Book: Тени обратной стороны



Субботина Айя

Эзершат: Хроники заката

Книга четвертая

Тени обратной стороны


Миэ

- Ешь. - Таремка поддела миску с похлебкой носком сапога и пододвинула ее пленнице.

Рхелька осталась равнодушной, будто и слов не слышала, и запах еды не бередил ей ноздри. Между тем, Миэ ходила за ней уже третий день и за все это время рхелька ни разу не притронулась к еде. А между тем на счету был каждый кусок мяса. Волшебница считала такие траты расточительством и искренне недоумевала, с какого лиха Арэн решил приютить в Замке всех ветров еще один рот.

- Все ждешь своего спасителя? - не смогла удержаться Миэ. - Сомневаюсь, что шакалу есть до тебя дело, иначе прислал бы выкуп.

Черная дева с завидным упрямством отмалчивалась. Она смотрела на пламя факела так, словно видела его впервые, и лишь изредка разминала запястья, скованные цепями. Вот и сейчас она мимодумно потерла воспаленную под ржавым железом кожу, моргнула и привалилась к стене. Миэ заметила несколько крупных царапин, которые уже успели вздуться. Ничего серьезного, но если не наложить на них целебные припарки, раны начнут гноить и тогда рхелька может вовсе остаться без руки. Но какое ей, Миэ, до этого дело? Пусть хоть сдохнет тут. Волшебница так и не смогла взять в толк отчего именно на ее плечи взвалили заботу над Черной девой. Не иначе еще одна выходка Халит - карлица любила заставлять людей делать то, от чего они больше остального нос воротят. Томма она заставила натирать полы, а Лару - штопать одежу воинов. Молодая вдова сразу же исколола себе пальцы, но Халит строго-настрого запретила помогать ей. “Кто-то должен делать и такую работу тоже, - заявила карлица, - иначе у нас господ в замке станет больше, чем слуг”. Миэ, однако, она взяла себе в помощницы. Сперва таремка даже разозлилась - как эта куценогая табуретка смеет ей приказывать?! Ей, которая училась чародейству у лучших мастеров-волшебников Тарема! Но Халит показала на что способна, и Миэ оставалось лишь запихнуть гордость в зад и молча быть на побегушках.

- Твой шакал слишком много зубов потерял, чтоб ему смелости хватило соваться к Арэну. - Миэ не удержалась от плевка напоследок и вышла, даже не оглянувшись на рхельку. Какая разница, что думает куст, на который собака ногу задрала?

С самого рассвета Замок всех ветров лихорадило - на рассвете прибыли наемники, которых пообещала Катарина. Никто, кроме Миэ и жен Арэна, не знал, откуда дасириец раздобыл денег для найма тысячи отменных воинов, но среди вояк появилось заметное оживление. В последние дни в воздухе смердело не только гнилью и смертью, но еще и страхом. Стоило Арэну покинуть стены, как среди воинов поползли слухи, будто дасириец решил удрать. Благо, капитан Лаарк живо присмирил самых языкатых. С того часа никто не смел сказать худого в адрес хозяина, но страх никуда не делся. Масла в огонь добавляли слухи о Баараке: военачальник, прослышав о том, что замок остался без защитника, собирал всех воинов, каких смог найти в округе, и готовился “добить щенка предателя Шаама”. Деревни, которые Арэну все-таки удалось отвоевать обратно под свое знамя, держались. После того, как Арэн напомнил своим селянам, отчего они прозвали его Кровавым, народ расхотел дезертировать под знамена Бараака, хоть бы какие блага он не сулил взамен. Конные дозоры регулярно объезжали земли, присматривая за порядком. Часть наемников Ларо поделил на небольшие группы и разослал по деревням. Тэлия не одобряла такого расточительства, но Халит встала на сторону капитана. За то недолгое время, что Миэ пробыла в замке, она не могла не заметить соперничества меж женщинами. Не за Арэна - дасириец, казалось, вовсе не интересовал их, ни как мужчина, ни как господин. Дасирийкам нравилась власть и они не могли поделить ее меж собой. И карлица Халит пока что обгоняла умудренную опытом вдову.

Миэ, кутаясь в накидку на медвежьем меху, миновала два пролета. Накидка была тяжелой и просаленной, и таремка чуть не вдвое прогибалась под ее весом, но зато мех спасал от сквозняков. Весна, что сунулась было в дасирийские земли, словно передумала, испугавшись поветрия. Стужа поселилась в этих краях и волшебница с тоской вспоминала родной Тарем. Во второй весенний месяц там зацветали вишни и виноградные лозы наряжались в новые изумрудные одежды. В Дасирии только-только начинали набухать почки и, за то время, что таремка пробыла в этих негостеприимных землях, они только четверть дали листьям свободу.

Но выбирать не приходилось. Они были сыты, спали в тепле и относительной безопасности - поветрие обходило их стороной, а Баарак, если верить разведчикам, обитался много севернее и выжидал. Может, завтра или послезавтра все переменится, но Миэ дала себе зарок с радостью принимать всякую участь. Только приказ Халит присматривать за рхелькой вывел ее из себя.

Волшебница спустилась по широкой лестнице, едва не запутавшись ногами в подоле накидки, но смогла устоять и добраться до галереи с трофейным оружием. Ее внимание привлек негромкий разговор двух женщин. Голоса она узнала - Халит и Тэлия снова сцепились. В свете факелов их тени корчились, словно харсты.

- Если Арэн велел сохранить ей жизнь, то так тому и быть, - первое, что удалось расслышать Миэ, прежде чем ее заметили. Халит, которой принадлежали слова, обернулась на звук шагов. - Ты как раз вовремя, таремка.

Миэ сдержалась от грубости - умышленно или по глупости, но карлица напрочь игнорировал ее имя.

- Вот, - Халит ткнула своим коротким пальцем в сторону вдовы, - она снова за старое. Убить, мол, рхельку - и дело с концом.

Волшебница пожала плечами.

- Да хоть свиньям ее скормите - мне-то что? От нее проку никакого, едой брезгует, а пытать ее бесполезно - все равно ничего не скажет. Знаю я таких - преданнее собак, сдохнет, но рта не раскроет.

- На то и магия надобна, - стояла на своем Тэлия. Она сделала шаг вперед, и тусклый свет огня лизнул ее шею - длинную и всю в кольцах морщин. - Почем тебе знать, что она не нарочно к тем воинам в руки попала? А вдруг выжидает, когда мы приглядывать за ней перестанем, да и удерет, а после ворота откроет своему шакалу.

Халит издевательски хихикнула - ее губы сделались похожими на две промасленных лепешки, расплющенные и влажные, с густой слюной в уголках. Миэ подавила отвращение. Немудрено, отчего Арэн так убивался за своей северянкой - все лучше, чем карлица или женщина, годная быть ему матерью.

- Ты начиталась дрянных книг, Тэлия, вот и чудится то, чего в помине нет. Сама посуди - как ей сбежать, если она в кандалах? Разве что крысой обернется. Думаешь, она носит темную отметину? - Последняя фраза прозвучала с откровенным издевательством.

- Я умею слушать о чем молва ходит, а Черную деву никому не удавалось взять в плен. И тут вдруг такая удача - попасть в руки тому, кто Шиалистану мешается, как рыбья кость в глотке. Не верю я в такие совпадения.

В этом споре Миэ охотнее взяла сторону вдовы, но продолжала хранить молчание. Эти дасирийки слишком долго прожили вместе, чтобы не научиться прощать друг другу, а вот пришлой таремке они спуску не дадут.

- Ладно, - сдалась Халит. - Погляжу, что можно сготовить, чтоб сделать ее словохотливой. Таремка, пойдем, мне помощь твоя нужна.

И, не дожидаясь ответа, посеменила в сторону северной арки. Тэлия тоже показала спину. Спорщицы разошлись. Миэ мысленно выругалась и поспешила за карлицей. Та что-то бубнила себе под нос - таремка не разобрала слов, но догадалась, что Халит браниться почем зря. Не обменявшись и парой слов, дасирийка и таремка добрались до мастерской. Халит пнула дверь, зашла … и грузно опустилась на пол. Миэ остановилась в дверях, но карлица поторопила ее:

- Прикрой дверь, нечего меня взглядом елозить, - бросила она, и Миэ послушалась. - И вина дай, там, в сундуке. В глотке сухо до тошноты.

Полупустой бурдюк лежал в самом низу, под грудой неряшливо сложенных тряпок, книг и кожаных тубов со свитками. Миэ с сомнением переводила взгляд с бурдюка на карлицу и обратно; Халит, видя ее сомнения, раздражительно потребовала “отдать харстово пойло”. Волшебница наблюдала, как дасирийка едва не давится жадными глотками. Казалось, карлица при смерти и от того, сколько она в себя вольет, зависит ее жизнь.

Когда, наконец, Халит насытилась, она утерла губы рукавом и криво улыбнулась, словно уже успела захмелеть.

- Чего таращишься? - спросила уже без злости в голосе. - Скоро у Арэна станет одной женой меньше.

- Халит, я… - Миэ замолчала. Поветрие? Дасирийка не была похожа на тех, кого одолевала хворь - она не кашляла, ее горло не вспухло. Однако же карлица выглядела скверно, хоть все остальное время ей странным образом удавалось держаться так, будто в замке нет никого здоровее нее.

- Моему телу тесно в этой шкуре, - карлица сделала вид, что не заметила жалости Миэ. - Я бы и рада от Хохотуньи подохнуть, только даже она мной брезгует. А мне уж больше коросты надоело видеть, как от одного моего вида людям ком становится поперек горла. Твой брат, тот, который с горбом на загривке - думаешь, он от доброго сердца колпак с бубенцами носит?

- У него доброе сердце, - повторила Миэ. Халит, которая до последнего момента вызывала раздражение, начала пугать.

- Свиное дерьмо эти ваши байки про доброе сердце. - Карлица поднялась на ноги - таремка почти слышала, как поскрипывают ее кости, как натужно стонет позвоночник. Коротышка выжала в рот остатки вина и бережно спрятала бурдюк обратно в закрома своего сундука. Все это время половицы под тяжелыми подошвами ее башмаков, печально повизгивали - от каждого такого звука челюсти волшебницы сводила оскомина. - Я никогда не знала добра, таремка. Как только стало ясно, что за “милость” даровали мне боги, отец денно и нощно только то и делал, что искал олуха мне в мужья. По счастью, денег у папаши оказалось достаточно, чтобы меня продать. Думаю, Арэн сильно продешевил - будь я на его месте, потребовала бы вдвое больше. - Приступ слабости прошел, и к дасирийке вернулось ее прежнее насмешливое расположение духа.

Халит доковыляла до стола, взобралась на табуретку, но даже так она все равно едва выглядывала над чередой колб, склянок и горелок. Миэ не видела, чем занялась дасирийка, но слышала, как та взялась что-то растирать в ступке. Вслед за тишиной комнату наполнило громкое влажное сопение карлицы. Таремка послушно ждала, когда коротышка, наконец, скажет, в чем именно ей нужна помощь.

- Из тебя выйдет хорошая жена, - наконец, сказала карлица.

Миэ многое бы отдала за то, чтобы видеть сейчас ее лицо - грустит ли Халит? Непостижимо, чтобы девочка ее лет действительно полюбила мужчину, чьи годы стремились к третьему десятку. Но коротышка уже не раз доказывала, что внутри нее сидит вовсе не ребенок, а созревшая женщина. Таремке сделалось муторно, она скомкала на груди края накидки и не рискнула перебить карлицу.

- Ты красива и не так стара, чтобы дать Арэну нескольких здоровых наследников.

- Мы друзья - и только, - напомнила таремка.

- Что с того? - Послышалось сопение, и Халит выступила из своего убежища. В руках она держала медную ступку и продолжала энергично работала в ней пестиком. От натуги костяшки ее пальцев побелели, и вены не тыльной стороне ладоней надулись. Руки у нее были хоть и маленькими, но крепкими, как у кожевника. - Я ему жена, но с меня проку не больше, чем от колченого табурета. А Тэлия - лежалый товар. Готова биться об заклад, что под ее траурными одеждами все сморщилось и давно прокисло. Даже если она вспомнит, что ей положено дать наследника, вряд ли мужские причиндалы нашего господина станут работать, как следует.

Миэ не хотелось обсуждать ни содержимое Арэновых штанов, ни его жен. Она попробовала возразить, но карлица велела ей замолкнуть. Была в этой короткой женщине странная сила - одним словом сводить на нет все попытки ей перечить. Халит поравнялась с Миэ, осмотрела ее с головы до ног и одобрительно закивала.

- Тэлия сожрет Арэна с потрохами. Это сперва она слезы лила и за траур пряталась, а сейчас пообвыкла и вспомнила, кто хозяин в замке. Она тщеславна, что петух, которого еще не пощипали, как следует. Мне недосуг с ней тягаться - что проку тратить время на порожние споры? У меня его слишком мало и я знаю цену каждому дню. Но вот ты - другое дело. У тебя язык подвешен, как следует, да и Арэн к тебе прислушивается.

- Сватьей решила стать? - не удержалась Миэ. Карлицу хотелось и пожалеть, и за загривок оттаскать за такие слова.

- А хоть бы и так? - Уродливая улыбка убила всякие пререкания. - Тебе так же, как и мне, не безразличен этот дасириец, а вот ей, - карлица ткнула пальцем за спину Миэ, словно вдова стояла сейчас там, - все равно, умрет ли он или будет жить. Думаешь, с нее будет много помощи?

- Мне казалось, Тэлия делает много полезного.

- Полезного для ее замка, но Арэн не дождется от нее добрых советов.

Миэ искренне не понимала, в чем вина Тэлии - разве зазорно держать замок в порядке, а людей, и без того напуганных поветрием - в сытости и тепле? В том проку ничуть не меньше, чем от зелий и чар, которые творит карлица. Таремка и это списала на вражду, дав себе зарок оставаться при своем мнении, чтобы не случилось.

- Арэн сказал тебе, куда отправляется?

Коротышка буквально жгла Миэ взглядом. Волшебнице стоило больших усилий, чтобы не отвести глаз и оставаться невозмутимой. Но карлица тут же развеяла ее уверенность.

- Знаешь, тебе-то он сказал больше нашего. - Она снова спряталась в чаще колб, и какое-то время в мастерской хозяйничала тишина. - Иди сюда, таремка, мне самой недосуг.

Стоило волшебнице приблизиться к столу, как Халит сунула ей кадку с садовыми улитками.

- Достань слизней, - приказала она, - а я пока вскипячу воду.

Пока карлица ворошила в жаровне угли и подбрасывала в новорожденный огонь поленья, Миэ дробила панцири улиток и задумчиво поглядывала на коротышку. Когда вода в котле вскипела, карлица бросила в нее слизняков.

- Я сготовила зелье, оно застит разум, и поднимает мужской корень даже старому кастрату. Когда Арэн вернутся, дай ему этого выпить и позаботься, чтобы вас никто не беспокоил до рассвета.

- Блаженная, - отмахнулась таремка. - Он только северянку свою схоронил.

- Какую северянку? - насторожилась карлица.

Миэ поздно сообразила, что сболтнула лишнего, попыталась выкрутиться, но дасирийка крепко уцепилась в случайно брошенные слова. Ее не отвлекло даже шипение, с которым по стенкам котла побежала сизая пена.

- Говори, что за северянка, - велела карлица, помешивая варево большой деревянной ложкой.

Таремка рассказала. Арэн за болтливость по голове не погладит, подумала она. Халит слушала внимательно и за все время выражение ее лица е изменилось. Миэ не могла угадать о чем думает маленькая женщина, надеясь, что та поделится своими мыслями.

- Что ж, тем более тебе следует поступить, как я сказала, - наконец, произнесла дасирийка. - Кому, как не тебе, утешать нашего господина? А если будет ребенок - тем лучше. Я сделаю тебе настойку, принимай по глотку дважды в день и твое лоно примет ребенка разу же, как только Арэн побывает в нем. Куда собралась, я не отпускала тебя, таремка! - крикнула она, когда Миэ, не выдержав этих речей, направилась прочь.

- Займись лучше слизняками, дасирийка, - переняв ее манеру, бросила волшебниц через плечо.

Кажется, карлица бросила ей в спину несколько грязных слов, но их таремка уже не услышала. Только очутившись в коридоре, Миэ перевела дух. Неужели карлица взаправду решила, что она станет племенной кобылой для Арэна? Бессмыслица, рожденная больным разумом не по годам развитой девчонки.

С такими мыслями волшебница вернулась в комнату. Здесь ее поджидал Лаумер: горбун сидел на кровати и весело болтал ногами, что-то насвистывая себе под нос. Нахлобученный по самые брови шутовской колпак, растерял часть бубенцов, но те, что остались, задорно поддакивали песенке Лаумера.

- Ты что тут делаешь? - сорвалась на мальчика Миэ, и нарочно не стала закрывать дверь.

Горбун мигом скукожился, слез с кровати и попятился. Он опасливо косился на Миэ и теребил завязки на кафтане. Только увидав испуг на детском лице, таремка мысленно себя одернула.

- Я просила, чтобы ты никогда не разгуливал по замку без кого-то из старших, - уже спокойнее напомнила она. - Это не наш дом, Лаумер, здесь даже я запросто могу потеряться.

- Но Лара занята, и Томм тоже, - горбун поскреб свою крупную голову и бубенчики на колпаке печально зашептались между собой. - А когда приедет папа?

Миэ сглотнула, на мгновение прикрыла глаза. Маленький горбун спрашивал об отце каждый день, много чаще остальных детей. Даже вдова лила слезы по мужу реже этого уродца, которому отцовской любви досталось меньше всех. И каждый раз Миэ находила лазейку, чтобы уйти от ответа. Но сегодня Лаумер смотрел иначе - он испугался внезапному гневу сестры, но это не остудило его пыл. Миэ самой надоело ходить вокруг да около, но какая-то часть ее продолжала противиться - зачем отнимать у ребенка последую надежду?



- Ты ведь никогда не обманешь меня? - словно прочитав ее мысли, спросил горбун. - Я не маленький уже.

- Я знаю, - согласилась она, подошла к мальчику и присела около него, чтобы глаза их находились вровень. Лаумер нахмурился, пожевал челюстями и уголки его рта увлажнились слюной. - Лаумер, отец не вернется домой.

- Он умер? - тут же спросил уродец, и таремке оставалось только дивиться, откуда маленький горбун черпает силы. Он немного хмурился - кустистые брови то опускались, то поднимались, но горбун ждал ответа с завидным терпением. - Его казнили, Лаумер, - одним махом выпалила волшебница и распрямилась, чтобы не видеть, как в глазах брата потухнет огонь. - Он совершил то, чего нельзя было совершать. Ошибся, думая, что поступает верно. Но не все ошибки боги нам прощают. За некоторые взыскивают тройную цену.

Не услыхав ни плача, ни всхлипываний, таремка снова посмотрела на горбуна - мальчик все так же теребил завязки на кафтане, его толстые пальцы путались в кожаных шнурках. Таремка подумала, что известие о смерти отца тревожит его меньше, чем одежда, но когда глаза их встретились, Миэ поняла, что ошибалась. Была ли в ее собственных глазах хоть малая часть такой боли?

Лаумер стащил колпак и принялся остервенело мять его. Миэ хотела приобнять брата, но мальчик отступил, швырнул колпак Миэ под ноги и убежал прочь. Волшебница не стала догонять, потому что не знала, какими словами утешить горбуна.

Остаток дня затерялся в тумане. Таремка прибиралась в комнате, после нашла Лару и рассказала ей про Лаумера. Рыжеволосая рассеянно выслушала ее и тут же принялась жаловаться на исколотые пальцы. Она заливалась горючими слезами и тыкала Миэ под нос вспухшие пальцы. О горбуне новоиспеченная вдова и думать позабыла. Волшебница сбежала от нее, как только Лара взялась требовать поблажек, мол, не ее это дело штопать солдатскую одежу. Ее скулящий голос преследовал Миэ до самого вечера и стих только, когда пришла пора кормить пленную рхельку. Стражник, что присматривал за Черной девой, сунул нос в миску с едой, которая предназначалась пленнице, и неодобрительно покачал головой. “Зазря харчи пропадают, госпожа”, - сказал он. Миэ и не подумала спорить, но и против воли Арэна идти не решилась.

Рхелька свернулась калачом, и забилась в угол. Волшебница видела только ее спину - в дырах на рубахе виднелась костлявая змея позвоночника. “Тощая, как плетка”, - подумала Миэ. Черная дева, та, которую называли дикой бабой и которую боялись больше иного опытного воина. А под доспехами и драными тряпками обнаружилась худая и упрямая девка, боги одни знают скольких лет. В этот раз таремка не проронила ни слова, просто выплеснула остатки еды на пол и наполнила плошку принесенной похлебкой. Когда вышла, стражник снова остановил ее.

- Госпожа, крыс ведь кормим, - почти молил он. - Все равно есть не будет, уж это вы мне поверьте на слово. Я таких упрямых видал, сдохнут, но с чужой руки жрать не станут. А эти харчи - неужто нет ни одного голодного дасирийского рта?

- Есть, но хозяин замка и твой господин велел сохранить рхельке жизнь.

Ночь прошла в кошмарах. Несколько раз волшебнице чудился шорох крадущегося убийцы - она вскакивала, готовила заклинание и долго смотрела на дверь, готовая в любой момент встретить врага огнем. Но никто не пришел за ее жизнью. В ту ночь таремка заснула только под утро, но даже перед рассветом убийца настиг ее во сне: он убивал медленно, выкручивал руки и ноги, пытал с особым смаком, точно заправский палач. А потом неспеша вколачивал в грудь раскаленный прут, шепча что-то голосом Катарины Ластрик. Волшебница проснулась от собственного крика, села на кровати и не сразу поняла, отчего в комнате светло. Она тряхнула головой, прогоняя остатки сна и только тут сообразила, что за мутными слюдовыми окнами зашелся полдень. Таремка наспех оделась, затолкала нечесаные волосы под платок и вышла. Прямо в коридоре налетела на Тэлию. Вдова окинула ее придирчивым взглядом, отчего Миэ сделалось неуютно. Дасирийка, пусть и одевалась без изысков, носила траур и собирала волосы, как положено мужней жене, всегда выглядела опрятной, будто полдня проводила в заботах о своем виде. Таремка знала, что это не так - Тэлия постоянно хлопотала по дому, присматривала за рабами и кухней.

- Я как раз шла будить тебя, Миэ, - сдержано сказала она. - Твоя сестра, та рыжая девочка…

- Анталь, - торопливо напомнила Миэ. - Что случилось?

- Она больна, - без капли сожаления в голосе, ответила Тэлия. - Халит уже напоила ее снадобьем, но девочка вряд ли доживет до вечера. Я распорядилась, чтоб ее отнесли в лазарет, но мать кудахчет над ней, как квочка. Надеюсь, тебе хватит слов убедить ее отдать ребенка, пока болячка не перешла на остальных. Иначе я сошлю в лазарет обоих.

Миэ попыталась вспомнить, когда видела рыжеволосую девчушку в последний раз. Вчера? Нет, несколько дней назад. Почему Лара ничего не сказала? Трещала о своих больных пальцах, но и словом не заикнулась о заболевшей дочери.

Волшебница сорвалась с места, побежала, не разбирая пути. В груди сделалось горячо, как будто там разгулялся огонь. До комнаты, в которой поселили детвору, было всего несколько коридоров, но Миэ казалось, что бежит она целую вечность. У двери стояли стражники и они не сразу впустили волшебницу. Послушались только приказа Халит, которая как раз покидала покои. Карлица выглядела уставшей, прижимала к груди ворох мисок, а следом за ней покорно шла молодая темнокожая рабыня, неся в руках ящик, в котором Халит хранила зелья и настойки.

- Она совсем плохая, - сходу предупредила куценогая дасирийка. - Поветрие взяло ее ночью. Быстро она гаснет, впервые такое на моей памяти.

- Ночью? Но ведь должно быть еще несколько дней и я могу…

- Не можешь, - перебила карлица. - Лучше уговори мать отдать ребенка, иначе Тэлия вытурит всех. И не гляди так на меня - я не враг тебе, но этого ребенка уже не спасти, а остальные пропадут ни за что.

- Но ты ведь делаешь какое-то зелье?! - Миэ ухватила карлицу за грудки и оторвала от пола. Халит захрипела, когда ворот впился в ее короткую шею. Она дрыгала ногами, слюна катилась по ее губам. Посуда вывалилась из рук Халит, грохнулась оземь и превратилась в груду глиняных черепков. Волшебница опомнилась только после того, как один из стражников погрозил ее алебардой.

Очутившись снова на земле, карлица прочистила горло кашлем и потерла ладонями побагровевшую шею.

- Не трогай ее, - остановила она воина, который так и не опустил оружия. - Горе у нее, туман в голове.

- Прости, - Миэ стаяла на пороге, не зная, в какую сторону идти.

- Чего уж там. Я взяла у нее кровь, погляжу, вдруг боги смилостивятся. А про остальных подумай, - напомнила карлица, и, переступая через осколки посуды, пошла прочь.

В комнате было душно, точно в печи. В лицо Миэ дохнуло спертым запахом немытых тел, пота и горечи. Таремка прошла вглубь комнаты и остановилась на полпути. На одной из двух постелей сидела Лара. Она прижимала к себе Анталь, гладила девочку по рыжим кудрям и баюкала, словно младенца. Волшебнице хватило одного взгляда, чтобы понять - ребенка таремка не отдаст, ни доброй волей, ни пытками. Услыхав шаги, девушка подняла голову, глядя на Миэ заплаканными глазами.

- Она простудилась, - торопливо заговорила рыжая таремка, - здесь так сыро и холодно. Моя девочка кашляла несколько дней назад, эта коротконогая уродка сама осмотрела ее и сказала, что у нее простуда. Она дала мне питье, я все делала, как велено. Трижды в день, по ложке! Отчего же теперь уродка говорить иное?

- Лара, послушай, - Миэ чуть не силой выталкивала из себя слова. - Девочка… поветрие взяло ее.

Только шушуканье нескольких голосов напомнило ей, что в комнате кроме матери и дочери есть еще двое - Томм, чумазый и хмурый, четырехлетний Джай и двухлетняя Мариата. Томм, в обязанности которого входила еще и забота о младших, сейчас не замечал их страха. Он смотрел то на Миэ, то на Лару с ребенком. Он как никогда раньше походил на отца - тот же взгляд, те же плотно сжатые губы.

- Я не отдам им Анталь, - сказал он, как только их с Миэ взгляды встретились. - Она не больна, это всего лишь простуда.

- Мне нужно взглянуть, - примирительно предложила таремка. - Мне-то вы доверяете?

Взъерошенная Лара еще крепче прижала к себе девочку - и тут малышка залилась кашлем. Долгим, надрывным, будто вот-вот выплюнет из себя все нутро. Миэ слышала, как кашляют те, кого зацепила хохотунья, и всякие сомнения исчезли. В груди сделалось еще жарче, на глаза набежали слезы.

- Лара, девочка больна - я слышу, как она кашляет. И ты слышишь, и все понимаешь. - Волшебница сделала глубокий вдох, незаметно для остальных, промокнула рукавом непролитые слезы. - Пока она тут будет - остальные от нее переболеют.

Двое младших, хоть и были слишком малы, чтобы понять о чем спорят взрослые, встрепенулись, и, перекрикивая друг друга, начали спрашивать, куда хотят забрать Анталь. Миэ хватило одного взгляда на Томма, чтобы мальчик взял детей на себя. Он сел рядом с ними на кровать, выудил из кармана половину лепешки, разделил ее надвое и отдал детям. Волшебница, тем временем, подошла к рыжеволосой, опустилась на корточки. Она проклинала себя за страх - даже сейчас, когда на ее глазах умирало ни в чем не повинное дитя, таремка могла думать только о собственной жизни. Что если со следующим вздохом поветрие попадет и в нее? Глупость, многократно раздутая паникой. Хохотунья может взять любого, и для этого вовсе не обязательно постоять около больного. Халит постоянно ходила в лечебницу, но болячка до сих пор не ухватила ее.

- Она просто кашляет, совсем немного, - шептала Лара, и раскачивалась из стороны в сторону, словно тонконогая береза на ветру. - Она поправится, Миэ.

- Боги милостивы, - уклончиво ответила тараемка. Больше остального она не любила давать пустых обещаний. В чудеса верить надобно, но треснувшая надежда хуже отравы. Пообещать девушке исцеление дочери, все равно, что по капле вливать в нее яд. - Я буду молиться вместе с тобой, Лара. Но сейчас девочку нужно перенести в лечебницу. Халит присмотрит за ней.

От последних слов молодая вдова встрепенулась, собралась что-то сказать, но кашель девочки перебил ее. Лара вскочила на ноги, затрясла ребенка так, точно вытравливала пыль из старого мешка. Девочка захрипела, ее курчавая головка зашаталась из стороны в сторону. Терпение волшебницы кончилось - она силой вырвала Анталь из рук обезумевшей матери и бросилась прочь из комнаты. Лара кинулась следом, но стражники не дали ей даже ногу сунуть за порог. Миэ жалела, что не может оглохнуть хоть на немного, чтобы только не слышать криков Лары. Даже когда таремка спустилась по лестнице, она слышала мольбы молодой вдовы вернуть ребенка.

- Так будет лучше,- прошептала таремка, и, желая убедиться воочию, посмотрела на шею девочки. Вены вздулись, кожа сделалась синюшной. Под ней словно собрался студень, который колыхался от каждого шага. Таремка погладила девочку по волосам, зная, что Лара до конца своих дней не простит ей этого, но решения не изменила.

В нижнем зале ее уже ждала Халит. Карлица поблагодарила Миэ кивком, передала ребенка рабыне, и молча направилась в сторону двери, что вела к выходу на задний двор.

- Халит, сделай кое-что для меня, - окрикнула ее таремка.

- Она не будет мучиться, - не сбавляя шагов, ответила коротышка.

Миэ медленно сползла на пол и дала волю слезам. Она не знала, сколько времени прошло, но когда глаза снова обрели способность видеть, подол платья сделался мокрым. Голова болела так сильно, словно кто-то избороздил мозг плугом. На слабых ногах таремка добралась до кухни. Две рабыни пекли лепешки, третья крошила картофель в котел с похлебкой. Никто будто не заметил ее. Таремка отпила из первого попавшегося кувшина, облизнулась, так и не угадав вкус выпитого. Только спустя немного времени, поняла, что то было прокисшее молоко, очевидно, приготовленное на закваску.

- Госпожа, - осторожно, вполголоса, позвала ее рабыня, та, что занималась похлебкой. - Еда для пленницы… стоит еще с утра.

Миэ посмотрела на нее, просто чтобы спросить, что за время на дворе, но рабыня тут же упала ей в ноги, прижалась лбом к полу и взмолилась о пощаде. Таремка подхватила плошку и вышла вон. Она не могла думать ни о чем, кроме Анталь, кашель девочки так отчетливо доносился до ее слуха, словно малышка была за стеной. Иллюзия, еще одно тяжкое воспоминание. И избавиться от него не получится, хоть бы сколько лет не прошло.

Первое, что насторожило Миэ, когда она спустилась в подземелье - двери. Обычно их охраняла пара здоровых воинов, но сейчас вокруг не было ни души. Таремка осмотрелась, решив, что у обоих сразу случилась потребность справить малую нужду, но кроме нее поблизости не оказалось никого. Таремка подождала немного, но время подгоняло - пусть рхелька голодает, но она, Миэ, будет и дальше исполнять приказ Арэна. Когда стояло ясно, что стражников ждать - дело гиблое, волшебница толкнула дверь. Снаружи не было ни щеколды, ни замка, но дверь не поддалась. Заперто изнутри, сообразила таремка. Зачем кому-то запирать дверь с той стороны? Не сокровища шаймерскийх магов там схоронены, в самом-то деле. Только рхелька, да и та в цепях.

Догадка пришла мгновение спустя. Черная дева, которая для дасирийцев словно старый нарыв. Таремка навалилась на дверь плечом, толкнула изо всех сил, но дверь не поддалась.

- Не смейте ее трогать! - закричала она, заранее зная, что ее слова не будут услышаны. А если и будут, вряд ли остановят палачей.

“Тебе-то какая печаль, что они с ней сделают?” - удивился внутренний голос, но таремка отмахнулась от него, снова навалилась на дверь и снова попусту. Так дверь не взять, тут и нескольких здоровых мужиков не хватит, чтобы вышибить, подумала волшебница. Она отступила на безопасное расстояние, потерла ладони. Жар почти сразу прилил к кончикам пальцев. Миэ зачерпнула из источника Виры, собрала силы в огненный комок, и наматывала их на него, точно нить на веретено. Когда пылающий шар стал размером с крупную тыкву, таремка швырнула его в преграду, и упала, прикрывая себя руками. Грохот треснувшего дерева оглушил, вслед за ним пришла волна горячего воздуха. На голову таремки посыпались горячие щепки; Миэ вскочила, сбивая с волос пламя - на пол посыпались тлеющие пряди.

- Харстов зад, чтоб я… - донесся из-за спины взволнованный мужской голос.

Таремка обернулась, на всякий случай мотая ладонями новый огненный клубок. Вместо двери осталась обугленная рама на петлях - края еще тлели и стражник, что стоял в проеме, тревожно поглядывал то на огонь, то на таремку. Миэ сразу увидела, что веревки на его штанах завязаны наспех, увидел это и дасириец. Он попытался прикрыться, но таремка метнулась к нему. Мгновение - и у его носа шипел огненный шар. Краем глаза волшебница успела заметить еще двоих, которые маячили за спиной стражника.

- Госпожа, осторожнее бы ты была с… этим, - мужчина, под чьим носом шипел пламенный сгусток, храбрился из последних сил, чтоб не осрамиться перед товарищами, но от него воняло страхом. Миэ не сдержалась и дунула на огонь - пламя охотно потянулось к лицу дасирийца. Мужчина побагровел, его лоб сделался влажным от пота.

- Что вы с ней сделали? - Миэ смотрела на него, но слова предназначались всем.

Стражник молчал, двое, что стерегли его спину, тоже не спешили откровенничать. Волшебница снова дунула на огонь, в этот раз сильнее - пламя достало-таки его лицо, лизнуло небритые щеки. Стражник завизжал, ухватился за рожу и закрутился волчком. Товарищи подхватили его за руки, один сунул в руки невесть откуда взявшуюся тряпку, второй шагнул в сторону Миэ, недвусмысленно грозя волшебнице мечом. Миэ сразу признала его - минувшим вечером он увещал ее перестать возиться с рхелькой. Что ж, видать, дасирийцы решили так или иначе, но поступить по-своему.

- Шла бы ты отсюда, госпожа, - предложил он. - Мы справедливое дело делаем, знаем, на что идем. С нас и спрос будет. А тебе зачем наши грехи надобны, госпожа?

- Я слово дала, - ответила Миэ.

Стражник плюнул, посмотрел на огненный комок и остался стоять, где стоял. Волшебница не сомневалась - только боязнь пришмалить рожу сдерживает его от того, чтоб навалиться на нее и силой выставить вон. Кишка тонка причинить ей вред, но оглушить не вовремя заявившуюся таремку - запросто.

- Говорят, Черная дева Гартису ненадобна, - ухмыльнулся дасириец. - Мы только проверим правда то или нет, и всего делов. Ступай с миром, госпожа, зачем нам горшки-то бить.

- А трахать ее вы тоже любопытства ради взялись?

Дасирийцы, даже тот, что получил огненную оплеуху, загоготали, точно довольные селезни, но Миэ было не до шуток.

- Прочь с дороги, кобели, - приказала она. Для большей убедительности, намотала на шар несколько пылающих нитей. - Тронете меня или рхельку - поговорим иначе. А Арэну скажу, что вы меня поиметь хотели, и поглядим, чья правда будет. Сдается мне, быть вам кастрированными.



Миэ знала, что Арэн никогда не пожертвует воинами, когда у него каждый меч на счету. Да и сама не стала бы врать, но приходилось выкручиваться, а, заодно, просить богов вложить в бестолковые головы самую малость ума. Дасирийы обменялись взглядами, потом тот, что загораживал Миэ дорогу, отошел, освобождая путь.

- И не вздумайте меня хоть пальцем тронуть, кобели, а не то живо вас оскоплю, - погрозила таремка, переступая порог.

Волшебница боялась, каждый новый шаг давался с трудом. Но она без препятствий достигла конца коридора. Решетка в темницу, где держали рхельку, была приоткрыта. Света от огненного сгустка как раз хватило, чтобы выудить из мрака лежащую навзничь пленницу - ее штаны болтались где-то у колен, рубаха была задрана чуть не до шеи. На бледной коже виднелись свежие синяки и царапины, в коротко стриженых волосах запеклась кровь. Цепей на ногах румийки не оказалось, но руки ее остались скованными. Миэ потрясла Черную деву за плечо, но та не шелохнулась. Однако, рхелька была жива. Волшебница достала из мешочка у пояса нюхательную соль и по щепотке затолкала девушке в ноздри. Черная дева слабо застонали, несколько раз чихнула, приходя в себя.

- На ногах стоять сможешь? - спросила таремка.

Упрямая, не проронив ни звука, отвернулась.

- Молчи, рхелька, но имей ввиду, что как только я отсюда уберись, те трое скотов закончат начатое, а после глотку тебе перережут. Если б моя воля, так я бы тебя убила сразу, но Арэн иначе рассудил, и ему за то держать ответ. Ты мне ненавистна, но больше, чем тебя, я презираю тех кобелей. Если тебе охота для них подстилкой быть - так скажи, я уйду.

На миг тарамке показалось, что она кивнет, но рхелька замешкалась.

- Убей меня, - едва слышно прошептала она.

- Это пусть Арэн решает, что с тобой делать, - сказала таремка. Она позвала стражников, приказала снять с девушки цепи. Когда дасирийцы замешкались, предупредила, что их господину не понравиться, если он найдет девушку в синяках. Вес ее словам прибавил огненный сгусток.

Черная дева не противилась, когда Миэ подставила ей свое плечо, помогая подняться. Румийка едва переставляла ноги, но все-таки шла. Она даже не подняла головы, когда волшебница провела ее мимо стражников, но Миэ могла поклясться именем Амейлин, что пленница беззвучно проклинает их.

- Если эта змея учудить чего-то, я господину так и скажу, что ты, госпожа, велела ее с цепи спустить, - предупредил который-то из мужчин.

Миэ было все равно. Поднявшись из подземелья, она не сразу поняла, что натворила. Какого рожна связалась с рхелькой, вступилась за нее? Поглядывая на Черную деву, только вздыхала про себя и представляла, что-то скажут на все это Халит и Тэлия. Гадать пришлось не долго - мимо нее промчался один из стражников, а когда таремка и ее “ноша” приблизились к ступеням, что вели в западную часть замка, дорогу им загородила Тэлия. Вдова, в купе с четырьмя воинами, чуть не звенела от злости. Миэ не выносила одного ее присутствия, но сдаваться не собиралась - не дело это, бросать начатое на полпути.

- Кто разрешил тебе, чужачка, без моего дозволения решать, что делать рельской шлюхой? - прошипела она.

- Халит, - сказала Миэ первое, что пришло ей в голову. - Она мне велела присматривать за пленницей.

- Присматривать, но не выпускать! - повысила голос дасирийка.

Миэ захотелось ответить ей тем же. Да кто она такая, эта серая бабенка, заморенная и идущая со старостью об руку? Как ее рот поганый открывается, чтобы говорить таким тоном с дочерью Четвертого магната таремского Совета?! Стон рхельки напомнил Миэ, где она и кто вокруг. Нет больше Четвертого магната Эйрата, и земель его нет, и золота. Есть беглянка, которая в Замке всех ветров поселилась с дозволения Арэна, и прав имеет не больше, чем рабы. Только и того, что не заставляют отхожее место вычищать.

- Ее снасильничать хотели, - бросила Миэ. Вышло грубее, чем хотелось, но она выдержала тяжелый взгляд дасирийки, и извиняться не стала.

- Невелика беда.

- Тебе-то может и не велика, а мне сказано было, что делать. Вот я и делаю, как понимаю. Арэн велел сохранить пленнице жизнь.

- Я еще не ослабла памятью, - осклабилась Тэлия. Она поравнялась с Миэ, ухватила рхельку за подбородок и заглянула в ее лицо. Черная дева слабо застонала, зашаталась, едва не упав сама и не утащив за собою спасительницу. - Обратно ее, - приказала вдова четверке воинов, - а ты, чужачка, отныне освобождаешься от этого бремени.

Миэ уже приготовилась завести спор - отчего-то вспомнился полуживой Банру на полу пещеры в Хеттских горах - но ее опередила внезапно появившаяся Халит. Карлица встала между женщинами, словно стена, но вмешиваться не спешила, выжидала, когда на нее обратят внимание.

- Халит, скажи ей, чтоб не смела мне перечить, раз уж она твоя прихвостня.

- Не больше, чем твоя, - парировала Халит, и напомнила: - Миэ - гостья Арэна. Нашему господину не понравится, если его гостям не окажут должного уважения.

- Что-то я не припомню, чтобы Арэн разрешал ей шляться, где вздумается, и решать через наши головы, как поступать.

Халит делано подняла очи горе и засмеялась, затрясшись всем нескладным, тучным телом.

- Хватить! - чуть не бросилась на коротышку Тэлия, но Халит продолжала хохотать, точно ее взял какой-то злой дух.

Когда, наконец, успокоилась, рхелька едва дышала и безвольно уткнулась подбородком в грудь - ее силы были на исходе. Миэ хотела поторопить спорщиц, но не решилась встрять в их перепалку. По крайней мере, для нее и Черной девы из противостояния этих двоих может случиться толк.

- Я присмотрю за обеими, - наконец, рассудила карлица. Она сделалась серьезной так же внезапно, как только что надрывала живот от хохота. - А эти четверо пригодятся. Эй, берите рхельку и несите, куда я скажу, а вы двое - станете у двери, чтоб черная гадюка не сбежала. Миэ, - Халит посмотрела на нее с нескрываемым разочарованием, - с нами пойдешь. Раз ввязалась, так тебе ее и выхаживать.

У волшебницы были другие мысли на этот счет, но на сегодня она натворила и наговорила достаточно, чтобы не открывать рта до рассвета. Молчать и терпеть, по крайней мере, пока рядом мегера в трауре.

Женщины, высокая и короткая, вели молчаливый поединок взглядами, воздух вокруг наполнился треском, точно перед грозой. Стражники - и те попритихли, стояли, вытянувшись, словно сушеные жилы, и не смели шелохнуться. Пленница напомнила о себе хрипом.

- Как только рхельская гадина придет в себя - самолично ее в цепи закую, и позабочусь, чтоб ключ только у меня был, - предупредила Тэлия и пошла прочь. То, как она несла голову, красноречиво говорило - эту победу дасирийка записала себе. Карлица обдала Миэ уничижительным взглядом и поманила рукой. Один из воинов взвалил Черную деву себе на плечо, перед тем обозвав ее рхельской собакой.

Халит отвела пленнице небольшую комнатушку. Судя по густому запаху капусты и перегнивших овощей, когда-то здесь была кладовая. Вместо кровати на полу валялось несколько тощих сенников и пара мешков с песком. На них рхельку и положили. Халит прогнала мужчин, но приказала оставить дверь открытой, на тот случай, если Черная дева задумала худое. Но пленница чуть дышала и вена на ее шее едва заметно дергалась, отчего Миэ казалось, что Черная дева вот-вот испустит дух.

- Ну и впутала же ты меня, - наконец, заговорила карлица. Она сняла с пояса маленький бурдюк и приказала Миэ поднять девке голову; потом влила немного в рот рхельки и заставила глотнуть, зажав нос пальцами. - Это придаст ей сил, а я пока принесу мазь для ее ран. Одного только не пойму - какого лиха ты за нее вступилась?

По лицу коротышки тяжело было догадаться, злиться она или недоумевает. Но у Миэ не нашлось для нее ответа.

- Хорошо, присматривай за ней, раз так.

- Но я… - попыталась возразить таремка, но карлица перебила ее.

- Ты по-прежнему должна ходить за Черной девой, - сказала она, словно плетью хлестнула. - Самый лучший сторожевой пес для рхельца - это таремец. И ты не так жестока, чтобы дать бедняге пропасть.

- Что с моей сестрой?

- А сама ты не понимаешь? - вопросом на вопрос ответила Халит, пристраивая флягу обратно к ремешку на поясе. - Будто все поняла, а все чуда ждешь. Нет нынче чудес в Дасирийских землях. Нигде их нет.

-Но ты ведь обещала сделать лекарство! - На ее крик стражники сунулись было в комнату, но карлица прогнала обоих. Тот, что стоял у стены, будто окаменел и не спускал глаз с Черной девы.

- Я обещала, что постараюсь сделать его, - поправила Халит. - Но я не всесильна. Я просто коротышка-самоучка, которая умеет смешивать кровь и серу, и толочь сушеных гусениц. Но моя мастерская всегда открыта для тебя - приходи, поглядим, какое варево выйдет у таремской волшебницы.

Миэ обессиленно навалилась плечом на стену. Халит вышла, напоследок хохотнув, что по сравнению с тем, как сейчас выглядит волшебница, даже она чувствует себя первой красавицей на всю империю. Хотела ли маленькая уродка подбодрить таремку такими словами или нет, но Миэ невольно поправила волосы и улыбнулась.

Шиалистан

- Почему они до сих пор не в замке?! - Регент схватил со стола пустой кувшин, и швырнул ним в драконоезда. Тот вовремя увернулся, кувшин встретился со стеной и, издав на прощанье глухой вздох, раскололся на множество частей.

- Мне о том неведомо, господин, - невозмутимо ответил Каджи. - Я ходил за ними несколько дней, но никогда мне не удавалось подойти достаточно близко. Хранители стерегут импе… - Тут мужчина запнулся, вовремя спохватившись, что чуть было не подписал себе приговор, и поправился: - … стерегут того, кого смеют называть возрожденным Нимлисом.

- Ты видел его? Правда молва ходит, будто этот проходимец похож наполудурка?

Каджи замешкался, и Равану пришлось поторопить его. На этот раз дед не занял императорский трон, но так запросто опирался на его золотую спинку, что регент пожалел о том своем подлом ударе.

- Говори, не испытывай терпение будущего императора, - сказал старик, и Шиалистану оставалось только гадать, о себе он говорил, или о своем бедовом внуке.

- Я видел его издали, господин, но он похож на Нимлиса так же сильно, как отражение в воде похоже на того, кто в нее глядится.

- А Хранители - какие из себя?

- Носят красные шелка, расшитые золотом, щедро сыплют кратами и лорнами.

- Похожи на кого? - не унимался дед.

На это Каджи пожал плечами и вопросительно уставился на Шиалистана. Он то и дело облизывал губы, и глаза его утонули во вспухших веках.

- Боги, да ты же непросыхал! - Шиалистан налетел на драконоезда, точно волна на рыбацкую лодку, но мужчина не шелохнулся. - Думаешь, можно меня одурачить? Пропить все золото, а после рассказывать мне, будто взаправду ходил за ними и вынюхивал? Да от тебя так смердит брагой, что немудрено, отчего и Нимлиса признал. Небось, с самими Гирамом в ши-пак играл?

Своим молчанием Каджи еще больше злил его, но что-то останавливало регент от расправы. Скорее всего, страх получить от деда очередную взбучку. Избавившись от Ракела, скинув со своей спины его пятку, Шиалистан и не заметил, как попал в ярмо к деду. И внутреннее чутье подсказывало, что от него избавиться будет сложнее, чем от дяди.

- Я правду говорю, господин, - ответил драконоезд. - Видел то, что видел.

- Много их, Хранителей?

- Десятка два, но с ними еще воины, все сплошь в серых бронях, и лиц за шлемами не разглядеть. Этих-то много, не сосчитать. Хранители говорят, будто то воины от богов, которые приставлены к импе… к самозванцу, чтоб охранить его от смертельного удара и других напастей.

- Странно все это. - Раван взялся полировать пальцем одну из жемчужин в изголовье престола.

- Уверен, тут не обошлось без старухи-служительницы из Храма всех богов, - предположил Шиалистан. Ему невыносимо было смотреть, как дед приноравливается к престолу. Чтобы отвадить от себя дурные мысли, регент вернулся взглядом к шпиону. - Среди них есть служители?

- Я не видел ни одного, господин. Только Хранители и серые воины - и никого больше.

- Ты уверен, что тебе с пьяных глаз не почудилось?

В Эзершате случалось, что боги возвращали мертвецов из царства Гартиса, но ожившему требовалось много светлой жреческой магии, чтобы восстановить прежние силы и облик. Да и за последние несколько веков боги не вернули к жизни ни одного мертвеца. В Хронологиях говорилось, что вся Дасирия несколько дней и ночей молила Владык Эзершата вернуть Гирама и даровать ему долгий век, но боги остались глухи. С тех пор пошла молва, будто Гартис разругался со своими братьями на небесах, и наглухо закрыл ворота мертвого царства.

Но если чудо все-таки случилось - отчего тогда с воскрешенным Нимлисом нет ни одного служителя, чтобы поддерживать его силы? На то нужны месяцы, не меньше половины года. А если императора-полудурка оживили давно, отчего только теперь надумали приволочь его в Иштар? Тем более загадкой оставалась причина внезапного появления - наследник не ринулся в замок, не затребовали вернуть престол? Со слов Каджи выходило, что восставший из мертвых император бродит по городу, окруженный своей чудной свитой, и не спешит возвращать свое. Шиалистан попытался понять, отчего тот медлит, но не нашел ни одной причины - будь он на месте Нимлиса, давно бы заявил о правах на императорство. Безразличию могла быть только одна причина - страх разоблачения.

Шиалистан тут же произнес вслух свой мысленный монолог, и удивился, когда дед поддержал догадку одобрительным кивком. В последнее время не случалось такого, чтоб старик принимал его сторону, и регенту, как не неприятно было это признавать, одобрение Равана пришлось по душе.

- А что насчет лекарства? Неужто и впрямь от поветрия исцеляют? - Старик оставил трон в покое и подошел вплотную к Каджи.

Шиалистан поморщился - сам он не рискнул подступиться к драконоезду ближе, чем на пять шагов, боясь, что шпион принес на себе заразу. Со времени их возвращения с победой, никто в замке не умер от поветрия, и Шиалистан стал думать, будто хворь оставила обитателей замка. Но Каджи бродил по Иштару, и поветрие могло оставить на нем свой, пока невидимый, след. Деда, похоже, ничто не в силах было напугать.

- Видел, хоть одного исцеленного? - спросил Раван.

- Не видел, господин, но больных и прокаженных за ними тьма повсюду таскается. Народ между собой болтает, что Нимлис и есть тот бог, о котором говорила Первая пророчица.

Раван зыркнул на Шиалистана. Если бы он мог убивать одним взглядом, регент подыхал бы в страшных муках - Шиалистан чувствовал, что дед никогда не простит ему выходку с полоумной Лимис, но игра была сыграна.

- Ступай, - приказал Шиалистан своему ищейке, но тот замешкался, достал из-за пазухи пустую мошну и потряс ее в воздухе. Намек пришелся регенту не по душе. - Ты хочешь, чтобы я заплатил? Позволь спросить - какого харствого зада я должен дать тебе хоть медяк? За то, что ты напивался в притоне, а потом пришел ко мне и пытаешься продать выдумку за правду? В лучшие времена твоя голова украшала бы пику!

Каджи кошелька не прибрал, и уходить не собирался.

- Заплати ему, Шиалистан, - вмешался Раван. И безмолвно, одним взглядом, добавил: “И не вздумай перечить мне”.

Регенту пришлось вернуться в свои покои, достать из недр сундука последний мешочек с сотней кратов и взять несколько монет. Каджи и этого показалось мало, но когда к недовольству регента прибавилось разгневанное: “Пошел вон, песий сын!” от Равана, драконоезд убрался восвояси.

- Теперь он будет думать, что из меня вытрясти золото проще, чем из прохудившейся мошны, - проворчал Шиалистан.

- Он выполнил то, что было приказано, а ты собирался отпустить его ни с чем. Думаешь, в следующий раз он так же охотно кинулся исполнять твои прихоти?

- Я думаю, что каждый должен получать то, что должен, - сгоряча бросил регент.

- Тогда твоей голове самое место быть на пике, которой ты драконоезду грозился.

Регент умолк, ругая себя за неосторожные слова. Сколько раз он давал себе зарок не поддаваться на провокации деда, но Раван всегда находил новую брешь для своего жала.

- Он ждет, когда ты сам явишься, - после долгого молчания, сказал старик. - Принесешь корону и передашь во владения то, что должно быть в руках кровного наследника. Потому и не спешит приходить первым.

- Не видать ему ни короны, ни замка, ни Дасирии, - прошипел Шиалистан. Он почти видел его перед собой - размытую безликую фигуру, что тянула призрачные пальцы к невидимой короне. От одной мысли, что лишиться всего, что привык считать своим, рхельца одолела ярость. - Этот самозванец может думать, что угодно, но я не отдам корону, никогда.

- И будешь дураком, или, вернее всего, тебя нарекут предателем, который вздумал самолично сесть на трон. В первом случае тебя вышвырнут из замка, во втором, если воскрешенный император смилостивится, будут гнать плетьми до самой границы с Рхелем.

Шиалистан не мог поверить в то, что слышал. Тот, кто денно и нощно вдалбливал в его голову, что свое право на престол нужно заслужить силой и кровью - теперь предлагает смиренно идти на поклон. Да еще к кому - человеку, который назвался воскрешенным Нимлисом? Да мало ли кто в такую смуту не мнит себя императором.

Чем больше регент размышлял над словами деда, тем сильнее убеждался, что за его спиной предатели сплели новый сговор. Не иначе и без Фраавега тут не обошлось - слишком смирно он себя вел в присутствии Равана, словно шавка пред кобелем. Раван, что не упускает случая пристроить зад на золотой трон, Фраавег, в чьей мошне золото не кончалось, несмотря на то, что девка его воротилась из Тарема ни с чем. Фальшивый император…

- Дыру во мне проглядишь, - сказал Раван.

Его голос привел Шиалистана в чувство. Регент посмотрел на деда - и в голове сделалось ясно, словно в погожий день. Заговор, который он чуть было не проглядел. Хитроумная интрига. Наверняка, по первоначальному их замыслу неугодный хранитель должен был пасть в бою. Когда Шиалистан уцелел, они придумали новый план. Шиалитсану хотелось плюнуть в морщинистое лицо деда, и сказать, что он разгадал их интригу, но, чтобы не выдать себя, Шиаилстан до боли прикусил язык. Во рту стало солоно от крови. Сказать сейчас, значит, обречь себя на верную смерть - убьют ли они его здесь и сейчас, или позже, когда придумают, как избавиться от неугодного хранителя. Но пока они считают, что глупый рхелец ничего не знает и идет туда, куда его ведут - он в относительной безопасности. Шахматная партия, в которой игроки белыми так увлеклись, пытаясь зажать в угол черного короля, что не заметили, как сами подставились под удар. Ракел был бы горд, что его наука не пропала даром.

- Я не понимаю, чего ради мне идти на поклон, - “для вида” продолжал сопротивляться регент. - Пусть берет свою свиту и приходит - я с радостью приму его, как только мне докажут, что передо мной не самозванец, а истинный император крови Гирама.

- Чем больше он слоняется по городу, тем сильнее люди тянуться к нему. Если он и его Хранители взаправду принесли исцеление, то дни, которые ты проведешь в замке, можно будет пересчитать по пальцам. Боги свидетели моим словам - ты глупее, чем старый мул!

Старик потер рыхлый от морщин лоб и прошелся вдоль зала, выбивая шагами ритм в унисон ударам сердца регента. Потом снова уселся на золотой трон, подпер щеку кулаком и с грустью уставился на Шиалистана. Рхелец не дал себя разозлить. Стоило истине открыться, он сразу понял, отчего дед то и дело взбирается на престол, да еще и при нем, Шиалистане, который собирается занять это место. Дед просто играет на его слабости, заставляет злиться, чтобы гнев толкал регента на необдуманные поступки.

В этот раз Шиалистан тоже свел брови, но в его душе злость вскипела едва ли наполовину.

- Если ты пойдешь к нему сам, с покаянием, покажешь свои благие намерения - народ вспомнит, за что кричал тогда, у Храма всех богов. Ты ведь по-прежнему хочешь оставаться Шиалистаном Честным, а не облезлым псом?

- Предлагаешь мне поклоны бить всякому, кто скажет, что он - воскрешенный император? Так я Гирамом назовусь - падай мне в ноги, если не хочешь против богов идти.

- Высечь бы тебя за слова эти, да зашибить боюсь, - проскрежетал Раван. - Ехать нужно, чтоб поглядеть на того, кто Нимлисом себя нарек. Поглядеть, а народу показать, что ты только за справедливость живот надрываешь. Заманить этого сукиного сына в замок, чтоб не сеял смуту, а уж тут он будет у тебя в руках, Шиалистан. Там, - дед махнул рукой в сторону окна, - он тебе соперник, а здесь - зверь в чужой клетке.

Рхелец мысленно отдал дань находчивости деда - не раскуси он старика раньше, того и гляди принял бы все на веру. Складно говорит, не к чему и придраться, повертеть так и эдак - будто и вправду все так и есть.

- Как бы самому в клетку не угодить, - делано ворчал Шиалистан. - Если при нем столько воинов, куду нам-то тягаться? Сколько живых осталось - хорошо, если наскребем восемнадцать сотен.

- А ты скажи, что прежде, чем передать власть истинному владельцу, надобно проверить, правдивы ли его слова. Прямо при всех людях и скажи - язык-то у тебя хорошо подвешен. Пусть император ступает в замок и располагается в своих покоях, а верные тебе люди откроют склеп, где похоронены кости всех императоров, и проверят, на месте ли кости Нимлиса.

- Из ума ты, что ли, выжил, старик? Верховная служительница никогда не позволит грех такой совершить. Костьми ляжет, а к склепу и близко не подпустит.

- Подпустит. Она тебя на дух не переносит, ухватиться за такую возможность, чтоб только доказать, что возродился истинный наследник. А если будет требовать мысли его глядеть, так ты расшибись, но не допусти того. Впрочем, сдается мне, наш Нимлис по своей воле тоже не захочется к служительнице в руки угодить. Кости требуй в доказательство, и стой на своем - никаких торгов, слышишь?

- Слышу, - отозвался Шиалистан.

- Ступай, приведи себя в божеский вид - как-никак императора будешь встречать.

Шиалистан снова вернулся в свои покои, и, вопреки приказанию деда, не спешил одеваться. Сперва разобраться с тем, как поступить дальше. Возможно ли, что тот, кто выдает себя за Императора - тоже нить в паутине? ЛжеНимлис появился внезапно, будто его принес ветер. Если Каджи не соврал - никто в Иштаре не слышал про возрожденного императора, и не видел, из каких краев появился он, его Хранители и серые стражи. Такая таинственность настораживала и, чего греха таить - пугала. Мало ли кто прячется за бронями и шлемами, размышлял Шиалистан, глядя в пальное зеркало - в последнее время регент опустился, запустил волосы, и те висели вдоль лица сальными прядями. Шиалистан провел ладонью по стеклу - на пыльной поверхности остались полосы от пальцев. Из отражения на регента посмотрел очень уставший, бледный мужчина, годами далеко за сорок. Рхелец всмотрелся, не узнавая в отражении себя, но тут ему померещилась тень за спиной. Шиалистан отскочил, напуганный. В панике налетел локтем на зеркало - подставка из кованного железа, зашаталась и свалилась на левый бок. Зеркло треснуло ровно посередине, от уродливой дыры во все стороны побежали трещины, но зеркало не рассыпалось осколками.

Шиалистан осмотрелся, выискивая взглядом гостя, но никого не нашел. “Показалось”, - подумал он, и перевел дух. Из зеркала на регента смотрели десятки его собственных лиц. И ни в одном регент не хотел узнавать себя.

Рабы принесли несколько ведер с плохо подогретой водой, наполнили лохань. Невольница-эфратийка вымыла его волосы и долго терла спину куском овечьей шерсти, и только потом Шиалистан приказал ей убираться с глаз. Одевался Шиаистан самостоятельно - из всех его одежд половина пришла в негодность и требовала стирки и рук опытных швей, две трети остатка - работы рхельских мастериц, отчего не годилась для такого случай. Из оставшегося регент выбрал то, что было чистым и не мятым. Из недр сундука достал медальон с головой волка, пристроил белую накидку и вышел.

Дед не терял времени даром - снарядил два десятка воинов Шиалистану в помощь, и вручил свой меч. Рхелец едва бы смог орудовать ним, но клинок у луки седла прибавлял уверенности.

- Не забывай, о чем говорили, - напомнил Раван, пока седлали лошадь Шиалистана. - Езжайте по главным улицам, в подворотни не лезьте, и убивай всякого, кто сунется к тебе. Дасирийцы нынче злые, могут и не признать хранителя. И приволоки этого сукиного сына, только гляди, чтоб при нем народа много в замок не сунулось, особенно воинов.

Шиалистан ограничился кивком. Очутившись за стенами замка, он оглянулся на негостеприимные стены, и подумал, что императорство - не такой уж сладкий пряник, как об этом сказывал дядя. Во всяком случае, хорошего случилось меньше, чем плохого. Но не было и сожаления о сделанном. Только о том, что не вовремя заприметил то, что лежало под самым носом.

Город будто стал еще гаже с тех пор, как Шиалистан ехал по его улицам в прошлый раз. А, может, все дело было в том, что тогда их встречала толпа, пусть не шибко радостная, но достаточно густая, чтобы скрыть мусор и грязь. Сейчас Иштар повернулся к регенту своим истинным лицом. Бурая от крови и помоев мостовая казалась живой - то были мухи, что тучами роились над дохлыми кошками и собаками. Брюха зверей напоминали полные бурдюки - вспученные, непомерно большие по сравнению с тощими телами. Мошкара пировала на них, и, стоило лошадям потревожить трапезу, тут же слеталась обратно. А еще были покойники - много гниющих тел, от вида которых Шиалистан не смог сдержать рвоту. Воины неодобрительно покосились на него, но всем хватило ума открыто не насмехаться над слабостью регента.

Некогда красивая главная площадь превратилась в пристань погребальных костров. Дед, хоть и принял на себя заботы Первого стража недавно, начал наводить порядки - люди в скорбных одеждах стаскивали с улиц покойников и подбрасывали их в огонь, словно дрова. Неподалеку сложили палатку служители Виры и солнечной богини Лассии, и оказывали услуги всякому, кто в них нуждался. Служители этих двух богинь никогда не относились друг к другу с теплом, но общее горе заставило их объединиться. Шиалистан велел остановиться у их шатра, спешился и преклонил колени около молоденькой жрицы - ее шею украшал амулет в форме солнца, а улыбка на измученном лице согревала. Девушка, обескураженная появлением хранителя, не знала, что сказать.

- Благословите меня солнцем своей богини, - попросил регент. - Все, что я делал, делаю и собираюсь сделать - все направлено только на благо Дасирии и ее славного народа. И я скорблю вместе с ним, и жарко прошу Владык на небесах отвести от нас невзгоды.

- Солнечная дева благословляет тебя, Шиалитсан, - робко произнесла служительница, приложив ладонь к его макушке. От ее пальцев заструилось тепло, но и оно не согрело Шиалистана, и не прибавило уверенности. - Пусть солнцеликая Лассия оберегает тебя.

Регент поднялся, и, обернувшись, заметил, что взгляды горожан обращены к нему. На площади собралось не меньше сотни сюдей: грязные, ободранные, с голодом за пазухой и отчаяньем во взгляде. Шиалистан почувствовал себя мышью в мышеловке. Воины двинулись к нему, но регент остановил их взмахом руки.

- Я слышал, что в наш славный Ишатр пришел тот, кто называется себя возрожденным императором Нимлисом. - Он старался говорить ровно, но голос предал, и рхельцу пришлось несколько раз делано закашляться, чтобы скрыть дрожь. - Я еду к нему, чтобы уступить трон, который хранил для него все это время. И если боги действительно сжалились над нами и вернули наследника крови великого Гирама - я предамся радости вместе с вами, дасирийцы.

- Брешет он все, - послышалось из толпы.

- А вот и не брешет - хранитель за нас кровь проливал, когда узурпатор под стены Иштара пришел! - ответила ему женщина, с культей вместо правой руки. Горожанка выглядела так, будто тело ее собрали по частям и сшили ржавой иглой да порченными жилами. Впрочем, таких в толпе было много.

- Не император то, - буркнул старик неподалеку от нищенки. - Уж сколько раз я ходил, чтоб поглядеть на него, а он все прячется за спины своих красных воронов.

- Оно и немудрено - жизнь свою бережет, - ответил на то первый голос, и вскоре, расталкивая остальных локтями, навстречу Шиалистану вышел высокий лысый мужчина, одетый в алую мантию служителей Эрбата. Он был единственным чисто одетым из всех, кого регенту довелось встретить на улицах города, и это настораживало - храм Эрбата сожгли одним из первых. Служителей же вешали и резали, за то, что те, когда поветрие только сунулось в Иштар, призывали убивать всякого хворого, чтоб не дать болячке распуститься в полную силу. Служители Огненного первыми начали свою кровавую жатву, но она вскоре повернулась против них самих.

Завидев служителя Эрбата, толпа зашипела, будто многоголовая змея, и попятилась в стороны. Впрочем, от Шиалистана не утаилось, какими многозначительными взглядами обменялись мужчины в первых рядах - наверняка беззвучно сговариваются, чтоб после расправиться с неугодным.

- Хранители императора, - он нарочно громче нужного произнес второе слово, - говорят, будто в замке наследника ждет только смерть. И что ты, хранитель золотого трона, только и ждешь, когда он угодит в твою ловушку.

- Это ложь, - ответил регент. - Я клялся перед всеми вами, и Верховные служители были свидетелями моим клятвам. Но прежде все мы должны увериться, что император - настоящий.

- Он еще не занял свое законное место, а ты уже ищешь лазейку, как бы учинить бунт, - наседал огненный служитель.

- Я не дам одурачить дасирийцев - другого мне не надобно. - И, решив, что разговор может дурно закончится, добавил: - Волею, которую дали мне Верховные служители, я исполню свое предназначение.

Мужчина отошел в сторону, пропуская его вперед, но, стоило Шиалистану сделать несколько шагов, как сзади послушалась легкая поступить ног, толпа вздохнула… Регент не успел понять, что произошло - шипение, свист и глухой удар. В правом боку сделалось горячо, через мгновение - жарко, словно под кожу натолкали углей из печи. Ноги подогнулись, и следующее, что увидел Шиалитсан - грязная мостовая, которая бросилась ему в лицо. Где-то над головой слышалась возня и крики, но они отдалялись, затихали и вскоре растворились в пустоте.

Очнулся он в голубом полумраке. Над головой дрожал расшитый серебряными птицами полог, а откуда-то справа раздавалось бряцанье, словно кто колотил железом об стекло. Регент попробовал подняться, но боль обрушилась на него кипящим водопадом. Рхелец застонал, до скрежета сжал губы.

- Не шевелись, рхелец. Иначе даже я буду бессилен отобрать тебя у Гартиса, - произнес над самым ухом насмешливым мужской голос. Несмотря на шум в голове, он казался смутно знакомым. - Вот, выпей - это притупит боль.

Шиалистан почувствовал, как к его губам приставили сосуд и послушно выпил. Настойка была приятной на вкус, и пахла липовым цветом. Хозяин голоса не обманул - боль отступила почти сразу. Регент поворочал языком во рту, собирая остатки жидкости. В последнее время лучшее, что он пил, была вода с привкусом плесени.

Человек, наконец, решил показаться. Он склонился над Шиалистаном, придирчиво осмотрел регента и велел показать язык. Рхелец послушался.

- В твоей крови столько яда, что десятой части его хватило бы, чтоб свалить с ног зубра, - произнес он.

- Эйран, - прошептал рхелец, наконец, вспомнив, откуда ему знаком голос и лицо. И тут же пожалел, что не может встать, чтобы удавить лекаря.

- Рад, что твоя память сохранила меня, - безразлично ответил иджалец. - Признаться, не ожидал, что наша встреча выйдет при таких обстоятельствах. Впрочем, чего греха таить, мне думалось, нам больше и разговаривать-то не доведется. Но Эзершат полон загадок, а у его богов весьма странное чувство юмора.

- Ты… - прошептал Шиалистан, - … ты подсунул мне порошок.

- А разве слова мои оказались неправдой? - Эйран искренне удивился. - Я пообещал избавить тебя от недругов - и разве тот, кому ты подсыпал мое “лекарство” не исчез из твоей жизни?

- Ты забыл прибавить, что вместе с ним исчезнет половина Дасирии, - скрипнул зубами регент. Он не мог встать, шевелился с трудом, и все, что оставалось - комкать в кулаках простынь.

- Я не ожидал, что мой маленький подарок обернется таким горем.

Странно, но лицо иджальца и его голос, заставляли верить сказанному. Он кликнул прислужников; те явились незамедлительно - все одного роста, в серых шерстяных одеждах и с короткими волосами. Прислужники подбили подушки и бережно усадили регента в постели. Теперь, когда он мог получше рассмотреть, где находится, Шиалистан увидел, что пристанищем ему стал просторный шатер. Посреди стояла жаровня, круг нее - несколько раскладных походных стульев, прямо напротив регентового ложа - стол, весь уставленный склянками, змеевиками и прочей алхимической утварью.

- Где я?

- На попечительстве у личного лекаря нашего доброго императора Нимлиса, - тут же ответил Эйран. Он уселся на стул, сыпнул чего-то в жаровню, и пламя вспыхнуло с новой силой. Иджалец погрел над ним ладони и плотнее завернулся в накидку, скроенную из одних только беличьих шкурок. - Тебя принесли сюда горожане, они же просили за твою жизнь. Никогда бы не подумал, что ты так дорог дасирийцам. Должно быть это потому, что они пока не знают, в чьих руках родилась “хохотунья”.

Его нарочитое “пока” не сулило ничего хорошего.

- Не скрою - мне безразлично, что из-за моего порошка в дасирийские земли пришло поветрие, - продолжал Эйран. - Я лишь хотел немного подстегнуть тебя действовать, регент, не более. С другого боку - разве не заслужили эти грязные свиньи болота, в котором топнет их империя?

- Ни один народ не заслуживает такой участи, - произнес Шиалистан. И потом лишь понял, что где-то в закоулках души колыхнулась обида.

- В любом случае - не нам о том судить, - не стал спорить лекарь. - Твои воины сказали, что ты, будто бы, направлялся к нашему возрожденному императору. Позволь узнать с каким делом? Я не нашел при тебе короны… - многозначительно протянул иджалец.

- А ты у него писарь или личный прислужник? Я ехал говорить с тем, кто называет себя императором, а не с тобой.

- Стало быть, ты не веришь, что боги вернули Нимлиса из мертвого царства?

Невозмутимый вид лекаря злил Шиалистана, но регент дал себе зарок не повышать голоса чтобы не случилось. “Ноги надобно держать в тепле, а голову - холоде”, - раз за разом наставлял его Ракел, перед тем, как отправить в Дасирийскую империю. После открывшейся правды, рхелец был склонен думать, что противник ему подвернулся коварный и опасный. Надобно выяснить, что при лжеимператоре делает иджальский лекарь, который поветрие посеял. И для этого придется пустить в ход всю сноровку и мастерство.

- Я верю, что боги, увидав какой раздор твориться в Дасирии, решили воскресить истинного наследника, но я не понимаю, отчего он не спешит исполнить свое предназначение, - уже спокойнее, уклончиво ответил Шиалистан. - И мне бы хотелось иметь с ним личный разговор. Если тот, кто называет себя императором, посчитает нужным оставить тебя при себе - я смиренно приму все условия.

Эйран заложил ногу на ногу и снова подбросил чего-то в огонь. Языки пламени потянулись вверх, словно хотели лизнуть ладони иджальца.

- Должно быть потому, что вход в замок императора стерегут бешеные псы, - сказал он глядя на огонь. - Но это и не важно - сейчас истинный император должен быть со своим народом, а не прятаться за высокими стенами.

- Все верно, таково предназначение настоящего императора, - согласился регент. - Могу я поговорить с ним?

- Всему свое время, - улыбнулся Эйран, поднимаясь. - А пока тебе нужен покой, регент. Уверяю, нигде во всем Эзершате тебе не будет так спокойно, как в этом шатре.

- Я не для того ехал повидаться с тем, кто называет себя императором, чтобы валяться на перинах без дела, - попытался возразить Шиалистан, но иджалец прервал его властным “Нет”. Рхелец поежился от страха, когда взгляд лекаря ухватил его лицо.

- Боюсь, регент, у тебя нет выбора. На том клинке, которым тебя ужалил хасисин, была знатная отрава. Одна из лучших - братья Послесвета всегда славились искусством составления ядов. Только мои снадобья держат тебя по ту сторону ворот в мертвое царство. - Тут Эйран снова приветливо заулыбался, шагнул к пологу шатра и приоткрыл его, впуская в полумрак тусклый солнечный свет и запах тумана. - Впрочем, прости мне мою неучтивость, хранитель золотого трона. Я устал, пока залечивал твои раны, и забылся. Ты волен поступить по своему усмотрению, никто станет удерживать тебя силой. Думаю, ты сам понимаешь, что ждет тебя здесь, и, - он наполовину вышел за порог шатра, бросив на прощанье, - … ждет там.

Когда полог опустился, Шиалистан почувствовал себя кречетом, которого отпустили в полет, приковав к насесту пудовыми цепями.

Раш

Буря, которую карманник сперва принял за простой шторм, бушевала несколько дней подряд. Чаща джунглей, в которой они переждали первый дождь, вскоре стала напоминать влажное топкое болото. К вечеру следующего дня в ней поселился запах гниющих корней и листвы. Им с Хани не повезло поймать никакой живности, большей частью они перебивались полу-зелеными плодами и кореньями. Северянка выдирала из земли мясистые зеленые побеги и грызла их стебли; Раш, попробовав такое “угощение”, долго плевался - стебель был сочным, но по вкусу напоминал пергамент. Но девчонка их ела и, кажется, такая еда придавала ей сил, чтобы двигаться дальше.

Во вторую ночь они так и не поспали толком. Вода поднялась выше щиколотки, ноги вязли в земляной жиже, а все мало-мальски высокие деревья уходили ветвями далеко вверх. Несколько раз карманник пробовал взобраться по голому стволу, но в итоге все равно оказывался на земле, с парой новых синяков и царапин. Рассвет следующего дня пришел незамеченным - в сумраке джунглей время, казалось, тянулось неохотно. Но когда тьму впереди разрезал серый луч, Раш воспрял духом. Вскоре они вышли на песчаный пляж, центром которому было небольшое озеро, круглое и сверкающее, точно новенький лорн. По другую его сторону лежала небольшая горная гряда. Раш видел, что правая часть гряды вся испещрена пещерами. Наверняка в одной из них найдется достаточно места, чтобы пережать ненастье. Так и вышло.

Внутри оказалось на удивление тепло. Пологие стены были гладкими наощупь и словно бы подогретыми изнутри. Даже пол приятно согревал. Раш посмотрел несколько пещер и выбрал ту из них, которая глубже остальных уходила в гору, но имела более широкий вход - на случай внезапного обвала. К тому ж, в дальнем ее углу журчал родник. Костер разводить было чем, но в нем отпала нужда, когда оказалось, что спать на полу тепло и без огня. Буря, словно только и ждала, когда беглецы найдут подходящее убежище, разошлась в полную силу. Она гнула и ломала деревья, хлестала камень колючим дождем, даже воды озера ухитрялась поднимать чуть не в человеческий рост. Хани и Раш сидели в теплой пещере и не показывали носа наружу. Принесенных с собою фруктов хватит еще на несколько дней, за водой бегать не нужно.

Когда карманник начал думать, что ненастье затянется много больше, чем он предполагал, погода стала меняться. Тучи ушли на восток, высвобождая ярко-голубое небо. Солнце стояло в зените, и играло с озером в гляделки. Джунгли поредели, смялись, словно трава под сапогом. Но воздух сделался много чище, даже стал сладким на вкус.

Первым делом Раш и Хани выкупались, набрали свежих фруктов - после непогоды они валялись повсюду. Когда Хани спросила, куда идти дальше, Раш скептически осмотрел горный хребет. Его пологий и почти гладкий склон был неприступным, и не было видно, можно ли обойти хребет с боков. На какое-то мгновение в голове карманника поселилась крамольная мысль - а стоит ли убегать? Место, куда они попали волею темной богини, судя по всему, было необитаемым, а, значит, они с Хани могут провести здесь остаток дней и не бояться быть разоблаченными. Дом, который нужен им обоим, и о котором каждый из них втайне мечтал. Взгляд Хани красноречиво говорил, что и она думала о чем-то похожем. Но они оба увидели и узнали слишком много, чтобы оставить знание при себе. Рашу сделалось тошно от самого себя - его ли дело заниматься чужими сварами, императорами, богами, будь они трижды прокляты? Но судьба отчего-то определила ему эту роль. Карманник не понимал, с какого лиха, но грешил на ту огненную сущность, что нашла в нем пристанище. Возможно ли, что она размягчила его, заставила покоряться? Или он изменился сам, не успев заметить, когда началось перерождение? Жизнь карманника была легка и беззаботна, но то, что творилось в Эзершате, меняло не только мир, но и людей в нем. Можно спрятаться в джунглях, и жить в сытости и покое, вот только никто не скажет, долог ли такой век. Месяц, год, а, может, Эзершат доживает свои последние дни.

Ответ пришел сам собой - из побитой непогодой чащи, послышались голоса. Раш успел заметить между деревьями и разлапистыми кустами фигуры в пестрых одеждах. Времени гадать, кто такие и как поступить не было, потому карманник приказал Хани спрятаться в пещере, а сам нашел убежище в ближайших зарослях. Как оказалась - вовремя. К озеру вышло несколько мужчин. Они были мокрыми и грязными. Переговаривались между собой на та-хирском. Раш мало понимал речь пиратов, но и скудных знаний хватило, чтоб понять о чем мужчины ведут разговор. Их корабль попал в шторм, и его выкинуло на берег. Команда, большей частью, оказалась за бортом еще до того, как судно встретилось с сушей. Эти четверо едва ли не единственные, кто остался в живых. Еще несколько осталось на берегу, но та-хирцы сходились в том, что минимум двое из них уже отдали Гартису свои души. Если Раш подсчитал верно, то общим числом пиратов выходило не больше десятка. Тем более доброй вестью стало, что корабль, судя по разговорам болтунов, почти не пострадал.

- Капитан помер, как ему мечталось - ушел к Одноглазому, - сказал самый высокий из четверки.

Раш пока не знал, что делать с вестями, но посчитал их добрыми. Если судно не велико, с ним вполне справиться команда из десятка человек. Тех, кто не пристанет на такие условия, оставить коротать век на острове. Карманник бегло осмотрел пиратов - при них не было никакого оружия, только у одного за поясом торчал кривой, как молодой месяц, кинжал. Всего один, но Рашу нечего было противопоставить. Разве что ум. Он осмотрелся, со всей осторожностью, на которую был способен - легкий бриз играл кронами деревьев, но их шелеста недостаточно, чтобы скрыть хруст треснувшей ветки. Поблизости не нашлось ничего подходящего, только надломленный стебель молодого бамбука. Он еще не успел одеревенеть, но был уже достаточно крепким. Острый край на месте слома вполне годился, чтобы проткнуть кожу.

Раш вооружился бамбуковым “шестом” и вышел из укрытия как раз тогда, когда та-хирцы собрались исследовать пещеры. Неизвестно, что озадачило пиратов больше - появление незнакомца или палка в его руках. Мужчины не спешили начинать разговор. Хорошее же зрелище, подумал Раш и невольно провел ладонью по обожженному лицу. Должно быть, та-хирцы приняли его за местного аборигена.

- Ты кто такой? - наконец, спросил самый высокий. Он вышел вперед остальных, и Раш сразу определил его главным в четверке.

- Тебе-то что за печаль? - не стал отвечать Раш. Он остановился в десятке шагов от пиратов, мысленно решив, то убьет всякого, кто сократит расстояние больше, чем на треть.

- Мы ищем припасы и готовы заплатить, - осторожно высунулся из-за плеча своего предводителя коротышка с рунным рисунком на щеке. Его левое ухо все сплошь было увешано серьгами.

Высокому не понравилось, что кто-то говорит вперед его разрешения. Он гаркнул, что у наглеца рот больше, чем дырка у китовой самки, и тот мигом умолк, попятился к остальным.

- Нам как раз не хватает матросов на корабль, - уже сдержаннее сказал высокий.

- Я уж понял, - тем же манером ответил Раш. - А еще - капитана.

- Гляжу, ты не местный тут. Где твой корабль и твоя команда?

- Пошли рыбам на корм. - Раш старался казаться расслабленным, а сам,+ тем временем, пристально следил за каждым движением пиратов. Один против четырех, пусть безоружных - теперь затея не выглядела удачной, но отступать было некуда.

Он попытался представить, о чем думает вожак. Что он видит перед собой - вполне здорового, крепкого и молодого мужчину, пусть и ошпаренного с ног до головы, но годного быть проданным на невольничьем рынке не меньше, чем за сотню кратов. Та-хирцы не преминут воспользоваться случаем. К тому ж им нужны крепкие руки в помощь с судном. В иных обстоятельства Раш позволил бы надеть на себя кандалы - так, иначе ли, но он нашел бы способ сбежать до торгов или после. Но с ним Хани, а с северянкой у пиратов разговор будет другим. Карманник мог наплевать на свою жизнь, но делать что-то с оглядкой на жизнь девушки - безумие. И сулит оно рабские клейма.

- Пойдешь к нам матросом? - Высокий скосил взгляд на болтливого, недовольный, что пришлось за ним повторять.

- У меня есть другая сделка - вы отдаете корабль мне, а я оставляю вас живыми, на этом острове.

Пираты обменялись взглядами, и, как по отмашке, рассмеялись. Раш понимал причину такому безудержному хохоту - будь он на месте та-хирцев, вряд ли поступил бы иначе. Ну, разве что, не терял бы бдительности, о которой пираты позабыли. Рассудив, что разговор не выйдет, карманник решил действовать. Пока они надрывают животы, он успеет сбить с ног одного, а если повезет, то и двух. Жаль, бамбуковая палка тяжеловата.

Раш ринулся на них. Ноги грузли в песке, но карманник делал широкие прыжки, и всякий раз, когда ступни касались песка, вкладывал в толчок всю силу, на которую был способен. В считанные мгновения он оказался около ближайшего из пиратов, и, сделав широкую дугу “посохом”, ударил мужчину по плечу. Раш слышал, как затрещали кости еще до того, как отпрыгнул назад. Пират повалился на землю, он качался и кричал, а рука его болталась из стороны в сторону, точно плеть. Трое попятились, и высокий погрозил карманнику полумесяцем кинжала. Солнечные лучи отразились от лезвия и рассыпались по песку юркими бликами. Раш сделал еще несколько шагов назад и замер, выжидая хода противников. Но та-хирцы не спешили: высокий перебрасывал кинжал из ладони в ладонь, а двое других послушно ждали приказов. Раш видел страх на их лицах, и мог биться об заклад, что пиратам неохота связываться с незнакомцем, но они не посмеют ослушаться вожака.

- Добром лучше сдайся, - предупредил высокий. - Иначе насадим тебя задней дыркой на твою же палку.

Раш не принял угрозы всерьез. Ему довелось побыть рабом на корабле та-хирцев, и кое-какие их нравы карманник узнал. Пираты были сильны в отрытом море, на своих быстроходных судах, но в рукопашном поединке их проворность троекратно уменьшалась.

Четвертый продолжал качаться и просить помощи, но собратья не обращали на него внимания. Наконец, он издал протяжный стон, и затих, уткнувшись лицом в песок.

- Последний раз предлагаем, - снова погрозил высокий. Он хватанул кинжалом воздух, и режущая кромка хлестко шепнула в унисон угрозам.

Раш не дал себя одурачить. Он видел, как тот из пиратов, что стоял по левую руку вожака, отступает, прячась в джунгли. Бежать он не станет, быстро соображал карманник, звать подмогу неоткуда - от озера до места крушения не меньше суток ходу. Значит, хочет подобраться сбоку.

Карманник решил подыграть им. Пусть думают, что обвели вокруг пальца.

- Сколько золота получить за меня думаешь, м? - спросил румиец, деланно расслабившись.

- Ты порченый товар - в услужение бабе тебя не продать, а для пахаря слишком строптивый. - Пират погладил подбородок, сощурился, будто подсчитывал в уме будущий куш. - Пятьдесят кратов - красная цена тебе в базарный день.

- Если я дам столько же - возьмешь меня матросом на борт своего корыта?

- Корабль мой зовется “Черный ветер”, - пророкотал высокий. Пирату пришлось не по душе, что его судно обозвали корытом.

- Корабли в море ходят, а то, что на берегу лежит, зовется корытом, - подтрунивал Раш. Он нашел у выскочки слабое место, и собирался довести пирата до бешенства, чтоб тот потерял контроль. - Небось, ложками-то гребли?

Высокий с рыком бросился на него. Нужно отдать должное - по песку он бегал проворнее Раша, но злость сделала его уязвимым. Карманник увернулся от первого удара, но лезвие прошло почти у самого его носа. В висках загрохотало, ожоги снова будто бы налились огнем. В голове зашумело, а взгляд застил густой молочный туман. Из-за него Раш пропустил удар второго та-хирца - кулак врезался карманнику в челюсть. Раш зашатался, уверенный, что упадет, но вовремя вспомнил про бамбуковую палку, и вцепился в нее обеими руками. Тем временем, вожак нанес второй удар - теперь острый край кинжала метил Рашу в грудь, но на этот раз карманник действовал проворнее. Он запрокинул голову, прогнулся назад, и распрямился, как только лезвие ушло ни с чем. И тут же сделал свой ход - вырвал палку из песка и послал ее навстречу второму пирату. Острый край бамбука несся вперед, словно таран на ворота; он прорвал одежу и вошел в живот та-хирца. Тот, выпучив глаза, уставился на древко в собственном брюхе. Мгновение он беззвучно открывал и закрывал рот, а потом ухватился ладонями за палку, будто пытался стащить себя с нее. Раш помог ему, и, когда “шпилька” покинула своего жука, пират свалился с ног, чавкая и булькая, словно свинья.

Стоило пролиться первой крови, пыл вожака поубавился. Он отступил, его грудь вздымалась, как у загнанного мерина. Раш, напротив, чувствовал, как силы приливают к нему снова и снова. Где-то в затылке вспыхнуло, разнеслось под черепом искрами. Карманник взглянул на свои руки и увидел, что кончики пальцев запылали. Огонь не ранил его, но распалял. Он перекинулся на руки, побежал по узловатым змеям ожогов. Мгновение или два - и Раш вспыхнул, будто фитиль.

Та-хирец, увидав такое, закричал, повернул и бросился наутек, но запутался в ногах и упал плашмя. Раш налетел на него, прислушиваясь к невесть откуда взявшемуся потрескиванию, в унисон каждому шагу. Он глянул под ноги - песок плавился, становился похожим на мутную корку.

- Пощади, пощади! - как недорезанный вопил пират и осенял себя охранными знаками. Он плакал, и на промежности его штанов образовалось бурое пятно.

Раш скривился от отвращения.

- Я всегда подносил тебе, Огненный! - продолжал унижаться высокий. Смекнув что-то, схватился, встал на колени и принялся колотить лбом песок.

“Он думает, я Эрбат”, - сообразил Раш, тут же прикидывая, как это обернуть в свою пользу. Но не успел - сдавленный женский крик напомнил, что та-хирцев было четверо. Румиец обернулся, заранее зная, кого увидит. Та-хирец толкнул Хани перед собой - северянка упала на колени, а пират ухватил ее за волосы. Во второй руке он держал камень и уже занес его для удара. Карманник почувствовал, как тело вспыхнуло с новой силой, как по венам разлилась злость. Девушка не плакала и не молила, она сжала губы и вскрикивала только, когда пират дергал ее за волосы. Вожак позади Раша продолжал скулить.

- Ты… Ты… - заикаясь, выкрикивал пират, - … если я угощу девчонку камнем, ее голова треснет, как ореховая скорлупа!

Он замахнулся снова. Раш невольно поддался вперед, хоть и понимал, что все равно не успеет отвести удар. Но пират замер, не выполнив задуманного. Он смотрел на пылающего карманника и выражения его лица стремительно менялись - от страха к недоумению, а после - к ужасу. Неизвестно какая сила до сих пор удерживала та-хирца от бегства. Раш потянулся к нему шестом - бамбук пылал в руке карманника, а самому Рашу делалось все жарче.

- Пощади, Огненный! - неожиданно громко выкрикнул вожак. Его рот был полон песка, а лицо кровоточило от мелких царапин.


Услыхав такие слова, второй пират и думать забыл о пленнице и камне - глядя на своего сородича, он тоже упал на колени и принялся отбивать поклоны. Раш мог бы пощадить его, но что же это был бы за Эрбат, если бы он не покарал того, кто осмелился ему грозить? Карманник подошел к нему впритык, ухватил за горло и поднял над землей. Пират закричал, когда огонь с рук Раша перебрался на его собственное тело. Волосы вспыхнули и расстаяли пеплом, одежда загорелась, опадая с тела вместе с кожей. А пират все кричал и кричал, пока огненная хватка Раша не прожгла ему глотку. Крови почти не было - она испарялась тут же, будто вода в песках Шаймерской пустыни. Краем глаза Раш видел, как Хани смотрит на него - без страха, но с печалью. Объяснять причины своего поступка времени не было. Когда пират затих, повиснув в руке полыхающей тушей, карманник отшвырнул его в сторону и повернулся к последнему оставшемуся в живых. Раш не был уверен, видел ли пират все произошедшее, но тот и так выглядел слишком напуганным, чтобы мыслить здраво.

- Мне нужен корабль, - приказал карманник.

- Что пожелаешь, Огненный! - кричал та-хирец. - Только не губи!

Раш не стал отвечать. Интересно, что-то сделает Эрбат, когда прознает, что какой-то воришка, да еще румиец, прикидывается им? С другой стороны Раш чувствовал в себе странные силы - те, что зародились в нем еще в башне Белого шпиля. Странная пылающая сущность, которая вернула Хани к жизни, словно посеяла в нем частицу своего огня, но все это время семена дремали. Отчего же проснулись только, когда явилась Шараяна?

Карманник не знал, что делать со своим телом и как заставить пламя успокоиться, но чувствовал, что силы на исходе. Словно огонь пожирал его душу, выпивал жизнь.

В конце концов, Раш высох и повалился на песок. Он задыхался - казалось, грудь сделалась крохотной, и сколько не вдыхай - все бестолку. Рядом тотчас оказалась Хани. Она присела, но не решалась ни заговорить, ни прикоснуться к нему.

- Их корабль - наш шанс выбраться с острова, - как можно тише, через отдышку, произнес Раш. - Подыграй мне.

- Я не знаю как, - призналась она.

- Просто представь, что я Эрбат, а ты - моя служительница. - Он хотел приободрить ее улыбкой, но улыбкой пришлось пожертвовать, чтобы сделать несколько спасительных вдохов.

Северянка повернулась на пирата и бросила ему:

- Мой огненный Владыка явил свою волю - прими ее или прими смерть от гнева Эрбата, - произнесла она спокойно и высокомерно. Впрочем, Раш знал ее лучше остальных, и без труда распознал фальшь.

- Как прикажешь, служительница, - через сопли, слезы и скрип песка на зубах, покорился пират.

- Мы пойдем с тобой, - тут же предупредила Хани. - Огненный ослаб из-за близости царства Велаша, но ему станет сил наказать всех, кто не примет его волю. А тех, кто покорится, Владыка Эрбат щедро наградит.

Упоминание о награде приободрило пирата. Он подобрал сопли, утер свекольно-красную рожу, но с колен встал лишь после разрешения Хани.

- Ты можешь идти? - осторожно спросила девушка, помогая Рашу подняться.

Прежде, чем ответить, карманник попробовал сделать несколько шагов не опираясь на ее плечо. Вышло скверно, но все лучше, чем держаться за женщину. Хорош будет Огненный, если сам не сможет ноги волочить, подумал карманник, и, когда Хани снова подтолкнула ему свое плечо, отстранился.

- Сам могу, - сказал грубее, чем хотел. - Скажи, как ты не стала спорить, что лгать о таком - грех?

Она пожала плечами.

- Богам дела до нас нет, - повторила она слова, некогда услышанные от него же. - Только Шараяна одна и показалась, но то, что в тебе, напугало ее сильнее, чем короста - молодуху.

- А тебя? - осторожно спросил карманник.

- Нет, - так же осторожно отозвалась она.

Переход через джунгли вышел коротким. Вопреки предположениям карманника, до побережья они добрались уже к утру следующего дня. Должно быть, решил Раш, они с Хани блуждали дольше из-за ненастья. Ночь была в полной луне, и они шли без сна, изредка останавливаясь, чтобы перекусить. Пират сторонился их; однажды, он приволок Рашу спелый сочный фрукт, от которого пахло слаще, чем от кадки с липовым медом. Но карманник делано разыграл гнев - вряд ли Эрбат принял бы пищу от смертного. Зато ничто не мешало есть то, что приносила Хани. В этот раз им повезло наткнуться на гнездо в корнях дерева, и они выпили по несколько яиц.

Когда ночные облака рассеялись, а над кронами побежал рассвет, джунгли закончились. Первое, что бросилось карманнику в глаза - сундуки и тюки. Множество. Раш даже не пытался сосчитать. В воздухе пахло зажаренным мясом, а вскоре стал виден и костер - около него сидело несколько та-хирцев с нанизанными на ветки кусками мяса. Рот румийца мигом наполнился слюной.

Увидав своего в компании незнакомцев, пираты повставали и вышли навстречу. Раш отстранил Хани себе за спину. Только теперь он вспомнил, что никогда прежде не подчинял силу внутри себя. Она действовала сама, как живое, непокорное существо. Карманник не дал себе думать, что станет с ним и северянкой, если обман раскроется. Здесь, на открытой местности, даже не шибко умелые та-хирцы могут взять их числом. И рассчитывать на чары Хани не приходится - девушка не раз пробовала зачерпнуть из светлого источника, но попытки не увенчались успехом.

- Глядите, какую куропатку наш Орба поймал в джунглях. - Первым заговори пират с перевязью на глазу. Раш заметил, что под тугой повязкой двигается глазное яблоко, и не дал себя одурачить. Чего ради та-хирец нацепил фальшивку не имеет значения, важно то, что в случае драки противник будет зряч на оба глаза.

Двое за его спинами, тучные, все в пестрых рисунках и курчавой поросли, ухмылялись и щупали Хани взглядами. Еще трое стояли особняком, и не вмешивались. Раш причислил их к младшим матросам. Краем глаза карманник заметил двоих, что сидели у пальмы - их руки были закованы в колодки. Рабы, которых карманник заранее списал со счетов - вряд ли кто-то из них встанет на сторону пиратов; оба предпочтут свободу на безлюдном острове, чем рабское существование.

Высокий та-хирец, которого здесь звали Орбой, недоуменно обернулся на Раша, будто спрашивая: “Что же мне сказать, Огненный, чтобы они поверили?” Карманник и без его перепуганной рожи понимал, что назовись он Эрбатом запросто, в лучшем случае нарвется на смех. А потом примерит рабские колодки. А Хани… Стоило подумать, как та-хирцы расправятся с северянкой, под кожей закипело. Мысли засуетились, взгляд обернулся алым туманом. Румиец посмотрел на свои руки и увидел, как по шрамам струится жидкий огонь. Пламя пробилось через кожу, обвило руки и тело карманника. Странное дело, Раш только теперь заметил, что его одежда цела еще с прошлого раза. А тот пират, которому он пережег глотку, вспыхнул со всеми своими тряпками, словно солома.

Высокий Орба снова бухнулся на колени и стал выпрашивать жизнь, называя Раша то Огненным, то Эрбатом. Остальные пираты последовали его примеру. Никто не усомнился в том, что явился сам Огненный Владыка. Да и что думать, когда посреди песка полыхает человек, и огонь не вредит ему, а слушается? Карманник вспомнил плаванье с северянами, и водяную фигуру гиганта - разве он сам тогда не подумал, что то Велаш явился за их душами?

На этот раз слабость накатила быстрее, но теперь это не имело значения - та-хирцы увидали достаточно, чтоб принять его за бога огня. Дети воды, дети Одноглазого, они с готовностью переметнулись на сторону Огненного, стоило ему явиться. Раш подумал, что с такой же легкостью они бы и Шараяну приняли, захоти она показаться в одном из своих человеческих подобий.

Пираты тут же отдали Огненному все. В тюках оказались дорогие шелка и мех, кожи, такой тонкой выделки, что через них можно было глядеть на солнце, роскошная одежда и пряжа. Один сундук был на две трети наполнен дмейрами - Раш чуть было не присвистнул от неожиданности. Такую гору золота ему не доводилось видеть. В остальных лежали украшения, серебряная утварь, несколько ручных зеркал в филигранных оправах из серебра - цена каждого наверняка вдвое больше, чем стоит боевой скакун.

Но главой всему был корабль. Он почти не пострадал, но ветер порвал паруса - они лежали вдоль всей кромки пляжа, их теребил прибой, и они шевелились, словно гигантские черные медузы. Раш смотрел на голые мачты и понимал, что ни один ветер Эзершата не в силах сдвинуть корабль с места. Он был неповоротлив, и стар, а его днище облюбовали морские звезды и кораллы.

- Куда бы ты хотела отправиться? - спросил северянку Раш, как только выпал случай обменяться парой слов.

- Домой, - не задумываясь ответила она. - Я должна предупредить свой народ.

“Тебе нельзя возвращаться”, - мысленно ответил карманник, а вслух сказал:

- Боюсь, у меня за пазухой нет связки ветров, чтоб сдвинуть корабль с места.

- Знаю, - согласилась она. - Но я призову в помощь духов-охранников воды.

- Они будут грести? - попытался пошутить Раш, не слишком веря в ее затею.

Девушка наугрюмилась, став похожей на ту Хани, которую Раш впервые увидел у кромки леса, на заснеженных равнинах Северных земель.

- Духи воды - самые сильные из всех, чужестранец, - заявила она. - В их власти поднять нас над волнами и отнести хоть к Краю Эзершата.

- Интересно, как ты будешь их вызывать, когда при тебе нет ни светлой магии, ни темной.

- Я буду говорить с ними, как колдунья Севера, как фергайра, и они услышат.

Рашу на мгновение показалось, что от слов Хани веет артумским морозом, а в волосах ее поселился снег.

- Тогда будь убедительной в своих речах, - уже серьезно пожелал он.

Арэн

Он сразу почувствовал, как высох воздух.

Дасириец увел коня в сторону от портала, стараясь утихомирить растревоженное переходом животное. И осмотрелся, выискивая взглядом своего спутника. Тот был в десятке шагов: стоял на корточках и бурно опорожнял свой желудок на скудную траву. Конь его стоял неподалеку и тревожно прял ушами.

Арэна и самого изрядно подташнивало, но дасириец не поддался слабости. Переход через таремский портал был ему не в диковинку, но до этого судьба только дважды подсовывала такую возможность. Арэн тешил себя мыслью, что проклятые торговцы улучшили свои порталы, но негодующее нутро подсказывало, что с тех пор ничего не изменилось. Дасириец достал из седельной сумки бурдюк и сделал несколько глотков, потом поравнялся с Синной, и предложил питье драконоезду. Тот не отказался - пил жадно, и его кадык под кожей часто дергался.

- Мерзкое богам устройство, - прошипел Синна, как только смог перевести дух. Его злой взгляд был направлен на платформу телепорта, словно камень мог стать пылью от одной только злости.

- Если богам что-то мерзко, они не дают тому свершиться, - задумчиво произнес дасириец, чем заслужил тот же гневный взгляд. И тут же пожалел о неловких словах, получив в ответ злое:

- Стало быть, твой народ страдает от хворобы заслужено.

Заслуженно? Никто не пролил чужой крови столько, сколько пролили ее дасирийцы. Должно быть, кому-то из богов вздумалось напомнить им - дасирийцы ровня остальным, а не над остальными народами. Арэн подумал, что по справедливости следовало наказать и рхельцев.

Его мысли перебил драконоезд.

- Нам лучше поспешить, если не хотим лечь в песочную могилу.

Он указал Арэну за спину. Горизонт курился неясной дымкой, и на треть закрывал небо.

- Что там?

- Буря, - коротко ответил драконоезд, взбираясь на лошадь. Он по-прежнему делал это неловко, и каждый раз багровел. И без слов было понятно, что воину ан-салла не по душе чувствовать себя неуклюжим. Дасириец понимал его злость, потому старался отворачиваться всякий раз, когда драконоезд садился на коня или спешивался.

- Далеко ведь.

- Ветер принесет ее еще до того, как солнце тронет горизонт, - уверил Синна.

Арэн огляделся, отломил от сухого куста ветку, после носком сапога расчистил землю перед собой и начертал на ней круг и в центр его воткнул сучок.

- До заката несколько часов, - сказал он, кивнув на продолговатую тень, что легла в нижнюю часть круга.

- Не в этих краях.

- Так или иначе, но мы останемся здесь, пока не прибудет человек, с которыми была условлена встреча.

- Лучше бы ему явиться скорее, - недовольно проворчал Синна, ерзая на спине жеребца, словно вошь под ногтем. И, поняв, что спутник не собирается трогаться с места, слез с коня. На земле он был много ловчее и не упускал случая размять кости.

Арэну была не по душе компания незнакомца, но Катарина настаивала. Он должен был помочь разыскать торговца, который мог знать, где находится дасирийская принцесса. Но чем больше дасириец думал об этой затее, тем менее правдоподобной она казалась. Дело минувшее, и если принцессу не разыскали тогда, по свежим следам и со всей мощью Дасирийской империи, как найти ее теперь, спустя столько лет? Разве что держа за руку саму Леди удачу, не иначе. Несмотря на сомнения, Арэн не отговаривал таремку. Ему нужны наемники и ее золото, а если Катарина желает потешить себя поисками пропавшей наследницы в обмен на это - что ж, он продастся без остатка. Что-то бы сказал отец? Пожурил или похвалил? Несколько раз этот вопрос закрадывался в голову, но Арэн не давал себе искать ответ. Родитель лежит в земле, убитый подлым ударом в спину. Хвала богам, он не видит, во что превратилась его страна. А лучшее, что Арэн может сделать - отомстить убийце. Но думать о мести имея за душой пару сотен воинов и тощую мошну - расточительство. Оставалось ждать. В конце концов, подбираясь к третьему десятку лет, он уверился, что чудеса случаются. Если отыщется Сиранна - солнце улыбнется Дасирии.

Спустя немного времени, когда горизонт сделался темным от песка, каменная платформа портала затряслась и вспыхнула голубым. Руны задрожали на граните, будто готовые сорваться с ветки птицы, туман поднялся столбом. От неприятного скрежета дасириец поморщился. Через несколько мгновений гул улегся, а из цветного тумана появился всадник. Его лицо буквально позеленело, и первое, что он сделал - перегнулся через коня и опорожнил желудок. Дасириец заметил, что незнакомец совсем плох, но не спешил предлагать помощь, чтобы не обидеть. Таремцы славились не только своей жадностью, но и горделивым нравом.

Когда, наконец, незнакомец пришел в себя, он утер рот тыльной стороной ладони и вынул из-за пазухи кисет, из тех, в которых приято носить палочки из сушеных листьев мяты, вишни или смородины. Всадник сунул в рот сразу несколько и ритмично заработал челюстями. И только потом поравнялся с остальными.

- Полагаю, вы и есть те дасирийы, о которых говорила леди Ластрик? - спросил он, даже не удосужившись спешиться.

- Полагаю, мы, - сдержанно ответил Арэн, многозначительно осматривая лошадь незнакомца. Его выдал странный говор, вовсе не похожий на немного торопливую речь таремцев, но понять, откуда родом всадник, дасириец не сумел.

- Мое имя Шале Эйрат, - сказал незнакомец.

Дасириец нахмурился, уже собираясь спросить, не родственник ли он тем Эйратам, но его опередил драконоезд. Он обошел всадника с другой стороны и встал, широко расставив ноги.

- В землях моего народа, не принято глядеть свысока на того, о ком ничего не ведомо, - сказал он, почти угадав недавнишние мысли дасирийа.

- А в моих краях не принято разговаривать с рабами, - коротко ответил Шале Эйрат, и ткнул хлыстом в клейма на руке драконоезда.

Синне слова пришлись не по душе, и Арэн поспешил вмешаться.

- Синна не раб, - сказал с нажимом, чтоб до незнакомца дошло с первого раза. - Он мой воин.

- А ты, должно быть, Арэн из Шаам? - Шале сделал вид, что не услышал первой фразы, и коротко кивнул. - Леди Катарина наставляла меня держаться за твоей спиной, а тебе велела напомнить, что только я знаю, у кого искать дасирийскую принцессу, и жизнь моя стоит дороже твоей.

Арэн показал ему спину и взобрался в седло.

- Нужно поспешить - Синна говорит, нас вот-вот нагонит песчаная буря.

Они скакали быстро, будто за ними гнались прислужники Гартиса. Песочная дымка уже побиралась к ним, когда на дороге появилась развилка. Налево виднелись каменные стены города, направо дорога уходила еще глубже в иджальские пески. На указательном камне было высечено: “Вольный город Закхар”. Туда всадники и повернули.

По обе стороны пути раскинулось песчаное море, волнистое от барханов. Ветер собирал песок верткими змейками и бросал в ноги коням. Арэн чувствовал песок на языке и глазах, на всем теле, будто его щедро насыпали за шиворот. Шале кряхтел и стенал. И только драконоезд выглядел, как рыба в родной стихии.

Ворота города оказались закрытыми. Распорядитель стражи - смуглый и тощий, словно дубовый сук - не слишком донимал их расспросами, но дасириец предусмотрительно умолчал, из каких краев родом. Ответ за всех держал Шале: несколько фраз, пара незаметно сунутых в ладонь золотых - и распорядитель велел открыть для гостей калитку.

Жители Закхары суетливо сновали по улицам: матери на все голоса звали домой детей, торговцы спешно собирали свой скарб. По улицам ходили городничие с колоколами и предупреждали о надвигающейся буре. Ветер так разгулялся, что чуть не рвал с дасирийца накидку. Арэну пришлось снять ее, чтоб не удавиться.

Времени выбирать место для ночлега не было, потому путники постучали в первую же подвернувшуюся таверну. Внутри оказалось на удивление чисто: треногие столы ютились в небольшом зале, словно сельдь в бочках, под потолком поскрипывали цепями доски, уставленные свечами, и обильно капали жиром на пол. Здесь он был не каменным или бревенчатым, а выложенным из пластов сбитого с песком ракушняка. Арэн насчитал четырех посетителей - судя по расшитым пестрым халатам, все из местных.

Шале плюхнулся за первый же пустой стол, а драконоезд, напротив, застыл в дверях, словно зачарованный. Арэн потряс Синну за плечо, в ответ на что получил кивок куда-то вперед. Дасириец проследил за взглядом драконоезда и увидел на противоположной от входа стене трофейную голову страшного монстра. Арэн никогда не видел драконов, только на гравюрах, но не сомневался, что замершая в оскале пасть может принадлежать только дракону. Крупная голова, покрытая блеклой серо-зеленой чешуей, ороговевшие надбровные дуги в палец величиной, хищно выпирали вперед, а четыре ряда зубов вызывали невольную дрожь.

- Ханри, - прошептал драконоезд, и речь его впервые сделалась мягкой, словно он увидел милый сердцу образ.

- Ваши драконы? - переспросил Арэн, краем глаза заметив, что в их сторону уже семенит бронзовокожая девица.

- Ящеры, - поправил Синна, сглотнул и с усилием воли заставил себя отвести взгляд. - Кости ханри должны возвращаться в песок, чтобы из песка перерождаться. Тот, кто сделал такое, заслуживает позорной смерти.

- Прежде, чем обнажить свое оружие, вспомни, что ты клялся мне хранить верность. И я приказываю тебе уважать чужие порядки и гостеприимство, иначе прежде тебе придется убить меня.

Драконоезду угроза не понравилась, да и Арэну сделалось противно от того, что пришлось напомнить чужаку о его позорном рабстве. Синна занял место около Шале, а перед глазами дасирийца оказалась иджалка. Она оценила гостя взглядом и с улыбкой произнесла:

- Добро пожаловать в “Приют”, чужестранец. - Ее речь в точности напоминала тягучий говор Банру. - Кров мой и стены, и пища - все, что будет угодно уставшему путнику. - И, чуть прищурившись, прибавила: - За скромную плату. Меня зовут Илура.

Арэн чуть было не представился на дасирийский манер, но вовремя вспомнил, что решил называться таремцем - слухи о поветрии могли дойти до Иджала, и для дасирийца и его спутников все двери закроются на замок. Арэн коротко представился, назвавшись лишь по именам.

- Нам нужны комнаты, - сказал он чуть погодя. - Две, - добавил, рассудив, что драконоезда лучше не оставлять одного.

- Есть комнаты, - кивнула молодая женщина, улыбаясь.

От ее липкого и дразнящего взгляда сделалось неуютно, но тело, давно не знавшее женской ласки, отозвалось жаром в паху.

На ужин подали мясо эйгу - местных птиц, что размером не уступали лошадям, диковинные овощи запеченные под овечьим сыром и забористое рисовое пиво. Шале разом вдул весь кувшин и стал требовать второй. Хозяйка прислуживала им самолично и всякий раз не упускала случая подарить дасирийцу улыбку или легко коснуться его ладонью.

- Девка на тебя запала, - довольно громко гоготнул быстро захмелевший таремец.

Арэн скрипнул зубами, предпочитая не вступать в спор. Мужчина выглядел довольно хилым, хоть в седле держался неплохо и показывал хорошую сноровку. Но Арэн, с оглядкой на свой опыт, не сомневался - случись им вступить в перепалку, таремец недосчитается зубов.

Пока они собирали с мисок остатки ужина, хозяйка и пара мальчишек-служек закрыли окна ставнями, а дверь загородили изнутри, подложив под щель над порогом несколько свернутых валиком шкур. К тому времени “Приют” опустел. Арэн успел заметить, что кроме них троих, других постояльцев нет. О том, что за стенами харчевни разгулялась буря, напоминали только дрожащие фитили свечей.

Комнаты оказались малы: кровать, стул, жаровня и побитый страстью трухлявый сундук для поклажи. Специально для драконоезда в комнате расстелили несколько сенников и поверх них - козьи шкуры. Воды для умывания принесли самую малость, да и та была с песком. Вернувшись за ведром, Илура ненадолго задержалась в дверях, загадочно улыбаясь Арэну. Наказав драконоезду носа из комнаты не высовывать, дасириец пошел за ней следом.

Она заманила его в ту часть харчевни, которая служила ей домом, заперла дверь и в несколько движений скинула с себя легкое платье. Что было дальше - дасириец помнил смутно. Она была бесстыжей и жаркой, как солнце Иджала, на его теле не осталось места, где бы ни побывал рот девушки и ее язык. Арэн успел трижды оставить в ней свое семя, а Илура просила еще и еще.

Рассвет он встретил в ее комнате, с расцарапанной в кровь спиной и приятной усталостью. В тот день Шале только то и делал, что по поводу и без вспоминал знойную иджалку и ее стоны, что были слышны даже на втором этаже. Драконоезд все больше хмурился, но помалкивал. Дасирец знал, что тот еще долго не простит ему права сразиться с теми, кто вывесил голову ящера на всеобщее любование.

Из-за песчаной бури дороги замело, отчего путь затянулся до самого вечера. На ночь остановились в мелкой деревушке на десять домов - отсюда уже были видны стены Иджальской столицы - Тугора. Шале безустали попрекал непогоду, из-за которой они на день больше положенного задержались в пути, а дасириец успокаивал себя тем, что плата за ноющего таремца не так уж и мала. Несколько раз Шале хвастливо рассказывал, что великой справедливостью Первой леди-магнат, он вернул себе свое законное наследство, титул и земли, но Арэн находил повод оборвать его на полуслове, боясь не сдержаться. Он даже не пробовал вникать в случившееся, памятуя, что подлость в Тареме всегда была в чести. Достаточно того, что Миэ и часть ее родни в безопасности за стенами Замка всех ветров. Но таремец, влив в себя еще один кувшин вина, распустил язык и, не без хвастовства, выболтал, что он и есть тот самый капитан Ларо, что продал принцессу торговцу из Иджала. Дасириец проглотил и это, попросив богов вспомнить о справедливости. Будь его воля - песок стал бы для Шале могилой.

В Тугор они прибыли по полудню, вместе с эфратийским караваном. Синна, завидев “гарширов” - так он называл темнокожих жителей Эфратии - зашипел, и потянулся к цепи, и Арэну снова пришлось напоминать ему о клятвах. Дасириец уже не единожды проклял тот миг, когда решил взять драконоезда в спутники. Но тот был силен и хорошо, в отличие от Арэна и остальных его воинов, переносил жару. Да и с нравами жарких земель около южного Края был знаком больше. Шале, впрочем, тоже не растерялся. Он сразу завязал разговор с эфратийским купцом, и, буквально на глазах Арэна, они чуть не побратались на крови. Пока городской секретарь проверял обозы с товарами, таремец вернулся к Арэну и, не скрывая триумфа, бросил ему бурдюк.

- Там тростниковое вино, не отрава, - покачал головой, видя, с каким сомнением дасиреиц разглядывает “угощение”.

На вкус Арэна пойло было слишком сладким, но и крепким - нескольких глотков хватило, чтоб городские стены стали покачиваться в такт ударам сердца. Драконоезд пить наотрез отказался, сказав, что лучше вырвет себе язык, чем примет питье от мерзкого гаршира. Будь воля Синны, он перво-наперво извел бы всех эфратийцев до последней кости.

Несколько часов прошло прежде, чем караван полностью исчез за стенами Тугора. Городской секретарь осмотрел нехитрую поклажу Арэна и его спутников. Он то и дело дергал себя за серьгу в ухе и осматривал лошадей, словно те были диковинкой. Некоторое время ушло на то, чтобы выслушать правила и порядки, которым следовало подчиняться, чтобы избежать неприятностей. За то, что в Дасирии отняли бы руку, здесь могли лишить жизни, не дожидаясь суда. Говорить о правителе здешних земель - Аркхараше, запрещалось. Упоминание его имени без повода каралось смертью, а всякая хула - сотнями сотен мук. Чем больше дасириец узнавал о здешних порядках, тем отвратнее ему становилось - потерянная в грязи, крови и хвори Дасирия не казалась и на треть такой дикой, как эти земли песка и солнца.

Первое, что почувствовал Арэн, когда они оказались в стенах Тугора, было недоумение. Один из самых крупных городов этой части Эзершата, больше напоминал огромную деревню. Здания в три этажа высотой были здесь такой же редкостью, как и зеленые растения. Большая часть домов напоминала башни - округлые, с крохотными окнами и плоскими крышами. Только далеко впереди виднелся, сверкающий остроконечной пикой, храм. Как успел заметить Арэн, он был единственным в округе.

- Там живет правитель Иджала - золотокожий Аркхараш, - шепнул на ухо Арэну Шале. От него изрядно смердело тростниковой водкой, и дасириец задержал дыхание. - Местные верят, будто он был так велик и мудр, что боги пощадили его, и наградили вечной жизнью, отлив тело из золота и переместив в него душу правителя.

- Это правда? - с сомнением переспросил дасириец.

- Харст его знает, но этот золотой истукан правит Иджалом уже четыреста лет.

Четыреста лет! Многие дасирйци считали старожилами Верховных служителей Храма всех богов - близнецам, если верить хроникам, перевалило за сотню лет, и про стариков тоже говорили, что они отмечены божественным даром бессмертия. Впрочем, Сарико скосило поветрие, а его сестра, если верить разговорам, которые носили пилигримы, хирела и сохла, став похожей на прислужницу Гартиса. Так ли было на самом деле или нет - не знал никто, потому, что со смертью брата, Алигасея накрепко заперла двери Храма и не показывалась людям. Многие считали, что именно из-за нее в людях умерла вера в богов и их заступничество.

Но четыреста лет? В такое верилось не больше, чем в отлитое из золота тело.

- Говори, где купца искать, - напомнил Арэн, когда таремец начал недвусмысленно заглядываться на вывески, и облизывать пересохшие губы. Он пил почти все время, и дасириец не мог припомнить, чтоб Шале был трезв.

- Никуда не денется твой торговец, - отмахнулся мужчина, и остановил коня у крытого навеса, под которым расположился торговец винами. Таремец даже не стал пробовать: бросил виноделу пару кратов, и тот наполнил оба его бурдюка.

Едва они отъехали, Арэн окликнул Шале, решив, что пришла пора приструнить пьяницу, пока тот не забыл, зачем они проехали половину Эзершата.

- Мы отправимся к торговцу рабами сейчас, - с нажимом сказал Арэн.

- Не раньше, чем мое брюхо получит горячий суп и хорошо прожаренное мясо, - отозвался таремец.

- Сейчас, - повторил дасириец, теряя самообладание. - А если твоему брюху жратва надобна, я с радостью угощу его северным железом. - Он, будто невзначай, тронул рукоять дареного меча.

Шале взглядом и проклял его, и помянул бранью, но перестал упрямиться, и велел ехать за ним.

- Его конура в другой части города, - говорил он, пока всадники коротали путь. - Только с меня спрос один - привезти и показать, а уж ты сам с ним разговоры веди. От него за неосторожное слово можно и стрелу промеж глаз схлопотать, а мне недосуг в могиле лежать - дел еще сколько не сделанных, да и наследников не успел настрогать.

- Как я узнаю, что ты к нужному человеку нас привел?

- От него и узнаешь. Брось, дасириец, когда мне было заговоры стряпать, если я денно и нощно у тебя под присмотром. Вот ты, будь на моем месте, хотел во врагах держать Катарину Ластрик? Сомневаюсь.

Говорил он будто искренне, но Арэн все равно не дал себя обмануть. Его собственная утроба требовала пищи, но дасириец заглушил ее куском вяленого мяса. Оно едва жевалось и застревало между зубами, но утихомирило желудок.

Чем дальше вглубь города уводил их Шале, тем страннее казались Арэну местные порядки. Торговая площадь, забитая до отвала покупателями и купцами, тем не менее, не выглядела оживленной. Ни тебе торгового гула, ни задористых скороговорок торговцев, нахваливающих свой скарб. Тихо, точно над колыбелью беспокойного младенца. Детвора - и та переговаривалась шепотом. Арэн остановил одного из мальчуганов, поинтересовался, с чего такое уныние.

- Наш правитель уж который день гневается, - ответил мальчишка, опасливо озираясь, словно боялся быть подслушанным. Пара медяков сделала его разговорчивее, но храбрости голосу не добавила. - Требует кхашар.

- Жертву, - пояснил Шале, оторвавшись от бурдюка.

- Какую жертву?

- Жрецы решат, - сказал мальчик еще тише, чем прежде. - На той неделе ему поднесли трех младенцев, трех молодых женщин и мужчин, но жрецы сказали, что жертву боги не приняли и наш великий правитель принял их гнев на себя. Теперь он говорит, что боги просят еще крови, чтобы отвести от наших земель хворобы и засуху. - Тут он глянул на солнце и, с видом истинного знатока, сказал: - Дождей второй месяц нет, господин.

Арэн не мог поверить в то, что слышал. Он редко молился другим богам, отдаваясь помыслами лишь Ашлону, но знал достаточно о каждом из тринадцати. И никогда прежде не слышал, чтоб хоть один требовал человеческих жертвоприношений. Иногда, перед битвой, в угоду Ашлону могли заколоть годовалого быка, Бараю, владыке лесов и господину охоты, забивали куропаток. Ходили слухи, будто некоторые служители Гартиса подносили ему кубок собственной крови, если желали задобрить после греха. Но никогда прежде дасирийцу не доводилось слышать о человеческих жертвах. Странно, что идажльцы, похоже, принимали все сказанное своим правителем на веру.

Дальше улица свернула и резко пошла вниз. Дома сделались еще меньше, окна сузились вдвое. Горожане сменили расшитые халаты на простые полотняные одежды, подчас такие грязные, что за пятнами тяжело угадывался истинный цвет ткани. Шале успел опорожнить один бурдюк, прежде чем остановил коня у невзрачного здания, сложенного из сырцового кирпича. В этот вовсе не было окон, только узкая дверь, обитая медью, и посреди нее - медный же молоток. Таремец несколько раз постучал им по пластине, не переставая хитро подмигивать Арэну. На стук открыли не сразу, но вскоре за дверью послышались шаркающие шаги, открылось смотровое окошко, и в нем показалась половина сморщенного, точно старый абрикос, мужского лица.

- Скажи Барагу, что приехал осьминог, - сказал таремец.

- А эти кто? - раздался хриплый голос.

- Мои охранники, - не задумываясь, соврал мужчина.

Но и после этого дверь не отворили. За стенами снова воцарилась тишина.

- Проверяет, старый крыс, - хохотнул таремец. От хмеля Шале разобрала безудержная икота, которая веселила его, словно заправский скоморох. - Не лезьте, пока не прикажу, - наставлял он, - а не то нам кишки на глотки намотают.

У Арэна было сомнение, сможет ли таремец сказать что-то умное в таком хмелю, но спорить с пьяницей - затея мертворожденная. Как и драконоезд, он отмалчивался. Когда дасириец начал сомневаться, не дал ли таремец какой-то условленный сигнал и не улизнул ли работорговец, шаги вернулись. Следом послышались частые лязги открывающихся замков, шум снятой с крюков щеколды, и дверь открылась. На пороге стоял коротышка изуродованный “заячьей губой”, и пристально осмотрел всех троих.

- Хозяин велел тебя впустить, - сказал он, и, без лишних приглашений, направился по узкому, словно мышиная кишка, коридору.

Масляная лампа в его руках коптила и сеяла смрад, от которого ело глаза. Дасириец вдруг подумал, что лучшего места, чтоб перебить незваных гостей, и не придумаешь - идут по одному, мечом как следует не взмахнуть, чтоб своего же не укоротить. Арэну слышались вкрадчивые шаги и шепот, но драконоезд, что шел последним, выглядел спокойным, и дасирийцу пришлось положиться на его осторожность. В конце концов, он и брал-то Синну с собой ради того, чтоб тот прикрывал спину.

Коридор казался бесконечным. Время от времени над их головами раздавался стук копыт, крики детей и собачий лай. Дасириец сообразил, что их ведут под городом, и еще больше забеспокоился - неизвестно, куда, в конечном счете, выведет угрюмый проводник. Может, к своему хозяина, а, может, на пустырь за городскими стенами, где их перережут, как свиней. Но страху дасирийца не суждено было исполниться. Вскоре коридор кончился каменной плитой, которая приподнялась, впуская гостей внутрь, и тут же с грохотом опустилась за их спинами. Дасириец оказался в пристойного вида комнате. Мебель дорого дерева, восковые свечи, а под потолком - клетка с пестрой птицей, что кормилась из рук незнакомца. Он стоял спиной к гостям и любовно нашептывал что-то своей пленнице.

- Что привело тебя ко мне? - не оборачиваясь, спросил мужчина. - До меня дошло известие, будто ты стал большим человеком в Тареме, говорят - целым лордом. Зачем лорду водить дружбу со старым работорговцем?

- Просить тебя об услуге, - отозвался Шале, и икнул.

Мужчина негромко рассмеялся, то ли на слова таремца, то ли на его икоту, и, высыпав остатки орехов в кормушку, обернулся. Темноглазый, седой, с ухоженной и умащенной маслом бородой, он больше походил на благородного господина, чем работорговца. Арэн не испытывал любви к тем, кто торгует людьми, но и не принижал их - с давних времен Дасирия не брезговала рабством.

- А кто эти добрые господа? - Мужчина с любопытством хорька поглядел на Арэна, и больше положенного задержался взглядом на драконоезде. - Не похожи на охранников.

- Прости за вынужденное вранье, - посмешил с ответом Шале. - Этот дасириец очень интересуется одной девчушкой, которую я продал тебе.

Арэн, чтобы показать свою добрую волю, как то было заведено дасирискими традициями, послабил ремни на груди, и снял со спины ножны. Работорговец пристально наблюдал и улыбнулся только, когда дасириец прислонил ножны с мечом к столу.

- Господин любит несорванный плод? - прищелкнул языком иджалец. - У меня есть несколько знакомых Цветочников, у них как раз распустились новые розы - полагаю, выбор там отменный, на всякий вкус. А какой прок с меня? Я не продаю цветы - лишь бережно собираю семена и отдаю в руки более ласковые и надежные.

- Господина интересует несколько иной… цветок, многозначительно сказал таремец и зачем-то повел бровями.

- Понимаю, - елейно ответил работорговец. - Полагаю, я могу помочь и в этом - некоторые из знакомых мне садовников, выращивают мальчиков, податливых и нетронутых. Насколько мне известно, они обучены тешить мужскую плоть не хуже молодых дев.

Дасирийцу сделалось противно.

- Мой рассеянный друг не представил меня, - снова заговорил работорговец. - Но, правда в том, что имен у меня больше, чем звезд на небе, но для вас я буду Шершнем.

“Скорее уж трутнем”, - про себя проворчал Арэн.

- Арэн, - коротко назвался он. - И мой воин, Синна.

Драконоезд молчал, словно набрал в рот воды.

- Ты, должно быть, очень храбр и смел, господин Арэн, если доверяешь свою жизнь такому низкому человеку. - Его мелкие глазки отчего-то сделались влажными. - Да еще и рабу, - заметил он позже, вероятно, рассмотрев клейма на руке Синны.

- Мне достаточно того, что этот человек ходит под моим именем, а, значит, всякий, кто пытается обидеть его или уличить, оскорбляет и принижает меня самого. - Пришлось говорить твердо, в надежде, что иджалец поймет и перестанет соваться с замечаниями не к месту.

- Понимаю, - работорговец перестал лебезить.

- Арэн хочет узнать… - начал было Шале, но Шершень перебил его.

- Он, будто бы, не немой, сам за себя скажет.

- Я ищу девушку, дасирийку. У этого пирата была расписка, полученная от человека по имени Барагу, где говорилось, что обозначенный человек купил девушку, четырнадцати лет отроду.

Шале переменился в лице и потянулся за бурдюком, с которым не расставался.

- Она мне до сих пор снится, проклятая, - пробубнил он, и залил слова вином.

- Полагаю, речь идет об особенной девушке? - переспросил Шершень.

- Да.

- О Сиранне, дасирийской принцессе, о которой говорили, что красоте ее завидует весь небесный свод? - спросил работорговец, интонацией давая понять, что ответ ему не нужен. - Осьминог, скольких олухов ты облапошил этой байкой?

- Полагал, что всего нескольких, - развел руками Шале.

- Кажется, этот уже третий, - задумчиво протянул иджалец. - Прошлые два выглядели не такими идиотами. Кого ты притащишь ко мне в следующий раз, Ларо? Осла?

- Десять сотен наемников, - не задумываясь, ответил Арэн вместо пьяно хихикающего таремца. - Новоиспеченной Первой леди-магнат Тарема придется не по душе, что ее хотели поиметь пьяница и работорговец. Наемники выпотрошат весь твой притон, Шершень, а тебя отправят к госпоже. Можешь мне поверить - если она отрежет тебе яйца и корень, считай, что Леди удача тебе улыбнулась.

Закончив, Арэн мысленно перевел дух. И откуда только слова взялись. Работорговец перестал скалиться, вытянувшись лицом.

- Ты что ли вздумал таремских магнатов в дураках обставить?! - накинулся он на Шале. От прежней уверенности иджальца не осталось и следа. Сейчас он больше походил на бешеного пса - слюна летела изо рта, кожа пошла багровыми пятнами.

Пират что-то невнятно брякнул в ответ, на что получил крепкий удар в челюсть. Хрустнули кости. Новоиспеченный лорд Эйрат врезался спиной в стену, тараня ее затылком, и сполз на пол, словно слизень. Насытив злость малой кровью, работорговец снова повернулся к Арэну.

- Так тебя вправду послала таремка?

- Стал бы я о таком врать. Не просто таремка, Первая магнат Совета девяти.

- Совет девяти силен за таремскими высокими стенами, а здесь, в песках, они никто.

- Повтори это сотню раз - и, может, убедишь себя.

Иджалец задумался, потирая морщинистый лоб. Он побродил по комнате, несколько раз с нескрываемым удовольствием пнул пирата, потом вызвал колокольчиком прислужников. Явились сразу двое, подхватили таремца под руки и выволокли вон. Только после этого Шершень предложил Арэну устроиться в одном из кресел. Вскоре невольники вернулись - один нес блюдо с угощениями, другой - странный сосуд разноцветного стекла, с несколькими трубками, что оканчивались деревянными наконечниками. Сосуд был на треть наполнен янтарной жидкостью, а в нижней его части курился дым. Прислужник поставил сосуд на стол между своим хозяином и дасирийцем, другой поставил рядом угощения, и оба вышли, тихие, словно тени.

- Не желаешь отведать славного иджальского хасиса, господин? - предложил мужчина, и сунул одну из трубок в рот.

- Я не курю то, что застит мне разум, - честно ответил дасириец.

Мужчина глубоко затянулся дымом, пополоскал им во рту и медленно, с наслаждением, выпустил через ноздри.

- Хасис очищает разум, Арэн. Не все мысли надобны для того, чтоб их думать, некоторые лучше выветривать сразу.

- Я приехал говорить о проданной девушке, а не о курительном дурмане, - напомнил дасириец.

- Видишь ли, господин, мне нечего тебе сказать. В те времена я был неразборчив и неразумен, и только начинал постигать все премудрости работорговли. Этот кусок верблюжьего помета приволок мне несколько хорошеньких девушек, одна другой краше, и попросило просто смешную цену. Конечно, я не мог не купит их. - Он снова затянулся, и воздух в комнате сделался терпким. - Одна была особенно хорошо - совсем юная, но уже с грудками и округлыми ягодицами. Я бы продал ее подороже, если бы девчонка не начала кровить. Я торговец людьми, а не нянька. Покупатель нашелся сразу - я получил три сотни золотом, избавление от грязных простыней, а девчонка - хозяина.

- Помнишь, кому продал ее? - поддался вперед Арэн.

- Помню, - вальяжно произнес иджалец, и, прищелкнув языком, добавил: - Ты заплатишь пять сотне золотом, чтобы услышать его имя.

- Я не заплачу ничего, - ответил дасириец, чем вызвал хохот работорговца. - До тех пор, пока не буду уверен, что среди проданных девушек в самом деле была дасирийская принцесса. Если это так - ты должен ее узнать.

Шмель в который раз поднес трубку губам, но передумал. Тонкий дымок гулял на краешке деревянного мундштука. Воспользовавшись передышкой, дасириец вынул из-за пазухи стопку гравюр, которыми его снарядила Катарина. Таремская баба оказалась на редкость предусмотрительна - вручив ему гравюры нескольких девиц, велела прежде проверить работорговца. “Сиранна была первой красавицей Дасирии, такие лица невозможно забыть, - говорила она”. Арэн не мог не согласиться - мальчишкой он, как и многие сверстники, грезил о том, как станет славным воином, отправится в далекие земли и вызволит красавицу из плена, где она томится многие годы. Дасириец знал ее лицо таким, каким его запечатлел скульптор, что увековечил потерянную принцессу в мраморе. Статуя Сиранны стояла в роще около Храма всех богов, и, даже каменная, принцесса покоряла юношеские сердца.

- Покажи, которая из девушек - Сиранна. - Дасириец протянул работорговцу гравюры, но тот и не пошевелился, чтобы взять их. Лицо иджальца поменялось, сделалось угрюмым, словно он узнал недобрые вести.

- Волосы - золотые, точно эфратийский шелк, глаза синее неба в погожий день, кожа - белый мрамор, - говорил он задумчиво, глядя куда-то перед собой, будто где-то там, невидимая для Арэна, стояла Сиранна.

- Покажи, - настаивал Арэн.

Мужчина нехотя перебрал гравюры, и, выбрав одну, протянул Арэну. Выбрал верно.

- Кто тот торговец и где его искать?

- Три сотни кратов вперед - и я скажу все, что знаю.

- Три сотни кратов за имя? - Дасириец попытался высмеять работорговца, но получилось скверно. Шмель посмотрел на него так, что Арэн сразу понял - если и вышло кого высмеять, то себя самого. И в который раз пожалел, что не учился словесным премудростям. - Таремке не понравится, если я приеду…

- Таремка может вовсе не узнать, куда подевался ее пес, - перебил Шершень. - Вы мои гости, и мне решать, когда открывать дверь, и открывать ли.

Дасириец слышал, как сзади хрустнул пальцами драконоезд. Услышал это и работорговец.

- Три сотни кратов за свободу - полагаю, разумная цена.

- Только что ты столько же просил за указку на торговца.

- О, в таком случае имя я назову бесплатно, в качестве расположения к уважаемому гостю из холодных стран. Ты не похож на человека, у которого нет пяти сотен золотых, чтобы заплатить за свою голову. - Тут он плотоядно улыбнулся, не сводя взгляда с меча дасирийца. Отблески тускло горящего осколка огненной звезды отражались в его глазах. - Но если у тебя нет при себе нужной суммы, полагаю, я смогу взять в дар этот славный клинок.

- Зачем работорговцу меч? - переспросил дасириец, рассчитывая потянуть время, чтобы решить, как поступить дальше.

- Я человек, прежде всего, и мне охота получить твой клинок. Грубо скован, но по кромке так и пляшет огнем. Артумской ковки? Впрочем, не отвечай - сам вижу.

Дасириец чувствовал себя крысой, угодившей в западню. Только что сам мыши грозился погибелью, и не заметил, как она обернулась котом. Поверит ли поганец, что в городе их ожидает отряд воинов? Внутренний голос подсказал, что нет. Да и не так ловок он врать, а у торговца глаз наметан, сразу видно. Договариваться с ним? Арэн скорее откусил бы себе язык, но ничего иного на ум не приходило. Договариваться так, как принято в дасирийскими мерками. Уж если торговаться за жизнь, так не словами.

Он обернулся, посмотрел на Синну, надеясь, что тот понял его молчаливый приказ. Понял его драконоезд или нет - по его лицу понять было сложно.

- У меня нет трех сотен золотом - только дуралей возит при себе столько кратов сразу. И меч я не отдам, - добавил тут же. - Какой тебе резон меня убивать? Не ровен час и самому без головы остаться.

Шершень в последний миг только понял, что на уме у заморского гостя, но и так было поздно. Арэн мог спорить, что никогда прежде за свои три десятка лет ему не доводилось так быстро вынимать меч из ножен. Иджалец замешкался - взгляд метнулся на колокольчик, после - на дверь. Синна опередил его, загородив собою выход. А когда работорговец отступил, его встретил кончик Арэнового меча.

- Раз уж мы тут в клети, дожидаемся своего череда к Гартису спускаться, так и тебя с собой прихватим. Чего одним-то пропадать?

Шершень сглотнул, открыл рот, но вместо слов что-то нескладно прохрипел. На всякий случай дасириец приставил клинок к его горлу. Для себя решил, что если торговец хоть пикнет - снесет его поганую голову. Так и так им с драконоездом не выйти целыми.

- Предлагаю так, - заговорил дасириец, - ты называешь имя, и показываешь, каким харстовым секретом открывается та потайная дверь, через которую нас сюда привел твой служка. Взамен голова остается при тебе, и член тоже. И, в знак моей доброй воли, - дасириец нарочно нажал на слово “моей”, нарочно подражая недавним угрозам работорговца, - когда стану говорить таремке, как ее хотели поиметь, забуду о тебе.

Иджальцу предложение не понравилось.

- Это если тот человек, к которому ты нас отправишь, в самом деле будет знать что-то о Сиранне. Меня-то ты можешь облапошить, а вот гневить Тарем не советую. Думаешь, твои потроха вашему правителю дороже, чем покой государства? Не такой уж ты горький дурак, господин.

- Купца того звали Ндорт, - скороговоркой заговорил Шершень, неотрывно глядя на клинок у своего горла. Кадык дернулся и плавно опустился на режущую кромку. На кончике востро заточенного клинка остались аккуратный срез кожи и кровь. Иджалец зажмурился и заговорил еще быстрее. - Он… он живет… жил в северной части города, спросите любого, где отыскать дом Ндорта - дорогу только слепой не укажет. Он купил у меня всех тех девушек, до последней. Только…

- Что? - поторопил дасириец.

- Он тогда был уже душегубом - говорили, любил трахать и тут же глотки резать. Не знаю, правда ли то.

У Арэна ладони засвербели, так захотелось убить работорговца. Продавать рабынь на потеху мужикам - это одно, но продавать их, точно скот на убой - за такое в Дасирии кастрировали.

- Отчего ты говоришь “был”?

- Несколько лет уж, как в мертвое царство пошел, - промямлил иджалец. - Я больше ничего не знаю, правду говорю!

Тут он затрясся, скукожился, приплясывая на месте, и по его полотняным штанам расползлось мокрое пятно. Синна, увидав такое, смачно харкнул в сторону работорговца. Арэн гадливо посторонился, гадая, куда же подевался тот уверенный в себе торговец людьми. Вместо него остался трусливый обмочившийся человечишка.

- Открывай свой заслон, только тихо, - предупредил дасириец, - иначе мой друг пришибет тебя одним ударом своего цепа.

Драконоезд попустил намотанную на руку цепь, и та, с легким звоном, повисла, хищная, будто змея, которую поймали за хвост. Иджалец заскулил и посеменил к западной стене. Арэн ступал за ним шаг в шаг, не опуская меча, хоть под его тяжестью руки начинали подрагивать. Шершень потянулся к лепнине в форме головы какого-то диковинного зверя, надавил на него, и каменная стена поднялась вверх. Дасириец кивнул Синне, и молодой воин скрылся в сыром распахнутом зеве. “Убей этого негодного работорговца, - подстрекал какой-то поганый харст, - кто знает, скольких девок он еще загубит”. На миг дасириец поддался на уговоры и уже занес меч, но Шершень скукожился и заплакал, точно баба. Арэн быстро повернулся и последовал за драконоездом, мысленно прося богов извести паразита иным способом. На своих руках крови и так вдосталь. Где-то впереди послышалась возня, хруст и сдавленный крик. Арэн поспешил и на половине пути наткнулся на того самого коротышку, который проводил их к Шмелю. Он лежал ничком, с вывернутой наружу рукой и едва слышно стонал. И его было не жаль.

- Зря ты не убил торговца, дасириец, - сказал Синна как только они оказались на улице. - Глаза сказали мне, что он человек большой в здешних местах, как бы не взялся мстить.

- Но ты ведь не убил его слугу, а мог, - напомнил Арэн.

- То слуга и дело его - служить.

- Каждый слуга достоин своего господина, - сказал дасириец, надеясь, что воин поймет куда он клонит.

Но драконоезд был прав. Арэн не сомневался, что Шмель попытается вернуть свое. Если не золотом, то хотя бы насытившись кровью тех, кто грозил расправой в стенах его же дома. Первым поквитается с Шале, а потом возьмется на поиски чужестранцев. Они с драконоездом в этих местах бросаются в глаза почище медведей в курятнике, найти их не сложно. А, между тем, о потерянной принцессе они знали так же мало, как и прежде. Торговец, который купил ее, сдох и теперь его тайны дано узнать только Гартису. А памятуя, что работорговец рассказал о купце, девушки, вернее всего, давно не осталось на этом свете.

Одно немного поднимало Арэну дух - не долго Шале жировал на чужом добре. Его погибель не вернет Миэ отца, дом и почет, и не смоет с Эйратов клейма изменников, зато справедливый суд богов должен потешить таремку.

- Разыщем торговца и отправимся домой,- решил Арэн. - Нет у меня охоты здесь задерживаться, хоть бы пришлось и ночь в седле коротать.

Северная часть города оказалась много богаче тех трущоб, в которые их водил таремец. Здесь и деревья были зеленее, и дома в богатой лепнине, раззолоченные солнечным светом. Торговцы не нарушали покой знатных иджальцев своими прибаутками. Дасириец не заметил никакой домашней живности, только степенных бронзовокожих иджальцев, одетых в дорогие шелка. Большая часть коротала дорогу в носилках. Верховых так и вовсе не было. Еще одна указка, что стоит поторапливаться, решил дасириец. Высмотрев пожилую матрону, одетую попроще остальных, с подносом на плече, он спешился и встал у нее на пути.

- Доброго вам солнца нынешним днем, - поприветствовал он ее.

Женщина на такое ответила хмуростью, но придержала шаги. Леди удача улыбнулась - иджалка оказалась прислужницей в доме торговца, и согласилась провести их. Воспользовавшись случаем, дасириец мимоходом расспросило ее о хозяине. Ндорт помер от мужской хвори. Женщина не без удовольствия рассказывала, как гнило его тело, как слабели кости и, в конце концов, он помирал в собственной разложившейся плоти. После него главным в доме стал сын, который завел новый лад, и взял в жены одну из бывших невольниц отца, а ее сына назвал своим - по-иджальским порядкам назвать ребенка своим именем означало сделать приемыша своим, будто он кровь от крови. Нескольким рабыням новый господин подарил свободу, остальные остались прислужницами по доброй воле.

- Давно ты прислуживаешь в этом славном доме? - спросил дасириец, когда женщина закончила говорить.

- С того дня, как меня отняли от материнской груди, - ответила иджалка. - На моем веку дом трижды господина сменил.

- И ты видела всех рабынь, которых покупал прежний господин?

- Видела.

- И всех помнишь в лицо? - Арэну было не по себе, что слова из прислужницы приходится тащить волоком. Но он не мог не воспользоваться шансом разузнать, о чем нынешний хозяин дома вряд ли станет откровенничать.

- Помню, - кивнула она, перекладывая блюдо с персиками на другое плечо. - Не всех, правда, много их побывало на моем веку.

- Может, была среди них белокурая, голубоглазая…

Женщина перебила его хриплым коротким смехом, но быстро спохватилась. Арэн не стал переспрашивать, вместо этого сунул иджалке портрет Сиранны. Женщина замедлила шаги, поглядела на нарисованное лицо, и нехотя пробубнила:

- Помню такую. Блаженная была, все кричала и на свободу просилась. Нескольких господских евнухов - и тех подговорила побег устроить, на самой окраине поймали. Господин прежний евнухов на головы укоротил, а девчонке… - Тут женщина замялась, пожевала губами, будто решала - стоит ли говорить или сберечь секрет мертвого хозяина.

- Эта девушка очень дорога мне, - сказал Арэн. Почти правда - от Сиранны многое зависело и для него, и для всей Дасирии. В доказательство своих слов, он как бы ненароком тронул висевшую у пояса мошну.

Звон монет разговорил иджалку.

- Господин велел язык ей отрезать, а после отдал на потеху мужикам. Они-то с голодухи по женской щели на ней места живого не оставили. Растоптали цветок, - многозначительно сказала она в полголоса. - А после бедняжка совсем умом тронулась, когда живот начал расти.

Тут она замолчала, ускорила шаги, и ничего не говоря нырнула за угол. Арэн нагнал иджалку только за поворотом.

- Дом моего господина, - сказала она, указывая на округлые крыши, что выглядывали из кипарисовых зарослей.

Дасирийцу пришлось за стенами дожидаться разрешения войти. Драконоезд остановился прямо напротив кованных ворот высотою в два его роста, широко расставил ноги, скрестил руки на груди… и будто бы уснул. Арэну показалось, что и дышать Синна стал реже. Сам он, в отличие от спутника, едва не задыхался от жары, проклиная тот миг, когда отказался сменить свои одежды на полотняный иджальский халат. Драконоезд так и вовсе обнажился по пояс. Дасириец спрятался в скудную тень дерева и вытер пот со лба, снова вспоминая все сказанное прислужницей. Выходило так, что принцесса была жива и, вероятно, родила наследника. Иджалка, впрочем, не закончила свой рассказ, конец которого мог бы быть иным. Кому нужна брюхатая, немая и поиметая рабыня, будь она хоть трижды красавица?

Встретить их вышел мужчина, седой и с кожей красной, точно медь. Он поклонился, поприветствовал гостей от имени хозяина Тана и провел в роскошный дом, весь в разноцветном вьюнке, точно в паутине. В доме стояла такая же жара, как и на улице, зал, куда их провели, была выложен бирюзой, и щедро украшен гобеленами. Здесь же несли стражу сразу шестеро воинов. Одетые в кожаные доспехи и шлемы, они, казалось, не чувствуют жары вовсе. Арэн сглотнул, снова утер потный лоб, чувствуя, что смердит не меньше загнанного мерина.

Спустя немного времени, к ним вышел хозяин. Он был молод - щетина на подбородке еще не набрала крепости, а глаза блестели, точно от хасиса. Впрочем, как понял дасириец, хасис в Иджале любили не меньше, чем курительные травы в северных странах.

- Сердечно рад гостям! - приветствовал молодой хозяин. - Мне передали, что к порогу моего дома прибыло двое чужестранцев, один из которых разыскивает девушку. - Тут он вопросительно вскинул брови, как бы спрашивая, кто именно.

- Я - Арэн, - представился дасириец, и прибавил пришедшую наугад фамилию. - Я разыскиваю девушку, которая была похищена в рабство и продана вашему отцу, пусть Гартис будет милостив к нему в своем мертвом царстве.

Идажлец прикрыл глаза, затеребил пальцами длинные бусы из яшмы.

- Мой отец был человеком великой доброты и щедрости, - сказал он. - Девушкам в его тепле и ласке жилось вольготно.

Тан станет молчать, с досадой понял Арэн. Слова кривого о родителе не скажет, умолчит обо всех расправах. Каково же было его удивление, когда тот, увидав портрет Сиранны, задумался, а потом звонко хлопнул себя по лбу.

- Меня и прежде спрашивали о ней. - Его настроение переменилось, из радушного став настороженным. - Двое рхельцев. Один сказал, что эта девушка - его давно потерянная сестра.

Арэн до боли стиснул зубы. Рхельцы, которые ищут Сиранну, но, как и он сам, умалчивают о ее рождении? В дасирийских землях говорили, будто рхельский шакал в Храме всех богов клялся положить жизнь на поиски наследников от крови Гирама. Многие, и сам Арэн, не верили тем клятвам. Однако же, девушку искали.

- Они были у меня еще перед полной луной, - сказал Тан после недолгого раздумья.

Неделю назад, тут же подсчитал дасириец.

- Оба пришли в ярость, когда узнали, что та девушка погибла на пожаре - обзывали меня лжецом, грозили извести весь мой род. - Молодой господин поморщился от неприятных воспоминаний. - Один мечом грозил.

- Должно быть, самозванцы, - как можно спокойнее ответил дасириец. - Девушка та очень богата и знатна. И, хоть лет ей теперь должно быть много, по-прежнему завидная невеста, одна наследница над большими деньгами.

- Мои воины прогнали их взашей. Но и вам я отвечу то же самое, что ответил им - девушка погибла на пожаре. Я тогда был очень мал, но день тот помню ясно. Отцу привезли несколько бочек масла для ламп, кто-то из рабов по неосторожности опрокинул на них огонь. Сгорела вся западная часть, конюшня, пристройки для рабов. Никто не считал умерших.

- Господин, ты уверен, что и она сгинула? - переспросил Арэн.

- Я помню ее очень хорошо, - с кивком ответил Тан. - Она доставила много хлопот моему отцу и из-за нее не раз проливала слезы моя мать. Рабыня бросалась ей в ноги и просила спасти, передать весть отцу. Мать хотела помочь ей с побегом - у нее было огромной доброты сердце, - со скорбным вздохом прибавил иджалец. - Но отец каким-то образом все узнал. После того пожара девушку никто не видел.

- А ребенок? - ухватился за последнюю надежду дасириец. - Я слышал, что она была на сносях.

- Верно, была, - немного удивленно ответил Тан. - Но о ребенке я ничего не знаю. Помню, ходила с животом, но накануне пожара я видел ее уже свободной от бремени, но и без младенца. Вероятно, боги забрали его раньше положенного срока.

“Или твой душегуб-папаша позаботился об этом”, - мысленно поправил Арэн, чувствуя, как вся усталость Эзершата опустилась ему на плечи. Тупик. Сиранна погибла, а ребенок, если он не погиб по какой-то божеской милости, теперь спрятан надежнее иглы в стогу. Искать его бессмысленно. Сам дасириец склонялся к мысли, что и принцесса, и ее младенец, давно отошли в мертвое царство. Для себе решил во что бы то ни стало поднести щедрый дар в Храм всех богов, и попросить Гартиса дать несчастной и ее чаду право на второе рождение.

- Раз уж вы прибыли к нам из далеких стран, не побрезгуйте гостеприимством моего дома хотя бы до рассвета, - предложил молодой хозяин. - С некоторых пор Иджал отгородился от северных земель Эзершата, и мы мало знаем о том, что творится вокруг. Говорят, дшиверские варвары готовят новый поход, и теперь их вдесятеро больше чем прежде. А на троне в Ишатре сидит наследник не от крови Гирама и мой народ взволнован.

Арэну не хотелось задерживаться гостем, не хотелось того и драконоезду - так говорил его взгляд, но дасириец не стал обижать хозяина отказом. С одного боку у них будет теплая постель и сытная еда, с другого - защита Тана. Если Шершень решит ответить на угрозы и пошлет кого-то по их следу, ни в какой иджальской таверне не найдется места надежнее. И, несмотря на слова торговца, дасириец надеялся высмотреть ту служанку, что рассказала о беременности принцессы. Вдруг, женщина знала больше, чем помнил ее молодой хозяин?

Хани

Дыры в корме залатали быстро. Благо на судне уцелели припасенные на случай крушения или шторма инструменты и часть досок. Пришлось разобрать часть палубы, чтобы взять недостающие. Местный сорт дерева не годился для починки, да и времени не было, чтоб возится с пилами и рубанком.

Напуганные присутствием “бога”, та-хирцы работали быстро, словно за малейшую заминку их могли бросить в огненные котлы Эрбата. Никто не спрашивал, как вернуть огромный корабль на воду - все знали, что то печаль бога, а их забота - сделать корабль пригодным для путешествия. Работали та-хирцы до самой темени, спать легли кучно, стараясь держаться на расстоянии от “бога”, но и не так далеко, чтобы пропасть у него из виду - на том настоял Раш. Сам чужестранец большей частью дремал в жидкой тени пальм. Хани видела, как он ослаб - что бы за сила не сидела в нем, она выпивала его всякий раз, когда выходила наружу. Точно так же, как саму Хани много раз выпивали духи-защитники. Ожоги Раша почернели, стали похожими на корн деревьев, только нет-нет - да и струился по ним огонь. А несколько раз и глаза чужестранца алели, наливались пламенем, обжигали. Хани и боялась его, и тянулась. Держалась больше прежнего. Они и раньше были связаны общими тайнами, а теперь - подавно. Румиец и колдунья, чье тело выбрала темная богиня. Выбрала, чтобы переродиться. Для чего и как - северянка не помнила, как не помнила много из того, о чем разоткровенничалась Шараяна. В памяти остались только образы, голоса, видения прошлого - сестры, светлые богини, одна из которых добровольно стала изгоем, чтобы защитить людей, которые почитали ее волю. Чем больше Хани думала о тех видениях, тем непонятнее становился Эзершат. Бдуто не было того мира, в котором светлая богиня всегда стояла на стороне людей, а темная - делала все, чтоб извести их. Был Эзершат, в котором одна сестра пошла поперек слова другой, да и всех Владык разом. Бунтующая богиня, такая же, как и все, но и другая, е похожая на них. Не такой ли была сама Хани? Не таким ли стал Раш для своих родичей? Изгои своих народов.

Хани гнала прочь эти мысли. Эзершат устроен таким, каим о нем рассказывали приемные родители и Мудрая - темная богиня несет только несчастье, ей ненавистно все живое. Всякое ее деяние причиняет вред. Шараяна заманила ее на Румос обманами, посылами подарить покой и благо. И все для того только, чтоб заполучить тело, пригодное для перерождения. Те видения, в которых голос мужчины казался странно знакомым - те воспоминания темная богиня показала неспроста. Сколько не старалась, Хани не могла вспомнить обрывков услышанных фраз, только голос мужчины сохранился - потому что было в нем что-то знакомое, и потому, что говорил он … на северной речи.

Хани поднялась, отряхнула с себя песок и поспешила к Рашу. Воспоминания приходили внезапно и так же внезапно таяли, и, чтобы не забыть их, северянка рассказывала обо всем румийцу. Ее собственная голова, казалось, не способна удержать в памяти ничего с того времени, как Шараяна побывала в ее теле.

Та-хирцы гремели топорами и молотами, штопая дыру в корме “Черного ветра”. Время шло к закату, но уже сейчас было видно, что завтра не позже этого часа, судно будет готово к встрече с морем. Пираты, напуганные жестокой расправой Эрбата, торопились изо всех сил. Северянка видела руки некоторых, изодранные в кровь.

- Раш, - она присела около румийца на колени и потрогала его лоб. - Ты снова горишь.

Румиец едва заметно улыбнулся, не открывая глаз. Ожоги на его лице вздулись, словно вдохнули.

- Эка невидаль, - с трудом разжимая губы, произнес Раш. - Лучше держись от меня подальше, Хани, а не то век твоих кос может оказаться недолгим.

- Я помню голос, мужской, - заговорила она так же тихо, хоть вряд ли кому-то из та-хирцев пришло в голову подслушать разговоры “бога” и его жрицы. - Говорил на артумском, и я точно помню, что этот голос мне знаком.

- Хани, чем ворошить прошлое, лучше бы придумала, как звать духов воды, - немного резко ответил румиец, но тут же смягчился, - после будешь вспоминать. Не нужно икать правды за горами, если не как эту гору перейти. Всему свое время.

Девушка оставила правд за ним, но спокойнее от этого не стало. В минувшую ночь ей чудились голоса - она вскакивала, обрадованная, что духи предков вернулись к ней. Но всякий раз оказывалось, что то та-хирцы, которых, как и ее, мучила тревога.

В эту ночь северянка решила лечь особняком, не далеко от берега. Шум ленивого прибоя успокаивал, как, впрочем, успокаивала вода. Велаш всегда благоволил ей. Хани надеялась, что и его слуги - духи-охранники вод, не окажутся глухи к ее молитвам. Сон никак не приходил, звезды - в этой части Эзершата они казались ярче и ближе - то и дело падали куда-то за горизонт. Девушка вспомнила, как они с Роком отыскали птенца, которого Рок принял за осколок огненной звезды. Те времена теперь казались такими же далекими, как рогатый месяц над островом.

Как заснула, Хани не помнила. Разбудил ее шепот, скорее походивший на шелест листвы. Северянка привстала, опираясь на руки, осмотрелась, подумав на пиратов, но те стали, и только один подпирал спиною дерево, ворочая палкой скудный костер.

“Огооонь…”, - потянул голос, теперь став похожим на принесенное издалека эхо.

- Талах? - ответила она шепотом. Не сомневалась, что узнала, но с замиранием сердца ждала ответа.

“Огонь … идееееет…., - шелестело эхо. - Идет из-под землииии… Они… идут… Никогоооо не пощадят… Никто не спасеееется…”.

Девушка вскочила, осматриваясь. И поняла, что что-то не так - песок жег ступни. Даже днем, когда его прогревало солнце, он жалили в половину меньше. А сейчас ночь, и ночи здесь холодные. Не успела она опомниться, как земля всколыхнулась. Не задрожала, а мягко качнулась, словно корабль на молодой волне.

- Вставайте! - закричала девушка и бросилась к Рашу. - Земля дрожит!

Румиец проснулся не сразу, а когда разлепил веки, долго осматривался, словно спать ложился в другом месте. Земля, между тем, перестала колыхаться. Несколько та-хирцев бродили вдоль берега, всматриваясь то в черное море, то в сторону джунглей. Прошло еще немного времени, но остров не шелохнулся.

- Тебе нужно как следует выспаться, - зевнув, предложил румиец, и похлопал ладонью рядом с собой. - Не ходи спать к воде, сколько раз просил уж.

Она уже открыла рот, чтобы сказать, что не хочет тревожить его покой, но передумала и легла на предложенное место. Раш не стал обнимать ее, боясь обжечь.

Не успела Хани закрыть глаза, как волнение повторилось. Остров повело вправо, точно его тащила на веревке огромная рыбина. В этот раз это почувствовали все - та-хирцы засуетились, несколько кинулись в воду, остальные старались держаться неподалеку от Раша.

- Какая харствова сила… - прошептал он, когда остров, наконец, замер.

- Там дым, дым! - вдруг закричал та-хирец и стал тыкать в сторону джунглей.

Над кронами деревьев поднималось черное марево, и стремительно расползалось вширь, будто туман. Оно было густым, разом сожрало звезды, и заволокло небо на юге. Остров, между тем, снова качнулся - резче, будто чему-то в его недрах сделалось тесно, и оно пробивалось наружу. Толчки участились. То тут, то там песок вскидывался вверх и опадал.

- Пожар, - сказала Хани. Только от мокрого дерева бывает такой чадный густой дым. И запах. Что за сила способна так внезапно подпалить влажные заросли?

- Владыка Огненный гневается! - причитали та-хирцы, падали на колени и просили пощады. - Не убивай, Огненный, дай грехи искупить!

Раш со злостью отпихнул одного ногой, схватил Хани за руку и поволок к кораблю.

- Нужно ноги уносить, - быстро говорил он. - То-то мне неспроста показались пещеры такими теплыми. На вулкане сидим, не иначе. Самое время тебя со своими духами договариваться.

Она не успела ответить - прямо под их ногами земля снова вскинулась и треснула, как трескается скорлупа Кривой разлом пополз в сторону леса, раздался вширь. Там, где под пяткой Хани только что был песок, оказалась пропасть и девушка соскользнула в нее. Она закричала, почувствовав, как в ноги ударился жар. Раш держал ее за руку и тянул на себя, а пятки щекотал огонь. Рывок, такой силы, что северянке показалось - тело не выдержит, поломается, словно соломенная кукла. Но уже в следующий миг она очутилась на песке, а из разлома высунулся голодный огненный язык, схватил пустоту и по-звериному зарычал. Хани поползла назад, не разбирая пути.

- Вставай, на двух скорее будет! - прорычал над головой голос румийца, его руки подхватили ее подмышки и поставили, а голос торопил бранными словами.

“Куда бежать?” - хотела спросить она, но засмотрелась на та-хирца впереди. Только что он бежал сломя голову, а потом его настиг свалившийся будто с неба огненный камень. Удар был такой силы, что песок расплескался в стороны на многие сотни шагов. Хани не успела прикрыться, и песок врезался в глаза с такой силой, что северянке показалось - она ослепла. Она все еще чувствовала рядом Раша, но не видела, куда идти и просто топталась на одном месте. Воняло дымом и паленой кожей, ночь визжала вакханалией криков, гула и шума морской волны.

- Не стой! - заорал в ухо румиец и снова поволок ее.

- Я ничего не вижу, - простонала Хани в ответ. Ладонью нащупала глаза, потерла - лучше не стало, а боли прибавилось. Кажется, по щекам текли слезы, горячие, как кипяток.

Раш резко остановился, толкнул ее в бок. Хани не устояла на ногах и шлепнулась в воду. За спиной нарастал какой-то гул, но северянка не обращала на него внимания - черпала соленую воду и плескала в лицо. Несколько раз, пока не вымыла песок. Под веками жгло, будто кто напихал туда крапивных листьев, перед глазами растекалось пестрое марево. Гул приблизился - от его грохота все другие звуки сделались тихими. Хани перевернулась, вскочила на ноги и опять упала от нового толчка. Рядом раздался грохот, и ее накрыло ливнем из песка.

Лес горел. Тем, где раньше стоял непроглядный туман, теперь разлилось алое зарево. Небо слилось с землей, а деревья проваливались, словно скошенные. На месте коста, около которого коротали ночь та-хирцы, полыхал невесть откуда взявшийся кусок земли, размером с дом. С одного его боку, словно сальные свечи, таяли в пламени деревья, с другого - торчала паутина корней. Будто какой-то гигант вырвал землю и швырнул ею в незваных гостей. Пираты - северянка видела всего нескольких - сбились в кучу и даже не пытались спастись. Неподалеку от них прямо из-под земли вырывался столб пара - он стремительно рос и грозился вот-вот ухватить перепуганных мужчин.

- Хани, сюда! - сквозь шум услышала она голос Раша.

Нашла румийца не сразу - остров горел, казалось, горела даже вода. Дым ел глаза, выуживая из них все больше слез. Та-хирцы перестали причитать, услышав голос “бога” - повскакивали и побежали к кораблю. Хани устремилась за ними, несколько раз чуть не угодив в вывороченные разломы в земле. Один распахнулся перед ней, словно огненный рот, но девушка успела остановиться и оббежать его другой стороной. Когда до корабля оставалось с десяток шагов, с неба посыпался огненный град. Одна головня ужалила ее в спину, еще несколько заклеймили плечо. Хани поблагодарила богов, что макнули ее в океан, иначе одежда вспыхнула бы почище сухой бересты. Когда она казалась у корабля, ее уже поджидала веревка. Девушка не сразу заметила, что корабль, который до этого лежал на берегу, точно выкинутая рыбина, теперь отчасти оказался в воде.

Насквозь мокрая веревка скользила в руках. Когда северянка выбилась из сил и обернулась, оказалось, что она почти там же, где и начала. Раш свесился к ней чуть не по пояс, тянул руку, но достать не мог.

А потом раздался грохот такой силы, что Хани перестала слышать все, что происходило вокруг. Корабль затрясся, точно в лихорадке, веревка стала раскачиваться из стороны в сторону, словно хотела избавится от ноши, но девушка держалась крепко. Судно унесло вверх, подняло над землей, а потом бросило вниз.

Хани ушла под воду. Море будто готовилось вскипеть - даже здесь, настолько близко к южному Краю Эзершата, вряд ли оно могло сделаться настолько горячим за такой короткий срок. Держи веревку, держи веревку, точно молитву повторяла девушка. В груди стало тесно, хотелось вдохнуть, хоть бы то был и последний вдох в жизни. Она заработала ногами, подталкивая себя к поверхности. Море бурлило, но помогало ей. Когда вынырнула, все еще крепко сжимая веревку, первое, что она увидела, был расколовшийся надвое остров. Раш втащил ее на борт, но их тут же раскидало в стороны качкой. Хани не стала подниматься - “Черный ветер” так бросало в стороны, что она запросто могла вылететь за борт со скользкой палубы.

Головни продолжали лететь в их сторону, но большая их часть сгорала на половине пути. Остров все стремительнее расползался в стороны, расколотый пополам, словно переломленная краюха хлеба. На его месте образовалась воронка - огромная дыра прямо посреди океана. Она становилась все больше, хлебала воду, грозя вот-вот проглотить и корабль, и остатки его команды.

- Зови своих духов! - орал Раш.

Хани хотела сказать, что не может, не готова, что не провела ритуал для Велаша, чтобы задобрить Владыку воды и его слуг, но для всех этих слов время вышло. Она встала на колени, прижалась к борту и опираясь на колоду для корабельного каната. Сколько раз за эти короткие дни она спрашивала себя, как станет говорить с духами-охранниками? Бесконечность. Ответа не было, да и не могло быть - Вира покинула ее, Шараяна осквернила тело своей черной магией, а в косах почти не осталось амулетов и талисманов. Из памяти выветрились слова, которыми надобно зазывать духов, остались только обрывки: “Помогите, примите мою душу. Возьмите мое тело”. Их-то северянка и повторяла раз за разом. Даже когда волна вскинулась у самого ее лица, хлестнула по лицу.

“Примите мой дух, возьмите мое тело! - повторяла девушка. Перед закрытыми глазами не осталось ничего, кроме тьмы. Где-то там были бухи-охранники, но никто не спешил прийти на зов. - Пейте мою душу, я приношу ее в жертву и прошу защиты. Я - покорная ваша слуга…”

- Тьма пришла за нами! - вопил кто-то, но Хани заставила себя не слышать его.

“Примите мое тело, примите мой дух…”

- Никому не спастись! - голосил еще один.

Северянка отмахнулась и от чужого отчаяния. Она звала. Пустота не отвечала, но северянка ныряла в нее все глубже. Ведь голос Талаха ей не померещился, шамаи пришел, чтобы предупредить. Если она снова слышит их голоса, значит, и духи слышат ее. Не могут не слышать. Вира помоги!

“Отдай сою душу”, - раздалось где-то совсем рядом. Тяжелый голос, будто было в нем всего понемногу - шипения змеи, гула водопада, рева северных медведей. Хани почувствовала, как невидимая лапа вошла в ее тело и зачерпнула и самого нутра. Дыхание сбилось, захотелось кашлять и кричать, сунуть руку себе в глотку, лишь бы избавится от призрачного гостя. Но она позволила ему делать все. Таков уговор.

“Бери мой дух”, - покорилась она.

Под кожу словно сунули сразу тысячи кинжалов. Боль была такой сильной, что на крик не нашлось сил. Дух этот был самым жадным из всех, что откликались. Даже те трое, которых она звала под знамена Конунга, черпали вдове меньше от этого. Тело сдалось быстро - она не хотела падать, но упала. Забилась в самую щель между палубой и бортом, повторяя:

“Помоги, помоги, помоги…”

Глаза, и без того израненные песком и соленой водой, ныли под веками, но Хани хотела видеть, кто пришел на ее зов. И отчего, вдруг, стало так тихо, и ветер в лицо. Рядом очутился Раш - румиец выглядел скверно, в остатках волос запутались водоросли, на груди несколько свежих ожогов. Хани хотела спросить, как так получилось, что пламя, живущее внутри него, не причиняло ему вред, а горящие деревяшки - жгли без жалости. Но румиец прижал ее к себе и обнял крепко, будто перед погибелью.

- Ты молодец, фергайра, - то ли кричал, то ли шептал он. - Только не оставляй меня.

- Кто … пришел? - только и смогла спросить она.

- Змий, Хани. - Его глаза с неясными всполохами, горели алым. - Сказать кому - никто не поверит. Слышишь, мы летим над водой.

Северянка не слышала. Она снова закрыла глаза, копила силы. Змий, существо, про которое говорят, что родилось оно давным-давно, в те времена, когда за Краями Эзершата были неизведанные земли и другие народы.

Еще немного, уговаривала себя девушка. “Бери мою душу, бери мое тело…” И окунулась в пустоту.

Очнулась Хани от того, что на губах стало мокро. Она приоткрыла рот, ловя влагу, но вместо морской воды кто-то влил ей сладкого молока. Пары глотков хватило, чтобы в горле встала новорожденная тошнота.

- Горазда она спать, - раздался издалека знакомый мужской голос.

Голос северянина. Девушка только теперь поняла, что ее больше не тревожит качка, а воздух щедро пахнет жареным окороком и огненным бри. Хани никогда не любила чересчур крепки вкус артумского хмеля, но сейчас расцеловала бы всякого, кто даст хоть глоток. О чем и сказала.

Рядом раздался крепкий смех и деловитое ворчание: “Будет жить, раз огненного просит”. И следом - голос Раша:

- За гостеприимство поблагодарить бы сперва, а уж потом капризы устраивать. - Непонятно было, шутит он или говорит всерьез.

Хани осмотрелась, продираясь сквозь белесую дымку. Комната, обитая шкурами северных медведей, топор на стене, такой огромный, что впору только великану. Рядом - хмурый Владыка Севера Берн, по другую сторону кровати - Фьёрн с улыбкой теплее весеннего солнца. А около бедра, на постели - Раш. С перевязью на одном глазу.

- Брайорон? - догадалась она.

Фьёрн согласно кивнул и протянул ей рог, приговаривая, что огненный бри пить надобно мелкими глотками, а не то по нужде будет кипятком ходить. “Как мы тут очутились так скоро?” - хотела спросить она, но хмель ошпарил горло.

- Три дня спала, - угадав ее мысли, пояснил румиец.

- Самое время теперь просыпаться, - перебил его Берн. - И рассказывать, что за дурные вести вы принесли.

Шиалистан

- Что там за шум? - спросил регент, и поморщился, когда иджальский лекарь слишком сильно сдавил повязку вокруг его раны.

Эйран не спешил с ответом. Он швырнул грязные повязки в огонь, закрыл все мази и снадобья, которыми обрабатывал рану Шиалистана, и долго мыл руки - раб несколько раз уходил и возвращался с чистой водой, и каждый раз иджалец требовал еще. Регент знал, что лекарь нарочно тянет время, чтобы разозлить его.

- Мне казалось, я слышал голос своего деда, - продолжил регент.

- Вероятно, - наконец, нарушил свое молчание Эйран. И повернулся, тщательно вытирая руки отрезом ткани. - Он был здесь вчера, и сегодня пришел опять. Требует, чтобы мой император отдал твои кости для достойного погребения.

- Так он не знает, что я жив? - Шиалистан слишком резко потянулся, намереваясь встать, не рассчитал сил и облокотился на спинку стула, чтобы не упасть. Регент все еще был слаб, и тюремщики удобно прикрывались этой слабостью, не выпуская его из шатра.

- Я написал письмо Равану и вручил одному из твоих воинов. Велел передать лично в руки. Написал, что ты тяжко ранен и теперь твоим здоровьем опекается личный лекарь воскрешенного императора. Правда, - Эйран отбросил тряпку в сторону и позволил себе улыбку, - тот воин, как будто, кашлял немного…

Регент понял, куда клонит паршивец. Они нарочно проводили с письмом слабого и немощного, чтоб весть не дошла до Равана. Но зачем? Мести ради - другого объяснения регент найти не мог.

- Я хочу с ним говорить, - потребовал регент.

- Боюсь, не сегодня.

- Я пленник? - прямо спросил Шиалистан.

Эйран обошел его, встал ровно напротив, загородив спиной тусклый свет масляной лампы.

- Сколько раз уж говорил тебе, регент - не пленник, а гость, жизнь которого мой император хочет сохранить во что бы то ни стало. Ты можешь думать что угодно, но на руках твоих нет цепей и выход свободен, - он указал в сторону полога и тот, словно поддавшись неслышным чарам, качнулся. - Но прежде, чем требовать отдать твои кости, Равану следует преклонить колени перед императором. Он отказался и тусклые стражи провели твоего родича прочь.

“Дед никогда не станет кланяться, пока сами боги не укажут на возрожденного Нимлиса, и не скажут, что их волей он встал из могилы”, - подумал рхелец. Он хороший воин, но гордость бродит за ним по пятам, как заплечный мастер, и только и ждет случая, чтоб занести топор. Старик не поклонится и не признает другого наследника. Тем более - тут регент вспомнил о своих опасениях - когда сам метит на золотой трон. Но, несмотря ни на что, Шиалитсан продолжал верить, что старику хватит ума не торопиться. Странно, что он вообще так печется о своем нерадивом внуке. Разве не для того Раван отсылал его из замка, чтобы самому поскорее занять престол?

Тут на регента накатила слабость, и Эйран кивнул двум расторопным невольникам, чтоб те помогли гостю добраться до постели. Очутившись на мягкой перине, регент перевел дух.

- Когда я буду здоров, чтобы повидаться с императором?

- Скоро, - уклончиво ответил иджалец. - Пребывание здесь делает твой разу чище, регент. Видишь, ты уже и сам стал называть моего господина - императором. Твоя кровь очищается от яда, а мысли становятся ясными.

Когда он ушел, в шатре снова сделалось тихо. Пробыв в нем несколько дней, Шиалистан не мог не заметить тишины, что царила вокруг. Кони - и те ржали редко. Несколько раз он сползал с постели, подбирался к пологу и подолгу смотрел в щель, стараясь понять, в какой части Иджала находится. Он видел высокие свечи ясеней, но таких в дасирийской столице было множество, в каждом закоулке. Однажды, регенту посчастливилось увидеть тусклого стража - он был в точности таким, как рассказывал Каджи. Громадный, весь с ног до головы в броне. Регент помнил, сколько весит доспех вдвое меньше того, который носил страж, и гадал, какой силой надобно обладать, чтоб таскать на себе такую груду железа. Тусклый страж остановился ровно напротив шатра, и подошел к оленьим шкурам, что служили пологом, чуть ли не вплотную. У рхельца сбилось дыхание, когда за узкой щелью шлема ему померещилось перекошенное злобой лицо.

Все остальное время Шиалистан спал, ел и справлял нужду в специально отведенном в углу шатра месте. Рабы - и те молчали. Когда рхелец накинулся на одного с расспросами, тот не проронил ни звука, только водил глазами по сторонам, словно боялся окаменеть от одного взгляда на гостя.

Утро следующего дня выдалось суровым - регента разбудил гром. Шиалитсан поворочался в постели, натягивая покрывало до самого подбородка. В шатре было холодно, на столе не нашлось поноса с едой, а в углу смердела полная ночная ваза. Регент спустил ноги с кровати, придерживая себя за бок, добрался до отхожего места и справил нужду, стараясь не вдыхать отвратный запах мочи.

Он попытался вспомнить, что за занятный сон послали ему боги минувшей ночью, но, насторожился, услышав лязг метала. Следом, из звуков густого ливня и громовых раскатов, слух выудил стоны и угрозы расправой, и еще много лязга. Словно в поединке сошлись двое воинов. Шиалистан поплотнее завернулся в покрывало и высунулся за полог.

После долгого заточения в шатре, мир казался незнакомым. И небо будто было иным, и земля под ногами чернее. Стражники покосились на него и перегородили путь. Шиалистан подумал, что и так бы не стал отходить далеко - голова по-прежнему кружилась, словно веретено, а для большего унижения не хватало только изваляться в грязи.

Звон клинков повторился, напоминая о себе. Регент посмотрел поверх спин своих тюремщиков и помянул харстов отросток. Всего десятке шагов от шатра, плясали с мечами двое воинов. Впрочем, на пляску их поединок походил мало - один все время нападал, а второй пятился и отводил удары, первый был проворен, хоть весь будто скроен из железа, второй - неловок и измучен поединком.

Тусклый страж и Раван.

Шиалистан сглотнул, и, когда воины, сделав круг, встали так, что дед мог увидеть лицо внука, отступил обратно за спины. В животе зашевелился детский страх - если спрятаться, то о тебе забудут. Но любопытство взяло свое - когда клинки снова сошлись, Шиалистан осмотрелся, выискивая взглядом Эйрана. Пусть проклятый лекарь разъяснит, отчего его дед устроил поединок. “Если страж сейчас пришибет Равана, - шепнул внутренний голос, - тогда старик больше никогда не подставит тебя под меч или стрелу, и не сядет на золотой трон. И все его планы сжить тебя со свету пойдут прахом. И нет нужды руки родной кровью марать”. Шиалистан посмотрел на свободную ладонь, сжал и разжал пальцы.

Старик громко охнул. Регент посмотрел в его сторону, почти уверенный, что найдет Равана проткнутым мечом. И очень удивился, увидав старика на четвереньках, с рожей перепачканной грязью. Тусклый страж стоял около него и держал меч обеими руками, острием целя противнику в глотку. Раван закашлялся, громко и надрывно. Шиалистан вздрогнул - такой кашель он слышал часто. Отчего-то мысль о деде, сдохнувшем от хохотуньи нравилась ему меньше, чем смерть в поединке.

- Не проливай здесь его кровь. - К дерущимся вышел Эйран.

Одежда его была иной, много богаче той, в которой он ходил за регентом. Туника тонкой шести на серебряной лисе, рубашка и штаны - все без изысков, но ткань словно ластилась к телу лекаря.

Старик что-то прохрипел, но Шиалистан не разобрал ни слова.

- Я предупреждал тебя, старик, что будет, если ты придешь сюда без короны и покаяния, - спокойно произнес Эйран.

Вокруг не было никого, кроме нескольких тусклы стражей, нескольких воинов и трех Хранителей. Однако Шиалистан не мог отделаться от мысли, что Эйран загодя подготовил свою речь. И приготовил ее не для Равана. Может, для него, Шиалистана?

- Ты пришел к своему императору с мечом и угрозами. В минувший раз я простил тебе твои горячие слова. Но ты, погляжу, не услыхал их.

Старик снова захрипел, закашлялся. Он говорил что-то - регент видел, как шевелятся его губы.

- Впрочем, император мой милостив, - сказал мужчина, и скомандовал воинам, - возьмите его в цепи, да глядите, чтоб ничего с собой раньше срока не сделал.

Равана подхватили под руки и поволокли в сторону наполовину разрушенного здания. Шиалистан узнал в нем храм Ашлона. Теперь верхушка некогда высокого строения раскрошилась и целые куски ее валялись по всей округе. Регент быстро сообразил, в какой части города находится - неподалеку от западных ворот. Много дальше от замка, чем ему бы хотелось.

- Дед пришел за тобой, а ты даже не вступился за него, не сказал, что жив, - раздался рядом голос Эйрана.

Рхелец повернулся на него, сглотнул. В таких одеждах лекарь пугал его даже больше, чем ходячие доспехи, что звались тусклыми стражами. Но иджалец не стал браниться, напротив, с видимым дружелюбием похлопал регента по плечу.

- Полагаю, теперь твои раны достаточно зажили, чтобы ты мужественно выдержал встречу со своим императором, рхелец.

Шиалистан не смог сказать ничего связного, лишь мотнул головой.

- Пойдем, - поманил рукой Эйран.

Шиалистан покорно поплелся следом. Они свернули сразу за развалинами храма, где Шиалистана взяли конвоем четверо тусклых стражей. Эйран посмеялся, сказав, что страшиться регенту нечего - каждого стража благословили боги, чья воля вернула к жизни императора Нимлиса. Они не станут причинять вред тому, кто не грозит их господину. Однако, слова лекаря регента не убедили. Но что он мог поделать? Без оружия, в сорочке наполовину пропитанной настоями и гноем из раны, в сапогах на босу ногу, штанах, густо облепленных гроздьями грязи и покрывале на плечах, заместо накидки. Даже если бы его толкали в спину или заставили на брюхе ползи к ногам императора, он чувствовал бы себя не намного хуже, чем сейчас.

Эйран провел его до самого шатра - богатого, раза в два больше того, в котором держали самого Шиалистана. Иджалец зашел первым, а регенту пришлось топтаться около полога, дрожа на промозглом ветру. Тусклые стражи - все в один рост и, по меньшей мере, на голову выше Шиалистана - стояли неподвижно, точно колоссы, даром что железные. И регенту казалось, их невидимые за шлемами взгляды разрывают его на куски. Хвала богам, Эйран позвал прежде, чем паника толкнула рхельца на какое-нибудь безумство.

Внутри шатра было очень тепло, сумрачно и тихо. Так тихо, что Шиалистану показалось, будто его оглушили чарами. Услыхав шорох, регент облегчением выдохнул и осмотрелся. Посреди шатра стоял стол, сооруженный из козел и сбитых в столешницу досок. Вокруг стола - шесть походных стульев. Одно место оставалось незанятым, а на остальных сидели Хранители, самом старому из которых едва ли исполнилось больше четырех десятков лет. Во главе стола, на кресле с высокой спинкой, сидел мужчина в темно-синих одеждах. Шиалистан прищурился, стараясь высмотреть его лицо, но Эйран довольно грубо подтолкнул регента вперед, заставляя преклонить колени.

- Император, я привел человека, который утверждает, что хранит для тебя престол, - сказал Эйран, и Шиалистану почудилась насмешка в его голосе.

- Почему он не принес мне корону? - спросил в ответ человек в синем. Он говорил немного нараспев, будто его только что выудили из глубокого сна.

Эйран поддел регента носком сапога, и взглядом дал понять, что ему разрешено ответить самому. Шиалистан подтянул на плечи покрывало, в которое заворачивался, точно в накидку, быстро придумывая слова, за которые ему бы не снесли голову.

- Император, - начал он и слово больно укусило его за язык, - я хотел повидаться с тобой прежде, чем отдавать то что и так твое по праву рождения и крови. - Шиалистану казалось, что в сказанном десятке слов нет ничего крамольного, но человек в синем нахмурился. Или то тени играли на его лице?

- Где моя корона? - повторил человек.

- Она в замке, император. Спрятана от тех, кто хотел бесправно примерить ее на свою голову.

- Как ты?

Пятеро Хранителей засмеялись на все голоса, только Эйран не изменился в лице. Когда человек в синем снова заговорил, в шатре сделалось тихо, точно в склепе.

- Отвечай! - приказал он, и одно это слово звучало громче всех, сказанных здесь прежде.

- Я отобрал корону у той, что когда-то звалась твоей женой, император. Она хотела всунуть мне в жену девчонку, которая, будто бы, родилась от твоего семени. Но боги милостивы - планы императрицы раскрылись раньше, чем случилось непоправимое. Верховные служители Храма всех богов благословили меня хранить корону до появления истинного наследника. Я слыхал, что боги выпросили тебя у Гартиса, и в замке все ждало твоего возвращения, но…

Эйран перебил регента на полу слове.

- Император спрашивал о короне, вот и отвечай о ней, но не сверх того.

- Я ответил, - снова покорился регент.

Человек в синем молчал, вместе с ним молчали и Хранители. Регент не понимал игры, в которую с ним играют, но не расспрашивал о правилах. Что-то подсказывало, что новые друзья императора скоры на расправу. А если поглядеть иначе - был бы он нужен мертвым, так стал бы Эйран над ним хлопотать? Впервые в жизни, рхелец играл по чужим, неизвестным правилам, не зная, какая его роль и что сделать, чтоб остаться живым. Или, чего делать не стоит.

- Я устал, - сказал человек на троне, и несколько Хранителей тут же окружили его Их темные мантии колыхались, отчего люди казались похожими на воронов.

Человека в синем повели к пологу, но Шиалистану все-таки удалось улучить момент и поглядеть ему в лицо. Нимлиса регент видел только на гравюрах, но человек, что спрашивал про корону, походил на рисованные образы чуть более, чем полностью. Он был бледным и тощим - худоба просматривалась даже через кокон дорогой накидки. И все же, если б сию минуту кто-то спросил Шиалистана, Нимлис ли перед ним, регенту нечем было бы возразить.

- Полагаю, ты увидел достаточно, рхелец. - Эйран перетащил внимание регента на себя. Он указал Шиалистану на один из стульев, а сам сел на тот, что пустовал все время - как раз по правую руку от императорского места.

Шиалистан попытался увязать между собой возрожденного императора, иджальца, который, судя по цвету кожи, и не иджалец вовсе, и то, как он оказался у императора в помощниках - кого еще станут сажать по правую руку от себя, как не самого доверенного человека? Но отчего не дасириец? Будто очнувшись, регент вспомнил, что в лагере вовсе не углядел ни одного дасирийца.

Шиалистан сел на предложенное место, не произнося ни звука, догадываясь, что сюда его пригласили слушать, а не языком чесать.

- Я пригласил тебя по просьбе нашего императора, - сказал Эйран. - Нимслис слаб еще - слишком долго он пробыл у Гартиса в гостях, и силы не скоро к нему вернутся. Потому есть мы - Хранители, - он обвел собравшихся широким жестом. - Послушные исполнители воли императора.

- Почему не дасирийцы? - все ж отважился спросить Шиалистан, сам тем временем высматривая скрытые тенями капюшонов лица Хранителей. Впрочем, будь они таремцами, рхельцами и дасирийцами - разница слишком невелика, чтоб догадаться.

- Потому что так рассудили Владыки Эзершата, - спокойно ответил Эйран.

“Он надо мной смеется, - понял регент. - Так-то можно все оправдать - хоть потоп, хоть поветрие”. О последнем Шиалистан вспомнил с особенным вкусом - лекарь даже не скрывал, что нарочно подсуну тот порошок, и знал, как все обернется. А теперь этот человек сидит по правую руку того, кто зовет себя Нимлисом, и говорит, что исполняет волю богов и императора.

- Раван приехал с угрозами, - между тем, продолжал Эйран. - Угрозами императору, - уточнил с нарочным акцентом.

- Но тот человек… - Шиалистан обернулся в сторону полога, за которым скрылся император, но тут же оборвал себя. Что говорить? Что тот человек императором назвался сам?

Хранители зашептались и в тенях капюшонов Шиалистану чудились то улыбки, то ухмылки, а то и вовсе отблески света а топоре заплечных дел мастера. Он вспомнил день, когда возвращался из какого-то богом забытого места, где встречался с Фраавегом. Тогда они с Живии стали свидетелями казни. И тогда Шиалитсану казалось, что нет в деле палача ничего эдакого - знай себе руби. Сейчас воображение легкой рукой уложило голову Шиалистана на плаху - регент почти взаправду чувствовал, как в шею впились занозы плохо оттесанной колоды. Регент невольно тронул себя за шею, проверяя.

- По воле нашего императора, завтра, едва взойдет солнце, мы отправимся к Храму всех богов. Верховная служительница вещает от имени Владык Эзершата - она благословила тебя быть Хранителем, она же должна поведать народу, что вернулся истинный наследник, и в тебе, регент, отпала нужда.

“Если этот человек и вправду Нимлис - Хранительница узнает об этом, а если он все ж обманщик - станет ли лгать?” Шиалистану заговоры чудились кругом. Он согласен был поверить чему угодно, даже, что Алигасея скорее передаст трон самозванцу, чем разрешит рхельцу и дальше заправлять делами в Дасирийской империи. В конце концов, эти люди, кем бы они ни были, могли купить ее.

Где-то между лопатками стало мокро, регент сглотнул, облизывая липкие от жажды губы.

- Для чего вам я и Раван? - спросил осторожно.

- Это очевидно, регент - чтобы ты при горожанах отрекся от своего места Хранителя трона, и передал корону. А Раван… - Лекарь поставил локти на стол, свел ладони клином и, внимательно рассматривая кончики пальцев, сказал, - … он грозил императору, и заслуживает смерти. Согласись, какая правда в том, чтоб казнить его до того, как Нимлис получит обратно свою корону? Все следует делать по справедливости. Ты, как его наследник и человек, что назначил его Первым стражем, тоже будешь держать ответ.

Взгляд регента застил багровый туман, а невидимые занозы вошли еще глубже под кожу. Даже в глотке свело, точно туда воткнули раскаленный прут.

- Собственно, потому ты и здесь - мы с Хранителями императора решим, как с тобой поступить. И у тебя будет право сказать самому за себя. И за себя, и за Равана. Если, конечно, тебе найдется что сказать в защиту своего кровного родича.

Шиалистан еще глубже утонул в покрывале, подтягивая его концы до самого краешка носа. Боги милостивые, да ведь они ему грозят смертью! За мягкими стенами шатра послышался скрежет, в котором рхельцу померещился звук точильного камня, которым вострили топор. Именно тот, которым Шиалистану снимут голову.

- Дасирийцы любят меня! - сказал регент, устыдившись надрывного визга собственного голоса. - Они встану за меня, так и знайте.

- Тогда, вероятно, им будет интересно узнать, откуда в их землях взялось поветрие, - резонно заметил лекарь, загоняя Шиалистана в самый дальний угол выдуманной клетки.

- Никто вам не поверит. - И без сочувствующей улыбки иджальца, регент знал - этими словами он мог успокоить только себя.

- Полагаю, Фраавегу будет о чем поведать. Разве не ради него ты так торопился избавиться от военного советника?

Правда, которая все время лежала у регента под носом, только теперь сделалась понятной. Будто он глядел на дерево уже очень-очень долго, и не понимал, что видит дерево. Ведь еще в тот день нутро подсказывало, что как-то уж слишком вовремя появился иджальский лекарь со своим чудо-порошком. Значит, вот тот истинный господин, из рук которого кормится дасирийский засранец.

Шиалистану хотелось заплакать, жалея себя, и рассмеяться, отдавая должное хитросплетенному плану. Еще до того, как сесть за шахматный стол, эти люди знали каждый возможный ход противника. Не успевал Шиалистан подумать о следующем шаге, а они уже знали, каким он будет. Регенту подумалось, что Ракел бы не сподобился выиграть эту партию.

- Императору не нужна твоя голова, - примирительно сказал иджалец.

- Как знать, - отозвался Хранитель, что сидел напротив него. - Живой враг может натворить бед.

- А от мертвой головы толку меньше, чем от дерьма, - сказал простуженный голос, но Шиалистан не угадал, которому из стервятников он принадлежит.

Зародившийся спор перебил Эйран. Стоило ему кашлянуть - и пересуды за столом умолкли, оставив регенту знакомый звук точильного камня и клинка.

- Полагаю, мы сможем договориться, регент.

Рхелец молча кивнул - он знал, что согласиться на все, что предложат, и сверх того, лишь бы не стать короче на голову.

- Ты не станешь поперек дороги императору - это первое, - немного вальяжно, сказал лекарь. - От этого выиграют все - и наш император, и ты, и Дасирийская империя в целом. Второе - тебе придется подтвердить, что Раван вступил в сговор рхельским царем Ракелом, и они наслали на дасирийские земли поветрие. Тогда все твои грехи лягут на хребет старика. Он немало прожил. Впрочем, его и так уже поветрие взяло - сдохнет так и так. Говорят, последние часы больных самые мучительные, мы же подарим ему скорую смерть.

- Смерть предателя. - Шиалистан был уверен, что сказал это шепотом, но слова прозвучали на удивление громко. - Ты просишь предать человека, который воспитал меня лучше родного отца.

- Какая в сущности разница? Разве не ты говорил, что хочешь стать истинным сыном Дасирии? Все дасирийцы ненавидят Рхель. Докажи свои намерения - отрекись от Рхеля.

- Но я солгу.

- Ну и что? - удивился лекарь. - Ты и раньше много лгал. Нельзя выиграть честно, никогда. Только храбрецам безрассудным удается выдержать прямой удар. Один или два - если богиня Удачи будет благосклонна. Но, вспомни, была ли их жизнь счастлива? Долго ли они жили и часто ли умирала в счастливой старости, окруженные почетом подданных и любовью родных? - Эйран мягко улыбнулся. - Скажи, регент, и будь честен с собой - будь Раван на твоем месте, стал бы он ерепениться обо лжи и прочей шелухе? И, потом - с чего ты взял, что я прошу сказать тебя ложь?

В темных глазах лекаря мелькнули те слова, которые он не стал произносить вслух. Шиалистан понял их. Да и как не понять, когда все лежит у самого края. Ракел, поняв, что племянник выбился из-под его пятки и не собирается туда возвращаться, мог переманить Равана на свою сторону. У старика был повод ненавидеть потомков Гирама, ведь один из них отправил к Гартису его единственное дитя. Поветрие устроил он, Шиалистан, но это не означало, что между Раваном и Ракелом не могло существовать тайного сговора.

Но и Раван, и Ракел, были рхельцу родной кровью. И сейчас эта кровь кричала, что, приняв условия лекаря, он поступит против всех законов родства. А в довесок вспомнились печальное материно лицо, и ее синие глаза, всегда немного грустные. Что сказала бы Бренна, узнай, каким стал ее сын?

- Мне нужно подумать, - решил тянуть время регент.

- А мне нужно, чтоб с твоего черепа сняли кожу, отполировал его до блеска, и выточили мне чашу для пиршеств, - отозвался все тот же простуженный. Он поглядел на рхельца, и лампа украла у тени часть его лица - ровный нос и жесткие тонкие губы. - Здесь тебе не базарная площадь, и торгашей нет.

- Ты слишком резок с ним, Сарш, - пожурил Хранителя иджалец.

“Надо же, я уж думал, все здешнее воронье безымянное”, - подумал Шиалистан, дожидаясь решения Эйрана. Пока что всем верховодил он, и регент решил не обращать внимания на прочее карканье.

- Ты просишь слишком много, регент, - сказал Эйран. Слова его сделались суше, и от них веяло угрозой. - Подумай, стоит ли торговаться, когда тебе и так пошли навстречу. Считай, просто потому, что император Нимлис всегда славился своим мягким нравом и щедрым сердцем.

Он всегда славился полудурком, чуть было не ответил рхелец, но вовремя спохватился.

- Ты просишь меня отравить родную кровь, и даже не даешь времени рассудить, готов ли я взять такой грех.

- Твои грехи - тебе и думать, как Гартиса задабривать, мне что за печаль? Что одна голова, что две…

Простуженный Сарш широко улыбнулся - тонкие губы обнажили зубы вместе с деснами.

- Впрочем, - иджалец заговорил как раз тогда, когда Шиалистан готов был отречься от обоих, - я дам тебе время, о котором ты просишь. Завтра, у Храма всех богов, будь готов дать ответ, регент.

Он позвал стражей, и те провели Шиалистана до самого шатра. В тот день Эйран впервые не пришел заботиться о ранах рхельца. Не пришел никто, и регенту пришлось укладывать голодным, вдыхая вонь собственных испражнений. Сон долго не приходил к нему - Шиалистан ворочался, вставал, даже взялся упражняться с воображаемым мечом, вспоминая все дедовы наставления. Только под утро, когда горизонт оплыл алым, будто карамель на праздничных пирогах, регента одолела усталость и боль. Засыпая, он чувствовал, как под повязкой заходится гной.

Разбудил Шиалистана какой-то из стражников. Он морщился от вони и чуть не пинками выгнал регента наружу. Осматриваясь подслеповатыми со сна глазами, рхелец пытался понять, чего от него хотят. Стражник завел его за угол единственного уцелевшего в этих краях дома, где регента уже ждали несколько рабов. Они обработали его раны, после облили холодной водой и помогли одеться в богатые одежды - не такие роскошные, как те, что носил Эйран, но чистые и будто бы новые.

Тем временем лагерь оживился. Восемь невольников взвалили на плечи паланкин, их, в свою очередь, окружили тусклые стражи - не меньше трех десятков человек. Впереди шли Хранители, а возглавлял все Эйрана. Сегодня он против обыкновения надел нагрудник, украшенный дорогими камнями, и накидку, расшитую золотой ниткой. Все с кленовыми листьями - гербом Гирама.

Выступили пешими. Не успел регент задуматься, какое место отвели ему, как иджалец поманил его рукой. Было в том жесте что-то хозяйское.

- Ты пойдешь со мной, - сказал он, даже не глядя на регента - застежки накидки занимали его куда больше, чем рхелец.

- Как пленник?

- Как Хранитель, которому положено быть при своем императоре, - улыбнулся Эйран. Не достаточно искренне, чтоб Шиалистан купился, но и без особого старания. Как врет матери послушный провинившийся ребенок.

Процессия медленно двинулась в сторону храма. Горожане, завидев императорские штандарты, забывали про свои хвори и следовали за знаменами. Вскоре народа стало так много, что само шествие напоминало удава, глотнувшего теленка. С того времени, как хохотунья пошла плясать по улицам Иштара, горожане дичали на глазах - сам регент не рисковал выбираться из замка, но патрульные приносили страшные вести. Матери давили своих детей, сильные убивали слабых за кусок еды. На лицах тех, кто следовал за кленовыми знаменами, светилось что-то похожее на надежду.

Наверное, не только Шиалистану бросилась в глаза разительная перемена в горожанах. Эйран склонился к нему и негромко произнес:

- Должно быть, я продешевил, регент, когда позволил тебе выбирать между предательством и смутой. Как думаешь, кого все эти люди примут охотнее - тебя или наследника от крови Гирама? Погляди, сколько радости на их лицах? Они верят, что боги помилуют Дасирию, когда на золотой трон сядет истинный наследник.

Шиалистану не хотелось говорить о радости дасирийской бедноты, куда больше его заботила собственная голова. Поэтому он спросил о том, что не давало покоя всю ночь.

- Когда император сядет на трон - какая участь ждет меня?

- А жизни тебе уже мало, регент? - хохотнул лекарь.

Он почти все время пребывал в хорошем расположении духа, улыбался и шутил даже, когда грозил смертью. И говорить с ним выходило тяжко - поди попробуй узнать, что прячется за улыбкой? В довесок, Эйран напустил такого туману, что регент окончательно перестал понимать, во что играть и с кем. Да и не хотел.

- Думаю, я мог бы оказаться полезен, - стараясь выглядеть покорным, ответил Шиалистан. И подумал, стоит ли упоминать, что не без его участия удалось отбить военачальника Шаама.

- Что за прок от человека, который не видит дальше своего носа?

От этого удара заслониться было нечем.

- Император милостив, - добавил Эйран, когда процессия пересекла площадь Каменного молота, прихватив еще несколько десятков доходяг. - Он не забудет тех, кто докажет свою преданность. А лично я могу позаботиться, чтоб Нимлис захотел держать при себе того, кто знает Ракела не понаслышке.

Шиалистан понял намек. Сперва оболгать, после - предать и выболтать все, о чем ведомо. Рхельцу невольно вспомнился какой-то из служителей храма Виры, который отрекся от своей светлой богини за четыре десятка золотых монет. Божьим судом предателя закидала камнями разгневанная толпа. Шиалистану не хотелось повторить его участь. Регенту чудились прислужники Гартиса за спиной, и их негромкое перешептывание. Они будто решали, которому скосить эту гадкую человеческую жизнь.

Так, в раздумьях, регент не заметил, как процессия под кленовыми штандартами пересекла рощу и оказалась на широкой площади около Храма всех богов. Все выглядело не таким, как в день, когда Шиалистан пришел “разоблачать” регентствующую императрицу. Статуя пропавшей Сиранны покрылась грязью и птичьим пометом. Сквозь камень, которым была выложена площадь перед храмом, густо пробивались сорняки. Даже само здание будто присело, сделалось ниже.

Тусклые стражи оттеснили народ от паланкина, и рабы внесли носилки по ступеням до самых дверей. Сейчас они были закрыты, и регент припомнил, что такое на его памяти впервые. Эйран велел Шиалистану остаться у ступеней, а сам поднялся следом за паланкином. Лекарь забрался в носилки и какое-то время пробыл там. Горожане, между делом, заполонили собой почти все свободное место около Храма. Некоторые, кто покрепче, вскарабкались на деревья. Несмотря на изрядное количество народа, тишина настораживала и пугала регента. Он то и дело поправлял на себе одежду, будто это могло спасти от расправы, которой грозил Эйран. Он стоял один, окруженный гнилостной вонью еще не зажившей раны, и сотнями усталых взглядов. Рхельцу хотелось оглянуться, увидеть, где же императорские прислужники держать пленного Равана, но его останавливал надуманный страх - а что, если это примут за попытку сбежать? Регент не сомневался, что воины получили приказы и на такой случай, и церемониться не станут.

Двери храма издали тяжелый стон и поползли в стороны. Они открывали свой зев неохотно, и скрип несмазанных петел сводил Шиалистана с ума. Первой из появившейся щели сбежала пыль, целые клубы пыли. А следом, словно королева за своим почетом, выступила Алигассея. Шиалистан узнал ее только по одеждам Верховной жрицы, настолько сильно изменилась она в лице. Если молва была правдивой и боги в самом деле одарили ее и брата долгой жизнью, то они же ее и отобрали, и время для старухи потекло стремительно, будто бы нагоняя беглянку. Или то смерть брата так переменила служительницу? Шиалистан не видел ее лица, не видел всех морщин и складок дряблой кожи, но чуял, как от Алигассеи веяло могилой. Она готовится последовать за братом, понял регент, и ему стало жаль старуху - вернее всего, помрет она так и не увидав рассвета Дасирии.

Алигассея не стала спускаться. Отошла всего на несколько метров от двери, приветствуя дасирийцев взмахом руки и благословениями, тихими, точно умирающее эхо. Шиалистан слышал, как тяжко бьется ее дряхлое сердце.

Эйран выбрался из императорского паланкина, но подниматься не спешил. Он словно ждал, что Верховная служительница сама подойдет к носилкам, но, не дождавшись, легко преодолел вереницу ступеней, и преклонил колени. Старуха благословила его и велела подняться. Шиалистан слышал каждое слово, хоть говорила Алигассея с тяжкой отдышкой, будто легким не хватало воздуха.

- Император прибыл к тебе, Верховная служительница.

- Я не вижу императора, - устало ответила она. - Если прибыл - пусть выходит ко мне и своему народу, а не прячется за спинами своих сторожей.

Регент был уверен, что народ подхватит разумные речи служительницы, но никто не нарушил тишины. Люди, запуганные поветрием, отчаявшиеся, переставшие верить в богов и оскверняющие их храмы, не спешили брать сторону Верховной служительницы.

- Император Нимлис слаб - тебе ли не знать, как тяжко бывает том, кто возвращается из мертвого царства? Скольких боги приказывали вернуть тебе и сколькие после того жили долго и в здравии?

- Ни одного, - отсекла Алигассея. - Даже когда я и брат мой днями и ночами напролет просили вернуть наследника от крови Гирама - они молчали. С чего вдруг вернули Нимлиса, да еще в далеких землях, а не там, где истоки его рода?

- Ты ближе всех нас к богам - отчего же сама не спросишь?

Шиалистану очень хотелось подойти ближе, пусть бы на малый шаг, лишь бы увидеть, лицо старухи. Регент был уверен, что нашел бы ее удивленной и рассерженной. В самом деле - не может быть, чтоб она не слышала вестей о воскрешенном императоре. А, значит, спрашивала богов обо всем. Ответили они или нет - легко угадывалось в ее молчании.

- Алигассея, прикажи проверить склеп! - раздался крик.

Шиалистан узнал голос Равана и оглянулся. Деда нигде не было видно.

- Приведите его! - приказал Эйран.

Регент замер. Горожане расступились, впуская в круг нескольких стражей, что толкали перед собой старика Равана - его руки были связаны за спиной, на ногах позвякивали кандалы, и каждый шаг давался дасирийцу с трудом. Лицо Равана походило на гнилую сливу - такое же синее и скомканное, а шея вздулась. Поветрие не пощадило его, убедился Шиалистан. Стражники старались держаться от старика на расстоянии вытянутых алебард, будто это могло оградить их хвори. Увидав больного дасирийца, горожане засуетились и кольцо человеческих телом раздалось вширь. Шиалистана так и подмывало спросить, отчего же Хранители, которые будто бы принесли лекарство от хвори, не спасли еще ни одной жизни. Не мог регент не заметить и то, что лагерь императора Хохотунья обходила стороной, а Хранители, тусклые стражи и сам Эйран, казалось, не боятся подхватить болячку. “А будь у тебя лекарство - стал бы тратить его почем зря?” - каркнул внутренний голос.

Старик прошел мимо, даже не повернув головы в сторону регента, зато долго, чуть не выворачивая шею, смотрел на императорский паланкин. Будто ждал, что император покажется ему хоть бы теперь. Занавески носилок дрогнули - на мгновение Шиалистану почудилось бледное лицо Нимлиса между ними. Но ничего не произошло. Стражники дотолкали Равана к подножию каменной лестницы, и несколько раз ткнули его мечами, чтоб непокорный старик встал на колени. Он хрипел и кашлял, и бранился пополам с кровью, но дасирийцу уже не стало сил подняться.

- Верховная служительница, слышала ты слова этого человека? - спросил Эйран.

- Никто не смеет тревожить кости покойных императоров и их кровных родичей, - вместо ответа сказала она. Резко, будто монеты чеканила, выплюнула каждое слово в чужестранного лекаря.

Тот прикрылся своей веселостью, и повторил вопрос нарочито громко. И, получив такой же ответ, продолжил:

- В таком случае, от имени возрожденного императора Нимлиса, я называю этого человека лгуном и предателем!

Над храмом поднялся многоголосный шепот. Растревоженное воронье, что пристроилось на крыше храма, поднялось в небо, словно черная туча, пророча беду.

- Хочу сперва сама императора поглядеть, - сказала Алигассея. - А ты нездешний человек, и по нашим порядкам, обязан держать рот закрытым. Боги мне ничего про императора не говорили, и костей его никто из склепа не брал, иначе я о том бы знала. Самозванца приволокли?

Воронье подхватило: “Самозванец! Самозванец!”, и понесло весть над Иштаром. Горожане, напротив, снова притихли - серые и безликие, они выглядели безмолвными грудами лохмотьев.

- Алигассея, - простонал Раван, - кости…

Эйран, между тем, сложил руки на груди, всем видом давая понять - он согласен на все, чего требует народ. Сейчас он напоминал Шиалистану его самого - не так давно регент сам стоял на том же месте. В голову лекаря было не забраться, но рхелец не сомневался, что и мысли их схожи.

- Кара богов проклянет вас всех, - предупредила старуха. - Без согласия богов нельзя тревожить мертвецов. Проклятый город, проклятые люди, - приговаривала она, направляясь в сторону двери, - забыли страх перед Владыками своими. Хворь вас всех возьмет - скорее бы к Гартису отойти, чтоб не видеть, как пеплом станете…

Ее бормотание заставило регента поежиться, отчего рана под повязкой люто засвербела, аж челюсти свело.

Служительница, казалось, сгину в храме. Горожане не спешили расходиться, а император не спешил показываться народу. Только эхо кашля Равана бродило между деревьями и статуями.

Когда служительница вернулась, она опиралась на посох, тот, который прежде служил Сарико. Старуха согнулась, будто несла на горбу дюжину харстов. И стала еще дряхлее - словно провела в храме не час с лишком, а десяток лет. На ее мантии остались следы грязи, как если бы он преклоняла колени, а рукава покрылись пылью. Шиалистан уже было поверил, что она ничего не скажет народу. “Соври, во благо своего народа, хоть бы раз за свою никчемную жизнь, сделай что-то полезное! - вопил он. - Один грех”.

- Костей Нимлиса нет, - сказала Алигассея.

Она перевела взгляд на горожан, будто извинялась перед ними, за то, что не уберегла прах императора. Каково ей теперь? С того времени, как кровь Гирама стали считаться священной, Верховные служители денно и нощно стерегли кости всех его потомков, в ком был хоть капля первой крови. Все потомки лежали в склепе где-то глубоко под Храмом всех богов. Алигассея, сама с первой кровью в жилах, обеими руками цеплялась за посох, точно за спасительную соломинку. Думала ли старуха о том, что сядь она или брат на престол - все для Дасирии обернулось бы иначе?

“Сраная костлявая добродетель”, - про себя обозвал служительницу Шиалистан. Раван захрипел. Он попытался выудить ладони из веревки, скреб скрюченными пальцами воздух, взамен на что получил “А ну замолкни, курва!” от одного из стражников. Но старик продолжал кашлять и харкать кровью себе на одежду.

- Конечно, их там нет и быть не может, - довольный собой, подтвердил иджалец. - Несколько месяцев назад, Солнцеликая Лассия явилась ко мне в своем человеческом обличии и провела в потаенное место, где были собраны другие чистые помыслами и бескорыстные служители, жрецы, простолюдины… Она дала нам силу, и с ее именем на устах, мы вернули к жизни императора Нимлиса. Но в Дасирии настали смутные времена, а император был так слаб, что всякое несчастье, случайное или нарочное, могло погубить его неокрепшее тело и сломить дух. Богиня нарекла нас Хранителями императора и вверила его жизнь нашим заботам. Трое! Трое из нас, - нарочно повторил лекарь, - отдали свои жизни, спасая императора от убийц Послесвета и от огня, и от яда. Оттого мы так долго выжидали и прятали закнного наследника до наступления подходящего часа. Он по-прежнему слаб, но беда и хворь Дасирии, ранят его дух сильнее клинка и яда. Потому мы прибыли в Иштар, и потому император не выходит к своему народу. Нимлис не боится погибнуть за свой народ, но мы, его Хранители, клялись Лассии оберегать его жизнь, и исполним долг до конца.

Шиалистану скрутило нутро от сальных, насквозь лживых речей иджальцы. Пусть они воскресили Нимлиса, но воля богини развязала руки кучке тщеславных неудачников. “Мы делаем все во благо Дасирии и чтобы сохранить жизнь наследника первой крови”, - говорил Эйран, а за всем этим творилось то, что было угодно Хранителям. Во благо можно сотворить что угодно, и убить кого угодно, ткнув пальцем на неугодного со словами: “Он желал смерти императору”.

Отчего она молчит, думал регент, глядя на старуху-служительницу. Отчего не закроет чужестранцу рот, не призовет к ответу. Только сильнее горбится, словно ветхое дерево.

- Здесь - святое место, - не унимался Эйран, - и на этой земле, в окружении своего народа и под охраной твоего взора, Верховная служительница, Нимлис выйдет к своему народу, чтобы вернуть надежду в Дасирийскую империю.

- Пусть идет - хочу поглядеть его, - только и ответила на это старуха, и регенту показалось, что ему влепили по загривку кочергой.

Перед глазами все поплыло, а под повязкой сделалось мокро до одури. Запах гниющей крови сводил с ума. За всем этим регент даже позабыл о Раване. Старик напомнил о себе глухими стонами - он будто бы захлебывался, задыхался от каждого вздоха.

Один из рабов встал на четвереньки перед паланкином, и в занавесках показалось лицо того самого человека в синем. Тут как тут оказались Хранители - опираясь на их руки и плечи, император покинул носилки. Одежды его снова были синими, а накидка иной - сшитой из кротовых шкур, с капюшоном, что на треть скрывал лицо императора. При свете дня, Шиалистан рассмотрел его лучше, с досадой признавая - если это и самозванец, он похож на Нимлиса, точно отражение. Императора при жизни прозвали полудурком и, глядя на пустой взгляд человека в синем, регент не находил в нем ума.

Императора и его Хранителей окружили тусклые стражи. Все вместе, словно кокон, они поднялись к Верховной служительницу. Алигассея велела ему преклонить колени, но человек даже не пошевелился. Тогда она потянулась к нему, скинула капюшон и посмотрела в лицо. Горожане поддались вперед, завороженные происходящим. Раван упал ничком и, захлебываясь собственной кровью, смеялся. “Да он с ума сошел”, - подумал Шиалистан. Жалости к старику не нашлось.

Служительница между тем, положила на лоб императора ладонь. Он попытался отойти, замахал руками, будто хотел избавиться от назойливой мухи, но Хранители успокоили его. Рхелец посмотрел в небеса и молчаливо спросил богов, отчего они вернули к жизни самого недалекого из Гирамовых наследников.

Все длилось недолго. Алигассея одернула руку, словно от горячего, и попятилась, всем телом налегая на посох. Она хотела спрятаться в своем храме, но Эйран успел подхватить ее под локоть и задержать.

- Правда, что император перед тобой? - спросил он громко, чтобы слышала вся округа.

Она будто бы кивнула, но лекарю оказалось мало, и, ужесточив тон, он потребовал ответ в полный голос. “Да”, - тяжко подтвердила старуха.

- Тогда ты, Верховная служительница, и вы - жители Иштара, преклоните колени перед своим императором! - провозгласил Эйран.

Первым опустились Хранители - окружили его черным кольцом, и со стороны чудилось, будто Нимлис стоит по колени в матерчатом колодце. Народ заволновался, расшумелся, будто в базарный день, а потом кто-то выкрикнул “Да благословят боги императора!” и люди стали падать ниц. Алигассея же, напротив, сделалась мрачной и все больше походила на разбуженную днем сову - она скинула со своего локтя руку лекаря и, поспешила в храм, так быстро, как позволяли ее старые ноги. Шиалистан заметил, что руки Нимлиса Алигассея так и не поцеловала.

Эйран поманил регента, и, когда тот оказался рядом, велел привселюдно отречься от своей ноши в пользу истинного наследника. Шиалистан отрекся. Давился каждым словом, что слетало с языка, и продолжал говорить. Нимлис хихикал над его склоненной головой, а когда регент поднял взгляд, он увидел пустые глаза нового императора. И иджальского лекаря за его спиной. У регента не осталось сомнений, кто на самом деле будет править Дасирийской империей. Нимлис, шмякая губами и сводя глаза к переносице, назвал Эйрнана своим Первым советником. Но и на эту реплику у него ушли все силы, потому что остальные слова потонули в несвязном ворчании.

Шиалистан ждал, что Нимлис хотя бы обратиться к своему народу, но новоиспеченный император бормотал что-то себе под нос и пускал слюни, и Хранители помогли ему вернуться в паланкин. Горожане, одурманенные радостной вестью, потянулись к Нимлису, но тусклые стражи встали заслоном, а когда кто-то из бедняков полез им на плечи, послышался удар. Тело несчастного отлетело в толпу и пропало под ногами горожан.

Начавшееся столпотворение перебил Эйран. Он поднял руки и громогласно провозгласил, что император велел ему, как своему верному Первому советнику, донести до жителей Иштара свою волю. Шиалистан знал, какая то будет воля. Наверняка догадался и Раван - старик задергался больше прежнего, побагровел и выгнулся дугой.

- Этот человек, - Эйран указал пальцем на старика, - говорил против императора. Он не признавал волю богов и грозил погибелью тому, кто рожден от первой крови. Грозил смертью потомку наследнику Гирама! Нимлис великодушно даровал ему прощение, но этот человек пришел снова, с мечом и воинами, и кричал, что убьет всякого, кто посмеет отобрать у него престол.

Горожане разом забыли об императоре, и все лица обернулись на Равана. Стадо, мысленно обозвал их регент. Тупое стадо, выросшее на черством хлебе и тухлой воде. Ненадобно много ума, чтоб им управлять. У него самого не так давно получилось весьма неплохо. Правда, императора за пазухой у Шиалистана не было. Рхельцу вспомнился разговор с дядей, сразу после разоблачения регентствующей императрицы. Ракел увещал его найти подставного наследника. Отыскать какую-то девицу да и выдать ее за дочку Сиранны. Шиалистан не согласился, боясь за свою жизнь - права на престол должны были подтвердить как минимум Верховные служители и Совет. Совет в ту пору был у регента в кармане и он не сомневался, что при должном количестве золота, они бы и козу признали кровной наследницей. Но Верховные служители запросто могли вывести самозванку на чистую воду. Они дали ему право хранить престол только, чтоб уберечь Дасирию от беспорядков; получив же повод обвинить чужестранца в обмане, они бы собственноручно вручили палачу топор.

То, что Алигассея признала в пришлом императора, не оставляло сомнений - он действительно Нимлис. Да и вел себя император так, как о нем рассказывали, лишний раз подтверждая свое прозвище “Полудурок”.

- Этот человек, - между тем, продолжал Эйран, - задумал злое против вашей земли!

Палец лекаря указывал на скорченного Равана. Старик затих. Его рот открывался и закрывался, глаза закатились.

- Бывший хранитель, - позвал Шиалисана иджалец, и регента снова уколола боль под повязками, - расскажи народу то, что рассказал нам. Вот Храм всех богов, место, которого нет священнее во всем Эзершате, и пусть все боги будут свидетелями твоим словам, и своим молчанием подтвердят их правдивость, или покарают тебя сотнею кар, если ты солгал.

Регента одолела слабость. Ноги сделались тяжелыми, захотелось сесть и больше никогда не вставать, а еще лучше - найти тихий угол, где не будет ничего и никого, только он, тишина и золотой дасирийский трон. Шиалистан посмотрел на деда, гадая - видит ли его старик и услышит ли его последние слова. “Он все равно не жилец, - успокаивал себя Шиалистан. - Зачем у Гартиса честь? А дедово бесчестие спасет мою жизнь”. Регент чувствовал себя еще хуже, чем в тот миг, когда собирался всадить меч в спину Шаама. Тогда он поступил во благо победы, чтобы не отдать свое. Сейчас, когда все, о чем мечтал Шиалистан, было потеряно, он дал себе зарок выжить. Мертвец ничего не изменит, но живой - может многое. В конце концов, Эйран так и не ответил, какую участь приготовил для “бывшего хранителя”.

- Раван, бывший военачальник, вступил в сговор с рхельским царем Ракелом, - сказал Шиалистан, не узнавая собственный голос. Так было даже легче - будто и не он вовсе говорил, а кто-то другой. - Они хотели заставить меня отдать престол, передать императорство не кровному наследнику. Я сопротивлялся и просил богов помочь, и они услышали молитвы, и вернули Дасирийской империи того, кто по праву рождения будет сидеть на золотом троне.

Шиалистану сделалось неуютно, горячо в затылке. Обернувшись, он напоролся на взгляд Равана - ясный, несмотря на налитые кровью глаза. Старик услышал каждое слово. Люди гудели на все голоса. Толпа требовала отдать им дасирица - сразу сотни рук потянулись к старику, готовые растерзать его. Гнев так разъярил их, что они даже позабыли про болячку Равана. Или думали, что убив предателя, заслужат милость богов?

Эйран что-то говорил им, но Шиалистан не слышал слов. Он видел немощного, грязного старика - некогда великого и мудрого, того, кто когда-то был отцом императрицы. Сейчас от прежнего Равана не осталось ничего. Его губы, пыльные и в кровавой слюне, шевельнулись. Шиалистан видел, что дед что-то говорит, собирает остатки сил на последние слова, но не мог разобрать ни звука. Он хотел подойти к нему, встать на колени и каяться во всем - что не слушал мудрых советов, не вступился, забыл про честь и струсил. Шиалистан понял, что плачет, только когда на губах сделалось солоно. “Я прощаю тебя”, - сказали губы старика и он, дернувшись в последний раз, затих. Регент знал, что дед отошел к Гартису до того, как это заметил какой-то чумазый мальчишка. Эйран сам спустился к мертвецу, склонился над ним и зачем-то пощупал запястье. Он со злостью посмотрел на Шиалистана, будто не поветрие, а регент отправил старика в мертвое царство. Чуть не давясь разочарованием, иджальец сообщил, что старик мертв. Горожане увидали в том руку богов, о чем затрезвонили на все голоса. А регент смотрел на деда и видел умиротворение на его измученном лице.

Дальнейшее заволокло туманом. Вокруг бродила суета и голоса. Столицу лихорадила радостная весть. Регент даже не помнил, что сталось с телом дела. По дасирийским обычаям тело предателя полагалось изрубить на куски и скормить свиньям, но свиней осталось не много и их вряд ли стали кормить порченым мясом.

Очнулся Шиалистан только в замке, куда вступил императорский почет. Люди текли за своим правителем до самых стен, словно грязная река. Даже внутри замка были слышны их крики, что славили Нимлиса и желали ему многих лет жизни и крепких наследников. Регент не видел, куда подевался виновник всеобщей радости, зато видел, что его самого ведут к залу, где заседал Совет. Рхелец не удивился, увидев внутри гнилозубого советника Фраавега. Тот суетливо бросился к ногам Эйрана. Как собака, которую учили палкой и мясной костью, подумал Шиалистан. Лекарь отмахнулся от дасирийца, обвел взглядом собравшихся - советник над казной, торговый советник да пара военачальников первой руки. Двоих давно купил Рхель, и до поветрия они послушно кормились из руки Шиалистана. Сомнительно, что новый император оставит их около себя.

Как выяснилось много позже - император не оставил никого. Хранители, во главе с Эйраном, предложили добром уйти всем, кто того желает. Неизвестно, что нашептывал советникам Фраавег, но только одному военачальнику хватило смелости сказать поперек воли Хранителей. Эйран приказал схватить непокорного, и бросить его в темницу. Остальные разбежались, как крысы. Фраавега, следом за военачальником, отправили в подземелье, и Шиалистан позлорадствовал, слыша его перепуганные крики: “За что, хозяин?!” “За то, что предавший раз, может предать снова”, - мысленно ответил Фраавегу регент, понимая - такая же участь уготована и ему. Только ли темница?

- Хотел поблагодарить тебя, - обратился к регенту Эйран, когда подошел его черед. - Признаться, я думал, ты не окажешься таким сговорчивым. Все-таки, ты так сильно тужился, чтоб получить золотой трон. И Фраавег рассказывал о тебе, как о человеке хитром и расчетливом. Думал, ты будешь малость умнее.

- Честнее, ты хотел сказать, - огрызнулся регент.

- Зачем мне твоя честность? Ты развязал руки императору, рхелец.

“Развязал руки нам”, - услышал Шиалистан взамен.

- В темницу его, - приказал Эйран.

Двое стражников тут же оказались рядом и заломили регенту руки. Шиалистан взвыл, когда рана под повязкой вспыхнула болью. Он будто бы и готовился к таким словам, но приговор застал его врасплох.

- Люди будут спрашивать, куда подевался Хранитель! - сквозь стиснутые болью зубы, шипел регент.

- Им скажут, что ты тоже был в сговоре со своим дядей и, несмотря на оказанное тебе доверие и прощение, пытался убить императора. И тебя бросили в темницу, до того часа, пока Нимлис решит, что с тобой делать. - Говоря это, Эйран даже не удосужился повернуться.

- Ракел никогда не простит моей смерти! - успел крикнуть Шиалистан, прежде, чем стражники выволокли его из зала.

И услышал в ответ довольное:

- Так пусть придет и заберет тебя, если сможет.

Повод, осенило Шиалистана. Слова лекаря о развязанных руках перевернулись, показали свое истинное значение. Даже если Ракел плюнет на своего нерадивого племянника, он, Шиалистан, наговорил достаточно, чтоб у стервятников-хранителей появился повод идти на Рхель войной.

Миэ

Рхелька много говорила во сне. Будто наверстывала молчание, которым отгородилась в темнице. Первые несколько дней Миэ была с ней почти врем время, и, сама того не желая, заглянула Черной деве в душу. Там оказалось одиноко, словно в пересохшем колодце. Рхелька бредила, кубарем каталась по кровати, и Миэ пришлось обложить ее свернутыми в валики шкурами, чтоб девушка не свалилась на пол. Потом пришла лихорадка - ослабленное голодом тело почти не сопротивлялось. Жар спал так же быстро, как пришел, а девушка угасала на глазах.

Вскоре явилась Халит, как всегда в грохоте склянок и горшков. Она всеми силами старалась показать, что не запыхалась, но Миэ видела, как тяжело карлице дается каждый шаг. Похоже, она не преувеличивала, когда говорили, что век ее вот-вот закончится. Халит суетилась над больной так, словно бы то была вовсе не Черная дева. Она терпеливо поила ее снадобьями и втирала мази на сгибы локтей и виски, а Миэ доставались мокрые подстилки из-под рхельки. Миэ не знала, что натворила, за что боги покарали ее такими испытаниями, но терпела. Иного не оставалось - забота о чужестранке вытесняла мысли о мертвой сестре и Ларе. Сперва умерла Анталь, а мать отправилась за ней следом уже к закату следующего дня. Томм приглядывал за оставшимся младшим, а горбун, предоставленный самому себе, изучал закоулки замка. Миэ видела его раза два, и всегда он был перепачкан пылью и паутиной. Бранить горбуна не стала - мальчик нашел занятие себе по душе, и утешался, как мог, не требуя к себе внимания. Волшебница была благодарна брату - ее сил хватало только, чтоб держаться самой.

Тэлия зашла раз, проверить, не померла ли рхелька, и ушла, раздосадованная тем, что девушка до сих пор жива. Уходя, хозяйка Замка всех ветров приговаривала, что Халит следует заняться крысиным ядом и чем-нибудь, что присмирит мужскую плоть.

- С какого перепугу? - посмеялась ей вслед карлица. - Пусть пощупают девок за сиськи, никому в убыток не будет. Главное, чтоб по доброй воле.

Миэ несколько раз замечала на себе голодные взгляды стражников. На всякий случай таремка пришмалила одному край рукава. Этого хватило, чтоб по замку пошла молва - хозяйскую гостью трогать зась.

Новый день не задался с рассвета. !!!Ветер балагурил в башнях замка, отчего они гудели, словно пчелиные ульи. В амбаре, где держали больных поветрием, насчитали пять новых мертвяков, которых тут же спалили. Еще несколько готовились отойти к Гартису не позже полуночи. Таремка не совалась в лечебницу, но разговоры ходили между рабами и воинами, и не услышать их могли разве что каменные горгулии на стенах замка. Мальчик, за которым присматривал Томм, тоже кашлял. В этот раз Тэлия оказалась непреклонна - она велела отправить ребенка к остальным больным. И Халит встала на ее сторону. А Миэ была так слаба, что не нашла сил спорить. Смерть Анталь сделала свое дело - таремка отгородилась от мира, стала молчаливой. Шутки карлицы, что поддерживали ее в добром расположении духа, больше не веселили, напротив - компания коротышки угнетала. Еще и потому, что Халит не упускала случая напомнить таремке, какого поступка от нее ждет.

Иногда, чтобы отвлечься от тяжких мыслей, Миэ пыталась представить, как переменилась бы ее жизнь, встань она под брачные обеты с Арэном. Госпожа Замка всех ветров, жена дасирийского военачальника третьей руки. В том случае, если Арэн останется при своих званиях, в чем Миэ сомневалась. Она успела наслушаться, какой расправой погрозил дасирийцу рхельский шакал. И как прочие обитатели замка, ждала, когда же к его стенам подойдет войско, вооруженное не только мечами, но и обещаниями регента. Весть о том, что в Замок прибыла тысяча наемников, расползлась по округе быстро. Воины перешептывались, что не без помощи капитана Лаарка. Запугивание - не самый честный способ вести войны, но Миэ, истинная дочь Тарема, одобряла хитрость капитана.

А пока Арэн был одним из тех, кто подчинил себе часть восточных земель - он вернул почти все уцелевшие после погромов Баарака деревни и отхватил часть тех, которые остались ничейными после разгрома владельца соседних земель. Крестьяне, боясь расправы, не подпускали к деревням чужаков, а войско Баарака отощало, и он не спешил дробить его отрядами. Военачальник второй руки заперся в своем замке и копил силы. Впрочем, в затишье хорошего тоже мало - пойди попробуй угадать, не вступает ли враг в сговоры, не ищет ли союзников? Миэ боялась, что рассвет следующего дня может привести за собой войско. Арэна назвали предателем, и, как предателя, его следовало убить. Регенту, конечно же, ни к чему живой противник, который может сбежать или, чего доброго, устроить бунт. А умри Шаам-младший в бою - никто и не заметит. Голова Арэна - достаточное доказательство свершившегося правосудия.

Пока на троне шакалья задница, Арэн будет заклеймен предателем. Вероятно, покайся он, поваляйся в коленях регента, тот “сжалится”, и, в обмен на жизнь, приберет к рукам все земли дасирийца. Миэ знала Арэна - он выберет смерть не задумываясь. Дасирийцы носились с честью, как дурни с леденцами. Как жена дасирийца, Миэ обязана будет разделить его участь. А таремка, несмотря на все тяготы, не стремилась к Гартису. Пусть плохонькая, но жизнь.

С другой стороны - она стала бобовой принцессой. Нищенкой, чей род заклеймен позором предательства. Нечего и думать о возвращении в Тарем. Нечего и думать, чтоб отыскать мужа с достатком. Между тем, живы еще трое ее братьев, которые нуждаются в опеке. И золоте, которое поставит их на ноги. Миэ не сомневалась, что Арэн возьмет мальчиков на воспитание. Но кем они станут? Воинами, которые живут от битвы к битве? А ей самой дорога в храм. Мысль о том, чтобы стать служительницей Амейлин, вызывала у таремки приступ меланхолии. Всю жизнь провести в храме, отбивать поклоны и омывать покойников - не о таком она мечтала. Но брак с Арэном, менял многое. Если боги будут к нему милостивы и дасирийский наследник отыщется, будущее Шаама переменится. Она перестанет быть Миэ Эйрат, дочерью предателя, она станет женой дасирийского военачальника. И Катарине будет проще укусить себя за локоть, чем дотянуться до дочери своего врага. Оставшись в замке, Миэ сможет присматривать за братьями и позаботиться, чтоб они не бедствовали. Томм, хоть и мал, уже сейчас красив лицом, высок и строен. Через пять-семь лет не составит труда сосватать ему дочку толстосума. Пусть не самого знатного рода, но с туго набитой мошной. Как воспитанники Шаама, мальчики смогут претендовать на большее. А горбун Лаумер останется под присмотром, и получить столько книг, сколько не прочесть и за сто лет.

Но Арэн всегда оставался ее другом. Уже сейчас волшебница знала, что брак ровным счетом ничего не изменит, и для нее такой союз выгоднее, чем для него. Впрочем, дасирийский мужчина может иметь стольких жен, скольких в состоянии прокормить. Ничто не мешает Арэну взять смазливую девку знатного рода, которая станет раздвигать ноги, чтоб потешить его член, и рожать детей, чтоб у мужа не было недостатка в наследниках. А Миэ, тем временем, будет довольствоваться крышей над головой, воспитывать Арэновых спиногрызов, и денно и нощно благодарить богов за милосердие. Глядя на такую себя со стороны, набрасывая сверху десяток-другой лет, Миэ видела отражение Тэлии. Не жена при муже.

Вот и сейчас, сидя над полуживой рхелькой, волшебница строила в голове песочные замки, рушила их и начинала строить вновь. В комнате было душно, сыро, а запах гнилой капусты сделался еще гуще. Черной деве принесли несколько рваных шкур и попону с лошади. А для Миэ, по распоряжению карлицы, удобное кресло и несколько меховых покрывал. Впрочем, в комнатушке было так сыро, что даже меха не спасали кости таремки. Куда полезнее оказалась бы жаровня, но о ней нечего и заикаться - совать рхельке под нос огонь, все равно, что вложить в руку клинок и подставить неприкрытую грудь.

Нынешний день выдался особенно холодным. Миэ разбил озноб. Она колдовала магический огонь, грела им ладони и рассеивала, каждый раз с подозрением поглядывая на Черную деву. Сегодня воительница была на удивление молчаливой. В другие дни рхельку делал разговорчивой жар, но нынешнее утро принесло ей облегчение. Лежа на грязной попоне, в ворохе драных шкур, короткостриженая худая девка, больше напоминала щуплого мальчишку, чем женщину. Минувшим вечером, когда Халит приволокла для пленницы сухую одежду, она, окинув беглым взглядом неразвитую рхелькину грудь, комично выпятила свою. “У меня пупырышки - и те больше, чем у этой деревянной!” - сказала она, делано радуясь, и вышла, напевая что-то себе под нос.

- Почему ты не убила меня?

Голос застал врасплох, и пергамент, который Миэ читала от нечего делать, вывалился из рук. Говорила рхелька тихо, чуть громче шепота. Было в том новом голосе что-то от паучьего. Волшебница встала, подняла пергамент и вернула его в кресло. И, будто бы грея ладони, энергично потерла их, чувствуя, как магия прилила к пальцам.

- Потому что я не мясник, рхелька, - ответила Миэ, уверившись, что чары не подведут. Пусть только гадюка дернется - для усмирения найдется и огонь, и молния.

Но рхелька потеряла к собеседнице всякий интерес. На миг взгляд ее выцветших глаз задержался на Миэ, но потом Черная дева отвернулась, предпочитая рассматривать стену перед собственным носом.

- В рхельском разве нет слова “спасибо”? - не сдержалась Миэ. Рхельцы говорили на языке Серединных земель, и, конечно же, в их языке были слова для благодарности.

Черная дева проигнорировала вопрос.

- Я спасла тебя от бесчестия, - бросила таремка сгоряча, и сразу пожалела, что сказанного не воротишь. В один из приступов лихорадки, пленница рассказала, какой милостью ее пожаловали дасирийские воины. Снасильничай дасирийцы ее во второй раз, Черная дева, чего доброго, тронулась бы умом. Впрочем, Миэ и так считала, что рхелька не в себе - мало, что нацепила доспехи, так еще и волосы остригла.

- Бесчестие здесь кругом, - пробормотала рхелька, когда Миэ уже перестала ждать ответ. - Дикие псы, падальщики. Скоро поветрие выест все ваши земли. Остаться вам безмолвными костями на корм диким зверям. Все пропадете, как шаймерские маги - за гордыню. Сгниете в собственной отраве.

Миэ так и не поняла, предназначалось ли сказанное дасирийцам или рхельцам, но переспрашивать не стала. Слова Черной девы отчего-то показались пророческими - летали под потолком невидимыми предвестниками беды.

Дверь отворилась. Словно беспокойный сквозняк, в коморку ворвалась карлица, а следом за ней - прислужница, с ворохом плохо выстиранной одежи.

- Чего столбом стоишь? - спросила Хадит, даже не посмотрев в сторону таремки.

- Проснулась она, осторожнее, - вместо ответа предупредила Миэ, видя, как карлица заковыляла к пленнице.

- Вот и славно. - Халит потерла ладони, довольная, и сообщила: - Нынче прилетела весть из Иштара - божьей волей воскресили императора Нимлиса, и теперь на престоле сидит законный наследник от крови Гирама. Рхельский шакал покушался на жизнь императора, и его бросили в темницу. Воистину, нынешний император слишком мягок в наше суровое время. Будь моя воля - я бы содрала с него кожу, щедро приправила свежатину уксусом, посолила бы хорошенько, и прибила к столбу. Пусть бы всяк, кто хотел, отрезал себе по куску шакальего мяса.

В наступившей следом тишине, было слышно, как рхелька заскрежетала зубами, а следом - ее тихий стон. Халит кликнула стражников. Они ворвались немедленно, неся мечи наизготовку, готовые защищать маленькую хозяйку.

- Поглядите, не померла ли, - приказала карлица.

Один и воинов не церемонясь, пнул рхельку ногой - Черная дева не отреагировала, а от второго удара перекатилась на спину. Первое, что увидела Миэ - искусанные в кровь губы и расцарапанные ладони. Рхелька так яростно сжимала кулаки, что сама же причина себе вред. Несколько ногтей были содраны, а под некоторыми вздулась воспаленная плоть. Но не было похоже, что рхелька притворяется. Халит взобралась на самодельное ложе, и приподняла пленнице веки.

- В обмороке она, - заявила ответственно, и спровадила стражников вон. - Помоги переодеть ее, - приказала таремке, - а после со мной пойдешь, есть о чем поговорить.

Опять будет уговаривать Арэна под брачные обеты заманить, подумал таремка. Теперь-то у нее больше аргументов - новый император, вернее всего, восстановит справедливость и вернет доброе имя его отцу. Покойнику Шааму от такой новости ни холодно, ни жарко, а вот Арэну почет.

Закончив с рхелькой, карлица вышла. Миэ, надеясь, что коротышка забыла об обещанном разговоре, не спешила за ней следом, но та напомнила о себе громким:

- Даже я на своих коротких ногах расторопнее тебя, таремка!

Миэ мысленно пожелала ей желудочных корчей, и поплелась за госпожой Замка всех ветров.

- Твой брат умер, младший, - сказала Халит, когда они миновали несколько коридоров. Сказала так запросто, будто речь шла о котенке или щенке. - Душа у детей чистая, Гартис за ним присмотрит.

Миэ продолжала идти за ней, но карлица вдруг стала слишком быстрой. “Как его звали? - думала таремка, едва поспевая за ней. - За кого мне богов просить в молитвах?” Лестница бросилась в ноги внезапно. Миэ оступилась, но Халит вовремя толкнула ее обратно. Пока волшебница приходила в себя после дурной вести, коротышка отпустил прислужницу, которая все это время следовала за ними, точно тень. После сунула Миэ мешочек с какой-то сушеной травой и велела нюхать. Запах обдал ноздри холодом, словно в нос сунули пару ледышек.

- Мята, - мимо воли произнесла таремка, и вернула мешочек карлице.

- Себе оставь, пригодится еще.

- Кто? - только и спросила таремка, гадая, которого из братьев, Томма или несчастного горбуна, поветрие взяло следующим.

- Никто пока, но Томм кашляет, хоть не видно, чтоб от поветрия. Моли богов, чтоб то оказалась простуда. - И, зачем-то, добавила: - Арэнову кукушонку поветрие нашло. Видать, надоело болячке старческие кости глодать, оттого-то так и косит мелкоту.

Миэ дела не было до девчонки, которую она и видела-то всего раз или два, издали. Приблуда была дикая, с бритой головой и взглядом волчонка. Таремка заставила себя не пытаться понять, какое лихо заставило Арэна приволочь ее в дом.

На негнущихся ногах таремка ступила на лестницу. Она казалась бесконечной, и волшебница то и дело прикладывала к носу мешочек с мятой. Внизу Миэ остановилась и попросила перевести дух.

- Некогда, - отбрила карлица, - подтирай сопли и пошевеливайся. Я разгадала твои шары, будь они неладны. Поглядишь, чего получилось из них выудить. Тебе самая забава сейчас, чтоб забыться.

Волшебница не хотела забываться. Впервые за долгое время - такой беспомощной она чувствовала себя в глубоком детстве, когда умерла мать - таремке хотелось найти самый пыльный закоулок и угнездиться в нем. Свить кокон из безразличия и горечи, и жалеть себя, пока боль не выйдет вся без остатка. Да проку с такой жалости - мышиный помет.

В мастерской суетился Лаумер. Увидав сестру, горбун широко заулыбался и показал на свой передник - весь грязный от каких-то порошков и мазей. Он выглядел счастливым, будто не знал ничего. Миэ поймала взгляд карлицы, поняла - так и есть, Халит не стала говорить ему. Смерть матери и младшей сестры горбун переживал по-своему, еще глубже, чем горевал об отце. Но карлица, кажется, нашла способ увлечь его. Миэ устыдилась - вместо того, чтоб помогать брату, утешалась сама.

- Ты натолок мне янтаря? - с улыбкой поинтересовалась Халит.

Миэ икнула, то ли от удивления, то ли от холода. Куда подевалась та Халит, которая только что велела подтирать сопли? Вместо нее стояла та веселя шутница, любимица вояк и первая рассказчица небылиц, мастерица на все руки. Только что еще хромала - а теперь торопится к горбуну, ногами там шустро переступает, того и гляди взлетит.

- Сделал, - красный от гордости за себя, ответил Лаумер. В доказательство протянул медную ступу.

Халит с наигранным пристрастием поглядела на то, что вышло, и осталась довольна.

Пока карлица давала Лаумеру новые поручения, Миэ, заприметив на столе привезенные ею ониксовые “глаза”, подошла поближе. Оба шара лежали в ложе приземистых треног, а между ними, на такой же треноге, лежал не ограненный хрусталь, размером с мужской кулак. Ониксовые шары тихо перешептывались, а хрусталь словно подслушивал их - в его тусклых гранях мелькали размытые до неузнаваемости лица и образы. Миэ снова икнула, не потрудившись прикрыть рот ладонью. Тени колыхнулись, задрожали и разбежались в стороны, словно насекомые.

- Осторожнее ты! - зашипела рассерженная карлица.

- Они разве могут нас слышать? - проглотив икоту, спросила таремка.

- Тоже мне, таремская волшебница. - Прозвучало это так, будто Миэ спрашивал, с которой стороны солнце встает. - Знаешь, сколько пришлось повозиться, чтоб слово найти. В этих “глазах” столько всего мудреного. Ненашенская работа.

- Что значит “ненашенская”?

- Сделаны иначе. Не как те ониксовые “глаза”, которые мастера Эзершата делают. Иначе зачарован камень, прочнее. Но с браком. Если б не он - не разгадать тогда слова-ключа. Госпожа Удача ко мне ласкова - знает, что калеке недолго осталось, вот и тешит, как может. На вот, запей, мочи нет слушать.

В кружке был остывший травяной настой, но Миэ выпила все в несколько глотков, и не почувствовала вкуса. Халит тем временем, пошептала над ониксовыми глазами, и тени в хрустале, словно прирученные, выбрались из своих щелей. Они перебирались с грани на грань, менялись, сходились и расходились. Тогда горбунья пристроилась на лавке около волшебницы, и шепотом предупредила:

- То, что услышишь - минувшее. Далекое или нет - не спрашивай, не скажу, и никто не скажет.

Тем временем, голоса стали громче, обозначились - говорил двое мужчин. Один говорил мягко, будто что-то во рту мешало ему, как следует ворочать языком, а второй показался Миэ удивительно знакомым. Говорили на общем, но в голосе второго Миэ не могла не узнать родной ей таремский говор

- Дасириец сейчас никто, - говорил второй. Он изредка кашлял и шмыгал носом, будто был давно простужен. - Но так долго не будет.

- Ты узнал, зачем его харсты на Север понесли?

- Рад бы узнать, да не могу, господин, - заискивающе покаялся второй. - Он молчит, недобро косится. Поверь моему слову - почует неладное, живо расправу надо мной учинит.

- Когда будешь в следующий раз просить у меня золото или хасис, я припомню тебе трусость, - мягко погрозил мужчина.

Следующие несколько мгновений второй кашлял, чихал и много сморкался, приговаривая, как ему тяжко приходиться. Миэ узнала его, когда он взялся причитать о скупых землях далеко от родины. И тут же пожурила себя за забывчивость - Раш нашел ониксовый глаз в комнате Дюрана, следовало сразу догадаться, кому принадлежит простуженный голос. Значит, ее догадка подтвердилась - купец шпионил. Знать бы, как долго - до того, как Арэн покинул дасирийские земли или уже после.

- Присматривай за ним, - наставлял первый, - смотри, с кем говорит, подслушивай, о чем.

- Сделаю, как велишь, господин, - лебезил торгаш.

- Конечно сделаешь. Что с Сарией?

Голоса сделались невнятными, словно раздавались из самого Велашевого царства. Миэ боялась выдохнуть, чтобы не спугнуть их. На какое-то время шепот стих. Миэ поглядывала на карлицу, но та спокойно сидела на своем месте и всем видом давала понять, что это еще не конец. И правда - шепот вернулся.

- Ты должен спровадить дасирийца, - говорил мужчина. Он стал резок и холоден, и таремка поймала себя на мысли, что не хотела бы столкнуться с хозяином голоса лицом к лицу.

- Как? - недоумевал Дюран. - Он с Берном чуть не кровью братается, не разлей вода друзья стали.

- Сарии нашепчи, что дасириец прибыл за ее сыном.

- Но я не знаю, так ли это, - попытался оправдаться таремец.

Его собеседника это раззадорило. Голоса сплелись, перемешались, а тени в хрустале снова расползлись по углам.

- Здесь который день рхельские послы ошиваются, - раздалась первая внятная фраза. - Удалось разведать, что они приехали просить Владыку Севера встать на их сторону, если с Дасирией война начнется. Сария та еще стерва, - понизил голос торгаш, - крови Гирама в ней капля самая, так и эта баба туда же - сына своего хочет пристроить поближе к императору. Торгуется с ними за мужниной спиной. Хочет и себе место выпросить. Взамен будто бы обещает, что муж с дасирийцами не станет разговоров вести, а если и станет, так она его на сторону переманит.

- Слушай в оба уха, - снова приказал Дюрану собеседник. - И не забывай, что я плачу тебе не за то, чтоб ты задницу отлеживал.

- Я помню, господин. - И, немного помедлив, до одури сладко, спросил: - Безопасно ли теперь на Севере? Мои спиногрызы…

- … никуда не денутся! - перебил его мужчина.

Какое-то время Миэ ждала, что разговор продолжится, но голоса стихли. Халит сползла с лавки, и направилась к горбуну, который гремел склянками в коморке за шкурным пологом. “Дала мне время подумать”, - решила Миэ.

Что же получается? Она постаралась собрать мысли и воспоминания. Каждый осколок, который раньше казался бесполезным, теперь мог найти свое место. Дюран шпионил. Если вспомнить, что встретили они его чуть не у границы Артума, то в Северные земли он отправился немногих раньше их самих. Значит, был глазами и ушами своего господина. Тот держал таремца на самом крепком крючке - золотом. В памяти всплыл день, когда деревенские покидали Яркию - тогда Дюран чуть не умолял Арэна взять его под опеку до самой столицы. Уже тогда догадался, что за дела могут быть у дасирийца на Севере? Вряд ли - Арэн ни разу не сказал лишку, для всех у него был один ответ - просить Владыку Севера помогать прогнать дшиверских варваров. О том, что кочевники расплодились на востоке Серединных земель, и собирают войско, не знал только глухой, и повода не верить Арэну не было. К тому ж, дасириец имел при себе соответствующее письмо. Значит, встреча с Дюраном - совпадение? “Всякая случайность не случайна”, - напомнила старая шаймерская мудрость.

Сария. Еще в Харроге Миэ знала, что рхельские послы не зря околачиваются около той, которая носит кровь Гирама. И сын ее тоже. Но всерьез претендовать на императорский престол? Миэ хохотнула вслед своим мыслям. Сария производила впечатление склочной стервы, но не дуры. Даже она не могла не понимать, что никто не признает из претензий. Но, вероятно, рхельцы предложили место при их императоре. Тогда еще Шиалистан был обручен с девчонкой, и, после брачных обетов, стал бы полноценным правителем. Чтобы обезопасить своего императора, рхельцы пошли по пути мирному - Сарии посулили какие-то привилегии и место в императорском замке, а ее сыну - соответствующее положение. Возможно, она выторговала для Фьёрна право называться военачальником первой руки. В конце концов, только глупец откажется от неприхотливых, но достаточно сильных воинов Армума. А Рхелю, который собирался держать Дасирию обманом, любая военная подмога придется на руку.

Таремка помнила, что Берн дал Арэну свое согласие поддержать дасирийцев, если рхельцы и дальше будут пытаться короновать на императорство регента Шиалистана. За то Артуму была обещана часть граничащих с ними на юге дасирийских земель. Не самая выгодная сделка - почвы тощие, для земледелия малопригодные. Но сделка выгоднее той, которую предлагал Рхель.

Впрочем, хвала богам, мир успел перемениться.

- Одного только не пойму, - вслух произнесла таремка, когда Халит вернулась, неся в руках глиняную бутыль. - Один ониксовый глаз я нашла на Севере, в Хеттских горах. На куче костей. А другой - раздобыл Раш, много позже, в комнате таремского купца. Выходит, один из говорящих был мертв до того, как встретился с Владыкой Артума.

- Так и есть, - согласилась коротышка. Взобравшись на табурет, она поставила ношу на стол и перевела дух. - Говорю же - не так сделано, как в Эзершате делают. Диковинно. Шары обычно в пару зачаровывают, иногда - по трое. Больше никому не заколдовать. Этих, думается мне, не меньше десятка. Слышала эхо? Не меньше десятка, чтоб мне в старости помереть.

- И? - Миэ стало казаться, что они с карлицей стали говорить на разных языках.

Халит зыркнула в ее сторону, и на лице коротышки читалось насмешливое: “Таремская волшебница!”

- Видала пчелиный рой? Вот так и тут - каждый, у кого есть такой шар, может слышать, о чем говорят хозяева остальных. В любой момент. Сильная магия, которая хранит образы и голоса. Древняя.

- Шаймерская? - вырвалось у таремки.

Халит ненадолго призадумалась, поковыряла в ухе пальцем и кивнула, соглашаясь.

Шаймерская магия, про себя повторила Миэ. Магия, которая сгинула вместе с шаймерцами. Ониксовые глаза не походили на древние артефакты - слишком тонкая работа.

- Наверняка румийцы сделали, - будто прочитав ее мысли, произнесла Халит. Она откупорила бутыль и влила немного в миску. Следом, добавила туда каких-то трав и порошка. Вернувшийся ненадолго Лаумер приволок немного древесного угля для горелки, и Халит поставила миску на слабый огонь. Она помешала варево, сунула в него палец и попробовала, после чего влила еще немного из бутыли. - Думаю, черные маги уже давно следят, как Дасирия с порядком прощается. Им-то наша слабость на руку. Империя, которая сможет дать отпор, случись что, румийцам не надобна. А шакал мог бед натворить. Империя в союзе с северянами - это, пожалуй, и румийцам не по зубам. Им не взять нас в лоб, так, сучьи дети, в зад пристраиваются, поиметь хотят.

Миэ сделала вид, что не услышала ее последних слов, и не увидела Лаумера, чьи вытаращенные глаза влажно блестели от восторга. Миэ не сомневалась, что в ближайшее время брат найдет повод повторить услышанную брань.

Таремка рассказала про Раша. Пока говорила, Халит продолжала возиться со своим снадобьем.

- Песьи кишки! - звонко выкрикнула маленькая госпожа Замка всех ветров. - Отчего я узнаю об этом от тебя, а не от своего мужа!

Миэ предпочла не отвечать на вопрос. Арэн не посчитал нужным рассказать - и весь сказ. Пусть после меж собой решают, откуда что взялось.

- Я привезла с собой книги, - продолжила таремка. - Думаю, тебе будет интересно взглянуть.

Халит обозвала ее щучьим хвостом, и велела принести книги.

Они провели над ними несколько часов. Прислужницы принесли жареной квашеной капусты и целую гору блинов, а Лаумер развел в жаровне огонь. Миэ вздрагивала всякий раз, когда горбун слишком близко подходил к огню, но карлица шепнула ей, чтоб оставила мальчика в покое.

- И так мучается из-за горба, так еще и ты над ним висишь, как черное ненастье. Знаешь, чего надобно нам, калекам? - спросила, и ответил за нее: - Быть такими, как все. Жить в полную силу, а не полумерами.

Перекусив, таремка и дасирийка снова взялись за книги. Халит по несколько раз перечитывала страницы, отмеченные закладками, но так ничего и не сказала. Она ерзала на лавке, словно непоседливый щенок, и постоянно что-то бормотала.

Миэ, не в силах найти ответ, исписала несколько пергаментов и от досады сломала перо. Родилась Сиранна, родился Тирпалиас, родился Нимлис - какое дело румийцам до наследников Дасирии?

- Последние два были слабы рассудком, - сказала карлица, и Миэ поняла, что нашептывала мысли вслух. - А при Тирпалиасе Дасирия начала дряхлеть и гнить. Если была охота ударить в самое слабое место - так делать это лучше в правление негодного императора.

- Ну а Сиранна как же?

- Кто знает - может, и она слаба была умом. Теперь уж не узнать.

Миэ не могла возразить догадкам Халит, но и принимать их на веру не спешила. Слишком мелко для румийцев. Раш, который запросто прятался среди простого народ, ониксовые “глаза”, попытка разрушить союз Дасирии и Северных земель - слишком мудрено думано. И зачем вести огромные хроники, если о наследниках Гирама молва ходила по всему Эшершату - выведывать ничего не надобно, знай себе слушай.

Их перебил шум во дворе. Миэ слышала топот многих ног, крики и брань, а через мгновение в мастерскую ворвалась Тэлия, вся бледная и с тусклым взглядом утопленника.

- Разведчики донесли, что на замок Пророчица идет, и с ней толпа прихлебателей. К вечеру тут будут.

- Пусть себе идут, - безразлично ответила карлица. - Стены им нипочем не взять - зубы сломают.

- С ними какие-то твари, на людей непохожие.

- Это разведчики донесли? - Халит откровенно забавлялась. - Те, которых намедни пугали проклятием этой самозванки? Они на комара глядят, а видят коршуна. Мало ли чего с перепугу почудилось.

Тэлия нахмурилась, вздернула подбородок. Очевидно, дасирийка уже успела отдать распоряжения, и они шли вразрез словам Халит.

- Что Лаарк говорит? - спросила карлица.

- Лучников выставил, - нехотя ответила вдова.

Халит заулыбалась, и ее толстые губы заблестели от слюны.

- Вот и успокойся, Тэлия. Займись штопаньем, а войну оставь мужчинам.

Вдова вышла, не потрудившись закрыть за собою дверь. Звук ее громких подошв долго отвечал Халит отборной бранью, но карлица тешилась происходящим.

- Зачем ты злишь ее? - Миэ прикрыла дверь от голодных сквозняков.

- Она не дает мне забыть, что я еще живу, - перестав скалиться, сказала карлица. Он с хлопком закрыла книгу, словно боялась выпустить из нее что-то непотребное, после встала и прошлась, разминая затекшие ноги. - В тот день, когда я перестану быть костью в ее глотке, я перестану дышать. А ты - не передумала? - неожиданно, спросила коротышка. - Неведомо, куда жизнь пойдет при новом императоре, но своих он не оставит с тощей мошной. Императору всегда пригодятся воин, а, значит, с военачальниками лучше дружить.

Когда Миэ уже открыла рот, чтоб огрызнуться, она заметила на себе любопытный взгляд горбуна. Мальчик выглядывал из-за полога и, увидав, что его раскрыли, живо шмыгнул внутрь убежища. Но и такой короткой паузы хватило, чтоб первая злость прошла.

- Из меня жена, как из мерина кормилица, - отмахнулась она как можно спокойнее. Если коротышка нашла себе забаву в том, чтоб злить других, так с ней, Миэ, такой фокус не пройдет.

- Я думала, ты умнее. Волшебница с тебя так себе, но баба ты при теле и при голове, и лицо мужикам нравится. Неужто тебе свинопас в мужья милее или кузнец? Ты родилась госпожой быть, лучшей партии не найти.

Миэ предпочла бегство. Уже у себя в комнате, окруженная тишиной и пылью таремка вдруг поняла, что так и не поблагодарила карлицу, что та, пусть ненадолго, но подарила избавление от одиночества.

Катарина

Он стоял в дверях - грязный, мокрый и весь в копоти. Кровь на его лбу запеклась и взялась бурой коркой, одна рука болталась плетью вдоль тела. От него воняло начавшей гнить плотью. Но он стоял. Неизвестно, волей каких богов, живой и с ясным взглядом.

- Госпожа, - мальчик попытался встать на колено, но Катарина не позволила ему.

Вместо этого позвала рабов и велела подать всаднику табурет. Одну из рабынь послала с запиской к Вилту, хоть и знала, что лекаря в его комнате нет. Нет его и в мастерской. Потому что, когда донесли, что примчался гонец из Офы, молодой лекарь как раз был занят тем, что смирно лежал под своей госпожой, позволяя ей скакать на своем члене, словно похотливой девке. Катарина невольно поглубже запахнулась в накидку, будто сквозь нее можно было разглядеть, чем нынче занималась Первая леди магнат.

Когда мальчику дали воды, Катарина велела ему говорить.

- Офа разрушена, госпожа, - торопливо заговорил гонец. - Все в огне, реки становятся паром, будто и не было их вовсе.

Таремка нахмурилась, собралась прикрикнуть на него, чтоб говорил внятнее, но тут мальчика одолела таки слабость. Он закатил глаза и стал медленно свешиваться на левый бок. Невольницы поймали его, посадили обратно, но силы гонца таяли.

- Подробнее расскажи! - Таремка нервничала, переступала с ноги на ногу, пытаясь понять, что же произошло в самой западной таремской колонии.

- Земля раскололась, - твердил мальчик. - Дома попадали в огонь. Люди вспыхивали, словно намасленные. Леса загорелись, как соломенные. Кто мог - садился на корабли, но море кипело. Гартис на нас рассерчал, всех решил в свое царство уволочь, никому пощады не было. Я троих лошадей загнал, госпожа, пока к тебе добрался.

“С поломанной рукой?” - чуть было не спросила таремка, но тут мальчишка окончательно ослаб и мешком свалился на пол. Женщина велела отнести его в мастерскую к лекарю, а сама поспешила в свои покои.

Офа была таремской колонией вот уже третий десяток лет. Небольшой, но доходный город на берегу - хорошее место для торговли. Пришлось не единожды доказывать жадным рхельцам, что этот лакомый кусок принадлежит Тарему. Уже в правлении Фиранда, тарем снарядил военный поход, чтоб навсегда вытравить рхельцев с чужой земли. С того времени дурных вестей из Офы не было, и колония приносила жирный доход. Эту свинью таремский Совет девяти кормил досыта.

То, что рассказывал наполовину живой мальчонку, казалось не более, чем выдумкой его больного разума. Земля ушла из-под ног? Океан закипел? Таремке хотелось фыркнуть и забыть о дурных словах - мало ли проблем навалилось на нее за последние дни? Но поганая весть застряла в середке, и не желала убираться доброй волей.

Вид лежащего на постели абсолютно голого Вилта пришелся некстати.

-Прикройся, - приказала она. - Ступай в мастерскую, мальчишку тебе приволокли. Что хочешь делай, но он мне живой нужен.

- Меня одного тебе уже мало, Катарина? - ухмыльнулся Вилт, вставая. Одевался нарочито неторопливо. Отчего судьба сделал его лекарем - Катарина понять не могла. С таким самолюбованием и роскошным телом, самое дело по постелям богатых матрон скакать, да жить себе припеваючи.

“Вот он и нашел постель, твою, - накручивал внутренний голос. - Первую постель Тарема. И останется там долго, потому, что знает, для чего мужику надобны пальцы и язык”.

- Он вести дурные привез, хочу, чтоб обсказал все по порядку. Дай ему какого-то варева, лишь бы говорить смог и при своей памяти был.

- Даже если после то варево из него душу выймет и сожрет? - продолжал насмешничать Вилт.

Катарина подарила ему рассерженный взгляд, ругая себе за мягкотелость. Мысли еще застил угар любовных игр, и таремка чувствовала дрожь в коленях. Дождавшись, пока лекарь выйдет, позвала рабынь. Одевание, прическа - на все ушло самая малость времени. Траур по Фиранду полагалось носить еще несколько недель, и Катарина велела сшить себе десяток абсолютно одинаковых платьев. Украшений не надевала, а волосы причесывала аккуратной петлей на затылке. Даже самые въедливые недоброжелатели не заметили бы в облике леди-магнат лукавства. Катарина горячо тосковала по брату, и молила Гартиса послать ему покой и перерождение. Но дня такого не случалось, чтоб она не вспоминала угрозы выставить ее вон, и тогда тоска становилась легче.

Все, что когда-то принадлежало Фиранду, перешло ей. Даже его комната со всем своим скарбом - Катарина нарочно не убрала ни одной мелочи. Попервам они пугали ее, но она быстро привыкла, и, временами, даже разговаривала с заморскими диковинками, которые Фиранд собирал чуть не с самой юности. Катарина не оставила только кровать - запах крови, казалось, въелся в самое дерево. Теперь на ее месте стояло роскошное ложе красного дерева, занавешенное богатым балдахином из алексийских шелков. Фиранд, будь он жив, сказал бы, что такой кровати место в доме разврата. Но брат стал навеки безмолвным.

Стоило одеться, как за ней позвал Вилт. В записке было сказано, что если госпожа желает говорить с гонцом, явиться ей следует незамедлительно. Катарина покривилась, вспомнив, что ее слова Вилт мог принять слишком буквально, но горевать о еще живом мальчишке не собиралась.

В мастерской стояла духота. Запах трав тут же пропитал Катарину с ног до головы. Мальчик полулежал на лавке, опираясь на свернутые шкуры. Вилт то и дело совал ему под нос маленькую склянку. От запаха маленький гонец вскидывал голову и беспомощно озирался.

- Я долго его не удержу, - шепнул лекарь в ухо Катарине, и украдкой коснулся губами мочки.

Таремка дала дрожи себя ощупать, после села на край кровати и, собрав всю свою мягкость, спросила:

- Как тебя зовут?

- Гарак, - отозвался тот. Ему будто доставляло боль глядеть в одну точку, и взгляд мальчика блуждал по мастерской. Гарак сам собою больше походил на испуганного птенца, будто вся его храбрость кончилась, стоило мальчику увидать Первую леди-магнат.

- Расскажи мне, что за вести ты принес из Офы, - ласково попросила она.

Мальчик сглотнул и попросил воды. Катарина кивнула, надеясь, что такое промедление не выйдет боком. Но, сделав пару глотков травяного отара, который ему подсунул Вилт, мальчик заговорил.

- Я не все видал своими глазами, госпожа. Как все началось, не смогу рассказать. Мы на самой окраине живем, чуть не у городской стены. Отец тем утром пошел на пахоту, а я дома остался с младшим братом. Он сильно болел, госпожа, а в Офу намедни прибыл целый балаган бродячих трубадуров - всех зазывали. Вот я и решил его свести, поглядеть. Отцу служители сказывали, будто Алин вскорости к Гартису пойдет… - Мальчик запнулся, поплыл, и лекарь снова дал ему понюхать из склянки.

- Как огонь пришел? - поторопила Катарина, как только Гарак очнулся после обморока.

- Уже когда мы на Белой площади были, госпожа. Помню, как народ повалил. А за их спинами - черный дым. Сделалось душно и темно, словно Эзершат опрокинулся, и ночь пришла раньше срока. Суета началась, в толпе я брата и потерял.

Гарак шмыгнул носом, его глаза увлажнились. Катарина вытерла слезы мальчика своим платком. Это придало Гараку сил, и он снова заговорил, торопливо, словно чуял, что конец близок.

- Я хотел его найти, но в толпе меня сбили с ног. Потом какой-то мужик выволок меня за шиворот. Я уж думал, мне под сапогами и башмаками конец придет. Потом мы побежали, в сторону северных ворот. Помню, что обернулся, когда горячо сделалось в спину. Видел, как дома позади пропадали. Клянусь всеми Владыками Эзершата, - он осенил себя знаком, - были - и тут же пропадали. А потом полетели раскаленные камни. Аж красные, от жара.

- Откуда полетели? - переспросила Катарина.

- Из-под земли, госпожа! - горячо выкрикнул мальчишка. Он сделался беспокойным, словно почуял недоверие. Вилт чуть не силой заставил пацаненка допить остатки отвара. - Я побежал дальше, страх меня взял. Когда в следующий раз оглянулся, видал, как земля трещинами огненными пошла. Огонь вырывался из тех трещин, людей сжирал. А дома падали и падали. Потом меня какой-то из городских стражников схватил, своего коня отдал да мошну, и велел в Тарем скакать, все рассказать Первой леди-магнат. И еще прибавил, что Цитадель рухнула, и всех, кто там был, взяла огненная прорва.

“Вот почему птицу не прислали”, - подумала Катарина. Только в цитадели имелся ониксовый “глаз”, которым пользовались в случае срочных дел. На памяти Катарины, такое случалось часто до того, как Фиранд присмирил рхельцев. После - всего раз или два за год.

- Что еще велел тебе передать тот стражник? - спросила она, стараясь не глядеть на стремительно посиневшие губы Гарака. Он начал трястись, и громко стучал зубами, будто замерзал.

- Он не поспел, госпожа - в него угодил огненный камень и прожег насквозь. Я видел город, госпожа - весь горел. Дым до небес стоял.

Катарина не стала дожидаться, когда мальчик испустит последний вздох, поспешно удалилась. Первым делом она отписала всем лордам-магнатам, чтобы те как можно скорее явились в Тарем. После направилась к мастеру-волшебнику. Старик как раз возился с какими-то пергаментами, и пальцы его, и рукава, были рябыми от чернил. Глядя, сколько вокруг переведенного пергамента, Катарина положила себе не забыть взыскать со старика за такое расточительство. В последнее время личная казна Ластриков заметно оскудела; Катарина, которая и раньше не отличалась транжирством, затягивала везде, где могла.

- Госпожа, - проскрипел старик сквозь беззубую улыбку. Он выглядел довольным собой. - Я нашел чудесный рецепт, еще шаймерский. Такие диковинные ингредиенты.

- Это погодит, - оборвала его восторг таремка. - Помнится, брат мой давал тебе денег на карту, которую ты смастерить обещался. Будто бы можно было через нее поглядеть, что твориться в далеких землях.

Старик прищурился, отложил в сторону пергамент, и кивнул.

- Сделал ты ту карту?

- Господин Фиранд был нетерпелив, да будет Гартис к нему милостив. Я предупреждал, что работа эта хлопотная, затратная. Дело неспешное.

- Так сделал или нет? - раздраженно перебила таремка.

- Отчасти, - скис старик. - Я не везде успел расставить маяки. И мне было надобно много, очень много птиц. И, прости меня, госпожа, крови, чтоб начертать границы таремских владений. Видишь ли, эта магия, она… - мялся волшебник, - очень древняя. Я нашел рецепт в шаймерском томе, а в те времена по-иному глядели на чародейство.

- Я помню, брат просил первостепенно обозначить таремские колонии, - сказала она, не желая углубляться в непонятные магические толки. - Офу, например.

Старик делано закряхтел, и направился к забитой всякими свитками и книгами полке. Он долго копался, прежде чем выудил из какого-то закутка изрядно потрепанный свиток, перетянутый косицей кожаных ремешков. Волшебника развернул пергамент - несмотря на кажущийся небольшой размер, пергамент занял весь стол.

- Это кровь? - первое, о чем спросила Катарина, когда увидела багровые линии границ.

Старик подмигнул ей, словно посвятил в страшную тайну.

- Я же говорил, госпожа - древняя шаймерская магия. У нее свои законы. А человеческая кровь - самый ценный магический компонент. Еще мозг, конечно, но он более пригоден в создании настоек и мазей. :елчь и печень…

- Избавь меня от своих мясницких изысканий. - Катарина не церемонясь, стала водить по карте пальцем, но старик отпихнул ее, да так складно, будто был молод и крепок. От неожиданности таремка не нашлась в словах.

Но волшебник не собирался оправдываться.

- Нельзя пальцем, госпожа! - прикрикнул он, как учитель, что ругает нерадивого ученика. - Карта не закончена, и оттого она хрупка ко всяким воздействиям. Если тебе угодно поглядеть Офу - я покажу. Только не жди многого.

Таремка не стала спорить. В конце концов, в мастерской хозяином был старик, а из них двоих в магии смыслил только он. Катарина успела заметить, что колонии Тарема - на юге, севере и востоке - очерчены ярче и подробнее, чем пределы самого города. Фиранду не был нужен присмотр за городом, в котором жил он сам. Другое дело - далекие завоеванные земли, на которые претендовали даже вшивые кочевники и недобитки самопровозглашенных государств.

Тем временем старик вернулся к полке и, засунув руку чуть не по локоть куда-то между книг, извлек свернутый вчетверо шелковый отрез. Внутри лежало небольшое, гладко отполированное увеличительное стекло в серебряной раме. Даже по первому взгляду, Катарина могла с уверенностью сказать - такая вещица стоила не меньше десятка вышколенных боевых скакунов. Немудрено, что Фиранд перестал давать деньги на стариковские причуды. При таких затратах, он, как человек практичный, наверняка рассчитывал на больший результат.

- Офу я рисовал с особым усердием. Знаешь, госпожа, сколько времени потребовалось на то, чтоб очертить границу кровью? Иногда, я ходил по самой грани днями и ночами напролет.

Набивает себе цену, решила таремка. “Интереснее было бы узнать, сколько денег пошли мимо дела, и осели в борделях, где ты тешил свою дряхлую плоть”, - мысленно добавила она.

- Я родился в тех местах, и знаю каждый закуток, - продолжал болтать старик, протирая стекло кусочком мягкой ткан.

Закончив, волшебник поднял зеркало над картой, в том ее месте, где располагалась колония, и произнес какие-то слова. Почти мгновенно, карта ожила. Граница закипели, задрожали, словно нарисованным линиям хотелось сбежать из плена пергамента. Старик продолжал приговаривать что-то на непонятной Катарине речи, а карта менялась прямо на глазах. По краям границ побежал огонь - Катарине сперва показалось, что пергамент вот-вот вспыхнет. Но нет. Пламя росло, но не разрушало. Над нарисованной Офой встал дым, забирая под себя все вокруг. Еще немного - и колония практически исчезла под черной завесой. Старик кряхтел и громко сопел, но продолжал творить чары. Копоть развеялась, и в том месте, где раньше была богатая колония, образовалась огненная прорва. Идеально круглая, будто вымеренная чьей-то умелой рукой. Катарина смотрела на нее до тех пор, пока не закружилась голова, и не стало казаться, будто пустота засасывает. Тарема сморгнула наваждение, перевел взгляд на старика, предлагая ему объяснить. Но волшебник молчал, только таращился то на стекло, то на карту, и часто моргал. Катарине пришлось влепить ему пощечину, чтобы привести в чувство. Старик крякнул, но мера возымела действие - он посмотрел на свою госпожу и что-то невнятно промямлил, как беззубый ребенок.

- Что это значит? - строго спросила таремка, постукивая ногой от нетерпения.

- Я… я… - заикался волшебник, потянулся, было, свернуть карту, но Катарина преградила ему дорогу. - Я не знаю, госпожа, - наконец, из себя старик. - Боги мне свидетели, пусть покарают на этом самом месте, если вру - никогда мои глаза такого не видели.

- Так покопайся в своих дурацких книгах, на которые мой брат тратил столько кратов. Иначе, я велю пороть тебя, пока мясо не станет с костей отпадать. И тоже призову богов быть стражами моему слову, чтоб тебе шибче работалось!

Погрозив этим, Катарина поспехом вышла. Злость в ней кипела. Увиденное никак не хотело умещаться в голове. Неизвестно, каким чародейством старик малевал карту, и сколько правды в том, что она показала, но увиденное почти в точности подтверждало слова мальчишки. Катарина надеялась, что в смертельной агонии Гарат многое приукрасил, но своим собственным глазам она верила. Пусть бы и видели они какие-то чары над клоком пергамента.

Остаток дня прошел в заботах и тягучем ожидании. Катарина бродила по замку, словно неупокоенный дух, и всюду ей мерещился насмешливый братов взгляд. Дошло до того, что таремка заперлась в своих покоях, и металась из угла в угол. Ощущение тревоги все усиливалось, а какие-то неведомые силы подсказывали, что с дурными вестями прощаться рано. Так и сталось.

Ровно перед тем, как солнце полностью нырнуло в черный горизонт, прискакал городской стражник, и сообщил, что в город въехала богатая процессия под флагами Рхеля. Среди прибывших стражник насчитал не меньше четырех десятков вооруженных воинов, и двух богато одетых господ. Рхельцы? Катарине сделалось сухо во рту.

- Их взяли конвоем? - только и спросила она. Четыре десятка вооруженных рхельцев в Тареме, без предупреждения. Не за тем же они прибыли, чтоб пожелать Первой леди-магнат крепкого здоровья.

- Они под стягами послов, госпожа, - бледнея, сказал стражник.

- Срать я хотела на их стяги! - выкрикнула она. И вспомнила, что говорит в точности слвами Фиранда.

Стражник вытянулся, будто жила, и с перепуга выпучил глаза. Катарина почти слышала, как засуетились мысли в его голове. “Я сдохну, стану прахом, но слухи о Катарине-губительнице останутся, - не без горечи подумала она”. Знать бы, что не напрасно.

- Ступай, - сжалилась таремка. - Скажешь своему капитану, что Первая магнат велела тебе пожаловать крат за быстрые ноги. А если откажет - мне отпиши, лично.

Сказала, чтоб после, может быть, хоть бы одна душа о ней добром вспомнила.

Замок на Пике ожил. Траур по Фиранду носили все. Даже картины, гобелены, и трофейные клинки занавесили тканями. По правилам гостеприимства, траур следовало снять, чтоб не тревожить гостей дурным настроением. Но Катарина не позволила. Рехльцев в гости не звали, приехали сами, без всякого почета. Стало быть, и прием будет соответствующий. Катарина вспомнила, как сама посетила Баттар-Хор нынешней весной. Ракел не слишком-то расшаркивался. Теперь она ответит послам царя той же монетой.

О чем пойдет речь, Ктарина могла только догадываться. Шиалистана бросили куда-то в темные подземелья императорского замка, обвинив в таком, от чего во всяком честном дасирийце просыпалась лютая ненависть. Раньше у Ластриков было вдосталь шпионов, чтоб видеть и слышать обо всем, что твориться в дасирийских землях. Но с того времени многое переменилось, и большинство шпионов сгинуло от поветрия.

Таремцы меж собой говорили, будто поветрие приутихло, но беглецы из Дасирии продолжали штурмовать стены Тарема с не меньшим усердием. Весть о том, что боги вернули на императорство Нимлиса, стала для Катарины громом среди ясного неба. Никто не мог поверить в случившееся - уже очень давно Владыки Эзершата не возвращали из мертвого царство тех, кого уволокли прислужники Гартиса. Молва сразу окрестила случившееся чудом. Нашлись, правда, и те, которые верили, что императора оживили Новые боги. Боги, о которых проповедовала Первая пророчица. Катарина считала такие речи хулой и велела отрезать язык всякому, кто станет ее распространять. Пылу у словоблудов поубавилось, но слух жил, и тут Катарина была бессильна.

Но главное случилось - Серединные земли затихли, приготовились встретить бурю. Шиалистан, как ни крути, рхельскому царю приходился родной кровью. Правду ли сказал регент о заговоре меж Ракелом и своим дедом - Катарина не знала, но то, что Ракел не оставит шакаленыша на растерзание - виделось леди Ластрик ясно, как новорожденный день.

Она велела приготовить зал для малых приемов, слугам наказала подать вино и закуски. Никакого пира для незваных гостей. Тем паче, когда хозяева в трауре. Катарину немного настораживало отсутствие Многоликого. Мальчишка пропал вчера утром и никак не обозначил свое присутствие по сей день. Между тем Катарина не давала ему распоряжений и указаний не попадаться на глаза. А без причины Многоликий пропадал самое большее на день. С одной стороны отсутствие бывшего хасисина успокаивало, но и волновало в одночасье - в последнее время леди Ластрик чувствовала, как волчонок отдалился, и перестал поглядывать на хозяйскую руку. Это настораживало. Воспользовавшись ожиданием гостей, Катарина позвала сенешаль и велела ей отыскать капитана личной стражи Ластриков. Следовало обезопасить себя на тот случай, если мальчишка…

Мысль о том, что Многоликого могли перекупить, врезалась в висок, точно стрела. Ведь она сама пустила его в свой дом, дала кров и пищу, и он знал многое из того, за что его давно следовало убить. Таремка с досадой укусила себя за губу. Мальчишка мог продать не только свою преданность, но и секреты госпожи. Катарину бросило в жар, потом в холод. После смерти Фиранда на нее навалилось столько забот, что она не подумала, как обезопасить себя от самого близкого врага. Между тем, только харстам известно, что натворит Многоликий. Или уже натворил?

Гости пожаловали раньше, чем приготовления были закончены. Катарина пустила вперед себя сенешаль, и только после, когда гостям отвели все положенные почести, спустилась сама. В одном она узнала военного советника Рхеля - седовласого, точно горная шапка, рхельца, с живыми угольями глаз и бычьей шеей. Одет он был во все свои военные регалии и при трофейном мече у пояса. Второй - невысокий и суетливый, будто кролик по весне, стоял за спиной вояки, словно искал там убежища. “Что за печаль у Ракела, из-за которой послал мне быка и кролика?” - про себя подумала таремка, и поприветствовала послов. “Бычью шею” звали Играном Схартом, а “Кролика” - Цавеком. Фамилия у второго оказалась такой мудреной, что Катарина не стала даже пытаться запомнить ее.

- Желаете ли отдохнуть с долгой дороги? - поинтересовалась таремка сразу у обоих, заранее зная ответ.

Получив их категорическое “Нет, дело не терпит промедления”, попросила следовать за ней. Фиранд не баловал гостей почестью самоличной встречи, но Катарина решила сделать исключение, хоть рхельцев в Замке на Пике желала видеть меньше всего. Но такая вежливость будет подспорьем предстоящей игре - даже Бычьей шее придется говорить с оглядкой на гостеприимство. А когда противник осторожен в словах, то и схватка происходит легче.

В зале развели огонь в жаровнях, на столы легли блюда с мочеными яблоками и засахаренными до твердости виноградными гроздьями. Тут же разместили подносы с ломтями телятины с вертела, сыроами нескольких сортов, яйцами перепелов и медальонами копченого лосося. Рабы наполнили кубки и подали гостям. Вояка влил в себя все, и даже не поморщился, а Кролик сделал глоток и пискнул, будто малый ребенок. Катарина не любила таких - сладких да притворных, с какого боку не глянь.

- Наш ясноликий царь скорбит о смерти Фирнада вместе с тобой, - сообщил Цавек. Он поставил кубок на стол, достал из-за пазухи несколько пергаментов, и один протянул Катарине.

Послание было скреплено личной печатью Ракела. Катарина знала, о чем там написано еще до того, как приложила к охранным глифам свое кольцо с гербом Ластриков. Ракел едва ли не в точности повторил то ее письмо, которое Катарина написала на смерть принцессы Яфы. Нарочно ли, случайно ли, но большей насмешки Ракел придумать не мог. Катарина стойко выдержала каждую строку притворного сочувствия, поблагодарила послов и сказала, что отпишет Его величеству лично.

- Наш ясноликий царь, просил передать Первой леди-магнат Тарема и это послание, и кое-что обсказать на словах, - встрял Игран. Вены на его багровой шее вздулись, натянулись корабельными канатами.

- Я слушаю, - спокойно ответила таремка, усаживаясь в кресло, крытое дорогим эфратийским шелком.

Кролик подступился к ней и протянул второй пергамент. Катарина взглянула на написанные размашистым почерком Ракела строки, быстро вникла в суть. Нахмурилась.

- Должна ли я понимать это, как есть, или дождаться тех слов, которые царь не доверил письму? - строго спросила она.

- Царь Ракел велел передать, что Рхель намерен объявить Дасирийской империи войну - это решение окончательное, и ему царь не изменит. Война будет объявлена после того, как ты, госпожа, дашь свой ответ.

Катарине показалось, что кресло под ней пустилось в пляс. Она даже вцепилась в подлокотники, боясь упасть. Чтобы как-то справиться со слабостью и дрожью, на мгновение прикрыла глаза. Когда снова открыла их, оба рхельца протыкали ее взглядами. Катарина жестом позвала рабыню, и велела принести ей холодного отвара из алексийского чайного листа. Варево было горьким, но бодрило и придавало сил.

Катарина скомкала пергамент в кулаке.

- Ракел требует, чтоб Тарем отказался от союза с дасирийцами, - зачем-то сказала она вслух. Рхельцы и так знали, что в письме. Но слова, став слышимыми, ожили, сложились в мрачный узор.

- Царь наш велел передать, что в случае, если Тарем не пристанет на уговоры, Рхель будет считать и его своим врагом тоже. Если же Тарем отринет военные союзы и примет сторону Рхеля, все отвоеванные земли будут поделены поровну. В случае, если Совет девяти решит сохранить нейтралитет…

- … Ракел обещает не трогать город и колонии, но каждый кусок отвоеванной земли Рхель оставит за собой, - закончила таремка. Для чего этот Бычья шея повторяет то, о чем подробно написано? За дуру ее, что ли, держит?

- Именно так, госпожа, - поклонился Игран, умолкая.

Но порадоваться тишине Катарина не успела. Цавек, жадно ухватив с подноса ломоть желтого сыра, запихну его в рот, и почти сразу глотнул.

- Леди Ластрик, - когда рхелец заговорил, непроглоченные кусочки сыра выпадали из его рта, - наш хранимый Владыками Эзершата царь, рассчитывает, что Тарем проявит благоразумие и сменит старого больного быка, на молодого телка. Время старых союзов закончилось, пришло время новых договоров.

- И потому Ракел прежде решил сманить магнатов Совета, а уж после известить об этом меня? - не скрывая злости, спросила Катарина. - Хвала богам, я вовремя вскрыла гнойник, иначе, полагаю, царь ваш вряд ли расщедрился бы какими-то договорами. Ластрики и глазом не успели бы моргнуть, как оказались не удел - такой был план?

Цавек прищелкнул языком, “глотнул” еще кусок сыра, и мастерски оттолкнул выступившего вперед здоровяка. На лице Играна играла злость за хулу на своего правителя, и он тянулся к Катарине вовсе не для того, что сказать, как она не права. Именно в этот момент вошел стражник и доложил, что прибыл капитан. Катарине его появление пришлось на руку. При рхельцах она отдала распоряжение увеличить свою собственную охрану вдвое, а прямо сейчас поставить на стражу еще десятерых.

- В Замке на Пике важные гости, - сказала она, глядя прямо на свекольного от злости Играна. - Не хочу, чтобы мое гостеприимство показалось им недостаточным. И позаботьтесь, чтоб рельские воины нашли место для своих мечей и броней.

Капитан оглянулся на рхельцев, и, получив от Катарина молчаливое одобрение, вышел. Он служил Ластрикам второй десяток лет, таремка не сомневалась, что мужчина понял тот смысл, который она припрятала за учтивыми словами.

- Леди Ластрик, не стоит видеть в нас врагов, - притворно залебезил Цавек. - Царь Ракел дал нам широкие полномочия вести переговоры, а разговор только начат. За такими вкусными угощениями и питьем, мы непременно найдем решение, которое устроит обе стороны.

- Тогда посадите на цепь вашего быка, - грубо отрезала Катарина. Да, таких слов главе таремского совета говорить не следовало, но леди Ластрик знала - Рхель не прощает слабостей. Если она попятиться теперь, торговать будут послы, а ей останется только поддаваться или скулить, чтоб вымолить хоть какую поблажку. На то, видать, Ракел и рассчитывал - загнать новоиспеченную Первую леди-магнат в угол, задавить, пока не пришла в себя. Катарина мысленно пожурила рхельского правителя за недальновидность - уж он-то должен был знать, кто именно тянул на себе половину всех таремских забот.

Цавек что-то шепнул здоровяку. Лицо Играна перекосилось от злости, но он все же отошел и сел на другой край стола. Но ни есть, ни пить не стал.

- Госпожа, думаю, всем нам пойдет на пользу остудить головы и не принимать поспешных решений, - попытался повлиять на таремку Цавек.

- Я вполне спокойна, уважаемый Цавек. Но спокойствие мое заканчивается там, где начинаются угрозы расправой. Вы приехали в мой дом, преломили мой хлеб и выпили моего вина, а после стали кидаться, как дикие звери. Так-то Ракел понимает переговоры? Или, может, так их понимает Рхель? - Она наклонилась вперед, дожидаясь ответа.

- Я готов принести извинения за резкое поведение Играна, госпожа,- смиренно склонил голову Цавек. - Он погорячился, но пусть его нрав не станет преградой нашему взаимопониманию.

Катарина позволила себе немного смягчиться. Достаточно уже сказано, чтоб рхельцы не забыли, где их место. А если станут грозить снова - таремка коротко взглянула на набычившегося здоровяка - она бросит их в темницу с чистой совестью.

- Отчего рхельский царь шлет письма мне и спрашивает с меня? Ему известно, что Таремом правлю не я одна, а Совет девяти, и решения о союзах надобно принимать всем числом магнатов.

- Царь мудр. Он знает, что Совет примет то решение, к которому склонится Первая леди-магнат.

- Прошли те времена, когда Тарем воевал, - напомнила Катарина. - Мы всегда придерживались нейтральной стороны. Даже теперешние договора с Дасирией носят условный мир.

- Царь помнит об этом, но его беспокоит, что Тарем может изменить свое мнение и встать на сторону Дасирийской империи. Как правитель, не раз доказавший свою дальновидность, Ракел предпочитает знать заранее, на чье плечо сможет опереться, и кого можно пускать себе за спину. - Цавек подхватил кубок, погляделся на себя в винном отражении, и заметил: - Тарем - полезный союзник, и Рхель готов пойти на многое, в случае, если Первая леди-магнат сочтет предложение будущего мирного союза достойным обсуждения.

- Стало быть, чтобы услышать, что Тарем получит в купе с новым союзом, нам следует сперва отказаться от старого? Я не покупаю неглядя, Цавек.

- Если покупатель имеет интерес купить, то имеет смысл вести торг, но вам ли не знать, госпожа, что нет смысла в пустом словоблудии. Если Тарем не готов пристать на переговоры, то Рхель найдет того, кому такие условия будут более по нраву.

- Тарем всегда Рхелю поперек горла стоял, - со снисходительной улыбкой, пожурила Катарина. - Если Ракелу надобен другой союзник, отчего тогда послы его здесь и письма?

Цавек, не скрывая удивления, пожал плечами.

- Тарем не принимает подачек, - ответила таремка.

- Может быть, Тарем примет четыре сотни выживших из Офы? - тут же предложил рхелец.

К такому удару Катарина подготовиться не могла. Она кашлянула, чтобы скрыть сбившееся от удивления дыхание, и поднялась. Удобное кресло вдруг сделалось тесным, будто клещи, а самой таремке стало казаться, что она попала в западню мухоловки. Даже вино, которое таремка выпила не ощущая вкуса, не прогнало изо рта сухость.

- Разве Тарем не знает о случившемся? - делано изумился рхелец. - Наш ясноликий царь Ракел отправлял птиц одну за другой, и не меньше десятка гонцов пустились в путь, чтобы сообщить скорбные вести. Офа…

- Я знаю, - перебила Катарина. - Отчего таремцы у Рхеля в плену? По какому праву?

Цавек всплеснул руками, скрестил пальцы и пара дорогих перстней уставились на Катарину, словно разномастные глаза змеи.

- Никто не держит их в плену, леди Ластрик. Когда Офа провалилась в мертвое царство, по счастливой воле богов в гавани стояло девять торговых рхельских галер. Два корабля мы потеряли в той кутерьме, но остальные уцелели, и капитаны взяли на борот всех, кто успел доплыть. Много славных таремцев спустились в тот день и к Гартис, и к Велашу, но Рхель протягивал руку всякому, кто просил о помощи.

- Отчего людей не отпустили домой? - спросила Катарина, не дав обмануть себя лживой заботой.

- Их никто не держит силой, госпожа.

Чтобы таремцы доброй волей в рхельскких землях остались? Леди Ластрик не верила ни единому слову. Четыре сотни человек, жизни которых Катарине предлагают выкупить ценой нарушения давнишнего союза. Неужели огненное безумие, которое таремка видела на пергаменте, дело рук Ракела? Боги всемогущие, с какими темными силами он связался?

- Таремцы сыты, одеты и над их головами есть крыша, - продолжал Цавек.

- Разве нельзя сказать того же о рабах и пленниках?

- Госпожа слишком подозрительна. - Сладкая улыбка Цавека сделалась снисходительной. Катарине пришлось напомнить себе, что Тарем за ее спиной, и места для злости нет.

- Что будет, если Тарем откажет?

- Как я уже говорил, госпожа, в случае отказа, Рхель будет считать Тарем союзником Дасирийской империи, а всех таремцы, что теперь пользуются гостеприимными рхельскими землями, назовет пленниками.

- И поступят с ними соответственно.

- Именно, - кивнул Цавек. Посол выглядел невозмутимым, словно речь шла о четырех сотнях мышей. - Рабство, я полагаю. Там много молодых женщин и мужчин, и детишки есть.

- Ракел не боится накликать на себя гнев богов? - прищурилась Катарина. - Это не переговоры, посол, это угрозы, которыми вы стали сыпать, стоило переступить порог моего дома. Полагаю, если я велю нарубить из вас обоих гуляш, обжарить его и подать Ракелу, он не слишком на меня обидится.

Здоровяк Игран вновь рассвирепел, налился кровью, словно подбитый глаз, но смолчал. Только кулаки сжал до хруста. А вот Цавек, к большому Катариныному удовольствию, побледнел, и кадык забегал по его шее вверх-вниз. Его ноздри широко расходились и с шумом сходились; а взгляд забегал по комнате, будто рхелец и вправду взялся выискивать жаровню, на которой хозяйка собралась их приготовить.

- Мы послы, госпожа, - напомнил Цавек.

- А я - Глава таремского Совета девяти! - Она снова села в кресло. - Тарем не будет решать от моего имени, уважаемые. И я не стану той виноградной гроздью, что посеяла раздор. Вы же, до решения, останетесь в Замке на Пике. И у вас тоже будет еда, одежда и крыша над головой. Стража!

Рхельцы всполошились. Игран вскочил как раз тогда, когда двери распахнулись и в зал ворвались воины, с мечами и щитами наизготовку. Здоровяк ухватил за ножки стул, на котором сидел, и со всей силы швырнул его в сторону Катарины, но воины вовремя заслонили госпожу. Цавек упал на спину - он выглядел беспомощным, как жук, и никак не мог перевернуться на живот. Хватило одного направленного ему в живот меча, чтоб рхелец успокоился и затих.

Катарина, пользуясь тем, что пятеро прикрывают ее своими спинами и щитами, выкрикнула, обращаясь к Играну:

- Сдайся добром, рхелец!

Ответа не последовало. Таремка видела, как он, опрокинув поднос с угощениями, потянулся за следующим стулом.

- Бешеную скотину забивать надобно, - сказала леди Ластрик так, чтоб слышали только воины впереди нее. - Если на мечи напорется - так тому и быть.

Стражников не потребовалось просить дважды. Рхелец был могуч, но без оружия беспомощен, как дитя. Нескольких стражников он отшвырнул в стороны ударами кулаков, но следующие достали его остриями мечей. Катарина, осмелев, наблюдала, как рхельца дырявят клинками. Умер он, однако, не сразу. Когда воины перестали над ним глумиться, Игран лежал на полу и стонал, весь пропитанный собственной кровью. Таремка смотрела на него до тех пор, пока посол не отдал Гартису душу. Один из стражников попробовал покойника носком сапога, но Игран не пошевелился.

Только успокоив свою кровожадность, Катарина почувствовала себя в относительной безопасности.

- Что с мертвяком делать-то, госпожа? - спросил один из стражников.

- Убрать с глаз моих. Суньте в холод, чтоб гнить не начал. - Тут она глянула на скулящего Цавека, и сказала, обращаясь к нему: - Отвезешь посла Ракелу, в придачу к ответу, который примет Совет девяти. В темницу его, - скомандовала стражникам.

Когда зал опустел - Катарина слышала только негромкое перешептывание охранников у двери - таремка вернулась на прежнее место. Кровь убитого рхельца застыла, и сделалась блестящей, как отполированный камень. В ее темной поверхности отражался потолок, весь в бороздах трещин. Катарина подумала, что как только безумие закончится, и в Эзершат снова придет мир, она перво-наперво займется отделкой замка. Избавится от старого хлама, укрепит те части стен, которые не успели закончить при жизни Фирнада. И обязательно заделает тайный ход. С исчезновением мальчишки, женщина успела не единожды пожалеть, что опрометчиво поделилась с ним секретом. Правда, и цена была высока - не скажи Катарина, как тайком проникнуть в неприступный замок, Многоликий потратил бы много больше времени, чтобы сделать то, что сделал в считанные дни.

Таремка убрала эти мысли на потом. Сейчас перед носом маячил неожиданно возгордившийся Рхель. То, что предлагал Ракел, было слишком большой дерзостью. Он хотел не просто расторжения союза с Дасирией - он намекал на то, что Тарем ему нужен не просто союзником, но послушной удойной коровой. Иначе, зачем бы так грубо добивался своего? Четыреста пленников придавали вес его предложению, но самого царя чернили бесчестием почище горячей смолы. И все же, несмотря ни на что, Катарина не спешила принимать решение. Посол - фигур неприкосновенная во все времена, но смерть одного ляжет тенью на Тарем. Леди Ластрик так и видела возмущение магнатов, когда они узнают, что натворила Глава Совета девяти. А если припомнить ее недавнишнюю расправу, да положить на слухи, будто Первая леди-магнат взялась за кровавую жатву… Катарина догадывалась, что в этот раз ей придется применить все свое красноречие, чтобы заставить Совет склониться к тому решению, которое примет она. Знать бы только, как оно будет лучше. Не сделать опрометчивый шаг, но и не остаться с носом.

Ночь Катарина коротала с бессонницей. Небо заглядывало в маленькие оконца, хвастаясь дорогими каменьями звезд, луна таращилась, словно надзиратель, а Катарина вздрагивала от каждого шороха. В конце концов, не выдержав тишины, таремка позвала рабыню и отправила ее с запиской Вилту. Лекарь явился вскорости - немного сонный и взлохмаченный. Впрочем, свое дело он исполнил хорошо и, измученная его ласками, Катарина все-таки уснула. Ей снился Фиранд. Брат стоял на пороге комнаты и густо мочил пол собственной кровью. Одной рукой он придерживал зев раскроенной глотки, а в другой сжимал какую-то тряпку. Он протягивал ее Катарине, и будто бы просил о чем-то, но таремка не могла разобрать слов. Отважившись, она взяла лоскут и развернула его. Проснулась Катарина от того, что тот лоскут оказался стягом Ластриков, и он был мокрым и горячим от крови.

- Свари мне какую-нибудь настойку, - приказала Катарина, как только смогла говорить. Язык, казалось, увеличился вдвое, и она едва ворочала им. - Чтобы в голове просветлело.

- Катарина, ты ли это говоришь? - улыбнулся лекарь. Он лежал на кровати, не потрудившись прикрыться, и его член казался внушительным даже сейчас, когда Вилт выдохся от любовных игр. - Ты - Первая, и нет ничего в Тареме, что тебе не по плечу.

Таремка поднялась, суетливо набросила на плечи накидку из лисьих шкурок - тело ее старело, и Катарине не хотелось, чтоб молодой лекарь мог посчитать все складки и морщины на бедрах. В постели, когда в комнате сумрак, она чувствовала себя уютнее, чем при свете дня.

- Есть, - сказала она грубее, чем собиралась. Сейчас, когда плоть насытилась, Вилт раздражал одним своим присутствием. Катарине казалось, что у него сто сотен глаз, и все они предназначены для того, чтобы разоблачить ее старость. - Приготовь мне что-нибудь, да поскорее, и пришли с рабыней - сам не приходи.

Она недвусмысленно перевела взгляд на дверь. Лекарь быстро оделся и покинул комнату, а Катарина отдалась в руки двух своих прислужниц. Рабы натаскали воды в ванну, и таремка вдоволь погрела кости.

Чуть позже, прибыл гонец из зала Совета, с сообщением, что прибыло шестеро магнатов. Катарина дала прислужницам зачесать себе волосы, и, приняв из рук одной накидку, покинула комнату. Вилт нагнал госпожу уже в главной галерее. Лекарь сунул таремке склянку и велел пить по два глотка за раз. Катарина выпила тут же, при нем. Варево было еще теплым и густым, будто кисель.

- Сделай так, чтоб пленник наш заговорил, - приказала она, пряча бутылочку в кошель у пояса. - Прежний лекарь умел такие снадобья варить, что мясник моего брата без работы остался.

Лекарь кивнул. И прибавил, едва слышно:

- Нынче гостье твоего племянника нездоровиться, госпожа. Глядел ее - кровит она.

Таремка, услыхав такую новость, повеселела. Что ж, одной заботой меньше с плеч. Как только дасирийская девка покинет замок, придет черед подумать, как поступить с Руфусом. Пока мальчишка был занят причинным местом своей новой шлюхи, он не совал нос ни в какие дела, но таремка не хотела давать ему повод заинтересоваться своей долей наследства. Надвое делить Катарина не собиралась, но и проливать еще одну родную кровь не хотела. Перед тем, как выйти, леди Ластрик подумала, что у какого-нибудь Цветочника можно будет купить парочку сговорчивых, но целомудренных дев, чтоб те не дали Руфусу опомниться.

Усталость бессонной ночи все-таки нагнала леди Ластрик на полпути к цитадели, где собирался Совет девяти. Не помогло даже зелье Вилта. Таремка пообщеада себе только дать отдых глазам, прикрыть не на долго, отдохнуть. А очнулась от толчка - паланкин остановился. Через мгновение между занавесями мелькнула тень, и капитан сообщил, что они прибыли к цитадели. Он же подал Катарине руку и помог выйти из носилок. Таремка осторожно, будто промокала невидимые слезы отрезом шелка, потерла зудящие веки, и поднялась по ступеням. Траур по Фиранду еще не закончился; магнаты должны увидеть ее скорбящей, убитой горем, но не сломленной.

К моменту, когда ее нога переступила порог зала совета, все магнаты сидели на своих местах. Завидев Катарину, они не сразу спохватились, и повставали только, когда Пантарк первым схватился с места. Катарина осадила их магнатов жестом руки и велела садиться. И, заняв место во главе стола, принялась рассказывать, с какими письмами явились послы Рхеля. Неприминула рассказать, что случилось с Офой. Магнаты зашевелились, заохали: кто-то посылал проклятия на голову Ракела, кто-то поднимал взгляд к небесам, а кто-то лениво бормотал, что все это - выдумка. Только Пантарк молчаливо глядел Катарине в рот, готовый повторить за ней следом. Таремка подумала, что как только в Серединные земли придет мир, и надобность в шпионах отпадет, она обязательно найдет способ избавиться от этого шептуна.

-Мы б знали, если бы в Офе сталось то, о чем ты тут говоришь, Катарина, - сказал, поднимаясь, Второй магнат. Он был тут чуть не самым толстым, и, чтобы как-то прикрыть огромное брюхо, носил свободные шерстяные одежды без особых изысков. - Я знаю, что ты веришь тому, что видела, но в Цитадели Офы есть несколько ониксовых “глаз”…

- Мальчик, что принес эту весь, сказал, что Цитадель рухнула сразу, - перебила таремца Катарина. - Я пыталась связаться с наместником, но в шаре только туман и тишина. Думаешь, стали бы они молчать просто так?

Толстяк колебался несколько мгновений, а потом сел, побежденный. Ропот пронесся над головами магнатов. Они о чем-то перешептывались, но никто не спешил поделиться своими соображениями с Катариной. Таремке такая отстраненность пришлась не по душе.

- Если вам есть о чем говорить, магнаты, так я требую говорить это в полный голос или молчать вовсе, - пригрозила она. - Пустые разговоры на базаре разводите, если охота есть, а я Совет не для того собирала, чтоб каждому в рот заглядывать.

- Госпожа, зря гневаешься, - миролюбиво заговорил Пятый магнат. Звали мужчину Ордан, и ему принадлежала половина всех ткацких мастерских Тарема. Он осторожничал - смерть Эйрата подарила ему звание Пятого, но в душе Ордан по-прежнему оставался ткачом, четвертым с конца. - Магнаты советуются, решают, как поступить лучше. Если Ракел и вправду держит в заложниках четыре сотни таремцев, тогда разговор с Рхелем иной должен быть.

- Еще когда жив был Фиранд, - начала Катарина, - я часто бывала в Рхеле, с поручениями. Все вы о том знаете. И нет у вас повода не верить моим словам. Если Ракел говорит, что взял пленников - значит, так и есть. И нам об этом неведомо оттого, что Офа около рхельских земель лежит, окружена ими со всех сторон. Вспомните, сколько раз рхельские цари пробовали отнять у Тарема этот ломоть земли? Долго ли им - выживших в застенки, а самим молчок. И совет держать, что за четыре сотни голов у Тарема можно выторговать.

Магнаты дружно закивали, точно болванчики. Катарина, приободрившись, продолжила.

- Ракел прислал послов не просто так - Рхель уже армию собрал, только и ждет, чтоб ответ получить. Сами посудите - через равнину если пойдут, много воинов потеряют. А если Тарем пустит рхельские корабли с воинами - вовсе иной исход может быть.

- Раньше их это не останавливало, - сказал кто-то.

- Раньше меж Дасириец и Рхелем не было Горячей равнины, - ответил Пантарк. Он близоруко щурил глаза, теребил пальцами пестрый лоскут, которым лоб утирал, и суетился, точно крыса. Но он единственный понял слова Катарины. - Да и повода не было для войны, с чего соваться в чужие земли. Помножьте все это на тысячные армии дасирийцев, и их славных военачальников - кто ж против великана с соломенным мечом пойдет? Теперь - иное дело. Дасирия слабая, дышит в пол силы, военачальники, которые не к Гартису пошли, попрятались. Да еще и разоблачили их в сговоре - на такие слова нужно отвечать, чтоб после не стыдиться предкам в глаза смотреть.

- Всем известно, зачем император шакала в застенки бросил, - проворчал толстяк. - Шиалистан в народе любим был, опасно такого около себя держать - мало ли что. Вот и придумали непойми что.

- Глупость придумали, - пискнул Пантарк. - Прости, госпожа моя, за такие слова, да только не идет мне из головы мысль - зачем Нимлису повод для войны давать? Не та теперь Дасирия, чтоб воевать. Поветрие никуда не девалось.

Катарина кивнула, сморгнула туман усталости, и выпила несколько глотков из склянки. На языке стало липко, но варево растеклось по нутру горечью, от которой в голове распогодилось.

- Нимлиса не зря полудурком называли, - хохотнул Девятый из магнатов.

В Совет он пришел недавно, перед тем заплатив Катарине тысячу кратов, чтоб она поддержала его, а не старика, который одной ногой стоял в могиле. Новый магнат был молод, умен и складно говорил, да только не всегда думал, перед тем, как сказать. Но сейчас его слова повеселили всех - магнаты смеялись осторожно, в кулаки. Все, кроме Катарины.

- Видать, боги, когда оживили его, позабыли ума вложить в голову-то, - продолжал ерничать Девятый. - Вот и делает, не подумавши.

- Как и ты,- зашипела Катарина, приподнимаясь. - Говоришь, лишь бы сказать. Молод еще, не дорос в рожи плевать тому, у кого по десять кулаков на один твой.

Магнат поджал губы и умолк.

- Не Нимлис Дасирией правит, а те Хранители, которые себя за божьих избранников выдают. Что за люди, откуда пришли - неведомо, но их рты императору нашептывают, что делать и как говорить. Вот им-то, как раз, может и с руки двух баранов лбами столкнуть.

Магнаты снова закивали, приговаривая: “Согласен”, “Так и есть”, “Верно говоришь, госпожа”.

- Может, рхельцы они? - предположил Пантарк.

- Что толку гадать? - закряхтел грузный Третий. Он тяжело сопел, и всеми силами старался не подать виду, что не может пристроить свой толстый зад так, чтобы удобнее было сидеть. Потому то и дело ерзал, и чаще других слово брал. - Сколько уж император на троне сидит? А никакой вести в Тарем не дал, ни слова не отписал.

- Вырождается империя, - подхватил кто-то, - за старые союзы не держатся. Может, вовремя Ракел подоспел со своими предложениями?

В круглом зале зазвенела тишина. Катарина слышала каждый вдох, каждый шорох. Казалось, на лбах собравшихся проступили их мысли. Все боялись потерять защитника, за спину которого прятались многие годы. Тарем силен, но насколько хватит той силы, если Рхель город окружит? В минувшие времена, Рхель пытался брать город осадой, но тогда рхельцы были обескровлены затяжной войной с Дасирией. Тарем выстоял, но выстоит ли теперь? Катарина склонялась к мысли, что шансы на благоприятный исход следует делить дважды пополам. В лучшем случае.

- В Дасирии нынче много советчиков, - начала она осторожно. Путь, на который леди Ластрик собиралась ступить, был скользким, как замерзшая река, и крутым, как горный склон. Катарина знала, чтое сли слова не убедят Совет, они никогда не примут ее предложение. А надо, чтоб приняли, неприменно. - Не оттого Нимлис молчит, что сказать ему нечего, а оттого, что за него говорят нынче другие, пришлые. Другое дело, будь около императора люди опытные, за старые времена радеющие. Те, которые знают, что в союзе с Рхелем, Тарем будет младшим битым братом, а с Дасирийской империей - шеей, которая головой вертит.

Магнаты молчали, хмурили лбы и усердно сопели.

- Ракел чует, что за спиной Дасирии Тарему теперь небезопасно, вот и давит, ждет, что сломаемся. Да только каждый торговец Тарема знает, что самые хорошие барыши берут из-под полы, а порченый виноград никто гнилью вверх не кладет. Нужно Ракела за нос поводить, а самим тем временем сделать так, чтоб около Нимлиса не было неугодных нам людей.

- И как ты собираешься прибрать божьх избранников, госпожа? - промокнув блестящий от пота лоб, спросил Третий магнат.

- Братья Послествета, слыхала, горазды сорняки пропалывать…

- Чур тебя, госпожа! - схватился с места Ордан.

- Сядь, Ордан, - велела она и холодила его взглядом, пока мужчина не покорился. - Знаю, что не всем по душе моя затея, только выбор у Тарема невелик. А если все сложится, так остается в выигрыше, с какой стороны не глянь. Боги смилостивятся, поветрие насытится, а Тарем станет Дасирии советником. Само время подсказывает, что пробил час менять старые устои. Хотят дасирийцы видеть на злотом троне наследника от крови Гирама - будет он им. На парадах красоваться и маршах. А заправлять будут Хранители. Те, которые взамен нынешних придут.

- Так-то они и дались себя общипать, - засомневался толстяк.

- Будто спрашивать нужно, - снова встрял молодой Девятый. - Верно госпожа Катарина говорит.

- А ты бы мамкино молоко подотри сперва, - осадил его Ордан.

Катарина залпом допила остатки травяного варева, промокнула губы тыльной стороной ладони и встряла, пока спорщики не вцепились друг другу в глотки.

- Ордан и остальные, - она обвела магнатов взглядом, - я понимаю, какое непотребное и богам неугодное дело предлагаю, только иного выбора у Тарема нет. Вспомните, что каждый из нас, принимая клятвы, первый раз сунув голову в ярмо магната, обещает - верно и не щадя себя служить Тарему. Мне самой не по душе такая мера, но ради блага Тарема я готова продать Гартису всю себя. Пусть после спрашивает, что да как, и сам рассудит, сверх меры я делала или во благо, а сейчас - чего гадать? Только время зря теряем. Ракел не станет ждать, ответ ему отписать нынче же нужно.

Таремцы взялись совещаться. Леди Ластрик, воспользовавшись короткой передышкой, прикрыла глаза. Стоило придумать план на тот случай, если Совет примет иное решение и займет сторону нового союза. Катарина не видела Тарем под пяткой Рхеля, и видеть не желала. Понимала таремка и то, что в ответ на ее упрямство и попытки навязать свою волю поперек их решения, магнаты могут взбунтоваться. От того, чтоб скинуть Первого магната, остальных восьмерых удерживает зависть и жадность - каждый видит во главе Совета только себя, и пожалеет свой голос за другого. Но если Катарина станет давить - кто знает, не перевесит ли их самолюбие чувство безопасности. Каждый трясся над скарбом, словно первородка над младенцем. Таремка вглядывалась в их багряные от жаркого спора лица, и пыталась угадать, кто продаст своих в обмен на защиту. Продать мог всякий - сомнение не оставалось, и Катарине сделалось неуютно до дрожи. А что, если какого-то Рхель уже успел купить? Если она проглядела, если ее шептуны не заметили измены, и даже вездесущий проныра Пантарк не прознал про сговор? А, может, его-то Ракел и купил?

Магнаты все спорили, стараясь перекричать друг друга, а Катарину донимал нервный зуд. Она изо всех сил вцепилась в подлокотники кресла, скребла лакированную поверхность и ждала, когда толстосумы договорятся. Когда, наконец, слово взял Второй - лысый, но моложавый мужчина, с перешибленным носом - таремка вытянулась всей спиной, будто на пыточном станке.

- Ракелу отписать нужно, что Тарем не против пойти на переговоры, но нам надобны все условия, а не кот в мешке. - Он потрогал себя за гладкий череп, словно искал там чуб. - А Тарем, тем временем, снарядит сколько-то смекалистых и верных людей, чтоб она заняли место около императора Нимлиса.

- Означает ли это, что Совет девяти дает мне право просить братьев Послесвета совершить кое-что во благо Тарема?

Магнаты молчаливо пересматривались, ждали, кому станет духу первым произнести это вслух. Слизняки, думала Катарина, мысленно плюя на их слабость. Никому не хочется первым язык марать, все ждут, когда другой подставится. Неужели думают, что Гартис с остальных не спросит?

- Молчание - дороже золота, - сказала таремка, поднимаясь. Пусть видят, что она не робкого десятка, пусть сейчас до конца поймут, кто над всеми ними. - Я сама подыщу людей, которым смогу доверять. Они займут места прежних Нимлисовых Хранителей. Полагаю, у магнатов нет повода сомневаться в моих словах.

“Нет, нет!” - загалдели они, будто сейчас только вспомнили, на что им языки.

- Через неделю я представлю их Совету, - бросила подачку Катарина. - Об остальном позаботятся верные мне люди.

Арэн

В первый день, пока они пользовались гостеприимством Тана, дасиреиц нарочно подолгу околачивался на внутреннем дворе, пытаясь высмотреть среди остальных рабов ту, которая встретилась ему на пути к дому торговца. Но рабыня как сквозь землю провалилась. В конце концов, утомленый долгими днями скачки и жарой, дасириец отправился спасть. Драконоезд побрезговал гостеприимством иджальца и отправился спать на конюшню - лошадей Синна не любил, но спать под одной крышей с иджальем ему не позволяла кровь. Арэн предупредил его, что выгораживать не станет, если тот вздумает задирать хозяйских слуг. Синна выслушал и молча ушел. Что творилось в его бритой голове, дасириец так и не узнал.

Хозяин не гнал их, но Арэн не стал злоупотреблять его терпением. Разузнав у радушного хозяина о ближайшем постоялом дворе, они с драконоездом покинули Тана на рассвете. Город уже гудел, и улицы заполонили стада идущей на выпас скотины. Козий горох густо устилал улицы, и Синна морщился всякий раз, когда его конь попадал в него копытами. Постоялый двор, куда направил их иджалец, располагался всего в нескольких кварталах ниже, около рынка. Торговцы, рвущие глотку над своими товарами, успели надоесть в первые же несколько мгновений, но дасириец решил остановиться именно здесь. Еще перед выездом решил во чтобы-то ни стало повидаться с рабыней и пораспросить ее. И, если впрямь окажется, что ребенка Сиранны убил ее прежний господин, или младенец скончался каким-нибудь иным способом, покинуть Иджал без зазрения совести. Надежда отыскать принцессу, ее наследника или саму принцессу и раньше едва дышала, но после рассказа Тана дасириец вовсе разуверился. Таремка хотела доказательства - он и добудет. Но искать призрака не станет.

Постоялый двор назывался “Змеиная нора” и убранством своим не радовал. Внутри было сухо, будто в порожнем колодце, воздух стоял спертый и до одури горчил. Тесный зал на пять столов почти полностью утонул в тени - света маленьких окон едва хватало, чтоб разогнать мрак. Дасириец успел заметить, что в здешних краях окна делали крохотными, а двери - узкими. Но пол все равно оставался густо припорошен песком. Он противно поскрипывал под сандалиями все время, пока дасириец шел до свободного стола. Не успели они с драконоездом сесть, как на встречу вышел хозяин и довольно грубо поинтересовался, чего гостям надобно. Цена за две комнаты была невысокой, а за еду содрали втридорога. Пока иджальцы чахли нат своими припасами, голод в стране жирел. Комнаты оказались крохотными - пять шагов от постели до двери, сундуки для поклажи и на том все убранство. Арэн быстро переоделся - благо, накануне разжился у Тана местной одежей - и вышел, оставив драконоезда отсыпаться и стеречь добро. Тот не возражал. Перекусив овсяными лепешками и запеченными в глине баклажанами, дасириец вышел прогуляться.

День перевалил за полдень, и Арэн рассчитывал подкараулить рабыню около дома Тана. Сколько времени он околачивался поблизости - дасириец догадывался смутно. Но когда солнце покатилось к горизонту, вернулся в гостиницу и, не поевши, свалился в постель, измотанный жарой.

Очнулся он от дружного козьего блеяния. В полукруге окна занимался рассвет и в лучах новорожденного солнца густо курились песчинки.

Синну он нашел позже. В главном зале. Драконоезд сидел в самом углу, и озирался, словно ждал удара в спину. Когда служка поставила перед ним поднос, драконоезд сделал вид, что не так уж и голоден. Но, стоило девушке отойти, набросился на еду. Дасирийцу местная пища пришлась не по вкусу - с утра крутило живот, и Арэн предпочел позавтракать стаканом козьего молока и черствыми картофельными лепешками. Голод никуда не девался, но Арэн надеялся, что хворь отступит и ему не придется просидеть в съемной комнате весь день.

- Отчего мы не возвращаемся? - угрюмо сербая похлебку прямо из миски, спросил иджалец. - Сидим в проклятых песках, точно на привязи.

- Дела у меня есть, - ответил Арэн. С тех пор, как кони покинули дасирийские земли, драконоезд впервые проявил интерес. Раньше ему словно и дела не было, чего ради они отправились в такую даль. Дасирийца его безразличие вполне устраивало.

- Проку нет здесь штаны протирать, - неожиданно взбунтовался драконоезд. Он отодвинул миску, с вызовом посмотрел на Арэна. - Слыхал я, как вчера разговоры ходили, будто кхашар правителю готовят. Если и в этот раз боги его не примут, тогда беда для всех. Лучше убираться, чем в чужой земле помереть.

Дасириец недоуменно уставился на спутника.

- Боишься? - спросил с вызовом.

Иджалец пожал плечами, совсем как в тот день, когда они впервые столкнулись с Пророчицей. Тогда Синна не спешил соваться на выручку остальным, берег свою жизнь и не видел стыда в том, чтоб спрятаться до лучшего времени. Сейчас на его смуглом лице появилось точь-в-точь такое же безразличие.

- Не боится только тот, у кого души нет,- заметил драконоез после короткой паузы.

- Тогда лучше вспомни свои клятвы в следующий раз, когда соберешься поучать меня.

Синна снова дернул плечами. Не успел дасириец снова открыть рот, как к их столу пододвинулся парень. Он стоял сгорбившись, вжимал голову в плечи и то и дело дергал себя за припорошенные песком волосы. Арэн потянулся за мошной, намереваясь сунуть попрошайке медяк, но тот, вдруг, засуетился.

- Господин, не прими за грубость… - в полголоса заговорил он, - я за вами два дня хожу - если вы мне не поможете - пропаду.

- Прочь пошел, - отбрил попрошайку Арэн.

Парень больше прежнего втянул голову в плечи, но не шелохнулся. Он топтался около стола, словно голодный кот возле двери мясной лавки. Дасириец швырнул ему монету, но попрошайка даже не глянул на нее. Медяк тут же подхватила служка, покосилась на дасирийца, и, не найдя возражения, сунула добычу в карман передника.

- Мне деньги не надобны, господин, - снова заговорил попрошайка. - А если поможешь в моей беде, так я тебе столько кратов отсыплю, сколько ты сам весишь.

После таких слов даже невозмутимый Синна гоготнул. Впрочем, улыбка на его загорелом лице тут же сменилась угрозой. Он собрал кулак, готовый в любой момент поучить парня тумаками, но дасириец остановил его, и с интересом осмотрел попрошайку. Темнокожий, не такой черный, как эфратийцы, но и много темнее бронзовых иджальцев. Нос глядит на сторону и на нем свежий и плохо зашитый рубец от меча, под глазом - синяк. Росту в парне мало - Арэн прикинул, что мальчишка головы на две ниже его самого. Одежда, штопанная и не по размеру, однако, выглядит стиранной.

- Как звать тебя?

- Алук, - охотно назвался попрошайка.

- А золото ты, Алук, стало быть, в своем замке прячешь? - поинтересовался дасириец, не скрывая насмешки.

- Нет, господин, - серьезно ответил парень. - Мне золотой рудник обещан, в дасирийских землях. Но самому мне туда никак не добраться.

Золотой рудник? Арэн мысленно назвал парня малоумным и отвернулся. Но тот, словно услыхав в его словах надежду, уселся за стол, и, прежде чем мужчины успели опомниться, затараторил:

- Не вру, я господин! - громким шепотом оправдывался он. - Пусть меня наш правитель покарает своим золотым огнем, если хоть слово неправды сказал. - И затих, будто давал незнакомцам проверить, что на его голову не падет карающее пламя.

- Откуда у тебя золотому руднику взяться? - переспросил Арэн. В слова парня верилось с трудом, но его история заинтересовала дасирийца. В конце концов, что дурного станется, если послушать местных балаболов? С чем голодранец пришел - с тем и уйдет, но к скудной еде добрая байка - самая хорошая приправа.

Парень сглотнул. Над его бровями проступил пот. Он осмотрелся, вытер лоб рукавом, и, наклонившись к Арэну, заговорил.

- Джан у меня есть, господин.

Арэн непонимающе вскинул брови. Мальчишка молчал, по его лицу было видно, что он и подумать не может, что кому-то невдомек кто или что такое этот джан. На выручки пришел Синна. Драконоед нахмурился и ухватил парня за шиворот. Попрошайка пискнул, попытался вывернуться, но не смог.

- Синна, не тронь его, - приказал дасириец. Драконоезд нехотя разжал кулак. Алук, почуяв свободу, приободрился, поправил одежу, но из-за стола не ушел.

- Джаны - неупокоенные духи, - сказал Синна голосом, напомнившим Арэну скрип песка под подошвами. - Они свободны. Тысяча кар грозит тому, кто поймает джана и отнимет у него свободу. И на этом свете, и в мертвом царстве.

- Не я его ловил! - горячо возразил Алук. Его выкрик привлек внимание двух единственных посетителей. Они прекратили жевать и уставились на паренька. Алук умолк, стал яростно хватать себя за криво обстриженные волосы. Лохмы так выгорели на солнце, что их прежний цвет угадывался с трудом.

- Господин, на меня погляди и скажи - неужто я похож на волшебника какого, чтоб мне по силам было джана поймать? - взмолился парень. - Хозяин мой взялся дом перестраивать, часть стен снесли, под ними нашли старые закрома, хламом полные. Мне приказала убрать все, чтоб порядок был. Алуку говорят делать - Алук делает, - оправдывался он. - Среди того хлама камень и нашел. Только тронул - а он как вспыхнет!

Мужики за их спинами зашушукались, старательно делая вид, что заняты своим разговором. Но дасириец видел, что они то и дело поворачивают головы, прислушиваются. Дасириец толчком заставил парня подняться и чуть не силой вытолкал его за дверь. Синна нагнал их на улице. Алук скулил и просил пощады, но Арэн волочил парня вперед, не обращая внимания на протесты. Затолкав иджальца в переулок, приказал молчать, пока не велено будет другого.

- Без лишних ушей говорить попроще, - сказал дасириец.

Алук закивал, поддакивая. Его выпученные, словно у рыбы глаза, смотрели на Арэна с немой надеждой.

- Заново поясни - кто такой этот джан? - Дасириец вопросительно посмотрел на драконоезда.

- Свободный дух. Мой народ верит, что джаны - великие грешники, которым хозяин мертвого царства не дал переродиться. Их души темны и коварны. Гартис нарочно выпускает их, чтоб чернили людские мысли. Человеку простому джана ни за что не поймать. - Тут он замолчал и окинул иджальца презрительным взглядом.

- Не я его ловил, не я, - твердил перепуганный парень.

- А для чего они надобны, словленные? - Арэн чувствовал себя ребенком, который спрашивает у мамки, как на свет появился.

- Говорят, что за свою свободу, джан исполнит два самых заветных желания, - пробормотал иджалец.

- Сказки, - бросил дасириец, но не нашел в лицах Алука и Синны поддержки.

- Правда это, своими глазами видел. В племени моем шаманка была, много чар знала. Вот однажды джана и поймала. Так он ее молодой сделал, будто время вспять вернул. Да только на то они и коварные духи, чтоб всякие опрометчивые желания на свой лад переиначивают. Вот она-то молодой стала будто, а годы никуда не делись. Так и ходила кривая и хромая, да все жаловалась, что кости ноют. Померла вскорости.

Арэн устало потер переносицу, мысленно вернул разговор вспять, запоминая.

- У тебя-то какая беда? - перевел взгляд на Алука.

- В дасирийские земли мне надобно, - вскинулся парень. - Там то золото, которое я у джана просил. А он, полное брюхо отравленный змей ему, переиначил на свой лад. Я богатство просил, а не скитания по свету. Но теперь-то… - Алук хватанул рукой воздух.

Арэн успел заметить, что ладонь у него мозолистая.

“Отчего он нас про дасирийские земли пришел просить?” - соображал дасириец, пользуясь молчанием парня. Едва они с Синной вышли из портала, договорились нигде не упоминать, откуда едут. Узнай кто-то, что они дасирийцы - и ворот бы не открыли, да еще и собак бы стравили. Паренек же пришел будто точно знал, кто такие. В душу закралась мысль о шпионе. Тан говорил, что про принцессу спрашивали рхельцы. Вполне возможно, что они же и выследили их с Синной, и подослали своего человека. С другой стороны - руки у парня и правда натруженные, говорит неряшливо, неграмотно.

- С чего ты взял, что нам с рабом охота будет таскаться?

- Я видел вас в доме моего господина. Про вас прислужники потом шептались, что люди вы хорошие.

Арэн с трудом представлял, за какие заслуги его посчитала “хорошим”, но переспрашивать не стал.

- Господин, я заплачу, клянусь вам именем нашего правителя! - он смотрел на дасирийца с такой мольбой, что, казалось, получив отказ - рассыплется, словно песочный замок. - У меня сейчас нет ни крата на наемника в подмогу, а сам я пропаду, я мира не знаю. А вы из благородных, если слово дадите - сдержите его, не то, что другие.

- Золото, говоришь… - Арэн делал вид, что раздумывает, а сам соображал, как лучше поступить.

Парень, если и врал, делал это умело - комар носа не подточит. Но если Алука в самом деле подослали рхельцы, тогда умнее оставить его около себя. По крайней мере так-то он, Арэн, сможет приглядывать за своим соглядатаем. И, кто знает, может даже выйти на его нанимателей.

- Золото, - следом повторил иджалец.

- А с чего ты взял, что мы в дасирийские земли путь держим? Туда только ненормальные стануть соваться в такое-то пекло.

- Господин, так я просить вас хотел меня довезти. В замок Алгар. Джан сказал, что там теперь мои богатства. Если обману - так и голову с меня снимите, что хотите делайте, хоть душу вытрясите - все приму. Только не оставляйте меня в моей беде. - Он вцепился Арэну в руку, словно клещ, и остервенело тряс, словно от этого зависело, согласиться ли дасириец помочь.

Замок, про который говорил иджалец, находился в самых северных от Иштара землях. Замок Алгар давным-давно превратился в руины, еще в те времена, когда на Дасирию нещадно сунули дшиверские варвары. Алгар не выдержал натиска дшиверцев - всех людей сожгли, а после предали огню и каменные стены. На месте замка остались только обгорелые развалины. Места там были дики, неприглядные. Разбив дшиверцев, Гирам приказал построить несколько фортов у самой границы, на случай, если недобитки варваров снова поднимут головы. Но земли, в конце-концов, все равно запустели. Покопавшись в памяти, Арэн вспомнил, что горы в тех краях есть, но о том, чтобы в них водилось золото, слышал впервые.

- Речь будто бы о двух желаниях шла, - вспомнил дасириец.

Алук как-то сразу стушевался, опустил взгляд. Было видно, что истратил он их оба, и оба без пользы. И жалеет о поспешности.

- Что хоть загадал? - через ухмылку спросил Арэн.

Иджалец мялся, открывал и закрывал рот, но не проронил ни звука. Дасириец мысленно махнул на него рукой - харст с ним, пусть носиться со своими секретами, если, конечно, не придумывает все на ходу, чтоб мозги запудрить. Арэн вспомнил, как Миэ попрекала его за простодушие. Что ж, самое время прикинуться олухом.

- На золото сговорились, - он по свойски хлопнул оборванца по плечу. - Только в дасирийской земле теперь поветрие. В волчьей пасти безопаснее, чем там.

- Все равно, - стоял на своем парень. - Лучше уж пропасть, чем рабом век доживать.

- Так ехал бы в Алексию, - предложил Арэн, не сильно надеясь, что иджалец прислушается к совету. - Парень ты молодой, крепкий, если руки из нужного места выросли, можешь себя неплохо продать. А там рабы хорошо живут, долго не засиживаются в неволе.

Алук насупился, свел брови. Чем дальше, тем больше он казался настоящим рабом, а не чьим-то шпионом, но дасириец не дал себя обмануть. Воспоминания о Раше и его вранье сидели в дасирийце слишком глубоко, чтобы не саднить всякий раз, когда на пути попадался предатель. Или тот, кто мог им быть.

- Я в рабстве вдоволь насиделся, - засопел Алук., комкая рукава халата. - Родился невольным, а умирать хочу в своем доме, в сытости и счастливой старости.

- А как ты от господина своего собрался сбежать? - В Дасирии беглым рабам отнимали ноги, реже - изводили плеткой до полусмерти. Арэн сомневался, что в Иджале к беглым относились мягче.

- Как-нибудь, - пожал плечами парень. На его лице угадывалось безразличие.

“Хорош же я буду, разгуливая по городу в компании беглого раба”, - подумал Арэн. И в который раз напомнил себе, что все это, вероятно, фарс. Для встречи с рабыней появился еще один повод - если парень и вправду всю жизнь в рабстве у Тана, то она не может не помнить его. Но и это не отменяло факта, что мальчишку могли “купить” недавно.

- Мы в городе останемся еще на несколько дней, после отправимся в Дасирийские земли, раз сговорились. Жди нас за восточными воротами - еще не хватало, чтоб меня вором заклеймили. - Арэн старался говорить как можно серьезнее, но настороженность сделала язык деревянным, а речь - резкой.

Парень мгновение или два смотрел на него своими выпученными глазами, и продолжал остервенело тормошить края рукавов. Поняв, что с ним не шутят, улыбнулся во весь рот, показывая желтые, но крепкие зубы.

- Господин, о, господин… - бормотал он, словно не верил услышаному.

- Вон иди, - отшил его дасириец. - Если на третий рассвет не явишься в указанное место - на себя пеняй, ждать не стану.

Уходя, дасириец слышал благодарное бормотание в спину.

- Дурное дело с иджальцами связываться, - не глядя на Арэна, сказа драконоезд. Его бритая голова влажно поблескивала даже в тени. - Раб он и рабом останется.

- А мне с ним не хлебать из одного котла, - огрызнулся дасириец.

На это драконоезд смолчал. Остаток дня дасириец без пользы слонялся неподалеку от дома Тана. Арэн почти не сомневался, что старуха не скажет ничего полезного, но, памятуя таремкины слова, собирался сделать все как следует. Чтоб после у нее не было повода отозвать подаренных наемников. К концу дня дасириец так накрутил себя, что едва сдержался, чтоб не послать все в харстову задницу и не вернутся домой. В памяти мелькали уставшие воины, которые провожали своего господина. Они не знали, какая нужда заставила Арэна покинуть замок, но дасириец чувствовал их недоумение и обиду. Что сказать им по возвращении? Без принцессы, с пустыми руками?

Когда он уже отчаялся и мысленно махнул на все рукой, его окликнул старушечий голос:

- Ты чего, добрый господин, около дома пороги обиваешь, а в гости не заходишь? - Иджалка смотрела на него с нескрываемым подозрением. На ее локте висела корзина, наполовину полная яйцами, а от самой рабыни разило куриным пометом. Должно быть, она возвращалась с птичьего рынка - Арэн нет-нет, да и слышал разговоры, будто в Иджале даже куры перестали нестись. Приезжие торговцы загибали цены втридорога, но их товары расходились быстрее чиха.

- Поговорить с тобой хочу, - честно ответил дасириец.

- Какие разговоры между рабой и господином? - Она попыталась уйти, но Арэн оказался ловчее и загородил старухе дорогу. Она что-то проворчала насчет неприличного того, что не пристало господину так себя вести с чужим добром, но дасириец пропустил слова мимо ушей.

- Я про ту рабыню знать хочу. - Арэн постарался прижать своим словам убедительности. - Столько дорог ради этого скоротал, не откажи. Прошу я не много - слова веса не имею и за пояс их не заткнуть, зато заплачу слишком.

- Слишком языкатым помела отрезают и собакам скармливают, - беззлобно огрызнулась рабыня.

- Я щедро заплачу за каждое слово. - Он выудил из кошелька крат, повертел монетой около сморщенного носа.

Арэн видел, что расспросы доставляют старой беспокойство, но золото развязывало ей язык получше палача. Она по-крысиному жадно хватала монеты и прятала куда-то в складки потрепанной юбки.

- Чего знать-то хочешь, господин хороший? Только время мое короче мышиного хвоста, некогда с тобой беседу вести.

- Расскажи про рабыню. Она от родильного бремени освободилась?

Старуха кивнула, облизнула губы, алчно поглядывая на кошель. Дасириец нарочно его выпятил, рассчитывая, что жадность разговорит ее. За золотой каждый раб даст себя пороть дважды на дню.

- Родила твоя девка. Своими глазами видела, как вода у нее отошла. Потом какая-то из рабынь ребенка приняла. Твоя эта оглашенная на ребенка даже не глянула, отвернулась и скулить начала. Спросили ее, каким именем младенца назвать, так она и того не сказала. Плакала и себя жалела, сказала, что ребенка видеть не хочет, пусть с глаз подальше его заберут.

- Кого родила? Что с ребенком сталось? - Арэн посулил новым кратом, рабыня сцапала и его, но говорить не спешила. - Ну?! - зарычал дасириец.

- Мальчишку. А что с ним дальше случилось - не знаю я, господин. Пожар приключился. Как раз в ту ночь. У нас накануне еще одна рабыню родила двойню, да только ребенок один помер. Молока у нее много осталось, вот ей ничейного малышка и сунули. П когда пожар случился, рабыня та сгорела.

- А дети? - Арэн напрягся, ожидая ответа и боясь его услышать.

- Не знаю, господин. Кутерьма началась такая, что до детей никому дела не было. А на следующий день господину рабов привезли, все больше девок молодых, двое из них тоже с детьми малыми были. А младенцы они, господин, все на одно лицо, не разобрать, где чей. Старый хозяин побивался, когда прознал, что сгорела она, та, о которой ты меня выспрашиваешь. Только сдается мне… - Тут рабыня умолкла, поглядывая на кошелек. Арэн безропотно протянул третью монету. - Никто мертвой ту рабыню не видел, так я тебе скажу. Мы тогда нескольких покойником не досчитались. Может, и вправду Гартис ее забрал, а, может, сбежала она. Тут не скажу тебе правды - не знаю.

- А что с детьми сталось? Где они теперь? - Арэн подумал, что ее последнее откровение целого крата не стоило, но махнул на это рукой. Так хоть будет о чем Катарине докладывать.

- Одного лихорадка забрала вскорости, еще один помер через год - свалился со ступеней и шею свернул. Одного новый господин недавно пожаловал милостью стать свободным. Пусть боги и Златоликий хранят господина и посылают ему несокрушимое здоровье и прочие блага.

- Стало быть, остался один?

- Так и есть, Алуком его кличут. Балбес еще тот - вроде и руки при нем, не кривой и не хромой, а за что не возьмется, все невпопад делает. Помню, свалился он как-то с лестницы, когда урожай хозяйских фиг собирали. Так башкой приложился, что после того еще страньше себя вести стал.

Алук, про себя повторил дасириец. Коротышка голодранец, который про джайна твердил и просил отвести его в дасирийские земли. Арэну совпадение показалось слишком притянутым.

- Так я тебе скажу, господин, - старая рабыня перевесила корзину на другой локоть, - если ты ищешь мальчишку, который из тела твоей ненаглядной вышел, так на Алука я бы в последнюю очередь думала. Она красавица была такая, что света белого за ней не углядеть, а на рожу этого глянуть - сразу видать, что породы в нем нет. Рабское нутро.

- А что еще о нем скажешь? Не разжился этот Алук, случаем, какими деньгами или вещами дорогими?

- Чур на тебя, - проскрипела иджалка. - Молодой господин щедрый и по-людски к нам всем относится, да только порядки, еще его отцом наведенные, чтит. Рабам не положено никаких денег иметь и подарков принимать не смеют ни от кого, разве что от господина на праздник какой.

- Ты ведь взяла. Хозяйского гнева не боишься?

- Мне старость защита и почет, - выставив подбородок, похвалилась старуха. - А теперь пошла я, пока не хватились.

Дасириец провел ее взглядом, гадая, что делать с полученными знаниями. Принцессу не видели мертвой, но и живой никому на глаза Сиранна не попадалась. В одном старуха права оказалась - такую красоту в рукавице не спрятать. Если только принцесса не потеряла рассудок в своем горе, то убежала с первым же караваном. Кто теперь достанет из рукава фокус и подскажет, в которой стороне искать Гирамову кровь?

Ноги, не торопясь, вели дасирийца до гостиницы. А мысли, между тем, устроили чехарду. Получается, Алук тоже может оказаться наследником? Арэн вспомнил рыбьи глаза попрошайки, его куцую манеру говорить и желтые зубы. После мысленно усадил нескладного темнокожего пацаненка на золотой трон, обрядил в императорские одежды - и скривился в тон своим мыслям. Наверное, коротышка из балагана в скоморошьем колпаке смотрелся бы на троне менее нелепо, чем этот мальчишка. Сбрасывать его со счетов дасириец не собирался - слишком странным вышло его внезапное появление и открывавшаяся истина. Наследницу искали другие, скорее всего - рхельцы. Если они узнали то же, что нынче узнал он, могли подкупить мальчишку. Тот нарочно помелькал перед глазами, напросился в компанию. А по пути, вернее всего, как-нибудь да и заикнется о том, что мол у него видения и все такое прочее, лишь бы навести на нужные мысли. Арэн остановился около лотошницы, выбирая среди ее скудных товаров засахаренные фрукты. Цену торговка просила такую, что разбойники с дороги обзавидовались бы, но дасириец кинул монеты россыпью и выбрал пару сморщенных дынных долек и сразу же сунул одну в рот. Жевались лакомства с трудом, зато перебили неприятный вкус, что остался на языке после разговора с иджалкой.

К тому времени, как он взялся за дверную ручку гостиницы, Арэн убедил себя в том, что мальчишка - шпион. Нашептывает он рхельцам или каким другим хозяевам - тут уверенности не было. Но Арэн похвалил себя за предусмотрительность. По крайней мере теперь мальчишка сам окажется под присмотром. Нет врага безопаснее, чем тот, который думает, что победил. Отцовская мудрость.

Но говорить ли Катарине о своих находках? Дасириец, поскрипывая подошвами по песку, поднялся в их с Синной комнату. И удивился, когда увидел, что драконоезд не сидит в привычной позе - на полу, скрестив ноги коленями наружу - а стоит около окна, обеспокоенный. Кожа на его бритой голове собиралась складками, распрямлялась - и снова собиралась.

- Что случилось? - Аржн осмотрелся по сторонам, не сомневаясь, что увидит мертвого иджальца. И удивился, когда понял, что все вещи лежат на местах. Все, кроме его походной сумки. Ее дасириец нашел в руках драконоезда. - Зачем ты рылся в моих вещах? - проскрипел Арэн.

Черная отрава сомнения медленно вошла под кожу. “Со стороны-то ты шпиона не проглядел, а вот того, что под носом который день - не заметил. Права ты, Миэ, ой как права - не годен я для интриг и заговоров, не годен для политики, будь она неладна”.

- Ты сказал хозяину за еще один день постоя заплатить, - напомнил драконоезд.

Арэн, вспомнив, немного успокоился. Но ненадолго. Синна все-равно выглядел озадаченным.

- Денег я не нашел, - буркнул Синна. - А они вон где, - он кивнул на кошель Арэна.

Дасириец чуть не хлопнул себя по лбу, злясь на собственную рассеянность и, одновременно, радуясь, что зря думал на драконоезда плохое.

- Устал я со всеми этими погонями, - признался дасириец и двинулся в сторону кровати. Скинуть одежу, вытереть пот и спать. Проклятые пески, тощая земля. Насторожился дасириец, когда под сапогом что-то треснуло, и из-под подошвы выпорхнула пестрая сверкающая пыль. - Синна, что ты тут …

Ответ на вопрос он увидел раньше, чем произнес его до конца. Осколки. Мелкая крошка черных, гладких осколков. Некоторые еще хранили остатки дымного тумана, того самого, который появлялся в ониксовых “глазах” после зачарования.

- Сам он выпал, не нарочно я, - пробасил Синна. Не извинялся и не выглядел огорченным. Но лысину скреб и переминался с ноги на ногу, выдавая свое беспокойство.

Арэн поднял первый же подвернувшийся под руку осколок шара и подбросил его на ладони. Облегчение, которое юркнуло в душу, принесло долгожданный покой. Синна, видимо, прочитал что-то в лице дасирийца, потому что как-то сразу приободрился, накинул на лицо привычный сурово-скучающий вид.

- Пусть его, - дасириец переступил через осколки. - Так-то времени больше и подумать есть над чем. А ты, раз порчу сделал, ступай сейчас вниз и позови служку - пусть приберется.

Драконоезд посмотрел на него с нескрываемой обидой, но вина за разбитый шар не дала ему ослушаться.

Арэн, стоило ему остаться одному, подбросил на ладони осколок шара. По крайней мере одной проблемой меньше. Так и так говорить таремке нечего, а к возвращению дасириец наделся притащить ей поганца-шпиона. Все лучше, чем вовсе с пустыми руками.

Раш

Пустая глазница болела и свербела так, словно в нее сыпанули горсть муравьев. Румиец почесал костяшкой повязку, стараясь не переусердствовать - каждое неловкое движение обжигало.

В зале, куда им с Хани было велено явиться, лежал снег, а мороз засеребрил мутные стекла хитрым узором. Весна потерялась где-то на полпути к артумским землям. Когда они с северянкой покидали эти края, снег будто бы уходил, но теперь все здесь снова лежало под белым покровом - холодное, студеное и неприветливое. Но, несмотря на стужу, румиец не замерзал. Огонь жил в нем и иногда Рашу становилось страшно от мысли, что случится, если всей этой мощи станет тесно под его шкурой. Тем более, что с прибытием в Северные земли, он стал беспокойнее, чем прежде. Будто та сущность, что прогнала Шараяну, чуяла близость тварей, рожденных от ее темной магии. Раш видел, как огонь течет по ожогам, чувствовал его злость, словно свою собственную. И, как никто иной, понимал Хани - теперь и в его теле поселилось что-то неведомое. И оно не станет спрашивать, жить Рашу или помереть, когда решит освободиться.

Змий, которого призвала Хани, донес корабль до Моря острого льда. Дух-защитник был настолько древним, что Раш не мог с точностью сказать, где начинается его тело, а где заканчивается. Призрачная сущность клубилась под сотканным из жидкого серебра доспехом, словно пойманный в силки туман. Существо лишь отчасти показалось над водой, и подхватило корабль, словно щепку. Увидав такое, румиец понял, что Хани за такое испытание заплатит большой кровью. Девушка угасла почти сразу, обмякла, но еще бормотала что-то на артумском. Кровь отлила от ее губ, тело стремительно холодело, но дух черпал ее жадно, словно собирался выпить всю, в уплату за то, что посмела потревожить его. Раш прижимал девушку к себе и согревал. Она будто бы стала зимой, а он - огнем посреди заснеженной пустоши. Он давал ей весь огонь, какой был в нем, но северянка только сильнее таяла. Когда тело Хани покрылось коркой инея, кто-то из неудачливых пиратов стал кричать о каре Одноглазого. Несколько та-хирцев сиганули за борт, остальные падали на колени и просили Велаша не карать их за то, что подчинились воле Эрбата. Дальнейшее Раш помнил смутно. Слабость затягивала его, словно топи. Он сопротивлялся из последних сил, до боли кусал губы, но, в конце концов, сгинул в ее ненасытной пасти. Сквозь туман тишины чувствовал, как корабль швыряет из стороны в сторону. Откуда-то, будто из иного мира, доносился шум рваных парусов, а сверху на голову сыпали колючие соленые брызги. Из безвестности его выудило копье. Наконечник вошел в палубу прямо в том месте, где лежала Хани, пришпилив рукав северянки. Раша стошнило морской водой, но он пополз вперед, опустошая свое нутро себе под руки. Тело горело, перед глазами плыло. Он почти не почувствовал боли от вонзившейся в руку стрелы. Только удивился, увидав торчащий в плече наконечник. Не обращая на него внимания, румиец полз дальше. Когда до северянки оставалось всего ничего, корабль повело в сторону. Хани откатилась к борту, Раша приложило спиной об мачту. Перед глазами захороводили разноцветные всполохи. Румиец попытался встать, но судно накренилось, теперь уже в обратную сторону. Послышался треск. Раш успел заметить, что штурвал вертится раскрученным волчком. Корабль все сильнее кренился на левый бок. За бортом поднимались волны, скаля свои черноводные зубы. Раш потерял Хани из виду, когда над головой раздался треск. Следующее, что помнил румиец, был удар. Спина заныла, словно на нее наступил великан. Карманник закричал, попытался вывернуться из-под рухнувшей на него мачты, но не смог. Судно шатало сильнее, но все попытки Раша высвободиться оказались напрасными. Корабль подняло - румиец чувствовал, как живот прилип к хребту. Наверное, его бы снова стошнило, если бы перед тем утроба не вывернула из себя все съеденное. В свете мелькнувшей за облаками молнии, Раш увидел несколько кораблей. Чьи они - разглядеть не удалось. Корабль стремительно понесся вниз. Обломок мачты покатился вперед, только чудом не размозжив румийцу голову. Раш перекатился, обрадовавшись свободе… и тут же услышал свист, который хлестко врезался в лицо. Боль была настолько сильная, что румиец заревел и завыл одновременно. Где-то на грани боли и сознания, приложил ладонь здоровой руки к лицу и успел нащупать тонкое древко. “Стрела”, - успел подумать румиец, прежде чем шагнул в темноту.

Возвращение из тишины далось тяжко. Впереди шагала боль, и волочила румийца по раскаленным углям. Раш мог поклясться, что чувствует, как шкура сползает с него, будто кожура с персика. Румиец задергался, засучил ногами, но его тут же усмирили парой крепких слов. На артумском. Раш не понял ни слова, но хотел поднять руку, чтоб скинуть с глаз что-то вязкое, что мешало видеть. Его тут же схватили за руки.

- Тихо ты, - раздалось на ломанном общем. Слова тараном врезались в голову, встретились с болью и умножились. Левую сторону лица будто поджаривали на слабом огне. Не том, который жил в румийце и почти не причинял вреда. Другой огонь, от которого хотелось окунуться в Острое море по самый пояс.

- Руками-то в рожу не лезь, - предупредил тот же голос.

- Хани… - только и смог сказать он, чувствуя, как боль вернулась за ним, заарканила и снова поволочила по угольям.

- Жива, - отозвался голос. - Пей, - было приказано следом, и между губ румийца сунули медный обод меха. Горло обдало крепким хмелем, но румиец глотал жадно, почти не чувствуя вкуса.

- Ишь, присосался, словно телок к вымени, - со смешком раздался над ухом смутно знакомый голос.

Раш выпил все. В глазах стало светлеть, дымка развеялась. Первое, что увидел - небо. Ярко-синее, до слепоты. Он прищурился на свету, и левая сторона лица снова вспыхнула. Он заскрежетал зубами, сводя челюсти едва ли не до хруста.

- Терпи, - предупредил первый голос.

Лицо натирали мазями. Каждый раз, когда раскаленной кожи касались перепачканные в бальзам пальцы, Раш чувствовал, как сердце заходится в боли. Будто в него вколачивали ржавые гвозди. Но, спустя какое-то время, он вдруг понял, что боль ушла. Лицо занемело. Когда Раш снова смог видеть, понял, что мир переменился. Точнее, переменился только для него. Будто сжался вдвое.

- Я без глаза, да? - спросил зачем-то, и так зная ответ.

- Помолись богам, что только глаз отняли, - задорно ответил знакомый голос. - В руке стрела торчала, рана гноилась долго.

- Долго? - переспросил Раш, пытаясь встать. На этот раз его не держали. Осмотревшись, румиец понял, что лежит на каменном ложе, в самом сердце кольца из мраморных колон. Большая их часть пошла трещинами, но на камне угадывались рунические орнаменты. Рядом, Раш увидел женщину - седую, словно северная сова. Ее волосы были собраны косами, и ветер теребил пестрые амулеты на их концах. Фергайра, догадался Раш. По другую сторону ложа стоял Фьёрн, со свежим шрамом на лбу.

- Дней пять уж, - ответил северянин. - Какого рожна вы на пиратском корыте плавали? - тут же прищурился он.

Раш рассказал, на ходу “занавешивая” историю выдуманными подробностями. Упоминать о Румосе не стоило - в памяти румийца еще сохранилась казнь, свидетелем которой он стал. Казнь матери Хани. Несложно догадаться, что эти дикари сделают с девушкой, если хотя бы заподозрят, что она могла принести в себе часть темной богини. И раньше ее травили и к Гартису толкали, а так-то и подавно. Северянам Раш сказал, что они с Хани сели на корабль в прибрежном вольном городе. В море на них напали пираты, взяли пленниками. После они попали в шторм. Дальше рассказывал, как было. Никто не перебивал его. Только раз, когда дело дошло до призванного Хани духа-охранника, фергайра громче засопела, недовольная.

- Беду могла накликать, - покачала головой седовласая. - Мало, что вас сгубила бы, так и корабли потопить могла, что рядом были.

Раш вопросительно глянул на Фьёрна.

- Целы все, хвала Снежному. А ты, фергайра, не возводи напраслину.

Старух пошмякала сморщенными губами и ничего не ответила.

Хани очнулась только спустя несколько дней. Раш приходил к ней изредка, сидел около кровати и глядел в белое, как снег, лицо. Вокруг ее глаз появились морщины - их было много, тонких, будто сплетенных пауками старости. Служитель Скальда, который за ней ходил, приговаривал, что дух глубоко черпал и выпил ее чуть не досуха. Раш на такие слова вспомнил харстов отросток, чесал зудящую пустую глазницу, и терпеливо ждал, когда девушка придет в себя. А между тем наблюдал, что твориться в Северных землях.

За пленника его не держали, и, чтобы как-то заглушить боль, Раш много слонялся по городу, слушал и смотрел. Совсем немного времени минуло с тех пор, как они с северянкой покинули Артум, но столица будто переменилась. Дома отстраивали вяло, на месте развалин наспех сколачивали шалаши из шкур. Весь народ, от мала до велика, заделывал дыры в городской стене. В некоторых местах разломы плотно “заштопали” каменными кладками, но кое-где дыры были такими огромными, что на их починку ушло бы много больше нескольких недель. Северяне остались такими, как Раш их запомнил - хмурыми молчунами. Невзгоды, однако, не сломали их, напротив - сплотили. Краем уха румиец слышал, что осиротелых детей забирали в семьи без разбору, вдовам помогали со всякими тяжелыми работами. Столица, пусть и воняла, словно коптильня, жила. Только вооруженных стражников на улицах стало больше, а вечерами им в подмогу выходили добровольные дружинники из народа.

Между тем, среди северянами только и было разговоров о том, что со стороны Пепельных пустошей тянет смертью. Горожане не слишком жаловали сплетни, но за кружкой местного огненного становились разговорчивее. Говорили, что границы Пепельных пустошей ожили и поползли на юг. Несколько дозорных башен уже пали, пропали рыбацкие поселки на западном берегу. А охотники приносили вести, будто дикий зверь из леса уходит, торопиться на юг. Словно боится чего-то. И днем, и ночью в столицу приходили крестьяне, бросившие свои дома и добро, лишь бы найти укрытие в столице. Никого не гнали, принимали всех.

Наверняка после того, как им с Хани удалось сбежать, румийцы решили не кивать на свои планы, и стереть Артум, пока северяне не стали щупать слишком глубоко. Тем более, после минувшей атаки, Северные земли ослабли и виделись легкой добычей. У самого Раша на этот счет были иные мысли. Он по-прежнему не любил артумцев и не понимал их диких обычаев, но достаточно хорошо узнал их, чтобы понять - северяне лучше помрут все, до последнего младенца, чем уйдут с родных земель.

Когда Хани очнулась и стало ясно, что к Гартису ей пока рано, Берн велел Рашу явится к нему для разговора. Румиец догадался, что речь пойдет о невыполненном обещании. Он поклялся увезти северянку как можно дальше, и сделать так, чтобы она никогда больше не появлялась в Артуме, но клятвы не исполнил. Вряд ли Владыка Севера станет слушать объяснения, да и что ему сказать? Что Шараяна забралась в ее голову и хитростью заманила их обоих на Румос? Румиец сомневался, что даже отцовская любовь удержит Берна от того, чтоб отдать девушку на расправу. После того, как шараши напали на Сьёг, северяне возненавидели темную богиню больше прежнего. Не трудно догадаться, что Хани разорвут на куски, как только станет известно, что темная говорила с ней. И, вероятно, будет говорить снова.

Румиец снова почесал глаз, скрипнул зубами от накатившей боли, и обернулся на шум шагов. То был Берн. Владыка Севера выглядел уставшими и злым. Взгляд, которым он припечатал румийца, настраивал на тяжкий разговор.

- Отчего ты привез ее обратно? - начал он, оправдав мысли Раша.

- У нас выхода не было, - попытался не горячиться карманник, хотя тон северянина подзадоривал огненную кровь.

- От Края и до Края, Эзершат делится на четыре стороны, но вы, отчего-то, сунулись на Север. Я заплатил золотом, ты деньги взял, но обещания не исполнил! - Берн опустился в кресло, застеленное потертой медвежьей шкурой. На фоне катышек лежалого меха, его свежевыбритая голова отчего-то казалась похожей на дыню.

- Говорил уже, что нас пираты в плен взяли, - стоял на своем Раш. Чтобы не случилось, он дал себе зарок не говорить о Румосе. Но Хани, как он не старался уговорить ее, такой же клятвы дать не захотела. Впервые в жизни карманник чувствовал себя беспомощным. Раньше у него всегда был верный кинжал и несколько хитростей, чтоб облапошить врага. Но теперешний враг был бестелесным, и от него не заслониться даже каменными стенами.

Берн угрюмо сопел, дергал себя за косы в бороде и вертелся в кресле, будто угорь в раскаленной жаровне. Наконец, порывисто схватился на ноги, прошелся по залу и остановился у расшитого гобелена.

- Сария что-то знает, - сказал он, немного успокоившись. - Наушничает кто-то ей. Не знаю кто, но эта рхельская баба узнает, что я ссать иду прежде, чем мне приспичит.

“Одно слово, рхелька”, - мысленно ответил Раш, но не решился повторить подуманное в голос. Семейные дрязги, что вода на углях - как вскипела, так и остынет. А сторонние обидные слова в памяти останутся.

- Она не станет меня при всех людях оговаривать, - Берн продолжил размышлять вслух. - Проку с меня без трона - мало, а ей власть милее медового пряника. Только вертеть мной станет.

Рашу показалось, что он услышал, как хрустнули челюсти северянина. Берн стоял к нему спиной, и будто бы говорил с вышитыми образами, а не со своим молчаливым собеседником. Но карманник чувствовал, что Конунг ждет он него слов. Знать бы только каких?

- Хани здесь со свету сживут, - совсем тихо сказал Берн. Он весь будто поник, ссутулился. Кожа на бритом затылке пошла глубокими складками. - Ты, чужестранец, не чужой ведь ей, да? Видел, как она на тебя глядит, даром, что рожу тебе покорчило.

- Я не дам ее тронуть, - ответил карманник. Не дожидаясь, когда северянин сам о том попросит.

- Это хорошо. - Голос Берна не звучал и вполовину так уверенно, как должно. Но Конунг успокоился. - Скоро совет собирается, вожди приедут. Хани там быть надобно, она все ж фергайра, хоть эти старые вороны не сильно торопятся ее обратно принимать. Белый шпиль как упал, так они в развалинах нахохлились, будто наседки, ни с кем знаться не хотят, народ подбивают отступать.

- Отступать? Разве они не должны Северные земли оберегать?

Берн отвернулся от гобелена, снова дернул себя за косицы.

- Должны, да только шестеро всего в живых осталось. Две совсем старые, слуги Гартиса за ними по пятам ходят. Одна с ногой гниющей лежит, говорят, вот-вот в мертвое царство спуститья. А остальные о своих шкурах больше думают, чем об Артуме. Не зря отец все их кодло на дух не переносил.

“И оттого чуть внучку свою со свету не сжил”.

- Требуют, чтоб северяне уходили на юг, просили возрожденного дасирийского императора взять Артум под опеку. Хотят Артум за клок земли продать.

- Возрожденный император?

- Нимлис или как там его. Харст ногу сломит в ихних именах, - проворчал Берн. Увидев удивленный взгляд румийца, нехотя пояснил: - Сам ничего толком не знаю. Письмо я отписал, послал его с гонцами. Помню, о чем уговаривались с дасирийцем, он обещал, что будет северянам поддержка, и землю обещал. Нашу, а не ту, что мы купим, в рабство дасирийцам продавшись. Послы вернулись с ответом, что нынешний император на Артум класть свой отросток хотел, и хоть бы нас всех поубивали - он не пошевелится. Но если я сам на поклон приеду, да поклянусь, что Артум станет младшим братом при империи, тогда дадут нам кусок какой-то гнилой тощей земли. С того часа Артум - сам за себя.

Раш мало что понял про договора и союзы, но последние слова сказаны были слишком уж горячо.

- Сария моя Гираму дасирийскому тоже не самая чужая кровь. Тут рхельцы были, все с Сарией разговоры водили.

- Только дурак с рхельцами договаривается и братается, - не сдержался Раш - У них с Дасирией свои старые счеты. За союз они Артуму хоть бы что пообещают, а после ваших воинов под стрелы пустят, на убой. А если победа за ними случится, сунут Артуму те же гнилые топи, и на том весь сказ.

- Много ты понимаешь, - озлобившись, насторожился Берн. - Ты за девкой сопливой присмотреть не можешь, а мне советами сыплешь без меры.

- Говорю, что знаю, - тем же тоном вернул карманник. - Видать, рхельские собаки сулили божьи благодати?

- Ты не забывай, с кем разговариваешь, чужестранец, - все больше злился северянин. - А то позабуду, что ты кровь со мной плечом к плечу проливал.

Раш умолк - злить Берна не хотелось. У кого язык длинный, у того зад в синяках, вспомнил он слова какого-то старого румийца, который учил его, как намазывать ядом лезвие кинжала. Раш не часто вспоминал советы старика, но сейчас они подвернулись под руку.

Молчание Берна успокоило.

- Расскажи мне про рхельцев, - попросил он. - Как есть все, правду. Сария слишком уж мягко стелет, давит так, что мне житья нет. Если станет грозить про Хани рассказать, так я знать хочу, ради чего голову подставлять.

- Саранча они, - сказал Раш первое, что пришло на ум. - За клок земли с дасирийцами дерутся, как собаки бешенные. Чтобы Дасирийскую империю развалить, что хочешь посулят, да только все равно потом так вывернут, что союзники их с носом останутся. Но воины они не самые поганые, - не мог не признать рхелец. - А если начисто хочешь, то скажу, что Артуму от такого союза будут одни убытки. Не знаю, отчего новый император с северянами знаться не хочет, но Дасирия никогда не жалела протянуть руку помощи. Тем более, если договора какие-то были, как ты сказал.

- С другом твоим. Я к нему тоже гонцов послал, да только ни один не вернулся. Поветрие у них, говорят, - тут же сказал он, словно и сам был рад найти отговорки, лишь бы не думать худого.

Раш о поветрии слышал только от Фархи, потому вновь смолчал. Для чего Берн разговоры такие завел? Стоит перед ним не вояка бывалый, не посол, обученный дипломатии, а голодранец без глазу, который и дочь-то его уберечь от северных земель не смог. Даром что Хани сама захотела вернуться, и Рашу оставалось только следовать за ней.

- Хорошо, теперь ступай, - отпустил его северянин. Он вернулся в кресло, вжался в спинку, насупился и потерял к румийцу всякий интерес.

Раш был рад поскорее унести ноги. В замке Брайоран их с Хани, как водится, поселили в разных комнатах. И она, как фергайра, жила в том же крыле, в котором располагались комнаты Конунга и его родни. Раш мог ходить к девчонке в любое время, но с тем только условием, чтобы наедине они не оставались. Сария, с которой Рашу довелось столкнуться всего раз, не скрывая злости сказала, что не даст стыдить стены дома, в котором живет волею фергайр. Но Рашу во что бы то ни стало, нужно было встретиться с северянкой с глазу на глаз, и убедить ее не говорить лишнего. Обеспокоенный разговором с Берном, он тут же направился к Хани. Стражники у двери ее спальни - оба чуть не вдвое больше карманника - провели его подозрительными взглядами. Будто в первый раз видели. Впрочем, в замке Владыки Северных земель мало кто смотрел на него приветливо. Каждый раз, напарываясь на неприязнь, Рашу хотелось послать все к харстовому заду, схватить северянку в охапку и уносить ноги, пока не стало слишком поздно. Будто все вокруг знали, какой он крови и в каких краях родился. Раньше, когда он только покинул Румос, тайна была его собственностью, и ждать разоблачения было неоткуда. Теперь же румийцу все чаще казалось, что о его рождении знает даже пыль.

Хани он нашел не в постели, как ожидал, а сидящей около камина. Она завернулась в меха, словно окуклившаяся бабочка, и глядела на огонь. Выглядела северянка так, будто помыслами гуляла где-то далеко, она даже не сразу обернулась на шум. Увидев Раша, слабо улыбнулась.

- Хорошо, что ты пришел, - сказала едва слышно, и румийцу пришлось подойти ближе, чтобы разобрать ее слова. - Здесь только что Фьёрн был, сказал, что Совет будет и мне на нем надобно быть. Я ведь до сих пор колдунья, фергайра.

- Ты на ногах стоять не можешь. - Раш кивнул на кресло под ней, на что Хани пожала плечами, и на мгновение ее лицо потонуло в рыжем меху.

- Они войско хотят собирать, чтобы в Пепельные пустоши идти, - сказала она. Растерянность мелькнула на ее лице, и тут же погасла, сменившись грустью. - Я должна сказать, что за напасть там сидит, и кто оттуда шарашами заправляет. Только…

Она не закончила. Посмотрела так, что Раш сам догадался, о чем не решилась сказать в голос. “Только это выдаст меня”, - про себя продолжил карманник и покосился на дверь. Чувство, что за ним наблюдают, не оставляло румийца ни на мгновение, но всякий раз, когда он был уверен, что схватил шпиона, рука ловила только пустоту или тень. Однако тренированное чутье подсказывало - что-то не чисто. Кто-то шныряет по замку, проворный и невидимый, словно призрак.

Раш подошел к девушке вплотную, присел, и зашептал:

- Тебе нельзя здесь оставаться. Никто не станет разбирать, какие вести ты принесла. Когда узнают, что темная в тебе сидела, и тобой верховодила - никто за тебя слова доброго не скажет. Берн не заступится, а Фьёрн сам топор возьмет, какой похуже, чтоб голову тебе снести. Не хуже моего знаешь. Фергайры тебя уже травили или память тебе отшибло на радости, что живы остались? Только глаза от тебя отведу, только за порог выйдешь - и какая-нибудь найдет способ порченную к хозяину мертвого царства отправить.

- Но это мой дом, - сказала Хани слабо, но твердо.

- В родном доме ядовитую гадину в сапог не подкинут, - огрызнулся Раш.

- Я должна сказать им, - с жаром шептала северянка, будто не слышала предостережений. - Иначе они пойдут войной сами не знают на кого.

- Они так или иначе пойдут, - все больше заводился Раш. - Ты здесь выросла, это твои сородичи, так тебе ли не знать, что северные вожди не станут прятаться? А как услышат про Шараяну, так и безногие на коней повскакивают!

Увидев в ее распахнутых глазах тревогу, перевел дух, давая себе остыть. Огонь в нем загорался в мгновение ока, и все чаще Раш не мог обуздать его. Румиец дал себе обещание разыскать какого-нибудь древнего служителя и между делом расспросить его, что это за напасть. Или отыскать в замке библиотеку и почитать мудреных книг. Впрочем, карманник сомневался, что северяне жаловали науки и старые книги.

- Ты бы ушел? - спросила она прямо.

- Будто сама не знаешь.

- Ты сбежал, спасал свою жизнь, - попыталась переиначить она, но Раш поймал ее за слово, будто рыбину, и собирался водить и подсекать до тех пор, пока девушка не сдастся. Памятуя ее несговорчивость, Раш знал, что сделать это будет непросто.

- Твоя жизнь, стало быть, ничего не стоит? - с прищуром спросил он, становясь перед девушкой во весь рост, отгораживая спиною огонь. Жар прилип к коже, будто мокрая рубаха, но от него к телу прилили силы, кровь галопом пошла по венам.

- Я боюсь смерти, - сказала она, чуть не проткнув его своим странным взглядом. На глазах переменилась, сделалась холодной и чужой. И встала, откинув шкуры.

И, будто и вправду бабочка, вырвалась из своего кокона, переродившись. Словно за это недолгое время, стала старше, напилась мудростью допьяна. Раш еще не знал, что она скажет, но чувствовал, что такую Хани он видит впервые, и нет в ней ничего от той, которую он обнимал и лелеял на безлюдном острове. Словно там она осталась, и вместе с ним провалилась в океан.

- Я не стану больше прятаться, Раш, - говорила, будто предостерегала. - Шараяна весь Эзершат задумала погубить, на Север сунет, народ мой хочет извести. Нет такой крысиной норы, в которой можно схорониться, и переждать, румиец. Мир сгинет, быть может, и мы все сгинем вместе с ним, и не останется такого места в Эзершате, где будет безопасно. Хоть бы и за Краем.

- А ты решила меня уже сейчас извести, иначе зачем тогда голосишь, как резанная? - рассердился он. - Скажи так еще раз, северянка, да по громче, и тогда шараши сожрут меня раньше, чем всех остальных. Да папашу своего попроси, чтоб меня пытками перед тем попотчевали, а то вдруг мало этого будет для поганого отродья.

Перед глазами занялась алая дымка. Румийцу приходилось глубоко и часто дышать, так тесно стало в груду, словно огню внутри сделалось тесно. Раш чувствовал, что вот-вот вспыхнет и из последних сил сдерживался.

И только когда тишина сделалась оглушительной, понял, о чем сгоряча разболтал.

- Это Берн, да? - спросила северянка.

Раш не стал отпираться. Откуда она знает, тоже не спрашивал. С северянкой творилось странное едва ли не с первого дня их знакомства, стоит ли удивляться, что какое-то провидение нашептало, от чьего семени ее зачали. Но знает ли она о том, кто была ее мать, и кем приходилась Берну?

- Я слышала голос, - сказала она почти с улыбкой. Хотела еще что-то сказать, но передумала. В задумчивости, подобрала меха, накинула их на плечи и вернулась в кресло. Только после спросила, не поднимая взгляда от ладоней: - Давно ты знаешь?

Рашу не хотелось говорить о ее рождении. Такой разговор так или иначе раскроет кровосмесительную тайну. У румийцев всякое здоровое потомство считалось хорошим, будь оно зачато хоть от брата и сестры. Даже родители подчас делили постель со своими крепкими детьми. Но во всем остальном Эзершате такая связь считалась едва ли не на много отвратнее, чем темные отметины Шараяны. “Как бы девчонка умом не тронулась”, - подумал Раш.

- Говори, - требовала девушка.

- Сама у него и спроси, - отшвырнул просьбу Раш. Берн этот грех затеял, вот пусть он и расхлебывает, рассудил румиец.

Он не сомневался, что северянка не даст ему так просто уйти, и удивился, получив ее короткий кивок. Когда следом дверь комнаты отворилась и на пороге появилась Сария, Раш с досады едва не пожелал рхельке подавиться ословым отростком. Женщина, словно услыхав его мысли, покривилась так, что у Раша оскомина засвербела на обе стороны.

- Вижу, ты на ноги встала. - Рхелька осмотрела ее с ног до головы, и осталась недовольна.

Северянка согласно качнула головой. Вся ее храбрость мигом куда-то делась, и в рыжих мехах появилась прежняя Хани, похожая на зверя в капкане.

- Дело спешное, но раз еще одна фергайра пошла на поправку, хвала Снежному, я передам Берну, чтобы поторопил вождей. А ты, - Сария перевела взгляд на Раша, - больше не подступайся к колдунье Севера. А то срама с вами не оберемся. - И, прибавила, не глядя на Хани: - Фергайре положено со своими сестрами быть, но мой господин печется о твоем здоровье, и потому разрешает тебе оставаться здесь. У него сердце добрее, чем надобно, оттого и не видит, что под самым его носом срам творится. Ты обет давала и клятвы. Самое время их вспомнить.

“Еще бы я слушал рхельских ссук”, - мысленно ответил румиец. Хани на слова Сарии ответила свекольными щеками и молчанием.

- Пусть Владыка Севера мне запретит, его словам перечить не стану, - сказал Раш в голос, не без удовольствия наблюдая, как Сария пошла багровыми пятнами. Знает ведь, что Берн такого не скажет, злорадствовал Раш, потому и шипит, как головня в полной лохани. Недаром сама пришла, небось, рассчитывала их на грехе поймать, чтоб с чистой совестью выдворить прочь мужнино чадо. И бесится, что сделать ничего не может.

“Берн с одной рхелькой едва управляется, куда ему со всем Рхелем в союз договариваться”, - про себя покачал головой Раш. Облапошат его. А все потому, что северяне слишком далеко в снегах сидят, в своем соку варятся, порядков иных не знают, кроме тех, которые еще от Первых людей заведены.

Уходила Сария спешно, словно сквозняк - только что была, и тут же пропала, оставив по себе грозовые тучи да шорох юбки.

- Смерти она моей хочет, - прошептала Хани, как только они с Рашем снова остались одни. - Почему так, Раш? Я не стану у Фьёрна любовь отцовскую воровать, как была колдуньей, так и останусь, сколько боги мне лет отведут.

- Когда в следующий раз скажешь, что Северные земли тебе бом родной, вспомни эти ее слова, - не удержался Раш, хоть видел, что девушка и без того растеряла мужество. И направился к двери, злой на весь Эзершат.

Хани догнала его окриком.

- Не хочу сама на совет идти, - призналась она.

- Боюсь, меня никто к таким разговорам не приглашал, - ответил он, не оборачиваясь. Злость готовилась взять свое, и Раш боялся, что сгоряча наболтает всякого, о чем лучше помалкивать. - С тобой Фьёрн будет и Берн - не дадут обидеть.

Уходя, он слышал, тихое Ханино: “Спасибо”.

За что благодарила не знал, но и возвращаться, чтоб переспросит, не стал. Рядом с нею было снежно и больно.

Хани

Едва она появилась в дверях, как вожди повставали с лавок и поприветствовали ее почтенно склоненными головами. Хани, отдавая дань традициям, благословила их именем Скальда и пожелала всему Артуму его защиты в эти тяжкие времена. Фергайры - их было трое - сидела за столом, по правую руку от Берна, и смотрели на нее так, как смотрит ювелир на поддельный камень. Девушка всячески избегала сталкиваться с враждебными взглядами, но когда с приветствиями было покончено, Хани пришлось сесть около своих сестер. Фергайры сидели ровно, будто приколоченные доскам, и их седые косы походили на змей, готовых ужалить, как только представится случай. Она села четвертой, гадая, о чем будут держать совет. Вернее всего станут решать о военном союзе. Фергайра, которая помогала ей встать на ноги, приговаривала, что северянам уходить надобно и искать помощи в теплых краях. “Всякий зверь уходить из лесу, если дичь сама на него охоту начинает”, - шипела старуха, готовя Хани полынные настои на овечьем молоке. Северянка пила их с опаской, но с еще большим страхом слушала пророчества колдуньи. Северяне никогда не уходили со своей земли, даже в темные годы, когда шараши бродили по деревням, будто непуганое воронье на засеянном поле. Но и тогда артумцы держались, собирали силы в дружины, и, кто чем горазд, гнали людоедов прочь. До следующего набега. Хани еще не видела, что сталось со столицей, но слышала от Раша, что город в руине, и пройдет много времени, прежде чем по улицам Сьёга вновь побежит кровь мерной городской жизни. Но горожане и все, кто приходил из округ, собрались стоять насмерть за свою столицу. О чем тогда ворчала старая фергайра? О каких теплых землях говорила, если каждая пядь земли укрыта благословенными снегами, а северян оберегают духи-защитники? Девушка не стала расспрашивать - слишком уж ядовито косилась фергайра.

Сейчас, сидя в огромном зале, гудящем, от голосов вождей и сквозняков, девушка догадалась, что решать будут судьбу Артума. Когда в зал вошла Сария, а следом за нею - скорченный старик, весь в складках, будто тощий мешок, Хани укрепилась в своем мнении.

Гул мигом стих, вожди, словно сговорились заранее, уставились на Берна. Они недовольно покашливали в бороды, но не лезли со словам вперед правителя. Только старик, чье имя было Кород, смачно харкнул на пол.

- Женщине, если она не почтенная фергайра, не место на совете, - едва сдерживая себя, напомнил Берн.

Сария сделала вид, что не услышала слов. Прошла до самого стола, остановилась около Фьёрна и недвусмысленно уставилась на сына. Молодой северянин нахмурился, но вставать не спешил.

- Вон пошла, пока я тебя взашей не вытолкал, - распалялся Берн. Он побагровел, а шрам, что рассекал левую часть лица, сделался белесым.

Рхелька глянула на него с вызовом и какое-то время они смотрели друг на друга не моргая, словно вели молчаливый поединок. Старик, что все это время терпеливо переминался с ноги на ногу у Сарии за спиной, громко чихнул, нарушая тягостную тишину. Это оживило рхельку. Она повернулась к вождям, и сказала:

- Я не как жена Владыки Севера пришла. Стану говорить от имени Рхеля, в котором родилась и который вызвался помочь Северным землям в их беде. Послы уже были у Берна и говорили с ним, но мой господин осторожничает. А у меня за Артум сердце болит, хоть и не одной я с вами крови. Ракел тянет руку помощи - нельзя ее отвергать.

Вожди заворчали громче. В общем бедламе голосов Хани различила те, которые предлагали Берну поучить жену вожжами, и те, которые не возражали, чтобы Сария говорила за Рхель. Только колдуньи, а с ними и Хани, сидели молча. “Почему они не скажут?” - гадала северянка, не смея оторвать взгляда от своих пальцев. Она еще не полностью поправилась, и те пчелы, что свили в ее голове улей, будто проснулись от шума - зажужжали, замелькали перед глазами пестрыми точками. Девушка моргнула, потом еще и еще, пока разноцветная мишура не растворилась. К тому времени гул в зале стал нестерпимо громким. Только когда Берн что есть мочи треснул кулаком по столу, голоса пошли на убыль.

- Пусть остается, - сдался он.

Сария с видом победительницы заняла место рядом с сыном. Впрочем, Фьёрн, равно как и отец, смотрел на женщину неодобрительно.

- Надобно решить, что дальше делать и как поступить, - сказал Берн, как только вожди расселись по лавкам. - В Сьёг народ валом валит, а стены нам не раздвинуть. Только если Скальд своей милостью поможет. Только милость та неизвестно будет ли, а времени - с наперсток. Народ голодать начинает. Те, кто раньше с охоты и рыболовли жил, теперь в столице сидят, добра у них нет никакого, земли тоже, и скотины. Свое проели, у кого что было, а нового взять негде.

- Так и есть, - подхватил Кород. - Я уж двоих повесил за то, что добро чужое уворовать хотели. А отребья в Сьёге нынче много. Ты, Владыка, всех принимал, кто сунул, а ведь по роже-то не сказать, нормальный человек идет, или тот, у которого душа выгнила до кишок.

- Все верно говоришь, - подозрительно спокойно согласился Берн. - Стало быть, определю тебя на ворота, будешь ты мерилом. А когда перед тобой вдова с детьми покалеченными начнет голосить или старики в ноги упадут, скажешь им, что рожей не вышли. Пусть, мол, сами в Пепельные пустоши ступают, и там убьются, чтоб вдруг чего худого не натворили.

Кород пожевал челюстями, отчего его жидкая косая борода заходила ходуном.

- Ты слова мои не переворачивай с ног на голову, не о вдовах и старик я говорил, - сказал вождь и сел.

- Не то сейчас время, чтобы людьми перебирать, - продолжал Берн. - Не в том беда, что отрепье лезет, а в том, что от безвыходи всякий станет поганое помышлять. Пока народ стену делать, дома кое-как собирает, да только амбары пустеют. Когда жрать станет нечего, никто не будет о стене думать. Брат на брата пойдет за черствый корж. Надобно сейчас решить, что делать. Если на шарашей идти, так воинов собирать под знамена, всех, кто меч держать может или вилы. Пока беспорядок не начался. Пока есть чем коней кормить.

- А что думать-то? - всполошился кто-то из вождей. Он сидел на другом краю стола, и в свете факелов лицо его становилось то алым, то рыжим, а то и вовсе темным. - Давно говорил, что сразу нужно было в Пепельные пустоши идти. Теперь времени много зазря просрали, но если поспешить - можно правиться.

- Говоришь так, будто в подворотню к бабе продажной собрался, а не шарашам под нос, - осадил умника Фьёрн. - Их силища прет, никогда столько не было. Сунемся туда сломя голову - все и поляжем.

- А ты лихо меньше пророчь, глядишь - все сладится, - огрызнулся в ответ северянин.

- Если такой храбрый - так ступай, приволоки нам трольих голов десяток, - куражился Фьёрн.

Не успевший родиться спор перебила Сария.

- Нам нет нужды самим с людоедами воевать, - сказала она ласково, будто дитя собиралась успокоить, которому дурной сон приснился. - Рхельский царь Ракел руку помощи тянет. Если Артум станет при нем равноправным союзником - через два десятка дней здесь будет пять тысяч воинов и столько еды, сколько потребуется, чтобы северяне до урожая протянули.

- Так-таки и пять, - поддернул рхельку Кород.

Сария, если сказанное и задело ее, виду не подала, знай свое гнула:

- Дасирия свой зад Артуму уже показала, даром что в самое мягкое нас носом не макнули. Да и что теперь Дасирия? Поветрие у них, люди дохнут и расползаются, кто куда может. Богов забыли, молиться перестали, храмы рушат и служителей вешают.

Ее слова родили недовольный ропот. Воодушевленная, женщина собиралась продолжить, но ее перебила фергайра. Стоило старухе подняться, как вожди умолкли. Даже сквозняки будто перестали сплетничать, ждали, чего скажет колдунья.

- Дасирия - не наша печаль, - отрубила фергайра. Хани помнила, что звали ее Дара. В свое время, когда северянку пустили на обучение в Белый шпиль, Дара учила ее призывать духов, но делала это через силу. Она же не упускала случая напомнить о темных отметинах. Больше года минуло, но тепла к своей новой сестре в сердце Дары не прибавилось.

- Может и не наша, да только дасирийские земли к нам ближе рехльских, - встрял Берн.

- Земли, которые могут стать нашими, - тут же прибавила Сария. - Гирам все к рукам прибирал, до чего дотянуться мог, и то взял, что северянам должно было по праву принадлежать. Если пристанем на их условия - отберут и те тощие земли, которые пока за Арутмом держатся. Дасирийцам палец дашь, а они руку отхватят по локоть.

- Все чужаки до земли охочие, - бросил кто-то из вождей. - Что рхельцы, что дасирийцы - одного роя саранча.

- Верно говорит Тгарт, верно, - поддержали его сразу несколько. - Сами управимся, без чужаков.

- С голоду раньше пухнуть начнем, - взбесилась Сария. Она то и дело поглядывала на сына, искала поддержки и, не находя ее, бесилась еще больше. - Сьёг чуть в крови не потонул - скольких убить пришлось, тех, которых шарашаева порченная кровь отравила? А сколько сгорело - забыли вы?

- Ты напрасно языком не мели-то, - осадил жену Берн. - Никто об умерших не забывает, все мы вдоволь нагоревались. Но хватит уж по покойникам слезы лить, горевать нынче слишком дорого. Как бы самим скоро следом не пойти. Потому и решить надо, как поступать. - И, уже обращаясь к остальным, сказал: - Верно, что Артум всегда сам за себя был. Никто нам не помогает в черные дни, но и нет над нами указа, и в чужие войны мы не суемся.

- Оттого, видать, и сидим в снегах, и не видать нам других земель, как толстому хряку - своего отростка, - вставая, хрипло выкрикнул моложавый вождь в кафтане медвежьего меха, щедро сдобренном богатой вышивкой.

- Помалкивал бы ты, Шед, - осадил его кто-то из стариков, но северянин и не подумал садиться. - Только на минувшей неделе отца отправил к предкам, а уж нос свой всюду сунуть успел.

- Отец меня за собой наследником оставил, потому соваться буду всюду, - стоял на своем молодой. - Гирам ничего не упускал, что взять мог, оттого дасирийцы успели схватить самые жирные земли. Даже теми не побрезговали, которые от Шаймерских не далеко. Расплодились, разжирели - теперь-то им что до северных земель? От Артума проку никакого. А вот если бы вовремя встали с ними в союз - глядишь, и добычу бы иначе делили. Отец сказывал мне, что когда Гирам молодым был, он не раз послов засылала в Северные земли, и предлагал вместе воевать. Тогда фергайры сказали, что союзу не бывать, и Владыка их послушался. Не пришло ли время вспомнить минувшие ошибки?

- Ты против фергайр камень за пазухой носишь, вождь Шед? - прокряхтела одна их колдуний, дергая за рукав Дару, чтоб та помогла ей подняться. Северяне умолкли, словно под действием чар. - Я ответа жду, вождь. Отца твоего помню славным воином, который крови и костей своих за Артум не жалел, но знал, кого почитать нужно и всегда низко кланялся, когда за советом в Белый шпиль приезжал. Видать, нужно было ему посоветовать, сыну язык заклеймить, чтоб знал цену каждому слову.

- Я напрасно не говорю, - стушевался северянин.

- Тогда сядь и слушай, что старшие говорить будут, мудрости учись. Имя-то ума не прибавит, а в следующий раз, когда вздумаешь сказать, меня прежде вспомни и науку эту.

Шед с досадой опустился на лавку, вжал голову в плечи. Хани знала, что пройдет немало лет, прежде чем он снова отважится говорить на совете. Но слова молодого вождя укрепили ее в мысли, что после минувшего ненастья, голос фергайр стал слаб. Их осталось мало, и они не давали народу прежней веры в свое могущество. Да и было ли оно? Девушка помнил Мудрых в деревнях, которые лечили сельчан, заговаривали погоду и призывали духов-защитников, но фергайры - что делали они? Северянка по пальцам могла пересчитать дни, когда колдуньи Севера творил чары на благо своего народа. Зато без меры вспомнила тех, кто стучал в двери Белого шпиля, прося о помощи, и уходил, не получив ее. Шед сказал то, о чем остальные сказать не решались, но в лицах вождей читалась поддержка. Все они стали словно бы сухим хворостом. По одному будут вспыхивать, будто искры, но когда наберется много - пламя загорит жарко. Мысль о том, что колдуньи перестанут верховодить в Артуме, грела. Мало времени минуло с тех пор, как она мечтала самой примерить белые одежды и встать рядом с колдуньями, чтобы отречься от всех человеческих благ, и жить, помогая северянам. Теперь же, от одной мысли, что сидит рядом с фергайрами, одна из них, делалось гадко в середке, как от прокисшей похлебки. Так бы и встала, да скинула белые одежды, что жгли кожу, будто сотканные из крапивы.

- Северянам нынче опасно на родной земле без опоры оставаться, - заговорила старуха-колдунья. Ее слова родили негодование. - Вы - мужики, воины, кровь у вас горячая, впору топить вековые льды. А о детях и женах своих вы подумали? Мало что ли их теперь шараши крадут? Неспроста твари Шараяны молодую кровь забирают.

- Вкуснее она для них, - сказал кто-то.

- Потому что без потомства нас оставить хотят, дурья твоя башка, - фыркнула в ответ фергайра. - Что станет с Артумом, если рожать некому будет? Если все мужики в Пепельных пустошах смерть найдут? Вы там пропадете, а людоеды в Сьёг зайдут беспрепятственно - будут ваши молодух и дети для них харчем. Уходить надобно, - сказала, после короткой заминки. - И нечего галдеть, не сороки. Знаю, что не по душе такие слова, да только иного выхода нет. Если сейчас не уйдем - все сгинем, как есть. А те, кто останутся, будут в горах от шарашей прятаться, пока не одичают.

- Куда уходить, эрель? - хмурился Фьёрн, как никогда сильно похожий на отца. - На юге каждый клок земли вольные народы заняли, кочевники опять же. Дальше - только Дасирия, но, сдается мне, за просто так они нас к себе в дом не пустят. А дать нам нечего, кроме себя. В рабство соваться предлагаешь?

- Предлагаю головенками думать, а не мужскими причандалами. С сильными все равно придется договариваться, пока ваше семя не даст новые всходы. А чтоб росли они крепкими, нужно от шарашей подальше быть, чем сейчас. Кочевники нам не ровня, грабители они, а северяне с роду с грабителями не знались. В вольных городах и так каждый рот на счету. А у дасирийцев нынче поветрие. Много из них отошло в мертвое царство, земли свободной не счесть. А держать ее некому и северяне им в этом будут подспорьем.

- Я сказал уже, что на мои письма ответил император ихний, - проскрежетал Берн, явно недовольный, что его слова ставят под сомнение.

- Стало быть, не так ты письма писал и не так просил, - отрезала старуха.

Хани заметила, как задергались вены на шее Берна, как он зашелся в молчаливой злости. На мгновение ей даже показалось, что он схватит колдунью за косы, да поучит кулаком, но северянин не сдвинулся с места.

- Просил, как порядками положено, - сказал Берн. В голосе северянина сквозило предупреждение, но старуха то ли не поняла его, то ли нарочно сделала вид, что не поняла.

- Еще напишешь, если потребуется, - каркнула она, - а мы с сестрами тебя поучим, как писать императору, и как за свой народ просить. Гордыня - она нынче северянам не по кошельку, Берн.

- Глядите-ка, чего тут затеяли эти старухи! - вскипела Сария. - Из ума что ли выжили, что северян в рабство толкаете задарма? Или дасирийский император вам новую башню посулили отстроить, если вы Артум ему на блюде принесете?

Вожди таращили на рхельку глаза, пересматривались и поворачивались на Берна, будто ждали, когда жену за такое неуважение на место поставит. Но Берн взял ее сторону.

- Верно Сария говорит, - поддержал он. - Слишком уж фергайры торопятся северян с места сжить. Разве не вы должны оберегать нас от напастей и стеречь артумские снега, хоть бы и жизнь пришлось ради такого положить? Клялись вы и клятвы должны исполнять, а иначе я подумаю, что зазря фергайры в таком почете.

Хани больше прежнего захотелось избавиться от белых одежд. Она тоже фергайра, и каждое слово Берна чернит и ее.

- Рхель поможет нам землю свою за собой оставить, а после, когда загоним шарашей в Пепельные пустоши, с Рхелем же на Дасирию пойдем. Или, скажете, помешают Артуму леса и поля, и солнце теплое, вместо вечной стужи?

- Один харст в какую сторону не глядеть - кругом опала, - сказал Кород.

- У меня кровь Гирамова есть, - не без хвастовства выпалила Сария, - и через меня она сыну передалась. Неизвестно еще, что станет с новым императором, а Фьёрн может сесть на золотой трон по праву крови.

Хани дернулась, будто ее ужалила невидимая оса. Она мало что смыслила в разговоре, который завела рхелька, но слова ее отчего-то пробили на колючую дрожь. Фьёрн - император? Она нашла его взглядом, и удивилась, поняв, что и он смотрит на нее, словно помощи ищет. Будто знает, что кровь у них одна. Но его-то с императорской перемешана, а ее - одним богам известно, с чьей.

- Стало быть, наследник у нас есть? - спросил вождь с заплывшим в ране глазом.

Сария ответила сдержанным кивком.

- Со своим справиться не можем, проку на чужое рот разевать? - встряла фергайра Дара, но ее слова потонули в жарком споре.

Вожди поделились. Кто-то стоял за союз с Рхелем и будущее императорство Фьёрна, часть ратовали за то, чтобы справиться с шарашами своими силами, и только несколько взяли сторону фергайр, и уговаривали Берна писать поклонное письмо дасирийскому правителю. Берн тоже вскочил на ноги, и пытался переорать хор голосов, и бранные слова летали туда-сюда, будто стрелы. Во всем этом переполохе растерянным остался только Фьёрн. Он порывался встать, но каждый раз его будто что-то сдерживало. Он то и дело скреб бритую голову, и со злостью глядел на мать. Когда Сария положила руку ему на плечо, северянин нервно скинул материнскую ладонь.

“Я должна рассказать про Шараяну”, - уговаривала себя Хани, но не знала, как начать. Понимала, что стоит открыться, что темная сидела в ней, как голос ее станет дешевле пыли. А сперва нужно, чтоб услышали. Знали, куда сунуться надумали, и с кем встретиться придется.

- Берн, я говорить с тобой хочу. - Хани думала, что слова ее прозвучат в полголоса, но стоило им родиться, как в зале сделалось тихо, и они прогремели набатом. Девушка вскрикнула, когда сидящая рядом фергайра ущипнула ее за руку.

- Что за спешка? - все больше хмурился Берн.

- У меня было видение, - сказала она первое, что пришло на ум. - Для тебя одного предназначенное. И я рассказать о нем должна сейчас, пока совет решение не принял.

Мужчина смотрел на нее так, будто ненавидел - холодно, зло. Хани хотелось стать невидимой, лишь бы больше не попадать под его взгляд.

- Пророчества могут обождать, - сказала Сария таким тоном, будто от нее зависело, станет Берн говорить с северянкой или нет.

Владыке Артума это пришлось не по нраву.

- Мы достаточно слышали о Рхеле, Сария, и в твоем голосе более не нуждаемся. - Он ткнул пальцем на дверь. - Ступай, если потребуешься - я пришлю за тобой.

Весь короткий путь до двери рхелька едва не подпрыгивала, так ее разобрала злость. Но с ее уходом вожди расшевелились, будто не только Хани дышалось тяжко от присутствия рхельки.

- Мне таится нечего от остальных, - упрямился Берн. - Говори, что за пророчество.

- Какое пророчество может от молодой фергайры быть, Владыка? - пожимала плечами Дара. Таращилась на Хани, приказывая сесть и помалкивать.

- От Снежного, - снова соврала Хани. Отчего-то вранье далось легко, и страха не было прогневить Скальда. “Богам на нас насрать!” - всплыли в памяти слова румийца, а за ними следом пришли речи Шараяны. Боги играют людьми, им дела нет до того, с каким умыслом их имена поминают и для чего. Иначе, почему Снежный на ее голову десять десятков кар не обрушил?

- Говори, - приказал Берн. По лицу его читалось, что от своего слова не отступится.

- Снежный послал мне видение, что в Пепельных пустошах гнездо румийское, - выпалила она на выдохе, чувствуя, как от волнения холодеют ладони. - Войско там Шараяна собирает, и оттого северян так гнобит, чтоб не совались и не мешали ее замыслам.

Зал в мгновение ока превратился в рой рассерженных шершней. Берну пришлось приложить кулаком стол, чтоб успокоить вождей. Некоторые поглядывали на Хани с опаской, другие - с подозрением. А фергайры жгли во все три пары глаз.

- Умом она ослабла, - сказала одна.

- Она и раньше ним не сильно крепка была, - вторила другая.

- Темная мать ее взяла, отметины-то на ней - вот и творит через нее свое злодейство, - завершила Дара.

Хани почувствовала, как потянуло в животе, будто камень проглотила. Колени задрожали. Весь зал в одночасье сделался размытым, поблек, словно она смотрела через слюдовое окно. А вожди шатались из стороны в сторону, как на корабле в шторм и держали ладони на рукоятях своих мечей и топоров. Фергайры, вслед за ними, повставали, попятились, будто от прокаженной.

- Верно, что она с темными отметинами? - спросил Берн осторожно.

Фергайры мялись, кивали друг на друга, выжидая, которой хватит смелости сказать первой. Ведь если рассказывать, догадалась Хани, придется объяснять, зачем взяли к себе сестрой порченную светлую колдунью, зачем не выдали ее и не велели поступить так, как поступали с остальными. Придется каяться, виниться, а вождям и без того есть за что на них зуб точить. Хани не без злорадства смотрела на кислые лица колдуний. Она теперь долго жить не будет, но и их время клонится к закату.

- Так и есть, - наконец, ответила за всех Дара. - Темная в ней хорошо спряталась, мы не сразу разглядели, а когда увидели - поздно уж было. Сам посуди, Владыка, что сталось бы, узнай люди, что среди фергайр темная есть?

Тут она повернулась на Хани, всем видом уверенная, что та ничего не разболтает. Но северянку взял задор. Когда от страха ноги трясутся, а за спиною глухая стена, бежать становится некуда. Одно остается - атаковать.

- Я с пяти лет с отметиной хожу, - зло ощерившись, выплюнула Хани в лицо Даре. Глаза колдуньи округлились. - Когда в Белый шпиль приехала - знали колдуньи, что со мной. Оттого и прогнали. А после приняли, чтоб я за Владыкой Торхеймом следила, и все доносила, что делать будет и как поступать велит. А когда не нужна стала - зелья ядовитого в питье мое влили. Боги отвели от меня смерть. - Хани не стала говорить о том, что фергайрам удалось отправить ее к Гартису, но воля другого …бога? - вернула ее к жизни. И так с лишком на сегодня откровений. Скажи она про бога - точно решат, что с умом распрощалась.

- Темная, темная! - с криками вскочил Кород. Он выхватил топор и взял его наизготовку обеими руками, словно не девчонка перед ним стояла, а сама Шараяна. - Голову ей снять тут же надобно, пока своими чарами нас не охмурила! - брызгая слюной, требовал он.

- Тихо ты, - попытался успокоить вождя Берн, но северянин уже напирал на Хани, грозя начищенным полукругом лезвия.

На какое-то мгновение Хани поверила, что никто не удержит Корода, и даже Берн в конце-концов отступится, даст ему сделать удар. “Одного хватит, что меня надвое рассечь”, - зачем-то прикинула в уме девушка. Она понимала, что это не спасет ее, но все равно прикрылась руками, чтобы хоть в последний свой вздох не видеть ненависти в глазах северян. Заслужила, уговаривала она себя. Те люди стали пылью потому, что она отмеченная темной, потому что Шараяна дала ей силу - они тоже не хотели умирать. Она - порченная светлая колдунья, а Гартисовы прислужники давно уже на пятки наступают. Самое время дать им себя поймать, но страх схватил ее саму. Вцепился в глотку ледяными пальцами и сжал так, что слезы из глаз выступили. “Что ты за колдунья-то такая, вся в соплях. Смерть - и ту не можешь по-людски принять”.

Послышалась короткая возня, разноголосая брань и лязг упавшего на пол топора. Сквозь пальцы Хани увидела, спину Берна, который загородил ее от удара.

- Харст с тобой, Владыка! - снова харкнул Кород, в этот раз - прямо на сапоги своему правителю. - Как бы не поплатиться тебе за мягкотелость. Темные - они, что волчья ягода. Легко спутать да в рот сунуть, а потом глазом моргнуть не успеешь, как сдохнешь.

- Довольно крови северян пролилось, - спокойно отвечал Берн. - А она, если бы зло сделать хотела, давно бы уж сделала. И вот они, - мужчина ткнул пальцем в сторону фергайр, - знали, что не опасна девочка. Потому и взяли ее к себе.

- Гляжу, она тебя-то уже успела охмурить, - не отступался Кород.

- Зенки протри, да гляди внимательнее.

- А чтоб вам пусто было обоим! - выкрикнул кто-то поверх голов вождей. - Совет собирали решать, как поступить, а устроили скоморошье представление с потрохами. Нет на вас Торхейма, пусть Хозяин мертвого царства будет к нему милостив. Он бы поучил обоих и мудрости, и язык за зубами держать.

- Я при порченной и слова не скажу больше - через нее Шараяна все прознает. - Кород поднял топор, вернул его в петли на поясе. - А Берн пускай решит сперва, что с этой делать, а после совет держать будем.

Владыка Северных земель оглянулся на Хани, и она могла поклясться всеми своими косами, что его губы беззвучно прошептали: “Что же ты натворила?”. Но северянин не отступил. Он широко расставил ноги, скрестил руки на груди, и предупредил:

- Пока я не прикажу - никому не сметь хоть бы пальцем ее тронуть. Я еще над вами правитель, и того, кто поперек моего слова скажет, покараю со всей строгостью. Услышать сперва хочу, что девчонка скажет. Однажды, когда отец мой жив еще был, она принесла вести с юга, о шарашах. Вам ли не помнить, северяне? Скажете, если б нее те ее слова, было бы Артуму слаще? А ведь могла и затаиться, умолчать, и тогда людоеды к Сьёгу подползли бы с двух боков, камня на камне не осталось бы от нашей столицы.

- Верно, - вступился Фьёрн, - пусть скажет. Это фергайра помогла нам гергов прогнать, сами видали, поворошите-то память. У страха глаза завсегда велики.

Хани с облегчением выдохнула, и не стала дожидаться, пока ей прикажут говорить. Пока еще в зале тишина, и вожди готовы слушать - нужно действовать.

- Шараяна там, - быстро заговорила она. - Порталы румийцы настроили, по всему Эзершату они раскиданы. Один в Пепельных пустошах спрятан, видела я. Показать могу. Ведет прямо на Румос. Через него румийцы приходят в пустоши, они же и шарашей своими чарами околдовывают, под свою власть берут. Подземные ходы роют, нападают так, как им черные маги прикажут. Разве не помните вы, что раньше никогда такого не было, чтоб слажено они шли? Набеги я с детства еще помню - тогда шарашей голод вел. Нападали, людей потрошили, забирали ровно столько, чтоб животы свои набить. Но никогда ловушек так ладно не ставили, никогда не крали молодую кровь - ваши же слова это! - Хани сбилась, задохнулась собственным криком. Вожди молчали. Большая часть расселась по лавкам, но были и те, которые продолжали греть ладонями рукояти мечей, и хмурится от каждого ее слова.

Во рту стало горячо и липко. Она оглянулась на стол, ища огненного, чтоб ополоснуть горло. Фьёрн, словно прочел ее мысли, передал свой кубок. Он смотрел с недоверием, но его недоверие плескалось в тепле. Уж не знает ли Фьёрн, что они родня по отцовской крови? Покаялся ли ему отец в своем грехе? “Не о том сейчас думаешь”, - дал под дых внутренний голос.

- Шараяна армию собирает, чтобы через Артум вести ее в Серединные земли, - повторила Хани. - Шарашай нарочно натаскивает, чтоб северяне ослабли, чтоб проще было прийти и нас взять, и никто им дорогу не заслонил. На Сьёг-то, небось нападала, потому что планы ее порушили, хотела взять неожиданностью, а не вышло. И теперь спешит, боится, что все раньше случится. Что-то затевается в Эзершате. Тот остров, который у нас с чужестранцем на глазах под воду ушел - не просто так оно.

- Огненные звезды падать стали чаще, да все больше размера такого, что уж все белые равнины в дырах, конными идти тяжко, - сказал вождь с двумя седыми косами в бороде меж остальными, бурыми.

- В Остром море две водоверти у нас перед самым носом случились, вот прямо на глазах, еще и паром шипели, - сказал другой. - Пусть меня Снежный мужской немочью покарает, если вру.

- И что с того? Когда минувшей весной с неба огненная звезда упала и тракт разворотила - никто не видел в том знамений. А тут поди ж ты! - На губах Корода вспенилась слюна.

- Я будто бы не давал тебе слова, - напомнил ему Берн. И, как только вождь умолк, кивнул Хани, мол, продолжай.

От огненного мысли сделались вязкими, но оно было к лучшему. Хани не хотела торопиться и сгоряча наболтать лишнего.

- Перемены будут, - сказала она как можно спокойнее, но слова все равно вышли невпопад. - Нельзя нам уходить, иначе весь Эзершат будет для Шараяны доступен.

- Мы, стало быть, будем для них щитом, а они нам фигу крутят? - крякнул кто-то из мужчин.

- Не важно, для кого мы щиты, - возразила Хани. - За нашими спинами останутся дети и немощные. Нельзя дать им пропасть. Нельзя пустить черную отраву в Эзершат. Но и соваться туда сломя голову, не подумав - дело дурное.

- Сейчас эта порченная нам еще и наказы станет раздавать, что делать и как, - не унимался Кород. В этот раз, правда, на его слова внимания не обратили. Мужчина, видя такое дело, проклял их всех и вышел, по пути пнув треногу с мечами. Упавшие клинки провели его насмешливым лязгом.

- Остынет пусть, - только и сказал на это Владыка Северных земель. - Больно языкат стал. Что еще у тебя? - спросил Хани нехотя. Девушка чувствовала, как ему не хочется встречаться с ней взглядом, будто Берн боялся, что всем вокруг станет известно, чьего она семени.

- Ничего, сверх сказанного. Теперь ты, Владыка, и вы, воины Артума, знаете, кто на нас идет. Все лучше, чем вслепую сунуть руку в волчье логово.

- Как слова твои проверить? - высунулась из-за плеча сидящего поблизости чернобородого, покрытая шрамами лысина. Воин выглядел так, словно ему минула сотня лет, не меньше. Голос северянина звучал складно, а за губами мелькали порченные, но целые зубы.

- Как прикажет Владыка - так и проверяйте.

- Мы ее поглядеть можем, - тут же отозвалась фергайра Дара. Она даже успела ухватить Хани за локоть, но Берн умерил пыл колудньи.

- Как я теперь верить вам могу, колдуньи без Белого шпиля? - Берн взглядом приказал ей отступить, но женщина не пошевелилась.

Ее пальцы больно сдавливали кожу даже через одежду. Хани едва не вскрикнула, когда фергайра потянула ее за собой.

- Если руки от нее не уберешь - сам их тебе отрублю, и пусть боги меня потом накажут такой карой, которую заслуживаю. Кончилось ваше время, колдуньи. Никакого от вас проку нет больше. Нет вашей башни, нет вашего Зеркала, в которое вы и раньше-то не больно глядели. И вас тоже нет - остались только три старых белых вороны. Каркаете от злой немочи.

Хани подумала, что слова переврал затуманенный хмелем ум, но Берн все говорил и говорил, и каждое слово уверяло ее, что и предыдущие были сказаны взаправду.

- Долго я ваши порядки терпел. Все ждал, когда же фергайры станут народу помогать. А вы попрятались за стенами храма, закрылись от народа камнем - и молчок. Сколько раз я за вами посылал, просил дать людям надежду, позвать нам в помощь духов-защитников, но ни одна не согласилась. Кто сказал, что духов тревожить в дурные времена нельзя? Для того они остаются с нами славные шамаи, чтобы и после смерти оберегать свой народ. Но я получал “нет” на все, о чем попросил. Я не слишком смыслю в ваших чародействах, да только и мне хватает ума понять - смерти вы боитесь. Духи черпают силы из того, кто его призывает, а вы за свои последние дни держитесь почище, чем гнида за волосину. А эта девочка, хоть бы какие отметины на ней ни были, призывала духов в помощь! - Его кадык под бородой дернулся. Хани искала взгляд Берна, но северянин даже не попытался посмотреть на нее в ответ. - Пусть не по вашим порядкам она поступила, но тогда, на берегу около Яркии, крови северян пролилось бы много больше, если б не духи, которых она позвала. И не надобно на меня так зенки таращить, будто я напраслину на вас возвожу.

Фергайры вдруг всполошились, перестали жаться друг к дружке. Даже та старуха, которая будто бы и на ноги подняться не могла без помощи Дары, сейчас распрямилась и словно скинула с себя все болячки.

- Ты, Берн, не забывай, кто тебя Конунгом сделал, и кого тебе почитать следует, - пригрозила старуха.

- Я-то помню, - осклабился Берн. - А вы помните, кто вас кормит и поит, кто вам золото дает, кто оберегает и прихотям потакает? Не забыли вы, колдуньи, что северяне живут не того ради, чтоб вас кормить? Хватит, сыт я вашими угрозами, в заду свербит от порожней болтовни. Вот мой сказ вам - ступайте к людям, да скажите, что уходить надобно. Не стану я вас держать силой, и языки резать. Не боюсь. Пусть люди, кто колдуньям верит, с вами уходят - никого неволить не буду, даже велю припасов дать на первое время, чтоб с голоду не пропали.

Хани сглотнула, еще не вполне понимая, свидетельницей чему стала. Берн решил фергайр выгнать? От одной мысли об этом стало мокро промеж лопатками. Артум, сколько Хани себя помнила, всегда жил по порядкам, которые наставляли фергайры - они выбирали правителя, они могли и лишить его власти. Все Владыки Северных земель слушались их советов и не поступали поперек воли колдуний. Что станет, если все фергайры уйдут? Как переменится Артум, если в нем не останется тех, которые множество лет вели за собою северян? Хоть фергайры и ей самой много масла залили за шиворот, Хани не видела Северные земли без Белого шпиля, пусть бы от него и осталась груда камней.

- Ты не посмеешь нас прогнать! - зашипела Дара, оскалилась, как кот, которого подергали за усы.

- Вы сами себя прогнали, фергайры. Ступайте, сделайте, как я велел. Поглядите, сколько народа пойдет за вами. Вот тем-то вы и нужны. Вы и ваши старые порядки. А остальным не надобны фергайры, им нужнее земля, которая принадлежит северянам еще со времен Первых людей. Это - наша земля, пусть она холодная и тощая, но она наша по праву. Ни одного ее ломтя я тварям Шараяны не уступлю! - Берн до хруста сжал кулаки.

- Она тебя одурманила, Берн, опомнись, пока о словах не пожалел, - попыталась вразумить его старуха.

- Так снимите с меня чары, если они и вправду есть. Вы же колдуньи великие, всезнающие и всемогущие.

- Ты об этом еще пожалеешь. - Дара первой вылетела в дверь, за ней последовали остальные.

Хани стояла в замешательстве, не зная, что делать, но Берн решил за нее.

- А ты, колдунья порченная, останешься. Если правда твое видение, то я знать хочу, где тот портал, через который румийцы приходят в Пепельные пустоши.

Она знала, что Владыка нарочно тянет время. И чтобы с колдуньями ее не пускать, и чтобы жизнь сохранить. Пока она полезна, вожди не станут так спешить отправить ее к Гартису. И, будто прочитав мыли девушки, Берн прибавил:

- Все равно нам с этой колдуньей в Пепельные пустоши по пути.

- И то верно, - отозвался вождь в кафтане на бурой овчине. - Так и так с ней туда ехать. Хотя, Конунг, не спокойно мне с такой попутчицей будет. Надобно ее к служителям Виры отвести, пусть чары какие охранные на нее напустят, а то как бы чего не удумала.

- Она под присмотром моих воинов останется, - отрезал северянин. - У меня всегда на глазах. А служители могут сгоряча раньше времени ее к Гартису отправить. Или кто-то моему слову не доверяет? - Берн обвел пытливым взглядом собравшихся, но тишину не нарушил ни один голос. Его лицо немного просветлело, а морщины сползли со лба.

- Если кто желает за фергайрами пойти - я никого не силую. - Берн нарочно встал так, чтоб всякий мог беспрепятственно пройти до двери. - Знаю, многие моего поступка не одобряют, но я правитель, и я так рассудил. Многое я готов был терпеть, но только не трусость. Где это видано, чтобы те, кто нас защищать должны от напастей, велели убегать, как псы шкодливые?

- Погорячился ты, Конунг, это верно, - сказал одноглазый вождь, кряжистый и кривой, словно дубовый пень. - Решения такие самолично принимать - не много ли на себя берешь?

- Сколько дали, столько и беру, - как-то устало бросил мужчина. Он вернулся на свое место во главе стола, сел в кресло и задумчиво уставился на кубок с огненным бри. Пить не стал, хотя и мучился жаждой - то и дело облизывал сухие губы, и сглатывал скудную слюну. - Если кто хочет на мое место - так говорите о том в полный голос, нечего камень за душой носить. Я за власть не держусь, но и отдавать ее всякому не собираюсь - она мне карман не тянет. Готов силами померяться со всяким.

- Не время петушиться-то, - ответил на слова Берна одноглазый. - Эдак мы пока будем за власть сучится, шарашей некому будет потрошить. Правильно я говорю, северяне? - крикнул он через плечо.

Хани казалось, что в зале не осталось человека, который не закричал бы “Верно!”. Она мысленно улыбнулась. Невидимый меч, что висел над ее головой, никуда не исчез, но облегчение от слов Берна затупило лезвие. На самую малость, но все больше, чем ничего. По крайней мере, думала Хани, отец выторговал для нее еще несколько дней. Звать Берна отцом оказалось непривычно до зубного скрежета.

- Как напасти пройдут - так и решать будем, как власть делить, - предложил Берн. - А сейчас нужно друг за друга держаться, чтобы все, как один. Так-то никакой холере нас не взять. А людоедские глотки кучей рвать все легче, чем поодиночке.

- И то верно, - отозвался кто-то.

- Решить нужно, что с союзами делать, - напомнил Фьёрн.

- Перво-наперво порченную колдунью убрать - береженого боги зорче стерегут, - проворчал одноглазый. - Хватит уж на сегодня бабских кос, никакого толку от них, сор один да свары.

Берн согласно кивнул и приказал сыну отвести колдунью в ее комнату, и поставить охрану там, чтоб ни одна живая душа войти не могла. Но, стоило Хани и северянину оказаться на поллупти к выходу, как дверь распахнулась им навстречу, и в зал вошел мужчина. Броня, словно ракушка, покрывала все его тело, а на сгибе локтя покоился шлем.

- Господин, лазутчика поймали, - торопился он, даже не дождавшись разрешения говорить.

- Кто такой? - Берн заглянул мужчина за спину.

Оттуда мигом выступили двое северян, волоча за собой избитого в кровь человека. Его голова болталась, словно переспевший плод на ветке - того и гляди оборвется с шеи. Они тычками заставили человека встать на колени, но он все-равно едва держался, и опирался руками в пол, чтоб не упасть.

- Поймали неподалеку от южной границы, - сообщил северянин, - говорят, пытался схоронится в наших лесах. Браконьер он - при нем оленя убитого нашли. Говорит странно, но на общей-то речи понять его можно.

- Дшиверец я, - слабо простонал пленник.

- Дшиверцам место в кабаньих и ослиных кишках, а не в Артуме, - ворчал какой-то из вождей.

- Отчего среди своих не ищешь пристанище, а у нас бродишь, словно зверь дикий и берешь, что не твое? - спросил Берн.

- Война будет, - бормотал дшиверец. - Все Серединные земли закипают.

- Какая война?

- Ракел войско собрал, на Дасирию идет, - ответил пленник. - Напиться дайте, сдохну ведь.

На это Берн согласился. Мужчине дали кубок с огненным - сделав глоток, дшиверец поперхнулся и часто задышал, словно кипятка глотнул. Но, едва прошло первое замешательство, сделал следующий и так до тех пор, пока кружка не опустела. Утерев рот, дшиверец продолжил:

- Дасирийцев нынче мало осталось, и те все на восток бегут, под знамена тех военачальников, которые еще не сдохли. А добрая часть под рукой Первой пророчицы ходит. По приказу нового императора велено деревни свободных народов грабить, всех, кого можно - в рабство забирать, чтоб воевать было кому.

- А ты, стало быть, сбежал?

- Я давно уже от своих отбился, - признался пленник. - Взял женой молодуху из деревни, что под началом у какого-то военачальника была. Военачальник сгинул от болячки, земли оборонять стало некому. Новый император велел всех деревенских в рабство взять. Жену мою убили, а я сбежать успел. - Последние слова дались ему через силу.

- Далеко армия рхельская? - расспрашивал Берн.

- Мне почем знать? Я и в глаза не видел, слышал только, что войну Ракел объявил. Вроде как потому, что император рхельского царя племянника, который Хранителем прежде был, велел казнить.

- Дурак он что ли, - поскреб бритый затылок одноглазый. - В такие-то времена войны разводить.

- Дурак не дурак, да только мастак раздор сеять, - отозвался Фьёрн.

- Владыка, что с этим делать-то? - напомнил о себе и пленнике северянин в доспехах.

Берн жестом попросил всех замолчать. Фьёрн и Хани остались стоять на полпути, вожди угрюмо ждали, а дшиверец громко сопел и слизывал с губ остатки хмеля.

- Стало быть, рабами вас берет? - переспросил Берн спустя какое-то время, когда даже у Хани от нетерпения засвербели ладони.

- Так и есть. И дома жгут, чтобы бежать было некуда, чтобы пути назад не искали.

- А Север, стало быть, милее?

- Здесь меня никто рабством клеймить не будет. Я так думал, - поправил себя же мужчина. - Слыхал, что у северян рабство не в чести.

- Тебе за браконьерство не клеймо будет, а веревка, - посулил рослый надзиратель.

- Погоди ты грозить, - остановил мужчину Берн и снова заговорил с пленником. - Как думаешь, много будет охочих в Артуме пристанище найти и новый дом?

Дшиверец от такого вопроса зашатался и едва не распластался на полу. Поднял голову, рассматривая Конунга так, словно тот золотом покрылся покрывался - и с удивлением, и с осторожностью, и с радостью.

- Много, господин северный, - сказал он, за что тут же получил сапогом по спине от одного из охранников. А мужчина в доспехах тут же поучил, как следует обращаться к Владыке Северных земель.

- Хватит его пинать, не коряга поперек пути, - прикрикнул на рослого Берн.

- Прости, Владыка, - повинился северянин, хоть было видно, что раскаяния в нем не прибавилось.

- А если Артум дшиверцев как равных примет, землю даст, но в обмен попросит вас с нашими врагами помочь - как думаешь, чужестранец, сколько останется охочих?

- Если уж пропадать, так хоть свободными и за свое, - не задумываясь, ответил дшиверец. - Не все пойдут, оно и понятно, но нам теперь на своих землях смерть или рабство.

Берн приказал увести пленника, дать ему еды и выспаться. И, едва за дшиверцем и его конвоирами закрылась дверь, спросил:

- Что думаете обо всем об этом, северяне?

- Слыханое ли дело, чтоб северяне с разбойниками братались? - ворчал одноглазый. - Хотя, если с другого боку посмотреть, то помощи искать надобно. Пока в Серединных землях дасирийцы и рхельцы куражатся, шараши ждать не будут. А своими силами нам с ними не сладить.

- Да неужто все так плохо, чтоб варваров степных в свой дом пускать? - галдели другие.

- Мы своих сотнями на костры погребальные складывали, вы будто не видели того, что я видел, - напомнил Берн. - Мало нас, а если выжидать незнамо чего, так еще меньше станет, когда голод придет. Дшиверцы с давних времен саранчой были - это верно. Но с северянами у них общего больше, чем с дасирийами. Им тоже жить негде, кроме как в землях тощих. Я обещал, что северяне помогут, если варвары станут в земли дасирийские сунуть, но обещание свое держать больше не обязан. Империя и без нас справится. А между нами скажу как на духу - чем меньше в серединных землях народа останется, тем оно для северян лучше. Глядишь - и вправду Фьерн наследником стать сможет.

Хани слышала, как Фьёрн за ее спиной тяжело вздохнул.

- Уведи ее, - напомнил Берн сыну, - и про охрану не забудь. Медная полушка мне цена, если порченная из-под моего надзора улизнет.

В голосе Владыки слышалась плохо скрываемая радость. Похоже, предстоящий союз с дшиверцами вернул ему надежду. В коридоре, куда вывел девушку Фьёрн, было непривычно тихо. Только где-то изредка поскрипывали дверные петли, и раздавался скулеж пойманного в башнях ветра.

- Отец не даст тебе зло причинить, - шепнул ей северянин. - Ты кровь ему, как-никак.

- Давно знаешь? - Хани поняла, что не ошиблась в своих догадках.

- Не сказать, чтобы слишком. Как Сьёг разрушили, отец часто к огненному прикладывался, горевал. В пьяном угаре и рассказал, что дочь ты ему. Думал, что больше тебя никогда не увидит, что сгинула вовсе, когда башня-то упала.

Хани вслушивалась в его молчание сильнее, чем в слова.

- Я про отметины твои не верю, - наконец сказал Фьёрн. - Человека судить надобно за то, что он сделал, а не за то, что может сделать. Мы сами выбираем, как поступить и какой дорогою идти. Шараяна тебя будто бы не зачаровала, не похожа ты на ту, которая Артум погубить хочет.

- Это моя земля, мой снег и моя стужа, - сказала она с любовью. - Пока разум при мне - никогда не сделаю худого против Севера. А если так станется, что темная… - Тут она запнулась, выбирая, как лучше сказать, чтоб душой не кривить. - Если потеряю я себя, значит, нет от меня никакого проку.

- Не загадывай дурного наперед, - подбодрил северянин. - Снежный на нас смотрит - пусть видит, что его дети не ломаются. Нас печаль склонить может до самой земли, но духом мы крепкие, как тот мороз!

На такие слова Хани не могла не улыбнуться.

Фьёрн выполнил приказ отца в точности. Хани заперли в комнате, стражники - судя по голосам к тем двум, что и так караулили у двери, прибавилось еще двое, - договаривались между собой, кто пришибет порченую, если она козни строить начнет. Хани уговаривала себя, что до такого не дойдет, но червь сомнений настырно точил ее, словно яблоко.

Время тянулось медленно. В конце концов, страх так утомил ее, что девушка забралась в постель, в чем была, свернулась калачом и уснула.

Разбудил ее сквозняк. На пороге стоял Берн, весь серый, словно призрак, похожий на мертвого Торхейма, и от такого сходства девушке стало не по себе.

- Зачем ты вернулась? - только и спросил он. - Тебе Шараяна приказала, она над тобой хозяйка, говори?!

Он говорил негромко, но и свистящий шепот оглушал.

- Я пришла, чтобы предупредить, - сказала Хани как можно увереннее.

- Могла послание прислать или своего чужестранца отправить - так и так он о тебе все знает или, скажешь - нет?

- Знает, - разозлилась она. - Только я сама за свои ошибки в ответе.

- Ошибки? - переспросил Берн. - Снежный помоги, что еще ты утаила, девочка?

Хани закусила губу, думая, верно ли поступит, рассказав обо всем. Но держать в себе правду сил не осталось. И она рассказала. Берн присел на край кровати и слушал не перебивая, лишь изредка потирал то лоб, то шею. Закончив, северянка чувствовала себя порожним бурдюком, из которого выжали все до капли. Берн выглядел не лучше. Он долго смотрел на нее, и сквозь боль на его лице было не угадать, что он прячет в середке. Наконец, когда Хани разуверилась, что новообретенный родитель найдет для нее хоть бы одно ласковое слово, Берн потянулся к ней. Дрожащей мозолистой ладонью погладил белые косы, улыбнулся.

- Вся в мать свою, - сказал он.

- Кто она была?

- Первая красавица Артума, - только и сказал Берн. - И не спрашивай о ней больше, разошлись наши пути.

Хани не спрашивала, чувствуя, что настойчивость только умножит боль в его глазах.

- Я не дам тебя убить. Поедешь с нами в Пепельные пустоши, а там придумаем, как лазейку найти, чтоб ты сбежала. Подумаю, как устроить, чтоб остальные подумали, будито ты смерть нашла.

- Артуму нужно прогнать шарашей, - сказала она горячо. - Наши это земли, нельзя с них уходить. Я духов позову. Не фергайра я, но духи слышат меня. Вира отняла у меня свои чары, но духи приходят. Магию я потеряла, но польза с меня будет. Не хочу убегать!

- На твой век хватит войн, - отрезал Берн.

- Ты не прогонишь меня, если я сама остаться захочу.

- Смерти ищешь?! - рявкнул Берн. - Кому она надобна, смерть твоя? Что за прок Артуму, если твоим мясом шараши брюха набивать станут?

От обиды Хани закусила губу и приказала себе молчать, пока Берн говорить не прикажет.

- Под замком сидеть будешь. - Владыка Северных земель встал, погладил бритую голову. - Фьёрн с вождями поедет с вольными народами договариваться, звать тех, кто пойдет к нам доброй волей. А мы пока в разведку сходитм, поглядим, что за порталы такие и где их румийцы попрятали. Если боги пошлют Фьёрну красноречия, а дшиверцам - сговорчивости, к полной луне все в Сьйге соберемся и пойдем на шарашей походом. Время у тебя есть, чтоб окрепнуть и подумать. О чужестранце своем не беспокойся - определю его к Фьёрну, пусть зад в седле потрет - все больше пользы, чем бестолку сидеть.

Хани согласилась, хоть знала, что Берну ее согласие ненадобно.

- Скажи ему… - бросила она вдогонку, когда родитель готовился отворить дверь.

- Чего сказать-то? - торопил Берн.

- Понесла я, - ответила с улыбкой. Ждала слово теплое, но в ответ получила грохот закрывшейся двери.

Миэ

- Сколько их?

- Много, госпожа. - Лаарк подтер кровь, которая сочилась из его рассеченной щеки. - Скоро здесь будут. Я лучников на стены отправил, но стрел у нас не много.

Миэ старалась не думать о ярко-красном мясе, что вывернулось наизнанку чуть не в половину лица дасирийца. Но, как ни старалась, взгляд сам тянулся к ране.

Часа не прошло, как Замок всех ветров заснул, когда прискакал капитан. Да не сам, а с дурными вестями в рукаве. Пророчица, как он и предсказывал, решила, что замок ей надобен во что бы то ни стало. Несколько раз ее люди попадали в умело подготовленные Лаарком западни, но мертвых так и так было слишком мало, чтобы ослабить отраву, что ходила за своей пророчицей. Некоторые из воинов говорили, что под началом у нее не меньше пяти сотен людей. Крестьяне, воодушевленные ее жаркими речами и обещаниями переродиться, лезли воинам прямо на мечи, дохли, но за ними следом шли другие. “Нет врага страшнее, чем тот, который смерти не боится”, - приговаривал Лаарк всякий раз, когда возвращался из вылазки. Тэлия корила, что Арэн ему защиту замка доверил, а соваться в самое полымя и без того есть кому. Капитан, соглашаясь, поступал по своему уму.

Нынешней ночью он вернулся с дурными новостями. Пророчица собрала всех, кто готов принять ее предсказание, и повела на замок.

- Не знаю, отчего ей неймется, - сплюнул капитан. - Медом будто намазано у нас. Штурмовать им стены нечем, на что только надеется.

- Если не с умом она, так понятно, отчего творит, что кукушка накукует, - отмахнулась вдова, но Халит в который раз не разделила ее спокойствия.

- Они фанатики, сама же слышала, чего воины рассказывали - детей повешенных находили десятками, мертвяков с глазами выжженными. Она сама ничьей кровью руку не марает, за нее остальные делают. Баранье стадо тоже без лестниц да трибушетов, да только на пути его никакая конница не выстоит. А Лаарк сказал, что стрел у нас мало.

- Я приказал вскипятить воду в котлах, - прибавил капитан. - Если бы вы, госпожа, - он почтенно склонил голову перед карлицей, - каких-то огненных смесей прибавили к тому, оно бы, может, безопаснее было.

Халит раздраженно дернула себя за прядь волос.

- Есть у меня запас, - наконец, сказала она, но от Миэ не скрылась коротышкина тревога. Или смесей, о которых просил капитан было не много, или карлица сомневалась, выйдет ли с них прок. - Вели, чтоб те волшебники, которые вместе с наемниками пришли, явились ко мне - надобно решить, кому какие чары творить. Еще не хватало, чтоб мы своих же пожгли.

- Как прикажешь, госпожа, - подчинился он.

- И смотри, чтоб на всех мечей хватило, - крикнула вслед уходящему дасирийцу Тэлия. Он обернулся, почтенно согнулся в поклоне и вышел.

- Незачем ему таких указов давать, - устало пожурила вдову карлица. - Он свое дело знает, зачем обижаешь старика недоверием?

- Мой муж всегда сам за всем следил, проверял столько, сколько надобно, а под его началом много славных воинов служило, - огрызнулась вдова.

Миэ мысленно подняла очи горе, готовясь к назревающему спору.

- Твой муж сейчас по делам своим отбыл, важным, как я полагаю, иначе его из замка не вытолкать было, - напомнила Халит. - А другой если и был, то вспоминать его при живом-то - грех и непотребство. За такое тебя на лавку положить, да плеткой драть, пока не охрипнешь, повторяя, как мужа звать и как его уважать.

Странно, но на такие слова вдова ответила молчанием.

- Я могу колдовать, где потребуется, - решительно вмешалась волшебница, пользуясь затишьем. Если Шаамовым женам охота собачиться, то пусть потерпят со своими сварами до лучших времен. Если, конечно, они все до них доживут.

Несмотря на уверения капитана, что последователям Пророчицы нечем штурмовать стены и Замок всех ветров им не взять, в душе таремки змеилось сомнение. Хоть девка и была не в ладах с головой, смерти избегала, будто заговоренная. И если идет на замок, то уж точно неспроста и не с пустыми руками. Прав Лаарк - медом ей здесь намазано.

- Со мной рядом будешь, - приказала коротышка. - И без тебя есть кому на стены лезть и чародейничать, а мне надобен человек, которому могу спину доверить. Тэлия, что с больными делать-то?

- А что с ними станется? - На лице вдовы без труда угадывалось безразличие. - И так сгинут. Да и не переползти никому за стену, это уж ты мне поверь. С тринадцати лет я в замке этом живу, никогда не случалось, чтоб хоть одна чужая нога встала на его двор.

Халит поманила Миэ за собой. В коридоре помянула харстово дерьмо, выстукивая своими тяжелыми башмаками по полу. Казалось, даже обувка коротышки бранится, поддакивая хозяйке.

- Рядом со мной держись, - напомнила карлица, когда они с таремкой оказались в коридоре, на полпути в мастерскую. - Не за себя боюсь, хоть помирать от подлого удара не хочется. Сама видела, как Тэлия на тебя косилась. Чует, гадюка беззубая, кто мне на смену придет.

- Хватит! - не выдержала таремка. - Утомила своим карканьем! Сдохнуть хочешь так пойди, сигани со стены да и вся недолга. А я жить хочу, смертей мне достаточно, тошно от вас обоих! Хоть бы обеих Гартис прибрал! - в сердцах выкрикнула она.

Сказанное дошло до нее спустя мгновение или два, но слова уже родились. Куценогая дасирийка смотрела так, будто Миэ не смерти ей пожелала, а здравия.

- Я подумаю над твоими словами, - сказала она, и утерла с губ слюну. - Пойдем, - поторопила, - нужно Маршу глянуть - хворая вчера была, а я не усмотрела, куда она из мастерской-то делась. Не девчонка, а личинка противная - поймать нет возможности, если сама не высунется. У нее намедни глотка вспухла, только кашлять она не кашляла, и не посинела. Я не стала Тэлии говорить, чтоб зря не пугала девку - и так ей Арэнова находка не по сердцу пришлась, сразу бы вытолкала приблуду с глаз долой.

- Марша? - переспросила таремка. Но прежде, чем Халит ответила, вспомнила сама. Та девчонка лысая, которую Арэн незнамо где нашел и, зачем-то, приволок в замок. За все время Миэ видела ее всего раз или два, когда девочка, привлеченная детским смехом, выбиралась из своего укрытия. - Она тоже с поветрием?

- Не знаю. - Халит поскребла затылок и ее мясистые пальцы запутались в огромном колтуне волос. С руганью, маленькая дасирийка вырвала клок и швырнула на пол.

Где искать Маршу, Миэ не представляла, но и спорить не стала. Халит вела себя странно. Когда на замок идет такая силища народа, злого и ослепленного какой-то порченной верой, дело ли заниматься никому не нужным ребенком?

Они дошли до мастерской, но Халит не зашла в дверь, а свернула в небольшой закоулок, умело спрятанный за колонной. Миэ почти не удивилась, что не видела его, хоть все это время тайный ход оставался у нее перед глазами. Коридор, в который они попали, напоминал кишку - Миэ пришлось сжаться, чтоб продираться между узкими стенами. Халит - и та шла попереком, хрипя и сопя, словно свинья в тесном загоне. Однако, она довольно шустро выколдовала путеводный шар. Тускло-желтый свет спугнул темноту и в конце коридора показалась другая колона. За ней - еще один коридор, такой же узкий и сырой. Этот закончился дверью, которую дасирийка открыла не церемонясь - ногой. В лица пахнуло сыростью и гнилью. Миэ прикрыла нос рукавом, нехотя заходя в комнатушку вслед за карлицей.

Халит подняла путеводный шар под потолок, так, чтобы его хватило осветить место, куда они попали. Оно больше походило на наспех вырытую пещеру - стены полукругом, поросшие мхом, наспех выложенный камнем пол. У дальней стены - сложенные в кучу мешки, бочки и прочая утварь, чуть в стороне - лавка. И на ней, щурясь от света путеводного шара - девчонка-найденыш.

- Так и знала, что ты здесь, - проворчала карлица, но в голосе ее слышалось довольство собой.

Девочка поджала колени чуть не к самому подбородку и посмотрела на обеих словно на теней. Даже скудного света путеводного шара хватило, чтоб Миэ рассмотрела ее синюшную шею. Пришлось мысленно врезать себе под зад, чтоб не попятиться к выходу. После того, как поветрие прибрало чуть не всю ее родню, волшебница стала побаиваться и за свою жизнь. А Томма, которого таремка и без того не часто жаловала вниманием, так и вовсе избегала. Если мальчика тоже возьмет хохотунья, она не станет по нему тосковать. Смешная мера, но таремка не знала, чем еще отгородиться от боли.

- Когда муж привез меня сюда, - заговорила коротышка, выуживая из кармашков на поясе какие-то склянки, - мне сбежать хотелось, обратно к отцу. Там меня пинали все, рабы в спину плевали, родителя моего не боясь, но я хотела обратно к нему, потому что во всем этом замке не нашлось места, где бы никто на меня не таращился. Мне в ту пору казалось, что и рожи нарисованные с портретов на меня гадливо косятся. Я каждый уголок вдоль и поперек вынюхала, пока не нашла место, где меня было не достать. Гляжу - и ты его нашла.

Халит рассматривала склянки в свете путеводного шара, кривилась, недовольная, и прятала обратно. Остановилась на той, которая заискрилась в тусклом свете точно до краев наполненная эфратийским шелком.

- Если ты здесь умрешь, никто не похоронит тебя по всем обычаям, и Гартис не примет с почетом, а сунет харстам на поругание, - совершенно серьезно сказала коротышка, оторвав взгляд от склянки со снадобьем.

Девочка шмыгнула носом, поднялась с лавки и подошла к Халит. Она была примерно того же роста, что и карлица, но рядом с ней выглядела тощей, как старая метла. Карлиц ощупала ее шею, после вырвала зубами пробку из склянки и вылила себе на ладонь пару капель.

- Плюнь-ка, - подставила руку чуть не под нос девочке. Марша послушно выполнила приказ. Карлица растерла слюну и снадобье пальцем, и улыбнулась. - Очень хорошо, очень, - затараторила она, вытерла ладони об платье Марши и ухватила девочку за руку. - Пойдем.

Миэ мысленно выпустила злость, представляя, с какой радостью отделала бы коротышку башмаком по загривку. Мало, что та не унималась и изо дня в день твердила, какой славной женой станет Миэ для Арэна, так еще и моду взяла, везде таскать ее за собой, словно ручную собачонку.

- Рабыня моя померла, - словно прочитав мысли Миэ, отозвалась коротышка. Она запыхалась от быстрого шага. Марша, хоть и была ровной в ногах, и та не поспевала за своей кривоногой надзирательницей. - А ты так и так скоро станешь здесь всем заправлять. Если я тебе не покажу, что к чему - никто не покажет.

Услыхав такое, девочка оглянулась на Миэ, и в ее взгляде таремка нашла злость. Волчонок - и тот ласковее, подумала волшебница.

- Кашляла сегодня? - спросила коротышка девочку. Та отрицательно качнула головой. - Это хорошо, очень хорошо. Я кровь твою возьму, а ты, если знаешь, как с богами разговаривать надобно и словам молитвы научена, попроси их сжалиться над всеми дасирийцами.

“И таремцами”, - про себя добавила Миэ. Она сразу сообразила, отчего так радовалась карлица. В последнее время поветрие вовсе взбесилось - те, кто начинал кашлять утром, к вечеру или рассвету следующего дня отходили к Гартису, визжа и корчась от боли. Так умерла Анталь, следом за ней - ее мать, а несколько дней назад за ними отправились еще двое младших опального отца Миэ. Имен их таремка не помнила, и не хотела вспоминать. Через сколько-то лет воспоминания о предсмертных криках детей, которые просились не отдавать их мертвому богу, станут тише. После лица растворятся в хороводе новой жизни. Безымянных забывать легче, уговаривала себя таремка.

И все это время карлица денно и нощно колдовала над зельями в своей мастерской. Время от времени она сготавливала какое-то смердящее варево и давала его солдатне, якобы “почти целебное”. Воины пили его и верили, что сегодня-то хворь точно обойдет их стороной. На тех, которых брало поветрие, не обращали внимания, будто бы они становились невидимками. Даже наемники верили, что коротышка вот-вот спасет их, хоть и держались особняком от остальных.

Арэнова приблуда, хоть ее глотка посинела, как у остальных, еще ни разу не кашлянула и выглядела вполне здоровой. Хороший знак.

В мастерской как всегда возился Лаумер - они застали горбуна с тряпкой и вымытыми колбами, которые он тщательно перетирал. От Миэ не скрылось, что первой он улыбнулся коротышке, и только после, казалось, заметил сестру. Немудрено, если припомнить, сколько времени он проводит вместе со своей наставницей - так горбун повадился называть Халит.

- Садись сюда, - коротышка указала девочке на лавку у стола, а сама скрылась за пологом комнатушки, в которой хранила снадобья и ингредиенты.

Миэ мялась в дверях, не зная, какую работу карлица приготовила для нее. Халит появилась вскоре, с небольшим свертком в руках. Положила его на стол, развернула - внутри оказался тонкий и изогнутый, будто березовый лист, нож, моток с жилами и склянка синего стекла, на треть заполненная каким-то порошком. Лезвие, хоть и было небольшим, выглядело зловеще - даже горбун попятился, зачем-то пряча руки за спину. Коротышка взяла нож, деловито повертела его в руках и попробовала кромку ногтем, словно заправский мясник.

- Я возьму немного твоей крови, - сказала она девочке. - Вот здесь немного подрежу кожу, - она провела обратной стороной лезвия по своему запястью, - и наберу в колбу столько, сколько надобно. Потом присыплю рану вот этим, - указала кончиком ножа на склянку с порошком, - и рана затянется, и перестанет болеть. А потом, если будешь вести себя смирно, дам медовой настойки, такой хмельной, что проспишь от нее до рассвета.

Девочка не выглядела ни испуганной, ни заинтересованной. Протянула руку и рукав засучила. Миэ окликнула Лаумера и велела мальчику убираться с глаз, пока его не позовут. Вышло грубо, но таремке не хотелось, чтоб и без того несчастный ребенок видел, как его ровеснице пускают кровь. Горбун и сам была рад уйти, так быстро засеменил в сторону подсобки. Едва полог успокоился за его спиной, Халит присела около девочки и быстро - Миэ глазом моргнуть не успела - сделала надрез. Кожа вяло разошлась, кровь проступила над раной и полилась в склянку тонким ручейком. Все это время карлица даже дышала через раз, только глядела, как наполняется сосуд, и облизывалась, словно кровожадный демон из легенды. Девочка вела себя смирно - молчала и грызла ногти на свободной руке. Когда, наконец, карлица посчитала, что сцедила достаточно крови, она ловко заткнула сосуд пробкой, а на рану, как и обещала, высыпала немного порошка. Встретившись с кровью, он зашипел, изошел густым паром. Найденыш вскрикнула, одернула руку.

- Шатанская смесь, - отмахнулась дасирийка, любуясь кровавым урожаем. - Немного пожжет и перестанет.

Она бережно закрепила склянку с кровью на специальной треноге, а после подошла к сундуку. Миэ помнила, что где-то в его недрах карлица прячет вино. В самом деле - коротышка достала бурдюк, сделала глоток сама, а остальное передала девочке. Та отказалась, немного скалясь от боли, еще больше, чем прежде, похожая на волчонка.

- Теперь, если охота есть, ступай помоги Лаумеру, - предложила карлица, не удосужившись повернуться к девочке. Коротышка уже вовсю занялась своими склянками - развела огонь под другой треногой, на которую поставила небольшой закопченный котелок.

- Когда он приедет? - наконец, подала голос девочка.

- Не знаю, - не сразу ответила Халит, отмеряя что-то на маленьких весах. Щепотку того, этого - она орудовала гирьками с ловкостью жонглера, которую тяжело было заподозрить в ее неуклюжих пальцах. - Ты узнаешь не позже, чем мы. Если, конечно, не перестанешь прятаться. Как бы не заплутала. В этом замке много всяких щелей есть, о которых даже я ни сном, ни духом. Подумай, кто тебя искать станет…

Карлица нарочно сделала паузу, подняла взгляд над дымящим котелком. Девочка немного подумала, кивнула, не понятно чему, и тоже скрылась за пологом коморки.

- Если кровь ее болячку перехитрила, тогда поветрие мы прогоним, - приговаривала коротышка, от усердия высовывая кончик языка. Она по несколько раз проверяла вес ингредиентов, но все равно, бросая их в котел, замирала, словно ждала дурное знамение.

- Если я тебе не надобна - так пойду, - предложила Миэ. В алхимии она смыслила мало, а торчать сторонним наблюдателем надоело. Дасирийка давно дала понять, что сама себе лучший помощник, и советы ей без надобности.

- Советую косы подвязать, - ей в спину бросила карлица. - Говорят, Пророчица любит девок пригожих на их же косах вешать.

Миэ без труда угадала издевку - в замке давно не разводили сплетен о Пророчице, боясь напороться на гнев Лаарка. Нескольких особо языкатых капитан уже отходил вожжами - позорная порка, которой детей нашкодивших в пору наказывать. А позора воины боялись больше, чем изодранной в кровь спины.

До самого вечера Миэ, наравне с остальными, помогала готовить оборону. Складывала стрелы, подносила дрова под котлы - вода уже вовсю курилась паром, но капитан велел не тушить костров, а держать чаны на горячих углях. Появления Пророчицы и ее кодла ждали в любой час. Во внутреннем дворе воины разогревались с мечами. Десятку Лаарк, несмотря на протесты Тэлии, приказал охранять амбар с больными. Оттуда доносился громкий кашель и пронзительный детский плач, и негромкие молитвы на все голоса. Слыша их, Миэ подумала, что смерть от стрелы - скорая и внезапная - для многих из них стала бы избавлением от мук. Впрочем, если Халит и вправду наколотит чудо-варево…

Таремка отшвырнула такие мысли. Сколько раз карлица с азартом приговаривала, что нашла снадобье, и ждать осталось всего ничего - и каждый раз получался пшик. Да, многие из сваренных ею зелий снимали жар и облегчали муки больным, но никого еще не получалось отобрать у хохотуньи. Халит мрачнела на несколько дней, хлебала вина, которые незнамо откуда брала, и долго разговаривала сама с собой.

Миэ не хотела верить понапрасну, но отчего-то сердце не желало расставаться с надеждой. Когда солнце стало укладываться спать, поджигая горизонт закатом, смотровые на башнях закричали, что на горизонте появились люди. Они несли факелы, словно подожгли их от самого солнца, и ветер приносил запах чадящей древесной смолы.

Лаарк приказал лучникам заложить стрелы. Остальным распорядился поднимать на стену котлы с кипятком. Волшебники - Миэ насчитала только шестерых - разогревали ладони. На пальцах одного засверкали ленты иск, другой играл огнем. Таремка, на всякий случай, напомнила себе, как творить чары невидимости. Арэн, в тот их разговор, сказал, что камень и долг ему дороже дружбы, значит, и она вправе не проливать кровь за его замок. Хотя мысли о том, что бежать из Замка всех ветров все равно некуда, кружились вокруг назойливой мошкарой. Таремка то и дело оглядывалась на стены, и, чем слышнее становился топот ног и далекие голоса, тем более хлипким казался каменный заслон. Ударь - и лопнет тут же, и таран не надобен. Немного веры в победу прибавили появившиеся наемники. Они высыпали из казарм, словно железные жуки - все в броне, с оружием и ростовыми щитами, и сразу выстроились рядами. Воины Арэна тоже взбодрились, Лаарк велел затянуть какую-то песню. Солдатня взяла незатейливый мотив о том, как молодая дасирийка ждала своего мужа с войны, а когда он вернулся, встречала его орава детворы. Перемежая слова песни бранью, воины затягивали громче и громче, пока таремке не стало казаться, что от ора грубых голосов вот-вот треснут небеса. Она высмотрела себе укромное место за мешками, которые сложили вдоль стен - за ними пряталась часть воинов. Лаарк велел им не высовываться до тех пор, пока не решится исход нападения. На тот случай, если Пророчице и ее “пастве” удастся таки взять стену или выломать ворота, воины смогут взять их в кольцо. У каждого из них Миэ заметила по несколько коротких копий.

- Они остановились! - кричал смотровой. - Встали и не идут дальше!

Лаарк, который возглавил отряд наемников, осенил себя охранным знаком. В грязных сумерках его старое лицо, казалось, просветлело. Воины перестали петь, на все голоса прославляя своих богов - Ашлона, Эрбата, Лассию.

И уже когда Миэ собралась поблагодарить свою покровительницу Амейлин, земля дрогнула. Толчок пришелся будто нарочно волшебнице под ноги. Она отступила на пару шагов, но земля дернулась снова, словно кто-то в ее недрах преследовал таремку. Миэ пятилась все дальше и дальше, озираясь - никто будто не замечал, что земля приплясывает под ногами. “В точности, как в Сьёге было!” - в панике вспомнила она, стараясь держаться на расстоянии от стен. В очередной толчок послышался громоподобный треск и откуда-то сверху полетели камни и песок. Только после этого воины всполошились.

Миэ метнулась к ступеням, вдруг вспомнив, что в замке остался Томм и горбун, и они - ее единственная родня. Если стены не выдержат, камень похоронит обоих, думала она, стараясь протиснуться между воинами.

- Заступники наши небесные! - кричали смотровые сразу с двух сторон.

- Что там, харстовы кишки? - орал на них Лаарк, стараясь держаться на ногах.

Ряды наемников раскачивались с железным лязгом, но держались. Воины только щитами прикрылись, защищая головы от камнепада. Земля тряслась, бугрилась и проваливались под ногами. Нескольких воинов утянуло в разлом, но их успели подхватить за руки и вытянуть.

- В тумане все, в черном тумане! - голосил смотровой с левой башни.

Миэ сделалось холодно в животе. В Сьёге она большую часть времени просидела в складе, вместе с остальными женщинами и детьми, а с шарашами воевали северяне. Нескольких тварей она убила чарами, но то было много позже, когда основную волну людоедов удалось спровадить. Здесь же все было иначе. Земля тряслась так, что волшебницу то подбрасывало вверх, то утягивало вниз, а рядом ни единой живой души. Случись что - никто руки не подаст. Не успела волшебница подумать, у кого просить помощи, как в десятке шагов от нее земля надломилась - один край пополз вверх, другой, наоборот, проваливался вниз. Из трещины послышалось шипение, а следом выбрались несколько щупалец темного тумана. Они поползли вперед, будто змеи, волоча за собой остальных. Некоторые поднимались вверх, раскинувшись, словно страшный цветок.

- Руби их! - скомандовал Лаарк и первым кинулся на невиданного врага.

Капитан почти добрался до ближайшего к нему щупальца, но двое других перехватили его. Одно схватило, обвило змеей поперек, и подняло над землей. Другое ухватило за голову. Миэ не смогла сдержать крик, когда щупальца разорвали несчастного, и, словно издеваясь, швырнули в толпу наемников голову капитана. Она упала, покатилась по земле и оказалась прямо у ног таремки - губы капитана шевелились, а окровавленные зубы намертво зажали кончик языка. Миэ шарахнулась в сторону, налетела на воинов, которые, как и она, сторонились страшилища.

А туманное чудовище вошло в раж. Его конечности сплетались, становясь толще и крепче. Оно подхватывало всякого, кто случался поблизости, и рвало, как ветхий пергамент. Не прошло и нескольких мгновений, как земля вокруг влажной от крови, а вокруг валялись остатки человеческих тел. И из всех их Миэ видела только голову капитана, и ей казалось, что он больше не скалиться в агонии, а глядит с сочувствием. Таремка завизжала от страха, кинулась вперед не разбирая пути, и тут же запуталась ногами в чих-то кишках. Падая, Миэ увернулась от щупальца, и только это спасло ее от скорой расправы. Туманная плетка шмякнула по земле, поднимая брызги еще теплой крови.

Земля тряслась все сильнее и сильнее. Миэ ползла вперед, и, кажется, кричала. В общем шуме она не смогла бы услышать себя, даже захоти этого изо всех сил. Впереди, в десятке шагов, из-под земли выросло новое чудище, и принялось собирать свой урожай. Таремка заплакала, чувствуя, что между ногами сделалось тепло. Она боялась, так сильно, как не боялась никогда прежде. А рядом не было никого, кто мог бы вступиться - ни Арэна, ни Раша.

Она не помнила, как добралась до проема между двумя амбарами - в одном ржали перепуганные лошади. Миэ поднялась с колен, и, придерживаясь за стену, добралась до двери. Внутри стоял жуткий грохот - кони что есть силы колотили копытами в загородки. Один жеребец выбил свою прямо перед самым носом таремки, встал на дыбы, чуть не зашибив Миэ копытом. Она упала, прикрывая себя руками, словно это могло помочь от ухватистой подковы. Конь понес наружу, и, спустя несколько мгновений, послышалось громкое, но недолгое ржание.

Волшебница попыталась собраться с мыслями, но ужас и предчувствие скорой смерти лихорадили ее, мешали сосредоточиться. Она вспомнила песенку, которую нынче напевал Лаумер, попыталась пропеть по памяти, но запуталась в словах.

Позади раздалось влажное шипение. Таремка вздрогнула, вжала голову плечи, едва сдерживая тошноту. Она ждала, что вот-вот и ее схватят и разорвут, но ничего не происходило. Шипение, впрочем, раздавалось все ближе, в такт с шуршанием, напоминающем шаги.

Таремка спешно обернулась. То, что перегораживало ей путь, напоминало человека. Долговязого, нескладного, с руками, которые заканчивались на уровне колен. Цвет его кожи даже в сумерках казался багряным, и Миэ не сразу сообразила, что кожи на существе не было вовсе - только мясо, все в белых нитках жил. Вместо лица один рот - огромная, клыкастая пасть, обагренная парующей кровью. И, хоть глаз у существа не было, Миэ не сомневалась, что оно видит ее много лучше, чем видит его она.

Волшебница сделала шаг назад, мысленно уговаривая свои колени перестать трястись. Существо сделало два шага вслед. От него несло падалью. На еще один ее шаг, оно подобралось едва ли не вплотную. Таремка сжала ладони в кулаки, растерла непослушные пальцы - такими деревянными и заледеневшими они не были даже в артумские морозы. Когда к ладоням прилило тепло, существо, склонив голову на бок, потянулось к ней трехпалой когтистой лапой. Миэ глубоко вдохнула, с хлопком сжала ладони и развела их, выуживая на свет огненную плетку. Пламя танцевало на пульсирующей магии, ненасытно тянулось к врагу. Существо зашипело, скалясь, будто дикий кот, но отступило всего на шаг или два. Миэ прибавила магии, хоть и чувствовала, что надолго ее сил не хватит. Плевать, убеждала себя, напирая на чудовище и стараясь потеснить его обратно к двери. Главное спастись сейчас. Когда до выхода оставалось всего ничего, в проеме, выбеленном луной, мелькнул человек. Увидав Миэ, он ворвался внутрь, грозя существу мечом. И налетел на него, рубя с плеча. Чудовище подскочило, отрываясь от земли на добрых несколько метров, ухватилось за балку под самой крышей и повисло вниз головой. Воин бросился к Миэ, но не успел. Он сделал шаг, другой, перед тем, как существо спрыгнуло на него, на загривок. Воин распластался на полу, охнул, а существо уже рвало его шею когтями. Кровь брызнула фонтаном, и чудовище накрыло его своим ртом. Оно чавкало со смаком, пило жадно, словно мучилось жаждой. Миэ снова обмочилась, но успела накинуть на него огненную петлю. Чудовище, которое только что пятилось от огня, словно харст от служителя Виры, скинуло с себя хлыст. Огонь упал на воина, и тот, еще не успев отойти к Гартису, застонал. Его волосы вспыхнули, на мгновение осветив все вокруг, а после огонь перебрался на солому, закусил одеждой бедолаги. К тому времени дасириец был уже мертв. Чудовище оказалось схваченным огнем. Оно попыталось перешагнуть за края своей клетки, но тут еще одна лошадь пробила себе путь на свободу. Деревянная загородка придавила монстра, повалив его с ног, мордой в самое пожарище. Миэ стошнило, как только пламя побежало по гнилому мясу. Существо вопило, не в силах выбраться из-под завала. Вдобавок конь, прокладывая путь на свободу, припечатала его голову, и та треснула, словно яичная скорлупа. Из черепа на огонь вылилось немного зеленой жидкости - она вспыхнула, поднялась столпом пламени чуть не до потолка. Таремке пришлось заслониться, так яростно пламя полоснуло по глазам.

Огонь скоро погас. От существа остался силуэт вонючего пепла, хоть загрызенный ним человек едва тлел, даже лицо, не прикрытое шлемом, не успело как следует обуглиться. Миэ никогда прежде не видела, чтоб плоть горела настолько быстро, хоть и существо, подобное этому, встречалось таремке впервые.

“Как оно пробралось за стену?” - было первым, о чем подумала волшебница, когда развеялась радость от спасения. Неужели, они успели взять замок так быстро? Впрочем, таремка не стала долго удивляться. Даже тех двух чудовищ из тумана хватило бы, чтоб перебить большую часть воинов во внутреннем дворе. А таремка не сомневалась, что дело ограничилось двумя. Миэ осмотрелась - пламя уже пожирало солому и сухое дерево, лошади ржали еще громче, оглушая. Волшебница мысленно спросила Амейлин, чем так прогневила ее, что богиня отрезает все пути к отступлению. Но выбирать было не из чего - с одной стороны заходилось пламя, с другой - выход, за которым подкарауливает смерть. Но лезть в огонь не хотелось - лучше уж скорая погибель. Она произнесла молитву, прося заступничества сама не зная у каких богов, после завернула себя в невидимый кокон и выбралась из горящего амбара.

Мир снаружи кипел и захлебывался криком. Под ногами хлюпало, словно таремка шла по вязкой топи. Миэ приказала себе не задумываться, сколько пролилось крови, чтобы земля стала настолько сырой и мягкой. Волшебница быстро осмотрелась, прижимаясь к стене, чтобы кто-то из воинов не налетел на нее. Часть наемников обороняла главный вход - чудовище из тумана по-прежнему размахивало щупальцами, но не доставало до воинов, а те, пользуясь его немощью, щедро утыкали его копьями и сулицами. Впрочем, не было похоже, что существу это принесло хоть какой вред. Часть копий сама выпадала из наполовину призрачного тела, часть - существо сбрасывало само. Для Миэ осталось загадкой, как копья вообще застревают в его теле. Разве можно ранить туман?

Яркая вспышка впереди заставила волшебницу оторвать взгляд от наемников, и посмотреть перед собой. В столбе света, непривычно красочном для творившегося вокруг, вертелся вихрь. Он раскручивался все сильнее и сильнее, и только стенки пестрого света сдерживали его внутри. Вихрь затрещал молниями, загрохотал, словно внутри собиралась буря. Портал, догадалась таремка как раз в тот момент, когда внутри столба света все стихло, а сам он стал расширяться, выпуская наружу силуэты. Люди высыпали из него, словно крупа - ободранные, затравленные, как натасканные собаки. Рядом открылся еще один портал, и из него вышла девушка. Она казалась королевой нищих - высокая и статная, с окровавленными ладонями, и привязанной к поясу за волосы женской головой. Миэ казалось, что девушка заметила ее сразу, несмотря на чары невидимости. Таремка даже дышать перестала, боясь выдать себя, хоть в гуле сражения ее дыхание было не громе комариного писка.

- Убейте всех, - приказала девушка. Легко и непринужденно вынесла приговор, будто приказывала кухарке подать бараний суп к ужину.

Была ли она истинной пророчицей каких-то новых богов или нет, но Миэ не могла сопротивляться чарам, что исходили от незнакомки. Волшебница чувствовала магию, захлебывалась в ней, давилась, через силу пропуская через себя. Темная, чаровство Шараяны. Никогда Миэ не чувствовала такой дикой злой магии, от которой хотелось выцарапать себе глаза и залить уши расплавленным железом, лишь бы не видеть ее и не слышать.

Глаза заволокла белесая дымка, происходящее вокруг стало казаться чужым, словно таремка смотрела на все откуда-то издалека. На какое-то время Миэ почти поверила, что очутилась в безопасности, в месте, где никто не причинит ей вреда. Встала на колени и сложила ладони в молитве, собираясь славить Амейлин. Но слова закоченели на губах, когда откуда-то сверху послышался тонкий перезвон бубенцов. Они плакали, просили помочь, кривляясь голосом Лаумера.

Таремка вскинулась. Темная магия душила, но Миэ нашла силы противиться. Чары невидимости стремительно таяли. Или, подумала таремка, это только для нее время задало такую скачку? Бубенцы напомнили о себе стоном.

- Помогите! - визжал Лаумер, но Миэ, как ни старалась, не могла рассмотреть его сквозь туман.

- Режьте их, - тут же отозвалась Пророчица. - Никого не щадить, все они останутся со своими лживыми богами, все пропадут за грязную веру. В новом мире нет для них места!

Она вырвала из тела убитого воина меч и стала размахивать им, как ребенок, который сбивает палкой маковки. Пророчица прошла едва ли не вплотную к туманным щупальцам, и у Миэ появилась надежда, что они и девкой полакомятся. Но отростки не тронули ее, напротив, потянулись ласково, словно рабы за госпожой. На алых губах Пророчицы мелькнула улыбка. Когда путь ей загородил здоровенный наемник, она сшибла его, словно сухой стебель, а туманные щупальца довершили начатое.

- Помогите! Миэ, помоги! - верещал горбун.

“Замолчи, идиот, спрячься!” - про себя кричала она, но мальчик не мог слышать ее предостережений, и продолжал звать на помощь. Увидев, что Пророчица заметила его и взялась плести какое-то колдовство, Миэ не выдержала. Плюнув на осторожность, таремка кинулась на девку, уверенная, что сейчас наверняка найдет смерть.

Едва их тела соприкоснулись, Миэ почувствовала, как вскипела кровь. Голова пошла кругом, мысли перепутались, и волшебница с трудом понимала, для чего бросилась на девушку, и как зовут ее саму. Голос камнепадом обрушился на нее, отовсюду сразу.

Пророчица упала. Миэ схватила девку за волосы, позабыв, что в руках есть чары, и принялась яростно макать лицом в теплую грязь. Впрочем, гул почти свел ее с ума, и остатками сознания Миэ понимала, что едва ли в состоянии вспомнить хоть несколько слов заклинаний. На какое-то мгновение голос стих, и таремка начала верить, что ей повезет и в этот раз. Она еще сильнее ухватила Пророчицу за волосы и вдавила в грязь, удерживая. Задавить гадину, задушить в крови, которую пролили по ее прихоти.

А потом Миэ нашла себя лежащей на спине. Как она стала из победительницы побежденной - оставалось догадываться. Жижа густо текла по ее лицу, выедала глаза, лишая возможности осмотреться. Таремка кое-как смахнула грязь рукой, высвободила один глаз и увидела, что Пророчица стоит над ней. Сейчас она казалась вдвое выше и ужаснее, а под рваным рубищем перекатывались мышцы. Миэ верила, что не настолько сошла с ума, чтобы не заметить их раньше. Темная магия, напомнила себе таремка, сплевывая грязь, которой набрался полный рот. Чары Шараяны, которые никто не мог разгадать. Все знали, что темная сильна, но никто не видел всей силы ее колдовства. Таремка успела подумать, что не удивится, если под личиной молоденькой девки скрывается искаженная темными чарами тварь.

Пророчица произнесла несколько слов, ухватила пустоту кулаком, вырывая прямо из ничего темный сгусток. Совсем так, как это делала северянка Хани. Сгусток шипел, шевелил тысячами туманных щупалец. Миэ знала, что достаточно одного, чтоб прожечь ее нутро. Сглотнула, собираясь с последними мыслями. Даже сейчас старалась высмотреть из-за плеча порченной, куда подевался Лаумер. Бесполезная трата последних вдохов, горько ругала себя она. Но горбун уже не кричал. Миэ попросила Амейлин сжалиться хоть бы над больным ребенком.

- Безоружных убивать - срам, - прохрипел кто-то.

Следом за словами пришел короткий свист и Пророчица дрогнула. Словно по волшебству из ее груди вырос обагренный кровью наконечник копья. Лицо девки вытянулось, стало похожим на маску. Волшебница, пользуясь передышкой, отползла на расстояние. Пророчица ухватилась за копье, потянула его вперед, но тщетно. Она качалась, но стояла на ногах и не выглядела умирающей. Миэ снова стошнило, казалось, одной только грязью. Остатки невидимости клочьями сползали и опадали на землю, искрясь, будто пыльца фей. Таремка сплюнула остатки горькой блевотины, вытерла ладони об себя и попыталась колдовать, но слова разбегались от нее. Туманный монстр, который все это время будто не замечал ни ее, ни Пророчицу, повернул все щупальца на таремку. Он поднял их над головой, шипя, раскачиваясь, словно водоросль в шторм. Но нападать не спешил.

- Я бессмертна, - прошептала Пророчица. Она смотрела то на наконечник, то на таремку, будто решала, что сделать дальше. Сгусток в ее ладони поник и растворился. Порченная потянулась за новым, сделала шаг, другой, споткнулась и упала на одно колено.

Создание из тумана тоже поникло, как если бы потеряло живительный источник. Миэ заметила, как в него полетели стрелы. Несколько достали и Пророчицу. Только таремка собиралась ликовать, что гадине досталось по заслугам, как стрела из нового залпа ужалила и ее саму. Древко вошло в ногу чуть ниже колена, взорвав тело волшебницы болью. Миэ завыла, попробовала схватиться за стрелу, но перепачканные руки скользили по гладкому древку. Рядом, харкая слюной, хихикала Пророчица.

Над ее головой появился сутулый силуэт. Таремка не сразу угадала в нем знакомые черты.

- Грех, говорят, твою кровь проливать, - сказала Черная дева, выступая немного вперед. В ее плече тоже торчала стрела, но рхелька будто не замечала ее. Черная дева занесла меч над головой Пророчицы, собираясь нанести удар, но не успела.

Туманное существо, растеряв половину своих щупалец и почуяв смерть госпожи, зашевелилось. Один из отростков сшиб рхельку с ног. Пророчица продолжала хохотать вперемешку с хрипом, отчего Миэ захотелось вырвать ей глотку. Непонятно было, что донимает больше - противный смех умалишенной девки или стрела в ноге. Рхелька негромко вскрикнула, когда щупальце обвилось вокруг ее ноги, потянуло за собой. Черная дева искала, за что ухватиться, но стебель был сильнее.

Миэ, пересилив себя, попробовала собрать магию, мысленно произнося слова заклинания. Рхелька, поганая рхелька, которая служила поганому господину! Волшебница знала, что это - божье наказании за какие-то провинности, и даже стрела под коленом казалась благодатью по сравнению с тем, что предстоит сделать. Но рхелька тоже спасла ее, хоть могла сбежать. Чего проще - воспользоваться хаосом, и ускользнуть на свободу, но она, почему-то, осталась.

Когда между пальцами волшебницы затрещали крошечные молнии, создание уже подняло рхельку за ногу и раскачивало, словно игрушку. Второй отросток тянулся к Черной деве, целя прямо в шею. Миэ догадалась, что как только он ухватит рхельку, ее постигнет та же участь, что и остальных.

Волшебница швырнула молнию прямо в разлом, из которого выросла туманная сущность. Синий всполох сверкнул - и утонул в темноте.

- Вы все умрете, все… - корчилась Пророчица.

Миэ жалела, что не может дотянуться до нее, заткнуть поганый рот грязью, затолкать ее в самую глотку, накормить порченую гадину досыта. Сердце в груди скакало галопом, волшебница не успевала переводить дыхание. Боль поползла по ноге, заскреблась под кожей, но Миэ отчаянно сопротивлялась усталости. Мысли сбились в комок. Что сталось с Лаумером? Отчего стало так тихо? Почему луна свалилась во двор Замка всех ветров и почему никто, кроме нее, не замечает этого?

- Пусть тебя харсты дерут во все дыры, проклятая! - выругался какой-то из воинов, и Миэ заметила, как он вонзил свой меч в горло Пророчицы.

Широкое лезвие вошло гладко, словно нож в подтаявшее масло. В последние мгновения своей жизни, Пророчица продолжала смеяться и сулить всем вокруг погибель за веру в лживых богов. Когда воин отсек ей голову, послышался крик. В нем было столько боли, словно мать оплакивала свое мертвое дитя. Его подхватили другие.

- Госпожа, давайте помогу, нечего вам тут лежать.

Миэ оперлась на руку воина, который только что прикончил порченную. От него воняло ее мертвой кровью, но запах казался таремке почти приятным. Рядом очутилась и Черная дева - сутулая, грязная, хромая на одну ногу, но целая. Она подставила Миэ плечо. Воин недовольно зарычал на нее, но рхелька осадила его.

- Хотела бы убить - убила бы раньше. Не воюю я с безоружными и немощными.

- Моя немощность и тебе жизнь спасла, - напомнила таремка.

- Квиты значит, - закончила Черная дева.

- Ступай, не станет же она резать меня при всех, - отпустила воина Миэ. Оставаться с рхелькой один на один боялась, но гордость не позволила показать страх при чужачке.

Пока они ковыляли до ступеней, что вели в замок, таремка успела осмотреться. Голосили люди, которых привела за собой Пророчица. В отчаянии, потеряв веру, они перестали сражаться. Некоторые сами кидались на мечи и пики, другие - отступали, вяло защищаясь от теснивших их наемников. Были и те, которые из последних сил ползли к месту, где пролилась кровь Пророчицы и, словно собаки, жадно лакали ее. Кто-то попытался отобрать у воинов Арэна ее голову, но и ему отмеряли той же мерой.

- Грех на душу взял, - произнесла рхелька, озираясь на воина.

- Ты, что ли, тоже в ее пророчества уверовала? - не сдержалась таремка. Когда первый испуг прошел, разозлилась, что едва волочит ногу, и не моет избавиться от помощи Черной девы. Судя по угрюмому лицу последней, ей кампания Миэ тоже была не по душе. Обе скрежетали зубами, но давили вражду.

- Срать я хотела на ее богов, - грубо выплюнула рхелька. - Но дасирийцам кровь Гирама, будто бы, проливать запрещено.

- Гирама? - не поняла Миэ, и, зачем-то, обернулась, пытаясь высмотреть место, где умерла Пророчица.

- Дочка она Тирпалиса, значит, Гирамова наследница.

Волшебница тряхнула головой, сперва решив, что ослышалась. Мало ли чего в пылу битвы почудится? Но Черная дева, видя ее растерянность, повторила сказанное слово в слово.

- Ты откуда знаешь? - только и нашлась, что спросить волшебница.

Ответа не последовало. Черная дева надломила стрелу, что торчала в ее плече, повернулась к таремке, и приказала:

- Тяни.

Миэ хотела сказать, что не станет подчиняться приказам рхельки, но не сказала. Черная дева, как-никак, спасла ее. Может, они и враги меж собой, да только не сейчас, когда и так жизней потеряно без счета. Она ухватилась за стрелу, потянула. Кровь из раны потекла самая обычная, красная и густая. “А ты думала, что у нее под шкурой козий горох?” - спросила сама себя. Рхелька не издала ни звука, только плечо отвела.

- Сядь теперь, - сказала волшебнице, и первая встала на одно колено.

Миэ ненадобно было объяснять, что та собирается делать. Не стала, как Черная дева, сдерживать крик - орала всласть, пока та выдергивала из ноги стрелу. Миэ чудилось, будто из ее тела кровь хлещет, как из свежего родника, и чем больше ее вытекает, тем гуще становится туман.

- Мягкотелая таремка, тьфу, - ворчала рхелька, помогая Миэ подняться на ноги.

Волшебнице стало сил только на четверть улыбки.

- Как звать тебя? - спросила и не услышала собственный голос.

- Живии, - ответила рхелька, сунув в одно единственное слово всю злость.

Миэ не видела ее головы - силы таяли и текли из нее с такой быстротой, словно ее всю утыкали стрелами. Оставалось глядеть под ноги и поспевать по ступеням. “Упаду, не смогу…” - про себя жаловалась таремка, но Черная дева держала крепко. На мгновение Миэ позволила себе закрыть глаза.

Растревожил ее обеспокоенный перезвон бубенцов, и голоса. Слов таремка не разобрала. Тяжкий гул и жара, служили ей колыбелью.

- Таремка, - кто-то потряс ее за плечо.

- Миэ, - захныкал шепелявый голос.

Лаумер, догадалась таремка. “У Гартиса я что ли?” - подумала следом. Чувства были такими, будто ее завернули в тряпку и сунули в кипящий котел. Или то слазит ее собственная шкура? Язык расплавился, пристал к небу.

- Миэ, ну проснись, - канючил мальчик.

Проснись, повторила она про себя. Глаза удалось открыть не сразу. С одной стороны на нее смотрел горбун, и его бубенцы казались огромными, с кулак величиной. С другой - темным, расплывчатым пятном, мельтешила рхелька. Черная дева - память подсказывала Миэ, что она назвалась Живии - хлестнула ее по щеке. Боли таремка не чувствовала, только звон от затрещины резанул слух. Лаумер взвизгнул, попятился.

- Живая, раз стонет, - рассудила Черная дева.

- А я уж подумала, - прошептала таремка, - меня хоронить собрались. Пить дайте - в глотке сухо, как в шаймерской пустыне.

Долго ждать не пришлось. Лаумер протянул ей кружку, и волшебница, медленно смакуя каждый глоток, выпила содержимое без остатка. И только когда кружка опустела, распробовала вкус - кислый, будто брага пополам с молоком недельного удоя.

- Что сталось? Долго я колодой валялась?

- Рассвет нынче, - скрестив руки на груди, ответила рхелька. - Всю ночь почти стонала, думали, прихвостни Гартиса за тобой поспели.

Миэ отмахнулась.

- Что с замком? - просила встревоженно. Над головой висел потолок, но весь в дырах, будто решето, и через него сыпалась снежная крупа. Колючие катушки падали на лицо и их ледяные прикосновения пробирали до кишок.

- Упал замок, - шмыгая, промямлил Лаумер, и подтер нос рукавом.

Раш

Степь. Серая, безлюдная, каменистая - коней галопом не пустит.

Раш сглотнул, потянулся за бурдюком. Его не мучала жажда. Мучили мысли. Как насекомые, они пробрались в голову и их было не вытравить. Только артумское огненное пойло немного замедляло их возню.

Он потерял счет дням. Сколько бы лошади не меряли дорогу, румийцу казалось, что онон в пути бесчисленное количество дней. Только пустыня вокруг, да ветер такой, что впору ставить парус. Он дул в лицо почти все время, словно обратно возвращал, подсказывал, нашептывал: “Вернись! Не к добру это…” Но Раш не мог повернуть. Несколько раз ночью, он почти уговорил себя сбежать, но останавливался в последний момент. То кони будто бы тревожно ржали, то румийцу чудилось, что за ним присматривает кто-то из воинов. И все равно Раш знал, что захоти он убежать - взаправду, а не только в мыслях - улизнул бы тихой тенью, скользнул меж камней бесшумной змеей - *только его и видели. Но он дал слово. И треклятое обещание держало его сильнее зачарованных оков.

Он поклялся Берну, что не сбежит, не станет искать встречи с Хани. В последний раз карманник видел ее ровно перед тем, как девушку забрали на совет вождей. Вспоминая последний разговор карманник не мог себе простить, что так грубо попрощался с ней. Ни слова теплого не сказал, ни улыбки не согрел. Можно сколько угодно клясть себя за это, но времени вспять не воротишь. Да и мог ли он знать…? “Мог, знал же, что так или иначе, а про отметины ее станет известно”, - подсказывал внутренний голос.

Раш сделал глоток обжигающего пойла, поморщился. Сколько уж выпил, а каждый раз казалось, будто в глотку вонзают раскаленное лезвие, да проворачивают неторопливо.

- Откуда ты родом? - Фьёрн, который харствого зада все время оказывался рядом, отобрал у Раша бурдюк. Выпил немного, но назад не вернул. Румиец потянулся за своим, но северянин откинул его руку. - Хватит с тебя, который день уж хлещешь.

- Не мамка ты мне, - огрызнулся Раш. Но мысленно махнул рукой и на Фьёрна, и на вино.

- Сестре обещал за тобой присматривать, не простит мне, если слова не сдержу.

Румиец почти не удивился, услыхав, что этот лоб вдвое больше него самого, зовет Хани сестрою. Что у них сталось на совете и после него - никто не рассказал. Все носились со своими секретами, будто скоморохи с бубнами, молчали и только рот затыкали, начни он расспрашивать. Зато горазды приказы раздавать - клянись этим, обещай то, не твоего ума дело. Но догадаться было не сложно. Берн сказал, что Хани будет под присмотром, для ее же пользы. Порченой колдунье не место в Северных землях, здесь ей одно уготовано - смерть. Но пока она полезна, пока ее слова что-то значат - ее не лишат жизни. Раш бесчисленное количество раз мысленно ругал северянку, пенял на непослушание и упрямство. Зачем вернулась в Артум? И каждый раз вспоминал, что сам помог ей. А следом приходили воспоминания острова, который на их глазах ушел под воду. И понимание - не осталось у них иного выхода. Можно сколько угодно пенять на глупость северянки и свое тугодумие, но высшие силы вели их. Сперва корабль та-хирский подкинули, потом - остров стерли с лица земли. А змий, которого Хани призвала - сама говорила, что слишком мало у нее сил, чтоб древним духом управлять. Но взялись же откуда-то силы, чтоб им!

- Давно знаешь, что сестра она тебе? - чтобы как-то отвлечься, спросил Раш.

Северянин путано рассказал, как отец проговорился, когда во хмелю был. Румиец мысленно пожелал Владыке Северных земель кровавого поноса.

- Я знаю, что она за глаза богов рожденная, но мне все равно, - пожал плечами Фьёрн. - С первого дня, как увидал ее, сразу почуял, что кровь у нас одна. Отец про мать ее ничего не говорил, а я так себе думаю, что померла она родами. Иначе как тогда Хани у харстов на рогах росла так далеко от дома? В те годы Снежный подарил Артуму покой, войн не было, и отец из дома ездил разве что на охоту. - Тут молодой воин осекся, провел ладонью по лысине, стряхивая мелкую морось.

Раш заметил, что ветер притих, а тучи разродились скупым дождем. Северянин бранил слякоть и с тоской вспоминал артумский мороз. Карманник не разделял его любви к холоду, но узнал северян достаточно хорошо, чтобы знать - им милее метели и снега ничего нет. “И Хани такая, - напомнил себе. - Дочь снега, чистая кровь, древняя. Кровь, которая в пурге закалялась”. Стоило вспомнить об этом, как пропало желание корить ее и себя заодно. Не могла северянка поступить иначе. Не могла сбежать. То не она решала, а кровь ее.

- Она хора будет, - негромко сказал северянин. - Но отец не даст ей зло причинить. Сам он от другой крови родился, знает же, каково оно.

- Она порченная, - напомнил Раш. Слово покоробило слух. - Видал я, какие у вас законы для таких - ржавым топором голову с плеч, и после людоедам скормить. Даже Владыке Севера не станет слов и власти, чтобы весь Артум переиначить. Да и колдуньи не дадут.

- Погоди ты каркать погибель-то, - насупился северянин. - Снежный несправедливости не допустит.

Он пришпорил коня, и Раш остался один. Он ехал в самом конце небольшого отряда северян. Три десятка воинов под рукой Фьёрна. Большую часть пути они либо пели песни, либо вели какие-то разговоры. О чем были песни и разговоры - Раш понимал смутно. Северяне, которых снарядили в дорогу, знали речь Серединных земель, по крайней мере, так утверждал Фьёрн, но за все время путешествия на общем говорил только он сам, да и то лишь с ним, Рашем.

Дождь набился им в спутники до самого заката. Северяне встали лагерем прямо посреди равнины. Кругом, куда Раш мог досмотреться своим единственным глазом, не было ни единого дерева, ни одного куста или хоть бы колючей поросли. Только студень под ногами, болото грязи пополам с песком. Припасы у северян были скудными - вяленое мясо с душком, черствые лепешки, сушеная рыба. Зато огненного бри взяли вдосталь, чтоб развеселить дорогу и согреться ночью.

Раш почти не спал. Несколько часов, когда сон приходил к нему, карманник не видел снов, но чувствовал огонь, что затаился где-то внутри него. Стоило покинуть Артум, как огненная сущность, чем или кем бы она ни была, словно присмирела. Огонь не рвался наружу, а ожоги стали бледными, словно со времен из появления прошел десяток лет. Только дырка, в которой когда-то был глаз, ныла и дергалась, словно где-то там сохранилось живое, и его прижигали раскаленным острием.

В эту ночь сон так и не пришел к нему. Раш ворочался, прислушивался, к шуму ветра и разглядывал синие всполохи на горизонте - в тех краях, куда северяне держали путь, который день бушевало ненастье. “Кого она родит?” - думал карманник, пока дозорные-северяне переговаривались между собой, прихлебывая хмель. Он сам - порченая кровь, гадкое семя, не чистый ген. Смилостивятся ли боги? Раш выругался про себя, повернулся на другой бок, прикрывая ноги попоной. С того часа, как огненная сущность “уснула”, пришлось вспоминать, что такое холод и как зло он хватает за промокшие ноги.

Боги, если они есть и сжалятся над северянкой, сделают так, чтобы этот ребенок не появился на свет. Жизнь девчонки и так на волоске висит, роди она уродца - ничто от погибели не спасет.

Рассвет принес студеный ветер и запах грозы. К полудню горизонт принарядился частоколом леса. Северяне повеселели и остаток дня скакали так быстро, как позволяла дорога. К самому закату добрались до леса, но заходить в него н стали, прикорнув перед первой чередой деревьев. Пока северяне складывали костер, несколько отправились на охоту. И не вернулись. Воины перешептывались, что хорошо бы послать кого-то им на выручку, но Фьёрн приказал ждать рассвета. “Заблудиться могли, - рассудил он, - остались переночевать, чтоб не плутать понапрасну. Не впервой”. Слова северян не убедили - дозорных меняли чаще, и воины легли спать в бронях, с обнаженным оружием.

Утром, когда карманник только-только намеревался заснуть, Фьёрн послал пятерых на поиски пропавших, и сам возглавил отряд. Рашу идея пришлась не по вкусу - харст его знает, сколько могут занять поиски, а время, которое тратится зазря, может стоить Хани жизни. Но все разрешилось раньше, чем он предполагал. Отряд вернулся с тяжкой ношей - от воинов, посланных на охоту, осталась лишь в клочья изодранная одежда.

- В капкане одного нашли, - скрипнул зубами Фьёрн. - Другого неподалеку. То, что осталось от него.

В сердцах он швырнул в засыпающий костер окровавленные тряпки, и пламя набросилось на “угощение”, словно голодная собака на кость. Северяне стали требовать, чтоб отдать огню хоть бы то, что осталось от воинов, и Фьёрн сдался.

- Пока вы погребальный костер для мертвяков складывать станете, Хани подведут под грех, - зашипел на северянина Раш, воспользовавшись оказией, когда рядом не оказалось чужих ушей. - Пусть жгут кости, если им потехи другой нет, а остальные могут ехать к дшиверцам. Пути осталось - всего ничего. Если капканы стоят, значит, есть поблизости те, кто их ставил и кому удобно дичь забирать.

Фьёрн от просьбы отмахнулся. Раш скрежетал зубами, но поделать ничего не мог.

Выехали за полдень. Влажное дерево чадило и плохо горело, а ветер то и дело менялся. В конце концов, румийцу стало казаться, то он до самых костей провонялся копчеными останками северян.

Через лес ехали тихо. Дорога, хорошо утоптанная, путалась между деревьями. Несколько северян, что шли впереди пешими, искали капканы и ловушки. Раш мало смыслил в выслеживании дичи и поиске следов, но на западни имел острый глаз. Хоть бы и один. Румиец вызвался идти впереди, и помогать. Натянутые веревки, шипастые колоды, что должны были сваливаться на головы незадачливым путникам. Ловушки не на дичь, но на человека. Фьёрн говорил, что дасирийцы стали нападать на поселения варваров и забирать их рабами. Карманник решил, что совсем неподалеку есть поселение, жители которого на совесть подготовили дасирийцам встречу.

- С одним-то глазом - да такой зоркий! - похвалил Раша чернобородый воин, и по-свойски хлопнул по плечу. Его общая речь больше походила на скрежет железа о точильный камень. - Небось, сланый охотник в своих краях?

Раш попытался отделаться шутками про морскую пену, но северяне насели на него. На такой случай румиец тоже заготовил байку о сиротстве, нищенстве и случае, который вынудил его покинуть родной поселок на другом конце Эзершата, и отправиться в скитания по миру.

- Помнится, я видел тебя в бою, еще когда Торхейм - пусть Скальд заступится за него перед Гартисом - жив был. Славный парень, нам такие на севере пригодятся, хоть ты и хлипкий, что дерево молодое.

Раш не хотел брататься с северянами, отнекивался, как мог. Но тщетно. Его заставили произнести клятвы на северном - карманник не понял ни слова из обещаний, которые смиренно давал Скальду. Он давно уже не верил в богов, но верили они. Для него все молитвы и обещания были пустыми словами, для них - нерушимыми обетами. Румиец утешился внутренней злостью - те, кто сильнее всех в Эзершате ненавидели румийев, только что назвали одного из них своим братом.

Когда день пошел на убыль, северяне разменяли лес и выехали на новую равнину, всю затянутую странными вьюнком. Его крохотные цветочки влажно поблескивали, а над всей пустошью висел густой аромат несобранного меда. Здесь же им и повстречался первый за долгие дни пути, человек. Точнее, человек лишь наполовину. Вторая его часть, та, что была ниже пояса, словно бы принадлежала коню.

Раш сглотнул, пожалев о потерянном ашараде и пламенеющем кинжале, что остались где-то в ненавистном отчем доме. Те три кинжала, которые удалось раздобыть в Сьёге, едва ли были достойной заменой, но все лучше, чем отправляться в путь вовсе безоружным. Глядя на полуконя, как мысленно обозвал он существо, карманник гадал, станет ли сноровки достать до шеи хоть бы одним из кинжалов. Полуконь, хоть и похожий на человека своей верхней половиной, выглядел вдвое крупнее самого крепкого из северян, и его лошадиная половина на столько же превосходила размеры коняг под артумцами.

Северяне похватались за мечи, но их кони будто обезумели - вставали на дыбы, тянули назад и громко фыркали, страшась подойти к полуконю. А он, тем временем, нахмурился и скрестил на груди обе пары рук. Его человеческая половина была того же пегого окраса, что и конская, и вся поросла шерстью, даже лицо. Волосы лежали на плечах и, как успел заметить Раш, росли вдоль всего позвоночник. “Будто грива”, - подумал карманник.

- Это моя земля, чужестранцы, - на хорошем общем предупредил полуконь. Речь его была грубой, и в ней чудилось лошадиное ржание.

Северяне, услыхав, что создание говорит на человеческом языке и не спешил лезть в драку, приободрились, но оружие прятать не спешили.

- Мое имя Фьёрн, - за всех сказал северянин. Он пробовал подвести коня вперед, но животина вставала на дыбы и ошалело раздувала ноздри.

Раш ни харстовго зада не соображал в повадках артумских рогатых лошадей, но и дурак бы догадался, что запах полуконя пришелся им не по душе. Потому, от греха подальше, и сам увел коня на расстояние, поглаживая его между куцыми черными рогами, лихо загнутыми за уши. Впрочем, даже с такого расстояния и всего одним глазом, румиец видел тонкие желтые всполохи, что время от времени пробегали по пальцам существа. Чары?

- Убирайся с моей земли, человек и своих забери, - грубо приказал полуконь.

- Мы едем к дшиверским народам, - не сдавался северянин, - везем предложение от Владыки Северных земель. Пропусти нас - не со злом мы. И прости, если покой твой растревожили по незнанию. Без злого умысла мы.

Говорил Фьёрн нескладно, запинался. Животина под ним косилась на полуконя и брыкалась всякий раз, когда тот хлестал себя хвостом по лоснящимся бокам. Как на Раша, слова северянин сказал правильные, да только так неграмотно, что как бы не получились они во вред. Судя по лицу полуконя, все к тому шло.

- Дшиверцы ждут тех гостей, которых звали. Незваным одно угощение - железо в брюхо.

“Ловушек-то понаставили вдоль дороги на двуногую дичь, видали мы”, - мысленно ответил ему Раш. Вспомнил вдруг, что и кинжалы перед самым выездом не успел, как следует наточить, и на виду они в нескладной одеже с чужого плеча. И чем яростнее полуконь охаживал себя хвостом, тем неспокойнее становилось румийцу. “Одного-то тремя десятками как-то присмирим”, - уговаривал он себя, но желтые всполохи сулили обратное.

- Мы с миром прибыли, - увещал Фьёрн, но осекся, когда полуконь коротко, но громко заржал, выпячивая вперед крупные желтые зубы.

Всполохи сделались ярче, обняли верхнюю часть существа кольцами, и забегали туда-сюда. Всякий раз, когда встречались, сыпали искрами. А полуконь, между тем, освободил верхнюю пару рук и сжал кулаки. Раш сглотнул, памятуя, что поблизости нет ни единого куста, где бы можно было укрыться. В открытую с такой громадиной одними кинжалами не выстоять. Карманник еще раз пожалел, что ашарад безвозвратно потерян - с ним бы шансы на победу малость увеличились.

- Ступайте прочь, пока целы, - погрозил полуконь, выбивая копытами клочья земли.

- Миром можно разойтись, - стоял на своем Фьёрн. Вот только недавно говорил нескладно, и выглядел огорошенным, и вдруг переменился - и голос стал жестче, и лицо злее.

Раш чувствовал злость северянина и она распаляла его самого. Внутри заиграло, беззвучно зашипела пламя. Ожила та сила, которой карманник не чувствовал уже много дней. Не столь сильная, как тогда, рядом с Шараяной - такого больше не случалось вовсе - но достаточная, чтобы обдать тело жаром. Румиец словно захлебывался в ней, но не пытался противиться. Что-то подумают дремучие обмороженные дикари, когда увидят…?

Он не успел представит их удивленные бородатые рожи, потому что полуконь решил не ждать больше и сделал первый ход. Желтые всполохи буквально на глазах сделались шире, собираясь друг с другом, чтобы стать единым целым. Не успели северяне сунуться на существо с оружием, как в его руках оказалось два диска, сделанных будто бы из чистого золота. По режущим кромкам бегали искры и струились на землю шипящими, будто кислота, каплями. Раш не был уверен, кислота ли то или отрава, но мог биться об заклад, что если хоть капля попадет на кожу - мало не покажется. Хотя самого полуконя искры не трогали, лишь ластились к пальцам и просачивались под кожу. Магия, будь она неладна! Кто знает, какая она у степняков. В свое время, если верить россказням о старых временах, они покорили две трети Серединных земель. А, может, и больше, если бы не Гирам.

Диск зашептал в полете. Румиец медленно, будто глядел сквозь сон, видел, как золотой круг приближался к Фьёрну. Песня оружия была короткой - северянин успел заслониться рукой, и только железные скобы на наручах спасли его от потери головы и руки заодно. Однако, острое лезвие не ушло голодным - кромка буквально распилила кожу в том месте, где она была не прикрыта железом, и достала плоть. Ухватив ее, диск послушно вернулся в руку к своему хозяину, а тот, поймав, метнул второй, в этот раз целя полукругом, словно забрасывал невод. Золотой круг улетел, казалось, куда-то в сторону, и северяне увидали в том добрый знак. Проклиная чужую землю, они кинулись на полуконя. Их лошади пятились, сбрасывали седоков и убегали прочь. Одному не повезло упасть на пути сразу нескольких испуганных меринов. Копыта прошлись по нему, словно руки пекаря по мягкому тесту. Раш успел разглядеть фонтан крови, которая вырвалась изо рта северянина, и досаду на его мертвом лице - воин, должно быть, до последнего жалел, что сдох как собака.

Раш не стал повторять его ошибку, и спрыгнул с лошади, а после, что есть силы вдарил ее по крупу. Тут же упал, отполз в сторону, припадая к земле всем телом, соображая, что делать дальше. Отсюда, снизу, существо казалось просто гигантским - пешие северяне вокруг него выглядели коротышками, их макушки заканчивались там, где еще не начиналась человеческая часть полуконя. Не успел румиец перевернуться, как переди ним свалилось тело. Человек был еще жив, но косой шрам превратил его лицо в кашу. Один глаз северянина вывалился и едва держался на какой-то жиле. Пустая глазница румийца тут же отозвалась болью, словно это ему только что заново дали и отняли то, чего больше не вернуть. Румиец помянул харста, переполз за воина и спрятался, прикрываясь им, будто щитом. Рука сама нашла кинжал. Раш выругался, понимая - лезвия с ладонь величиной едва ли хватит, чтоб пропороть полуконю шкуру.

Снова раздался шепот, в точности похожий на тот, который следовал за золотым диском. Не видя самого диска, Раш слышал звук откуда-то справа. Пригнулся, решив не испытывать судьбу. И все же не достаточно быстро - остро отточенный край успел отхватить клок и тех скудных волос, что остались между ожогами на голове. И не замедлившись ни на мгновение, полетел дальше собирать свою кровавую жатву. Румиец высунулся из укрытия, одержимый лихорадкой любопытства. Смертоносный диск достал кого-то из мужчин, на всем ходу срезав ему половину черепа, и вновь вернулся к хозяину. Полуконь тут же запустил второй, и тот исчез из виду. Северянин со срезанной макушкой еще какое-то время стоял на ногах и даже потянулся рукой ко лбу, но не успел и упал замертво. Из его головы вывалился белесый студень, густо перепачканный кровью.

Фьёрн что-то закричал, должно быть, приказал воинам отступать, потому что мужчины попятились, держа оружие перед собой, но нападать на полуконя перестали. Он и сам не бросался вдогонку, но в это время второй диск сделал петлю и вернулся, отхватив седобородому воину всю верхнюю часть тела, разрезав вдоль груди. Бородач был в кожаных доспехах - Раш помнил, что северянин всегда жаловался, мол, ему жарко и класть он хотел на предупреждения Фьёрна - и диск прошел сквозь них, не встретив никакого сопротивления.

Потеряв еще одного товарища, воины озверели. Они больше не слышали слов Фьёрна и кинулись на полуконя, словно шакалы на падаль. Раш, который выжидал случая напасть, не удивился бы, узнай, что в пылу неразберихи кто-то покалечит своего.

- Баргара! - кричал полуконь, хватая северян свободной парой рук. В его лапищах они выглядели соломенными куклами и, как и те, ломались. Раш слышал хруст костей, но не позволял себе отвлечься. Вот сейчас, когда северяне всем скопом кинулись на полуконя, скомандовал себе румиец, вскочил и зашел существу в тыл. Стоило оказаться от него на расстоянии нескольких шагов, как кинжал словно стал ее меньше. В грязи поблескивал чей-то меч, но поднимать его времени не было. Карманник дорожил каждым вдохом. Полуконь успел разделаться с несколькими, прежде чем Раш кинулся на него сзади. Так, как бросался бы на дикого коня - на спину, целя руками в гриву. Получилось, но, стоило румийцу оказаться сверху, как существо поняло неладное. Карманник держался крепко, но влажная от пота грива выскальзывала из рук, а само существо было слишком большим, чтоб держаться на нем одними ногами. Карманник жадничал каждым мгновением и не стал тянуть - когда полуконь в очередной раз попробовал избавиться от седока и взбрыкнул задними ногами, Раш сполз по его мокрой спине и, не колеблясь, воткнул кинжал в шею. Надавил до хруста, держась за рукоять будто утопающий за соломинку. Существо заржало совсем по лошадиному, давясь агонией. Он трясся, пытался пуститься в галоп, но северяне сообразили обойти его вокруг.

- Баргара, баргара! - снова и снова вопил полуконь, ошалевший от запаха собственной крови. Диски, некогда бывшие ему союзниками, растворились, словно их и не было.

Северяне воодушевились и с победоносными выкриками кинулись на врага. Кто-то ткнул его мечом в брюхо, но досталось и Рашу - клинок прорвал штанину и вошел в плоть. Дважды - туда и обратно. Карманник застонал, отвлекся всего на миг. Полуконь будто почуял, что враг ослаб - встал на дыбы, гарцуя на задних копытах, а передними отгоняя от себя северян. Румийца потянуло назад, грива и рукоять кинжала выскользнули из рук. Последним, что помнил карманник, была грязь - вонючая, с ошметками мозгов и теплой кровью. Раш упал в нее лицом, и жижа тот час забралась в ноздри, рот и уцелевший глаз. Румиец попытался выплюнуть, но кто-то встал ему на спину и карманник еще больше утонул в грязи. Он несколько раз пробовал выбраться из-под пятки, но тщетно. Раш хватался руками наугад, стараясь вытянуть себя. Он подтянулся всего на чуть-чуть, и тот, кто плясал на его спине, куда-то делся. Как раз вовремя, потому что перед самым носом карманник появились копыта полуконя. Румиец откатился в сторону, поднялся так быстро, как мог.

Глаз болел так, словно в него влили уксуса. Раш попытался смахнуть грязь, но вся его одежда была перепачкана. Он попробовал утереть лицо рукавом, но грязи только прибавилось. Чтобы хоть как-то видеть происходящее, Рашу приходилось часто моргать.

Полуконь выдохся. Его живот был вспахан, словно свежая нива, а следом волочились еще парующие теплом кишки. Существо судорожно сжимало кулаки, пыталось ухватить магию, но искры исчезли с его рук. Полуконь припадал на передние ноги, в точности как его раненый собрат. Он мотал головой, влажная грива болталась сосульками. Когда существо все-таки упало, на колени, Фьёрн самолично проткнул его грудь мечом. Полуконь не противился, но до последнего вздоха шептал: “Баргара… Баргара…” Пока не затих с концами.

- Химера, тьфу! - плюнул в его сторону молодой воин по имени Натор. Перехватил топор удобнее и подошел вплотную, приноравливаясь к голове. - Никогда такой гадины прежде не видел, надобно на трофей забрать. За такую-то головенку, нам всем по косице положено!

Фьёрн остановил его и погрозил кулаком.

- Как воин сражался он, - сказал хрипло. - Да и незнамо, как вышло, что человек вдруг с конем сросся. Мало ли какие чары на нем. Никогда северяне людские черепа не брали в трофеи, не румийцы мы.

- Оно бы с нами так не цацкалось, - проворчал Натор, спрятал оружие в петлю у пояса и, словно в отместку, еще раз плюнул на поверженного врага.

- Что дальше-то делать? - спросил другой. - Лошадей не видать, да и своих бы хорошо в мертвое царство отправить, как северными порядками положено. Не оставлять же в грязи гнить, а то Гартис там с них втрое больше положенного спросит.

Рашу идея топтаться на месте пришлась не по душе, о чем он и сказал.

- Никогда мы своих покойников на произвол не бросали, - отрезал тот.

- Если эта коняга не одна была - тогда все к Гартису пойдем, - пожал плечами румиец, пеняя на северных тугодумов. Обошел полуконя с другого боку, высматривая, в котором месте остался кинжал. Рукоять торчала в шее, прорвав шрам размером с ладонь. Раш помнил, что и после этого существо не сразу померло, а ещё брыкалось и противилось. Не выпотроши его кто-то из воинов до кишок, харст знает, сколько бы животина еще прожила. И скольких бы успела прихватить за собой.

Раш потянул за рукоять, но она не поддалась. Румиец уперся ногой в тушу и потянул снова, и снова напрасно. Северяне окрестили его неудачи гоготом, пожурив за хилую кровь. Румиец скрипнул зубами, мысленно пожелав им подавиться собственным дерьмом. Странно, что кинжал сидел в мясе, будто зачарованный. Но стоило присмотреться ближе, румиец понял, что не так. В том месте, где осталась рана от его кинжала, шерсть стала светлеть. Буквально на глазах она сделалась светло-серой, и новый окрас стремительно расползался по телу. Отдельные волоски в шерсти сделались острыми, точно иглы.

- Он каменеет, - догадался Раш, отступая.

Северяне перестали рвать рты смехом, обступили тушу со всех боков и молча глядели, как живое становится камнем. Никто не проронил ни звука. Только когда глаза полуконя потеряли цвет и набрались серым, Фьёрн осенил себя охранным знаком.

- Никогда такого не видел, - сказал он осторожно, и, словно не верил своим глазам, тронул поверженного врага рукой. - Каменный, как есть.

- Черное колдовство, точно говорю,- предупредил воин с приплюснутым носом. - Только порченная вера могла такое чудище сотворить.

“Видел бы ты матанту, - мысленно ответил ему Раш”. Воспоминания о тюремщиках в отцовском доме вызвали в лентах ожогов боль.

Мертвых было четверо. Их сложили горой и погоревали, что нет ни сухой травы, ни дерева, чтобы зажечь погребальный костер. Павших воинов кое-как укрыли плащом одного из северян - он был достаточно сухой и просмоленный. Фьёрн, на правах старшего, долго выбивал искру кремнем. Северяне произнесли слова благословения и, пешие, продолжили свой путь. В наползшей на Эзершат темноте, было слышно только чавканье их сапог и далекие раскаты грома. Горизонт по-прежнему вспыхивал синим так ярко, как никогда раньше. А в спину их догонял дым медленно тлеющих тел. Вонь была такая, словно сжигали падаль. Северяне плевались, проклинали дшиверские земли и просили Снежного благословить их.

Сколько человек может двигаться без еды и питья? Рашу казалось, что они идут достаточно долго, едва ли не вечность, но, стоило оглянуться, как погребальный костер оказался чуть не у самого носа. Румиец успокоил себя тем, что с голодухи всякое может померещиться. Даже грозовые всполохи на пути.

- Глядите! - Натор ткнул пальцем вперед, на нестройные прутья “живого” заслона.

И тогда Раш понял, что не сходит с ума. Грозовые столпы преграждали им путь. Они время от времени вспыхивали, исчезали и появлялись вновь. Рождались прямо из серых туч, и врезались в землю. В воздухе оглушительно пахло грозой, до головокружения. Или то было от голода?

- Тут не пройти, - потухшим голосом сказал Фьёрн.

Раш проследил за его взглядом - стена молний тянулась вперед так далеко, сколько хватало глаз. Может, где-то она и обрывалась, но чутье подсказывало карманнику, что заслон этот сделали надежно - не пройти, не обойти. Но самым скверным было то, что за столпами молний виднелась утоптанная тропа и колодец около нее. Римийцу сразу стало казаться, что жажда сделалась невыносимой. Он едва сдержался, чтобы не сунуться на молнии. Оглянулся - пустошь за спиной сделалась пропастью. Там, позади, нет ни еды, не воды. Только закаменелая туша полуконя и прокопченные собственным зловонием мертвые северяне. По лицам воинов читалось, что они подумали о том же. Даже Фьёрн - единственный, кто не терял веры и подбадривал остальных - растерялся. Он переступал с ноги на ногу, дергал себя за косицы в бороде и поглядывал на молнии. Словно выжидал чего-то.

Чуда не случилось - смертельная преграда никуда не делась. Зато на дороге, за столпами, появились всадники. Северяне попятились, потянулись к оружию. Немудрено - среди всадников был один точно такой же полуконь. Гнедой, еще более крепкий. Он отчаянно ржал и рвался с веревок, но всадники держали его крепко. Заметив чужаков, всадники приостановились, и двое, отделившись от остальных, направились навстречу северянам. Когда они подъехали ближе, в лице одного Рашу почудилось что-то знакомое. Румиец зажмурился единственным глазом, мысленно приговаривая: “Это от голода мозги набекрень…”

- Когда мы виделись в последний раз, - сказал не менее знакомый, тягучий говор, - у тебя было два глаза, Раш.

Румиец улыбнулся. Сказал бы кто несколько месяцев назад, что этот голос так его порадует, погрозил бы угостить тумаком. Карманник посмотрел на всадника, недоумевая, отчего сразу не узнал его. Должно быть, решил Раш, всему виною непривычная одежа. Кожаная куртка, пестрая от всяких побрякушек, с пристроченным к ней же капюшоном - никогда прежде румиец не встречал такого.

- Когда я видел тебя в последний раз, Банру, волос на твоей головенке было меньше, - ответил он тем же манером.

- Знаешь его? - встрял в разговор второй всадник. Одет он был также, а к луке его седла был привязан свежеубитый заяц.

Румиец сглотнул. Голод подсказывал, что сырое мясо ничуть не хуже жаренного. Он почти почувствовал на языке сладковатый привкус зайчатины.

- Это мой старинный друг, - ответил своему спутнику иджалец.

- А остальные - кто такие?

Банру подал Рашу знак взглядом - мол, твоя очередь. Но карманник передал это право Фьёрну.

- Мы северяне. - Молодой воин выступил вперед. Усталость и отчаяние будто выветрились с его лица. - Я - Фьёрн, сын Берна, Владыки Северных земель. Мы едем к дшиверским правителям с предложением союза и объединения против наших общих врагов.

- У кочевников нет правителей, - ожесточился всадник. - Зачастили гости незваные в наши земли, все сулят милость, а за спинами кандалы прячут и веревки.

- Берн знает о вашей беде - мы нашли беглецов, которые прятались в арстумских лесах. Они все рассказали и про дасирийцев, и про то, что они дшиверцев в рабство забирают. Ваши люди получили в Северных земля пристанище, еду и питье, хоть народ наш сам не доедает. Но северяне никогда не отказывают тем, кто помощи просит.

Всадник хмурился, задумавшись.

- Я знаю этого человека, - заговорил Банру. - Он жизнь мне спасал, с ним весте горе хлебали из одного котла. Характер у него, что полынь, но никогда бы с дурными людьми не связался. Когда в последний раз его видел, кровь мы проливали за северян.

Жрец приложил ладонь к груди, ровно в том месте, где в былые времена носил солнечный символ своей богини. Раш знал, чего ему стоит вранье - никогда они не ладили, да и Банру, при случае, напоминал остальным, что компании дурнее не сыскать. Но для чего сказал ложь, румиец понял. И мысленно поблагодарил его.

- Головой за них ответишь, - погрозил всадник, и позвал остальных.

Подъехали еще трое, волоча за собой строптивого полуконя. Тот всадник, что был в паре с Банру, спешился, жрец последовал его примеру. Они остановились неподалеку от молниевых столпов, достали из-за пазухи неграненые мутные кристаллы, и стали шептать над ними чары. Шаг за шагом, подходили к решетке, и молнии словно бы поднимались, сверкали над их головами, но не грозили ударить. Едва в стене оказался проход, дшиверец, что в паре с другим держал полуконя на привязи, поманил северян рукой. Просить дважды не потребовалось. Северяне, несмотря на усталость, просочились за ограду скорее, чем вода через решето. Тогда дшиверцы вытолкали за заслон полуконя, вернулись обратно буквально на шаг - и волшебники перестали наговаривать заклинание. Молнии захлопнулись, словно мышеловка, и полуконь остался с другой стороны. Он встал на дыбы, дернулся с веревок, но его больше не удерживали. Оказавшись по ту сторону, создание ржало с бранью вперемешку, но держалось от молниевой загороди на расстоянии.

Дшиверцы, между тем, поторопили северян.

- Я - Алай, - назвался тот, который расспрашивал Банру. - Если дела у вас к дшиверцам и помощь есть для вольного народа - тогда будете говорить с нашими тарами. И языком-то ладно мелите, иначе узнаете, как дшиверцы встречают незваных гостей.

Он поторопил коня. Северяне поехали следом. Банру нарочно придерживал своего коня, чтобы оказаться позади остальных. Раш последовал его примеру.

- Как ты оказался у этих дикарей? - спросил карманник первое, что пришло в голову.

Банру выглядел здоровым, счастливым и свободным. С ним говорили, будто с равным, и, как показала короткая перепалка, к мнению ижальца прислушивались настолько, чтобы на слово поверить и принять два десятка северян. Тем паче в такие неспокойные для кочевников времена.

- Лассия меня привела к этим людям, - спокойно, улыбаясь одними глазами, начал Банру. - Ее на то была воля.

- Но ты должен был… - начал румиец, и осекся, не решаясь сказать последних слов. Должен или нет, но иджалец не походил на человека, которого обуяла страшная зараза.

- Умереть? - закончил жрец, напоминая Рашу, из-за чего они так не ладили в былые времена. Что сталось в жизни иджальца и как повернулась к нему удача - оставалось неведомо, но служитель Лассии не изменил своей напевной речи.

Раш напомнил себе, что жрец помог ему, и, вероятно, дальнейшая их судьба тоже будет зависеть от слова иджальца.

- Умереть, - согласился карманник.

- Хани отпустила меня. - Лошадь под Банру беспокойно заржала, и жрец похлопал ее по шее, успокаивая. - Мой рассказ до неприличия короток, Раш. Я блуждал по лесу, находил падаль, пару раз мне даже бельчатиной посчастливилось перекусить. Ел мясо сырым, глядел, как гниет моя рана, как она чернеет и вспухает, будто под ней росло какое-то другое существо. А потом, когда мне стало казаться, что жить осталось считаные дни, я вышел на равнину и напоролся на всадников-дшиверцев. - Тут Банру внимательно посмотрел вперед, будто хотел еще раз убедиться, что никто не услышит их разговор. - Кочевники голодают, Раш, уже много времени. И иногда ездят охотиться в северные леса. На таких браконьеров мне посчастливилось попасть. Я просил их о смерти, но вместо этого дшиверцы забрали меня к себе. Их шаманка выходила меня, и, как видишь, я жив и здоров.

- Несколько дней? - Фраза вертелась у Раша на языке, словно раскрученная юла. - Но северяне убивают своих раненых еще до полуночи.

Банру грустно улыбнулся, пощупал рукой место на груди, в котором полагалось висеть символу богини. И точно - в разрезе тканной рубахи румиец увидел деревянный солнечный луч. Карманник помнил, что раньше иджалец носил похожий, но отлитый из золота.

- Северяне ошибаются, Раш, - сказал жрец все с той же грустной улыбкой. - Кровь шарашей порченная - это верно, и она может отравлять людские тела, но она не смертельна и не превращает человек в безумца, не делает из него людоеда. Когда я остался один, против всех, беглец, и меня обуял голод, я ел мясо сырым и оно казалось много вкуснее приготовленного на вертеле окорока в меду. Кто знает, какое несчастье заставило этих бедных людей думать, будто каждого с порченной кровью обуяет жажда человеческого мяса. Но кровь шарашей не превращает в людоедов, Раш, - повторил выразительно, словно боялся, что карманник не поймет смысла. - Она может убить - это верно, и убивала меня - медленно, мучительно отравляла кровь. Но даже в безумии своем я молился своей Солнцеликой, и она послала мне избавителей.

Раш вспомнил тех, кому сносили головы в вечер, после битвы на берегу Острого моря. Они принимали участь покорно, как овцы, потому что кто-то когда-то давно сказал клевету и она превратилась в истину. И никому не пришло в голову проверить, так ли на самом деле. Куда проще убивать каждого, кого тронула темня магия и порченая кровь. Дикари.

Раш скрипнул зубами.

- Я остался с ними, потому что моя жреческая магия пригодилась. Шаманы их могут варить снадобья и делать чудодейственные мази, но воля Лассиии творит не многим меньше. А род, к которому я попала, как раз лишился еще одной своей шаманки. Их тар упал с коня и вывернул ногу накануне гарогаша, и если бы не мои заклинания, он бы не смог отстоять права своего рода побороться со всеми неровне за право начать охоту.

Рашу казалось, что Банру вдруг заговорил на ином языке, так много в речи иджальца появилось чуждых ему слов. Одно успел понять румиец - тар, вернее всего, был главой рода, и он один решал за всех своих. У дшиверцев не было единого правителя - они сказали об этом сами, а, значит, решение будет принимать кучка напыщенных индюков. Было во всем этом много от порядка, заведенного на родине карманника. Банру, словно прочитав его мысли, вкратце рассказал, с кем северянам предстоит встретиться.

- Восьмеро таров, - сказал он, и вновь погладил строптивую лошадь. - Четверо из них не примут чужаков, хоть бы северяне сулили им золотые горы и серебряные облака.

- А другие? - Раш чувствовал, как надежда в нем скисла, и противный запах напомнила о том, что вся поездка вот-вот провалиться к Гартису. А ценой тому может стать жизнь северянки. Кто-то знает, что сделают с ней в Браёране, пока он здесь попусту тратит время. Беззвучно, румиец проклял тот день и час, когда помог Хани отвоевать у пиратов корабль, и помог ей добраться до Северных земель.

- Из оставшихся четырех, двое - молоды, и стали тарами лишь по законному порядку, но еще не заслужили уважения. Они не станут перечить большинству и проголосуют так, как все. Их двух последних один тан - тот, который приютил меня. Он мудр, но стар, а его сын не слишком жалует чужаков. Сделает все, чтобы старик отговорить.

- Ну а последний?

- Тар Барас. Его сын взял воинов и пошел оборонять деревню, которая растила для рода коз, но не вернулся. Нашли только пожарище и людские кости, в огромной яме. Тар Барас умом ослаб, но никто не посмеет заикнуться, что его слово стоит меньше остальных восьми. Он думает, что сын у дасирийцев в плену, и ждет, когда он вернется. И он не позволит своему роду уйти с места, пока не вернется сын. Северяне, я так себе думаю, хотят кочевников в свои тощие земли переманить?

- Вижу, порченная кровь тебе голову просветлила, - буркнул карманник.

- Догадаться не сложно, друг мой.

“Если он скажет атак еще раз, я скину его с коня”, - пообещал себе румиец. Но зарок исполнять не пришлось. Иджалец больше не произнес ни слова. Они ехали несколько часов - дорога заходила в чахлый, мертвых лес, после выбралась в пустоши. Места, полные мух, кровососов и мертвецов. То тут, то там, из земли торчали обломки стрел. Дшиверцы подбирали все, что могло сгодиться на перековку. Из-за частых остановок карманнику стало казаться, что они топчутся на месте. Когда небо заволокло тучами и на головы полилось, румиец почти поверил, что путешествию не будет конца-края.

- Почти приехали, - наконец, сказал Банру, радуясь так, словно вернулся в Иджал. Он указывал пальцем куда-то вперед, но кроме влажного тумана Раш ничего не смог рассмотреть.

Однако, стоило путникам проехать еще немного, и пустошь буквально на глазах преобразилась. Из тумана появились покатые верхушки шалашей и едва заметные островки пламени. Но дшиверское поселение, казалось, впало в спячку. Никто не встречал воинов, женщины, одетые на манер мужчин в штаны и рубахи, возились около костров, заботливо укрытых от дождя навесами, сплетенными их соломы.

- Вас отведут к главе нашего рода, - сказал Бенру, как только выпала возможность. - Не трепли лишнего языком, Раш. Дипломатия не понимает спеси и нахальства.

- А я и не дипломат, - отмахнулся карманник скорее чтобы позлить жреца. В разговоры он не собирался встревать по двум причинам. Во-первых, Берн предупредил всех, что право говорить от его имени он дал только Фьёрну, и тот вправе наказать всякого, кто встрянет без дозволения. А во-вторых - румийца мало волновали переговоры. Сгинет Артум или останется, пропадут ли пропадом кочевники или нет - какая, к харсту, разница? Все равно им с Хани нет места нигде, разве что в каком-то закутке Эзершата, что утаился от остальных. А если этот проклятый мир катится к Гартису, то так тому и быть.

Северян так и оставили посреди поселка. Дшиверки, как успел заметить Раш - все плосконосые и с разукрашенными лицами, смотрели на северян с опаской. Артумцы и здесь выглядели великанами, и некоторые, глядя на кочевников свысока, не скрывали потехи. Но они не заметили того, что успел приметить карманник - несколько лучников, что засели между шалашами, пару воинов с саблями и старуху, которая все это время сидела в стороне и подставляла дождю лицо. Но, стоило Раш наткнуться на ее подслеповатый взгляд, как карманнику сделалось жарко. Словно старуха одним своим присутствием напоминала карманнику, что за напасть сидит у него в нутре. Румиец видел, как к старая дшиверка поманила Банру и, когда тот оказался рядом, почтено склонившись, шепнула что-то ему на ухо, ткнув в сторону Раша сухим пальцем. Румиец отвернулся, прося богов сделать так, чтобы старуха больше не смотрела на него. Но ее взгляд чувствовался даже спиной. И хуже всего было то, что чем дальше, тем сильнее бушевала огненная сущность. Когда румийца кто-то легко тронул за плечо, Раш рванулся, будто от раскаленного клейма. Позади стоял иджалец и озадачено хмурил брови.

- Ты весь горишь, - сказал он.

- Простыл, должно быть, - попытался отделаться от него Раш. Иджалец не скрывал недоверия, но ему хватило ума не настаивать на своем. - Та старуха, с которой ты говорил сейчас - кто такая?

- Шаманка рода тара Ширта. Самая старая женина поселения. Она читает в душах.

“Вот оно что”, - сообразил карманник. И какую же из его тайн смогла прочесть эта востроглазая карга? Про рождение или о том, что сидит в нем? То-то порадуются дшиверци, когда прознают, что северяне приволокли к ним румийца. Берн за такое и убить может, даром что когда-то вместе шарашей секли.

- Она на меня пальцем показывала - я видел. Чего хотела-то? - Рашу показалось, что ожег на открытой части его руки вспыхнул, налился пламенем, но карманник сморгнул наваждение.

- Спросила только, кто такой до откуда. - Увидев недоверие Раша, хлопнул его по плечу, заправски, но слишком слабо, чтобы карманнику не сделалось тошно от такого дружелюбия. - Вряд ли, друг мой, тебе доводилось шарить по карманам кого-нибудь из здешних, так что будь покоен. По крайней мере - перед этими людьми тебе не за что держать ответ. Но Гартис с тебя спросит, так что помолись ему и подноси почаще. Если до сих пор этого не сделал.

Когда иджалец ушел, Рашу вздохнул с облегчением - больше слащаво-напевной речи Банру он ненавидел его проповеди о грехах.

Вскоре, к северянам вышел дшиверец - средних лет щуплы, но кряжистый, с волосами грязного соломенного цвета. Одежда на дшиверце выглядела богаче той, которую носили остальные, но все равно он выглядел неопрятным. Будто давно уже ни волос не чесал, ни хоть бы мужские причиндалы мыл. От него воняло конским потом.

- Кто тут у вас за главного? - спросил он, снизу вверх рассматривая гостей.

- Я, - выступил вперед Фьёрн.

- Отец сказал - разговоры до завтра погодят, а сегодня вас всех примут, как гостей.

“Чтобы это значило?” - про себя спросил Раш, и поперхнулся мыслями, чувствуя, как новая волна жара накрыла его с головой. Не оборачиваясь, он знал, что то старуха ищет в нем брешь. Знать бы только - какую? Раш не сомневался, что ему станет и сноровки и сил ее убить, если вдруг… Ну, по крайней мере раньше, когда при нем было оба глаза, он бы запросто выпотрошил ее. Но и теперь, с одним, если вдруг… Внутренний голос подсказал, что лить чужую кровь на чужой земле - самоубийство, и затея, достойная слабоумного. А что-то внутри, дикое и жгучее, нашептывало: “Убей, убей, убей!”.

Гостеприимство дшиверское оказалось жалким. Всем северянам постелили под продряхлым навесом из шкур, на землю бросили кучу старых, лежалых шкур. Одна из женщин, что помогала устраивать ночлег, долго рылась в шкурах, выбрала несколько тех, что поцелее, и забрала. “На чем хотите - спите, чем хотите - укрывайтесь”, - говорил ее взгляд. Северяне, однако, не углядели в том обиды. Положились спать кто в чем, только перед тем шепотом сговорились, кто будет на дозоре - дшивецы, хоть и не грозили погибелью, доверия не внушали и смотрели на северян с опаской. Чтобы не обижать хозяев, дозорный прикидывался спящим. Сторожить решили по часу.

Раш, проворочавшись незнамо сколько времени, начал дремать, но выспаться не вышло - дождь припустил, и из дыры, аккуратно у карманника над головой, цедился тонкий ручеек. Румиец, вконец отчаявшись, чтоб как-то успокоить в себе жар злости, схватился на ноги, и побрел вдоль лагеря, к костру. Он остановился в паре шагов от него - нутро требовало убить старуху. Карманник знал, что она сидит там, хоть и не видел.

- Подходи, не бойся, - проскрипела дремучий, словно шаймерские леса, голос.

Рашу обвинения в трусости пришлись не по нутру, но и подходить ближе не хотелось. Если огненная сущность одолеет его и высвободится - будет беда. Но ноги сами несли вперед. Раш присел у костра. Дшиверка сидела по другую сторону, и пламя делало ее лицо расплывчатым, отчего румийцу казалось, что там, за огнем, сидит множество старух, и все - лишь она одна.

- Хаос. Я видела тебя много лет назад, - сказала она, теряя улыбку в морщинах вокруг сухого рта. - Тогда еще мелкой была, но видела то, что другим видеть не дано. Говорят, раньше, когда Эзершат был другим, все дети видели будущее и пророчили. Но боги решили, что людям такое знание во вред, и отняли его. Но некоторые до сих пор видят скрытое, умеют читать знаки, которые для посторонних глаз невидимы.

Она замолчала, вытянула над костром костлявые руки и долго грела. Ели она хочет что-то сказать, подумал Раш, то скажет и мои слова ей не помеха. Но послушать, где его могла видеть карга, хотелось. Тем более, сон давно смыло дождем.

- Видела тебя во сне. Ты ехал на жеребце впереди дшиверского войска, и пылал, точно сухая щепа. И конь под тобой пылал, и пар валил из его ноздрей. Ты вел воинов в бой. И они шли за тобой, и умирали за своего нового Повелителя.

- Я простой человек.

Она прищурилась, будто старая кошка, которая видит мышь, но знает, что не сможет ухватить добычу. Потешается с того, что хватает сил хоть бы увидеть и разоблачить.

- Ты - из тех краев, которыми темная правит, - сказала дшиверка. - Но Хаос в тебе.

Раш напрягся, осторожно надавил рукой на подмышку - кинжал покорно лежал в ножнах, и лезвие показалось карманнику холодным, будто кусок льда. Выходит, узнала старая про кровь. Карманник вспоминал, кто еще кроме них не спит. Несколько кочевников обходили поселение дозором, и Раш слышал их негромкий разговор. Вряд ли, пустив на ночевку два десятка незнакомцев, дшиверцы не озаботились защитой. Да и набеги дасирийцев, верно, добавили кочевникам бдительности.

- Я в души гляжу, все вижу, что там. Ты из порченной крови вышел, гнилой плоти и кривых костей. Румиец, знать? - Она продолжала щурится, и ее ладони над костром по старчески мелко дрожали. И когда Раш почти решил, что убьет ее, сказала: - На Румосе небо такое же разноцветное, как мне память подсказывает, да? Дивное диво, красивше него только радуга.

- Откуда ты про небо знаешь? - насторожился карманник и вдруг понял, что не одному ему ноша румийская оказалась тяжела.

- Моя мать сама меня отдала костоправам нашим, когда у меня на спине кости стали выпирать. Лет пятнадцать мне тогда исполнилось, я все гадала, что за чудо такое происходит со мной - никак Темная мать крылья дала. Да только крылья мне отрезали раньше, чем они выросли. Как скотину - на убой. Я справнее оказалась, и мать вперед меня к Гартису пошла. Надеюсь, он ее голый зад на раскаленной сковороде ежедневно греет. - Шаманка плюнула в огонь.

От неожиданного откровения, карманник оторопел. Она, если и хотела выдать его рождение, прежде раскрылась сама. Раве так поступают перед недругом?

- Тебя я видела в ту первую ночь, которую не на Румосе провела, - сказала она многозначительно. - Все ждала, когда боги приведут тебя.

- Зачем?

- Затем, что у меня для тебя есть пророчество, румиец. - Огонь снова размыл ее лицо, и с карманником опять говорила тысяча лиц, похожих и не похожих друг на друга.

- Говори, - сказал он, отступаясь от огня. Жар ел глаза, рвался наружу, и карманник почти не мог с ним совладать. По ожогам бежало пламя, сжирало волю и отнимало разум. А вместе с ним пришел голод, который не утолить.

- Не возвращайся в Северные земли, Хаос - погибнешь там. - Голос шаманки неожиданно переменился, стал громким и звонким, словно молодой колокол. Она не сводила с Раша глаз и пламя позеленело. Румиец чувствовал, знал, что говорит она не для него, а для того, кто сидел в нем. И говорит уже не шаманка вовсе, но губы срослись - ни звука не произнести. - Здесь твое место, среди дшиверцев. Здесь огню в тебе спокойнее, и здесь он окрепнет. Чтобы убить Темную мать, тебе, румиец, много сил надобно, а на севере она тебя сожрет. Бойся оживающих теней - они уже пришли и шепчутся по углам, когда думают, что их никто не видит. Когда придет час, дай ему выбрать правильно, не то те, кто открыл двери Обратной стороны, сожгут Эзершат дотла.

Раш видел, как загорелись его пальцы, как ладони пошли огнем. Голова кружилась, ночь сделалась молочно-белой. Он хотел уйти, но споткнулся и упал. Вздохнул, чувствуя огонь даже во рту, но старуха оказалась рядом раньше, чем огонь одолел карманника.

- Силы его береги, не трать понапрасну на мою порченную кровь, - сказала она, на этот раз своим прежним скрипучим голосом. И сыпонула что-то Рашу в лицо.

Мир утонул в разноцветной чехарде.

Катарина

Внутри таверны всецело хозяйничала сырость. Тарем заливали дожди и даже внутри, под крышей, дощатые полы выдыхали мутную жижу, стоило на них наступить. Таремка не стала осматриваться, выбрала наугад стол и села. Слишком людное место для посетителей, но те, с кем Первая леди-магнат искала встречи, оставили за собой право выбирать и назначать место.

- Чего госпожа желает? - Рядом оказалась молодуха, вся пропахшая топленым салом и бедностью. Но голову девка держала высоко, будто разносила еду на пиру богов.

- Пива светлого, - сказала таремка первое, что пришло на ум. Ни есть, ни пить в этом приюте мух она не собиралась, но и сидеть с порожними руками - не дело. Мало ли кто заприметит неладное.

На свой страх и риск Катарина оставила стражу в замке, а в сопроводители взяла только капитана, которому велела обрядиться прислужником. Впрочем, усы у таремца были слишком пышными и ладными, чтобы не выдавать его с головой. Катарина успокаивалась тем, что в Тареме денно и нощно вели секретные переговоры купцы и торгаши, и ее могут принять за лавочницу средней руки. Во всяком случае Катарина сделала все возможное, чтобы одежда и внешний вид не выдавал ее.

И все же, хоть повода для волнения не было, таремка чувствовала себя неуютно. То ли дело раньше, когда по пятам ходил Многоликий. За те несколько лет, что Катарина держала его около себя, на нее покушались лишь единожды. И в тот раз именно мальчишка отвел погибель. Но и одного раза Катарине хватило за глаза, чтобы понять - не зря она оставила при себе убийцу. Только тот, кто натаскан убивать, скорее остальных заметит собрата, увидит лезвие до того, как оно настигнет жертву. Но мальчишка будто сквозь землю провалился, и Катарина не находила причины его исчезновению. В последнее время они не ладили - смерть Фиранда встала меж ними стеной, и Катарину тяготила компания Многоликого. Она подумывала над тем, чтобы отправить его куда-нибудь с глаз долой, но так и не решилась. А теперь, когда мальчишка исчез, выполнив ее потаенное желание, Катарине стало его недоставать. Она бродила по Замку на Пике, прислушивалась к шорохам, высматривала тени, надеясь, что ее охранник вернулся. Хоть и знала - не захоти мальчишка показаться, ей ни за что не увидеть его. Но, вместе с исчезновением мальчишки, появилась иная тревога. Что если он затаил, замыслил зло против своей госпожи? Тому, кто знает все закутки в замке, проще простого спрятаться, улучить момент - и нанести удар. И никакая охрана, хоть бы она не спала денно и нощно, не защитит от руки убийцы.

Время шло. Катарина прикладывалась губами к кружке, всякий раз морщась от вони - посуда в этом месте мылась не часто. Таремке казалось, что она успела перецеловать половину местного мужичья, которое пило из посудины до нее. “На благо Тарема, на благо Дасирии! - уговаривала себя таремка. На благо рода Ластриков. Долгим ли он будет? Таремка горевала, что во времена молодости не обзавелась потомством. Встать под брачные узы, родить наследника - и послать муженька в харстову задницу, а самой перебраться к брату под крыло. Так, по крайней мере, она сделала бы теперь. Но задним умом крепки все. Тогда она видела себя верной правой рукой Фиранда, его вечной советчицей и помощницей во всех делах. Времена менялись, менялся брат и менялась Катарина. Могла ли она предположить, что ради своего замысла, ради тщеславия, похлопочет о его скорой смерти? “Ради Тарема”, - напомнила себе таремка, оборачиваясь, на шум открывшейся двери. В харчевню вошла ватага работяг, а вместе с ними пришла навозная вонь. Несколько ощупали Катарину заинтересованными взглядами, о чем-то пошептались и больше головы в ее сторону не поворачивали. “Ты стара. Даже мужичье на тебя не позарится. А ведь в былые времена только глухой не слышал о красоте Катарины Ластрик, и только слепой мог с тем спорить”.

По приказу Катарины, Вилт сварил ей снадобье, от которого, как он сказал, понесет даже кастрированная свинья. Таремка наплела ему про то, что снадобье надобно для новой племянниковой “игрушки” - дочери знатного иждальскго господина. И девку, и ее папашу, и весь выводок его прихлебателей со дня на день ждали в Замке на Пике. На смотрины. Катарина нарочно выбрала семейство из далеких и нейтральных земель. Таремкой невеста не могла быть по множеству причин, главная из которых сулила Катарине хлопоты. Она попросту не могла бы выбрать наследницу не из тех, чьи отцы входили в Совет девяти. Иначе даже мыши стали бы шептаться, что Катарина продешевила. А дочерей у магнатов было всего две - одна кривая и страшная, что язвенная рожа, вторая - всего на семь лет младше самой Катарины. Первую Руфис заплевал бы в пороге, а вторая могла слишком быстро взять мальчишку под свой контроль. Впрочем, его так или иначе стали бы сговаривать и напоминать, кто на самом деле должен наследовать власть. Невеста-иджалка будет далеко от дома, а уж настоящая хозяйка замка сможет позаботиться о том, чтобы все письма девчонки перво-наперво попадали в руки ей, Катарине.

Вилту Катарина сказала, что настойка надобна, чтобы Руфус окучил девку сразу же. Таремка собиралась устроить так, чтобы племянник и иджалка оказались наедине и их никто не тревожил. Смазливая рожа Руфуса кого угодно сделает сговорчивой, не сомневалась Катарина. Вот только не стала уточнять, что наследники надобны не племяннику, а ей. Пусть мальчишка поработает у иджалки промеж ног, чтобы после Катарина могла заявиться к ее папаше с кровавыми простынями и, изобразив недоумение, милостиво согласиться на брак.

Катарина собиралась подстраховаться и родить будущего наследника сама. Хоть бы и от Вилта, что ей народные пересуды. Она - Первая леди-магнат, она над законом. А золота у Ластриков хватит, чтобы затолкать его во рты всем досужим служителям. Впрочем, если нескольких особо крикливых показательно повесить, то плата за молчание остальных значительно снизится.

Так или иначе, но в свои планы Катарина не посвятила никого. Даже лекаря, которому выпала честь стать отцом наследника самого могущественного рода Тарема. Жаль только, что ради покоя и будущего блага, от Вилта придется избавиться, чтобы он, смекнув что к чему, не попытался сманить ребенка на свою сторону. “Я и мой наследник - только мы вдвоем будем править, - тешилась таремка, поглядывая на дверь. - Никто не сыграет у меня за спиной, потому что играть будет некому”.

Снадобье Катарина получила несколько дней назад и с тех пор пила его исправно трижды в день. И заботливо укладывала молодого жеребца в постель, принимая его семья по несколько раз за ночь.

- Неуютно, госпожа?

Катарина так окунулась в свои планы, что не заметила, как напротив нее уселась молодая красотка. Одетая во все пестрое, алый меховой жилет, сдобренный бусами из разноцветных камешков, она походила на актрису бродячего цирка. Даже сидя каждое движение девушки казалось легким, будто она привыкла обращаться с самыми тонкими шелками. “Или с кинжалами и ядами”, - добавила к своим мыслям таремка.

- Отчего же, - она кивнула на кружку с пивом. - С хмелем только дурак не веселится.

- И только дурак от хмеля же теряет голову, - вернула красотка. - Мой наставник сказал, что ты искала встречи с теми, кто ходит в послесвете.

Катарина вздрогнула, стоило незнакомке произнести это слово. Таремка поняла, что мгновение назад рухнули мосты, по которым она могла бы отступить, повернуть дело вспять. Катарина не могла поверить, что эта изящная, тонкая, будто соломина, девушка - тоже убийца Послесвета? Может, обман? Кто-то из магнатов Совета девяти продал ее дасирийцам, и теперь они выжидают момент, чтобы поймать Катарину за руку?

- Госпожа немая? - поддергивала девушка. - Если госпоже казать нечего, так разойдемся каждый при своем и дело на том будет кончено.

- Я кое-что дала тому человеку, - сказала Катарина. Если девушка действительно служит Послесвету - убийцей ли, служкой ли - она поймет, о чем речь.

Вместо ответа девушка запустила руки за пазуху и положила перед Катариной платок, завязанный тремя узлами. Только Катарина знала, что завязала в каждый. Немного ароматной соли из самой Алексии, диковинная ракушка - подарок Фиранда из какого-то заморского плаванья, и немного белой шерсти артумских овец. Ни соль, ни пух, ни, тем более ракушку, на которой Катарина помнила каждый завиток, не достать за столько короткое время. Впрочем, как и платок тонкого шелка, специально для Катарины расшитый серебром.

Таремка не стала полагаться на авось, и тут же развязала узлы. Содержимое рассыпалось по столу; таремка придирчиво рассматривала его, будто ворожея глядит на руны. Убедившись, что подвоха нет, забрала ракушку и платок, а остальное смахнула на пол.

- Мне нужна услуга от братьев Послевета, - зашептала она.

- Полагаю, госпожу интересует чья-то жизнь? - торопила девица.

Таремка предпочла кивнуть, и оглянулась, встревоженная шорохом за спиной. То была всего лишь кошка.

- Госпоже не следует беспокоиться, - уверила таремку девушка. - Братья умеют оберегать секреты. Наставник не стал бы выбирать это место, если бы сомневался, что здешние стены глухи и немы. Чья жизнь интересует госпожу? - Ее странные глаза будто хранили сотни всполохов. Они напомнили Катарине о страхе - холодном и одиноком, как склеп.

Таремка сглотнула несуществующую слюну, и, с трудом слыша собственный голос, приговорила:

- Я хочу жизнь Хранителей дасирийского возрожденного императора Нимлиса, и жизнь самого императора заодно.

Катарина ожидала, что девушка отмахнется, засмеется, уйдет, посчитав ее безумной, но лицо убийцы осталось спокойным. Разве что губы приоткрылись в улыбке.

- Это очень дорогие жизни, госпожа, - сказала собеседница почти сразу. - Хватит ли у тебя золота, чтобы расплатится за работу?

- Хватит, - отчеканила Катарина. “Тем более, платить буду не я одна”.

- Когда госпоже угодно, чтобы работа была выполнена?

- Вчера.

Девица оценила шутку заливистым смехом. Катарина, которой и без того мерещились шпионы в каждой роже, утопила лицо в тени капюшона. Веселье и красота девушки привлекали внимание собравшихся, и те мужики, что недавно воротили нос от таремки, охотно заглядывались на молодую. Катарине даже показалось, что она нарочно выставляет себя напоказ. Разве так заведено у убийц Послесвета?

- Хорошо, госпожа, я передам Наставнику твои пожелания. Как понимаешь - без его согласия сговора не будет.

- Долго ждать? - нервничала таремка.

Несколько дней назад она отправила Ракелу письмо, в котором говорила, что Тарем готов обсудить возможный союз, но только не на тех условиях, которые предложил Рхель. Письмо отвез трясущийся посол, которого снарядили замороженной головой его товарища. Катарина знала, что такая мера Ракелу придется не по душе, потому постаралась расписать в письме причины своего поступка. Даже если рхельский царь поверит только половине, она останется в выигрыше. Вдобавок Вилт позаботился о том, чтобы у пленника не осталось ненужных воспоминаний. Зелья разговорили рхельца, но он мало что сообщил сверх того, о чем сказал прежде. Ракел мог предвидеть такой исход, и потому не сказал послам больше нужного. Но Вилтова помощь так и так пригодилась - посла поили настоем хасиса и зельями, от которых он почти все время спал. Очнувшись, Цавек мало что помнил с того момента, как его нога переступила порог Замка на Пике. Конечно, рхельскому царю подобное неуважение к его послам придется не по душе, но таремка не видела иного способа показать, что Тарем не намерен подставлять спину од пяту Рхеля. Времени, тем не менее, не оставалось, и чем раньше Хранители Нимлиса отправятся в мертвое царство, тем быстрее получится разрубить узел, который Ракел затягивал на глотке Тарема.

- Наставник не любит, когда его торопят, - предупредила девушка, будто бы и добродушно, но ладони Катарины сделались влажными от страха. - Он сообщит о своем решении.

Девушка легко поднялась и вышла. Стоило незнакомке раствориться за дверью, как Катарине показалось, что с ней случилось наваждение. Словно не было никого, и разговор привиделся. Если бы не мужики, что пялились на двери, Катарина вправду решила бы, что дала волю воображению.

Не задерживаясь ни одного мгновения больше, женщина покинула харчевню, с наслаждением вдыхая теплый таремский полдень. Наваждение длилось недолго - таремке продолжали чудиться шорохи и скрытые шаги, и шепот в спину. Она поспешила к своему сопроводителю и, игнорируя его почтительно подставленную руку, самостоятельно взобралась на лошадь. Голова закружилась, и на какое-то время мир перевернулся с ног на голову.

- Госпожа, вам нездоровится? - раздался рядом встревоженный голос капитана.

- Устала, - ответила она, - и неспокойно мне.

Мужчина принял слова за приказ. Он откинул в сторону накидку - чтобы капитан не привлекал лишнего внимания, ее пришлось позаимствовать у кого-то из служек замка - и прикоснулся к рукояти меча.

- Людей-то не пугай, - остановила его Катарина, стараясь не смотреть вниз. Головокружение прекратилось, и таремка хлестнула коня.

В Замке на Пике ее ждали дурные известия, в лице племянника. Он был непривычно серьезен, с ясным взглядом. Только серый цвет лица выдавал его недавнишние попойки и пристрастие к хасису. Катарина, еще не зная сути разговора, чувствовала, что боги покарали ее новым испытанием. Руфус подкарауливал тетку прямо в главной галерее; стоило Катарине показаться, он налетел, точно сквозняк. От вымытого и причесанного племянника все равно несло горько-терпким запахом дурмана. Меньше всего таремке хотелось видеть кого-либо, тем более - Руфуса. Верховая поездка растрясла ее, в глотке стояла тошнота, в глазах - туман. Но одного взгляда на мальчишку хватило, чтобы понять - не отступится. Чтобы не ломать понапрасну копья, убегая от разговора, Катарина сама перешла к делу. Последнее слово всегда остается за тем, кто начал.

- Руфус, выглядишь больным. - Она ухватила мальчишку за подбородок, заставила посмотреть себе в глаза и изобразила беспокойство. - Вилт говорил мне, что ты мало спишь, и я видела тарелки с едой, которые из твоей комнаты приносили почти нетронутыми.

Она взяла его за руку - ледяная ладонь племянника казалась непривычно узкой и хрупкой, в пору девушке, а не юноше шестнадцати лет. Катарина забеспокоилась, не слишком ли перестарался лекарь, спаивая мальчишку. И рабыни, которых таремка купила у Цветочника из Эфратии, видать, старались угодить новому господину и выматывали его без остатка.

- Я хотел говорить с тобой, тетя. - Юноша, и, к удивлению и негодованию Катарины, брезгливо откинул ее руку. - Об отце, о его убийцах и его наследстве.

Катарина, окажись в ее руках плетка, с наслаждением отхлестала бы мальчишку по нахальной роже. Но события последних месяцев научили хранить самообладание. Оно - как щит, через который противнику не понять, ранят ли его слова и вопросы, или пролетают мимо.

- Что ж, если тебе будет угодно. Но не здесь - ты ведь не собираешься обсуждать кончину своего отца на потеху всем рабам и воякам?

Таремка многозначительно указала взглядом на воинов, что стерегли лестницу, ведущую на второй этаж. Мальчишка колебался, а между тем Катарина не могла не заметить, что ее простой вопрос выбил племянника из колеи. “Боишься оставаться со мной наедине? - мысленно спросила она. - И что же тебя так напугало, мой дорогой племянник?”

- Как скажешь, тетя, - неуверенно, но все же согласился юноша.

Они поднялись по лестнице, прошли галерею, всю увешанную портретами предков. Катарина заметила, что Руфус даже не замедлил шагов, когда проходил мимо портрета отца. Не поднял глаз от носков собственных башмаков. А, между тем, портрет вешали при нем, и мальчишка знал, что именно здесь, в компании предков, висит самое большое в замке изображение Фиранда. Катарина сама никогда не могла пройти спокойно этого места - всякий раз вздрагивала, когда нарисованные глаза брата будто оживали, и провожали ее грустью. “Стало быть, не мысли об отце тебя тревожат, пиявка. Не месть обуяла найти отцовского убийцу. Значит, нашептал кто-то, как и о чем разговор со мной держать?” Катарина и порадовалась, и обеспокоилась. Одурачить племянника не составит труда, но как найти того, кто подсказал ему, в которую сторону думать?

Для разговора таремка выбрала библиотеку. Мальчишка вряд ли заходил сюда больше пары раз за всю жизнь, и ему будет неуютно среди толстых томов и пыльных пергаментов. Зато Катарине компания книг полюбилась с детства. Пусть попробует, сыграет на чужом поле.

Внутри прибиралась рабыня. Увидев Катарину и молодого господина, она замерла в покорном поклоне. Таремка прогнала ее, и заняла место в кресле, между двумя полками, на одной из которых стройными рядами лежали старинные пергаменты. В библиотеке спрятался полумрак - света нескольких круглых окон под самым потолком едва хватало, чтобы не натыкаться на предметы.

- Зажги свечи, Руфус, а я погляжу, нет ли в тайнике вина.

При слове “вино” юноша облизал губы. Что ж, племянник привык к хмелю, подумала Катарина, и ему не хватает выпивки уже сейчас. Нет, не с такими мыслями идут говорить о наследстве. Она прекрасно помнила, где оставила бурдюк с вином и кружки. Когда-то, когда Фиранд еще любил ее, они вместе смаковали здесь дорогие вина и вспоминали старые времена. Все это куда-то подевалось, со временем, и даже воспоминания стали ветхими.

Катарина разлила вино по кубкам, один протянула племяннику. У него дрожали руки, а ноздри, поймав желанный запах, широко раздувались. Катарина собиралась воспользоваться нетерпением Руфуса. Она села в кресло и не спешила делать первый глоток - заглядывала в янтарный хмель и делала вид, то обдумывает что-то важное. Руфус не решился пить вперед тетки, но сжал кубок так, что даже в полумраке стали заметны побелевшие костяшки.

- Так о чем ты хотел поговорить, Руфус? - как можно мягче спросила она.

- Об отце, - повторил он, и снова облизнулся.

- Тебе его не достает, я знаю, - пожалела Катарина. - Это и моя боль тоже, дорогой. Не было такого дня, чтобы я не вспоминала его добрый нрав, большое сердце и щедрость души. Я часто вижу его во сне - он протягивает руки, зовет и будто бы называет имя убийцы, но всякий раз что-то мешает мне услышать. - Она отставила бокал, наслаждаясь паникой на лице племянника. “Еще немного, - подумала таремка, - и он не сможет думать ни о чем, кроме глотка вина”. - Тебе тоже сняться такие сны?

Юноша невнятно что-то произнес, и, не выдержав, пригубил. Таремка нахмурилась и, как могла, дала понять, что недовольна его поспешностью. Руфус был никем и ему не полагалось пить вино вперед тех, кто выше его.

- Мой отец… - сказал он погодя, когда руки перестали дрожать, а лихорадка жажды покинула взгляд. - Разве не я должен был получить наследство, тетя?

Катарина не ожидала прямого вопроса и растерялась. Он не стал ходить вокруг да около, спросил в лоб. И таремка чуть не впервые в жизни почувствовала себя зажатой в угол. Что ответить молокососу? Правду? Что по всем порядкам Тарема наследство и место в Совете девяти и правда должны были достаться ему, Руфусу? Но такой ответ лишит ее всего, чего Катарина добивалась столько времени. Именно она, а не мальчишка, гнул спины перед заморскими правителями, писал письма ночами, от усталости засыпая с пером в руке. Подкупы, обманы, шантаж, измены - грязь, что лежала под ковром, по которому Фиранд выходил сухим из воды. Но эту грязь месила Катарина, хоть иногда становилось тошно от сделанного. Решив избавиться от брата, она не помышляла о том, чтоб когда-либо отдать все в руки сопляка. Ни на один миг таремка не задумалась о такой чудовищной глупости.

- Почему тебя вдруг стало это волновать? - Она немного наклонилась вперед, чтобы не упустить ни мысль, что проскользнет по лицу мальчишки.

- Я наследник отца, - горячо выпалил он, сделал еще глоток и продолжил. - Он говорил, что после его смерти, Замок на Пике и место Первого магната станет моим.

- Увы, Фиранд ушел раньше, чем смог объявить свою волю во всеуслышание. - По порядкам Тарема и не должен был, но Катарина о том умолчала. Сопляк и так слишком много задает вопросов и говорит того, о чем ему знать не положено.

Руфус рассеянно пригладил непослушные волосы на затылке, заглянул в кубок и скис, найдя его пустым. Катарина быстро забрала со стола свой, полный, поднесла к губам, как будто собиралась сделать глоток, но передумала. Пусть мальчишка мучается, зная, что нетронутое хмельное забвение рядом, но недоступно.

- Мне незачем доказывать, что я наследник, - еще трепыхался он.

- Само собой, - согласилась она. Соглашаться нужно обязательно, чтобы мальчишка думал, будто его слова имеют вес. - Но ты слишком юн, чтобы взваливать на свои плечи такую ношу. Ты же не станешь спорить, что не готов играть наравне с остальными магнатами Совета?

Красноречивее слов ответил взгляд Руфуса - затравленный, словно у пойманного волчонка. Он знает, что должен укусить, но не понимает, куда, кого и зачем. Тот, кто натравливал молокососа, поняла Катарина, плохо учил его. Или не ожидал, что мальчишка кинется в бой так рано, не выждав, не получив всех положенных указок. Из Руфуса делали марионетку - таремка почти видела веревочки на его руках и ногах, но кукловод не позаботился о том, чтобы игрушка не сбежала раньше времени. Ошибка, за которую Катарина собиралась содрать три шкуры. И голову в придачу.

- Разве я не должен был назначить тебя временной управляющей, после себя? - трепыхнулся он.

- Но в замке есть управляющая, - поддернула она, прекрасно зная, о каком управлении бубнит мальчишка. - Уверяю, дорогой, она знает свое дело и на нее можно всецело положиться. А какая из меня сенешаль - ну посуди сам?

Она подбодрила его улыбкой, в ответ на что получила некое подобие одобрения. Таремка, чтобы не жертвовать ценным моментом, подала ему свой кубок, и по-матерински поглаживала по плечу все время, пока мальчишка заливался вином.

- Я хотел сказать, тетя - управление деньгами и местом в Совете. - Вражда испарилась из его голоса.

- Руфус, ты был убит горем! - Катарина всплеснула руками. - Когда над Фирандом произносили молитвы и благословения, ты кричал, что жизнь больше не мила, и просил отца забрать тебя к Гартису. Если бы не снадобья, которые варил для тебя Вилт, ты бы выбросился с башни. Разве ты не помнишь, как мы едва успели поймать тебя на крыше?

Руфус водил глазами, словно рыбина, и не мог ничего ответить. Конечно, он не помнит, потому что нечего помнить. Тогда лекарь спаивал мальчишку дурманом Хасиса, и дасирийская шлюха, дочка Фраавега, дразнила промежностью. Мальчишка был настолько одурманен, пьян и похотлив, что едва ли помнил, что осиротел. Но он вряд ли помнит хоть толику из того, что творилось с ним в дни траура. Видения, насланные хасисом - мало ли что могло померещиться?

- У меня никого не осталось, - промямлил Руфус.

Катарина снова погладила племянника по плечу.

- Я была опечалена смертью Фиранда, но еще больше я боялась потерять и своего дорого мальчика. Ты ведь знаешь, что с самого твоего рождения, ты был мне, как сын. А теперь, когда Фиранд ушел в мертвое царство, я все чаще узнаю в тебе его черты, его волю, мудрость. Когда придет час, Руфус - вся власть Фиранда, все его деньги, замок, место Первого магната… Ты получишь все, потому что тебе - не мне - написано на роду продолжать дела и мечты нашего любимого Фирнада. Надеюсь, ты не забудешь свою старую тетку, и не прогонишь за порог поганой метлой?

Он улыбнулся, почти застенчиво. Все-таки, вопреки отвращению, которое Катарина испытывала к развращенному избалованному молокососу, она не забыла, как когда-то любила его и нянчила днями напролет. Когда умерла Фирандова жена, он поручил сына заботам сестры. Были времена, когда Катарина сидела около колыбели племянника, баюкала его и рассказывала сказки. Но мальчик вырос слишком быстро, а у Фиранда на все его просьбы ответом служил крат. Много, много золота, лишь бы сын не вертелся под ногами. “Не я сделала это, - мысленно обратилась к брату Катарина, подливая мальчишке вино, - ты сделал. Ты и твоя спесь, гордость. Этот сорняк вырос на говне, которое я из-под тебя, братец, выгребала. И если его вовремя не скосить, он погубит все всходы, которые Ластрики лелеют долгие годы”. Но Катарина не желала мальчишке смерти - больше всего на свете ей не хотелось снова проливать родную кровь.

Когда юноша порядком захмелел, Катарина перешла в наступление. Он был уже достаточно пьян, чтобы забыть о бдительности, но сносно соображал и мог рассказать многое.

-Разве я плохо о тебе забочусь, мой дорогой? - спросила она мягко, словно намазывала маслом свежеиспеченную булку. - Мне казалось, ты сыт, получаешь все, о чем мечтаешь. Но твои сегодняшние вопросы расстраивают меня - разве я не делаю для тебя всего и даже сверх положенного?

Она нарочно погладила его по голове, но непослушные волосы Руфуса рвались на свободу из-под пальцев Катарины. Таремке хотелось прямо сейчас взять ножницы и срезать их, заодно с остальными лохмами. Слишком похожи его волнистые каштановые кудри на шевелюру Фирнада. День за днем, год за годом, убитый брат нагонит ее, возродившись в своем сыне - слишком сильно они похожи. Хвала богам, только внешне.

- Он сказал, что все должно быть моим, а ты забрала отцовские деньги, а меня вышвырнешь, как только все забудут, кто наследник. - Вино развязало мальчишке язык, но он все равно осторожничал, и смотрел на Катарину, как харст на служителя Виры.

- Кто - он? - вкрадчиво поинтересовалась таремка. Вилт?

- Я… я… - Руфус заикался, но не хмель был тому причиной.

- Я готова услышать все, дорогой, - улыбалась она. - Кто бы это ни был, он говорит очень дурные вещи, которые чуть не рассорили нас. Очевидно, что человек этот затаил на меня обиду, раз бьет в самое слабое место - тебя, мою единственную драгоценность.

- Ты подумаешь, что я с умом расстался, - после долгого колебания, ответил юноша. Чем очень озадачил Катарину.

- Я пожила на свете больше твоего, и видала такое, что и во сне не приснится.

Руфус допил вино, посмотрел на дно кубка, и сказал, едва слышно:

- Призрак.

Призрак? Стоило юноше произнести это, как Катарину сразу одолели сомнения. В призраков верили слабые рассудком. Говорили, будто в Северных землях умершие воины встают из могил, чтобы помогать в битвах, но Катарина мало верила во всю эту суеверную чушь. Зато охотно поверила бы в то, что от хасиса у мальчишки начались видения. Его голова оставалась пуста от забот, в ней осталось место лишь для дурмана, вина и шлюх. Не умаявшись за день, мальчишка мог мало спать, теша свою плоть. Оттого и верил всему, что приходило в дымке забвения.

Но отчего призрак говорит то, что идет Катарине во вред? Слабый рассудок не может придумать такие правдоподобные речи. И Руфус выглядел науськанным, словно ему по несколько раз на день талдычили одно и то же. Вбивали в голову нужное. Вряд ли это сделало марево.

- Призраков не существует, - сказала она сочувствующе. - Ты, верно, мало спишь в последнее время. Я прикажу Вилту сварить успокаивающее снадобье. И, Руфус, ты мало ешь - без пищи тело слабеет. В усталости чего только не привидится.

- Я вижу его каждый день, иногда - несколько раз в день. Он всегда приходит на закате! - На глазах Катарины мальчишка ошалел. - Говорит, что его послал мой отец, из мертвого царства. Что он слуга у Гартиса - ходит к живым, чтобы передать последнюю волю мертвых.

- И как же он выглядит? - забеспокоилась Катарина.

- Он высокий, и всегда одет в мантию, до самых пят. Руки прячет и капюшон у него низкий. Я знаю, что в одежде пустота! - Глаза Руфуса влажно заблестели, к щекам прилила кровь.

“Этот призрак выглядит, словно соломина в стогу сена - одинаков, как и сотни других”, - про себя ответила Катарина, хоть с самого начала не рассчитывала услышать имя. Высокий, в мантии - так может кто угодно выглядеть. А, может, это все-таки дурман? Рабы были немы, но стражники и прочие обитатели замка могли между собой судачить о наследстве Фиранда. Руфус мог услышать случайный разговор, а остальное допридумала воспаленная фантезия. И все же Катарина собиралась познакомиться с призраком, или убедиться, что его не существует.

- Он пугает тебя?

- Да, очень, - доверился мальчишка. - Говорит, что если я не отниму у тебя свое, то отец проклянет меня и никакие молитвы не помогут мне спастись от Гартисовых прислужников.

- Из-за страха ты сегодня пришел ко мне? Не потому, что так приказал призрак?

Мальчишка утвердительно кивнул. Катара похвалила себя за догадливость. Похоже, Руфус ошибается в том, что под мантией никого нет. Таремка собиралась проверить обратное.

Она поднялась и поманила мальчишку за собой. Под локоть с племянником - он путался в походке, и Катарине приходилось следить, чтобы мальчишка не упал и не уволок ее следом -вышла из библиотеки.

- Сейчас мы пойдем к тебе в комнату, дорогой. И ты покажешь мне, где он появляется каждый вечер, хорошо? Только давай условимся, что ты не станешь говорить о нашем разговоре никому, и в комнате ни словом не заикнешься, зачем привел меня?

-Почему?

- Потому что он может услышать и поймет, что ему готовят западню. Ты ведь не хочешь, чтобы он разозлился и погубил тебя за непослушание?

- Нет! - вскинулся юноша, и взгляд его на мгновение прояснился.

- Именно поэтому, когда мы придем в твои покои, ты скажешь, что позвал меня посмотреть книгу. У тебя ведь есть хоть одна книга?

Снова утвердительный кивок.

- А потом, между делом, встанешь в том месте, где обычно появляется призрак и скажешь, что тебе недостает отца. Именно так слово в слово - тогда я все пойму.

- Ты правда можешь убить его? Призрака? - сомневался мальчишка.

- Дорогой мой, ради твоего спокойного сна и благополучия, я готова продать Гартису душу и подписаться на все муки мертвого царства.

Она боялась, что мальчишка не справиться и с такой малостью, но Руфус исполнил все в точности. В его спальне стоял удушливый запах жженных трав и вина, а две невольницы спали в обнимку под грудой покрывал. Девки так умаялись, что их не разбудил ни стук двери, ни голоса Руфуса и Катарины. Впрочем, обе могли искусно притворяться. Могли ли шлюхи быть шпионками? Катарина позаботилась о том, чтобы рабынь купили через третьи руки. Но кто-то ведь мог проговориться. Сенешаль - именно на нее пришлось переложить обязанности по поиску подходящих людей и надежного Цветочника. Но старуха служила Ластрикам с рождения, и была единственной, на кого Катарина могла переложить часть забот о замке. И племеннике в том числе. Сыновья смотрительницы замка все состояли на службе у Ластриков - вряд ли она так высохла, что ее сердце не дрогнет от мысли, что сыновьи головы насадят на пики. Но после смерти Фиранда, Катарина стала подозревать даже собственное отражение.

Руфус показал на место, между зеркалом и колонной, где начиналась стена. Катарине свербело сейчас же пойти и проверить, что там может быть, но она не стала. Вдруг тот, кто приходит через потайной ход - Катарина окончательно перестала верить в басенку про посланника Фиранда - наблюдает за ними? Если осторожничать, то уж до конца.

Узнав все, что хотела, таремка ушла. Из хлопот с племянником получилась и малая польза - разгадывая загадку шептуна, Катарина позабыла о тошноте. Таремка направилась к Вилту, намереваясь узнать, чем и сколько раз в день он поит ее племянника. Но лекаря не оказалось в мастерской. Вместо него прибирался его служка и помощник - ровесник Руфуса, но выше ростом и крепче в плечах. Заметив Катарину, он не стал кланяться, только поприветствовал ее вежливо.

- Где твой учитель? - Она провела пальцем по корешку книги, что лежала на одном из столов.

- Не знаю, госпожа. Мастер Вилт никогда не говорит мне, куда уходит, и когда вернется.

- Но ты его подмастерье и должен знать, чем живет наставник, - напомнила она. - Иначе я подумаю, что трачусь на твое содержание и порекомендую мастеру-лекарю завести нового ученик, порасторопнее.

Смутить подмастерье было не так-то просто. Он не заикался, не оббивал лбом пол, только едва заметно наклонял голову. Магнаты совета - и те ниже сгибались.

- У нас кончился жемчуг, и коренья подорожника, и еще… - Взглядом, он дал понять, что запасы отощали. - Вероятно, мастер Вилт отправился покупать ингредиенты.

Звучало правдоподобно - Вилт сам говорил, что не доверяет в этом никому, кроме собственных глаз.

Катарина прошлась вдоль стола, на котором разлегся странный стеклянный зверь, весь в завитушка и иголках колб и пробирок. Все купили недавно, потому что прежнему мастеру-лекарю хватало более скромного инструмента. Вилт же любил повторять, что для опытов ему надобны другие приспособления, и сулил за это совершить величайшие открытия, которые послужат на благо Ластриков. Катарина согласилась.

Она уже собиралась уходить, когда заметила на краю стола скомканную черную тряпку. Таремка вернулась, потянула за край. Рукав - широкий, свободный. И капюшон, много больше обычного. Спрятать в таком лицо - плевое дело. Мантия. Темная мантия. Мантия призрака?

- Чье это? - спросила она и делано поморщилась. - Отчего рабам не отдали постирать?

- Это… - Мальчишка всполошился, оказался рядом в несколько шагов и выхватил мантию из рук Катарины. - Это мое, госпожа. Я позабыл, прошу не гневаться.

И теперь уже склонился ниже, ровно в пояс. “Чтобы я глаз не видела”, - угадала таремка. Она ничего не ответила, но, уходя, столкнула несколько колб, не слишком усердствуя скрыть намерения. Порку гаденыш получит знатную.

Мальчишке она не поверила. Даже одного короткого взгляда на мантию было достаточно, чтобы понять - подмастерью она слишком велика. Неужели, Вилт? Катарина никогда не видела его в скромных одеждах - лекарь любил одеваться в дорогие ткани, даже если выбранное ремесло обязывало носить аскетские балахоны и отказаться от украшений. Тем не менее, Вилт охотно носил подаренное Катариной кольцо, и при случае всячески старался похвастать им. Мантия не могла принадлежать ему. Разве что, если лекарь надевал ее на время, для каких-то особых случаев. Как, например, пугать племянника своей госпожи. Но зачем? Катарина давала столько золота, сколько он просил, и даже сверх того. Она баловала его, потому что рассчитывала держать около себя молодого жеребца столько времени, сколько потребуется. А молодых красавцев, таких как Вилт, лучше красоты и страсти держит золото.

Катарина выругалась. Она полагала, что купила лекаря с потрохами, но, похоже, лекарь служил двум господам. И тот, второй, либо платил больше, либо был молодой разнузданной девкой. Вариант с запугиванием Катарина рассматривать не стала - Вилт не мог не знать, что стоит лишь сказать, и его госпожа сотрет обидчика в порошок. Что ж, таремка собиралась выяснить, кому и за какие сокровища продался ее любовник. Оставалось одно “но” - что делать, когда Вилта не станет? Катарина никогда не прощала предателей. Отчасти именно беспощадность к врагам сделала леди Ластрик такой уважаемой на весь Тарем. И таремка не собиралась отступать от своих принципов, даже ради симпатичной рожи кобеля и, возможно, потери шанса обзавестись наследником. И потом - Вилт помог ей избавиться от дочки Фраавега. Если бы не его зелья и припарки, девчонка бы осталась брюхатой. Катарине не хотелось, чтобы лекарь захотел кому-то рассказать об услугах, которые он оказывал Ластрикам. А так же о том, как утешал госпожу в трауре. И Руфуса, для которого варил дурманные зелья. Таремке снова выругалась. Только что она поверила, что никого не подпустила достаточно близко, чтобы беспокоиться о сохранности своих тайн, но ее настигло разочарование.

И все-таки, Катарина предпочла не спешить.

- Госпожа, госпожа! - ее догнал запыхавшийся, как от быстрого бега, воин. Его грудь часто поднималась и опускалась, отчего чешуйки на кольчуге позвякивали.

- Чего тебе?

- Там… - Воин едва мог говорить. Катарина не ждала добрых вестей, но сердце все равно тревожно забилось. Еще какая-то колония ушла под землю, сгорела дотла?

-Обвал, госпожа. Мастер-строитель просил вас прийти и самой поглядеть.

Катарина пошла за ним. От волнения тошнота вернулась снова. Ей казалось, что они шли слишком долго. Коридор, повороты, бесконечные лестницы вниз. Катарина знала замок лучше, чем свою пятерню, но сейчас он стал чужим и незнакомым. Таремка поежилась, когда они спустились по еще одной лестнице. И только теперь она заметила, что мужчина ведет ее к тому проходу, который Катарина велела заложить. Тайный ход, найденный ею случайно, и так непредусмотрительно показанный Многоликому. После того, как мальчишка исчез, Катарина приняла решение заложить его. Зачем - сама не знала. Если Многоликий захочет проникнуть в замок - он найдет щель. Но, если вдруг мальчишке захочется привести за собой еще кого-то или продать секрет за деньги - ему придется проявить тройную сноровку. Катарина жалела, что теперь у нее не останется потайного хода. Хотя уже раздумывала над тем, не сделать ли новый. Преградой были рабы. В последнее время та-хирцы - основной источник рабов - сторонились Тарема, и Катарина знала, отчего. Не только на суше, но и на море творилось неладное. Моряки рассказывали о водоворотах, которые появлялись из ниоткуда, сжирали корабли десятками - и исчезали. Таремские купцы, что славились своей жадностью до наживы - и те не спешили выходить в море. А Гильдя сопроводителей втрое подняла цены за найм их воинов. Катарина, как всякий умный торгаш, знала - никто не покупает в голодный год, нужно выжидать, пока утихнет сумятица. А заодно и в Дасирийской империи разрешится вопрос с наследниками. Но от Арэна по-прежнему не было никаких вестей, а в ониксовом “глазу” Катарину всегда встречал только туман. Таремка не давала себе верить, что дасириец сгинул, а вместе с ним - ее последняя надежда отыскать принцессу. Слишком много сил потрачено, денег - заплачено, а крои - пролито. И если уж гореть у Гартиса, так не зазря.

Первое, что бросилось таремке в глаза, была мелкая каменная крошка вокруг. Она хрустела под ногами, и царапала слух. Вокруг толпились рабы и Катарине пришлось заявить о своем появлении громким: “Пошли вон, собаки!” Рабы упали ниц. И только теперь Катарина увидела причину столпотворения. Та часть стены, за которой был тайный ход, обвалилась, оставив по себе огромную дыру, сквозь которую в замок попадал солнечный свет. Мастер-строитель - крепкий мужик с лицом, наполовину утонувшим в курчавой бороде, скреб затылок, глядя то на Катарину, то на обвал. Таремка мало смыслила в строительстве, но что-то во всем этом навевало тревогу. Дыра выглядела так, словно она не сползла, как обычно случается при обвалах, а рухнула под напором. Как от тарана или ядра из трибушета. Но как?

- Ничего не пойму, госпожа, - после поклона, затараторил мастер. - Все по вашей задумке делали, камнем заложили, как велено было. Сегодня уж заканчивали, а оно…

- Что? - налетела таремка.

- Не знаю, как оно так получилось, госпожа. Не видал бы своими глазами - дал бы руку, что ядром это выбили. Да еще и ладно как. - Он пошел по завалу, аккуратно пробуя ногой, чтобы не попасть в оползень. Оказавшись у самой дыры, указал на ее края: - Глядите, почти ровно-то как. Будто скульптор долотом: раз - и все.

На фоне дыры мужчина казался мелким. Будь он втрое выше - и то едва достал бы макушкой до верхнего края. Катарина поежилась. Кто мог сотворить такие чары? Как? Зачем? Вопросы точили голодными червями.

- Хватит сопли тянуть, говори - думаешь, нарочно? Как можно сделать такое? Чем? За сколько времени? - Катарина молила богов, чтобы еще ненадолго убрали комок тошноты у нее из глотки, но горечь уже начала переползать на язык.

- Откуда ж мне знать, госпожа, - развел руками мастер. - Это чародейство какое-нибудь, не иначе. Не обучен я такие фокусы понимать. Сказать могу, что стена тут крепкая была, просто так и ядром не выбить-то.

Он повернулся боком, но Катарина успела заметить, как мужчина осенил себя охранным знаком.

- Сделал, что я приказала? - спросила она выразительно.

- Почти, госпожа, теперь-то камнем все завалило так, что недостать. Да только дыра ведь…

- Сделай так, чтоб ее не было, - зашипела она. - Камень бери самый лучший, рабов - сколько понадобится, но чтобы дыры до завтра не было! Иначе я найду тех, кто раньше управится, а тебя велю замуровать. А если успеешь - заплачу на треть больше обещанного.

Мастер-строитель затрясся, то ли от страха, то ли предчувствуя барыши. Катарина бросила последний взгляд на прорву в стене и на какой-то миг ей показалось, что там мелькнула чья-то тень, но наваждение исчезло.

Прежде, чем вернуться в свои покои и дать телу отдых, Катарина собрала в малом зале совет - капитана стражи замка, капитана ее личной охраны и мастера-волшебника. Они явились незамедлительно, даже старик приковылял на удивление быстро. Должно быть, несмотря на немоту рабов, слухи, что госпожа нынче не в духе, плодились быстрее, чем комары в трясине.

- Кто-то очень хитрый и умный пугает моего племянника, являясь к нему призраком, - начала она сразу, как только мужчины расселись за столом. - Мастер Шаннон, что скажете о призраках? Верно я знаю, что они выдумка, и никаких нет сил, кроме тех, которые Гартис дает избранным, чтобы вернуться из мертвого царства?

Шаннон, как всегда, не торопился с ответом. Он поглаживал бороду, поправлял рукава дорогой мантии, и только настойчивое Катариныно: “Я теряю терпение!”, заставило его заговорить.

- Госпожа, я бы не судил так категорично. Призраки - это души, которые не получили покоя в царстве мертвого Владыки, и они обречены на вечные муки за свои грехи. Когда-то, когда Шаймерия еще была величественным государством, боги были милостивее, чем теперь. И, иногда, Гартис отпускал мучеников, если те достаточно страдали. Души не перерождались, но, прежде чем уйти за Край, могли навещать тех, кто им дорог. Чтобы проститься и сказать, что их мера кончилась.

- О тех временах говорят так много, Шаннон, но все больше брехни и сказки. Вот уж не думала, что мой собственный волшебник вздумает и меня этим кормить.

- Госпожа, я говорю, что знаю. Книги не врут.

- Книги пишут люди, а люди врут всегда, - отрезала она.

Старик согласился покорным кивком.

- Что твои книги говорят о наших временах и призраках? Руфус утверждает, что к нему, на закате каждого дня приходит человек в темной мантии, за которой не разглядеть ни рук, ни ног, и пугает его. Будто бы послан он Фирандом и тот пророчит сыну всякие глупости.

Капитан стражи замка, Гордаш, криво улыбнулся, и Катарина тут же вызверилась на него. Но мужчина не спасовал.

- Госпожа, не мое оно, может быть дело, да только молодой господин так часто за воротник закладывает, что впору Мертвых стражей видеть, не то, что призраков.

- Руфус потерял отца, и если хмель поможет ему пережить утрату, то он получит его столько, сколько потребуется. Иначе в склепе одной каменной ношей станет больше. А вас я позвала не советы выслушивать, а делать то, что прикажу. Гляжу, все горазды языками чесать, а в замке, между тем, в собственной постели зарезан Первый магнат, да полстены вышиблено к харстовому заду!

Таремка вскочила, но в голове потемнело, будто день в одночасье сменился полночью. Если бы второй капитан вовремя не оказался рядом, она бы не удержалась на ногах. Мужчина подставил плечо, заботливо усадил госпожу в кресло, и принял из рук старого волшебника коробочку с бальзамом.

- Намажьте ей под носом, - поучил старик.

Мужчина исполнил все в точности. Запах душистых масел немного развеял туман, но Катарина по-прежнему с трудом понимала, что происходит. Мужчины вокруг стали казаться чужаками. Таремка попробовала загородиться от них руками, но наваждение прошло.

- Госпожа, тебе нездоровится, - обеспокоился волшебник. - Дела могут подождать.

- Не могут, - откинула его заботу таремка. - Разойдитесь, и без вас дышать нечем.

Мужчины послушно вернулись на свои места. Катарина послабила завязки на вороте платья, чувствуя прилив жара, но, стоило сделать это, ее кинуло в озноб. Да такой силы, что в тишине был слышен стук зубов. Катарина повала рабыню и велела принести накидку. Она с трудом узнавала свой голос. Капитаны и волшебник молча ждали, когда она решит продолжит, а таремка не нарушила молчания до того момента, как вернулась рабыня с меховой накидкой.

- Я хочу, чтобы вы поймали того, кто дурачит моего племянника, - согревшись, потребовала она. - Я не верю в призраков, но верю в жадность. Кто-то хочет поиметь Катарину Ластрик, но зубы у него коротки, чтобы сунуться на меня в открытую. Вот он и нашел слабое место, куда меня можно побольнее ударить. Я верю Руфусу. У него есть причина топить горе в хмеле. Но то, что он говорить, померещиться не может.

- Что прикажешь делать, госпожа? Вели только - и по камню все разберем, - отозвался Гордаш.

- Хочу, чтобы нынче комнату племянника стерегли лучшие из ваших воинов, - сказала, глядя по очереди на обоих капитанов. - Да предупредите, что ловить будем тихого и верткого паразита, которого руками голыми не взять. А ты, Шаннон, подготовь какие-то чары, чтобы его скорчило. Он мне живой надобен.

- Сделаю, госпожа.

- Головой отвечаете, - предупредила она. - Если этот “призрак” заподозрит неладное и унесет ноги, я с вас спрошу, как с предателей. Иначе я подумаю, что кто-то со смутьяном спутался и нарочно помог ему сбежать. - Их красноречивое молчание вышло убедительным. - А теперь вон с глаз, рожи кислые - смотреть тяжко.

Оставшись одна, Катарина вспомнила свои недавнишние видения. Когда в голове растуманилось, она вспомнила… Тогда, на краткий миг, показалось, будто она не она, и все вокруг чужое. Отчего так? Катарине не хотелось, чтобы подобное повторилось. Кто знает, долго ли неведение продлиться в следующий раз и кто окажется рядом в тот момент? Кто подсунет пергамент и перо. Или яд.

Весь день до самого вечера, таремка провела в раздумьях. Несколько раз она посылала за Вилтом, но лекарь так и не объявился. Его отсутствие настораживало. Только под конец дня Катарина поняла, где могла промахнуться. Она велела привести к ней мальчишку-подмастерье. Воины приволокли его перепуганного, с руками, по локоть перепачканными в сажу. Таремка долго допрашивала его, не предупредил ли он своего господина, но мальчишка отнекивался и просил не гневаться, потому что никакого греха за ним нет. Катарина нарочно не говорила, о чем именно он должен был предупредить учителя, но мальчишка выглядел удивленным, и было не похоже, чтобы врал. На всякий случай она велела посадить парня в темницу, никого к нему не пускать, но и голодом не морить.

Вскоре, к ней явился Шаннон и сказал, что нашел подходящие чары и готов помогать ей.

- Я могу скрыть нас волшебством невидимости, - предложил он. - Тогда мы сможем попасть к комнату молодого господина Руфуса незамеченными. А ты, госпожа, увидишь все своими глазами. Только, чары не будут держаться долго и придется найти место, где бы нас не потревожили.

- Долго?

- Час, полагаю, - сказал он неуверенно. Видя, что ей не по сердцу такой ответ, разъяснил: - Даже мои чары не безграничны, госпожа.

Катарина согласилась. В комнате Руфуса места для утайки вдосталь. Не успели таремка и волшебник выйти, как на пороге их встретил капитан личной охраны Катарины и сказал, что все нужные люди поставлены на места, и ждут приказа. Перво-наперво таремка отправилась на кухню и приказала сложить на блюдо каких-нибудь закусок для племянника. Когда все было готово, скомандовала паре рабынь взять угощения и отнести племяннику.

- Идти будете перед нами, - втолковывала она двум перепуганным женщинам, - одна дверь откроет, вторая - зайдет. В комнате у Руфуса, ты, - таремка указала взглядом на ту, которая должна была нести поднос, - обронишь что-нибудь на пол, как бы ненароком, помельтеши немного, не спеши. А ты, - вторая рабыня чуть не ссохлась под ее взглядом, - около дверь стой и гляди, чтоб не закрылась она. А потом убирайтесь. Если все в точности выполните - зачтется это, а если нет - велю выпороть, пока со спины шкура не слезет. Понятно?

Немые рабыни замычали и часто-часто закивали головами.

Все шло беспрепятственно. Катарина и Шаннон провели рабынь до конца галереи, за которой начинался коридор и комната Руфуса. Тут мастер-волшебник укутал себя и госпожу невидимостью, а скрип двери послужил условном сигналом. Катарине казалось, что каждый шаг выдает ее, старик кряхтит слишком сильно и его смрадное дыхание слышно через весь коридор. Но, стоило повернуть за угол, как коридор наполнили стоны и придыхания. Катарина мысленно выругалась - Руфус, видать, позабыл о своих обещаниях и вовсю развлекался с рабынями. Так и оказалось. Старик крякнул, стоило им войти в комнату. Рабыня торопливо расставляла блюда с угощениями, но даже на ее смуглой коже появился румянец, и было видно, что женщина не знает, куда спрятать взгляд.

Руфус лежал на постели и обе девушки сидели на нем, будто наездницы, лицом к друг другу, страстно целуясь. Одна извивалась на его члене, словно змея, вторая расставила ноги над его языком. Катарина подумала, что мальчишка весьма неумел и девушка едва ли получает удовольствие от его слюней, но рабыня старательно корчила блаженство.

Пока Катарина со стариком притаились в углу, неподалеку от того места, на которое указывал Руфус, троица продолжала развлекаться. Таремка с гадливостью косилась на них, про себя решив, что мальчишку некому было учить любовным премудростям.

Время текло медленно, словно нарочно заставляя таремку глядеть на племянника. Старик охал где-то рядом, но невидимость скрывала его, и Катарина была благодарна богам хоть бы за то, что избавили ее от тошнотворного зрелища. Старик, известный своей любовью к молодухам, наверняка заходился похотью. Но время шло, ноги затекли, и стоять без движения становилось все тяжелее. Невидимость таяла стремительно. Катарина не стала ждать, когда мальчишка насытится, рванулась к нему, но ноги сделались слабыми, словно студень. Оказавшись около кровати, Катарина ухватила одну из рабынь за волосы и стащила ее на пол. Невидимость сыпалась с тела Катарины, словно листья по осени. Любовники не сразу поняли, что произошло. Глаза Руфуса выглядели пустыми от того, что зрачки разошлись почти во всю ширину. Хасис, догадалась Катарина. Кто дал его, если Вилта целый день не было в замке?

Рабыни, визжа, кинулись друг к другу в объятия и забились в угол. Позади себя Катарина услышала хриплый голос Шаннона. Старик читал чары, и вскоре невидимость растворилась вовсе.

- Стража! - крикнула таремка.

Воины ворвались до того, как стихло эхо ее голоса.

- Заберите этих двух в темницу, - приказала она. - Пусть мастер Даротто потолкует с ними, кто бывал у племянника нынче и что ему приносил. И пока не скажут чего стоящего - не прекращать пыток.

Девушки запищали еще громче, стали рваться из цепких рук. Катарина дала молчаливый приказ утихомирить их кулаком. Взвалив наложниц на спины, мужчины вышли.

- Госпожа, надобна ли еще моя помощь? - осторожно подвернулся под руку старик.

- Вон иди.

Оставишь с племянником наедине, Катарина обошла всю комнату, заглянула в каждую щель, принюхиваясь - нет ли где запаха дурмана? Но в комнате все пропахло хасисом, даже она сама успела пропитаться приторным ароматом сладкой травы. Руфус, тем временем, сообразил завернуться в покрывало до самого носа, и глядел на тетку огромными, как плошки глазами.

- И где же твой призрак? - спросила она вкрадчиво, не давая себе распаляться. Голова кружилась от тошноты, а чтобы не упасть, таремке пришлось сесть в кресло. Сквозняки поцеловали ноги холодом.

- Тетя, что ты… - вместо ответа начал он, но последние слова утонули в смешке. Руфус глядел ей за спину и посмеивался, словно видел там шута и потешался над его кривляньями. Катарина пожелала себе терпения и повторила вопрос снова. - Какой призрак? - засмеялся мальчишка.

Таремка вздохнула, снова обвела взглядом комнату, надеясь незнамо на что. И чем только думала, доверяя сказкам малолетнего любителя хасиса? Наверняка наслушался сплетен, которыми менялась солдатня, а после, когда дурман опутывал его разум, видения нашептывали Руфусу всякие глупости. Еще днем Катарина готова была поверить во что угодно, но сейчас Призрак стремительно таял, на глазах превращаясь в хихикающего племянника.

Таремка не стала тратить попусту слова. Для себя решила, что мальчишку следует посадить под присмотр, и приставить к нему пару соглядатаев, которые позаботятся о том, чтобы никто не досаждал молодому хозяину напрасными разговорами.

- Госпожа, - уже в коридоре нагнал ее голос сенешаль. Женщины вспотела и сквозь ее жидкие волосы просвечивала влажная кожа черепа. - Рабы разобрали завал.

- И….? - Катарина предчувствовала неладное.

- Нашли под камнями человека, госпожа. Лекаря Вилта. Череп ему камнями размозжило, но по одеже и волосам признали, и кольцо на нем было, тобой, госпожа, даденое. Что с костьми делать-то? Не знает никто, есть родня у него или нет.

- Отдайте служителям, - спокойно ответила Катарина.

- Которым, госпожа? - переспросила сенешаль, утирая пот над верхней губой.

- Любым, - отмахнулась Катарина. - Не слышала, каким богам он молился, но человек был смиренный перед нашими Владыками, который-то обязательно за него перед Гартисом похлопочет.

Таремка не чувствовала боли. Раз или два укололо где-то в животе, но на том печаль утихомирилась. Пришло время подыскать нового лекаря. Катарина еще не знала, как поступить с подмастерьем, но до того времени решила придержать мальчишку в темнице. Может, станет разговорчивее через день или два, когда ему перестанут носить еду и подержат на одной воде и плесневых сухарях. Однако, таремку мучила тревога - что Вилт делал в той части замка? Она была отгорожена по ее приказу, и никто, кроме мастерового и его рабов не смел ходить туда. Но Вилт, с того времени, как получи приглашение в постель госпожи, считал себя выше остальных и правила исполнял так-сяк, будто не сегодня-завтра сам станет господином. Вероятно, поступил по своему уму и в этот раз, за что и поплатился. Досада жгла Катарину не за смерть жеребца, а за то, что замена ему найдется не скоро. Да и подмастерье вряд ли был достаточно обучен, чтобы подменять господина в лекарских делах.

Всю ночь Катарина просидела в кресле у камина, слушая воспоминания. Они приходили поступью мертвого лекаря, и звуком лютни, которыми тешил ее Многоликий. Еще приходил молчаливый Фиранд - угрюмый и с обожженной бородой, словно Гартисовы слуги для него расстарались с мучительным огнем. На сердце госпожи Замка на Пике лежала тревога. Таремка чуяла ее, как гончая чует зайца, и угадывала, с которой стороны придет дурная весть. Уже к утру, когда Катарину одолела дремота, кто-то осторожно тронул леди Ластрик за плечо. Она вскочила, уверенная, что вернулся Многоликий, и едва не задохнулась, увидав позади девушку, с которой накануне общалась в замызганном кабаке. Незнакомка была одета в темно-серые одежды и оттого терялась на фоне серых же стен.

- Наставник велел передать тебе, леди Ластрик, что братья Послесвета исполнят то, что ты хочешь. Хранители императора будут убиты - посланники уже отправились к ним. Но ты заплатишь по пять сотен дмейров за каждого. В дасирийскких землях поветрие, даже братьям не улизнуть от него. - Девушка улыбнулась одними губами.

На миг Катарине показалось, что незнакомка потянулась за кинжалом. Девушка увидела тревогу и негромко, хрипло рассмеялась. Было в ней что-то, что заставило таремку дрожать, и сожалеть о своей опрометчивой просьбе. Многоликий как-то говорил, что братья помнят всех, кто просит их помощи, и, иногда, берут плату не золотом, а услугами. Но что они могут потребовать с нее? “С Первого магната Тарема можно состричь не один пуд шерсти”, - подсказал голос в голове.

- Хорошо, - не стала торговаться она.

- А за Нимлиса, госпожа, ты заплатишь… жизнью.

Таремка взалась в спинку кресла, чувствуя, как в низ живота опустилась каменная глыба.

- Не свою, госпожа, что ты, - снисходительно успокоила девушка. - Жизнью того, кто когда-то ушел из братства, предал его законы и стал служить тебе.

- Многоликий? - Она прикрыла рот рукой, поздно поняв, что произнесла мысли вслух.

- Должно быть, - согласилась она.

- Его здесь нет, - ответила Катарина, и подумала, что будь она на месте незнакомки, ни за что бы ни поверила своим словам.

- Наставник велел напомнить, что меняет голову безродного предателя на голову дасирийского императора.

Катарина закусила губу, чувствуя, как глыба в животе обернулась ледяным комом - и студит, выхолаживает силу и волю. И голова пошла кругом, как тогда, в зале малого совета. Еще немного - и память снова изменит ей.

- Он жил здесь, - слова скороговоркой рвались с губ. - Несколько лет, но я клянусь, что уж месяц почти не видела его. Не на цепи же держала Многоликого. Будь он здесь - был бы ваш.

Девушка достала из потайного кармашка склянку, размером чуть больше наперстка, и протянула ее Катарине. Таремке пришлось собрать всю волю в кулак, чтобы принять “подарок”. Пальцы незнакомки даже сквозь кожу ее перчаток казались обагренными кровью и пеплом.

- Когда появится - вылей это ему в кубок, и пусть выпьет все до капли.

- Это яд? - Склянка будто пульсировала в ладони. Катарина поспешно спрятала ее в мешочек у пояса.

- Это зелье покорности, госпожа. Зелье справделивости. Братья никогда не покидают отрден … живыми. Подумай хорошенько - за жизнь предателя ты получишь жизнь императора.

- Хорошо, - как можно тверже ответила таремка.

- Когда зелье сделает свое дело - отправь человека в ту харчевню, с письмом для циркачки. Там знают, кому передать. Я приду и заберу то, что по праву принадлежит Близнецам.

- А когда я получу голову императора? - Катарина едва соображала от страха, но таремская порода заставляла вести торг до последнего. - Кто гарантирует мне, что Нимлис отправиться к Гартису?

- Братья Послесвета не дают обещаний - они их исполняют. - Та, что назвалась циркачкой, озлобилась от недоверия. - За головы Хранителей расчет будет после, и никто не ставит твое обещание под сомнение, госпожа. Не только Первые магнаты Тарема знают цену своему слово - братья всегда исполняют то, на что дают согласие.

- А если он не придет?

- Придет, - уверила девушка.

Она вдруг оказалась совсем рядом - Катарина не успела и звука издать, как пальцы в мягкой перчатке тронули ее за шею, надавили. Таремка охнула - и отправилась в бесконечный полет.

Арэн

В гостиницу дасириец вернулся только перед закатом. Зал встретил его пустотой и тишиной. Хозяин встретил его насупленным, и, стоило дасирийцу войти, заперд дверь, переложив ее изнутри щеколдой.

- Не бродили бы вы до такого часа, господин, - предупредил он.

- Я ворья не боюсь, - бросил в ответ дасириец, и тут же подумал, что ворье ворью - рознь. А в этой части Эзершата взращивали самых беспощадных убийц. Кто знает - не в соседнем ли доме устроили логово братья Послесвета.

- В теперешние времена не воров бояться надобно, - забеспокоился хозяин, не зная, куда деть взгляд. И, подумав, прибавил в полголоса: - Правитель наш требует жертву для богов. Так говорят его служители.

Дасириец все еще не понимал, с какого лиха ему следует опасаться местных кровожадных обычаев. Хозяин, чей язык не держался привязи, разъяснил:

- Жертву приносят от чужой крови. Идажльцев, которые чистые в своем рождении, наш златоликий господин не трогает, говорит, что боги нашу кровь считают священной. А вот тех, которые от чужестранцев родились, хоть бы в третьем колене - тех могут…

Он многозначительно рубанул ребром ладони по горлу. Дасириец хотел сказать, что класть он хотел на местные обычаи, и что тронуть сына дасирийского знатного господина - значит, навлечь на себя гнев императора, но спохватился. Император, знатность - все пошло прахом. И здесь, в городе из песка, жизнь его стоит вровень с козьей. И все же, несмотря на перепуганное лицо хозяина гостиницы, дасириец не мог заставить себя поверить, что в Иджале по сей день приносят человеческие жертвы. Времена, когда боги просили крови своих детей, давно миновали. Банру как-то обмолвился, что перед посвящением братья Послесвета совершали убийство, чтобы тем самым доказать свою преданность богам-близнецам, но вряд ли это можно было назвать жертвоприношением.

- Господин, вы лучше без нужды-то на улицу нос не высовывайте, - предупредил хозяин, и, как бы между прочим, пошарил в кармане передника. Монеты отозвались жадным хором, но дасириец сделал вид, что намека не понял. Достаточно и того, что уплачено за постой. Видя, что чужестранец не расщедриться, иджалец пожал плечами и заковылял к арке, занавешенной просаленным пологом.

Синну дасириец нашел сидящим на полу - ноги драконоезда были причудливо скрещены, колени разведены. Руками Синна выводил в воздухе перед собой какие-то знаки, и что-то подпевал себе под нос, протяжно, на манер жреческой молитвы. Арэн окликнул его, но драконоезд не отозвался. Много позже, засыпая, дасириец слышал его мычание. И утром, когда дремота оставила его, первое, что услышал дасиреиц, было бормотание Синны. Впрочем, тот почти сразу умолк, вытер лицо ладонями так, словно умывался, и пожелал дасирийцу доброго нового дня. Выглядел драконоезд так, словно провел ночь на тройной перине.

- Что ты знаешь про местные обычаи людей в жертву приносить? - уже за завтраком, спросил его дасириец.

Драконоезд гадливо посмотрел сперва на еду в своей миске, потом - на тонкую и прыщавую служку, что поднесла им кувшин с молоком. Дождавшись, когда девушка уйдет, сказал:

- Правитель их жертв требует, будто бы для богов.

- А на самом деле…? - Арэн дал ему право закончить.

- Всем известно, что никакие боги не требуют крови. Сам посуди, господин, кому та кровь идет.

- Ну не сам же он… - начал дасириец, намереваясь сказать “… ест их”, но его перебили крики с улицы.

Двое местных, что сидели за соседним столом, вскочили. Табурет одного зашатался и опрокинулся, с грохотом выбивая из-под половиц клубы песка.

Первый швырнул на стол монеты и поспешил за своим товарищем, который уже исчез за дверьми. Дасириец тоже потерял интерес к еде. Он подошел к двери, приоткрыл ее, но выходить не спешил, помня о предупреждениях хозяина гостиницы. Вскоре, тот и сам появился - бледный, точно устричная раковина, и трясущийся так, что пол под его ногами поскрипывал.

- Что там за шум? - спросил Арэн, после тщетной попытки прислушаться и разобрать слова.

Улицу перед гостиницей затопила человеческая река. Люди торопились, сбивали друг друга с ног, толкали, а некоторые, кто покрепче, расчищали путь локтями. За те несколько дней, что Арэн провел в столице Иджала, он впервые видел такой переполох.

- Жертву ведут к нашему повелителю, - сказал хозяин, громко клацая зубами, будто кровь собирались пустить ему самому. Он мял передник, суетливо шарил взглядом по стенам, словно приноравливался, в которую щель можно просочиться, случись что.

Но люди на улице, напротив, казалось, спешат поглядеть на “избранного”, а не удирают со всех ног. Про себя дасириец решил, что хозяин, должно быть, умолчал и о своем не слишком чистом рождении. Но до этого Арэну дела не было.

Драконоезд оказался единственным, кого суета в Тугоре оставила равнодушным. Он подчищал остатки еды в миске прямо пальцами - сгребал все в ладонь, и с ладони же ел. Разделавшись с завтраком, отодвинул посуду на край стола, но хозяин не спешил прибирать за постояльцем. Когда дверь распахнулась, иджалец противно пискнул и присел в коленях, прикрывая себя руками, словно ждал избиения.

- Господин! - На пороге появился щуплый Алук. В одной его руке был плохонький меч - дасирийцу хватило одного взгляда, чтоб приметить пару ржавых пятен и криво заточенную кромку. Парень зачем-то нахлобучил на себя прорванный кожаный жилет, на голову - видавший виды шлем, побитый старостью. Дасириец мог биться об заклад, что Алук разжился этим “добром” у какого-нибудь старьевщика, который “забыл” сказать, что защиты с такого доспеха не больше, чем с решета. - Господин, спасти ее нужно!

- Кого? - переспросил дасириец.

- Джайну! - выкрикнул парень таким голосом, будто поверить не мог, что кто-то в Тароке не знает о происходящем. - Они в жертву ее выбрали! Господин, ей лет всего шестнадцать, нельзя ей к Гартису-то!

- Жрецам виднее, чьей кровью богов задобрить, - проворчал хозяин. Поняв, что ему ничего не угрожает, он снова напустил деловитый вид, перестал трястись и смотрел на Алука словно на кизяк, приставший к сапогу. - А ты бы лучше помолился со всеми, чтоб боги смилостивились и сушь извели. Лето еще не началось, а уж все повысохло. Быть голодному году, если дожди не придут.

Парень и глазом не повел на такие слова - он смотрел на Арэна с мольбой, и его выпеченные глаза, казалось, едва не вываливаются из глазниц. Дасириец не понимал, с какого лиха ему нужно бросаться спасать какую-то Джайну. Ровно тот же вопрос угадывался и на лице драконоезда. Но Алук оказался тут как тут, упал на колени и принялся терзать край Аэнового халата. Синна, если бы его взгляд мог отнимать жизнь, за мгновение казнил бы его трижды, с пытками в промежутках. Арэн попытался отвязаться от назойливого мальчишки, но тот так вцепился в его одежу, что всякие попытки отнять ее из рук иджальца, закончились бы дырой.

- Господин мой, я дам тебе сверх того золота, которое обещал, только помоги отвести от нее беду!

- Ты и так обещал мне достаточно, - напомнил дасириец. - Ни за что не поверю, что человек станет отказываться от большей части золота ради какой-то девки.

Слово “девка” подействовало на раба отрезвляюще. Он как-то сразу переменился лицом, вслед за губой выпячивая обиду. Дасирийцу пришлось сдерживаться, чтобы не рассмеяться - ни дать, ни взять малое дитя, которому сказали, что отцовский меч ему великоват.

- Она не девка, господин.

- Дочка разорившегося таремского торговца, - встрял хозяин харчевни. - Папаша ее в свое время приютил откуда-то девушку, вот и обрюхатил ее. Говорили, что красавица была такая, что слепила, будто солнце. Да только никому не показывал. Видать, страшна была, что Гартисов прислужник. Но дочурка получилась и вправду смазливая. Нет такого мужчины в Иджале, кто бы ее руки не просил, даром, что без гроша, как тощая сума.

Арэн тут же насторожился. Нет, не может быть. После стольких попыток отыскать принцессу или хоть бы ее наследников, такая удача. Про Сиранну говорили ровно то же самое в те дни, когда ее красота расцвела.

- Пойдем, - коротко сказал он. - Сам поглядеть хочу на эту вашу красавицу.

Драконоезд как мог молчаливо высказал свое неодобрение, но поплелся следом. Мальчишка шел впереди - его “доспехи” шелестели, будто молодой дождь, и он постоянно оглядывался, словно боялся, что чужестранец передумает.

На улице их подхватила бурная река горожан. Они галдели на все голоса, обсуждали засуху и просили Правителя как следует говорить с богами и уговорить их принять жертвенную кровь. Арэну от услышанного делалось не по себе. Что они за люди такие, если готовы перерезать горло соплеменнику, лишь бы получить пару дождевых туч. “А что бы сделал ты, узнай, что от чьей-то распоротой глотки зависит, переждет ли твой народ поветрие или нет?”, - подначивал внутренний голос. Дасириец не слушал его. Нужно подумать, что делать дальше.

- Куда ее ведут? - Он ухватил паренька за шиворот и подтянул к себе. Так, чтобы говорить ему в самое ухо.

- К храму правителя. Там жрецы уже подготовили алтарь и сам наш Господин явится в своем золотом обличии, чтобы совершить ритуал и внести тело в хорам.

- А после что?

- Он будет предлагать богам кровь Джайны и просить их послать Иджалу дожди.

- А где теперь-то девушка?

Алук выкатил глаза снова, уставился на дасирица некоторым недоумением, но вскоре его взгляд просветлел.

- Ее забрали жрецы Златоликого! - выкрикнул иджалец, и Арэну пришлось заткнуть ему рот ладонью. Если ор этого слабоумного достанет ушей местного люда, тогда не сложно догадаться, что они сделают с теми, кто намеревается отобрать у них единственную надежду выпросить у богов воду.

Он выразительно посмотрел на мальчишку, надеясь, что ему хватит ума говорить тише, и отнял руку.

- Они будут проводить над ней ритуал омовения, - шепотом продолжил Алук. В таком гуле слова его терялись, но дасириец понимал основную суть. - Прежде, чем доставить ее Златоликому, жрецы искупают ее в освященной воде и умастят тело благовониями, чтобы умастить богов.

- Где это место?

- Около храма, я покажу.

Людская река несла их вперед, и Арэн начал сомневаться, что им удастся вырваться из ее дикого течения, но около одного из закоулков Алук резко повернул. Он был много мельче остальных, и потому без труда шнырял в толпе. Арэну и драконоезду на это потребовал вдове больше сил. Улица, на которую они попали, выглядела заброшенной. Под ногами валялся мусор, а мухи устраивали пиры на дохлой кошке. Неподалеку, свернувшись чуть не в калач, лежал человек. Мухи облюбовали и его тело. Арэн хоть никогда не отличался брезгливостью, все ж закрыл нос рукавом, но ужасный смрад выедал глаза почище соленой воды. Синна - и тот кривился и бранился на своем языке. Иджалец же выглядел привычным - он резво бежал вперед, даже не заметив, что раз или два угодил в чьи-то останки. Дасирийцу не дано было понять, как можно не уважать своих умерших до такой степени, чтобы разрешать крысам и мошкаре пожирать их плоть.

“Не ведет ли он нас в западню?” Дасириец на всякий случай примерился к рукояти меча. Шершень хоть и не давал о себе знать, мог запросто подстроить им и такую ловушку. И чем дольше мальчишка водил их по гнилым закоулкам, тем больше дасириец верил, что не ошибся. Проклятье! И какой харст ему ум застил, что он связался с первым же встречным, как слабоумный повелся на сопли и слезы, а теперь еще и какую-то девку подался спасать. С чего вообще решил, что именно она может быть наследницей Сиранны?

- Куда ты нас ведешь? - спросил дасириец осторожно, чтобы иджалец не заподозрил разоблачения.

- Это короткая дорога к Храму Златоликого, - не поворачивая головы и не сбавляя шагов, ответил Алук. - Мы выйдем ему за спину. Когда я был меньше, часто сюдой ходил. Жрецы Златоликого живут хорошо и сыто, и часть выбрасывают то, что еще можно съесть. Бывали времена, мне удавалось раздобыть половину кролика или сыра. Плесени на нем было с кошкины слезы, а вкуснотищи такой я никогда раньше не ел. Но потом пришла засуха. Даже жрецы в эти голодные времена живут впроголодь.

В последнем Арэн сомневался. В Дасирии служители богов всегда жили на широкую ногу. Даже в те времена, когда на родные земли со всех сторон сунули враги, рхельцы и варвары-дшиверцы, служители знали себе цену и не сбивали цену на услуги ни на медную полушку. Впрочем, Арэн успел понять, жизнь в Иджале настолько отличалась от привычных устоев Серединных земель, что дасириец ни о чем бы не мог сказать наверняка.

Они прошли еще немного. Несколько раз Синна осторожно трогал дасирийца за плечо, взглядом показывая, что с мальчишкой нужно быть осторожным. Глаза драконоезда пылали злостью. Согласись Арэн дать волю его странному оружию - тот бы прикончил Алука прямо сейчас, не разбирая, действительно ли мальчишка вел их в западню. Когда терпение дасирийца вот-вот должно было лопнуть, иджалец приостановился, перешл на мелкий шаг, и приставил палец к губам, предлагая не шуметь. Закоулок вскоре разошелся, стал более опрятным и в нем не так воняло нечистотами. Вскоре, парень вывел их к арочному проему всему увитому едва живыми лозами вьюнков. Желтые, скорченные жаждой листья, покидали свои ветки и падали на землю, будто золотой дождь.

- Здесь, - Алук указал вперед. - Нужно пригнуться, господин, там невысокая стена, если идти очень близко к ней, то нас никто не заметит.

- Дальше-то что? - Арэн предпочитал знать зарнее, что делать, чтобы после не горевать.

- Будет стена, господин,- немного сбивчиво и постоянно кусая губы, тарраторил мальчишка громким шепотом. - За ней храм нашего Златоликого. Там много стражников, но я знаю лаз. Я как-то нашел его. Дыра, вполне годится, чтоб пролез даже ты, господин. За кустами ее не видать, но все равно лучше бы не поднимать переполох, а то ведь головы нам в раз поотрубывают.

Дасириец пожалел, что поддался на уговоры раба. Какой поганый харст нашептал ему, что девчонка может быть дочкой Сиранны? Только оттого, что она хороша? Или, может, ему стало жаль сопливую пятнадцатилетнюю девчонку, которой пустят кровь в угоду какой-то порочной вере?

- Харст с тобой, пошли, - скрипнул зубами дасириец. Еще можно было одуматься, уйти, но что-то в глазах мальчишки не давало сделать этого.

- Господин, я сказать хотел. - Алук замялся, снова потянул себя за лохмы да так сильно, что между пальцами остался приличный клок волос. - Ты, господин, про второе желанеи спрашивал, которое я у джана просил.

- Ты выбрал не подходящее время рассказывать.

- Именно подходяще, господин. Я просил его сделать меня правителем.

Если бы темнокожая физиономия раба не выглядела настолько кислой, дасириец бы рассмеялся ему в лицо. Правду ли говорил про духов Синна или нет, но Арэн делил его слова надвое. Сам он давно не видел чудес кроме тех, которые творила Миэ и его коротышка-жена Халит.

- А корона, значит, у черных магов хранится? - пошутил Арэн, чтобы хоть как-то разбавить напряжение, и памятуя про шутку, которую с олухом выкинул пойманный дух.

- Нет, господин. - Парнишка перестал трястись, перестал скубти чуб, и, набрав по больше воздуха в грудь, выпалил одним махом: - Он сказал, что мне надобно прийти в таверну, в обозначенное время и найти там господина, которого я прежде встречал в доме своего хозяина. “Этот господин сделает тебя императором”, - сказал джан. Оттого я так к вам прилип, господин.

Арэна начинало раздражать его раболепство. Если бы он не был настолько удивлен услышанным, влепил бы парню подзатыльник, для науки. Раз уж помышляет о побеге и вольных хлебах, пусть понятие имеет, как разговаривает человек свободный. Другое странно - откуда взяться таким совпадениям?

- Врет он, подослали его. - Синна попытался протиснуться из-за Арэновой спины, но дасириец нарочно перегородил ему путь.

- Надобно твое слово будет - спрошу, - сказал с нажимом. Драконоезд и его подозрительность зудели в печенках почище откровений настырного иджальца.

Его мысли перебил негромкий удар колокола. Словно тот, кто потянул за веревку, только примерялся для следующего. Алук встрепенулся, присел и, не говоря ни слова, выбрался из убежища. Арэн последовал за ним. Парень не соврал - невысокий каменный бордюр примерно в половину человеческого роста, тянулся вдоль стены, за которой , на палящем солнце, поджаривался храм. Солнце трогало его золоченые пики и разбрасывало окрест многие сотни разномастных бликов, словно щедро одаривало жителей драгоценными каменьями. И все ж природа вокруг вызывала уныние - некогда роскошные кущи облезли, и их черные шипастые ветки торчали в стороны, будто растрепанные метелки. Деревья почернели, скорчились, как больные старцы, пригнулись к земле и ловили остатки ветра крючковатыми руками-ветками. Глядя на такое, Арэн окончательно убедился - девушку, предназначенную в жертву, горожане отдадут только мертвой. Но стоит ли поворачивать назад, когда мальчишка уже разводит руками сухие заросли и ныряет в них? Дасириец пополз следом. Шипы хищно защекотали лицо, впились в щеки и лоб своими тонкими клыками. Дасириец, стиснув зубы, продирался сквозь живой заслон. Чем думал мальчишка, когда говорил, что дыра в стене впору даже Арэну - оставалось только догадываться. Арэн порвал штанины в клочья, часть рукава забыл где-то на полпути. Когда, наконец, оказался по ту сторону стены, его одежда была немногим лучше тряпья Алука. Парень вспотел - его темное лицо поблескивало, словно умащенное маслом. Но он выглядел живчиком и при беглом взгляде на него, Арэн не заметил ни единой царапины. С него самого пот катился ручьем.

Иджалец немного замешкался, вертя головой, словно вспоминал, в которую сторону идти. Новый удар колокола подстегнул его двигаться быстрее. Он повернул налево, снова пригнулся и стал пробираться вперед, в самые заросли лысых деревьев. Арэну оставалось только следовать за ним и гадать, что ждет впереди. А заодно избавить голову от навязчивой идеи поразмышлять над словами раба. Он сказал, что, сколько себя помнит, жил в доме Тана. Родился там и родителей своих не знал. И по возрасту Сиранна тоже годилась ему в матери. С другого боку - в его выпеченных глахзах и приплюснутом носу, нет ничего от той прекрасной принцесы, чью красоту до сих пор не удалось затмить ни одной из женщин. На какой-то миг Арэн представил его на дасирийском троне - коротышку, с затравленным взглядом раба и речью дикаря. Увиденное пришлось не по душе.

Алук вел дальше, петляя между деревьями. Арэн догадался, что когда-то здесь был сад - до сих пор, хоть засуха обнажила деревья, в воздухе остался запах сладких цветущих деревьев. В этом году веткам уже не суждено затяжелеть пахучим урожаем.

- Там. - Оборванец указал перед собой.

Деревья редели и за ними появлялась небольшая поляна, вся в вытравленной засухой траве. Клумбы, выложенные разноцветным камнем, собирались в причудливый орнамент, но сейчас пустовали. Только в тени стены осталось немного бурой зелени. Здесь же ютилась небольшая пристройка к храму. Стены серого камня на фоне роскошного дворца выглядели чужеродными.

- Что за дверью? - Дасириец кивнул на вход. С того места, где они прятались, дверь выглядела узкой и крепкой.

- Кухня, - парень глотнул слюну.

- А дальше? Твою спящую принцессу держат на кухне, на полке, между пряностями и маринадами?

- Господин, не гневайся, - снова взялся лебезить Алук. - Я знаю, что на кухне один только прибирается, худой и старый. Вы его запросто… того… А иного входа в храм нет, господин.

- В следующий раз не бойся говорить “убить”, - поучил дасириец. - Раз уж помышляешь о таком, так не сунь храбрость в зад, когда до дела доходит, а то убьют тебя.

Дасириец отодвинул парня, приказал не высовываться из-за его спины и направился к зданию. Синна шел последним - Арэн знал, что его осторожность не оставит без внимания ни один тревожный шорох. Голодранец, как дасириец ему и наказал, шел след в след, и тяжело сопел дасирийцу в затылок. Арэн не хотел задумываться над тем, что иджалец пихал в рот, но дыхание Алука было таким же отвратным, как вонь в переулке.

Оказавшись около двери, дасириец для пробы налег на нее плечом - заперто. Он проклял день, когда парень встретился ему на пути и надавил сильнее, толкая. Доски скрипнули под напором, но продолжали держаться. Дасириец перевел дух, набрал побольше воздуха и навалился третий раз.

Дверь сдалась и распахнулась внутрь, при этом громко припечатав стену. Дасириец едва не упал, но вовремя раскинул руки, чтобы сохранить равновесие. Расторопный Синна втолкнул мальчишку внутрь и прикрыл за собой дверью. Прежде, чем Арэн успел осмотреться, он почувствовал запах перца, густой, до щекотки в ноздрях. Место, где они оказались и впрямь напоминало кухню - большой очаг посередке, сложенный из почерневших от копоти камней, в углу - груда облюбованных плесенью котлов. Вокруг, у каждой стены - длинная вереница полок. И на каждой - склянки, горшки, бутыли с сизыми настойками. В одной из склянок Арэн различил несколько человеческих пальцев. Что за непотребства здесь готовят, успел подумать дасириец, но в следующее мгновение его перебил новый удар колокола. На этот раз медный гигант говорил в полную силу и звук доносился откуда-то сверху.

- Господин, господин! - Алук снова прилип к его рукаву. - Времени нет совсем, за десятым ударом начнется церемония.

Арэн стряхнул его. Меч висел у пояса, но обнажать его дасириец решил только в самом крайнем случае. Жрецам присутствие незваных гостей придется не по нраву, но все лучше, чем если эти чужаки будут вооруженными. Синна держал свой шар на коротком цепу, а большая часть железной ленты как и прежде покоилась вокруг его руки.

Дасириец поднялся по коротким трехногим ступеням и отодвинул край полога - за ним была арка и тишина. Арэн не стал гадать и осторожно покинул странную кухню. Снаружи запахи ослабли, но дышать все равно приходилось с трудом.

Он очутился в коридоре, наполовину скрытом в тени. На стенах здесь висели странные, похожие на серпы орудия, все будто отлитые из чистого золота. На каждом лезвии виднелась едва заметная, нанесенная рукой мастера филигрань. Засматриваться на нее времени не было, но дасириец жалел, что его глаза не з