам даже не нужно быть укушенными радиоактивным экстравертом, чтобы получить их силу[99].

Естественно, мое чувство родства и сострадания по-прежнему связано с моими собратьями-интровертами. Я люблю вас. Большинство моих новых друзей – интроверты, потому что меня от природы тянет к ним. Тихие, наблюдающие, остроумные и вдумчивые, любящие уходить пораньше. (Просто трудно заставить вас тусоваться со мной.)

Итак, если современное общество симпатизирует экстравертам, то что же делать интроверту? Точнее, что должен делать интроверт, недовольный своей судьбой? Я провела большую часть своей жизни, убеждая себя, что я человек определенного типа и не могу делать то, что делают другие. Потом я целый год занималась всем тем, что приводило меня в ужас. Я знаю много счастливых интровертов, которые не хотят меняться, и уважаю их. Но для меня способность трансформироваться, меняться, примерять на себя свободные черты, быть открытой или скрываться от всех по желанию дает мне невероятное чувство свободы и источник надежды.

Небольшая часть меня думала, что я приму все эти вызовы, пройду через ад и стану социально подкованной и красноречивой – социальной бабочкой. Или спрячусь в канаве. Либо одно, либо другое. Но я все еще та, кем была в начале этого года. Просто знаю больше.

Я делала шаги как вперед, так и назад. Мой страх публичных выступлений, вероятно, никогда не исчезнет, но теперь я знаю, что это не препятствие.

Когда я снова прихожу в Union Chapel, на этот раз послушать выступления The Moth, я сижу неподвижно, слушая историю молодой женщины, впервые встретившей сестру, о которой никогда не знала. Не могу поверить, что когда-то там, на сцене, была я. Я внимательно смотрю и слушаю женщину, которая говорит уверенно, четко. Но вдруг она останавливается. Долгая пауза. Она забыла свою следующую строчку. Она сбилась. Она делает глубокий вдох и медленно, размеренно выдыхает, воздух устремляется в микрофон. Зрители, сидящие на краешках кресел, выдыхают вместе с ней. Она не заикается, не спешит и не убегает со сцены в слезах. Она стоит неподвижно, выжидая. И вспоминает свою историю.

Я думала, что после этого года стану самой настоящей социальной бабочкой. Но я осталась собой – просто теперь больше знаю.

В течение многих лет я думала так: если бы вы выступали на сцене в большом спектакле и замерли бы или сбились, то не смогли бы оправиться. Но затем, в баре, эта женщина ведет себя спокойно. Она даже лучше, чем в порядке. Она вся светится. Она не выглядит смущенной или пристыженной. Случилось самое худшее, и она вне себя от радости. Конечно, она рада. Почему мне потребовалось так много времени, чтобы поверить: даже когда все идет не совсем гладко, мы все еще можем выжить.

Даже когда вы сталкиваетесь с самыми большими страхами и все идет так неудачно, как только может идти, – когда, например, вы заявляете о своей любви к Англии на сцене в Шотландии.

В этом году меня столько раз спрашивали, чувствую ли я себя счастливее, когда веду себя как экстраверт.

Иногда. В лучшие минуты импровизации, окруженная теплыми, дружелюбными лицами, в маленькой аудитории, просто играя, творя и смеясь, я была неописуемо счастлива. Когда я вступала в хороший разговор с незнакомцем, который сама же и инициировала, как с Клодом в поезде Eurostar, у меня возникало восхитительное чувство неожиданного родства. Когда я забрела в первую купальню в Будапеште и поплыла на спине, глядя в небо, не имея дальнейших планов, я почувствовала себя свободной.

Мне нравилось узнавать о людях и устанавливать с ними связи: ужин с рассказчиками The Moth, встреча за пирогом в книжном клубе или даже разговор в больнице с Питом о его китайских бабушке и дедушке, пока он измерял давление у моего отца.



В то же время, провожая последних гостей после ужина в честь Дня благодарения, я ощущала себя очень усталой. Как экстраверты вообще что-то делают? Я действительно не знаю. Как они узнают о том, что с ними случилось, не находясь в одиночестве, чтобы обдумать это, не беспокоясь и не размышляя всю ночь? Как они могут слышать свои собственные мысли с этими новыми разговорами?

Как вы спите по ночам, экстраверты?

Год такой жизни был тяжелым.

Но теперь у меня есть Лили и Вивиан. Я знаю, что мы будем продолжать встречаться и участвовать в комедии вместе. Если я когда-нибудь снова выступлю, они будут рядом со мной, когда я скажу что-то не то на сцене.

Я знаю, что у меня есть Ханна, моя нидерландская соседка и новая подруга, которая живет всего в двух лестничных пролетах от меня.

Я знаю, что, когда речь заходит о публичных выступлениях, я всегда буду чувствовать тревогу и отчаяние, но если я буду практиковаться и репетировать, то у меня все получится.

Я знаю, что у меня есть Эбигейл – моя новая приятельница по плаванию и кофе. Я знаю, что стоит отдавать предпочтение глубоким разговорам, нежели поверхностным, и что, хотя люди и боятся их, они сближают нас.

Я знаю, что одно маленькое действие порождает очень много других. Я познакомилась с Полом на мероприятии по нетворкингу, а его девушка порекомендовала мне курсы комедии, которые привели меня к Лили и Вивиан. Кто-то на Facebook посоветовал мне курс импровизации, который открыл целую сторону меня, о существовании которой я забыла. Разговор с коллегой привел меня в тот уютный книжный клуб.

Однажды вечером я познакомила кого-то с литературным агентом, кому-то дала совет по поводу свиданий и по дороге домой проводила пожилую французскую пару к нужной станции метро. В метро я помогла женщине на эскалаторе с четырьмя сумками. Обычно я бы просто захотела, но была бы слишком нерешительна, чтобы вмешиваться в чужие дела. Женщина не говорит по-английски, поэтому, вместо того чтобы сказать спасибо, она посылает мне воздушный поцелуй, машет рукой и уходит. Возможно, на короткое время я все-таки стану чьим-то Питом.

Я многое узнала об одиночестве. Взрослым иногда везет, и друзья, с которыми вы общались с детства, остаются рядом. Но когда вы переезжаете или перерастаете общаться со своими старыми друзьями, вы должны найти новых. И это очень тяжело. Это может занять годы. Вы должны активно искать их. Они понадобятся вам, когда жизнь станет темной или один из ваших близких будет в больнице для серьезной операции, а вы будете стоять в больничном коридоре, напуганный до смерти. Вам очень, очень нужно, чтобы кто-то был рядом с вами. Но как только у вас появятся такие друзья, вы сможете их сохранить. Даже если они переедут, скажем, в Париж или Пул, они все равно останутся вашими. И всем становится одиноко. Все, с кем я встречалась, говорили об этом. Одиночество подкрадывается к вам, особенно если вы не защищаетесь от него.

Обретя голос и заставив себя делать пугающие вещи, я почувствовала себя увереннее. Это бесценно в мире, который может быть страшным, сводящим с ума и несправедливым. Чем меньше становится вещей, которых мы боимся и которые могут контролировать нас, тем лучше.

Это было гораздо больше, чем я могла надеяться, когда начинала. Я лучше контролирую свою жизнь, потому что могу быть экстравертом. Я могу общаться в комнате, полной незнакомых мне людей. Я могу побеспокоить весь ряд в театре, если мне действительно нужно пописать. Я могу встать и задать вопрос преподавателю, если чего-то не понимаю. Я могу подружиться с новыми людьми, взять их номер и в конце концов накормить окороком в Coca-Cola у себя дома. Я начинаю думать, что постепенно становлюсь менее застенчивым интровертом и более общительным (общинтровертом?).

На этой неделе я случайно проходила мимо этого спортзала. Того самого, где был конкурс, из-за которого я в конце концов оказалась в сауне. Я избегала его с самого последнего взвешивания. Мне не нравилось вспоминать, кем я была в тот день. Одна из тренеров узнала меня через окно и выбежала поздороваться, когда я изо всех сил старалась быстро проскочить мимо.

– Где ты пропадала? – спросила она.

В Будапеште, Эдинбурге, домах незнакомцев, на уроках импровизации, сцене, дружеских свиданиях.

– О, да много где, – загадочно ответила я.

– Знаешь, кто выиграл конкурс в этом году? – заинтриговала она.

– Кто? – спросила я.

– Портия, – сказала она.

Я испытываю огромное облегчение. В мире все правильно. Я не испортила пространственно-временной континуум.



Я выхожу из дома, чтобы встретиться с Ханной за чашечкой кофе. Лора написала мне с вопросом, не хочу ли я пойти с ней на еще один курс импровизации в следующем месяце, и я согласилась. Я читаю следующую книгу для нашего книжного клуба. Пол и его подруга придут на ужин на следующей неделе. Мы с Сэмом собираемся сделать День благодарения у нас ежегодной традицией. Мы с Клодом теперь переписываемся по электронной почте, и он всегда подписывает свои письма «Я надеюсь, что у тебя все хорошо и ты делаешь хорошие вещи», что мне очень нравится. Лили и Вивиан пытаются уговорить меня снова выступить с комедией. Возможно, я просто пойду на их концерты и подбодрю их. И в этом нет ничего плохого.

Чем меньше вещей, которых мы боимся и которые могут нас контролировать, тем лучше.

У меня была очень скудная социальная жизнь. Мне был нужен новый способ исследовать мир, чтобы мне было комфортно. Мне очень нравится моя зона комфорта, но я понимаю, что со мной все будет в порядке, если я рискну прыгнуть в неизвестное и страшное на некоторое время.

Но если вы увидите меня на фестивале Glastonbury, пожалуйста, нежно возьмите меня за руку и посадите в первый же автобус до дома. Меня похитили и привезли туда против моей воли.

Отсылка к комиксам Marvel «Человек-Паук», где главного героя укусил радиоактивный паук, после чего тот получил суперсилы. – Прим. ред.

Об интроверсии

Как и Сьюзан Кейн в своей книге «Интроверты. Как использовать особенности своего характера» (которую я очень рекомендую), я рассматриваю интроверсию с культурной точки зрения.

Другими словами, я исхожу из понимания того, что интроверты ищут уединения, хорошо концентрируются, вдумчивы, не любят пустую болтовню, любят разговоры один на один, утомляются от длительного общения и часто, хотя и не всегда, застенчивы и чувствительны. И что экстраверты очень общительны, склонны к риску, чувствуют расслабление, находясь в центре внимания, шумны, полны энтузиазма и наслаждаются большими компаниями.

Мы слишком сложны, чтобы упрощать до чистого интроверта или экстраверта.

Черты, связанные с культурной интроверсией, могут попадать под различные категории в большой пятерке личностных черт (например, застенчивость может относиться к нейротизму, а склонность к риску – к открытости новому опыту).

Точно так же в личностном опроснике Майерса – Бриггса интроверты описываются как индивиды, получающие энергию от обдумывания или проведения времени в одиночестве, в отличие от экстравертов, получающих энергию от принятия действий или общения. Интерпретация интроверсии в настоящей книге опирается на это определение, но также включает и вышеупомянутые культурные черты, связанные с интровертами.

Если вы интроверт (или экстраверт), то какие-то черты или особенности, которые я назвала, могут относиться к вам, а другие – нет. Мы, как правило, слишком сложны для такого упрощения. И, цитируя Карла Юнга, «нет такого понятия, как чистый интроверт или экстраверт, такой человек оказался бы в сумасшедшем доме».

Я не квалифицированный психолог или ученый, но на протяжении всей этой книги ссылаюсь на них. Для удобства подробная информация об их исследованиях и источниках приводится в разделе «Примечания».

Некоторые имена и идентифицирующие детали были изменены, чтобы защитить частную жизнь людей, упоминающихся в этой книге. Я старалась оставаться верной хронологическим деталям и подробно описывала все там, где это было возможно.

Примечания


Введение

…каждый второй или третий – интроверт: Роуэн Бэйн, The Myers-Briggs Type Indicator: A Critical Review and Practical Guide (Chapman and Hall, 1995) и брошюра Estimated Frequencies of the Types in the United States Population, Center for Applications of Psychological Type Research Services (1996).

…интроверты, если перефразировать, хорошо концентрируются, наслаждаются одиночеством, не любят пустых разговоров, любят беседы один на один, избегают публичных выступлений: Сьюзан Кейн, Интроверты. Как использовать особенности своего характера (Манн, Иванов и Фербер, 2020).


Разговоры с незнакомцами, или Новые люди

…эффективное лечение социальной тревожности – одна из форм экспозиционной терапии: А. Фанг, А. Т. Сойер, А. Аснаани, С. Г. Хофманн, «Social Mishap Exposures for Social Anxiety Disorder: An Important Treatment Ingredient», Cognitive and Behavioral Practices, 20 (2) (2013), стр. 213–20. doi: 10.1016/j.cbpra.2012.05.003.

…по-видимому, когда люди вынуждены разговаривать с незнакомцами, это делает их счастливее: Н. Эпли и Дж. Шредер, «Mistakenly Seeking Solitude», Journal of Experimental Psychology: General, 143(5) (2014), стр. 1980–1999.

…Интроверты, как правило, ненавидят болтовню: авторы некоторых исследований находят легкую беседу истощающей для интровертов, это хорошо резюмируется в статье Линдси Доджсон, «What Everyone Gets Wrong About Introverts», Business Insider, 11 мая 2018 года. https://www.businessinsider.com/what-its-like-to-be-an-introvert-and-what-everyone-gets-wrong-2018-5

…Внутреннее «Я» / Внешнее «Я»: семинар «Как быть общительным» преподавался в «Школе жизни» в Лондоне.

…Глубокий разговор: обсуждение по телефону с Николасом Эпли; чтобы узнать подробнее о том, почему глубокая беседа менее неловка, чем мы думаем, см. М. Кардас, А. Кумар и Н. Эпли, «Digging Deeper: Meaningful Conversations Are Surprisingly Pleasant», презентация для конференции «Общество для личности и личная психология», Портленд, штат Орегон (2019).


Страх сцены, или В свете софитов

…Публичные выступления – это невероятно распространенный страх, хотя интроверты страдают им значительно чаще, чем экстраверты: Сьюзан К. Опт и Дональд А. Лоффредо, «Rethinking Communication Apprehension: A Myers-Briggs Perspective», Journal of Psychology, 134, № 5 (2000), стр. 556–570. См. также Питер Д. Макинтир и Кимли А. Тивьердж, «The Effects of Speaker Personality on Anticipated Reactions to Public Speaking», Communication Research Reports, 12, № 2 (1995), стр. 125–133.

…когда мы испытываем стресс, наш организм также выделяет кортизол – гормон, который мешает сосредоточению нашего внимания и кратковременной памяти: М. Бионди и А. Пикарди, «Psychological Stress and Neuroendocrine Function in Humans: The Last Two Decades of Research», Psychotherapy and Psychosomatics, 68 (3) (1999), стр. 114–150.

См. также: Дж. Мэттьюз и Л. Дорн, «Cognitive and Attentional Processes in Personality and Intelligence», в International Hand-book of Personality and Intelligence, ред. Дональд Х. Саклофске и Моше Цаиндер (Plenum Press, 1995), стр. 367–396; Э. У. К. Гайяр, «Stress, Workload, and Fatigue as Three Biobehavioral States: A General Overview», Stress, Workload, and Fatigue, ред. П. Э. Хэнкок и П. Э. Дезмонд (L. Erlbaum, 2001); Э. У. К. Гайяр и К. Дж. И. Уинтьес, «Mental Load and Work Stress as Two Types of Energy Mobilization», Work and Stress, 8 (2) (1994), стр. 141–152.


Проблемы с сердцем: интерлюдия из реальной жизни

…Эволюционные психологи предполагают, что экстраверты могут лучше совладать со стрессом, потому что лучше справляются с быстрыми изменениями и принимают решения без раздумий: Найджел Барбер, «Do Extroverts Manage Stress Better?», Psychology Today, 5 июня 2017, https://www.psychologytoday.com/gb/blog/the-human-beast/201701/do-extroverts-manage-stress-better


В поисках той самой, или Дружеские свидания

…Согласно одним исследованиям, у нас будет больше друзей, чем когда-либо, когда нам исполнится 29: опрос 1505 британцев, проведенный компанией Genius Gluten Free, показал, что у 29-летних людей в среднем было восемьдесят друзей, в то время как у опрошенных других возрастов в среднем было шестьдесят четыре друга.

…в то время как в других работах авторы приходят к выводу, что мы начинаем терять друзей после 25: К. Бхаттачарья, А. Гхош, Д. Монсивэ, Р. Я. М. Данбар, К. Каски, «Sex Differences in Social Focus across the Life Cycle in Humans», Royal Society Open Science, 3(4) (2016), 160097.

…Интроверты склонны ценить качество выше количества, когда речь заходит об отношениях: Ш. Л. Кармайкл, Х. Т. Райс, П. Р. Дуберштейн: «In Your 20s It’s Quantity, in Your 30s It’s Quality: The Prognostic Value of Social Activity Across 30 Years of Adulthood», Psychology and Aging, 2015.

…Согласно исследованиям, мы проводим больше времени в интернете, чем когда-либо прежде: исследование Ofcom в Великобритании сообщило в своем отчете по цифровым коммуникациям, что за последние десять лет британцы стали проводить в два раза больше времени в интернете. Четверть британцев проводит в интернете 40 часов в неделю, используя в основном свои мобильные телефоны.

…Социальные сети – это огромная часть проблемы одиночества: Мелисса Дж. Хант, Рэйчел Маркс, Кортни Липсон и Джордин Янг, «No More FOMO: Limiting Social Media Decreases Loneliness and Depression», Journal of Social and Clinical Psychology, 37 (10) (2018), стр. 751–768.

…мужчинам труднее заводить новых друзей: Джейн И. Броуди, «The Challenge of Male Friendships», New York Times, 27 июня 2016 года, https://well.blogs.nytimes.com/2016/06/27/the-challenges-of-male-friendships/

…у 2,5 миллиона британских мужчин нет близких друзей: в исследовании Movember Foundation пришли к выводу, что 51 % респондентов (эквивалентно примерно 2,5 миллиона британских мужчин) не имеет близких друзей.

…Рэйчел Бертче за один год сходила на 52 дружеских свидания: Рэйчел Бертче, MWF Seeks BFF: My Yearlong Search for a New Best Friend (Ballantine Books, 2011).

…Брене Браун называет их «друзья, которые помогут избавиться от тела»: Брене Браун, «Finding Shelter in a Shame Storm (and Avoiding the Flying Debris)», 21 марта 2013 года, Oprah.com.

…от шести до восьми встреч: Эллен Хендриксен, How to Be Yourself: Quiet Your Inner Critic and Rise Above Social Anxiety (St Martin’s Press, 2018).

…в среднем нам требуется провести 50 часов с кем-то, прежде чем вы начнете считать его знакомым, и 90 часов – чтобы назвать его другом: Дж. Э. Холл, «How Many Hours Does it Take to Make a Friend?», Journal of Social and Personal Relationships, 36 (4) (2018), стр. 1278–1296.


Управление толпой, или Нетворкинг

…Доказано, что именно наш внешний круг знакомств, также известный как «слабые связи», вызывает наибольшие изменения в нашей жизни: М. Гранноветтер, «Сила слабых связей», Экономическая социология. 2009. Т. 10, № 4. И его работа 1983 года, «The Strength of Weak Ties: A Network Theory Revisited», Sociological Theory, 1 (1983), стр. 201–233.

…магнетизм на 50 % врожденный и на 50 % – приобретенный: исследование было проведено профессором Ричардом Уайзманом, психологом из Университета Хартфордшира, который исследовал теорию «эмоционального заражения» и харизмы в общественных местах.

…на создание неловкого молчания требуется четыре секунды: Н. Куденбург и др., «Disrupting the Flow: How Brief Silences in Group Conversations Affect Social Needs», Journal of Experimental Social Psychology (2011), doi:10.1016/j.jesp.2010.12.006

…Дэйзи Бьюкенен: Дэйзи Бьюкенен, How to Be a Grown-Up (Headline, 2007).

…Эмма Гэннон: Эмма Гэннон, The Multi-Hyphen Method (Hodder & Stoughton, 2018).


Свадьба в Германии: интерлюдия из реальной жизни

…Исследователь и общественный деятель Брене Браун говорит, что связь – это то, почему мы здесь. Это то, для чего люди нейробиологически созданы: Брене Браун, «The Power of Vulnerability», Июнь 2010 года, https://www.ted.com/talks/brene_brown_on_ vulnerability

См. также: Брене Браун, Великие дерзания. Как победа над страхом показаться слабым и смешным влияет на то, как мы живем, любим, воспитываем детей и работаем (Азбука, 2014).

…«Некоторым женщинам нужна помощь не столько с публичными выступлениями, сколько с неуверенностью в себе и ненавистью к себе, которые удерживают их от участия в них»: Вив Гроскоп, How to Own the Room (Bantam Press, 2018).


Свободное падение, или Импровизация

…Психологи говорят, что занятия импровизацией могут помочь облегчить социальную тревожность и стресс: Кэтлин Тухилл, «So Funny, It Doesn’t Hurt», The Atlantic, 11 сентября 2015 года, https://www.theatlantic.com/health/archive/2015/09/comedy-improv-anxiety/403933/


Эверест, или Стендап-комедия

…Многие комики идентифицируют себя как интровертов: Дж. Грингросс и Джеффри Ф. Миллер, «Personality and Individual Differences», 47 (2) (2009), стр. 79–83.

…40–60 % населения считает себя застенчивыми: Стив Брессерт, «Facts About Shyness», Psych Central (2018), https://psychcentral.com/lib/facts-about-shyness/

…публичные выступления – это страх номер один в Америке: Виктория Каннингэм, Морти Лефко и Ли Зехрест, «Eliminating Fears: An Intervention that Permanently Eliminates the Fear of Public Speaking», Clinical Psychology and Psychotherapy, 13 (2006), стр. 183–193.

…смущение – это здоровая эмоция, потому что она сигнализирует другим, что мы заботимся о социальном коде: М. Файнберг, Р. Уиллер и Д. Келтнер, «Flustered and Faithful: Embarrassment as a Signal of Prosociality», Journal of Personality and Social Psychology, 102 (1) (2012), стр. 81–97.

…«Is this the way to Amarillo…» – я начинаю неуверенно напевать: «(Is This The Way To) Amarillo», авторы Нил Седака и Говард Гринфилд.


Разговоры с мужчинами: интерлюдия из реальной жизни

…Согласно исследованиям, мужчины значительно более одиноки, чем женщины: опрос Евростата для подсчета «людей, у которых есть кто-то для обсуждения личных вопросов, распределенных по квинтилю дохода, типу домохозяйства и степени урбанизации», показывает, что хуже всего ситуация обстоит во Франции, где у 12,24 % респондентов нет кого-то, кому можно довериться, и в Италии (11,9 %).

См. также результаты опроса «людей, у которых есть, к кому обратиться за помощью, распределенных по квинтилю дохода, типу домохозяйства и степени урбанизации» – хуже всего ситуация обстоит в Италии, где 13,2 % респондентов не имеют возможности обратиться к кому-либо в трудную минуту, Люксембурге (12,9 %), Нидерландах (10,2 %) и Португалии (9,6 %).

…Треть мужчин регулярно чувствует себя одинокими: по данным исследования, проведенного комитетом Королевской медицинской службы в 2018 году, 35 % британских мужчин чувствуют себя одинокими хотя бы раз в неделю, в то время как 11 % признаются, что страдают от этого чувства каждый день.

…каждый восьмой мужчина говорит, что ему не с кем обсудить серьезные темы: опрос YouGov для исследовательского фонда Movember показал, что у 12 % мужчин нет друга, с которым они могли бы обсудить серьезную тему (например, проблемы на работе, со здоровьем, денежные трудности), а у 51 % мужчин есть два друга или меньше, с которыми они могли бы поговорить о серьезной проблеме.

…Одиночество: в докладе Фонда психического здоровья за 2010 год пришли к выводу, что опрошенные 18–34-летние чаще, чем люди старше 55 лет, чувствовали себя одинокими и подавленными из-за одиночества. Исследование ONS в 2018 году, основанное на опросе более 10 000 взрослых, показало, что почти 10 % людей в возрасте 16–24 лет «всегда или часто» были одиноки – это самая высокая доля среди всех возрастных групп.

Кроме того, по данным Фонда психического здоровья, 42 % респондентов испытывали депрессию из-за того, что чувствовали себя одинокими. Этот показатель выше среди женщин (47 % по сравнению с 36 % среди мужчин) и лиц в возрасте от 18 до 34 лет (53 % по сравнению с 32 % среди лиц старше 55 лет).

См: https://www.mentalhealth.org.uk/sites/default/files/the_lonely_society_report.pdf

…9 миллионов человек в Великобритании часто или всегда чувствуют себя одинокими: согласно исследованию, проведенному в Великобритании организацией Co-op и Красным Крестом, количество людей, испытывающих одиночество всегда или часто, превышает размер населения Лондона.

…с обширной демографической группой (большинство из которых мужчины – в Великобритании среди болельщиков их в два раза больше женщин): в 2016 году Statista.com установлено, что 67 % респондентов из Великобритании, заявивших, что они интересуются футболом, было мужского пола (https://www.statista.com/statistics/658959/europe-football-fans-by-country-and-gender/).

…Исследователь Артур Арон утверждал, что знает, как заставить влюбиться двух незнакомцев: А. Арон и др. «The Experimental Generation of Interpersonal Closeness: A Procedure and Some Preliminary Findings», Personality and Social Psychology, 1997.

См. также: Мэнди Лен Катрон, «To Fall in Love with Anyone, Do This», New York Times, 9 января 2015 года, https://www.nytimes.com/2015/01/11/style/modern-love-to-fall-in-love-with-anyone-do-this.html

…Мне бы хотелось, чтобы больше мужчин признавалось в таких вещах: по данным Фонда психического здоровья, каждый третий из нас (30 %) был бы смущен признанием в том, что чувствует себя одиноким.

См. также: Брене Браун, Великие дерзания. Как победа над страхом показаться слабым и смешным влияет на то, как мы живем, любим, воспитываем детей и работаем (Азбука, 2014).


Ла-Ла Ленд, или Путешествия в одиночку

…каждый второй путешественник считает, что самое лучшее в путешествии – это выйти из зоны комфорта: по данным исследований портала о путешествиях Virtuoso, «Luxe Report Shares Five Must-Have Travel Experiences In The Coming Year» (2016).


Шотландское мужество, или Стендап-комедия, раунд II

…но все, что я делаю, это кричу на себя в зеркало и возвращаюсь тем же человеком: К. Н. Очснер, С. Э. Бандж, Дж. Дж. Гросс и Дж. Д. И. Габриэли, «Rethinking Feelings: An fMRI Study of the Cognitive Regulation of Emotion», Journal of Cognitive Neuroscience, 14 (8) (2002), стр. 1215–1229.


Чем дальше в лес… интроверсии: интерлюдия из реальной жизни

…читая 500-страничную книгу о психоделиках: Майкл Поллан, How to Change Your Mind: What the New Science of Psychedelics Teaches Us About Consciousness, Dying, Addiction, Depression, and Transcendence (Penguin Press, 2018).


Искупление, или Стендап-комедия, раунд III

…на большой вечеринке, устроенной богатой семьей, две женщины устраивают кипиш из-за какого-то кактуса: «Безумно богатые азиаты», сценарий Питера Чиарелли и Аделе Лим.


Званый ужин, или Вечеринка

…требующее принятия многих решений одновременно. Все то, от чего интроверты не в восторге: М. Д. Либерман и Р. Розенталь, «Why Introverts Can’t Always Tell Who Likes Them: Multitasking and Nonverbal Decoding», Journal of Personality and Social Psychology, 80 (2) (Февраль, 2001), стр. 294–310.

…«Наслаждайся деньгами, надеюсь, они сделают тебя очень счастливой»: Питер Марш, участник шоу «Званый ужин», телеканал Channel 4, 4 января 2016 года.

…Окорок в Coca-Cola: Найджела Лоусон, Nigella Bites (Chatto and Windus, 2001).

…Запеченная индейка с пряностями: Найджела Лоусон, Nigella Christmas (Chatto and Windus, 2008).

…Брауни: Найджела Лоусон, How to Be a Domestic Goddess (Chatto and Windus, 1998).

…Долли Олдертон: Долли Олдертон, Все, что я знаю о любви. Как пережить самые важные годы и не чокнуться (Эксмо, 2019).


Интроверт. Экстраверт. Превращение?

…Некоторые исследователи пришли к выводу, что интроверсия имеет физиологическую или даже генетическую основу: Дэвид Уинтер, Personality: Analysis and Interpretation of Lives (McGraw-Hill, 1996), стр. 511–516.

См. также: Сьюзан Кейн, Интроверты. Как использовать особенности своего характера (Манн, Иванов и Фербер, 2020) и Дэниэл Неттл, Personality: What Makes You the Way You Are (Oxford University Press, 2007).

…интроверсия наследуется на 40–50 %: Томас Дж. Бушар-младший и Мэтт МакГу, «Genetic and Environmental Influences on Human Psychological Differences», Developmental Neurobiology, 54 (1) (2003), стр. 4–5.

…наши личности не ограниченны или не определяются исключительно природой или воспитанием. Они могут изменяться в результате действий: Брайан Р. Литтл, Who Are You, Really? (Simon & Schuster, 2017).

Благодарности

Большое спасибо моему литературному агенту, прекрасной и доброй Эмме Финн. Спасибо тебе за то, что дала мне шанс, за твои невероятные редакторские замечания, за то, что никогда не забывала сделать акцент на Бейонсе, и за то, что была такой замечательной подругой.

Спасибо Дарси Николсон, моему гениальному редактору, которая, как Мари Кондо[100], навела порядок в моей книге, за что я безумно благодарна. Прости за все поздние электронные письма – не могу обещать, что ты получила последнее от меня. Спасибо Эллисон Адлер за то, что ты такой внимательный редактор. Было так приятно работать с вами и вашими командами. Я благодарна Хейли Барнс (прости за все, что я писала о близнецах) и Эмме Бертон за ваш энтузиазм, трудолюбие и идеи. Спасибо, Софи Уилсон, за твой орлиный взор.

Спасибо всем, кто наставлял меня и с кем я беседовала: Стефану Хофманну, Николасу Эпли, Дэвиду Литту, Рэйчел Бертче, Ричарду Риду, Дэйзи Бьюкенен, Эмме Гэннон, Лиаму Бреннану, Марии Ривингтон, Кейт Смертвейт, Филу Вангу, Чарльзу Ноултону, Саре Бэррон и Долли Олдертон. Благодарю за ваш опыт и за то, что помогли мне пережить это безумие.

Спасибо Найджеле Лоусон за чарующие рецепты, которые покорили моих гостей на званом обеде, и за терпеливый ответ на мой вопрос, интроверт вы или экстраверт, на встрече, посвященной вашей книге.

Благодарю Джори Томпсон за то, что ты была моей лучшей подругой так долго и давала свои замечания. Спасибо Шанталь Хейнс и Люси Хэндли за моральную поддержку и руководство по тако. Спасибо, Сабина Хандтке, что посоветовала мне продолжать писать. Благодарю тебя, Тарн Роджерс Джонс, за сама знаешь что. Спасибо Ханне ван дер Дейл (новая лучшая подруга?) за то, что нашла время прочитать это и дала развернутый отзыв, даже если и знала меня всего несколько недель. Без вашего участия у меня бы ничего не получилось.

Особая благодарность Ким Чи Кунн из кафе Maison D’etre и Maison Bleu Canteen за то, что у вас всегда есть лед для моих айс-латте даже в самый разгар зимы, а также за создание самого уютного убежища, где можно писать книгу. Ты самая лучшая.

Большое спасибо тем друзьям, которые выдерживали мои истерические сообщения и поздние электронные письма, а затем мягко предлагали: «Хочешь, я взгляну?» Я всегда буду благодарна Джессике Дж. Ли, самому лучшему и доброму доппельгенгеру, о котором только можно мечтать и который также приглашает меня на плавание; Джулии Бакли, героине-интроверту, которая появилась из воздуха и познакомила меня с Элис; и Морган Джексон – ты такая забавная, умная и щедрая и, вау, делаешь изумительный соус чатни. Спасибо всем за то, что нашли время прочитать отрывки и сделать содержательные заметки.

Огромное спасибо Рэйчел Капелке-Дейл. Без тебя не было бы ни книги, ни, скорее всего, писательства, а также гораздо меньше веселья. Я благодарна за долгие кофейные сеансы, безумные телефонные звонки, ночные электронные письма и то, что ты всегда была рядом со мной.

Спасибо за то, что была такой хорошей подругой все эти годы и замечательным редактором. Эта книга не существовала бы без твоей поддержки и ободряющих речей под дождем. Ты значишь для меня целый мир, а твоя прическа великолепна.

Спасибо моим родителям, братьям и бабушке с дедушкой – все смешное, что я когда-либо говорила или писала, у меня, вероятно, от вас. Особенно благодарна моим родителям за то, что они всегда поддерживали меня, беспокоились обо мне и говорили мне, чтобы я обязательно шла до конца.

Огромное спасибо «Сэму» – я так, так благодарна, что у меня есть ты. Спасибо за то, что помог мне пережить все это, готовя для меня ужины, гладя мою рубашку перед выступлениями, читая мои черновики, разговаривая со мной об этом и ни о чем другом в течение всего года и многое другое. Встреча с тобой была одной из самых счастливых вещей, которые когда-либо случались со мной. Мне не хватает слов, чтобы выразить, как много ты для меня значишь.



Спасибо всем новым замечательным людям, с которыми я познакомилась в течение этого странного года, включая (но не ограничиваясь) Рози Лафф, Кэтрин Басден, Тойю Мангакаийа, Венус Вонг, Сару Биддлкомб, Мег Боулз, Бенджи Уотерстоунс, Пола Стаффорда, Элис Адамс и Пола Кризи.

Я знаю, что говорю это нечасто, но, в духе глубокого разговора, вот: я вас всех очень люблю.

Об Авторе

Джессика Пан – журналистка, статьи которой были опубликованы в журналах Weekend (от The Guardian), Stylist, The Cut, Lenny Letter и Vice. Имеет степень бакалавра психологии Брауновского университета. Соавтор книги «Graduates in Wonderland» о жизни в Пекине и Париже. В Пекине работала телерепортером и редактором журнала, сейчас живет в Лондоне.


* * *

Извините, я опоздала. На самом деле я не хотела приходить: история интроверта, который рискнул выйти наружу

Японская писательница, консультант по организации домашнего быта, автор книги «Магическая уборка. Японское искусство наведения порядка дома и в жизни» (ОДРИ, 2016).


home | my bookshelf | | Извините, я опоздала. На самом деле я не хотела приходить: история интроверта, который рискнул выйти наружу |     цвет текста   цвет фона