Book: Возвращение



Возвращение

Жанна Штиль

Леди из будущего. Возвращение

Глава 1

— И так не больно? — Наташа исследовала шрамы на груди Герарда. Надавливала в местах образования рубцов, поглаживала длинные полосы, словно нанесённые ножом, представив их вид сразу после ранения.

— Нет. — Он с едва заметной улыбкой наблюдал за своей леди. Как она, сосредоточенно сведя брови к переносице, хмурится, покачивая головой.

— Ерс… Гадкий ерс… — Такой ли уж гадкий? Думала о том, если бы не медведь, её погребли бы заживо на кладбище рядом с Бруно. Вздрогнула от озноба, прокатившегося по телу. — Зажило хорошо.

Знала, что швы накладывал Элмо Касимиро, вернувшийся к Бригахбургу. Весть о казни итальянской графини Мисуллы ди Терзи неприятно поразила. Принять такое оказалось трудно.

— За что казнили графиню? — Напряглась в ожидании ответа.

Его сиятельство уклончиво и сухо ответил:

— За шпионаж.

Девушка вздохнула. Её мужчина по-прежнему не спешил делиться подробностями. Может быть, так будет лучше? Не только ей не хотелось ворошить прошлое. Следующий вопрос напросился сам:

— А как же Луиджа? Она вернулась в Павию? — Пальцы замерли на груди Герарда.

— Луиджа тоже упокоилась. — Почувствовав, как дрогнула ладонь Птахи, он отвернул голову в сторону окна.

За прикрытыми ставнями слышался шум дождя. В камине догорал огонь. Задёрнутый со стороны окна тяжёлый полог делал убежище влюблённых уютным и тёплым. Подвявшие пухлые розы остро благоухали, млея в тепле, роняя отмершие лепестки на поднос с едва тронутой и давно остывшей вечерей. Большая свеча с ровным огненным язычком отбрасывала расплывчатые тени на стены и потолок.

— Что с ней произошло? — Наташа могла не спрашивать, зная версию, озвученную Карлом.

— Таша, — граф прижал её ладони к сердцу, остановив ласкающие движения, поднёс к губам, целуя внутреннюю сторону, — я не желаю сейчас говорить об этом.

Она понимающе кивнула, согласившись. Он прав. Разговор не из лёгких.

— У меня есть мазь. Правда, немного. Но мы сварим свежую, и я забинтую твою грудь.

— Зачем? У меня ничего не болит.

Коснулась подушечками пальцев его горячих сухих губ:

— Швы рассосутся и будут не так заметны.

— Они тебя смущают, моя леди? — поймал пальцы губами.

— Нисколько, — улыбнулась в ответ, наслаждаясь обществом любимого, тая от его прикосновений, от того, как он смотрит на неё. — Тебя же не беспокоит мой шрам на боку?

Он посерьёзнел. Тень пробежала по его лицу:

— Беспокоит. — Притянул её, уложив рядом. Укрыл в объятиях, притронулся к губам поцелуем. — Никогда не прощу себе того, что случилось с тобой, и до конца дней буду благодарить Всевышнего, что вернул мне тебя.


Трудно было сдержаться и не утащить Птаху из обеденного зала в опочивальню, запереться там и не выходить несколько дней. Но несговорчивая леди резко отстранилась после нескольких продолжительных и чувственных поцелуев от возбуждённого нетерпеливого графа, сослалась на незаконченные дела, и под его недоуменным взором выпорхнула из покоя. Отпустив стражников у двери, поспешно спустилась по лестнице, излишне волнуясь, оглядываясь по сторонам — словно в поисках чего-то или кого-то, — завернула к кухне.

Наташа сбежала, не скрывая этого.

Сбежала от его красноречивого взгляда, отразившегося на просветлевшем одухотворённом лике.

Сбежала от чувства, которое, как ураган в пустыне настигло её, стоило лишь коснуться желанного мужчины.

Хотелось тут же окунуться в ауру его любви и страсти. Остановило осознание места нахождения, не говоря уж о времени, где каждый шаг и жест хозяйки на виду, где слышат стены и видят закрытые ставнями глазницы окон. Незамужняя пфальцграфиня, средь бела дня запирающаяся с представителем сильного пола в своих покоях и ведущая аморальный образ жизни, не лучший пример для подражания. На чужой роток не накинешь платок.

К тому же требовалось справиться с намеченными делами: проконтролировать исполнение поручений новой экономкой, дать указания на утро, проследить, как шьётся одежда для Гензеля, сбегать к сапожнику и заказать пару высоких утеплённых сапожек для себя, навестить сестру. Над очагом грелись котлы с водой. Отказываться от купания она уж точно не собиралась. Да и пастушку требовалось основательно отмокнуть и смыть с себя наросшую за месяц грязь.

Его сиятельство, с блуждающей улыбкой, вдохновившись и словно обретя второе дыхание, поспешил к командующему на Совет для разговора об арестованных женщинах. Полученные сведения от Таши требовали прояснения.


Он безумно соскучился по её нежному запаху, кружащему голову, по шелковистым волосам, которые так приятно сминались под руками, по её глазам, затягивающим в свои глубины, по мягким губам. Ночь, проведённая с ней на ложе, не утолила голода. Он хотел её снова. Желание нарастало неудержимо. Коснулся шрама на её боку, погладил бедро, сжав ягодицу:

— Если тебе больно…

Она закрыла его рот поцелуем.

Горела трепетно и податливо под любовным напором страстного мужчины, отвечая на его зов.

Ухватившись за его плечи, выгнулась навстречу проникновению, прислушиваясь, как внутри неё размеренно движется его плоть. От его хриплого стона, от искажённого страстью лица, от запаха обжигающего мужского тела, от выплеснувшегося в лоно семени, на неё накатил, который уж за ночь вал удовольствия.

Она лежала на груди Герарда и слушала, как успокаивается его сердцебиение и выравнивается дыхание. Любовалась гладкими скулами и резко очерченным подбородком, лёгкой улыбкой, мелькавшей на губах, озарявшей лицо внутренним сиянием. Его пальцы поглаживали её волосы, и она снова была счастлива. Приятный спазм, родившийся внизу живота, усилился, перерастая в тянущую саднящую боль, напомнив, что несмотря ни на что очередное вторжение приносило дискомфорт — мужская плоть казалась слишком большой и вонзалась излишне глубоко. Натёртые жёсткой щетиной щёки и шея горели. Набухшая грудь болела после неутомимой ласки. Болела не только грудь. Болело всё тело.

Когда она отклонилась от очередного поцелуя, облизав опухшие губы, сиятельный вздохнул:

— Мне, пожалуй, лучше уйти от тебя, — прижался губами к её виску. — Я тебя замучил.

— Если ты пообещаешь…

— Нет, не пообещаю. — Снова целовал её. — Где ваш священник?

— Он ко всему прочему писарь и учитель. — Подозрительно покосилась на него. — Вместе с герром Штольцем уехал на сбор подати.

— Как вернётся, свершит свадебный обряд. — Натянул на плечи Птахи край одеяла: стоило погаснуть камину, сразу же потянуло лёгким сквозняком.

— А как же траур? Наверное, так нельзя. — Наташа ответно укрыла графа, пристраиваясь под его боком.

— Мы никому не скажем.

Приподняв голову, всмотрелась в его лицо. Он готов пренебречь обычаем? Она не станет возражать.

— Этот мужчина мне не нравится. — Не хотелось, чтобы таинство бракосочетания проводил подозреваемый в воровстве писарь.

— Хорошо, утром мы обо всём поговорим. Я привезу священника из Штрассбурха.

— Может быть, нам самим туда поехать? Меньше будут болтать. К тому же скоро утро.

— Так ты согласна?

Чёрт! Она не дождалась его предложения руки и сердца! Запоздало вздохнула, почёсывая татушку:

— Всё же нет, господин Бригахбург. Вы не сделали предложение согласно этикету. Вы не впечатлили меня цифрой своего годового дохода. Вы не пообещали заплатить долги поместья. О, Боже, вы не вручили подношение, перед которым трудно устоять! Ужас! — Закатила глаза, изобразив раздумье. Пропустила между пальцами невесомые звенья золотой цепочки, теребя крестик. — Я вынуждена вам отказать.

— Значит, я неубедителен и ты не знаешь мой доход? — Поддержал игру, находя её забавной. — Подношение? Ты не видела ларя с нашими семейными ценностями. Долги? Какая мелочь. Предложение? — Вопрошающе взглянул на невесту.

— Эмм… — Задумалась. А руки просить не у кого!

— Мне ничего не остаётся, как выкрасть вас, ваше сиятельство, и вынудить стать моей женой. — Накинул на её голову одеяло, присоединившись под ним к строптивице.

Послышался шум возни, сдавленный смех:

— Герард, прошу тебя…

— Как скажешь, моя леди…

Пугливо запрыгало пламя свечи.

В каминной трубе вздохнул ветер.

Мужчина согревал женщину жаром своей души, принимая взамен трепет её сердца.

* * *

Граф сразу же после обеда уехал в Штрассбурх.

Наташа, находясь в кухне, давала указания по приготовлению заживляющей мази из оливкового масла и пчелиного воска, когда её внимание привлёк шум.

У двери нерешительно топтался Жук, а Герр Штольц, осунувшийся и похудевший, от чего выглядел на десяток лет старше, прихрамывая, бросился в ноги хозяйки, восклицая:

— Моя госпожа! Я старый слепой осёл!

Пфальцграфиня опешила от неожиданности, глядя на мужчину у своих ног. Перед обедом она с Герардом ездила на кладбище и, расстроившись, долго приходила в себя от вида двух захоронений — отца и холмика собственной могилы, — усыпанных белым речным мелким камнем и уложенным вокруг них дёрном с ёршиком пожухлой травы.

Сырая промозглая погода усугубляла мрачное настроение. Копыта лошадей увязали в раскисшей грязи.

Девушка удобно сидела на коне в крепких объятиях Бригахбурга, но слабость усиливалась и кружилась голова.

И сейчас у неё потемнело в глазах при виде управляющего поместьем.

— Как такое произошло? Как я мог не признать вас, моя хозяйка?

— Встаньте, господин Штольц. — Она потянула его за локоть. — Странно, что вы, зная о метке Виттсбахов, умудрились меня спутать с… — Растерянно замолчала.

— Сложно было опознать… — замялся мужчина, слезящимися глазами всматриваясь в лицо госпожи. — Простите старого преданного душой и телом слугу. Смотреть было не на что. Да и горе затмило разум. — Счастливо улыбался, тряся головой. — Бедный хозяин… Какое несчастье и… Какая радость снова видеть вас. — Кинулся к рукам девы.

Наташа уже не сомневалась в его невиновности. Такую радость при встрече сыграть невозможно.

— Ничего не поделаешь. — Вздохнула, всхлипнув. — Виновные будут наказаны. — Обнимала его… Словно камень скатился с души.

— Убью собственноручно, моя госпожа. Вот на кого укажете, того и убью, — горячился старый слуга.

— Вы с дороги. Идите отдыхать, обедать. Поговорим после.

Когда управляющий, подволакивая ногу, ушёл, девушка подсела к Фионе. Рядом на скамье ёрзал непоседливый Гензель. Эти двое быстро нашли общий язык.

— Что думаешь? Как он тебе показался? Согласись, со стороны виднее.

— Ничего не думаю, — Рыбка прищурилась. — Он говорит правду. А вот вы выглядите больной.

— Ты права, с утра голова болит. У тебя там никакой травки не найдётся?

— Найдётся, — улыбнулась ведунья. — Только лучше бы вам пойти полежать. Чую, жар от вас идёт.

Наташа связывала своё состояние с иными событиями. Но предпочитала помалкивать. Только разве скроешь лихорадочный румянец и блеск счастливых глаз?


Вечеряли в кухне. Герард договорился со священником в Штрассбурхе на проведение свадебного обряда через два дня — в воскресенье в полдень.

— Хочу спросить тебя, Таша, — отставив кубок с элем в сторону, накрыл её пальцы ладонью. — Тебе предпочтительнее карета или паланкин?

— Не знаю, — растерянно пожала плечами, подкладывая ему блинчики с мясом. — В карете я ездила, а вот насколько комфортнее паланкин… Наверное, и там и там укачивает одинаково. — О Зелде старалась не вспоминать. Этого поступка она сестре не простит. Подхватилась, «включая» возражение экономиста: — А зачем карета? Возьмём у Юфрозины. Пошлёшь гонца, чтоб подогнали.

— Нет, мы не скоро вернёмся в Бригах. Отсюда уедем в Алем. У меня там дела. Ты поедешь со мной. — Кусочки омлета с куриным мясом и луком исчезали с блюда с завидной скоростью.

— А кто останется здесь? Я не готова к путешествию. — Подвинула к себе блинчики с яблочной начинкой, заглядывая в кувшин с молоком.

— У тебя опытный управляющий, экономка. Подать собрана. Решим вопрос с заключёнными под стражу и уедем. Я тебя больше не оставлю одну.

— Я подумаю. Алем? Долго до него добираться?

— Четыре дня с остановками на ночлег. Значит, карета. — Сиятельный погладил её ладонь, давая понять, что обсуждать больше нечего — он всё решил.

Пфальцграфиня не стала спорить. Утро вечера мудренее. Да и расставаться с ним не хотелось. Алем казался непозволительно далёким.

— Что экономка? — Она знала, что первый допрос проведён, но граф избегал говорить об этом. Сестру пока не трогали. Она вела себя смирно и безропотно. Не истерила, не плакала, ничего не требовала. Вышивала и молилась. Служанка, приставленная к ней, скрашивала её одиночество.

— Запирается. Говорит, ничего не знает.

— Когда вызовете Эрмелинду на беседу, пригласите меня. Хочу послушать. Если её вина будет доказана, как с ней поступят? Кто это будет решать? — С беспокойством смотрела на мужчину.

— Будет зависеть от степени злого умысла.

Вспомнился случай с Агной. Герард — данным ему правом — решил участь баронессы, собираясь сослать её в монастырь на пожизненный срок.

— Может, отправить её в монастырь?

— Сначала проведём дознание. — Сиятельный откинулся на спинку стула, прислушался.

Слышался слабый протяжный резкий звук, возвестивший, что стража видит приближающихся к воротам замка всадников.

— Сигнальный рожок? Ты кого-нибудь ждёшь?

Наташа беспокойно заёрзала:

— Возможно, прибыли нотар с опекуном. — Зябко передёрнула плечами, кутаясь в вязаную шаль, вставая.

— Хозяйка, — в кухню вбежал запыхавшийся стражник, — У главных ворот конный паланкин с большим отрядом охраны. Требуют впустить. Представились людьми его величества. Остальное не разобрали.

Граф встал:

— Пойду встречать. Не волнуйся, сейчас всё проясним. — Склонился к её руке, целуя, задерживая в ладонях. — Распорядись насчёт покоев и вечери. Кто бы это ни был, гости останутся на ночь.

Пфальцграфиня, отправив Гензеля спать, велев позвать экономку и слуг, в сопровождении Фионы, вышла на крыльцо. Не важно, что Герард ушёл встречать гостей. Он здесь сам гость. Она хозяйка поместья.

Стояла, вглядываясь в плотную темень, разрываемую мечущимися огнями факелов. На плечи опустилась плотная «дежурная» накидка, бессменно висящая на крючке у входной двери. Фиона щурилась, вытягивая шею, глядя, как из угадывающихся ворот, ведомые воинами под уздцы, выплывают крупные лошади, запряжённые в паланкин. Наташа видела такое только на картинках. Удивилась, когда за первым появился второй.

Она с беспокойством всматривалась в людей с факелами, следующих за процессией, в их серые усталые лица. Бригахбург выделялся высоким ростом, и она вновь любовалась его гибким стройным станом и широкими плечами. Остановившись у ворот, он отдал указание стражнику и направился к первому средству передвижения. Распахнув дверцу, помог выйти женщине в тёмных одеждах, обмениваясь с ней приветствиями.

Девушка поняла, что они знакомы. Почему нет? Он не производит впечатления затворника, и хотя бы иногда ему приходится вращаться в высшем свете.

Следом за гостьей его сиятельство помог выйти её спутнице. По медлительным вялым движениям можно было судить о преклонном возрасте попутчицы. Под её монотонное недовольное гудение из нутра «короба» выпорхнула молоденькая служанка. Покорно кланяясь и заглядывая в глаза брюзге, взяла её под руку.

Из второго паланкина выбрались двое ничем не примечательных мужчин в головных уборах и плащах.

Внимание хозяйки поместья было приковано к женщине, которую Бригахбург уверенно вёл к ней. Дама оживлённо говорила:

— Не ожидала вас здесь увидеть, Герард. Господин гехаймрат убедил меня заехать сюда на отдых. Завтра я намеревалась проследовать к вам. Хорошо, что я его послушала.

— Чем же я заслужил ваше внимание, госпожа герцогиня?

— Ну как же! — воскликнула она. Пфальцграфине показалось — слишком уж эмоционально. — Слух о вашем тяжёлом ранении застал нас в Алеме. А поскольку вы мне задолжали, я решила, что моё присутствие вдохновит вас на выздоровление и сократит срок моего ожидания. Я по-прежнему жду вашего участия в нашем деле. Вижу — она, чуть отстранившись, оценивающе осмотрела мужчину, — слухи о вашем состоянии изрядно преувеличены.

— У меня отменный лекарь, госпожа Ангелика.

С этими словами он приблизился к крыльцу, а у Наташи сбилось дыхание. Ангелика… Герцогиня фон Вайсбах? Сердце, сделав глухой удар, упало в область желудка. Хватило одного беглого взора, чтобы оценить привлекательность гостьи — светлоглазая, с правильными чертами лица и красивым голосом. Вот образчик истинной аристократки, претендующей на роль супруги принца и будущей королевы! Всплыли в памяти слова Карла: богатая вдова, умница и красавица.

То, как она смотрела на Герарда — не понравилось больше всего. Это взгляд не пустой великосветской дамочки, интересующейся украшениями, нарядами, развлечениями и кавалерами. Это взгляд умной рассудительной целеустремлённой женщины, отлично знающей, что ей нужно.



— Позвольте представить хозяйку поместья и мою невесту — пфальцграфиня Вэлэри фон Россен.

Наташа, не спуская глаз с гостьи, пропустив мимо ушей её полные имена и титулы, присела в реверансе, выдавливая из себя как можно приветливее и непринуждённее:

— Добро пожаловать, госпожа герцогиня. — Посторонилась, пропуская пару в открытые двери, ощущая на себе заинтересованный взгляд Ангелики. Проводила взором престарелую охающую тётку — оказавшуюся компаньонкой — с поджатыми в «куриную жопку» губами.

Граф быстро вернулся, представляя ей нотариуса и попечителя. Но она не слушала, любезно отвечая на приветствия, старательно изображая радушную хозяйку, до безумия довольную нежданно нагрянувшими гостями. Всё бы ничего, но… В ушах стоял сиплый шум и, спотыкаясь, как заезженная пластинка, шипели слова: «Вы мне задолжали… Срок моего ожидания… В нашем деле… Алем…»

Сиятельный задержал Наташу на крыльце, высматривая кого-то в темноте.

Она слышала шаги, и когда на неё из мрака вышел мужчина, отшатнулась. На его чёрном лице блеснули крупные белые зубы. Хватило доли секунды, чтобы узнать очередного гостя:

— Шамси! — ответно улыбаясь, воскликнула она, подавая ему обе руки для поцелуя. — Шамси Лемма!

Скинув капюшон плаща, он, с удлинёнными, зачёсанными назад волнистыми волосами показался довольно красивым. Поклонился, целуя ручки, задерживая их в ладонях:

— Госпожа пфальцграфиня, несказанно рад, что весть о вашей смерти не подтвердилась. — Излишне внимательно уставился на неё. — Примите соболезнования по поводу кончины вашего отца.

— Да уж… — Не нашла, что сказать. Вспомнив излюбленное изречение этого времени, подхватилась: — На всё воля Всевышнего. Проходите, Шамси, — тронула его за локоть, направляя в фойе. — Тоже рада вас видеть. — Поняла, что он нашёл нового хозяина из числа прибывших.

— Вэлэри, — граф беспокойно задержал её за локоть, — на этот раз ты заблуждаешься.

Развернулась к нему, продолжая улыбаться. Чаепитие с арабом в ночной кухне замка Бригах оставило приятное воспоминание.

— Что? — Её будут убеждать ограничить с ним общение, как с чужим слугой?

— Позволь тебе представить, — жених повернул её к абассинцу, — доверенное лицо его величества — господин гехаймрат Шамси Лемма.

— И что? — Она не понимала. Лёгкий поклон со стороны эфиопа, прищуренный изучающий взгляд, блуждающая улыбка…

— Вэлэри, эксиленц руководит тайной службой короля. — Незаметно оттягивал вниз её согнутую в локте руку, подсказывая, чтобы она склонила голову и сделала реверанс. Уже арабу: — Простите её, господин гехаймрат. Вам известно, что пфальцграфиня долгое время проживала на чужбине с варварами, ничего не имеющими общего с нашими эмм…

— Понимаю, господин граф, не утруждайте себя объяснениями. — Коротким жестом остановил мужчину. — Мне будет лестно, если госпожа Вэлэри останется со мной в прежних дружеских отношениях. — Бросив плащ на плечо слуге, он снова завладел её ладонями.

Глаза девушки, проследовав от джамбии на поясе абассинца, упёрлись в его грудь, в массивную золотую цепь с овальными вставками. На большом пальце левой руки сверкнул золотой перстень с высокой верхушкой, явно скрывающей внутри себя секрет: ядовитый порошок или печать. Уж Наташа в этом неплохо разбиралась. Если в последнюю их встречу эфиоп был одет более чем скромно, то сейчас верхняя одежда — облегающие брюки, шоколадного цвета стильная куртка в полбедра из кожи тонкой выделки и высокие сапоги — выглядела богато и очень ему шла.

Герард, недоумевая, легонько оттеснял её от гостя. В прежних дружеских отношениях? В каких таких отношениях? Она называет его Шамси? Насколько он помнил, при последнем разговоре с советником, тот интересовался Птахой, выжав из него всю информацию, обвиняя девчонку едва ли не в шпионаже, обещая узнать о ней всё, что возможно. Теперь же удивился, насколько араб изменился, заискивая перед ней. Значит ли это, что его Таша и есть тайный надзиратель за исполнением воли короля? Отсюда и лояльность к ней. Не может быть!

Она же стояла истуканом и активно выуживала из памяти определения слов «гехаймрат» и «эксиленц». Если — как было сказано — Шамси руководит тайной службой короля, то первое может означать военный чин или должность. Второе… Это слово она слышала в фильмах. Обращение к обладателю титула. Стоящий перед ней — оказывается! — аристократ, а не наёмник, каким он был в замке Бригах, когда прислуживал и ублажал графиню ди Терзи. Не составило труда сложить один плюс один: рудник с золотом, находящегося на службе у Мисуллы руководителя тайной службы и казнь женщины. Чёрный охранник был в курсе всего, что происходило в замке.

— Supershpion! — Вырвалось непроизвольно. — Agent 007!

Подозрительно поглядывала на Герарда. Как ему со скрытым от короля золотым рудником удалось избежать участи казнённой графини?

Глава 2

Бригахбург успел перехватить её, когда она выходила из кухни. Возбуждённо зашептал:

— Таша, ты должна мне многое объяснить.

— Как и ты мне, — не осталась она в долгу, прислушиваясь к голосам прислуги за спиной, закрывая дверь.

— Ты, в самом деле, не знаешь, кто такой Шамси Лемма? — На её недоуменный взгляд продолжил: — Будь с ним очень осторожна. Этот человек обладает большой властью. Необдуманное слово может истолковаться превратно и стоить жизни. — Настороженно смотрел в её глаза. Нет, она ему не лжёт.

— Не пугай меня, Герард. — Его беспокойство передалось ей. Она следила за его руками, расслабляющими завязки кошеля на поясе.

— Он прибыл лично разобраться с нападением на Фальгахена, повлёкшим его смерть. Ты осталась жива, и он захочет переговорить с тобой. Проси моего присутствия. — Выуживал крупные поблёскивающие золотые, проталкивая в её сжатую ладонь. — Отправь людей к мяснику.

— У меня есть деньги… — попробовала она возразить.

Мужчина лишь сильнее сжал её ладонь с золотыми:

— Ты не знаешь, что произошло после твоего отъезда из Бригаха. — Наклонился к её уху, шепча: — Я знаю, что ты ходила тайным ходом и знаешь о руднике.

— Вот как… — Желания провалиться сквозь пол почему-то не возникло. Монеты перекочевали в объёмный карман.

— Покажешь мне ваш тайный ход, — продолжал его сиятельство. На её отрицательное покачивание головой, удивлённо поднял брови: — Почему?

— Здесь же вода вокруг. Его нет. Я спрашивала отца.

— И что?

— Сказал, что достаточно донжона. Правда, провизии там ноль. Если что, мышеловка захлопнется и всем кирдык. — Щёлкнула пальцами.

Граф отпрянул от неё, зашипев возмущённо:

— Шутки у тебя…

— Ты ещё заберись в этот донжон. Лестница гнилая. Представляешь, как сыпаться с неё будем, — хихикнула, увидев красочную картинку. Насторожилась: — А что, драпать уже пора?

— От советника не убежишь, — хмыкнул Герард, прижав к себе любимую, — но ход должен быть.

— Я о нём не знаю. — Подумалось, что и отец мог не знать. А вот Бруно знал. Разумеется, она расскажет Герарду о прежних владельцах поместья. Но не сегодня. Вздохнула, меняя тему. — Надеюсь, ты решил вопрос с рудником и твой визит в Алем связан именно с этим?

— Да, мы поедем к его величеству, чтобы оформить дарение. Я заручился поддержкой герцога Швабского. Осталось соблюсти формальности.

— Я рада за тебя. — Коснувшись его руки, сжала твёрдые пальцы, чувствуя ответное пожатие.

— Ты не знаешь главного… — Его пожатие стало сильнее. — Эксиленц интересовался тобой. Таша, я повторил ему всё, что ты говорила о себе.

Сердечко застучало усиленно, беспокойно:

— Я-то подумала, что он нанялся охранником к кому-то из прибывших, а он…

Им не дали договорить. Появившиеся со стороны гостевых покоев мужчины во главе с Шамси, достигнув площадки второго этажа, заглядывали вниз. Запахи разогреваемых блюд мешали думать о чём-либо другом, кроме вечери.

— Договорим после. — Бригахбург подал руку невесте, направляя её к лестнице.

Из левого крыла вышла герцогиня в сопровождении компаньонки. Глянув на парочку, поднимающуюся по лестнице, она приветливо улыбнулась.

Пфальцграфиня ответила робкой улыбкой, очень надеясь на то, что узнав о её статусе невесты графа, Ангелика умерит пыл. Вспомнились слова покойного Фальгахена о роли женщины в деле Герарда. «Он лгал, — отмахнулась от навязчивых мыслей девушка. — Зачем ей граф, если она может стать женой принца?» Но знать, какие общие дела связывают её с женихом, лишним не будет.


Наташе казалось странным, что измученные долгой дорогой гости нашли силы собраться в обеденном зале на вечернюю трапезу. Она бы в подобной ситуации предпочла получить поднос с закусками в выделенный покой и там, без посторонних взглядов не отходя от кровати поужинать и завалиться спать. Но здесь так не принято.

В гостевых покоях спешно протапливались камины и стелились кровати. Топот прислуги слышался по всему замку.

Из кухни доносились обрывки недовольных возгласов Лисбет. Хозяйка и не подозревала, что она обладает таким зычным голосом. Получив «портфель», новая стряпуха излишне рьяно принялась за работу, вызвав у госпожи снисходительную улыбку.

Поздняя вечеря скорее напоминала поминки. Гости жевали молча и сосредоточенно, стараясь не отрывать глаз от своих блюд. Первые объёмные кубки, наполненные крепким вином и выпитые до дна, не оживили обстановку.

Девушка, не будучи голодной, маленькими глотками пила душистый чай, сжимаясь от беглых изучающих мужских взглядов.

Граф, залпом опустошив очередной кубок, закусил половинкой яйца с сырной начинкой. Остановив задумчивый взор на советнике, уныло вздохнул.

Ангелика украдкой поглядывала на пфальцграфиню, и она чувствовала себя не в своей тарелке. Ответно смотрела на дамочку и пыталась определить, что могло её связывать с его сиятельством? Герард после визита в поместье должен был поехать в Алем, где — судя по обрывкам разговора при встрече с герцогиней — она его поджидала. Наташа понимала, что снова накручивает себя. Но назойливые мысли лезли в голову, не спрашивая разрешения. Что получалось? Если бы она, в самом деле, упокоилась, то у этих двоих всё могло сладиться наилучшим образом? Бригахбург — запасной вариант в случае провала плана вдовушки стать женой герцога Швабского? У принца должна быть не одна претендентка на роль супруги. Грядёт отбор невест?

То ли от выпитого чая, то ли от навязчивых мыслей, девушку бросило в жар. Она присматривалась к женщине, сидящей слева от неё. Одетая в неброское глухое тёмно-синее шерстяное платье без единого украшения, она выглядела уверенно. Глаза при свете свечей казались васильково-синими сапфирами чистой воды. Головной убор не давал возможности увидеть цвет волос. «Блондинка? — безуспешно силилась определить женскую гордость — волосы. — Судя по цвету глаз должна быть светловолосой».

Отметила, что когда выйдет замуж, тоже придётся прятать волосы под накидку.

Если со стороны герцогини заинтересованность Герардом не вызывала сомнений, то со стороны графа ответного интереса не замечалось.

Вольготнее всех чувствовал себя супершпион. Несведущий человек сказал бы, что именно он является хозяином застолья.

Только сейчас Наташа оценила своё желание наготовить еды впрок. Будто чувствовала! Она смотрела, как активно поедают гости яства, опустошая кувшины и блюда с закусками.

Ангелика попробовала всего понемногу, отмечая вкус кушаний одобрительными кивками, словно беря на заметку.

Компаньонка со странным именем Кора, быстро насытившись, продолжала сидеть ровно, преодолевая желание расслабиться и откинуться на спинку стула. Очень скоро заклевала носом, сонно обводя подносы с едой, останавливаясь на грозди крупного зеленовато-жёлтого винограда в широкой серебряной вазе, избрав её в качестве объекта фокусировки.

Нотариус и попечитель уже были введены в курс дела. Девушка терпеливо ждала объяснений, предполагая, что сегодня она их не получит. Хотелось пойти отдыхать. Завтра будет насыщенный день.

— Госпожа Вэлэри, — подал голос Шамси, видимо решив, что гостям пора расходиться, — когда мы сможем переговорить?

— Утром, господин гехаймрат.

— Как скажете. — Склонил голову на бок, всматриваясь в лицо госпожи. — Я могу ненадолго завладеть вашим вниманием?

От его обаятельной улыбки стало не по себе. Отказать? Как же! Герард её предупреждал. Упомянутое «ненадолго» обнадёжило.

Она кивнула в ответ, косясь на жениха.

— Наедине. — Перехватил её взгляд абассинец.

— Госпожа Вэлэри моя невеста. — Не удержался от напоминания Бригахбург. — Я хотел бы присутствовать при разговоре.

— Не беспокойтесь, господин граф. Я крайне заинтересован в безопасности госпожи пфальцграфини. Уверяю вас, рядом со мной ей ничего не угрожает.

«Вот и поспорь с таким, — вздохнула Наташа. — И не ослушаешься. Интересно, ему пытался кто-нибудь возразить и что за этим последовало? Секир-башка?» Опустила глаза на выглядывающую из-за стола рукоять джамбии.

Мужчины, по очереди поблагодарив хозяйку за щедрую трапезу, быстро ретировались. Герард сопроводил герцогиню и её компаньонку, ёжась от обжигающего взора невесты.

Она вышла из-за стола, чувствуя навалившуюся усталость. Губы сохли, в горле першило. Мелькнула мысль, что это последствия долгого сидения на ледяном полу в кабинете. Заболеть именно сейчас — непозволительная роскошь. Идти на беседу в нетопленый кабинет не хотелось.

Шамси, взяв её под руку, вывел из обеденного зала и вопреки ожиданию девушки свернул в коридор к её комнате, на ходу вещая:

— Госпожа Вэлэри, я уполномочен его величеством расследовать обстоятельства смерти графа фон Фальгахена и, как это странно не прозвучит теперь — вашей. — Сжал её локоть. — Поскольку вы остались живы, выявить виновных не составит труда. О подробностях покушения на вашу жизнь поговорим завтра. Меня интересует иное. — Остановился у её покоев, толкнув дверь и пропуская хозяйку вперёд.

Она не удивилась его осведомлённости. Нотариус и попечитель прибыли для определённых действий, а смерть аристократов, как она и предполагала, не осталась незамеченной. Если со стороны Эрмелинды не поступало никаких заявлений, то со стороны родственников Фальгахена поступило требование найти и наказать виновных.

Комната встретила уютным густым теплом и запахом цветов. В камине догорали дрова.

Эфиоп, закрыв дверь, снял высокую свечу с каминной полки, повертел её в руках. Понюхав, зажёг от горящего уголька, развернулся и поставил на стол. Осмотрелся.

Наташа молча следила за ним, не выказывая беспокойства. Однако его бесцеремонность ей не нравилась. Вернулась к двери, приоткрывая её:

— Всё же лучше оставить её открытой.

— Я не хочу, чтобы нас услышали, — толкнул створку назад, придавив ладонью и ощупав задвижку, пробуя на прочность, но не задвигая.

Обернулся на напольную вешалку, заглянул за ширму, трепещущими ноздрями втянул воздух, задержав в лёгких. Пройдя к окну, приоткрыл ставню, всматриваясь в темень.

Проделал всё быстро и бесшумно, напомнив девушке о его профессии.

— На окне решётка, — пояснила она. — Поэтому я не смогла убежать от графа фон Фальгахена, когда он…

— Не продолжайте. — Его влажные глаза, выделявшиеся кремовыми белками на лице цвета ночи, блуждали по потолку и стенам. — Начните с самого начала.

«Ищейка», — пфальцграфиня поставила абассинцу окончательный и безоговорочный диагноз.

— Вы сказали, что мы поговорим завтра. Я устала и хочу спать.

— Присядьте, — подвинул к ней стул, развернув к камину. — Чем быстрее вы мне всё расскажете, тем быстрее сможете лечь почивать. — Дождавшись, когда она устроилась на сиденье, присел на стул с другого края стола, отодвинул мешающий обзору кувшин с цветами, повернувшись так, чтобы видеть женщину.

Наташа, поняв, что от неё не отвяжутся, устало пролепетала:

— Что вы хотите знать, господин гехаймрат?

Он поморщился:

— Зовите меня Шамси, Вэлэри. Начните с детства. Всё, что помните.

Не спешила исполнить просьбу, прислушиваясь к своему состоянию. В районе живота ледяным сгустком свивался неконтролируемый страх. Подташнивало.

— Пригласите графа фон Бригахбурга, пожалуйста. Пусть он тоже послушает.

— Нет, — не уступал араб. — Ему об этом знать не следует.

— О чём «об этом»? — Прикрыла глаза, потирая переносицу. Поворот беседы не нравился. Да и что хорошего можно ожидать от темнокожего Бонда? — У меня нет от него секретов.

— Есть, Вэлэри, — уверенно кивнул, добавив: — Он о вас ничего не знает.

От его «ничего», произнесённого с нажимом, у пфальцграфини потемнело в глазах:

— Что вы имеете в виду? — От плохого предчувствия засосало под «ложечкой».

Тайный советник снял поясной ремень, положил его и джамбию на столешницу рядом с собой. Распахнул куртку, извлёк из внутреннего кармана небольшой предмет, бережно подвигая девушке.



Она скосила глаза на чёрную мраморную шкатулочку, инкрустированную золотом и эмалью. В центре крышки вспыхнули два крупных красновато-вишнёвых граната. Пустующее гнездо третьего каста (прим. авт., каст — оправа для одной вставки, например, камня) нарушало симметрию цветочного рисунка. Пфальцграфиня, слегка прикусив нижнюю губу, всмотрелась в мерцающие камни. Отметила безупречную их огранку и яркое многоцветье ювелирной эмали.

— Хотите посмотреть ближе? — придвинул вещицу.

Наташа напряжёнными пальцами, скрывая их дрожь, аккуратно взяла её. Легонько тряхнув, прислушалась и как можно безразличнее произнесла:

— Красивая.

— Вам ничего не кажется странным, Вэлэри? — Прищуренный взор, остановившийся на ней, вызвал головокружение.

Однажды она испытала подобное состояние, делая покупки на рынке и натолкнувшись на пристальный взгляд цыганки. И только от толчка прохожего, случайно её задевшего, очнулась от… Гипноз? Ещё этого ей не хватало!

— Нет. — Она лукавила, сосредоточив внимание на предмете в руках, избегая смотреть в глаза дознавателя.

Если история эмали-финифти уходит вглубь веков до нашей эры, то огранка драгоценных камней в XI веке просто невозможна. Тонкая инкрустация золотой вязью так же вызывала вопросы.

— Можете заглянуть внутрь, — благодушно позволил ищейка. — Аккуратнее, не рассыпьте содержимое.

Девушка сняла тугую крышечку, поглядывая на Шамси, в то время как он ответно следил за ней. Вид бурого слежавшегося порошка походил на… Она поднесла коробочку к лицу и как учили в школе на уроках химии, осторожно помахивая над ней ладонью, направила поток воздуха к носу… Табак? С ароматом фиалки? Нюхательный снафф? Метнула взгляд на притихшего абассинца, не спускающего с неё глаз. Мизинцем разбила влажный порошок. Отсырел или перед ней снафф для орального потребления?

Учитывая, что табак завезли из Америки в XV веке, а мода его нюхать появилась в XVI, то и табакерка могла появиться не раньше табака. Вот, табакерка! В её руках предмет не из этого времени. Мысли путались. По телу пробежал озноб.

— И что? — Спросила первое, что пришло в голову.

— Вы не знаете, что это такое?

— Нет.

— Вам сказать, откуда у меня это? — указал пальцем на вещицу, которую Наташа, закрыв, вернула на столик, подталкивая владельцу.

— Можете не утруждаться, господин гехаймрат. Мне неинтересно.

— Я её изъял у аптекаря в Алеме, когда он, пообещав вылечить моего сына, привёл его здоровье к ухудшению.

— Он этим его лечил? — Вот зачем она спрашивает?

— А говорите — не знаете, — укоризненно качнул головой.

— А вы зачем возите с собой то, о чём понятия не имеете? — прозвучало с вызовом.

Он не удивился её вопросу. Поглаживал пальцем крупные гранаты на крышке табакерки:

— Очень дорогая вещица с редкими альмандинами. Её содержимое должно быть не менее дорогим. Что это, если не ценное снадобье? Пытаюсь понять его действие.

— Подсыпаете в еду потенциальной жертве? — Не сдержалась от улыбки. — И как?

Он пожал плечами:

— Никак.

— А я здесь причём? Хотите испробовать на мне? — Представила себя в роли подопытного кролика.

Он окинул её задумчивым взглядом:

— Вы вылечили умирающего сына графа фон Бригахбурга, его бастарда и сына брата. Вы вылечили себя от отравления. Вы использовали необычные снадобья и порошки, на которые мне хочется посмотреть. — Подался к ней: — Вы должны вылечить моего сына.

«Должна вылечить?» — отшатнулась от него пфальцграфиня:

— Я не умею лечить людей, Шамси! Вице-графу я почистила рану, и Герард лично заново прижёг её. Сын барона кашлял. Я воспользовалась народным средством — редька с мёдом, — и потом ему давали травяные отвары. А Кристоф… Там тоже всё просто. А меня лечила ведунья. Спросите Герарда.

— Я говорил о вас с Бригахбургом, лекарем графини ди Терзи, другими людьми. Не тяните время, Вэлэри. Покажите мне то, что вы носите здесь, — опустил глаза на сумочку на её поясе.

Девушка не торопилась выполнить приказ, именно так расценив слова ищейки. Вспомнились ощущения, которые она испытала при их общении в замке Бригах. Неожиданная ночная встреча в кухне приятно удивила, и мужчина располагал к общению. Сейчас же всё иначе. Что стало тому причиной? То, что араб оказался не тем, за кого себя выдавал? Её насторожила его должность? Связываться с доверенным лицом короля попахивало самоубийством. Герард? Он рассказал о таблетках. Другие люди? Господин агент лукавит. Это так он называет подслушивание и подсматривание?

Дознаватель опытен и выбрал подходящее время для допроса. Подозреваемый устал и к тому же болен. В таком состоянии он теряет бдительность и может проговориться, что Наташа и делает, попав под гипнотическое воздействие, рискуя запутаться и сболтнуть лишнее. Судя по всему, ему о ней известно немало.

— Я больше не скажу вам ни слова, господин Лемма. Я устала. — Встала, шагнув к двери. Сейчас она избавится от него и покажет, кто в замке хозяин. Затем предстоит выяснить у Герарда, о чём он успел рассказать тайному советнику. — Уйдите, пожалуйста. — Невзначай коснулась кинжала на поясе.

Пфальцграфиня успела сделать только шаг.

Эксиленц молниеносно схватил её за руку, развернув и прижав к себе.

Не успела она моргнуть, как её сумочка очутилась у него, ремешок свился на столике, а маленький кинжал брякнулся рядом с джамбией. Её обезоружили в считанные секунды!

Неуловимым движением гехаймрат коснулся боков девушки, нащупав то, что находилось в карманах. Рядом с ремешком опустился фонарик, золотые монеты, которые спонсировал граф, зажигалка, лоскуток ткани, заменивший носовой платок.

Её никто никогда не обыскивал. До чего унизительно! Частое биение сердца сотрясло тело. Руки сжались в кулаки.

Шамси быстро присел, и Наташа ощутила, как поток воздуха обдал её икры, а руки мужчины проворно скользнули по щиколоткам вверх к моментально сомкнутым коленям. Она дёрнулась как от удара током. Кровь прилила к щекам. В глазах вспыхнули искры.

Отрывистый плеск обжигающей пощёчины оглушил наглого сыскаря.

Дрогнул язычок пламени ярко вспыхнувшей свечи.

Дознаватель отшатнулся и вскочил, схватив воинственно стоящую перед ним женщину за волосы на затылке, заставив её откинуть голову:

— Вы понимаете, что подняли руку на советника короля? — Приблизил к её лицу своё.

— Я думала — на мужчину. — Процедила, сдержавшись от желания ударить эфиопа коленом в пах. Причинить боль ничего не подозревающему мужчине получится, а вот убежать после такого — вряд ли.

— Знаете, что за этим последует?

Пфальцграфиня молчала.

Они буравили друг друга взглядом.

— Не страшно? — Усилил хватку за волосы.

Было ли ей страшно? Когда смерть дышит в затылок — страх отступает. Тихо ответила:

— Вы втираетесь к человеку в доверие, а потом губите его.

На его лице не дрогнула ни одна мышца:

— Язык губит человека. — Придвинулся плотнее к Наташе, удерживая за спину и опуская взор на её рот, искривившийся от боли.

Ей показалось, что сейчас он приступит к резекции её языка. Или отрубит руку, посмевшую оскорбить доверенное лицо его величества.

Томительное и страшное ожидание…

У неё подогнулись колени. Прикрыв наполняющиеся слезами глаза, слышала горячее дыхание тайного советника на своём лице.

— И он же спасает его, — прошептал мужчина, касаясь губами мочки уха девушки.

Она сделала над собой усилие, унимая непрошеную дрожь страха.

Шамси не мог понять, куда исчезло необузданное желание поставить непокорную на колени и заставить пожалеть о содеянном? Оно уступило место нарастающему острому удовольствию от ощутимого озноба, прокатившегося по её плечам. Глядя на её подрагивающие ресницы, отбрасывающие длинные тени на полыхающие пунцовые щёки, приоткрытый рот, его руки, словно не принадлежащие ему, вжали строптивицу в тело. Он испытал жгучее влечение насладиться плотскими утехами с женщиной, вызывающей в нём противоречивые чувства. Он, вздрогнул, ослабил хватку и решительно оттолкнул пфальцграфиню.

— Дьяволица, — прохрипел сдавленно, раздувая ноздри, подавив дикую необузданную похоть до ломоты выкручивающую нутро, сменившуюся удушливым раздражением. Если бы она не была ему нужна для другого… Он бы убил её одним движением руки: быстро и безболезненно. Не опустившись до насилия. Не поддавшись искушению пойти против веры и совести, воспользовавшись своей властью и положением.

Наташа, едва не упав, только и смогла набрать в лёгкие воздуха, да так и застыть с приоткрытым ртом, смахивая проступившие слёзы, глядя, как араб, широко расставив ноги, уселся к столу, подвигая свечу и потянув отворот на сумочке. Услышав треск, повторил действие, вскинув брови, рассматривая липучку. Недолго думая, вытряхнул содержимое на столешницу, вновь заглядывая в сумку и ощупывая её. Девушка закрыла рот, заметив, что невидимое для других отделение обнаружено и узкий бегунок потайной «молнии» мелодично поскрипывает, отъезжая в сторону. Это вам не Бригахбург! Темнокожий сыскарь отлично знает своё дело.

Она, неожиданно успокоившись, присела на стул, чуть съезжая вперёд, сложив руки под грудью и вытянув заледеневшие ноги к пышущему жаром камину. Расслабилась, демонстрируя полное пренебрежение к происходящему. Раз она ещё жива, значит… Да ничего это не значит! Здесь жизнь ничего не стоит. Её легко отнять и — если ты не дилетант и чётко спланируешь преступление — легко избежать наказания.

В ушах тихо зашумело, убаюкивая. Так набегающий морской прибой, играя с сорванными штормом водорослями, выбросив их на берег, омывает волнами песок. Сквозь шуршание слышала щёлканье ножничек, звон ложки о поверхность стола, осторожное хлопанье створок зеркальца, тяжёлое постукивание зажигалки.

— Вэлэри, где остальные вещи? — Она не шелохнулась. — Или к вам лучше обращаться Наталья?

— Как желаете, господин сыщик. — Прошелестела лениво. — Я уже и ко второму имени привыкла… Остальное — завтра. — Смысла упорствовать не видела. Он знает, о чём спрашивает.

Дознаватель приблизился к ней, поднимая указательным пальцем подбородок и заглядывая в лицо:

— Не бойтесь меня и старайтесь не злить. Я здесь с благими намерениями и ни в коем случае не причиню вам вреда. Жаль, что вы не хотите мне довериться.

— Благими намерениями вымощена дорога в ад, — машинально ответила она, отводя подбородок, отмечая, как напрягся мужчина, переместившись к каминной полке.

Сняв шкатулку с украшениями, он вернулся за стол.

Наташа наблюдала, как он извлёк её утум, серьги с гранатами и фианитами, откопал такое же кольцо. Вертел, всматриваясь, то поднося к глазам, то отводя руку к пламени свечи.

— Редкие альмандины. Как на шкатулке. Но я вижу разницу между вашими украшениями и теми, что в ларце.

Пфальцграфиня промолчала. Конечно, он не имел в виду сами камни, а обратил внимание на способы их крепления, необычный вид застёжки в серьгах — английский замок, — изящность… Ювелир этого времени потерял бы дар речи.

— Я просил вас поведать о вашей жизни, начиная с детства. — Рассматривал утум.

— Почему вы решили, что я стану рассказывать вам о себе? Зачем вам знать обо мне? — Потянулась, протяжно вздохнув, с любопытством посмотрев на Шамси. Как он поступит, услышав отказ? Всё же она нарывается. Хоть он и успокоился, но по-прежнему остаётся опасным.

— Можете не говорить. — Советник смотрел на покачивающиеся носки её туфелек, выглядывающие из-под подола платья. — Таких, как вы, я называю скитальцами. Не знаю, откуда вы приходите. Но вы первая, кого я вижу перед собой живой. У меня подобных предметов в Алеме десяток. — Кивнул на табакерку. — Они разные. Назначение многих мне непонятно. Некоторые найдены на мёртвых телах, иные попали ко мне случайно, как эта шкатулка. Вещи остаются, а их хозяева либо неизвестны, либо мертвы. Если сейчас вы мне станете говорить, что нашли эти штуки, — ткнул пальцем в сумочку, — я не поверю. Потому что вы не похожи ни на кого, с кем мне приходилось сталкиваться по долгу службы. Их и людьми не назовёшь: растерзанные или изрубленные останки не чисти. Вы другая. Вы человек. Ваши манеры, речь, привычки… Они отточены проживанием в ином мире. Ваше поведение граничит с глупостью и в то же время таковым не является, поскольку это объясняется беспечностью, незнанием наших порядков и обычаев. Вы безрассудны и неосмотрительны. Вы привыкли жить в безопасности, как живёт дитя под опекой родителя. Ваши знания меня уже не заводят в тупик, ибо я разгадал вашу суть. Осталось понять: откуда вы появились и что вам здесь нужно.

Наташа боялась пошевелиться. То, что она услышала, казалось невероятным и невозможным. Она содрогнулась от его слов, домыслив, что ему приходилось видеть. Таких, как она, неудачно съездивших в путешествие, бесследно исчезнувших из одного времени и втянувшихся в другое через временную дыру? И инопланетян, попавших сюда из других измерений? Его тихая спокойная речь не вызывала сомнений в своей правдивости. Он не лжёт. Он наделён силой и властью, чтобы не бояться сказать правду. Лгут и изворачиваются слабые, как она, избрав ложь средством защиты.

Спросила себя: «Может быть, хватит выкручиваться и лгать?» Пора остановиться. Душа просила освобождения от тяжкой ноши. Перед ней человек, который готов выслушать, и сможет её понять. Он не примет её за сумасшедшую или ведьму. Он готов поверить.

Глава 3

— Я долгое время находилась в Руси. — Поморщилась от собственных слов. Времени на раздумье, выстраивание логической цепочки возможных вариантов вопросов и ответов, выбора единственно верного решения, не было. Диалог развивался стремительно, и не она заняла лидирующую позицию в этой беседе, всё больше походившей на перекидывание взрывоопасного предмета из одних рук в другие.

— Я видел таких женщин. — Тень разочарования мелькнула на лице дознавателя. Он неторопливо опоясался ремнём, затолкнул за него джамбию и кинжал пфальцграфини. — Вы там никогда не были. Как вам удалось обмануть Манфреда фон Россена?

— Я его дочь. Это доказано. Помню его и свою мать. Мне было четыре года, когда нас с мамой пленили нурманы. — Потирала повлажневшими ладонями колени.

— Вы об отметине, что у вас на затылке?

— Да, у Эрмелинды такая же. Её нам делал один и тот же человек — герр Штольц. Утром можете сравнить.

— Если сейчас вы станете настаивать на своём двадцатилетнем пребывании в любом месте земли и назовёте место, где находились, я отправлю туда людей. Пусть это затянется надолго, но гонцы когда-нибудь вернутся. Думаю, ни с чем. Всё это время вы будете находиться под арестом. — Заметил её беспокойный взгляд. — Я заберу вас в Алем и распоряжусь, чтобы с вами хорошо обращались до тех пор, пока буду жив. А далее я не дам медяка за вашу жизнь. Скорее всего, вас либо обезглавят, либо предадут забвению.

Затянувшийся серой дымкой камин поплыл перед девушкой. Она видела себя с цепью на шее, сидящую в холодном сыром подземелье на куче вонючей соломы. С незаживающими кровоточащими ранами, покрытыми струпьями, гниющую заживо. Сглотнула подступивший к горлу ком.

— На каком основании вы заберёте меня отсюда? За что меня арестовывать?

— У вас с Бригахбургом был сговор. — Он поднялся и, упершись руками в колени, склонился к ней. — Вы убили Фальгахена.

— Зачем?! — Посмотрела с сомнением на него: «Шутит?»

— Сосед знал о чём-то недозволенном и, возможно, угрожал разоблачением. Например, есть ещё один рудник с золотом.

— Чушь собачья! — Отпрянув, вдавилась в спинку стула.

— Бригахбург нанял убийц, и ты знала об этом. — С нажимом парировал ищейка, незаметно перейдя на «ты», пугая Наташу прожигающим чёрным взором, разъяряясь от непонятного упорства слабой женщины, смеющей перечить ему. — Он спрятал тебя, ранив себя, чтобы всё выглядело правдоподобно.

— Ранил себя? Вы видели его рану? — Дивилась, как ловко темнокожий Бонд приплёл Фальгахена. А что? Именно так и фабрикуются липовые дела, в результате чего страдают ни в чём неповинные люди. Карл и после смерти умудряется портить им жизнь.

Абассинец словно не слышал её слов, не отводя внимательных глаз от её лица:

— Наёмники свидетелей не оставляют. Фальгахен мёртв, а ты жива-здорова. — Возвышался над ней, готовый к любому её неожиданному действу. Уверенность в том, что женщина так просто не сдастся — крепла.

— На карету напали бандиты, нанятые Вилли Хартманом! — Не думала о том, что может ошибаться и обвиняет невиновного. — Меня ранили. Они решили, что я мертва. Есть шрам. Вот, — повернулась к свече, захватывая край платья с сорочкой, приподнимая и показывая окончание розового рубца у талии.

Шамси бесцеремонно перехватил ткань из её рук и задрал платье выше. Скользнул взором по необычному тонкому белью, плотно облегающему бёдра. Подвинул свечу, ощупывая ранение, не обращая внимания на шипение пфальцграфини, уцепившуюся в его запястье, выдёргивающую ткань из-под руки в попытке прикрыть оголившийся до подмышки бок. Ступня женщины уперлась в его колено, не давая приблизиться вплотную.

— Хватит тыкать, мне больно, — взмолилась Наташа, сгорая от стыда, отталкивая его руки. На грубые действия мужчины она остерегалась отвечать откровенной агрессией. Это только разозлит его.

— Рана неопасная, но хлопотная, — шептал араб, отмахиваясь от её толчков. — Почему они тебя не добили?

— Они думали, что убили меня. Фальгахен надел на меня ошейник с цепью, чтобы я не сбежала, и она попала между лезвием кинжала и телом. Они не заметили.

— Как?.. Ошейник? — Услышать такое он не ожидал.

— Вам нужен следственный эксперимент? Без проблем! Я покажу, как всё было! — Не стеснялась выступивших слёз.

— Как сняла? Отвечай! — Говорил громко, быстро, напористо, не давая женщине сосредоточиться, удерживая за подбородок, глядя в глаза, выискивая в них искры животного страха, как всегда случалось при дознаниях. При необходимости прибегали к болевым приёмам, развязывающим языки самым упрямым.

В мгновение ока перед ней промелькнули лики Фионы и Руди. Рассказать об их участии — значит подвергнуть их жизни опасности. Что может взбрести в голову разъярённому службисту?

— Нащупала защёлку. Не сразу, конечно…

— Защёлку… — Господин дознаватель казался озадаченным. Слова скиталицы походили на правду.

— Где ты была месяц? Почему тебя не нашли? Смотри в глаза! Кто тебе помог? — Сыпал вопросами, не давая сориентироваться. — Отвечай быстро! Ну! Бригахбург?

— Я его не видела до вчерашнего дня! Когда очнулась, ушла от кареты в лес! — Говорила торопливо, не отрывая глаз от его блестящего, покрывшегося испариной лица. — Шла, шла… Наткнулась на пещеру с источником, там отлежалась. Ела бруснику, ягоду бессмертия. Лечилась её листьями.

Они успокаивались, тяжело дыша и глядя один на другого. Напряжение спало. Супершпион придвинул стул, усевшись напротив подозреваемой, заключив её колени между своими. Полного доверия к строптивой пленнице не было. Не походила она на женщину, перепуганную до смерти. В глазах горел непокорный огонёк, речь не казалась сбивчивой и бессвязной. Она не договаривала и хорошо понимала, о чём говорит, контролировала себя, стараясь подыграть ему. Она быстро думала, ничуть не уступая ему. Лемма встречал подобных женщин. Их отличал жизненный опыт, они были немолоды, самонадеянны и корыстны.

— Что потом? Пещеру сможешь показать?

— Да… Ничего потом. Подлечилась и пришла сюда. Прошла под предлогом поиска работы. Меня не узнали. Позвала командующего гарнизоном, и он помог мне вернуть власть. Как раз приехал граф фон Бригахбург. Теперь вот вы. — Оглаживала платье дрожащими руками. — Если нужны подробности — расскажу.

— Видела убийц?

— Нет. Только слышала, как двое из них называли друг друга Хельмут, он убил Карла, и Шефер.

— Вилли… Кто он?

— Хартман. Торговец из Штрассбурха. Был женихом Эрмелинды до моего появления. Потом снова стал им.

— Почему решила, что он причастен?

— Он просил у отца моей руки, но я его обманула, притворившись бер… — Закашлялась, маскируя нездешнее слово. — Ждущей дитя. Он сбежал.

— Не затрудняйся. — Легко распознал уловку. — В твоей речи много иноземных слов. — А Фальгахена тоже обманула?

— Этот сделал вид, что обрадовался, — хмыкнула презрительно. — А когда отец отказал ему, он решил меня выкрасть.

— Бригахбурга ждала?

— Никого я не ждала! — вспылила, вспомнив, как в то время мучилась от осознания своей никчёмности.

— А теперь почему с ним?

— Почему-почему… — пробурчала недовольно. — Потому что всё выяснилось и вас это не касается.

— Касается. — Шамси решительно наклонился к пфальцграфине и, завладев её подрагивающими руками, поцеловал, не спеша выпускать, поглаживая большими пальцами тыльную сторону ладоней. — Через два дня мы едем в Алем, Вэлэри. — Стремительно вышел.

— Ishcheyka. — Наташа усиленно тёрла о платье ладони, где горела кожа от прикосновения губ абассинца. — Ham i shantazhist.

Впрочем, она тоже не отличается кротким нравом и покладистостью. Вела себя неправильно. Лучше бы дрожала, плакала, ползала на коленях, целовала руки и носки сапог супершпиона, утверждала, что своя в доску и готова на всё… Брезгливо поморщилась, передёрнув плечами, представив себя, распластанную у ног эксиленца с грязным отпечатком подошвы на своей спине. Вздохнула тяжело, собирая воедино расползающиеся обрывки разговора с ним. Сболтнула ли что лишнее? Вскочила, бросаясь к двери. Она всё расскажет Герарду! Вместе они найдут выход из тупика. Продержаться бы день. Тайный советник не посмеет увезти замужнюю женщину.

Распахнув створку, уперлась в мужскую грудь. В испуге отпрянула, не в силах произнести ни слова. Услышала:

— Госпожа пфальцграфиня, мне не велено выпускать вас.

Стражник! Не из её гарнизона. Досадливо хлопнув дверью, задвинула засов. Кинувшись к окну и распахнув его, безуспешно рванула решётку. Тюрьма!

От стука в дверь, чуть не упала с подоконника, крикнула:

— Кто?

— Госпожа пфальцграфиня, — зов Шамси вызвал приступ тошноты. — Мы не договорили.

— Завтра договорим, господин дознаватель. — Не станет же он ломать запор. Или станет?

— Я не один. — Пока Наташа прислушивалась, бочком подходя к двери, услышала его елейный голосок с издевательскими нотками: — Вы просили пригласить своего жениха.

— Вэлэри…

Имя, которым назвал её Герард, прозвучало, как сигнал тревоги. Им он называл её редко и только в официальных случаях. Не колеблясь, потянула задвижку. Кинулась к жениху, обнимая за талию, утыкаясь в широкую грудь, заглушая судорожные всхлипы. Всё, что копилось целый вечер, вылилось нескончаемым безостановочным потоком.

— Я устала… У меня болит голова…

Прижал прильнувшую девчонку. Под его ладонями её плечи тряслись от рыданий, через платье ощущался жар тела. Обнял, поглаживая спину. Глянул раздражённо на эксиленца:

— Господин гехаймрат, вы позволяете себе лишнее. Вы же видите — она больна. Я требую оставить её в покое! — Руки на спине дрогнули и напряглись.

— Требовать будете у себя дома. — С торжеством изрёк араб. — Я должен закончить, господин граф. Это в ваших интересах и в интересах госпожи пфальцграфини.

— Герард, он обвиняет нас в смерти Фальгахена. Он… — Спрятала лицо в носовом платке, глубоко вдыхая, заставляя себя успокоиться, зная, что поблажки не получит. Хлопнуться в обморок? Это дало бы передышку.

— Госпожа Вэлэри, присядьте, — перебил абассинец, указав на её прежнее место. — А вы, господин граф — сюда. — Кивнул на стул, на котором недавно сидел.

Отойдя к двери и открыв её, коротко бросил в темень:

— Кликни Ингваза.

Его сиятельство покосился на предметы, разложенные на столе. Здесь не всё. Потёр лоб, прислушиваясь к шёпоту девушки:

— Герард, он говорит невообразимые вещи…

Наташа всё ещё тяжело вздыхала, промокая платком следы слёз на щеках, собираясь с мыслями.

Ухмылка приподняла губы тайного советника:

— Такие ли уж невообразимые? — Его слуху позавидуют многие. — Я исполнил вашу просьбу пригласить господина графа и рассчитываю на сотрудничество. Возможно, в его присутствии вам легче будет сделать признание.

Пфальцграфиня с испугом глянула на жениха. Сотрудничество? Шамси снова повернул разговор с нужное ему русло, заинтриговав Герарда. Она читает немой вопрос в его глазах: «Какое признание?»

Дверь бесшумно приоткрылась, и вошёл воин.

Девушка уставилась на него. Казалось, ничего примечательного. Обычный стражник, как и многие другие, каких ей приходилось видеть в гарнизоне замка. Среднего роста, крепкого телосложения, лет сорока. Длинные густые волосы с проседью туго сплетены в косицу, перетянутую узкой серебристой тесьмой.

По едва заметному кивку гехаймрата, он присел у камина, подкидывая дрова и шевеля их в ожидании пока те займутся пламенем. С правой стороны нижней части лица, повёрнутой к ним, опускаясь на шею, отчётливо просматривалось повреждение кожного покрова, судя по всему — старое. И это не ожоговые рубцы. Округлые, каплевидные, словно брызги кислоты. На тыльной стороне кисти правой руки такие же следы.

Ингваз, глянув на сидящих господ, ничуть не смущаясь их вниманием к своей особе, переместился, заняв позицию у двери.

«Шамси безгранично доверяет ему», — сделала вывод Наташа. Или опасается нападения с их стороны, что вполне возможно при выдвинутом им обвинении в смерти Карла. Она с удовольствием помогла бы Герарду обездвижить эксиленца, тюкнув того по голове. Взгляд заметался по комнате в поисках «биты». Остановив его на оставшихся поленьях, прикинула: «Что надо… — склонила голову, примеряясь. — Вон то, с зауженным концом, было бы удобно держать и… хрясь!»

Глянув на агента, заметила его пристальный взор на себе. Вот, гад, как животное чует засаду.

«Гад» вздёрнул бровь, ответив на её мысли понимающей ухмылкой:

— Итак, Вэлэри, мы с господином графом готовы выслушать вас. Вы сказали, что, будучи четырёхлетней девочкой, попали с матерью в полон к нурманам. Но до Фрисландии корабль не доплыл. Вы выжили. Как? Что с вами произошло?

Девушка поглядывала на Герарда, так же как и он, морща лоб, изучал её.

Он помнил тот разговор… Русь. Полоцкое княжество. Приёмные родители. Её сосватали. Ехала к мужу. Нападение на обоз. Падение в реку… Потом рассказ Фальгахена о поездке жены пфальцграфа с дочерью в Кельн и их пропажа. Предположительно полон. Всё верно.

— Ты попала в Русь, — среагировал он, сопоставив два рассказа. — Раб подтвердил твои слова.

— Госпожа Вэлэри никогда не была там. — Шамси заложил руки за спину, уставившись на скиталицу, выжидая.

Наташа прикрыла глаза, с силой потирая лицо: «Послать бы тебя к чертям! Ищейка гадкая!»

— Герард… — начала тихо. Сказать правду не хватало духа. Снова лгать? Смотреть в его глаза и лгать?

Сиятельный почувствовал её колебание:

— Ты солгала мне…

Утвердительно кивнув и опустив взор, отозвалась эхом:

— Солгала… — Жар отхлынул от щёк, уступив место холодной бледности.

От озарившей догадки, граф втянул воздух, задерживая в лёгких:

— И раб солгал…

— Герард…

Остановил её рубящим жестом руки:

— Ты лгала мне. — Тяжело сглотнул, глядя на неё с укором. — Это ты помогла ему сбежать. Как?

Дознаватель бесшумно отошёл в тень камина, опускаясь на корточки у стены. Улыбка мелькнула на его лике. Он всё рассчитал верно. Чуял состояние женщины. Ещё чуть-чуть и Бригахбург завершит начатое им.

— Очень просто, — не стала отпираться. Глянула в темень за камином на фигуру абассинца, слившуюся со стеной. — Я отвела его тайным ходом к выходу.

— Там всё закрыто.

— Нет. Было много воды. Видимо размыло ваш выход. Яробор выплыл.

— Не размыло. Я проверял. — Глухой голос отливал сталью.

— Он ушёл рекой. — Мягко протестовала. — Я знаю.

— Он не мог выйти. — Упорствовал, вспомнив мелкие лужицы, огарок свечи и сложенную рубаху на камнях хода.

— Нашли его тело? — Наташа напряглась в ожидании ответа. Улыбнулась: — Он вернётся домой. Я дала ему золота.

Глянул на любимую, произнёс с болью:

— Почему?..

— Потому что ты не сдержал данное обещание. Его сдержала я. Он спас мне жизнь.

— Ты не поверила мне.

— Я долго ждала.

— А Русь?

— Не было никакой Руси. — Задумчиво смотрела на огонь. — То есть была… Есть, но другая. Я попала в другое время. — Выдохнула облегчённо. Произнести вслух непривычные слова оказалось непросто. — Я помню, как это произошло. Мы с мамой были на драккаре викингов-нурманов. На море разразился шторм. — Дыхание сбилось. В ушах нарастал гул беснующейся водной стихии. — Меня оторвали от матери и выбросили в море.

Замолчала, мелко дрожа, уставившись невидящим взглядом перед собой. Её не торопили продолжить. Услышала судорожный торопливый вздох со стороны эфиопа. Неужели сочувствует? Скорее всего, радуется её признанию.

Герард отрешённо смотрел мимо рассказчицы.

Девушка, поникнув, продолжила:

— Дальше я помню новых родителей, жизнь с ними, своё взросление. Помню все двадцать лет жизни в прекрасном мире. Думаю, что там умерла… На прогулке… И очнулась на берегу реки уже в этом времени. Вышла на женский крик к обозу венгерской графини, которая ехала к Ирмгарду, чтобы стать его женой.

— Что за мир, в который вы попали? — Вышел из тени абассинец, оживлённо сверкая повлажневшими глазами.

— Это тот же мир, что и сейчас. Конечно, не совсем тот. Будущее. 2015 год от Рождества Христова.

— Будущее? Вы должны мне всё рассказать.

— Вы мне верите?! — Наташа перевела взор на мрачного Герарда. Рассмеялась. Громко, с истеричными дрожащими нотками. — Я ничего не смогу вам объяснить! Человек, не имеющий понятия о природе многих вещей в том мире, ничего не поймёт.

— Я допускаю такое, и вы мне объясните непонятное. Больше всего сейчас меня интересует здоровье моего сына.

— Я уже говорила вам, что не умею лечить. Я обучена другому. На лекарей у нас учатся отдельно, и они умеют делать только это. Каждый делает то, на что учится долгие годы.

— А вы?

— У меня высшее экономическое образование. — Натолкнувшись на его непонимающий взгляд, воскликнула: — Я уже не знаю, как вам это объяснить! Математика… Геометрия… Арифметика… — перечислила пфальцграфиня, украдкой поглядывая на жениха, с сожалением отмечая его полное безучастие. Он словно замкнулся в себе.

Услышав «геометрия» и «арифметика», эфиоп закивал:

— Женщины получают образование?

— Да, наравне с мужчинами. — Пока супершпион обдумывал услышанное, поспешила отвлечь его от опасной темы: — А что с вашим сыном?

— Он угасает. Совсем недавно был совершенно здоров и вот… Лекари разводят руками.

— О-о, это серьёзно. Здесь нужен специалист. С ним что-то случилось? Травма, ранение? Сколько ему лет?

— Тринадцать и он уже не в силах ходить. — Шамси, взяв кувшин с каминной полки, наполнил кубок. Сделав пару глотков, с недовольной гримасой вылил остатки воды на разгоревшиеся дрова. Они недовольно зашипели, испустив порцию едкого дыма.

— Это может быть что угодно, — задумалась Наташа. — Его, случайно, не травят? — Уставилась на сиятельного, ожидая поддержки и участия. — У вас есть другие наследники?

Собеседник посмотрел на неё долгим изучающим взором:

— Это исключено.

— Нельзя быть уверенным ни в чём. Вы занимаете высокую должность и у вас должны быть завистники или кто-то за что-то мстит. Женщина, например… — Следила за эмоциями абассинца, неизменно поглядывая на Герарда, чувствуя ноющую боль в груди. — Или родственник убитого вами человека. Возможно, травят вас, и параллельно перепадает сыну. Он, как более слабый, реагирует быстрее. Ваше время славится в истории выдающимися отравителями и изощрёнными способами отравления. — Её понесло. Как известно, внимательный слушатель вдохновляет оратора. — Мышьяк — царь всех ядов, неуловимый убийца. Он уже есть у вас в свободном доступе. Растворяется в воде, не имеет цвета и запаха. Если травить человека малыми дозами и поэтапно, то на отравление не подумаешь. Им можно пропитывать различные предметы, монеты, обувь, одежду, перчатки, сёдла…

Увидев азартный блеск глаз эфиопа, присевшего на корточки напротив неё, словно споткнулась: «Как ему интересна тема о ядах! И колечко на пальце непростое». Мельком взглянула на украшение, убеждаясь, что оно на месте.

— Что же вы замолчали?.. — Не дождавшись продолжения, вздохнул благодарный слушатель, оглядываясь на дверь. Оттуда не доносилось ни единого звука. Охранник казался невидимым. — История, говорите? Вы знаете, что станет со всеми нами? Со мной, с моим сыном? Королями? Землями?.. Вот с ним? — Кивнул на графа, от чего тот вздрогнул и, расширив глаза, уставился на ищейку.

Наташа затаила дыхание. Она увлеклась, сболтнув лишнее.

— А вы? Вы знаете, что было двести лет назад? Как узнать историю без книг и летописей? Я не знаю ничего об этом времени. Да и никогда им не интересовалась.

— Книг?.. Об этом после. Но знаний, чтобы излечить моего сына у вас хватит.

— Ничего не получится, господин дознаватель. — С состраданием взирала на него. — Я в этом ничего не понимаю. Мне очень жаль. — Искренне сочувствовала мужчине.

— Ваш отец почти не ходил. Вы его поставили на ноги за два дня. — Не сдавался он.

— Там было всё понятно. Это возрастное, — отмахнулась пфальцграфиня, отметив, что супершпион назвал Манфреда её отцом.

Тайный советник хлопнул по коленям, вставая с корточек:

— Вэлэри, вы едете со мной в Алем. У меня будет много времени, чтобы послушать вас о жизни в другом мире.

— Призовите иноземных лекарей, — упорствовала строптивица, беспокойно поглядывая на жениха. Его заторможенность настораживала. Конечно, ему нужно время, чтобы осмыслить и принять услышанное. Время, которого нет!

— В ваших руках власть. Вы можете многое. — Пространство сжималось вокруг неё. Она снова в ловушке!

— Я всё сказал. — Он не повысил голос, но стало ясно, что не изменит решения.

— Я не имею понятия о болезнях внутренних органов! — Цеплялась за слова, ощущая, что идёт ко дну. Она ничем не поможет сыну араба и он её убьёт, как того аптекаря! — Говорю же вам — я обучена другому!

Шамси, шагнув к двери, вдруг обернулся:

— Значит, вы вернётесь туда, откуда пришли и приведёте лекаря из того времени.

Глава 4

Шамси, шагнув к двери, вдруг обернулся:

— Значит, вы вернётесь туда, откуда пришли и приведёте лекаря из того времени.

— Привести лекаря? — заёрзала на стуле пфальцграфиня, обернувшись на тайного советника. От такого заявления растерялась, испытав непреодолимое желание выставить всех без исключения за дверь и запереться: — Герард, что же ты молчишь? — Подалась к нему. — Очнись! Скажи что-нибудь!

— Ничего не понимаю, — тряхнул он головой, изучая носки своих сапог. — Такого не может быть.

Араб приблизился:

— Что вам не понятно, господин граф? Ваша невеста отказывается сотрудничать с доверенным лицом его величества. Вот и всё. Объясните ей, чем это чревато.

— Да знаю я, чем это чревато! — взорвалась Наташа. — Вы хотите невозможного, господин Лемма. Это вам не поход за хлебушком в магазин за углом! Я не знаю, как вернуться назад!

— Не знаешь? — Навис над ней. — Может быть, не хочешь? — Снова перешёл на «ты», от чего девушка съёжилась, представив ситуацию его глазами.

Шамси думает, что она не возвращается из-за понравившейся здесь жизни или?.. Следующие его слова убедили её во второй догадке.

— Боишься оставить его одного? — Наклонил голову ищейка в сторону его сиятельства. — Ты быстро вернёшься, а он подождёт… Мы подождём.

— Вы хотите сделать его моим «якорем»? Заложником моего возвращения?

Она опешила. Его слова повергли в шок. Если сейчас откроется проход между прошлым и будущим… Шагнёт ли она туда, откуда — точно знала! — не вернётся, где никогда не будет Герарда? Тяжело сглотнула. Сердце рвалось из груди. Веки потяжелели. Узнав её слабое место, дознаватель станет хозяином положения. Он уже хозяин положения. Он, как питбультерьер, уцепился в неё мёртвой хваткой и ни за что не отпустит.

Герард? Всматривалась в него. Молчит, опустив голову. Правильно делает. Он связан клятвой верности своему сюзерену. Он несёт ответственность за тех, кто от него зависит, за их жизни, за будущее своего рода. Он знает о последствиях необдуманных решений и действий. Что он может предпринять против доверенного лица короля? Его слово против слова гехаймрата. Убить ищейку по-тихому и прикопать? Бригахбург не из тех, кто бьёт в спину. Он вступит в открытый бой. Погибнет сам и погубит свой род.

— Я так и подозревал, — ухмыльнулся эксиленц, без труда считав мысли по лицу пфальцграфини.

Граф поднял голову, и Наташа заметила его медленно багровеющее лицо и тяжёлый взгляд, устремлённый на Шамси. Поняла и то, что он во всё вник с самого начала: кто она, откуда и что от неё хотят. Он ждал и обдумывал дальнейшее поведение, и она знала, что сейчас произойдёт непоправимое. Он убьёт дознавателя. Если успеет.

Поспешно встала, отвлекая внимание присутствующих. Громко выпалила:

— Неправильно подумали. — Придала голосу уверенности. — Я не знаю, как вернуться и я не лгу. Вот вам крест. — Размашисто крестилась, не представляя, что делать и говорить дальше. Наблюдала, как глаза мужчин следуют за её сложенными горстью пальцами.

— В отворившийся ход можно не только войти. — Хмык и вкрадчивое возражение абассинца выбили почву из-под ног. Он сказал о том, о чём она не раз думала и боялась проверить.

— Ход? Вы имеете в виду реку, из которой я выползла?

— Ты найдёшь то место? — сверлил её взором араб. — Вижу, найдёшь. — Он самодовольно улыбнулся.

Девушке было не до смеха. Она видела, как выпрямился Герард, вслушиваясь, как сжались его кулаки и замерло дыхание.

— Вы бросите меня в воду? — Когда-то она уже испытала подобное. Тогда ей повезло. Сколько человек может пробыть в ледяной воде? Есть такое понятие, как «холодный шок», который развивается на протяжении первых пяти минут резкого охлаждения. Потом смерть. — Полагаете, всё так просто: раз, два — и вы там? — Рассеянно встряхивала мраморную шкатулку, непонятно как оказавшуюся в руках. — Здесь имеет значение любая мелочь: время года, месяц, день, расположение планет на небе, погода. Вы не понимаете… — О том, что она должна стать террористкой и прихватить врача из будущего, помалкивала. Бред сумасшедшего! Кому она всё это объясняет? Советник зациклен на болезни сына и не слышит её!

— Ты понимаешь, — кивнул он, пресекая дальнейшие попытки объяснить необъяснимое. — Ты спасёшь моего сына, и я сделаю тебя самой счастливой женщиной.

— Или наоборот, — обречённо добавила она. — Я не самоубийца, чтобы топиться. Вы должны понять — то время выплюнуло меня сюда, потому что я родилась здесь. Я вернулась домой! Понимаете, до-мой! Обратной дороги нет! — Широко развела руками, глядя на выпавший из табакерки и рассыпавшийся у ног снафф.

— Дьяволица! — Гехаймрат приблизился к пфальцграфине. Схватив её за плечи, толкнул на стул, впечатав в его спинку. — Хочешь обмануть меня!

Охранник тенью метнулся мимо них, оттолкнув абассинца, и он налетел на Наташу, зацепив стол, хватаясь за её стул.

Девушка, вскрикнув и взмахнув рукой с зажатой крышечкой от табакерки, нечаянно ткнула Шамси под подбородок, слыша, как клацнули его зубы и он разразился витиеватой бранью — судя по прозвучавшей абракадабре — на родном языке.

Она не слушала его, что-то выговаривающего ей в лицо. Её внимание было приковано к Герарду, стоящему на коленях с кинжалом у горла, сквозь сжатые зубы посылающего проклятья Ингвазу за своим плечом. От звука брошенного Бригахбургом клинка, она вздрогнула, захлебнувшись страхом. Граф поддался на провокацию ищейки. Нападение на тайного советника при исполнении служебных обязанностей! Лучше бы он и дальше делал вид ничего не понимающего тугодума. Она совершила ошибку, попросив его присутствия. Нет! Её просьба была проигнорирована, и только тогда, когда эфиоп счёл нужным, привёл его сиятельство. Как агнца на заклание.

Сквозь вспышки в глазах пфальцграфиня отчётливо представила смерть любимого, его разорённый горящий замок и мёртвые тела его обитателей на залитой кровью мостовой.

Конфуций сказал: «Человек, который совершил ошибку и не исправил её, совершил ещё одну ошибку».

Наташа искала выход из создавшегося положения. Что бы она сейчас ни предприняла, всё будет не в её пользу. Цугцванг! (прим. авт., цугцванг — положение в шахматах/шашках, когда любой ход игрока ухудшает его позицию). Выход виделся в одном — сотрудничестве с представителем короля. Она согласится поехать с ним, а там будет видно. Возможно, ей удастся разобраться, чем болен мальчик. Но Герард в качестве заложника?.. Один её неверный шаг или роковое стечение обстоятельств будет стоить ему жизни.

Перевела взор на охранника. Хорош! Его реакция настолько молниеносна, что казалось, он материализовался из воздуха — секунда! — и уже удерживает противника на волоске от смерти.

Её тряхнули за плечи, приводя в себя. Мраморная табакерка выпала из руки и беззвучно упала на ковёр, не привлекая ничьего внимания.

— Хватит меня трясти, господин гехаймрат, — прошипела в лицо Бонду. Остановив глаза на царапине на его подбородке, подчёркнуто аккуратно сняла с плеч его ладони. Встала, чувствуя, как её ведёт в сторону. Ухватилась за спинку стула. — Вы хотите, чтобы я поехала с вами? — Сдержать эмоции и не сорваться на стон стоило огромного труда. — Хорошо. Только отпустите господина графа. Вы ошиблись на его счёт и напрасно спровоцировали нападение на вас.

— Вы о чём? — усмехнулся Шамси.

— Всё вы понимаете. Только ничего не знаете, эксиленц. — Голос от напряжения гудел, от чего фраза вышла приторно-тягучей. — Мне всё равно, что с ним станет. Как только я найду выход отсюда — уйду не задумавшись.

Шамси покосился на напрягшегося графа, с нескрываемым интересом оглядывая женщину:

— Не понял.

— Что вы не поняли? Разве может тот мир, откуда я переместилась, сравниться с вашим затхлым стоячим болотом? — горестно вздохнула, не кривя душой. — Этого не объяснишь. Что меня здесь держит? Ничего и никто! — Тщательно подбирала слова, импровизировала, стараясь казаться убедительной, не имея понятия, что собирается говорить и в чём убеждать мужчин и себя заодно. — Мне противна примитивность и убогость этого времени… Мне надоел Бригахбург со своей любвеобильностью ко всем женщинам, которые его окружают. Он лжец и лицемер! — Вполне искренне и азартно топнула ногой, отвернувшись от шумно вдохнувшего сиятельного, представив его негодующий взор.

— Тогда зачем вы с ним… — эфиоп, озадачившись, изобразил пальцами перебор.

Наташа поморщилась, поняв, что он имеет в виду:

— Я тоже лгунья и лицемерка. А как иначе выжить в вашем мире? Я не знаю другого способа выбраться из нищеты! Вышло так, что мне подвернулся господин граф, и я подумала: почему бы нет? — Сухие губы неприятно стянуло. — Он богат, красив и здоров. Блестящая партия за неимением другого. Я готова закрыть глаза на его неверность. Он мужчина, а вокруг столько красивых женщин, которые сами вешаются на шею, как гирлянды на рождественскую ёлку.

— Ёлку? — переспросил эксиленц, посматривая на взъерошенного Бригахбурга, улыбаясь.

Тот поражённо молчал, не веря своим ушам. Его Таша…

— Да, именно на ёлку. Есть обычай в канун Рождества срубать в лесу ёлку, устанавливать её дома и украшать игрушками и сладостями. — Махнула вяло рукой, поникнув. Что она несёт! Новый год — самый любимый её праздник. — Как-нибудь потом расскажу. У вас пока такого нет.

— Вы думаете, я поверил вам? — рассмеялся ищейка, мягко хлопнув в ладоши. — Нет, не про ёлку. — Уголок рта дрогнул от мысленного сравнения. — Вы прекрасная лицедейка.

— Ваше право, господин Лемма, верить мне или нет. Только советую вам отпустить господина графа, а то госпожа Ангелика не простит, если вы причините ему вред. Вы ведь не хотите поссориться с будущей королевой?

— Так вы знаете… — Его брови поползли вверх.

— Что она станет супругой герцога Швабского? — Натянуто улыбнулась. — Нет, не знаю. — Словесный приём, когда отрицанием подтверждаешь сказанное, сработал безупречно. Пусть она выглядит глупой и болтливой. Так даже лучше. — Сейчас у неё в фаворе господин граф. — Наташа вздохнула: — Надеюсь, я вылечу вашего сына, и вы дадите мне намного больше, чем заплатил господин граф за лечение своего наследника. — Старательно добивала сиятельного. Чтобы уж наверняка, безвозвратно. — Так, Шамси?

Позади послышался стон Герарда:

— Дрянь…

По невидимому сигналу Ингваз сдавил горло мужчины.

— Я бы не был столь категоричен, — вступился за честь женщины тайный советник. — Она лечила вашу семью, господин граф.

— Я рассчитался с ней сполна, — будто плюнули ей в спину.

Наташу пробила нервная дрожь. Она резко обернулась, натолкнувшись на его презрительный взор:

— Ожерельем? За жизнь единственного сына? А нога Кристофа? С вашими лекарями её бы оттяпали не задумавшись. Или вы включили в счёт другой вид оплаты?

— Мерзкая, низкая дрянь… — Бригахбург скривил губы.

Пфальцграфиня была согласна с его определением и с особым удовольствием, словно мстила себе за это, наслаждалась болью, порождённой его ненавистью, отвернувшись и физически ощущая, как между лопатками впивается шип его немого укора.

— Отпустите его, Шамси. Пусть уходит. Его ждёт белая и пушистая гирлянда, а мне он противен. Очень надеюсь, что у меня получится вылечить вашего сына.

Гехаймрат расплылся в улыбке:

— Госпожа Вэлэри, я рад, что мы поняли друг друга. Когда мой сын будет здоров, а вы убедитесь, что выхода в другой мир нет, я похлопочу перед королём, и он устроит ваш брак с более достойным вельможей.

— Не стану возражать, — призадумалась пфальцграфиня. — Я только недавно узнала об участии его величества в устройстве судеб осиротевших аристократок. Знала бы раньше, не наделала бы глупостей.

Шамси многозначительно кивнул, подхватившись:

— Ингваз, отпусти господина графа.

На всякий случай Наташа спряталась за спину ищейки. Теперь ей всегда придётся обходить бывшего жениха стороной. Лучше совсем с ним не встречаться.

От того, как она поступила с ним, на душе стало скверно. Знала, все её терзания впереди. У горла клокотала подступившая жалость к себе. Собственными руками осознанно убивать то, что делало её счастливой… Вызвать ненависть того, ради кого она была готова на всё. Готова была не шагнуть в будущее, не предать… Но так нужно. С Герардом она разберётся позже, когда минует опасность. Он должен её понять. Если не будет слишком поздно.

А сейчас… Строить из себя жертву она не намерена и нужно озаботиться тем, чтобы, в самом деле, не стать ею.

Бригахбург на удивление легко поднялся. Под его ногой что-то хрустнуло. Расправив плечи, молча вышел.

Смотрела в закрывшуюся дверь, чувствуя, как холод сковывает мышцы. Ногти впились в ладони. Тошнотворная пустота разлилась безмолвным криком боли.

— Велите позвать мою служанку и верните кинжал. — Не спрашивая позволения, непослушными пальцами выдернула его из-за пояса супершпиона.

Он покорно приложился к её руке, вознося хвалу женщине и выдохнув благодарственные слова, ничуть не сомневаясь в том, что она сдержит данное слово поехать с ним.

Снова смотрела в закрывшуюся дверь, за которой скрылся человек, за столь короткое время изменивший её жизнь. Показалось странным, что не испытывала к нему ненависти. Неприязнь — да, но ненависть, какая снедала её при общении с Фальгахеном и от того хорошо ей известная… Нет, такого не ощущалось.

Захлестнуло волной отчаяния.

Мысленный взор вырвал бледное расплывшееся пятно осунувшегося лица Герарда.

Душная тоска окутала с головы до ног. Снова одна, непонятая, возможно, проклятая…

Железным обручем сдавило виски. Обхватила голову руками.

Заложница… Она — заложница чужой воли. Избавившись от одной лжи, увязла в очередной.

Упала на кровать, уставившись на свисающий полог.

Перед глазами клубилось душное фиолетовое марево.

В наступившей тишине слышалось, как опадают на столешницу последние лепестки роз.

И только огонь, довольно полыхая в камине, выплескивая свой восторг одиночными ослепительными искрами, аппетитно пожирал тела обиженно потрескивающих поленьев.

* * *

Тайный советник, снимая поясной ремень и придерживая джамбию, взволнованно мерил покои широкими шагами.

Живая скиталица! Неслыханно! Редкая удача! Что бы она ни говорила и как себя ни вела — он достиг своей цели — она едет с ним. Добровольно! А это значит — не будет обиженно поджатых губ, уничижительных взоров и выводящих из себя истерик со слезами. Как она сказала? Затхлое стоячее болото… Примитивность и убогость… Будущее, чужой, незнакомый и загадочный мир после её слов стал манить ещё больше. Похоже, она не лжёт, что не знает выхода, иначе бы вывела отсюда всех, кто ей дорог. Он бы поступил именно так, забрав сына. А если она права и обратной дороги в то прекрасное время нет? Сможет ли женщина излечить его мальчика самостоятельно? Отбросил сомнение. Сможет. Других исцелила и его сможет.

Остановился в раздумье, скидывая куртку и расслабляя кожаные петли на штанах. Ах, какая искусная лицедейка! Как убедительна!

Ему давно не было так интересно. Охотничий азарт разогрел кровь. Противостояние со скиталицей принесло небывалое возбуждение.

— Дьяволица, — довольно промурлыкал эксиленц, скидывая рубаху. — Какова, а?!

Привязана к Бригахбургу — это заметно. Желание оградить того от неприятностей, оболгав, может закончиться плачевно для обоих. Она это хорошо сознаёт и всё равно идёт на риск.

Потёр подбородок, с удивлением ощутив укол боли и нащупав ссадину, припомнил её происхождение. Притронулся к куртке на груди. Шкатулка! Она осталась в покое пфальцграфини.

Бригахбург… Затаился. Опасен. Стоит вспомнить его интригу с графиней ди Терзи. Подыграл лицедейке или поверил ей?.. Его, тайного советника, хотят обвести вокруг пальца? Хотелось бы на это посмотреть. Что бы они ни говорили, а их так просто не разлучить. Это хорошо. Как она сказала? Якорь? Чувство? Та невидимая нить, которая держит крепче цепи.

Герцогиня Ангелика фон Вайсбах… Серьёзная помеха или союзница? Если будущая королева, то игнорировать её интерес к Бригахбургу чревато. Если не королева, то может ему помешать.

Хотелось бы знать, какая роль отведена каждому во всей этой истории?

Шамси всегда прислушивался к своему звериному чутью, заглушающему глас разума и не раз спасшего его от неминуемой гибели. Необъяснимое ощущение опасности преследовало его и в этот раз. В последние дни он слышал дыхание смерти за своей спиной, но относился к этому спокойно. Не впервой. Есть Ингваз — его глаза и уши. Подстрахует.

Склонившись над широкой миской с остывшей водой, принюхался. Запах свежести, исходящий из низкого жбана с широким горлом, так не походил на тот, чем пахло от рук пфальцграфини. Тяжело втянул воздух, вздрогнув от накатившего незнакомого едкого чувства, которое испытал, когда держал напряжённую женщину, глядя в её запрокинутое лицо. Её прерывистое дыхание, закрытые глаза, мягкие послушные волосы между пальцами… Одновременное желание обладать и убить поразило новизной ощущений. Уверен, она его не интересует настолько, чтобы потерять голову. Он мог поставить её на колени, унизить, растоптать. Это несложно. Людей ломают люди. Он не сделал этого, отступил, ушёл от открытого противостояния. Пока от неё зависит жизнь его сына, он будет удерживать её рядом, он будет обходительным и предупредительным, он сдержит данное слово.

Вытирал капли воды с тёмного крепкого тела, глядя на контраст выбеленной ткани с его кожей. Женщины его побаивались. Он читал в их глазах откровенную похоть и страх с примесью любопытства. Он презирал их, дрожащих от желания, сладострастных и лживых. Он всегда был осмотрителен и не брал с хода то, что ему предлагали. Он выбирал, присматриваясь к объекту вожделения, как выбирают породистого скакуна, не спеша бросаться в авантюры, всегда просчитывая вероятность возможных осложнений. Получив разрядку, быстро забывал о тех, кто её давал, не усложняя отношения длительными связями. Незапятнанная репутация для него была важнее самой страстной головокружительной интрижки.

Болезнь сына отодвинула на задний план не только интерес к женщинам. Он ради поездки в поместье фон Россена пренебрёг срочным вызовом к границе с Франконией в аббатство Хирсау, где по доставленным сведениям произошло что-то из ряда вон выходящее. Он любил разгадывать загадки, от которых волосы на теле вставали дыбом, а глаза отказывались верить очевидному. Почему же он, зная, что госпожа Вэлэри мертва, кинулся сюда, испросив дозволения его величества заняться этим на первый взгляд простым делом? Что он рассчитывал здесь найти? Что узнать? Знал — найдёт то, что перевернёт его жизнь. Чутьё его не подвело и в этот раз.

* * *

Наташа провела языком по сухим губам, боясь открыть глаза, всё ещё находясь во власти сна. Мрачного. Многосерийного.

Её губ коснулась влага, жаркий шёпот прогудел в ухо:

— Госпожа Вэлэри, вы меня слышите?

Содрогнулась — не сон. Жуткая явь. Она в главной роли — пфальцграфиня Вэлэри фон Россен. Открыла глаза, отбрасывая сомнения. Взгляд сфокусировался на колышущемся пологе. Отблески полыхающего огня в камине вырвали из темноты девичье лицо.

— Фиона…

Ведунья протолкнула под голову госпожи ладонь, приподнимая:

— Пейте.

Тёплая горькая жидкость смочила гортань. Дышать стало легче.

— Что со мной?

— Вы ничего не помните? — Рыбка участливо заглянула в лицо госпожи. — Как же так? Я пришла сразу, как вы за мной послали. — Всматривалась в лик больной. — Вы меня отправили за шкатулкой на третий этаж. Потом выпили порошок, дали указания и упали без чувств.

Растерянность в голосе Рыжей насторожила.

— Порошок? — Она ничего не помнила.

Фиона подхватилась, исчезая за спущенным балдахином и появляясь вновь с ларчиком в руках.

Наташа знала, что в нём. Её вещицы из будущего. Ведунья помогала переносить свитки и золото из тайника в кабинете Манфреда в новое место и девушка предпочла, чтобы та знала об их местонахождении. Доверяла Фионе? Да. В круг доверенных лиц включила Руди. Почему? Трудно объяснить. Рыжие искренни в своих чувствах, прямы и открыты. Они прошли испытание на бескорыстие и сострадание. Время покажет, ошиблась она или нет.

Ослабевшими пальцами перебирала высыпавшиеся таблетки. Шуршала фольгой: «Что осталось? Десяток пилюль абсорбента, по две от кашля, гипоаллергенные и обезболивающие, одна жаропонижающая. Не густо».

Не помнила, как приняла одну от температуры. Хорошо. Но почему такой важный эпизод выпал из её жизни? Результат сильного стресса?

— Сколько я… такая?

— К обеду дело… — Фиона потянулась за кувшином на прикроватном столике. — Приходил господин дознаватель. Долго сидел подле вас, смотрел, молчал. Велел лекаря привезти. — Она перекрестилась. — Он пустил вам кровь. Потом пиявок ставил.

От её слов Наташа дёрнулась. Рука, сдавленная узкой повязкой на изгибе локтя зашлась тупой болью.

— Вилхелм… Как его… — силилась вспомнить фамилию. Chyort! — скривила губы от досады.

Рыжая будто поняла её:

— Я ничего не могла поделать, госпожа Вэлэри. Меня бы никто не послушал. После его ухода я очистила раны. Пейте. — Поднесла кубок с отваром. — Лекарь здесь. Трясётся. — Она, приподняв плечи, хихикнула: — Господин дознаватель пригрозил ему, если тот вас не вылечит, то пойдёт на съедение сторожевым псам.

— Гоните к чертям дуремара… — перевела дух. — Фиона, возьми золото, что на столе, рассчитайся с ним, дай ему, сколько скажет.

Не решалась спросить о главном. О том, что жгло воспоминанием, заполняя душу болью.

Дверь тихонько приоткрылась и в образовавшуюся щель просунулась вихрастая головёнка пастушка. Встретившись глазами с хозяйкой, он не церемонясь, бросился к ней. Крепко обняв за шею, уткнулся в её плечо.

— Целое утро сидел подле вас, — пояснила Рыжая, глядя под ноги.

На кровать вспрыгнул кот. Настороженно обведя покои, прошёл в ноги хозяйки, устраиваясь там.

— Гензель, вы с Куно как братья, — улыбнулась девушка, ощутив прилив сил. Влажная сорочка неприятно холодила тело.

Пацан что-то прогудел ей в шею, обдав горячим дыханием. От него пахло молоком, мёдом и свежей сдобой. Наташа вдыхала запах ребёнка, за которого тоже несла ответственность.

— Фиона, поговорить надо, — скосила глаза на Гензеля, гладя его по голове: — Сходи, мой хороший, поищи Катрин и Лисбет. Пусть придут.

Куно сорвался за «братом».

— Кот к вашему лицу лез, норовил лизать. — Перекрестилась ведунья, поднося кубок. — Ещё пейте. Вот я всегда говорила, что животные всё понимают лучше иных людей. Может, вам принести покушать? Сегодня Лисбет суп ваш любимый приготовила, молочный. Приговаривала, что вы очнётесь, попросите, надо, чтобы был.

На отрицательное качание головой, сокрушительно вздохнула:

— Совсем ничего не хотите?

— Ничего. — Рука, опущенная вдоль тела, наткнулась на шкатулку. — Фиона, послушай меня внимательно. Никому ни при каких обстоятельствах не рассказывай, что вы с Руди помогли мне. Будут спрашивать, говори, что пришла наниматься на работу. Так оно и было. До этого мы никогда не виделись и кузнеца ты тоже не знала. Ему тоже передай. Слышишь? Это очень важно.

Рыбка кивнула, вставая, отходя к коробу с бельём.

Пфальцграфиня мучилась от желания узнать о том, кто её интересовал больше всех. Боялась того, что могла услышать. Унимая грохот сердца, бросилась, как в омут с головой, выдавив из себя:

— Что гости? Разъехались? — Холодная испарина покрыла тело.

— Не все. — Спокойно ответила Фиона, расправляя свежую сорочку перед камином, согревая. — Господа нотар и опекун ждут вашего выздоровления. Герцогиня собирается отбыть поутру, а господин граф… — Задумалась. — Не видела его, но Катрин говорила, что отбыл в Штрассбурх. А вот вернётся к ночи или нет, мне неведомо. — Метнула взор на бледную госпожу, подавив вздох. — Господин дознаватель беседовал с госпожой Хенрике. Ой, да вы ж не знаете…

Наташа насторожилась. Блеск расширенных горящих глаз Рыбки не обещал хороших новостей. А когда та закрестилась, подходя и оглядываясь по сторонам, то и вовсе замерла в ожидании, цепенея. Но ведунья не спешила делиться новостями, переодевая госпожу.

— Фиона, что?.. — Девушка заглянула в её лицо.

— Сама я не видела, но вот Катрин говорила, что этот его охранник… С пятном на лице… Он волок её из кабинета… Хенрике… В её покои.

Пфальцграфиня, машинально открыв шкатулку, бесчувственными пальцами перебирала содержимое. Здесь пытают и бьют женщин. В её поместье. В горле пересохло. Она сама была близка к смерти и понимала, почему до сих пор жива. В ней заинтересованы.

— Фиона, принеси, пожалуйста, клюквенного морса.

Бездумно смотрела на складки полога, теребя записную книжечку. Адреса, заметки, зашифрованные пароли и банковские счета. Номеров телефонов нет. Все остались в смартфоне.

Мысли вернулись в действительность. Герард… Уехал… Тяжело дышала, прикрыв глаза, отдаваясь безрадостному воспоминанию. А как она думала? Хотела, чтоб зашёл проститься? Угу, и придушить в знак благодарности, что унизила его перед советником. Как сказал Шамси? Язык губит человека, и он же спасает его. Поговорить бы с Герардом. Тайно. Объясниться, покаяться. Только захочет ли он? Кивнула себе — не хотел и не захочет. Возможно, так лучше. Араб увидит перемену настроения графа, заподозрит обман. Все её старания пропадут даром. Нет, ещё не время для откровений.

Вот и всё. Вот так — раз! — и впереди пустота. Ни священника в Алеме, ни свадебного обряда — пусть и тайного, — ни счастливой старости с кучей детей и внуков. Помечтала с размахом — хватит!

Глава 5

Она не слышала, как открылась дверь. И только когда на стул опустилась гибкая тёмная фигура, испуганно подняла глаза. Шамси… Она бы не удивилась, узнай, что он всё это время находился здесь. И одет подходяще: свободные тёмно-серые одежды без единого яркого пятна подходили для того, чтобы заняться привычным делом: подглядывать и подслушивать.

Удобно расположившись на стуле, гехаймрат изучал лицо больной, скользя взором по складкам одеяла, по резной шкатулке, пристроенной у бедра, возвращаясь к шее, где в сбившемся вороте присборенной сорочки из тонкой ткани поблёскивала изящная цепь с крестиком.

— Как вы себя чувствуете, Вэлэри? — наклонился к ней, касаясь горячих пальцев, дрогнувших в его ладони.

Наташа подчёркнуто аккуратно высвободила руку, натягивая одеяло до подбородка, вдавливаясь затылком в подушку, слыша болезненный зуд в месте захвата волос ищейкой накануне. Молчала, с подозрением глядя на мужчину, с трудом сдерживая подступающую злость, которая медленно просыпалась, закипая, словно дремала внутри неё, ожидая подходящего момента. Дождалась.

Гад! Пришёл насладиться триумфом? С трудом верилось, что человек, занимающий такой пост при короле, поведётся на её уловку. Хотелось выть от досады. Хотелось вонзить ногти в гладкое лицо абассинца, расцарапать, оставляя рваные бороздки с выступившими каплями крови и наслаждаться их видом. Но нельзя. Впрочем, ссадина на его подбородке уже есть. Воспалённая и по всему видно болезненная.

Гасила гнев. Ей уготована другая роль: мерзкой низкой дряни. Слова, произнесённые любимым мужчиной, которого утром целовала, а вечером предала, выжигали сознание точностью определения. Именно такой видела она себя его глазами.

Шамси присматривался к её покрасневшему лику, подрагивающим от волнения губам, наполняющимся слезами очам:

— Признаюсь, мне тяжело видеть вас в таком состоянии.

Что он имеет в виду? Не читает же её мысли?

— Обычная простуда, господин дознаватель. Она не станет препятствием для нашего отъезда, запланированного на послезавтра. — Под его внимательным взглядом успокаивалась. Что толку от самобичевания? Назвался груздём — проверься у психиатра.

— Вы можете не доехать. — Перевёл взор на предмет у шкатулки. — Позволите?

Как же такому не позволить? Наташа наблюдала, как Лемма захватил двумя пальцами блокнот, осторожно раскрывая, переворачивая его странички, щурясь от мелких буковок, гладя по ним подушечками пальцев.

— Записная книжка, — пояснила девушка, подтягиваясь на подушке к спинке кровати, усаживаясь удобнее, доставая шариковую автоматическую ручку. — Смотрите…

Забрав книжицу и открыв чистую страничку, написала «»:

— Так пишется ваше имя на русском языке. — Предупреждая его вопрос, пояснила: — Я не лгала вам, когда сказала, что жила на территории Руси, умолчав лишь о разнице времён. Здесь это место называется Менское городище.

Он, перехватив ручку и блокнот, что-то старательно выводил справа налево замысловатой вязью, то и дело вертя стилос будущего, дивясь отсутствию чернил и качеству белоснежной тончайшей бумаги.

— Что вы пишете? — полюбопытствовала Наташа.

В его руках мелкая книжечка выглядела неуклюже и забавно. Отнеся подальше плод своего труда, супершпион полюбовался написанным:

— Догадайтесь, — таинственно улыбнулся. Оставшись довольным, принялся перебирать остальные «штуки». Зашуршал фольгой.

— Осторожно, не растеряйте, — качнулась к нему пфальцграфиня.

— Это то, о чём мне говорил Бригахбург? Вы этим лечили его сына. — Мизинцем перекатывал таблетки.

— Нет, то уже съедено. Это другие препараты и они вашему сыну не помогут.

— Так вы уже знаете, что с ним?

— Не знаю. Но здесь всё не то. — Взгляд цеплялся за его кровоточащую рану на подбородке. По сути пустяковую, но от того и вызывающую беспокойство своим видом. — Вам нужно обработать ссадину.

— Это? — Тайный советник коснулся царапины, надавливая и растирая частицы свернувшейся крови. — Пожалуй… Ингваз прижжёт.

— Зачем прижигать? Шрам останется. Обработать крепким вином и смазать заживляющей мазью. У нас есть. Господин дознаватель…

Он перебил, морщась:

— Вэлэри, зовите меня Шамси.

Качнула отрицательно головой:

— Господин дознаватель, а если я не смогу вылечить вашего сына и он умрёт? — Обречённо заглянула в его глаза.

— Не умрёт. Будем искать выход, Вэлэри. Мой Наки должен жить.

— Понимаю. Ответьте мне честно: вы меня убьёте?

— Вы — скиталица, а значит, не всё так просто. Вы пришли сюда, значит и выход есть.

— Иномирянка, господин дознаватель. — Слово «скиталица» резало слух. — Вы напрасно так уверены… — То, что он ушёл от прямого ответа, подтвердило её опасение. — Выход может возникнуть из ничего в любое время и где угодно. Вы знаете, каким он может быть?

Абассинец склонил голову на бок, щурясь:

— Нет. — От слов скиталицы ему стало не по себе. — А как же река?

— Я ничего не помню. Возможно, упала в воду после перемещения.

Наташа села, вытянула перед собой руку:

— Представьте… Выход открылся. Это сгусток энергии, — хмыкнула: «Во загнула средневековому мачо», — светящееся облачко. Мы его видим и ощущаем. — Выписала полукруговое движение ладонью, словно протирала стекло. — Нас тянет в него, засасывает… Я делаю туда шаг… — Замолчала. Рука безвольно опустилась.

Шамси напрягся, затаив дыхание, уставившись на её руку, слыша бешеный стук своего сердца:

— И я…

— А вы — нет. — Откинулась на подушки, нервно облизав губы, представляя, как это может быть. Похоже, он тоже представил. — Вы шагаете следом и бьётесь лбом в стену или проходите сквозь иллюзию прохода, как через дым. Я исчезаю, а вы, господин дознаватель, остаётесь здесь. Ваше время вас не выпустит. Понимаете?

— Вы тоже из этого времени.

— Да, может получиться наоборот. — Вдохновилась она неожиданному варианту развития событий. — Вы пройдёте, а я нет. Вот потеха будет! — Трясла головой, посмеиваясь, представив реакцию мужчины на технический прогресс будущего, внезапно обрушившийся на его психику.

Тайный советник не разделил радость пфальцграфини, нахмурившись, процедив сквозь зубы:

— Дьяволица…

Она не знала, зачем завела этот разговор. Для того чтобы стало предельно ясно, чего ей ждать от ищейки в подобной ситуации, чего опасаться?

— И ещё один момент… — Глядя на него исподлобья, жёстко сказала: — Если я уйду, то зачем мне возвращаться? Что здесь такого хорошего, чтобы меня тянуло назад? Там у меня дом, высокооплачиваемая работа — была! — денежные сбережения. Там спокойно и безопасно. Вы просчитались, господин сыщик.

Вместо того чтобы помалкивать, смирно сидеть и тихо ждать неизбежного, подчиниться законному представителю местной власти — как поступила бы каждая женщина этого времени, — дёргает за усы пантеру, ставя под угрозу свою жизнь. Она — потерявшее инстинкт самосохранения чудовище, искалеченное другим временем: лицемерное и изворотливое.

Он молчал. Неужели ошибся и женщина не лжёт? Ей не нужен Бригахбург. Ей не нужен никто. Она такая же, как все: корыстная, лживая. Но в замке Бригах она казалась другой. Можно ли измениться за короткое время? Нет, она такой была всегда. Лицедейка. Почему он обескуражен и подавлен? Он полагал, что загнал её в ловушку, припёр к стене. Загнанный в угол зверь опасен, загнанный человек — опасен вдвойне. Дьяволица! Так она говорит правду или всё же лжёт?

Пфальцграфиня изучала его лицо. Непроницаемое, застывшее, как и поза. Тени мрачных мыслей отражались в его чёрных глазах. Она преувеличила. В таких глазах ничего не увидишь и не прочтёшь. Возможно, сейчас она подписала себе смертный приговор. Придёт время и мужчина, не задумываясь, пробьёт её насквозь своим кривым кинжалом. Пусть. Она устала бояться.

— Я шагну за вами и, если не получится — убью вас, — прошептал Шамси непослушными губами.

— Если успеете, — произнесла также тихо. Ответ получен. Почему он не солгал? Не успокоил ложью, что не тронет её при любом исходе? — За что меня убивать? Я не обещала вылечить вашего сына. Сказала только, что посмотрю. Я должна умереть потому, что не солгала и не дала ложную надежду? Я не лекарь. И не вздумайте допрашивать мою сестру без моего присутствия.

Советник отмер, приходя в себя:

— Хорошо. Я пришлю за вами после обеда. — Коснулся своей груди. — Моя шкатулка? — Глянул на собеседницу.

Она кивнула за полог. На столе, передвинутом к окну, лежала её сумочка. Рядом — раздавленная пластмассовая упаковка дорожного набора с нитками. Табакерка скромно поблёскивала мраморным глянцем.

Вернувшись к Наташе, он развёл руки, держа половинки:

— А где?..

— Я вчера нечаянно рассыпала. Не жалейте, господин сыщик, это мусор. — Натолкнувшись на его подозрительный взор, нахохлилась: — Прислуга смела с ковра и выбросила в камин. В нюхательном табаке нет ничего такого, о чём бы вам пришлось пожалеть. Поверьте мне на слово.

— Мусор в таком ларце…

— Потому что табак завезут в Европу из Америки через четыреста лет и его свойства по незнанию будут слишком преувеличены. Отсюда и упаковка в дорогие табакерки. Он даёт кратковременный эффект эйфории, вредный для здоровья.

— Америки? Это что? Мне не совсем понятно, о чём вы говорите.

— Разумеется. — Съехидничала. — Америка — континент, о котором вы пока не знаете. Думаете, Земля имеет форму диска, который покоится на трёх слонах, а они стоят на черепахе, которая плавает в мировом океане?

— Земля округлая. Разве нет? — Закладывал табакерку в складку своей хламиды.

— Круглая, — поправила, подтвердив кивком слова эксиленца. — Рада, что в этом вопросе вы просвещены. — Пресекая дальнейшие разговоры, устало намекнула: — Мне пора дать указания экономке и кухарке. Я слышу, они ждут за дверью. — Хоть оттуда не раздавалось ни единого звука, Наташа знала, что они там. Ингваз никого не впускал. — Мне нужно привести себя в порядок.

— Я с вами ещё не договорил.

— Хватит. — В голосе сквозило раздражение. — Нашим разговорам не будет конца. Одно цепляется за другое. Вам интересно узнавать что-то новое, а я устала. Мне сказали, что госпожа герцогиня утром уезжает? Нужно распорядиться, чтобы её в дорогу обеспечили всем необходимым.

— Да, я знаю. Бригахбург её сопроводит. Я предлагал подождать немного и поехать вместе, но в свете происшедшего, думаю, он поступает верно.

— Конечно, верно, — ухмыльнулась. Ей бесцеремонно напомнили, какая она дрянь, — если учесть, куда и к кому она направлялась. У них с господином графом в Алеме общие дела.

Надо же! Бригахбург её сопроводит… Он ничего не понял. Однако быстро сориентировался. Рой мелких мошек заплясал перед глазами. Ревнивая душа выстроила цепочку предполагаемых событий, где последним, замыкающим звеном стала Ангелика.

Хотелось крикнуть: «Вот пусть и катятся вместе два совершенства!»

* * *

Пфальцграфиня дала указания Катрин и Лисбет обслужить герцогиню по высшему разряду. Высокопоставленная гостья должна покинуть поместье всем довольной.

Золотые монеты, которые приняла Наташа от Герарда, жгли ладонь. Нужно ли их вернуть при изменившихся обстоятельствах?

Мысли метались из одной крайности в другую, мешая сконцентрироваться.

Посмотрела на Фиону, присевшую у камина, сжигающую колкие стебли осыпавшихся роз…

— Давайте, причешу вас, что ли. — Ведунья выросла перед госпожой, держа гребень.

Девушка развернулась, подставляя голову:

— На затылке чеши аккуратнее, там больно. — Прикрыла глаза, прислушиваясь к осторожным движениям Рыбки. — Что ты думаешь о господине дознавателе? Что о нём говорят?

— Он ходит по всем этажам и заглядывает во все покои, расспрашивает прислугу обо всём и обо всех. Его боятся. Маргарет сказала, что попросит расчёт. Сегодня ночью в кухне она видела неупокоенный дух почившего хозяина.

Наташа хмыкнула, представив встречу. Она не сомневалась, что Гретель натолкнулась на Шамси. А кого тот выслеживал — вопрос. Надо признать, что самое интересное здесь — и не только здесь — происходит по ночам.

— Ночью нужно спать, а не шастать. — Жалела женщину. Снова ей не повезло.

— Ты его тоже боишься?

— Не знаю… — пожала плечами Рыжая. Пальцы перебирали тяжёлые пряди волос хозяйки, заплетая в косу. — Конечно, он необычный и странный, но не настолько, чтобы его бояться. У его слуги пятно на лице и шее. Вот всё думаю, от чего может быть такое?

— И я не знаю, — вздохнула пфальцграфиня. Предположение на этот счёт имелось, но было из области фантастики, как, впрочем, и её настоящая жизнь.

— Вас одеть к обеду?

— Да, но я останусь здесь, а вот после трапезы пойду в кабинет.

Фиона вышла, а девушка погрузилась в свои думы. Требовалось всё разложить по полочкам и больше к этому не возвращаться.

Она искала оправдание своему поступку. Другого выхода не было, да и сделанного не вернуть. Виновата перед Герардом? Если бы рассказала обо всём раньше, что бы изменилось, кроме того, что он бы знал, откуда она? Как бы отреагировал на её признание? Посадил в подвал и позвал Шамси — охотника за попаданцами? Или принял бы её необычность? Опять же помогла сбежать рабу и смолчала. Снова виновна.

Несмотря на то, что поведение графа расстраивает, оно кажется логичным во всех вариантах развития событий. А их два.

Первый — он ничего не понял, оскорблён и расстроен. Уехал. С Ангеликой или без — не имеет значения. С этим ничего не поделаешь. Это конец их отношениям и она — жертва. Приняв на себя удар, стала марионеткой в чужих руках.

Второй вариант — Бригахбург принял правила игры. Натурально изобразил обиду и поступил так, как требуют обстоятельства, то есть покинул замок. Значит, при первом удобном случае он даст знать, что она не одинока и может на него рассчитывать.

Мысль об устранении Шамси не давала покоя и представлялась единственно верным решением проблемы. Но такой выход ей не нравится и кажется ошибочным. Возможно, тому причина — незнакомый больной мальчик, его сын. Араб ни разу не обмолвился о матери Наки. Умерла или он отнял у неё дитя? Пусть мужчина резок и суров. Такая у него работа, такая здесь жизнь. Он умён, а значит, должен понять, что не прав по отношению к Наташе. Только как пробиться к его благоразумию через эмоциональную боль и страх за жизнь ребёнка?

Главное — не пороть горячку, быть осторожной и ждать. Время всё расставит по своим местам.

Размышляла о том, почему так тяжело приживается в средневековом мире? Как стать такой, как все? Руха ясно сказала: сиди и не рыпайся. Почему она не может сесть в лодку и выбросить вёсла?

Больной ребёнок… Шамси Лемма… Вертелась какая-то мысль, ускользая. Заглянула в блокнот на страничку с арабским словом, которое написал супершпион. Что оно означает? Крутила и так и этак. Как будто в затейливой вязи таилась разгадка всего происходящего.

* * *

Шамси, расположившись за столом в кабинете, откинувшись на спинку стула и сложив на груди руки, слушал сбивчивые показания младшей дочери пфальцграфа Манфреда фон Россена. Эрмелинда походила на старшую сестру, и в какой-то момент мужчина отвлёкся, рассматривая её. Тёмное строгое платье, гладко зачёсанные волосы, собранные валиком на затылке. Стоило дознавателю поймать её взор, как большие серые глаза поспешно стыдливо опускались на подрагивающие сложенные ладони на коленях. Отец оберегал её — или вовсе не замечал, — не обременяя ведением домашнего хозяйства, ошибочно полагая, что выдаст замуж и остальное станет заботой её супруга. Ей бы радоваться, что появилась старшая сестра, у которой есть чему поучиться, но и здесь всё непросто. Наследование титула делало Вэлэри соперницей.

Наташа сидела в кресле в углу, кутаясь в мягкий плед и пряча в него нижнюю часть лица. Глаза, горящие лихорадочным болезненным блеском, выдавали волнение.

У окна на стуле восседал герр Штольц, на присутствии которого настояла пфальцграфиня.

Беседа велась долго. Дознаватель задавал каверзные вопросы, перекручивая одни и те же, меняя смысл, устраивая словесные ловушки, путая рассказчицу.

Тайный советник из рассказа младшей дочери фон Россена не почерпнул для себя ничего нового. Она всё отрицала, ссылаясь на своё рассеянное состояние. Болезнь отца, затем его смерть и предполагаемое похищение сестры подорвали её здоровье. Экономка поила успокоительным зельем, от которого клонило в сон. Многих моментов она вообще не помнила, постоянно ссылаясь на Хенрике, чтобы спросили её.

— Подождите, госпожа Эрмелинда, — очнулся от дум мужчина, — вы утверждаете, что всецело доверяли своей экономке, с малолетства заботящейся о вас. Значит ли это, что вы не знали о её сговоре с господином Хартманом об устранении старшей сестры?

Эрмелинда устало кивнула, соглашаясь:

— Не знала.

— Значит, сговор был, — барабанил пальцами по столу ищейка.

Она метнула на него пугливый взор:

— Не знаю.

Представив себя на месте сестры, Наташа решила ускорить процесс «взятия измором».

— Господин дознаватель, — она сбросила плед, став перед Эрмелиндой, — позвольте мне задать вопрос. — Тот лениво кивнул. — Скажи, ты боишься Вилли?

— Вилли?.. — встрепенулась она.

— Твоего бывшего жениха Вилли Хартмана.

— Нет.

— Точно, нет?

— Нет, я любила его и всецело доверяла.

— Хорошо.

Девушка обогнула стол, попросила Шамси чуть сдвинуться в сторону. Открыла тайник, краем глаза наблюдая за малолеткой. Заметила, как та вытянула шею, бегло осматривая пустые полки.

— Спросите её, эксиленц, что это такое и откуда появилось в тайнике отца?

— Что это? — мужчина взял сияющее колье, растягивая его и любуясь крупным сапфировым камнем в виде капли.

Пфальцграфиня, не спуская глаз с сестры, пояснила:

— Это ожерелье преподнёс мне Фальгахен, когда просил руки. Похитив меня, он прихватил его с собой. Оно было в шкатулке в карете в тот роковой день. Понимаете? — Постучала указательным пальцем по столешнице, привлекая внимание Эрмелинды: — Ты видела его здесь, на этом самом месте. Как оно оказалось в тайнике?

Шамси наклонил голову на бок, подвигая украшение:

— Ваша сестра говорит правду? Это то самое ожерелье?

— Не знаю, — промямлила она.

— Оно эксклюзивно, таких больше нет, — горячилась Наташа. — Оно само запрыгнуло в сейф отца? Для сохранности? Может быть, Вилли, убив Карла, прихватил его и подарил тебе, не зная, что тот уже успел его преподнести мне, и ты могла видеть украшение? Или ты его сама попросила, чтобы он раздобыл его?

— Откуда оно у вас? — Шамси подался через стол, перехватив инициативу, уставившись на подозреваемую, от чего та съёжилась и побледнела. — Вы сообщница преступления, госпожа фон Россен?

— Нет, я ничего не знала. То есть, я видела его раньше и знала, чьё оно и когда Вилли преподнёс его мне, я испугалась и сделала вид, что вижу его впервые. Я боялась его.

— Только что ты сказала, что не боялась его.

— Я… — она заплакала, пряча лицо в ладонях.

Тяжёлый шумный вздох послышался со стороны управляющего. Он крестился, шепча:

— Бедный мой хозяин…

Девушка вспомнила, как пряталась за креслом и слышала, о чём говорила Эрмелинда с Хенрике. Тогда ей показалось, что сестра боится торговца. Но как выяснилось позже, они все втроём боялись одного человека:

— Ты никогда не боялась Хартмана. Вы все — ты, экономка и купец — виновны в моём похищении. Ты боялась не его. Вы боялись графа фон Бригахбурга. Он подозревал вас. Он выгнал Вилли и тот сбежал. Ты пудрила мозги его сиятельству, чтобы отвести от себя подозрение и разжалобить его. Хенрике учила тебя, что и как делать.

— Погодите, Вэлэри, — поднял руку Шамси, — успокойтесь. Я не знал, что господин граф в курсе событий. Когда только успел? — В удивлении приподнял брови.

— Мне всё ясно, — Наташа убрала колье в тайник, захлопнув дверцу. — Будете проверять наше родство с Эрмелиндой?

— Нет, — абассинец потёр лицо, — вы слишком походите одна на другую, чтобы сомневаться в этом. Так, герр Штольц?

— Госпожа Вэлэри — дочь своего отца. Во всех смыслах. Он гордился ею и был счастлив, что она нашлась. — Промокал пальцем уголки глаз. — Бедный мой хозяин…

— Ингваз, — тихо позвал Шамси. В открывшуюся дверь вошёл охранник. — Уведи госпожу Эрмелинду и приведи вторую женщину. — Повернулся к управляющему. — Герр Штольц, можете идти. — Остановил взор на пфальцграфине. — Госпожа Вэлэри, желаете присоединиться к допросу бывшей экономки? — Барабанил пальцами по столешнице, довольно щурясь, улыбаясь краем губ. Получив отказ, разочарованно протянул: — Жаль. Ваше участие для меня было бы интересно.

— Обойдётесь без меня, господин сыщик. Надеюсь, вы не покалечите её раньше времени.

— Почему я позволяю вам дерзить? — Прозвучало беззлобно.

— Потому что я нужна вам, — ответили ему тем же тоном.

— Женщины вашего времени так же дерзки? — Улыбка скользнула по губам.

— Не все. — Отбила «удар», направившись к выходу.

Вздохнул:

— Ваша сестра напугана.

Приостановилась, оборачиваясь:

— Ей нечего бояться, если она невиновна. Так ведь?

— Думаю, мы ничего не докажем. Женщина, заменившая мать девочке, не выдаст её. Как вы поступите с сестрой?

— Я подумаю. — Шамси прав. Со стороны Хенрике к Эрмелинде не подступиться. — Остаётся надеяться, что господин Хартман окажется не таким благородным и сдаст подельниц, не пожелав пойти на виселицу.

— Вы полагаете — это его спасёт? Разве в вашем мире за убийство аристократа не карают смертью? — Прозвучало с вызовом. Начинать новый виток дебатов и рассказывать, как относятся в современном мире к казни и чем это продиктовано, не хотелось. Услышала в спину: — Да, госпожа Вэлэри, если вы чувствуете в себе силы, как только я закончу, приготовьтесь к беседе с господами нотаром и попечителем.

Она прикрыла дверь, направившись в свою комнату. Нужно подняться на третий этаж и принести свиток с королевским Указом о наследовании по женской линии. Она помнила слова Герарда о важности пергамента и его хранении вдали от чужих глаз и рук.

Из-за угла вышел Ингваз, держа за локоть Хенрике. Поравнявшись, экономка метнула в её сторону невидящий взор. Следы кровоподтёков на лице, разбитая губа, шатающаяся походка… Наташа забыла выдохнуть. Несмотря на то, что перед ней женщина, участвовавшая в заговоре против неё, жалость сдавила сердце.

Глава 6

День близился к вечеру. Девушка нервничала, пожалуй, сильнее, чем в тот день, когда поджидала Герарда после захвата власти. Вернётся он в замок на ночь или нет?

Сидя в кухне, откинувшись на высокую спинку стула, обмахивалась тонкой дощечкой, глядя, как Лисбет готовит вечерю.

Беседа с нотаром и попечителем прошла спокойно и быстро. Они, ознакомившись с Указом короля и признав за ней права наследования, сделали соответствующие записи в подготовленной описи владений фон Россена, заверив своими подписями. Присутствующий при этом герр Штольц остался весьма доволен.

Запахи приготовляемых блюд витали в воздухе, дразня обонятельные рецепторы. Сегодня хозяйка поместья задумала удивить гостей запечённой с овощами рыбой в сметанном соусе. Ничего сложного. Сметана смешивалась с мукой, солью, перцем и ароматными сухими травами. Чуть поколебавшись, вспомнив о герцогине и мстительно улыбнувшись, велела добавить измельчённый чеснок. Незадолго до этого в кухню заглянула Кора — компаньонка Ангелики. Она молча прошлась по помещению, осматривая стены, полки с посудой, подносы и блюда с холодными закусками и выпечкой.

Наташа не спешила заводить с ней беседу, выжидая.

Женщина церемонно присела напротив неё и, уставившись на противень с запечённой рыбой под румяной сырной корочкой, озабоченно вздохнув и проглотив слюну, сказала:

— Госпожа герцогиня поутру отбывает.

Пфальцграфиня кивнула, поняв, куда та клонит:

— Пришлите свою прислугу. Я распорядилась насчёт провизии. Моя экономка поможет вам собраться в дорогу.

Облегчённо и шумно выдохнув, Кора не спеша вышла.

Гензель, болтая ногами под столом, изредка заглядывая под него, убеждаясь, что кот находится там, уплетал большущий кусок чайного кекса с вяленой вишней, запивая молоком и собирая в рот крошки со столешницы. Девушка любила смотреть на него. На душе теплело, и непонятная грусть сжимала тисками сердце, выдавливая слезу. «Всё будет хорошо, — успокоила она себя. — Я выращу из него достойного парня». Только сомневалась, что без твёрдой мужской руки это получится.

Вошла Фиона и присев рядом с хозяйкой, укладывая на коленях плотно завёрнутые в отрез полотна травы, склонившись к её уху, уточнила:

— Вы не передумали, госпожа Вэлэри?

— Нет. Сожалею, что не додумалась до этого раньше. — Дощечка в её руке заходила быстрее. Душно. Выбившиеся пряди волос взметнулись от потока воздуха. Она понизила голос: — Только не переусердствуй, влей в вино ровно столько, чтобы все спали беспробудно до самого утра и потом ничего не заподозрили. Особенно господин дознаватель и его охранник. И ещё… — Прикусила нижнюю губу, раздумывая: — Если приедет господин граф, ему не давай такого вина.

— А как же не дать?.. — Озаботилась Рыбка, проследовав взглядом за Маргарет с бельевой корзиной, втиснувшуюся с улицы в низкую дверь. — Он же будет со всеми.

— Не будет, — уверенно протянула Наташа, глядя, как прачка чинно прошла мимо очага, исчезая в боковом проходе. — Я знаю, что он вечерять вместе со всеми не станет. Если, конечно, приедет…

От раздавшегося со стороны прохода то ли придушенного вскрика, то ли всхлипа в кухне затих гомон. Все напряжённо уставились в зияющую черноту.

Пфальцграфиня с замирающим сердцем всматривалась в тёмную фигуру, вынырнувшую в пятно света от горящих в камине дров.

Тайный советник не спешил проходить. Он осматривал пространство, задерживая взор на вдруг засуетившейся прислуге, принюхиваясь к аромату готовящейся трапезы.

Фиона, прижав к груди свёрток, стараясь не привлекать к нему внимания, и выдернув за руку пастушка из-за стола, у которого из приоткрытого рта выглядывал кусок только что откушенного кекса, степенно вышла из кухни в переднюю.

— Господин дознаватель, — улыбнулась хозяйка поместья, прикидывая, мог ли он слышать её шептание с ведуньей, преодолевая сильное желание глянуть, как там Маргарет. Бедолаге катастрофически не везёт! — хотите чего-нибудь отведать? — Заметив на подбородке так и не обработанную ссадину, указала на стул: — Присядьте, пожалуйста. Вижу, что у вашего слуги руки не дошли обработать рану. Позвольте мне поухаживать за вами.

Шамси, не ожидая такого внимания от строптивой хозяйки, послушно присел, следя, как она сняла с полки низкий пузатый жбан и, прихватив кувшин со стола, принюхалась к его содержимому. Уверенным движением наклонила, смочив край салфетки.

Мужчина моргнул, когда пфальцграфиня, прижавшись к его плечу, не церемонясь, ухватилась за его волосы. Ощутимо дёрнув, повернула голову к свету, перехватив за подбородок и вывернув до хруста позвонков, да ещё строго выговорив:

— Не дёргайтесь, — с силой надавила на ссадину, потёрла жёсткой тканью, вдавливая её в травмированную кожу. Мило улыбнувшись и заглянув в глаза, нежно с деланным сочувствием изрекла: — Вам не больно?

Да уж… Гехаймрат оценил её старания, криво усмехнувшись:

— Можно было и не так откровенно, Вэлэри, — косился на то, как она, набрав пальцем молочного цвета приятно пахнущую мазь, слишком усердно и без всякого сочувствия втирала её в саднящую рану.

Притихшая прислуга впитывала каждый жест и каждое слово хозяйки и гостя.

Лисбет, кося глазами в сторону парочки, старательно скребла по сковородке, не замечая вываливающихся из неё на дрова в камине кусочков сала, с шипением выделяющих едкий дымок.

Подсобница мешала лопаткой в… пустой кастрюле. Другая тёрла серебряное блюдо, выставив его перед собой и глядя в него, как в зерцало на то, что происходило позади неё.

— Ну что вы, эксиленц. Это всего лишь царапина. Вот если бы у вас была рана, которая требовала бы штопки…

— Могу себе представить… — поспешно встал араб, целуя руку лекарке, хитро щурясь: — Лучше сразу смерть.

— Учту, — присела в реверансе Наташа.


— Видели? — хлопнула Лисбет лопаткой по сковородке, разбрызгивая жир, только сейчас замечая, что половина шкварок сгорела. Ахнув, запричитала: — Да чтоб его, окаянного…

— Да-а-а, — протянула подсобница, — как она его не боится? Ещё и щупает.

— Матерь божья, — из прохода, согнувшись в три погибели, держась за поясницу, показалась Маргарет в перекошенном чепце, крестясь: — я ж думала, что Боженьке душу отдала, когда налетела на душегуба… Чёрт в исподнем.

— Вот что я вам скажу, — повариха сгребала со сковородки в миску коричневые кусочки пережаренного сала, — наша хозяйка смелая женщина. Как она его, а?

— Ох, боязно за неё, — крестилась подсобница. — Будто ангел с дьяволом на земле встренулись.

— Не-ет, надо брать расчёт, — вздохнула Гретель.

От резкого хлопка в ладони воцарилась тишина. Все уставились на Лисбет:

— Работать! Работать! Кто не желает, может быть свободен! — копировала интонацию любимой хозяйки. — За воротами длинная очередь на ваши места!

* * *

Очнулась словно от толчка. Прилипшие к шее и глазам растрепавшиеся волосы создавали ощущение накинутой на лицо сети. Дрожащими онемевшими от холода пальцами убрала их, откидывая в сторону, потирая окоченевшую руку.

Свеча горела ровно и бездымно. По её укоротившейся высоте можно было определить, что прошло часа четыре.

Наташу знобило. Села на край кровати, покачиваясь, натыкаясь ступнями на меховые тапочки. В области груди щемило. Тяжёлая голова упала на грудь.

Страшная явь накрыла душным саваном. Герард… Он не вернулся в замок. Надежда, которая подпитывала её весь вечер, растаяла, оставив едкий привкус разочарования. Она осталась один на один с суровой действительностью. Из любой тупиковой ситуации есть выход. Качнула с сомнением головой: «Если это не замкнутый круг». Почувствовала подкатывающую тошноту. Потирая влажную шею, нащупала воспалившиеся подчелюстные лимфатические узлы. Ах, как некстати.

Смотрела на потухший камин. Разжечь? Ну его… Безразличие захватило душу в плен. Прошла к столику, касаясь пальцами раздавленной упаковки дорожного набора. Так и её жизнь, как хрупкая вещь, растоптана мужской ногой. Нет, не верилось…

Откинув крышку сундука, нащупала рюкзачок. Странно, почему ищейка не заглянул сюда? Ну и пусть бы заглянул. Прятать уже ничего не хотелось. Нащупав бутылку с остатками вина, отодвинула её в сторону. Открыв банку с кофе, вдохнула орехово-древесный аромат. Вот от чего она не отказалась бы.

Мрачная темнота спящего замка не пугала. Луч фонарика весело прыгал по стенам и потолку, скользил по широким половицам. Дуновение сквозняка принесло сладковатый запах сырого дерева.

Выйдя на лестничную площадку, ухватившись за поручень ограждения, прислушалась. Непривычная напряжённая тишина странным образом действовала на натянутые нервы: за спиной явственно ощущалось присутствие чего-то невидимого и опасного. Обернулась, шаря лучом по закрытой узорчатой двери обеденного зала.

Забыв о том, что собиралась спуститься в кухню за горячей водой, свернула в коридор к гостевым покоям.

Осторожно толкнув дверь в комнату Герарда и выключив фонарик, бесшумно вошла, приваливаясь спиной к створке, усмиряя бешеный стук сердца. А вдруг он здесь? С надеждой прислушалась. Привыкнув к полумраку, осмотрела комнату. Пусто. Присела на край кровати, уставившись на дверь. Мысли одна коварнее другой спешили подсунуть хозяйке варианты ответов на вопрос: «Зачем она здесь?» Ясно, зачем… Надежда умирает последней.

Почему Герард не ищет с ней встречи? Такой удобный момент появиться в поместье на ночлег. Или не совсем удобный? Страсбург рядом, в лесу под кустом ночевать не придётся. Как бы поступила она? Призналась себе, что не вернулась бы и нашла другой способ встретиться.

Подтянув подушку, уткнулась в неё лицом.

Вдыхала едва ощутимый горьковатый запах мха. Голову кружил аромат осеннего леса.

Неужели конец? По сердцу словно ножом полоснули. Любимый так легко отказался от неё, оказавшись… Нет, неправда… Напрашивающееся определение не оформилось в сознании. Разве им не о чем поговорить? Как бы тяжело ни было, она подождёт встречи.

Вернула подушку на место, подбив и разгладив складки.

От двери обернулась, глубоко вдохнув безжизненный дух пустоты.

Кофе уже не хотелось. Душили слёзы. Знобило. Вернулась в свою комнату. Не раздумывая, отправила в рот последнюю жаропонижающую пилюлю. Не раздеваясь, укуталась в одеяло, свернувшись калачиком. Господи, как муторно…


Он бродил по ночному замку, заложив руки за спину.

Он любил ночь: остро пахнущую, возбуждающую, безмолвную. Она давала укрытие, желающим раствориться в ней. Она раскрывала тайны, тщательно хранимые в дневное время, обнажая их с наступлением сумерек, размывая грань между жизнью и смертью.

Яркие короткие росчерки молнии он заметил, стоило свернуть в коридор. Чуть вздрогнув от неожиданного видения и попятившись, мгновенно понял, в чьих руках находится неведомое оружие. Скиталица… Заворожено смотрел на послушные в женских руках бесплотные светящиеся нити, освещающие ей путь. Сколько ещё тайн скрывает женщина?

Куда она направлялась, догадался сразу. Он понял, что она ему лжёт и не осуждал её за это. Она — любящая женщина, а значит, будет отводить опасность от того, кто ей дорог. Так зверь уводит преследователей от своего логова.

Тайный советник прищурился. Сдержав вырывающийся вздох, бесшумно медленно выдохнул. Сильной женщине нужен достойный мужчина. Ему будет искренне жаль, если она проиграет.


И снова она очнулась от толчка. Что на этот раз? Мутный рассвет крался сквозь щель в ставне. С улицы слышались обрывки сдержанных понуканий.

Наташа догадалась: пригнали лошадей, запряжённых в паланкин для герцогини. Стянув с ложа одеяло и кутаясь в него, подошла к окну, отворяя ставню. Сквозь мутное слюдяное «стекло» пробивался свет занимающегося утра.

Приоткрыв окно, девушка всматривалась в происходящее во дворе.

Служанка её светлости вела под руку шатающуюся компаньонку. Не до конца проснувшаяся женщина производила впечатление особы, перепившей накануне. Опираясь одной рукой на плечо девчонки, второй водила перед собой, словно слепая.

Пфальцграфиня усмехнулась. Кора оказалась любительницей пропустить стаканчик-другой. Ну, ничего, в дороге отоспится. А вот Ангелика выглядела бодрее. Она появилась с Шамси. Он что-то увлечённо нашёптывал ей, склонившись к её лицу. Целуя ручки, помог впорхнуть герцогине в паланкин, поправляя съехавшую с плеч меховую накидку из белодушки. Подмазывается? Как же иначе? Он верит, что перед ним будущая королева.

Вид «шубейки» разбудил воспоминания: сгустки липкой крови на шёлке меха… Наташа поморщилась.

Мысли выйти проводить важную гостью не возникло. Обойдётся. Спишется на болезнь хозяйки поместья. Самочувствие и впрямь было скверное.

* * *

После отъезда герцогини пфальцграфине неожиданно стало хуже. Следующие два дня она пролежала в постели, отвернувшись к затянутому со стороны окна пологу, ни с кем не общаясь и отказываясь от еды.

Тайный советник, каждое утро наведываясь к больной, не добившись от неё ни единого слова, в дурном настроении отбывал со своими стражниками в неизвестном направлении. Появляясь ближе к вечеру, снова являлся в покои хозяйки, чтобы взглянуть на закрытое пологом ложе. Под тихий настойчивый уговор рыжей прислужницы покидал покои, почёсывая затылок и закрывая дверь с обратной стороны.

Оставшиеся гости вели себя тихо, пребывая в полусонном состоянии, списывая это на ненастную погоду. Моросил дождь. Плотный молочный туман умудрялся проникнуть за высокие крепостные стены, оседая влажными пластами на камни патио.

Сегодня Шамси сразу же по приезду справившись у экономки о состоянии больной, наскоро отобедав и переговорив с нотаром и попечителем, шумно ввалился в покой пфальцграфини:

— Госпожа Вэлэри, — привычно уселся у её ложа в кресло, — нам нужно поговорить.

В ожидании ответа уставился на растрёпанную косу, выглядывающую из-под края полосатого шерстяного покрывала. Метнув злобный взгляд на рыжую служанку, собравшуюся что-то возразить, кивнул ей на дверь. Сверля взором обтянутую одеялом не шелохнувшуюся женскую спину, повторил громче:

— Вэлэри, повернитесь ко мне… Вам помочь?

— Шли бы вы… отдыхать, господин дознаватель. — Раздалось глухое и недовольное.

Абассинец вдохновился:

— Вэлэри…

Не отреагировать на угрозу в голосе было трудно. Наташа перекатилась к эфиопу лицом, раздражённо дёргая одеяло в стороны, укрываясь до подбородка:

— Господин ищейка, — глаза сухо блеснули, — какого чёрта вы вваливаетесь ко мне в комнату, когда я больна? — От её слов тянуло морозной свежестью. — Если вы хотите настоять на отъезде поутру, пожалуйста, выедем. Я готова. Можете меня выносить.

— Это вы-то готовы? — Развёл руками, недоумевая. — Я не знаю, как с вами разговаривать!

— Не надо со мной разговаривать. Заканчивайте делать то, зачем приехали. — Пфальцграфиня не чувствовала ни страха, ни опасения за свою жизнь. Всё было до того безразлично, что сгреби её сейчас супершпион в охапку и закинь в паланкин, она бы и не дёрнулась.

— У меня плохие новости, Вэлэри. — Короткий мужской вздох отпружинил от стенных панелей. — Корабль Хартмана сгорел. Торговец и те люди, которых вы упомянули как убийц Фальгахена, погибли. Они оказались членами его команды. Из восемнадцати человек спаслись шесть — мальчишка и гребцы.

Наташа расширила глаза, не зная, радоваться или нет:

— Сгорел?

— Вчера ночью. — Прищурился: — Вам не кажется странным такое совпадение?

Да, совпадение показалось странным:

— Нужно соблюдать технику безопасности. С огнём шутки плохи, — подытожила девушка.

— Верно. Огонь стирает все следы. — Шамси смотрел на тронутые нежным румянцем щёки подозреваемой.

Пфальцграфиня икнула, оттягивая одеяло от лица, расправляя его и усаживаясь в постели по-турецки. Араб подозревает её в организации смерти торговца?

— Собаке собачья смерть, господин дознаватель. Конечно, жаль, что не удалось допросить его, но теперь ничего не поделаешь. Вот не жалко мне его.

— Госпожа Вэлэри, — араб вздохнул, — не ваших ли рук это дело?

— Да ладно, — отшатнулась от него Наташа, — прежде, чем бросаться таким обвинением, вы должны обладать неопровержимыми доказательствами.

В этом времени совсем не обязательно что-то кому-то доказывать. Отправляли на виселицу или отрубали голову за меньшую провинность. Ничтожный донос, косой взгляд, зависть могли оборвать жизнь невинного человека.

— Теперь ничего не доказать. — Подтвердил мысли девушки. — Если вашей бывшей экономке взбредёт в голову сказать, что вы наняли убийц, которые напали на карету Фальгахена, то вам придётся доказывать свою непричастность. У меня появится свидетель.

— Лжесвидетель, господин дознаватель. Мне и возразить нечего, кроме того, что таким признанием она подпишет себе приговор тоже. Что ж она не побежала с доносом на меня? Награду бы заслужила. — Получив в ответ взгляд исподлобья, кивнула: — Вот так… Все вывернулись. Эрмелинда, Хенрике… Выпустите их! Не забудьте извиниться за причинённые неудобства и разбитое лицо!

Кто этот гад, который убил торгаша? Везёт же этой Хенрике! Даже если корабль сгорел по роковой случайности, это сумасшедшее везение для заключённых под стражу преступниц. Даже Хартману повезло — откосил от публичной казни, спас свою семью от позора и разорения. Только ей не везёт.


Хенрике освободили за неимением доказательств.

Пфальцграфиня рассчитала её в тот же час. Женщина не возмущалась, не веря своему счастью и не глядя на поздний час, тут же покинула замок. Как оказалось позже, ей было о чём жалеть в случае своей смерти. В Штрассбурхе у неё был тайно куплен большой дом, комнаты которого она сдавала внаём, поквартально собирая плату. В этом доме жила покойная госпожа Ольсен, которая вязала тонкие чулки из фландрийской шерсти, в услужение к которой попала графиня Хильдегард фон Таубе — кузина Бруно, — где она и познакомилась с экономкой поместья фон Россена.

Наташа долго думала, что предпринять по отношению к Эрмелинде. Отправив её в Лимбургский женский монастырь на три года, вздохнула с облегчением. Хоть решение и далось нелегко, учитывая неожиданные повороты судьбы, она очень надеялась на то, что сестре хватит времени осмыслить и осознать своё поведение и поступки. Большой уверенности в правильности выбора наказания не было. Церковь есть церковь. Но там она будет находиться под присмотром. Ссуженная небольшая сумма золотом поможет ей занять не последнее положение в иерархии воспитанниц монастыря.

Выехать в Алем удалось только через четыре дня.

* * *

Морально подготовившись к отъезду, Наташа решила не противиться судьбе.

Поскольку обзавестись обширным гардеробом ещё не успела, то и сборы не отняли много времени. Повертев в руках любимое индийское платье, решила с ним не расставаться, как и с привычными украшениями. Остальное собрала в шкатулку и отнесла в тайник на третий этаж. К сумочке на поясе, укомплектованной как в момент попадания в этот мир, добавился кинжал, условно прозванный «от Руди».

Двухместный паланкин оказался не таким удобным, как карета, но нужно отдать должное тайному советнику: он позаботился о максимальном удобстве своего средства передвижения. Она не ожидала увидеть на сиденье пару подушек и толстые одеяла, похожие на сбитый войлок, удивившие приятной мягкостью. Заглянув под них, убедилась в отсутствии «нужника», как в карете Карла.

Шамси, заметив, что пфальцграфиня садится одна, удивился:

— Госпожа Вэлэри, как же вы без прислуги?

— Я смогу обслужить себя сама, — спокойно отозвалась она, глядя на шмыгающую покрасневшим носом Лисбет, заталкивающую в угол под сиденье тяжёлую корзину с продуктами.

Очень хотелось взять с собой Фиону. Но как повернутся события, и что её ждёт на новом месте — неизвестно. Сможет ли она помочь сыну араба и осуществит ли он свою угрозу в её адрес — под вопросом. Ставить под удар Рыбку не позволила совесть. Пусть останется в замке и присмотрит за Гензелем.

— Ну да… — согласился мужчина. — Забыл, кто вы есть.

Порадовало, что в «сундуке» она ехала одна. Нотар и попечитель путешествовали верхом, не выказывая открытого недовольства.

После нескольких часов пути Наташа чувствовала себя усталой и разбитой. Укачивало.

Если бы она увереннее держалась в седле, то предпочла бы чередовать езду верхом на лошади и в паланкине. Вспомнилась мулица. Девушка не думала, что до такой степени можно привязаться к животному. Потеря Зелды до сих пор вызывала горькое сожаление. У неё никогда не было котов, собак, птичек или мелких грызунов из зоомагазина. У отца была аллергия на шерсть и вопрос о покупке домашних питомцев никогда не рассматривался.

Мысли вернулись к Фионе. Узнав о причине отъезда госпожи, она слёзно просила взять её с собой и помочь в лечении сына тайного советника.

— Нет, — качала головой пфальцграфиня, — ты нужна здесь. Если со мной что-нибудь случится, пожалуйста, позаботься о Гензеле. Ты знаешь, где лежит золото. Забери всё и уходите. Купи в Штрассбурхе или где-нибудь ещё домик, займись чем-нибудь, выйди замуж. Я попрошу Руди, чтобы помог тебе хотя бы в первое время.

Рыбка, прижав ладонь к губам, молча слушала госпожу.

От её глаз, полных слёз, жалости и укора, у Наташи перевернулась душа. Говорить стало трудно:

— Фиона, так нужно. — Погладила её по плечу. — Кроме тебя и Руди у меня нет друзей. Пусть золото принесёт вам счастье. Оно не должно остаться в тайнике, пролежать там пару сотен лет и достаться неизвестно кому. А теперь иди…

— Вы вернётесь, — всхлипнула Рыжая. — Я подожду.

— Конечно, вернусь, и всё будет хорошо.

Верила ли она в то, что судьба станет к ней благосклоннее? Верила. Чуть-чуть.

Глава 7

После обеда в день перед отъездом она не могла не навестить Рыжего. Позвав с собой Гензеля, вышла за ворота. На удалении за ними следовал стражник. Затоптанный настил из досок, не так давно радующий её своей новизной, был бесповоротно изгажен бурым слоем липкого месива. В её отсутствие никто его не чистил. Она тоже упустила это из вида. Ну, ничего. Вернётся и всё поправит. Ступала осторожно, приподняв низ платья и накидки, глядя, как новые высокие сапожки, которые пошил ей за два дня сапожник, покрываются грязью.

Гензель, увидев у конюшни своего бывшего напарника-пастушка, побежал к нему. Сказав пацану, что она будет в кузнице, окинула взором двор. Погода установилась тихая. Потеплело. Низкие обрюзгшие тучи лениво ползли по серому небу, словно присматриваясь к насыщенной дождём земле, куда бы слить обременительную влагу.

Людей на улице было мало. Полевые работы закончились и только мастеровые продолжали оглашать подворье характерными звуками своего производства.

Бондарь выкатил здоровенную грохочущую бочку под навес, отряхивая густо усеянный мелкими курчавыми стружками передник.

Где-то плакал ребёнок, и визгливо бранилась женщина.

Мимо пфальцграфини с деловым видом пробежала чёрная собачонка. Остановилась, повела носом, и, словно опомнившись, беззлобно тявкнула ей в след. Для порядка.

Явственнее всех слышались звуки из кузницы.

Войдя туда и прикрыв за собой воротину, Наташа всмотрелась в полумрак, принюхиваясь. Запах калёного железа не казался таким отталкивающе едким, как в прошлый раз.

Руди стоял к ней спиной, размеренно молотя по заготовке. Волосы, стянутые в хвост на затылке, подрагивали в такт движению рук, отбивающих чёткий ритм. Широко расставленные ноги, чуть согнутая спина над наковальней, разворот плеч… Каждое его движение — выверенное и отточенное до автоматизма — излучало силу и уверенность. Девушка рассматривала парня, немного завидуя его свободе, которой, по её мнению, у него было гораздо больше, чем у неё.

Почувствовав на себе взгляд, он обернулся. На потном чумазом лице мелькнула белозубая улыбка.

Наташа натянуто улыбнулась, приветственно кивнув, давая понять, что подождёт.

Быстро закруглившись, Рыжий отошёл от пышущего жаром горна, отёр потное лицо, снимая ломкий кожаный передник:

— Что-то случилось? — перехватил тревожный взор госпожи, внимательно изучая её лицо, отмечая усталый вид и лёгкую синеву под глазами.

— Ничего, кроме того, что я утром уезжаю. Возможно надолго. — Её не перебивали. — У меня к тебе просьба, Руди. Если Фиона захочет уйти отсюда, помоги ей, пожалуйста. Позаботьтесь о Гензеле. Поделите золото. Она знает, где оно.

Между бровями Рыжего пролегли две вертикальные складки:

— Не нравится мне ваша просьба, хозяйка.

— Руди, возможно, я преувеличиваю, но всякое может быть. Ни о чём меня не спрашивай. Просто пообещай, что поможешь Фионе. Больше я ни о чём не прошу.

— Может, расскажете, что случилось? — Ловил её взгляд.

Она опустила глаза, отрицательно качнув головой, сжимая зубы, сдерживая желание расплакаться на его груди и облегчить душевную муку. До боли хотелось почувствовать свою нужность хоть кому-то. Хотелось быть слабой и беззащитной, спрятаться за широкую мужскую спину и остаться там в полной безопасности, а не покорно плыть в логово зверя, зная, что один неверный шаг приведёт к гибели.

— Случилось то, что и должно было случиться. Если бы я была умнее и дальновиднее, то всего этого не произошло бы. Теперь ничего не исправить. — Вздыхая, направилась к двери. Разговор выходил неожиданно тяжёлым.

— Вы о госпоже Эрмелинде говорите? — Шагнул за ней. Он слышал, что её увезли в монастырь. Так же до поместья докатилась весть о страшной гибели торговца и поговаривали, что бывшая экономка причастна к смерти хозяина.

— Не только. — Задержалась Наташа, оборачиваясь. — Тебе не нужно знать подробности. Я боюсь думать о будущем. Такое чувство, что его просто нет. — Растерянно развела руками.

— Погодите, хозяйка, — тронул её за локоть, наклоняясь к лицу, — если нужно вас спрятать, то я знаю, где можно переждать. Иногда это помогает.

— Не думаю, что сейчас это поможет. С господином дознавателем опасно связываться. Он не успокоится пока не найдёт меня живую или мёртвую. — Вздохнула: — Нет, не хочу прятаться. Спасибо, Руди, за всё.

Он недоумённо смотрел ей в спину, чувствуя нарастающее беспокойство.

Не успела пфальцграфиня дойти до ворот, как была схвачена за плечи. Её развернули и тряхнули, притягивая к себе, хватая за лицо, зажимая его в ладонях:

— Гляжу на вас и диву даюсь, — Руди горящим взором уставился в её испуганные глаза, оказавшиеся так близко. — Вас обманывали, опаивали, на цепь сажали, убивали… Вам посчастливилось остаться в живых…

Наташа задохнулась от полыхнувшего по телу жара. Лицо в мужских ладонях горело, дышать стало нечем.

— Вы не сдались тогда и у нас всё получилось. Почему же сегодня вы послушны чужой воле? Я бы понял, если бы не было другого выхода. Я не узнаю вас!

— Руди! — Не выдержала натиска испепеляющего взгляда кошачьих глаз. Встрепенулась, хватаясь за его запястья, разжимая хватку ладоней. — Отсиживаться где-то и бояться, что тебя найдут тоже не выход.

— Значит нужно сделать так, чтобы не искали, как поступил господин Хартман.

— Ты думаешь, он убрал свидетелей, поджёг свой корабль и скрылся? — опешила девушка.

— А вы думаете иначе? — прищурился Рыжий.

Пфальцграфиня задумалась. Почему нет? Торговец слишком хитёр и расчётлив. А когда речь идёт о жизни и смерти — и не на такое пойдёшь.

— Всё может быть, — протянула она. — Мне пора.

— Подумайте, хозяйка. Я готов помочь вам. Если скажете — поеду с вами.

— А если нужно будет убить, Руди? — Не спускала с него глаз. — Ты сможешь убить человека?

Он ничего не ответил, но Наташа по себе знала, что человек, припёртый к стене, способен на многое. Пусть он не сказал «да», но убьёт, как и она, не задумываясь. Угрызения совести?

Хлопнув воротиной под носом кузнеца, нащупала кинжал, прижимая его к боку:

— К чёрту совесть… — шептала в запале. — Кажется, её в этом времени ни у кого нет и в помине.


Вспоминая события вчерашнего дня, немного отвлеклась от утомительной дороги. Щёки горели под прижатыми к лицу ладонями. А ведь Руди прав. Сбежать, раствориться, чтоб ни одна пантера не нашла… Не просто сбежать, а обставить всё так, чтобы не искали. Над этим стоит подумать.

Стук в стену паланкина вывел из задумчивого состояния. Отогнув край дублёной кожи с оконца, больше похожего на широкую щель, увидела Шамси.

Он наклонился к холке скакуна и ободряюще улыбнулся:

— Как чувствуете себя, госпожа Вэлэри?

Проворчала под нос:

— Как, как… — Вздохнула: — Как в сундуке.

— Скоро будет небольшая остановка на отдых.

В ответ кивнула, задерживая на нём взгляд. Верхом на коне супершпион выглядел мужественно и привлекательно.

* * *

Паланкин, дёрнувшись и несколько раз качнувшись, замер. Оглушительный лай собак и грубые окрики стражников наполнили пространство. Наташа, потирая затёкшую шею и сонно таращась в темноту «сундука», приподняла край занавеса, прильнув к смотровой щели. В нос ударил запах смолы с примесью дыма.

Таверна. Как и обещал Шамси на последнем привале, до неё добрались в сумерках. Дрожащие огни факелов разбили сгустившуюся тьму, вырвав из неё размытые силуэты лошадей и всадников.

Дверца распахнулась, и девушка услышала голос абассинца:

— Прибыли, госпожа Вэлэри.

Она спросонья подалась за коробом с одеждой и, уцепившись за его крученую пеньковую ручку, потянула за собой.

— Бросьте, без вас заберут, — мужчина, обхватив пфальцграфиню за талию, едва ли не вытащил её из зева паланкина и опустил на землю.

Она качнулась, хватаясь за локоть дознавателя, и виновато промямлила, оправдываясь:

— Укачало…

— Смотрите под ноги, Вэлэри.

Хорошо, что предупредил. Под занесённой ногой блеснула жирная зловонная жижа. Наташа, отшатнувшись, приподняла края одеяния.

— Если не возражаете… — коротко выдохнул тайный советник и подхватил иномирянку на руки.

Девушка, не успев испугаться, взлетела вверх. Какое возражение?! Ахнув, уцепилась за шею мужчины. Её ещё раз подкинули, перехватив удобнее, не обращая внимания на инстинктивный брык ног в воздухе. Оказавшись с ним на одном уровне, не дыша, смотрела в его глаза, замечая в зрачках лишь отблески факельных огней. «Брр», — внутренне съёжилась, опустив взор на дёрнувшийся уголок его рта.

Чавкающие звуки под ногами утонули в скрипе дерева, конском ржании, окриках воинов.

Толкнув дверь ногой, Шамси наклонил голову и прошёл под низкой притолокой, опустил свою ношу на земляной пол, устланный толстым слоем затоптанной соломы.

Ухватив не сопротивляющуюся спутницу за руку, повёл за собой, радуясь её покладистости. Сзади следовали законники — нотар с попечителем.

Пфальцграфиня, скинув капюшон, озиралась по сторонам, коротко нервно вдыхая отвратительную смесь запахов жжёного птичьего пера и прогорклого жира, обильной снеди, медовухи, факельной смолы, сыромятной кожи и пота. Пьяные бранные выкрики и глухие удары по столу оловянных кубков резали слух. Содрогнулась от гневного гортанного призыва быть потише, стоящего за стойкой крепкого рослого детины.

Выскочивший из боковой низкой дверцы тщедушный мужичок с редкой бородёнкой, лебезя и раскланиваясь перед эфиопом, указал на свободные места у камина в самом конце большого зала таверны.

Они церемонно проследовали мимо притихшей пирующей компании, и лишь шушуканье за их спинами выдало интерес к прибывшим господам.

Опустившись на стул у квадратного стола, Наташа расслабилась. Нотар и попечитель устроились за соседним столиком. Напротив неё расположился дознаватель, распахивая куртку, с интересом изучая лицо женщины:

— Не нравится, — констатировал он, дёрнув бровью.

— А лучше ничего не нашлось? — Зная ответ, всё же поинтересовалась она, прикидывая, на сколько «звёзд» потянуло бы это пристанище. Пока перед глазами всплыл унылый пузатый 0*.

Махнув рукой, отвернулась к бревенчатой закопчённой стене, сливающейся с темнотой, мучительно думая о том, что представляют собой комнаты для отдыха. Так и видела ползающих по стенам и полу насекомых, шуршащих в углу мышей, неторопливо пробегающих упитанных крыс с облезлыми хвостами. На всякий случай подтянула ноги под стул.

— Есть будете? — Поинтересовался у неё супершпион. Поняв ответ по красноречивому косому взгляду, сердито уставился на хозяина заведения: — Неси всё, как всегда. — Скользнув взором по рукам девы, теребящим белый лоскуток ткани, добавил: — Полотенце и воду. Камора, что в углу, свободна?

— Для вашей светлости всегда свободна.

«Камора», — обмерла пфальцграфиня, проведя аналогию с комнатами для прислуги в её замке. Хоть и выглядели они не очень привлекательно, но в данной ситуации вполне сошли бы для отдыха.

— Девку опрятную госпоже в услужение отправь, — командовал Шамси.

Низко кланяясь, корчмарь исчез и на его месте материализовался Ингваз. Склонившись к уху господина, коротко обрисовал обстановку и получив указания, скрылся.

Перед путниками на столе появились блюда с жареной уткой, толстыми кольцами колбасы, овощами, миски с фасолью и кашей, дощечка с ломтями белого хлеба. Кувшины с элем и вином заметно отпотели. Стукнула миска с водой о сиденье соседнего стула и на его спинку опустилось чистое полотенце.

Наташа в удивлении вскинула брови. Блюда с едой источали аппетитный аромат пряных трав и не соответствовали убогой обстановке таверны. Высокопоставленных гостей здесь привечали согласно их положению. В животе предательски заурчало, а оценка средневековому «отелю» выросла до 1*.

Девушка почти не ела во время обеденной остановки и ближе к вечеру, порывшись в опустевшей корзине, нашла кусочек цыплёнка, запеченного в сыре, да съела булочку, запив из фляги холодным травяным чаем с добавлением сонного зелья, после чего беспробудно проспала до прибытия на постоялый двор.

В заведение толпой ввалились стражники и, загомонив, расселись за длинным столом, потеснив притихших местных подвыпивших завсегдатаев.

— Ладно, уговорили, — снизошла пфальцграфиня, сглотнув слюну, и не глядя на облегчённо выдохнувшего мужчину, привстав, склонилась над миской с водой.

Орудуя кинжальчиком «от Руди» и фирменной ложечкой с янтарём, Наташа довольно щурилась. Вот так! Статус и наличие золота делает здешнюю жизнь максимально удобной и даже приятной. Перед тобой расшаркиваются, заискивают, угождают. Тебя охраняют. Покосилась на Ингваза, трапезничающего в обществе стражников. Расслабившись и сосредоточившись на поглощении пищи, он, тем не менее, профессиональным взглядом бегло охватывал зал таверны, подмечая малейшие движения сидящих за столами и входящих в двери.

Шамси тоже не казался беспечным, изредка бросая короткие оценивающие взоры на посетителей. Отметив, что женщина, сидящая перед ним, посветлела лицом и нежный румянец покрыл её щёки, галантно предложил:

— Может быть, желаете вина или эля? — Проследил за прозрачной крупной каплей, скатившейся по запотевшему боку кувшина.

— Плохая идея. — Девушка отправила в рот ложку фасоли. Натолкнувшись на его непонимание, пояснила: — Хотите узнать о себе много интересного?

— Вы о чём, Вэлэри? — Всё же наполнил её кубок вином.

— Когда я выпью, то становлюсь слишком… эмм… честной, — как бы извиняясь, легко пожала плечами.

— Занятно… — промычал тайный советник, вгрызаясь в сочащуюся жиром ножку утки. Прожевав, запил элем. — Какой же должна быть правда, если её можно сказать, только находясь в подпитии?

— Сногсшибательной, — уверенно заявила пфальцграфиня, вспомнив, чем чаще всего для неё заканчивался праздник души.

Эксиленц потёр подбородок. Зацепив царапину, поморщился и, растирая следы крови на кончиках пальцев, прошептал:

— Дьявол…

— Почему не заживает ваша рана? — Наташа подалась вперёд, присматриваясь: — Мне кажется или она стала ещё больше?

— Да вот сам не пойму, — дёрнул щекой араб. — Может быть дело в том, чья рука её нанесла? — Опустив взор, буркнул: — Лучше бы Ингваз её прижёг.

— Позвольте, — собеседница обидчиво поджала губы, — в моих руках была ваша вещь. Судя по всему не совсем чистая. В рану попала инфекция. А может быть дело в том, что у вас снизился имму… — она замерла на полуслове, расширив глаза. Не так давно ускользающая от понимания и мучившая её мысль неожиданно оформилась окончательно, пугая своей мрачностью. Взглянув на охранника абассинца и оживлённо беседующих между собой законников, она понизила голос: — Мне кажется, я знаю причину… — махнула кинжалом, делая полукруг. — Даже не знаю, как сказать. — Машинально подцепила кусочек пересоленной колбасы, закладывая в рот, жуя и запивая вином.

— Какую причину? — Шамси следил за её ртом, как она, прожевав, чуть облизала блестящие губы и приложила к уголкам рта лоскут ткани. Было в этом что-то необъяснимо приятное, от чего по его телу разлилось тепло.

— Господи, — девушка выпрямила спину, уставившись на ищейку, — я тоже держала эту гадость в руках и после этого у меня воспалились лимфатические узлы. — Отложив кинжал, провела ладонью у основания шеи. — А у вас что с лимфоузлами, господин гехаймрат? — Остановила взгляд на его шее.

От её наполовину непонятных слов и пристального взора у него похолодело внутри:

— Дьявол вас возьми, Вэлэри, — в руке дрогнул кинжал, — какие узлы? О какой гадости вы говорите?

— Ваша табакерка… Мраморная шкатулка… Она ведь там? — качнула указательным пальцем в сторону его груди.

Он ощупал место, где находилось его сокровище:

— Да.

— Уберите оттуда её немедленно, — наклонившись к нему, возбуждённо зашептала пфальцграфиня. — Помните, я говорила вам о пропитанных ядом вещах? Так вот, мне кажется, это как раз тот случай. Я вас нечаянно оцарапала её ребром. Так? Рана не заживает. Яд проник в кровь. После контакта с ней мне тоже стало значительно хуже. Мало того, что вы сами травитесь, травите сына, так и мне уготована смерть благодаря вам?.. Впрочем, — вздохнула она, — думаю, вы успеете убить меня раньше, чем я…

— Ерунда какая-то, — перебил её мужчина, теряясь под внимательным взором зелёных глаз. — Откуда вы знаете, что она…м-м…натёрта?

— Не знаю, но так подумала. Что вам стоит завернуть её в ткань и убрать в мешок? Ваша любимая дорогая игрушка останется при вас. Может, хотите поспорить, что через неделю вы… того? — неторопливо закрестилась, поднимая глаза к потолку.

— Что? Вэлэри, это смешно. — Хмык получился натянутым. Женщина так непринуждённо говорит о смерти?

— Почему же? — Посерьёзнела она. — Вы — охотник за нечистью. Тех, кто не похожи на людей, вы убиваете. Ваш охранник, — наклонила голову в сторону Ингваза, — имеет на коже ожог, явно полученный от такого пришельца. — Ей не нужны были подтверждения своим словам. По тому, как напрягся Шамси и прищурился, она поняла, что на верном пути. — При растерзанных иномирянах были непонятные и от того привлекательные вещи. Вы их несли домой. Возможно, с ними играет ваш сын. Вспомните, случайно у мальчика не ухудшились слух и речь, состояние кожи? А вам известно, что есть эти вещицы на самом деле? — Напирала на ищейку, во все глаза глядящего на неё. — Инопланетное радиоактивное оружие или безобидное украшение? А табакерка? Её намеренно смазали ядом, предположив частый контакт с владельцем? В вашем доме живёт предатель, господин дознаватель.

— Вы думаете?..

— Не знаю, — вздохнула Наташа, — я предложила вам два сценария развития событий. — Ваше дело — прислушаться ко мне или проигнорировать. Но заявляю вам: я не собираюсь умирать ни от инопланетной пыли в вашем доме, ни от мышьяка.

— Хотите сказать, что сможете сбежать от меня? Не выйдет, госпожа Вэлэри, — он наклонился к ней через стол, — я всегда буду рядом. Запомните: или вы останетесь здесь и вылечите моего сына, или мы уйдём за лекарем вместе.

— Угу, — усмехнулась девушка, лишний раз убеждаясь в серьёзности его намерений. — Велите проводить меня на отдых. Я устала. — Не успела она встать, как за её спиной появился Ингваз. Кивнула ему, направившись в проход между столами: — Дам вам мазь. Сначала обработаете рану своего господина крепким вином, затем смажете. Понаблюдаем ещё немного. Не поможет, отрежем голову.

Услышала за спиной, как поперхнулся и закашлялся эксиленц. Так ему и надо.

Камора оказалась вовсе не каморой, а небольшой, но довольно уютной комнатой с двуспальной кроватью и низким столиком у изголовья. У большого кресла, развёрнутого к горящему камину, находился сундук, исполняя роль то ли шкафа, то ли стола. Сейчас на нём стоял «чемодан» путешественницы. Стопка полотенец и кувшин с водой нашлись в углу на скамье. Из-под неё торчала округлая низкая бадейка. Свеча скупо освещала угол неверным светом.

Оценка древнему приюту путников в глазах пфальцграфини поднялась до 2*.

Нащупав в сумочке абсорбент, вспомнила, что его следует принимать за час до еды. А Шамси можно рекомендовать попить молока. Оно нейтрализует и выводит из организма мышьяк.

Упомянутая служанка появилась тотчас. Старательно изобразив книксен и притащив по просьбе госпожи ведро тёплой воды, помогла ей разоблачиться и обмыться.

Забрав одеяние и обувь в чистку, авансом получив серебряную монету, выпорхнула из каморы.

Наташа, выглянув за дверь и обнаружив там стражника, со спокойной совестью развалилась на чистой постели и наконец-то расслабилась. Мысли, сбившись в дружную стаю, мигрировали.

Сквозь дрёму услышала стук закрывшейся двери.

Ворвавшийся с потоком воздуха запах подгоревшего мяса и чеснока прогнал остатки сна.

Как взведённая пружина, девушка подскочила, всматриваясь в неясный крупный силуэт.

Глава 8

Затухающий огонь в камине осветил осунувшееся лицо абассинца, и Наташа услышала глухое:

— Не спится?..

На столешницу опустился поясной ремень и кривая джамбия. На пол с характерным стуком упала табакерка.

Какое «не спится»? Разбудил и перепугал! Голос пропал, в горле пересохло. Как назло не могла вспомнить, где оставила сумочку и кинжал «от Руди»: на сундуке или в кресле? Девушка, прижав к груди одеяло, отползла на противоположную сторону кровати.

Шамси, присев на край ложа и наклонившись, шарил по полу в поисках шкатулки. Нащупав, небрежно бросил на столик.

Пфальцграфиня безмолвствовала, наблюдая за мужчиной.

Сняв куртку, он бросил её на сундук. Тяжело вздохнув, принялся стягивать сапоги.

— Не поняла. — Хрипло прошептала Наташа. Кашлянула, прочищая горло. — Вы собираетесь здесь спать?

— Я же вам сказал, что всегда буду рядом, — ответил он неохотно.

— Вы с ума сошли! — возмущённо простонала пленница, скользнув с кровати и пятясь в угол, волоча одеяло за собой. — Господин гехаймрат, выйдите из комнаты, пожалуйста!

Он, подбив подушку, которая ещё хранила тепло женского тела, невозмутимо опустился на ложе и, вытянувшись, удовлетворённо произнёс:

— Ложитесь спать, Вэлэри. Если вы беспокоитесь за свою честь, то напрасно.

— Вы нетрадиционной ориентации, господин ищейка? — с надеждой в голосе поинтересовалась она. — Голубой?

— Голубой? — лениво протянул он.

— Ну… Предпочитаете мужчин? — С интересом рассматривала дознавателя. Чёрт его поймёт! Наличие сына ни о чём не говорит. Вкусы меняются.

— Я похож на содомита? — усмехнулся он, засыпая. — Мне нравятся женщины другого сложения и нрава.

Он не кривил душой. Низкорослая худощавая пфальцграфиня совершенно не соответствовала его понятиям о женской красоте. Недавний всплеск похоти он списал на её дерзкое поведение и желание подчинить непокорную строптивицу. Он признавал, что она не лишена привлекательности. К ней манит, как к диковинке. Необычная внешность вызывает интерес потрогать живую иноземную игрушку. Ко всему прочему, она неглупа и приятна в общении. И следует помнить, что она искусная лицедейка. В усталое, требующее отдыха сознание ворвался её дребезжащий раздражающий голос.

— Мне всё равно, кто вам нравится. Ваше присутствие в такое время компрометирует меня! Уходите!

А ведь только что он думал о её приятном обществе!

— Не беспокойтесь, всем решительно наплевать, что мы с вами… — он широко зевнул и, ухватившись за конец одеяла, оставшийся на ложе, потянул на себя. — Или не с вами…

Наташа дёрнулась, успев вырвать его из руки абассинца:

— Наглец!

Он недовольно качнул головой:

— Дьявол… Всё, хватит болтать! Ложитесь и без ваших всяких штучек… Я сплю чутко.

— Идите к чёрту, господин ищейка! — выпалила она, демонстративно захватив одеяло. Шагнув к креслу, закопошилась, устраиваясь на сиденье.

На неё не обращали внимание. Шамси заложил руки под голову, глубоко вздохнул и затих.

Неожиданный поворот взбудоражил нервы пфальцграфини. Мало того, что темнокожий Бонд вырвал её из родного поместья, вынудив пуститься в неизвестность, так ещё и посягает на её доброе имя! Неважно, что её здесь никто не знает и, возможно, видят в первый и в последний раз. Он позволил себе ввалиться в её номер! Задумалась… Комната снята и оплачена им. Нужно было самой спросить камору — золото у неё есть — оплатить и тогда бы он не посмел войти сюда. Какая же она балда! А пока… Прислушалась.

Со стороны кровати слышалось глубокое размеренное дыхание здорового спящего мужчины. В воздухе витали запахи вина, жареного мяса, пота и чего-то приятного и терпкого, дымного и сладкого.

То, что она оставила его без одеяла ничуть не смущало. А вот то, что, несмотря на её слова, он не убрал табакерку подальше от себя, сказало о его неверии. Откинув одеяло и прихватив полотенце, на цыпочках подошла к столику. Завернув мраморную безделушку, успокоилась. Склонив голову набок, смотрела на араба, гадая, слышит ли он, чем она занимается? Напрасно она цапается с ним. Смолчать никак не получается. Несмотря ни на что, он лоялен к ней и как может, заботится, облегчая трудности пути. Могло быть хуже. Но и портить с ней отношения ему тоже не выгодно. В Алеме умирает его сын. Шевельнулось раскаяние.

Захватив куртку, прикрыла его мерно вздымающуюся грудь.

Вернулась в кресло. Кутаясь, удобно пристроила ноги на подлокотник.


Снилась пещера. Та самая, где она провела месяц своего исцеления. От купальни поднимался пар, насыщенный душистыми травами. Разомлевшая в тёплой воде, она покачивалась на поверхности. Снился Герард, его крепкие руки, прижимающие её к себе, обжигающий жар тела, возбуждающее дыхание на щеке и успокаивающий шёпот:

— Упрямица…

— Где ты был так долго… — обнимала его за шею, подставляя губы для поцелуя. Не находя ответа, жалобно всхлипнула: — Мне плохо без тебя…

Осторожное шуршание и позвякивание вклинились в сон. Уже проснувшись, не спешила открывать глаза, продляя очарование пережитого ощущения покоя и тихой радости. Повернувшись на бок, и поняв, что находится в горизонтальном положении, вскинулась. Сев в постели осмотрелась, сознавая, что сон наполовину был явью. Только она приняла своего тюремщика за любимого мужчину. Жар прилил к щекам.

Вчерашняя служанка хозяйничала у столика, поправляя поднос с завтраком, от которого вкусно пахло мёдом и свежей сдобой. Глядя на нарезанные ломти холодного мяса и каши, отварные яйца, кусочки сыра с жёлтым маслом и горячий парящий морс, почувствовала, что проголодалась.

Заметив проснувшуюся постоялицу, девка присела в приветствии:

— Доброе утро, госпожа. Принесла ваше одеяние и вот, утреннюю трапезу. Господин распорядился подать вам сюда.

— Спасибо, можете идти.

В закрывающуюся за прислугой дверь заметила фигуру стражника.

Несмотря на утро в комнате так же сумрачно, как и ночью. Окна не видно. За полотном на стене обнаружилось небольшое отверстие, закрытое ставней и заткнутое мешком с соломой. Приготовились к зимовке. Забавно.

Приятно удивило, что Шамси не оставил её спать в кресле. Дорога вытряхнула из неё все силы. Превосходно, что она не в его вкусе. Брови приподнялись, образовав складку на лбу: а в чьём она вкусе? Да ни в чьём! Не так давно у неё не было отбоя от женихов, а теперь вокруг никого. Хорошо это или плохо и о чём говорит? С одной стороны хорошо — не нужно ни от кого бегать. С другой — напрашивается неутешительный вывод: все мужчины — лжецы и лицемеры. Мама была права — им верить нельзя. Испытательный срок? Никаких сроков! Близко не подпускать! На фиг всех мужчин!

Герард? Отступился и ретировался. Мозг уже смирился с потерей. А сердце до конца не приняло произошедшего. Борьба ума с сердцем дала странную раздвоенность души. Понимала, что всему, связанному с ним пришёл конец, но ещё по инерции продолжала жить прошлым. С надеждой оглядывалась на высоких мужчин, прислушивалась к голосам, с замиранием реагируя на похожие интонации. После очередного разочарования сжимала глупое сердце в кулак и шла дальше.


Снова дорога. Снова качка. Снова непреодолимое желание выйти и идти пешком. В обратную сторону. Каждая остановка приближала к городу, где ей суждено погибнуть. Широкая низкая корзина с яблоками и виноградом, появившаяся на сиденье в паланкине после очередной передышки в придорожной таверне, не радовала взор.

Наташа достала вязание — хоть такое занятие в утомительной дороге. Из серых ниток в полутьме «сундука» довязывала незамысловатый ажурный узор манишки-пелерины.

Впереди предстоит ещё одна остановка на ночлег в «гостинице». Последняя. Предыдущая оказалась хуже первой. Грязь, смрад, шум. То ли влияла удалённость от города, и хозяева решили, что путники удовольствуются и этим, то ли дела у владельцев шли не ахти. Отдых в ней принёс разочарование.

Желание самой оплатить комнату принесло обратный эффект. Шамси, услышав об этом, бесцеремонно схватил её под локоть, втащил на второй этаж и, втолкнув в покой, пригрозил:

— Ещё раз позволите себе подобную выходку, будете почивать на трухлявой соломе у очага рядом с бродягами.

Она не нашлась что ответить. Вид разъярённого араба и красочная картинка ночёвки у очага в общем зале — щёлкнувшая перед глазами слайдом, — убедили её, что так оно и будет.

В эту ночь она не стала моститься на кривоногий стул у камина. Переместив подушку в ноги, улеглась на кровать валетом, предупредив эксиленца:

— Не разбейте мне лицо, когда будете во сне брыкать ногами.

В спину услышала незлобивое:

— Не могу обещать вам этого, госпожа пфальцграфиня. Заранее прошу прощения.

— Не забудьте выпить кубок молока, — миролюбиво напомнила она. Рана на его подбородке подсохла, краснота спала. Совпадение или нет — неважно. Важен результат.

Невнятное бурчание тайного советника больше походило на проклятие, нежели на благодарность

— Ешьте побольше фасоли, господин ищейка, — не сдержалась она. — Потребление бобов благотворно влияет на иммунную и нервную систему.

— Вы намекаете на мою несдержанность? — развернулся к ней Шамси, блеснув белками глаз. — Не видели вы меня в гневе. — И уже спокойно, назидательно, как выговаривает учитель нерадивого ученика, заключил: — Попрошу вас больше никогда не называть меня ищейкой.

Наташа шумно выдохнула, прикусив язык. Подумала, каким счастьем было бы оказаться в этом времени немой и, желательно, глухой.

— Gad, — пропыхтела она, натягивая одеяло, косясь на оголившуюся грудь араба.

Ожидаемого перетягивания постельной принадлежности не последовало.

Несмотря на частые перепалки друг с другом, мужчина её не раздражал. Призналась, что сама виновата в его недовольстве ею. Портился характер. Из весёлой неунывающей девушки она превращалась в брюзгу и зануду. Дорога и неизвестность выматывали. Маячившая на горизонте виселица пресекла все попытки найти общий язык с тюремщиком. За ней следили, постоянно держа в поле зрения. На привалах стражники следовали по пятам, не давая уединиться.

Вот и сейчас, остановившись на отдых перед прибытием на последнюю ночёвку в таверну, она от усталости и головокружения буквально вывалилась из паланкина. На негнущихся ногах сошла с дороги, осматривая обступивший со всех сторон лес.

Он — осенний и притихший — всегда вызывает грусть. Нежную и светлую, с древесно-бальзамическим ароматом. Природа уже заснула перед наступлением зимы. Яркие блики октября сменились сладкой прелью опавших листьев. Пахнет землёй, пожухлой травой. Пахнет забвением.

Потянуло дымком. Стражники, оживлённо переговариваясь, колдовали над костром.

Наташа вдыхала дурманящую прохладу спящего леса, вслушиваясь в обволакивающую усыпляющую мягкую тишину.

Не оглядываясь, зная, что за ней следит не одна пара глаз, неспешно углубилась в чащу. Пройдя через плотный строй ровных сосен, заметив впереди просвет, направилась туда.

На хрустнувший позади под чьей-то ногой сучок, не обернулась, прислушиваясь к лёгкому шороху мягких подошв по опавшей гниющей хвое.

Почему-то стало жизненно-необходимым достигнуть прогалины, как будто от этого зависела её жизнь. Сердце билось неистово, отдавая в виски тупыми толчками боли.

Человек позади неё, глубоко и ровно дыша, быстро приближался:

— Вэлэри, далеко собрались? — услышала спокойный голос Шамси.

Она, ускорила шаг, сдерживаясь от желания побежать. Только на одном азарте не убежишь. Сильный тренированный длинноногий мужчина нагонит её, даже не сбив дыхание.

— Вэлэри, — тайный советник схватил её за локоть, удерживая, — давайте поговорим.

— Давайте, — высвободив руку, упрямо продолжала двигаться в выбранном направлении, не спуская глаз с полоски света между соснами. Если бы там оказалась река с обрывистым берегом, прыгнула не задумываясь.

Деревья расступились, пропуская пфальцграфиню и её спутника на поляну с прибитой дождями некогда высокой сорной травой.

Девушка разочарованно вздохнула, косясь на гехаймрата. Она постоянно видела его при сумеречном освещении, где он казался слишком темнокожим. При ярком дневном свете он выглядел иначе.

Заметив её пристальный взгляд, араб повёл бровью, слегка нахмурившись, всматриваясь в её лицо. Было заметно, что и его что-то смутило в её внешности.

— Мне казалось, что абассинцы выглядят иначе. Гораздо темнее, — медленно проговорила она, опуская глаза с его тёмного бронзового лица в вырез ворота и вновь возвращаясь к изучению волос и глаз. — Ваши волосы… Они не совсем такие, какими должны быть, а глаза вовсе не чёрные, а тёмно-карие.

Эксиленц взъерошил тяжёлые волнистые волосы, зачёсывая пальцами назад:

— Моя мать была… — усмехнулся краем рта, — …саксонка. — Прищурился, глядя на её реакцию.

Он давно отметил необычный цвет её глаз, но сейчас при ярком солнечном свете, их глубокая сочная зелень притягивала взор. В сочетании с ярким румянцем щёк, алыми чувственными губами и выбившимися из-под низко опущенного капюшона волос с оттенком тёмной меди, пфальцграфиня выглядела завораживающе.

— Хм… Смешанные браки — не редкость во все времена, — непритворно удивилась она, теребя кожаный шнурок на конце косы, переброшенной через плечо, вглядываясь в поредевшие заросли голого топорщившегося кустарника на противоположной стороне поляны.

— Вы мне ничего не рассказываете о вашем времени.

— Поверьте, вам лучше об этом не знать. Спать будете спокойнее. Судя по тому, что вам уже известно, сон у вас и так не слишком крепкий.

Наташа, скинув капюшон, прислонилась спиной к шершавому стволу сосны, устремляя взгляд на высоко проплывающие облака.

— Я вас правильно понял: в вашем времени тоже появляются скитальцы?

— Наверное, да, — задумалась она, оставляя косу в покое и закладывая руки за спину, опираясь на них, чувствуя под ладонями морщинистые жёсткие складки коры. — Нам никто не говорит об этом. Так же, как и здесь. Лишь с той разницей, что человечество хочет установить с ними контакт — дружеские отношения, — а не истреблять.

— Это невозможно. Они убийцы.

— Вероятно, мы говорим о разных представителях проявления разума. В космосе не одна наша планета населена живыми существами. Я не сильна в этой теме, но то, о чём известно науке, говорит об обратном. Да и всё это из области догадок. Правду знает очень узкий круг людей. У вас ведь тоже так? — Подняла глаза на мужчину, опёршегося плечом на ствол, касаясь её плеча.

— Вэлэри, — смотрел на неё сверху вниз, на изгиб бровей, на вздымающуюся грудь. От женщины веяло покоем и благодушием. Такой он её видел впервые — спокойную, уверенную, влекущую, — я хочу обговорить условия вашего пребывания в моём доме.

Коснулся кончика её косы, пропуская волосы между пальцами, пробуя на ощупь шелковистые пряди.

— Шамси, — судорожно вздохнула, встречаясь с ним взглядом, перехватывая его руку, уколовшись высокой верхушкой перстня, — пока нечего обговаривать. Моё пребывание у вас может оказаться неожиданно коротким. — Потирала оцарапанную ладонь. Именно сейчас не хотелось портить хорошее настроение мыслями о смерти.

— Погодите… — властно завладел её рукой, разжимая пальцы.

— Мне не больно, — дёрнулась Наташа.

Дребезжащий звук рассёк воздух.

От рывка вниз ноги подкосились. Увлекаемая сильными руками, опрокидывающими её на землю, ударившись спиной о выступающий корень, девушка оказалась под абассинцем. Тот, накрыв собой, зажал её голову между локтями.

Забившись под ним в панике, хватала открытым ртом воздух. Спазм, сдавивший горло, не пропускал ни звука. В глазах потемнело. Вертела головой, высвобождаясь из душного плена его куртки. Сладкий дымный запах мужского тела забивал лёгкие.

Сквозь шум в ушах услышала грозное:

— Не двигайтесь, дьявол вас забери. — Отклонился, глядя по сторонам.

Пфальцграфиня притихла. Липкая паутина страха сковала движения.

Гехаймрат скатился с неё и, шепнув:

— Лежите тихо, — пружинисто подскочил. Тенью метнувшись за дерево, скрылся из виду.

От раздавшегося в стороне свиста, девушка вздрогнула.

«Это что сейчас было?» — недоуменно хлопала глазами. Ей показалось или… Из ствола над её головой вызывающе торчал арбалетный болт.

Дрожь, сотрясающая тело, усилилась от осознания произошедшего. Как же, останется она здесь одна. Перекатившись на живот, поползла туда, где растворился дознаватель.

Страх гнал в колючую гущу низких елей.

Вокруг ничего не происходило. Хлопанье крыльев крупной птицы нарушило тишину леса — теперь уже обманчивую и враждебную. Наташа, обхватив руками колени, жалась к сырому корявому пню с шапкой вечнозелёного мха. Рядом с ним на трухлявом упавшем стволе, так же как она, ёжилась ярко-оранжевая дружная группка грибов, очень похожих на опят.

Что происходит? Тайного советника хотят убить? Её догадки верны?

— Вэлэри… — Услышала она негромкий зов недалеко от себя.

Тяжело вздохнула, закрыв глаза и опустив голову на руки. Хотелось не отозваться, заползти в чащу, спрятаться, отлежаться. Только дознаватель не из тех, кто легко сдастся и оставит поиски. Слишком много он потеряет, если упустит её.

— Вот вы где, — на её дрожащее плечо опустилась тяжёлая ладонь. — Идёмте.

Нехотя поднялась, отрясая накидку и поправляя капюшон:

— Кого-нибудь нашли?

— Нет. Ушёл. Судя по всему, стрелок был один. Похоже, я не всё знаю о вас, Вэлэри. Кто ещё хочет вашей смерти?

— Моей смерти? — остановилась девушка. Вырвав руку, попятилась: — Почему вы думаете, что охотятся за мной? Вы находились рядом. Может быть, хотят вашей смерти?

— Это вряд ли. — Супершпион не удержался от смешка.

— Именно вашей, — иронично улыбнулась пфальцграфиня. — Травят-то вас и это у вас неизвестно чем болен сын. У меня это уже в прошлом. А вообще-то странно. В моём времени снайперы… стрелки не промахиваются.

Араб замедлил шаг:

— У нас тоже не промахиваются.

— Шамси, кто-то точит на вас зуб, — настаивала Наташа. — Рядом с вами я подвергаюсь опасности.

— Может быть, наоборот?

Она промолчала. Его предположение казалось нелепым. А если он прав? Снова смерть идёт по пятам. Она-то думала, что всё закончилось. Заговор раскрыт, заказчик мёртв. Что снова не так?

— Вы до сих пор живы только потому, что находитесь рядом со мной, — добавил мужчина.

Каждый из них понимал, что его жизнь может оборваться в любой миг. Очевидным оставалось одно — за ними следят. Днём и ночью.


Шамси сразу после отъезда вскочил в паланкин. Впервые за всю дорогу. Прислонился спиной к стене и — насколько позволяло ограниченное пространство — вытянул ноги.

Наташа устало потёрла лицо. Выбрав яблоко из корзины, вытерла его носовым платком. Тушуясь от пронизывающего мужского взора, раздумывала над словами дознавателя.

— Что у вас в суме, Вэлэри?

Неожиданный интерес абассинца изумил. Ей казалось, что он больше не будет досматривать её вещи. Пожала плечами:

— Вы всё видели. — Усомнилась: «Нет, не всё». Он не видел паспорта, страховки и денег.

— Позвольте взглянуть ещё раз, — протянул руку.

Пфальцграфиня отстегнула ремешок, отдавая аксессуар, с деланным безразличием жуя яблоко.

Треск липучек, стрекотание молнии…

Рядом с гехаймратом на сиденье вытряхнулось содержимое сумочки.

— Вы сказали, что я видел всё, — бережно листал удостоверение личности. По его выразительному взгляду и быстрой смене мимики, догадалась, что он изучает её фото. — Как такое возможно? — Бросал восхищённые взоры со странички на девушку, гладя глянцевую поверхность странички.

— Как видите, — ограничилась скудной репликой. — Это фотография. — Как объяснить мужчине процесс фиксации изображения химическим способом, она не имела понятия.

— Для чего нужна эта вещь? — всматривался в шрифт и фактуру бумаги.

— Паспорт? Без него нельзя никуда поехать. В нём содержится информация о вас: возраст, адрес места жительства, семейное положение, наличие детей.

— Зачем кому-то знать об этом?

— Если вы попадёте в больницу в бессознательном состоянии или найдут ваше тело, то будут знать о вас всё и сообщат семье.

— А если при вас этого не будет?

— Лучше, чтобы было. В противном случае вас задержат до выяснения личности. Есть специальная служба, которая занимается такими вопросами. — Сморщила нос.

— Вы изначально не показали мне это, — хлопнул книжицей по колену, — значит, для вас оно представляет ценность. — Это зачем? — перебирал денежные купюры, рассматривая на просвет.

— Альтернатива золоту. Вместо него.

— Вот это? — недоумённо шуршал долларами и евро. — Оно горит?

— Да, — улыбнулась Наташа. — И можно порвать. Но не нужно.

— Это чьё? — бирюза на кольце Бруно в полутьме паланкина выглядела серой и невзрачной.

— Моего погибшего жениха барона фон Зауриха. Он был командующим замковым гарнизоном у господина Бригахбурга.

Тайный советник быстрым оценивающим взором окинул пфальцграфиню. Кивнул:

— Помню его.

У девушки — как всегда при упоминании Бруно — сжалось сердце. Она так и не успела рассказать Герарду, кем был его друг на самом деле.

Мужчина внимательно изучал рисунок серебряной зажигалки:

— Красивая вещь. — Похоже, она ему нравилась.

— Оберег моего отца. — Пояснила: — Другого отца, из того мира. Шамси, чужих вещей у меня нет. Я не знаю, за что можно меня преследовать. Всё же киллер охотился за вами.

Дознаватель перебрал всё из сумки, задержав в руке указку-фонарик.

— Что здесь? — легонько пробовал на излом.

— Пф-ф, — вздёрнула брови пфальцграфиня, — это свет. Искусственный.

Взяв лампион, нажала кнопку, направив луч в стену.

Гехаймрат ахнул, перехватив вещицу, играя с ней. Улыбка не сходила с его довольного лица. Именно это он видел в ту ночь в руках женщины.

Забрав паспорт, купюры и фонарик, заложил за пазуху.

У Наташи от неожиданности перехватило дыхание. Кусочек яблока застрял в горле.

Затрясла головой и тут же забилась в приступе сильного кашля:

— З-зачем?.. — согнулась пополам.

Чувствительные хлопки по спине пригнули к полу «сундука», больше напоминавшего гроб на две персоны.

— Вы сказали, что без этого никуда нельзя.

— А-а-а… — от першения в горле на глазах выступили слёзы, — подстраховываетесь…

Советник неожиданно наклонился к её уху:

— Вэлэри, я должен быть уверен, что вы не исчезнете.

Она закивала, выдавливая натужно:

— Если от этого вам будет легче… — слово «подавитесь» не стала озвучивать, только что испытав на себе прелести удушья.

Переместившись в угол сиденья, укуталась в одеяло, спрятав лицо. Ну, что ж… Пусть всё идёт своим чередом. Не к этому ли она стремится?

* * *

Последняя таверна на пути к Алему превзошла все ожидания.

Двор, покрытый булыжником, и крепкое двухэтажное здание, выстроенное в стиле фахверк, с крохотными мутными слюдяными оконцами, впечатлили с первого взгляда. В отличие от предыдущих гостиниц, где повозки и лошади оставались под навесом в любое время года, здесь имелась конюшня.

Из окошек просачивался приглушённый янтарный свет, обещая сытный и уютный отдых.

Шамси, заметив заинтересованный повеселевший взор пфальцграфини, заговорил:

— Надеюсь, вам понравится.

— Видно, что эта таверна процветает, — согласилась она.

— Здесь останавливаются состоятельные путники. Дальше по дороге имеется другая, не лучше предыдущей.

— Почему на всём маршруте следования не строят дома отдыха для путешественников разного достатка, как здесь? — Девушка спешила в открывшуюся дверь «отеля», присудив ему 3*.

— Эта находится на перекрёстке трактов. Там Алем, — абассинец качнул головой в сторону леса, где в сгустившихся сумерках ничего нельзя было рассмотреть. — По другой дороге в дне пути отсюда — Аугуст. До Хаденхайма чуть дольше.

— Понятно. Недостатка в постояльцах нет. Бойкое место.

Внутренняя обстановка отличалась немного грубоватой, но добротной мебелью, побелённым камином и аккуратным внешним видом подавальщиц.

Проводив новых постояльцев к столу, хозяин кинулся исполнять заказ.

Наташа присматривалась к чисто выметенному каменному полу, к высоким рогатым кованым напольным подставкам для свечей, стоящим у каждого стола.

В этот поздний час в зале почти никого не было. Со стороны кухни раздавались женские командирские выкрики — судя по всему, — поварихи, отдававшей приказы не хуже казарменного сержанта.

Девушка заметила Ингваза, стоящего у стойки с одной из подавальщиц — стройной женщиной в низко надвинутом чепце. По его отношению к ней можно было определить, что они давно знакомы. Он коснулся её лица, приподнимая за подбородок и поворачивая к свету. Вид синяка на скуле привёл мужчину в бешенство. Он с негодованием что-то выговаривал ей, на что та молчала, опустив глаза, и упрямо отрицательно качала головой. «Не хочет признаваться, кто такое сотворил, — вздохнула пфальцграфиня. — Тема насилия над женщинами актуальна во все времена». Стало интересно, как бы поступил охранник тайного советника, узнай имя обидчика?

Шамси с безразличным видом наблюдал за припозднившимися постояльцами. Четверо хорошо одетых вооружённых мужчин, расположившись за длинным столом, горячо обсуждали какое-то событие. Их голоса то гудели, затихая до полушёпота, то срывались на повышенные тона.

Наташа прислушалась. Мужчины говорили на итальянском языке. О чём шла речь, как она ни старалась вникнуть, так ничего и не поняла. А вот дознаватель, судя по его виду, хорошо понимал беседующих.

— Вы знаете итальянский язык? — вполголоса поинтересовалась она.

Напряжённо застыв, он смотрел на неё:

— Чего ещё я о вас не знаю, Вэлэри? — Метнул взор на возбуждённо гомонившую компанию. — Сколько языков вы знаете?

— Те языки, что я знаю, очень отличаются от здешних. Можно сказать, что мне пришлось учить англосакский заново.

— А итальянский? — изучал её лицо.

— Нет, его не знаю. — Предпочла не признаваться. Его пристальное внимание к незнакомцам навело на мысль, что так будет лучше.

Один из постояльцев, уставившись на девушку и окинув взором её спутника, толкнул соседа под локоть. Склонившись к его уху, зашептал.

Пфальцграфиня устало потёрла переносицу. Обсуждали её. Она не привыкла к такого рода вниманию, но «удержать» лицо не составило труда.

Шамси, откинув полу короткой накидки, как бы невзначай продемонстрировал незнакомцам свою внушительную золотую цепь.

Итальянцы затихли и сосредоточились на трапезе, изредка переговариваясь, показывая, что не очень-то испугались высокопоставленного вельможи.

Наташа самодовольно усмехнулась. Увесистый знак отличия возымел неотразимое действие на темпераментных многословных представителей Тосканы.

По едва заметному сигналу араба у столика появился корчмарь. Подобострастно склонившись, косясь на его грудь, с видом побитой собаки виновато заглянул в его глаза:

— Прошу прощения, ваша светлость, трапеза сейчас будет подана.

— Камора готова?

— Готова.

— Госпоже подашь туда. Пришлёшь девку.

— Не извольте беспокоиться, ваша светлость. Всё будет исполнено в лучшем виде.

Резко встав из-за стола, эксиленц шагнул к женщине, протянув руку:

— Un uomo vale tanti uomini quante lingue sa.

— Что? — пфальцграфиня непонимающе вскинула бровь.

Абассинец улыбнулся:

— Я сказал: человек стоит столько, сколько знает языков.

— Не могу не согласиться, — она с готовностью приняла его помощь. Хотелось отдыха: глаза слипались, ломило поясницу, всё тело ныло. Мечтала обмыться и вытянуться на чистой постели. — Чтобы понять другой народ, его быт, традиции, культуру, нужно говорить на его языке.

По широкой лестнице, освещаемой факелами, закреплёнными в держателях на стенах, поднялись на второй этаж.

Ингваз тенью следовал сзади.

Владелец таверны семенил сбоку:

— Извольте сюда, — указал на дверь впереди. — Вот там находится нужник, если желаете. — Махнул в конец коридора, где факел освещал низкую узкую дверцу.

«Неплохо, — обрадовалась путешественница. — Конечно, если чисто. Лучше, чем пользоваться ночной вазой в номере».

Дверь, с которой они поравнялись, распахнулась, и в коридор стремительно вышел мужчина, едва не сбив с ног гехаймрата.

Ингваз отреагировал молниеносно, став между ними и ухватив выскочившего постояльца за предплечье.

Тот, заглянув за плечо охранника, извинительно произнёс:

— Простите мою поспешность…

От звука его голоса у Наташи сбилось дыхание. Она отшатнулась, выдернув локоть из руки Шамси.

— Вы?.. — Бригахбург, прищурившись и неестественно выпрямившись, перевёл взор с женщины на мужчину.

Хозяин, толкнув дверь в соседний номер, сделав приглашающий жест рукой, отступил в сторону:

— Извольте… — замолчал, испуганно посматривая на гостей.

— Господин граф? — Шамси удивлённо качнул головой. — Неожиданная встреча. Вы так скоро из Алема?

— Да, господин гехаймрат. Срочные дела вынудили покинуть двор.

— Надеюсь, ваш вопрос решён положительно? — мерил Бригахбурга неприязненным взглядом.

— Более чем, — отвечал взаимностью его сиятельство. — А вы, я вижу, не торопитесь домой. Приятное общество и…

Пфальцграфиня поспешно заскочила в комнату. В ушах бился пульс. Руки мелко дрожали. Подкашивались ноги. Как сквозь вату слышала обрывки слов корчмаря:

— …Сейчас пришлю… Желаю приятного отдыха… Если не будете против…

Рассеянно кивнула, соглашаясь.

Какой к чёрту отдых?! Если минуту назад она готова была рухнуть в постель без задних ног, то теперь, зная, что за стеной в соседней комнате находится Герард…

Перед глазами появилось его лицо: холодное, бесстрастное, застывшее.

Он не поприветствовал её, не оказал должного внимания при встрече!

В приоткрытую дверь слышались мужские голоса.

Устало опустившись в кресло у камина, потирала виски.

С резким хлопком закрывшаяся створка отрезала её от мира.

Встревоженная тишина гудела в ушах, предвещая беспросветную бессонную ночь.

Глава 9

Если раньше она питала призрачную надежду, что всё образуется, Герард найдёт возможность встретиться с ней, то сейчас от воспоминания о его взгляде по телу пробежал озноб.

Закинув за голову сцепленные в замок ладони, со стоном прогнулась. Попытка взять себя в руки провалилась. Губы дрожали, виски стянуло болью.

Привязанность к человеку и любовь к нему — это огромный риск. Уходя, он забирает твою душу. Оставить её, истерзанную, ему? Избавиться от иллюзий и отпустить её? Добиться, чтобы не только мозг, но и сердце приняло потерю.

Можно ли жить без души? Нужно. Кропотливо и терпеливо взращивая другую, устойчивую к боли, холодную, расчётливую.

От скрипа распахнувшейся двери, вздрогнула, расширяя глаза. Пламя свечей качнулось, огонь в камине полыхнул, выплюнув россыпь искр.

Служанка внесла большой тяжёлый поднос и, неуклюже склонившись в книксене, поспешно опустила его на столик у камина:

— Чем ещё могу услужить вам, госпожа?

— Принесите, пожалуйста, ведро тёплой воды, — вывернувшись к ложу, тихо добавила: — второе одеяло и третью подушку.

Она не была уверена, что сегодня ляжет спать, но к утру станет прохладнее и придётся укутаться, сидя у потухшего камина в кресле. Хорошо, что их два — можно составить вместе и вытянуть ноги. Они, отяжелевшие, соскользнули с низкой жёсткой банкетки, и Наташа в сердцах носком ноги опрокинула её, оттолкнув в сторону.

В свете произошедшего — как бы ей ни хотелось — ничего не остаётся другого, как держаться ближе к Шамси. Возможно, он прав и покушение в лесу было на неё, значит, только рядом с ним у неё есть шанс выжить. Вопрос: «Кому она мешает?», после недолгих раздумий оформился во вполне разумное предположение. Руди мог оказаться прав, и инсценировавший свою смерть торговец, мстит ей за крушение несбывшейся мечты. В покушении могли быть замешаны Эрмелинда и Хенрике с желанием вернуть утерянное: одна — титул, другая — положение. Всё. Больше версий нет.

Если всё же кому-то не терпится убить гехаймрата, то девушке ничего не грозит. Наоборот, его смерть освободит её от его опеки. При мысли об этом, сердечко дрогнуло. Смерти темнокожему Бонду она не желала.

Прислуга оказалась на редкость расторопной и понятливой. Сказывалось наличие опыта. Она со знанием дела помогла госпоже освежиться и расчесать волосы, со скрытым любопытством поглядывая на сумочку на столике и высыпавшиеся из неё диковинки.

Наташа переоделась в чистую сорочку и платье, велев испачканное не трогать. Завтра к ночи дознаватель рассчитывал быть дома. На вопрос пфальцграфини, как он узнаёт о состоянии своего сына, находясь постоянно в дороге, пояснил, что каждые три дня к нему прибывает гонец. Почему он не использует голубиную почту? Эксиленц отрицательно качнул головой: «Слишком хлопотно».

— Ещё что-нибудь желаете? — служанка подкидывала дрова в камин.

Постоялица не расслышала её слов, прислушиваясь к странному протяжному нарастающему звуку из коридора, переместившемуся за стену. Последовавший за этим душераздирающий женский вопль ввёл её в оцепенение. Девка тоже застыла у камина в неудобной позе. Стук выпавшего из рук полена привёл в чувство обеих женщин.

На немой вопрос госпожи, прислужница вскочила и, обронив на ходу:

— Сейчас всё узнаю, — вылетела из покоя.

Крик ослабел, стоны утихли, и снова воцарилась тишина.

Оставшись одна, Наташа подхватилась. Распахнув дверь, натолкнулась на стражника. Как же она забыла, что находится под неусыпным наблюдением? Не дав ему сказать ни слова, опередила:

— Что происходит? Кого-то убили?

Вспомнились вооружённые мужчины за столом внизу, их заговорщицкий вид и смелость, граничащая с наглостью.

— Не знаю, госпожа пфальцграфиня, — спокойно ответил воин, не собираясь сделать шаг в сторону и узнать, что случилось.

Дальше по коридору из соседнего номера слышались сдерживаемые стоны. В открытую настежь дверь выскочил взлохмаченный раскрасневшийся невысокий мужчина средних лет и, обернувшись в дверной проём, сипло прокричал:

— Я же говорил, что нужно было выехать раньше! — Замахал на кого-то руками. — Всё ты со своей сестрицей! — Ринулся по коридору, на ходу запахивая мятый кафтан.

Следом за ним вышла служанка. Та самая, что прислуживала Наташе.

— Ничего страшного, госпожа пфальцграфиня. — Осторожно поглядывая по сторонам, вполголоса проговорила она. — По всей вероятности госпожа баронесса надумала разрешиться от бремени.

— Собралась рожать? — взволнованно уточнила девушка, косясь на стражника. На неуверенный кивок девки, сочувственно качнула головой: — Не повезло бедняжке.

В подтверждение её слов за неплотно прикрытой дверью послышались стоны.

— Да, — горестно закивала прислуга, — сколько я здесь служу, а такого не припомню. Плохо, что они без лекаря. За повитухой велели послать. — Торопливо засеменила по коридору. — Я вернусь к вам.

— Не нужно, лучше помогите роженице. Я лягу спать. — Уже стражнику: — Где господин гехаймрат?

— Не знаю, госпожа, — невозмутимо ответил тот.

Наташа прислушалась. С одной стороны за тонкой перегородкой слышалось невнятное бурчание. С другой, со стороны покоев, занятых Бригахбургом — мертвенная тишина. Герард улёгся спать или, как у эксиленца, нашлись неотложные ночные дела? Почему герцогиня Ангелика не с ним? Осталась охмурять принца? Или всё же с ним, но, как и положено высокопоставленной особе, занимает отдельные апартаменты? Может быть, он вышел от неё?! Хотелось поддаться искушению, прижаться ухом к двери, но… Глянула на бодрствующего бравого стражника.

Мерила комнату торопливыми шагами. Сесть бы да успокоиться. А ещё лучше — лечь и заснуть. Завтра последний марш-бросок и… неизвестность. От этого ещё больше разволновалась, накручивая себя: «Что ж такое? Вроде немного успокоилась и вот снова расстройство».

Словно подслушав её сомнения, за стеной застонала роженица. Нарастающий крик действовал на нервы угнетающе. Захотелось выскочить из комнаты и бежать из этого времени без оглядки. Хорошо, если женщина родит быстро. А вдруг схватки будут продолжаться до утра? Сейчас они повторяются с большими промежутками времени. Потом станут регулярными. «Ай, всё равно не спать», — потёрла зябнущие плечи. Несмотря на жар, исходящий от камина тело подрагивало от нервного напряжения. Неожиданно остановилась в раздумье. «Не смей!» — одёрнула себя, устраиваясь в кресле. Нет, она не станет вмешиваться в процесс родов, о которых не знает практически ничего. Знает только, чего не должна делать роженица с наступлением регулярных схваток: нельзя зажиматься, напрягаться и кричать. Это не принесёт облегчения и боль не отступит, а организм устанет, измучается. Хватит, научена горьким опытом вмешательства: не делай добра — не получишь зла. Есть местная повитуха, за которой послали. Вот пусть и шаманит.

Мысли снова вернулись к Герарду…

Дверь скрипнула, от чего по коже девушки прокатилась мелкая дрожь.

Шамси вошёл бесшумно, не рассчитывая, что застанет женщину бодрствующей. Молча прошёл к камину. Сняв кафтан и бросив его на спинку, развернул кресло к сервированному столику:

— Вы ничего не ели, Вэлэри. — В спокойном голосе проскочил укор.

Она отрицательно качнула головой. Вид еды не вызывал никаких ассоциаций. Отвернулась, закрывая глаза, радуясь длительной передышке роженицы.

Услышав плеск воды, выглянула из-за спинки кресла.

Эксиленц, с обнажённым торсом и в приспущенных брэ, стоял босиком на широком коврике у скамейки и обмывался.

По тёмно-бронзовому телу с хорошо развитой мускулатурой стекали капли воды, бликуя в мерцающих вспышках свечей. Шрамы: короткие и длинные… Их так много.

Наташа отвела глаза. Вид полуобнажённого мужчины вызвал другие воспоминания. Как некстати. Досадливо прикусила губу. До чувствительной боли. От тихого голоса, раздавшегося над собой, вскинула голову, встречаясь с тёмным пытливым взглядом.

— Что?

— Вы заказали вино? — Шамси, перекинув через шею длинное полотняное полотенце, опустил взор на столик.

— Какое вино? — непонимающе взирала на большой запотевший кувшин.

Абассинец сел в кресло и посмотрел на пфальцграфиню. Пристально, вызывающе.

Она скользнула взором по его обнажённой груди. Не слишком ли он откровенен? Вспомнились его слова: «Вы не в моем вкусе…» Так ли это? Усыпляет бдительность, расставляя силки и раскидывая сети?

Она — птица, выпустить из рук которую никак нельзя.

Он — птицелов — сильный и хитрый.

Которую ночь спит рядом? Подкрадывается тихо, незаметно. Приручает. Наташа побледнела.

Тайный советник, подхватив кувшин, с довольным видом наполнил кубки. Видя, что женщина не проявляет интереса к еде и питью, заметил:

— Вэлэри, вам нужно поесть, — оглядел заставленный блюдами стол. Постоялый двор ему нравился. Всякий раз, планируя поездку по этому тракту, он подгадывал так, чтобы остановиться на ночлег именно здесь.

Задумчивое молчание пфальцграфини связал с её встречей с Бригахбургом. Ему не понравилась враждебность графа. Нужно ли ждать с его стороны неожиданностей?

Смотрел на женщину. Без украшений, в простом сером платье, с гладко зачёсанными волосами, заплетёнными в косу, она не выглядела простушкой. Тонкие черты лица, узкие ладони с длинными тонкими пальцами, осанка, поворот головы, хорошо поставленный голос — всё выдавало в ней аристократку. Чего в ней недоставало на его взгляд, так это роста и пышности тела, которая так приятна мужскому глазу. Окинул её взором. Какой бы женщина ни была, она нужна ему для другого.

Наташа на его откровенное созерцание, передёрнула плечами:

— Хватит меня рассматривать, господин дознаватель.

Выбрав ровный кусочек белого хлеба, намазала маслом. Отрезав тонкий пласт холодного прожаренного мяса, уложила сверху и накрыла ломтиком сыра. Не хватало зелени и соуса. О кетчупе при отсутствии помидоров можно забыть навсегда. А вот майонез она когда-нибудь приготовит. Заметила остановившийся на бутерброде взгляд эфиопа:

— Хотите? — продемонстрировала его. — Соуса не хватает.

— Вы могли взять с собой кухарку.

— Зачем? Чтобы вы, убив меня, перерезали ей горло, как свидетелю, и закопали рядом со мной? Пусть живёт, — величественно махнула рукой.

— Вы считаете меня дикарём, Вэлэри? — непринуждённо улыбнулся, отмечая её нервозность.

— Да, — не стала осторожничать, — только дикарь в силу своего природного воспитания и нерасторопности может находиться полуобнажённым в обществе женщины высшего сословия. Он ещё не убил мамонта, чтобы сшить шубу из его шкуры. Будьте уверены, я оценила вашу шикарную физическую форму. — Отпила из кубка, закусывая сооружённым сэндвичем. — А вот эта метка, — кивнула на его левый бок, где на ширину ладони ниже соска чётко проступало белёсое круглое пятно правильной формы, — похожа на ожог сгустком энергии. Пришелец приложился к вам щупальцем или поразил цель лазерным бластером?

— Бластером? — заинтересованно повторил Шамси.

Наташа навела указательный палец в сердце араба и прищурила один глаз, прицелившись:

— Паф-ф… — сымитировала звук выстрела, сопроводив его манипуляцией пальцев.

Несмотря на то, что слова были произнесены спокойно и негромко, девушка задыхалась от бушующей в ней эмоциональной бури, готовой стереть с лица земли Шамси, графа, и заодно всех мужчин! Раздражение, зародившееся в момент встречи с Герардом, искало выхода, нарастая в геометрической прогрессии. Продолжила:

— А вон ещё порез. Судя по цвету недавний…

От того, как подскочил супершпион, замолчала на полуслове, сжав рукоять кинжала и готовясь дать отпор. Наблюдала как он, стремительно подойдя к кровати и отыскав рубашку, одним движением натянул её на своё великолепное тело. Брошенный на неё цепкий яростный взор мгновенно сменился бесстрастным.

— Вэлэри, очень надеюсь, что вы не станете с кем бы то ни было делиться своими наблюдениями.

— Не стану, — склонила голову набок, глядя, как тайный советник, начав подворачивать рукав, передумал, вернув его в прежнее положение. — Я не хочу попасть в местную психушку.

От глотка крепкого вина она немного расслабилась, но тут же напряглась от раздавшегося крика за стеной. Остатки бутерброда выпали из дрогнувшей руки и, прокатившись по подолу, рассыпались под столиком.

— Чёрт, — шепнула она, отрясая платье и подталкивая носком тапочки с меховой опушкой кусочек сыра под столешницу.

Шамси преспокойно жевал мясо, запивая вином.

Вопль сменился долгим мучительным стоном.

Наташа перекрестилась, залпом допив вино. Возможно, оно даст желанную разрядку. Только бы не перепить. О его коварном действе ей хорошо известно. Сооружала новый сэндвич. Поколебавшись, положила его на блюдо перед эксиленцем. На его молчаливый благодарный кивок ответила тем же, растянув губы в подобие улыбки.

Под стенание роженицы размазывала мягкий кремовый творог по квадрату печенья. Подняла глаза на абассинца:

— Не смогу заснуть в такой обстановке, — сокрушённо вздохнула. — Комнату сменить нельзя?

— Можно, — серьёзно ответил он. — В другом конце коридора будет немного спокойнее.

— Так что вы сидите? — ложечка замерла в руке. Янтарь, поймав в ловушку огненный сполох, ожил, подмигнув доверенному лицу его величества.

— Там нет свободных камор. Но это несложно устроить.

— Выгнать кого-нибудь, да? — отпрянула девушка, прижавшись к спинке стула.

— Поменяться, — уточнил гехаймрат, вытирая жирные пальцы полотенцем.

— Выгнать-выгнать, — укоризненно закивала пфальцграфиня. — Называйте вещи своими именами.

— Чего вы добиваетесь, Вэлэри? — Шамси порывисто поднялся и, сделав шаг, склонился к ней, упёршись руками в подлокотники кресла. — Находясь в таком состоянии, вы и там будете слышать каждый вздох родильницы.

— Что вы знаете о моём состоянии? — взвилась она. — Что вы знаете обо мне? Вы…

— Догадываюсь, — прервал начинавшуюся истерику. — Ваша недавняя встреча…

— Погодите, — остановила его, вертя головой и прислушиваясь.

Женский стон, переплетаясь с мужскими короткими выдохами, не походил на стон муки и боли. В соседнем номере шумно удовлетворяли похоть. К обоюдному удовольствию.

Эксиленц выпрямился и, повернувшись в сторону перегородки, отделяющей их от каморы, где остановился Бригахбург, вздёрнув бровь, взглянул на женщину.

Она вопросительно уставилась на него, будто не веря своим ушам, сомневаясь в том, чем могут там заниматься.

Ему ничего не пришло в голову, кроме как занять своё место за столом и наполнить кубки. В другое время он бы не обратил внимания на это — на постоялых дворах происходит и не такое, — но сейчас, глядя на растерянную, побледневшую пфальцграфиню, смутился. Откашлялся, привлекая к себе внимание:

— Вэлэри, поешьте.

Она непонимающе посмотрела на него. В глазах билась тревога.

Шамси выдохнул. И после этого она будет утверждать, что Бригахбург ей безразличен? Что касается графа, то… Мужчина есть мужчина. Он свободен и вправе поступать так, как ему заблагорассудится.

За стеной, похожие на приглушенные женские рыдания, замирали вздохи.

Наташа, глубоко вдохнув, задержала воздух, медленно выпустив его. Сердце остановилось. Ложечка в руке мелко подрагивала. Неудержимая безумная фантазия забилась в угол сознания, не выдав ни одного визуализированного образа. От пронзившей боли в груди, оцепенела.

Лемма с беспокойством наблюдал, как она медленно и тяжело поднялась. Сделав несколько шагов в сторону перегородки, нерешительно остановилась, блуждая взором по потолку, и рванулась к двери.

— Вэлэри! — он нагнал её, прижав створку ладонью. — Не глупите!

Свеча вспыхнула, выхватив метнувшиеся фигуры из тьмы, отбросив косую танцующую тень на потолок.

Крик роженицы, как сигнальный рожок, возвестил, что она всё ещё не родила.

— Сделайте что-нибудь, — Наташа просительно заглянула в глаза мужчине.

— Вам нужно успокоиться, — взял её под локоть, увлекая к столу, — выпить вина.

— Я не хочу вина.

— Вам нужно поспать. Вы измучены дорогой, — подтолкнул её к ложу, морщась от затихающих вскриков. Казалось, они неслись отовсюду. Ему самому не помешает крепкий сон.

Стоны страдалицы за стеной вновь сменили звуки животной страсти.

Наташа расширила глаза. Какая искусная пытка слышать одновременно — слева муку и боль, справа райское наслаждение. За что ей всё это? Какой же гад, этот ненасытный Бригахбург! Какая мерзость!

Крепко зажмурилась, плотно прижав ладони к пылающим ушам, закачалась из стороны в сторону. Шум собственного дыхания заглушил доносящиеся отзвуки плотских утех. Почувствовав прикосновение к плечу, дёрнулась в сторону.

Сильные мужские руки перехватили её. Шамси прижал вырывающуюся женщину к себе:

— Тише, — успокаивающе прошептал он. — Доверьтесь мне.

— Довериться вам? — колотила его в грудь. — Вы все такие! Вам всё равно, кто будет согревать вашу постель. Вам тепло и удобно. Вы получаете всё, что хотите. — Всхлипнула, отбив руки гехаймрата, снова и снова перехватывающие её запястья. — Любовь? Чушь! Её нет. Есть физическое влечение, похоть.

— Успокойтесь, Вэлэри. Вас могут услышать, — уговаривал, как дитя. — Вам нужно поспать

— Поспать? Здесь? А у вас получится?

— Сядьте, — силой усадил на ложе. Метнувшись к столу, вернулся с кубками. — Давайте выпьем…

Пфальцграфиня его не дослушала. Выхватив «фужер», отхлебнула. Плевать на эти липовые приличия! Напьётся и заснёт. Только так она не будет слышать нескончаемой безжалостной возни вокруг нее. Поперхнувшись, выпрямилась. Взгляд упал на перстень супершпиона, на его повёрнутую в сторону внутренней стороны ладони верхушку. Почему она видит это и её трясёт? Что подсыпал дознаватель в вино? Яд?

— Принесите, пожалуйста, яблоко и… печенье, — попросила тихо, протянув руку к его кубку, вцепившись в него, как в спасательный круг. — Я подержу.

Стоило мужчине повернуться к ней спиной, не раздумывая, поменяла ёмкости местами. Будь что будет!

Не успел он вырасти перед ней, залпом проглотила питьё из присвоенного «фужера».

Эксиленц разжал побелевшие пальцы женщины и, освободив «свой» кубок, опустошил его.

— Сядьте ко мне спиной, — развернул её за плечи. Послушную, молчаливую.

Наташа притихла в ожидании его и своей реакции на выпитое. Хоть и сделала всего глоток перед заменой, но ведь сделала! Страшно…

Проникновенный голос Шамси звучал над ней совсем близко.

— Расслабьтесь, — едва коснувшись женщины, он откинул её волосы с плеч, обнажив шею, — сейчас вам станет легче.

Нежную кожу обожгло касание его горячих пальцев, вызвав неуютный зуд мурашек. Девушка вздрогнула.

— Позвольте мне позаботиться о вас, Вэлэри, — слышала сквозь нарастающий шум в ушах. Ничего, сейчас он упадёт замертво, а она… Что станет с ней, и что она будет делать, думать не хотелось.

Чужие руки неторопливо расплели косу, перебрали волосы, переместившись на затылок, подушечками пальцев массировали голову.

Чувствительная кожа приятно ныла от мягких прикосновений.

Словно нечаянно он касался мочек ушей, заставляя невольно вздрагивать и покачиваться под ненавязчивым напором рук.

Проникнув под ткань платья, мужские пальцы обвели ключицы, размяли мышцы плеч, вернулись к шее, поглаживая её на удивление гладкими ладонями.

Невероятно! Вокруг воцарилась тишина. Никто не кричал и не стонал, не слышался топот ног по коридору, не хлопала дверь.

Наташа устало прикрыла глаза, поддаваясь ласкающему движению рук, которые уже скользили вниз по спине вдоль позвоночника, вызвав желание прогнуться под его ладонями. И она прогибалась. Окутало душным жаром. Над ней слышалось тяжёлое мужское дыхание.

Под руками абассинца напряжённые мышцы расслаблялись, млея в ожидании очередного касания. Кровь пульсировала в венах, кружа голову, тело горело от умелых прикосновений и просило ещё.

— Хватит, — застонала, тут же усомнившись, сказала это вслух или ей померещилось.

— Верьте мне… — окутало шелестом падающей листвы осеннего леса.

— Верю… — шептала в ответ засыпающему разуму.

Глава 10

У самого лица назойливо звенел комар. Ветерок от его крыльев коснулся щеки. Писк затих, напомнив детскую присказку: «Кыш, птица! Нашла место, где гнездиться». Наташа хлопнула по кровососу, почёсывая скулу. Кожа отозвалась болезненным зудом. Под пальцами ощущались волдыри от укусов.

— Gad, — просипела сухими стянутыми губами, открывая глаза, невидящим взором уставившись на свисающий полог над головой.

Крошечное, непроницаемое чёрное оконце едва просматривалось на такой же чёрной стене. Огарок свечи потрескивал и коптил, выделяя едкий сизый дым. Камин потух, но ещё чувствовалось идущее от него тепло.

Вдохнула полной грудью, окончательно придя в себя.

Привстав в кровати, поняла, что так и уснула не переодевшись. Закрутившееся вокруг тела платье помялось до неузнаваемости. В глубоком кармане звякнули монеты. Тяжёлая зажигалка оттягивала второй карман.

Да ещё отлежала ногу. При смене её положения, словно миллионы острых колючек впились в ступню. Поглаживала её, массируя, разгоняя застоявшуюся кровь, облизывая губы, кажущиеся невероятно объёмными. Распущенные спутавшиеся волосы упали на лицо. Перекинув их на грудь, расчесала пальцами, скрутила жгутом на затылке, завязав узлом.

Она не помнила, как провалилась в забытьё. А вот ощущения от неспешно скользивших по её телу рук араба — помнила отлично. Она, готовая кинуться в истерику, не устояла против прикосновений, снявших эмоциональное напряжение и принёсших успокоение. Графиня ди Терзи тоже не устояла перед темнокожим Бондом. Он делал ей массаж, ублажал, а потом по его наводке ей отрубили голову. Или повесили.

Как же всё паршиво! От очнувшегося в душе страха, дыхание участилось, вырываясь из лёгких рваными выдохами. Было ли тревожное состояние результатом стресса или проявилось действие капельки яда, теперь не имело значения. Она жива.

Яд! Господи, она убила Шамси! Завертела головой, всматриваясь в неясные очертания крупных складок одеяла. Абассинец, укрытый по грудь, лежал на спине у противоположной спинки кровати. Валетом. Из-под одеяла выглядывала подогнутая нога, тёмными очертаниями выделяясь на светлом фоне.

Наташа, сглотнув, чувствуя подступающую тошноту, подползла к мужчине, прислушиваясь. Облегчённо выдохнула. Глубоко дыша, он безмятежно спал. Расслабленный, выглядел мирно и не вызывал неприязни. Сердце невольно сжалось. Сколько раз он мог перейти грань дозволенного, поставив перед собой цель — овладеть ею? Для него нет преград. Есть только внутренние границы, обозначенные им самим. Он физически силён. Она по сравнению с ним… Посмотрела на подрагивающие руки с расчёсанными комариными укусами. Букашка она… Он обмолвился, что она не в его вкусе. Сколько мужчин, свершая насилие, руководствуются собственным вкусом? Он за всё время их нелёгкого пути не сделал ей ничего дурного, не считая сам факт вынужденного путешествия с ним. Но и она не сделала ему ничего плохого. Пока не сделала.

Словно ощутив над собой мятущиеся мысли, мужчина шевельнулся. Пожевав губами, от чего его усы, топорщась, смешно задвигались, перевернулся на бок, уложив руку на плечо. На пальце блеснул золотой перстень. Девушка уставилась на него. Вот и случай проверить свою догадку. Осторожно коснулась его, ощупывая выпуклую верхушку, надавливая. Отковырнуть не удалось. Такая крупная вещь не может быть не полой внутри! Рассмотреть бы.

Фонарик! Он где-то в складках его кафтана, а кафтан… Нашёлся на стуле в углу для умывания. В прикреплённом с внутренней стороны кошеле — паспорт, деньги… Забрать? Чревато. Обернулась на сундук в изножье. На его крышке её сумочка, пояс, кинжал. Отвела безразличный взгляд. Разве сейчас это важно? Бездушные вещи, ледяная сталь, бесполезные в этом времени клочки бумаги…

Верхушка перстня сдвинулась в сторону, открывая углубление со следами тонкомолотого серого порошка. Так открываются две половинки, свободно насаженные на неподвижную смещённую к краю ось. Итак, порошок. Без запаха. Снотворное?

Наташа тронула супершпиона за плечо. Он хвалился, что спит чутко. Потрясла его. Как же! Рыбак угодил в собственные сети.

— Ну вот, а говорил, что разгадал мою суть. — Качала головой, посмеиваясь. — Спи, Шамси, спи. — Склонившись к уху, уловив исходящий от него сладковатый дымный запах, прошептала: — Tempo al tempo — всему своё время.

Сделав ей массаж, чтобы она успокоилась, он хотел, чтобы она выспалась перед дорогой. Хотел усыпить её не для осуществления собственных тёмных желаний, а вывести её из охватившего разум отчаяния. Кинувшись к двери, она не собиралась навестить предателя — бывшего жениха. Целью было — бежать, куда глаза глядят: в лес, в болото, к чёрту, к дьяволу! Герард… Кровь ударила в голову. Девушка тихо сползла с кровати и, присев на край кресла, уставилась в перегородку, за которой стояла волшебная тишина. Герард…

В глазах защипало. Он так ничего и не понял.

Она прикрыла его собой, отведя от него и его семьи беду.

Он не понял, что её увезли насильно и неизвестно, чем всё закончится. Он просто исчез, растворился, и только несчастный случай снова свёл их здесь.

Ах, как она наивна и глупа!

Ревность и обида не давали дышать. Наташа задыхалась, давясь сдерживаемыми всхлипами, размазывая солёные едкие слёзы по расчёсанным воспалённым щекам.

Как больно обмануться в человеке. Эта тупая боль опустошит и выжжет всё светлое и чистое, что в тебе есть. Тебя выкрутит и сломает. Как ломает многих, травмируя психику и губя жизни.

Больно! В горле застрял мучительный протяжный стон. Невыносимая резь терзает и выворачивает кровоточащую душу.

Так умирает любовь?

Так умирает любовь…

Пфальцграфиня сквозь слёзы задумчиво уставилась на плюющуюся догорающую свечу. Выплакалась. Полегчало.

Промокнула носовым платком обезображенное лицо, высморкалась, гася судорожные всхлипы. Умыться бы. Дрожащими пальцами заплела косу, огладила измятое платье.

Ведро оказалось пустым. Шамси использовал всю воду для умывания.

Хотелось пить.

Взболтав в кувшине остатки вина, поморщилась. Как оно появилось на их столе? Кто заказал? От него всё зло. Сама же и заказала. Как в замедленной съёмке потянулись кадры с участием корчмаря, его угодливый вид и обрывки слов: «Сейчас пришлю… Желаю приятного отдыха… Если не будете против…»

Со всей силы запустила кувшином в стену, наблюдая, как с погребальным звоном разлетаются черепки, и поспешно скатываются капли вина, омывая дерево.

В тягуче скрипнувшую, приоткрывшуюся дверь просунулась голова охранника. «Молодой, — отметила Наташа, — но ответственный. Не дремлет».

Подошла, распахивая створку:

— Я пить хочу, — охрипший голос звучал надломлено и тихо.

Воин, отшатнувшись от неожиданности, замялся. Рассматривая пфальцграфиню, раздумывал: ослушаться или нет?

Не дав ему времени на размышление, она требовательно выпалила:

— Мне нужен кувшин горячей воды! — Кофе! Его она выпьет с удовольствием. Наконец-то умоется.

— Не положено, госпожа. — Прозвучало неуверенно.

— Что не положено? Я прошу всего лишь кувшин горячей воды! Быстро спустился в кухню и принёс! — Добавила для убедительности: — Разбудить господина дознавателя?

Когда парень, развернувшись, поплёлся по коридору, девушка осмотрелась. В его конце у нужника догорал факел. Туда тоже не помешает заглянуть. Расправив мятое платье и оглянувшись на сладко посапывающего араба, притворила за собой дверь.

Проходя мимо комнаты роженицы, отметила просачивающийся в плохо закрытую дверь тусклый свет. Слышалась громкая речь, тенью мелькали слуги. Она ещё не родила?! От раздавшегося протяжного обессиленного постанывания у Наташи неприятно похолодело в груди. Измучилась, бедняжка. Тревожные мысли теснились в голове: «Зайти глянуть?» А если она умрёт и во всём обвинят сердобольную пфальцграфиню? Не-ет, она не пойдёт к родильнице. Ни за что! Да и чем она сможет ей помочь?

Тщательно осветив фонариком углы нужника, тяжело вздохнула, придя к выводу: «Лучше, чем под кустом. Всё равно деваться некуда».

На обратном пути, слыша душераздирающие стоны страдалицы, приостановилась у двери. Как будто чёрт тянул за подол платья.

Дверь распахнулась. Тёмная фигура, ступив через порог, ухватив её за плечо, приблизила к себе.

Девушка ахнула, дёрнувшись, но цепкие пальцы впились намертво. Замешкавшись, молча, она рассматривала мужчину. Чуть выше неё, ссутуленный, с длинным крючковатым носом, большими торчащими ушами и прилизанными волосами, он был похож на…

— Goblin, — шепнула ему в побитое оспой лицо.

— Наконец-то! — воскликнул он, оскалив в довольной ухмылке рот, демонстрируя кривые зубы. — Заждались тебя. Что растрёпа такая нечёсаная? К господам могла и прибраться.

Прикрыв за собой дверь, развернув её к пылающему факелу, всмотрелся в лицо:

— Что за пятна на лике? Хворь невыводная? А?! — Гундосливо гаркнул в лицо. — К нам с немочью нельзя. Слыхала, поди, госпожа мается, никак разродиться не может! — Перехватил её за руку. — Ещё и без языка? — Насмешливо гыгыкнул: — Люблю молчаливых!

Бесцеремонный напор страшного мужчины обезоружил. Наташа тщетно пыталась освободиться от неожиданного пленения, пощипывая его запястье:

— Не хворь… Комары искусали, — робко пролепетала она.

Гоблин втянул воздух и подозрительно принюхался к ней. Кончик его носа задёргался:

— Пила…

Она затрясла головой:

— Чуть-чуть. — Не понимала, почему оправдывается и до сих пор не зовёт на помощь? Поглядывала в конец коридора: «Где запропастился охранник?»

— Облезлая какая-то. Лучшей не нашлось? — не дождавшись ответа, мужчина заключил: — И не комары это. Клопы. Умертвие, а не девка… — Почесал за ухом, от чего засаленная прядь серых волос встала дыбом. — Ладно, идём.

Толкнул локтем дверь, открывая, и дёрнув за руку скривившуюся онемевшую пфальцграфиню, втянул её в комнату, захлопывая створку.

Клопы? Наташа, не успев осознать услышанное, задохнулась от жаркого воздуха, насыщенного горькими ароматами курящихся трав и горящих дров, смешанных с запахом пота и мокрого белья. От каминной решётки, увешанной сохнущими полотенцами, поднимался пар.

На свечах и дровах здесь не экономили.

Роженицу девушка увидела сразу. Едва ли старше неё, бледная, потная, с неестественно большим животом, возвышающимся над ворохом подушек, она отстранённым взором мазнула по лицу вошедшей и прикрыла глаза. Съехавший чепец открывал сбившиеся тёмные длинные волосы, разметавшиеся по подушке.

Немолодой мужчина, сидящий у ложа в кресле и держащий её за руку, беспокойно обернулся. По тому, как он разочарованно вздохнул, встретившись взглядом с Гоблином, Наташа поняла — ждут повитуху. И, правда, что-то долго той нет. А перед нею тот самый барон, которого она видела в коридоре вчера вечером.

— Корчмарь девку прислал. Как просили. — Младший родственник орка, подтолкнув пфальцграфиню в сторону угла со скамьёй для умывания, ткнул туда пальцем: — Приберись.

— Эй, полегче! — пришла в себя новоявленная «девка», передёргивая плечами, словно желая стряхнуть с одежды прикосновение липких пальцев, отвлекаясь на движение с другой стороны огромной кровати.

Из-за приспущенного полога показалась немолодая низкорослая женщина — судя по одежде служанка — с небольшим рулоном узкой светлой ткани. Тяжело озабоченно вздохнув, положила его на столик. Погладив полотно, устало посмотрела на роженицу, возвращаясь к открытому сундуку.

— Шевелись, умертвие, — сдвинув брови, недовольно шепнул Гоблин, — не на пир при…

Окончание слова потонуло в нарастающем стоне.

Женщина, широко открыв рот, завывая, скрюченными пальцами схватилась за мужа.

— Тэрэсия, — подхватился тот, подавшись к мученице, — Тэрэсия, любовь моя…

Наташа, задев плечом страхолюдину, кинулась к ложу. Зацепившись за подлокотник кресла, выкрикнула:

— Замрите!

Барон, выронив руку жены, вывернулся к незнакомке:

— Что такое?..

Баронесса, выпучив глаза, замерла, затихнув.

— Выдыхайте медленно. — Пфальцграфиня протиснулась между креслом и столиком, становясь в изголовье кровати. Подхватив полотенце, лежащее у лица женщины и присев сбоку от неё, спокойно, словно убаюкивая, заговорила: — Я буду считать до шести, а вы к этому времени должны выдохнуть. — Промокала крупные капли пота на её лице. — Легче стало, правда?

Роженица согласно кивнула, страдальчески морщась.

— Корбл! — Сердито проблеяли рядом с Наташей, дёрнув за рукав платья. — Убери её! — Кривился мужчина, брезгливо уставившись в лицо замарашки.

— А вам пора уйти, господин… эмм… простите, не знаю вашего имени. Здесь и так мало воздуха… И места. — Девушка смерила брюзгу высокомерным взором.

— Кто это? — вскочил барон, заглядывая за её спину. — Повитуха?

— Девка местная.

Услышала она озадаченный голос Гоблина, переключаясь на баронессу:

— Знаю, вам больно… Смотрите на меня и слушайте внимательно. Вдыхайте через нос на четыре счёта… Вдох короче, чем выдох… Начали. Один, два… Давайте вместе…

Женщина, таращась и надувая щёки, повторяла все движения неожиданной помощницы.

— Всё хорошо. Губы складываем «трубочкой», как я… Выдох… — на ходу импровизировала Наташа, отвлекая страдалицу от боли.

— Вилда! — раздалось за спиной.

Пфальцграфиня повернулась на нервный возглас будущего папаши. Вот же неугомонный!

— Господин… — как можно приветливее обратилась к барону. Замолчала, вопросительно глянув в его покрасневшие слезящиеся глаза. За прошедшую ночь он измучился не меньше роженицы.

— Барон Эуген фон Фестер. Кто ты, чёрт побери, и что собираешься делать?

— Кто я? Спросите своего… Корбла, — сослалась на Гоблина, тотчас услышав за спиной сердитое кряхтение: «Герра Корбла…» — И скажите ему спасибо, что я здесь. Или мне уйти? — Строго посмотрела на женщину. Та с раздутыми щеками, задержав воздух, энергично задёргала головой. Резко выдохнув, сморщившись, застонала:

— Эуген, пусть она останется… Мне страшно…

— Как пожелаешь, милая, — быстро согласился господин, поглаживая ручку супруги. — Вилда, приглядывай за ней.

— Сходите, подышите свежим воздухом, господин барон, — мягко посоветовала девушка, — успокойтесь, отвлекитесь. Всё будет хорошо. — Криво улыбнулась, ощущая стянутость зудящей кожи, догадываясь, как выглядит со стороны с такой физиономией.

Эк её разнесло от клоповьих укусов! Фу, мерзость! Передёрнула плечами, представив, как насекомые ползали по её телу. Знала бы… А что знала? Она даже не помнит, как заснула. Шамси, наверное, выглядит не лучше. Не мешало бы вернуться в комнату и принять гипоаллергенную таблетку.

Мужчина, покосившись на неё и поджав губы, с готовностью, словно только и ждал подобного предложения, кивнув Гоблину, чтоб поглядывал за девкой, выскочил из покоя.

Служанка, приблизившись к Наташе, смерив её благодарным взором, прошептала:

— Тебя бы раньше сюда. Намаялась госпожа. Совсем обессилила. — Сунула в руки отрез ткани. — Прибери волосы.

— Что-то повитухи долго нет, — беспокоилась девушка, закручивая вокруг головы — наподобие чалмы — длинное полотенце. Она успела выспаться, а та до сих пор не появилась.

Баронесса, пугливо вздрогнув, всхлипнула, с надеждой ухватившись за «убогую»:

— Я ведь не умру? — карие глаза наполнились слезами.

— Нет, не умрёте, — успокоила её пфальцграфиня, крестясь, мысленно сетуя: напрасно она не ушла при первой возможности. Ох, напрасно. Обнадёжила женщину: — Tempo al tempo. Всему своё время… Ваше ещё не пришло. Сейчас самое время дать начало новой жизни.

Появившаяся в дверях испуганная девка, присланная корчмарём, тотчас попала в цепкие руки Гоблина. Под его гундосливое бурчание загремела вёдрами, приступив к уборке каморы.

Топот ног по коридору и зычные отрывистые голоса возвестили, что случилось что-то из ряда вон выходящее.

— Что там за шум? — пытал её горбун, зорко следя за каждым движением прибиральщицы.

— Ищут что-то, господин, — пожала она плечами, подтыкая подол платья и склоняясь над мокрой тряпкой.

— Ищут?.. — пялился он на её мелькающие босые пятки.

— Ну да… кто-то… что-то… — пыхтела девка, — у кого-то стащил…

Наташа прислушалась. Кража в таверне? На окрик Гоблина:

— Закрой дверь! — она вздрогнула и обернулась.

В дверном проёме, молчаливо сдерживая напор подскочившего к нему горбатого недомерка, неспешно обозревая покой, стоял Ингваз.

Быстро отвернувшись, девушка почувствовала его внимательный пронизывающий взгляд, скользнувший по её спине. Её потеряли? Подождут. Сейчас не до них. Покосилась через плечо на охранника Шамси, мысленно выпроваживая его: «Иди уже».

— Сюда нельзя! Никому! — Корбл вертелся юлой вокруг вооружённого мужчины. — Баронесса фон Фестер разрешается от бремени. Если вам нужен её супруг, то он внизу.

В подтверждение его слов Тэрэсия застонала.

Ингваз, смерив всех женщин изучающим взором, обследовав камору, развернувшись, вышел.

Следом за ним выскочил Гоблин.

«Не узнал, что ли?» — удивилась пфальцграфиня. Как же она выглядит? Провела ладонями по горящим щекам. Под пальцами прощупывались волдыри. Казалось, они стали ещё больше.


Таверна гудела…

Слышались недовольные возгласы потревоженных постояльцев и возмущённые женские вскрики…

Разъярённые стражники заглядывали во все щели и щедро раздавали по сторонам пинки и шлепки…

Вездесущие мужские руки раскидывали утварь и вытряхивали сундуки, перекатывали бочки, опрокидывали ящики…

Отовсюду нёсся грохот падающих предметов и грязная брань…

Визжали испуганные девки…

Казалось, что на постоялый двор напала слаженно орудующая орда изголодавшихся степных головорезов, не выпускающая из вида никого и ничего.

Шамси, полуодетый, стоя над сундуком, изучал — уже в который раз — содержимое сумочки Вэлэри. Всё на месте. Не считая того, что было при ней: серебряный оберег да немного золота. Мелочь… Вертел в руках небольшой простенький хорошо отточенный обоюдоострый кинжал, перебирал странички маленького прошитого папируса с крошечным ликом пфальцграфини. Женщина стащила у него штуку со светящимися лучами. А вот свой свиток, о котором так заботилась, не забрала. Почему? «Tempo al tempo — всему своё время», — всплыли в памяти чьи-то, недавно слышанные слова. Сцепив зубы, пробормотал:

— Времени нет, — тряхнул головой, резко обернувшись на шум распахнувшейся двери. — Что? — Нетерпеливо уставился на вошедшего.

— Всё обыскали. Как сквозь землю провалилась, — выдохнул взмокший Ингваз, поправляя сбившийся шейный платок.

— Где Бригахбург?

— Съехал вчера вечером.

— Разве он не?.. — Палец застыл в направлении стены, за которой всю ночь слышались похотливые стоны.

— А… Нет, — охранник повёл плечом. — Там парочка новобрачных… блудила. — Ухмыльнулся. — Сосунки совсем. Жениха пришлось успокоить. — Потёр сбитые костяшки пальцев.

— Значит, она не с ним… — Араб отвернулся к оконцу, почёсывая волдыри на тыльной стороне ладоней. Проклятые клопы! — Кони? Кто-нибудь выезжал ночью, на рассвете?

— Затемно выехал гонец в Штрассбурх. Всё.

— Что думаешь?

— Похищение? — предположил Ингваз.

— Кто посмел? Как? — Эксиленц застегнул поясной ремень. — Тосканцы здесь?

— Да. Смирные. У старшего глаза бегают. Чую, неспроста здесь отираются.

— Возьми людей, прочеши округу. Следы поищи… Ступай. — Опустил взор под ноги.

На полу перевёрнутый короб с одеянием и обувью. Отложенное в сторону расшитое блестящими нитями иноземное платье, округлая из тонкого металла ёмкость с порошком из семени плодов эль кафвы — видел в руках скиталицы в замке Бригах, — ароматные кусочки иномирной сухой и твёрдой мыльной массы. Кошель с монетами.

Лицо вспыхнуло от негодования. Как она догадалась, что в кубок подсыпан сонный порошок? Провела его, поменяв кубки… Дьяволица!

Сбежала? Усыпила его и сбежала в своё время. Знала, как открыть туда вход. Знала, что в любой момент сбежит. Даже показала ему наглядно, как всё происходит. И держало её здесь уж точно не желание помочь ему излечить сына. И не страх перед ним, пообещавшим убить её за смерть Наки. Её держала страсть к этому графу. А ведь он, Лемма, предполагал подобное: она выгородила Бригахбурга, разыграв представление, и им до сих пор не удалось переговорить. Она ждала встречи с ним. А он… Ночная выходка прелюбодея поколебала её веру. Она не знала, что в соседней каморе не он. Поверила и ушла…

Взор зацепился за кошель с монетами, переметнулся на крышку сундука.

Нет. Женщина из другого времени, да и любая другая, не оставила бы всё это — такое для них необходимое — добро и, главное, золото.

Похищение? В лесу на неё покушались. Кто? За что? Знать бы — за что, понял бы — кто.

Покушение и похищение разыграл Бригахбург?

Шамси ничего не понимал. Голова пухла от мыслей.

— Побег или похищение? — беспокойно повторял снова и снова, как заклятье, то ли вслух, то ли про себя.

Если пфальцграфиня не будет найдена мёртвой или живой, то…

Заложив руки за спину, прохаживался по покою. Такого серьёзного промаха с ним никогда не случалось. Последствия непредсказуемы. Вчера он изменил своему правилу: никогда ни к кому не проявлять ни жалости, ни сочувствия, ни снисхождения. Впервые пожалел женщину. Уже не сомневался — опытную интриганку. Идиот! Поверил её искренности, скорбному виду, слезам. За что и поплатился. Расплата не заставила себя долго ждать. Вот чего стоят лживые женские слёзы — жизни единственного сына. Ладно бы что-то иное…

— Tempo al tempo. Времени нет, — повторил засевшие в сознании слова, таращась в закопчённый над камином потолок.

Дьявол! Что бы там ни было — побег или похищение, — начать нужно с Бригахбурга и исключить этот вариант.

— Убью сучье отродье! — шагнул к выходу, хватаясь за джамбию, отступая от неожиданно распахнувшейся двери.

В проёме, с багровым, искажённым яростью лицом, стоял тот самый Бригахбург. На ловца и зверь бежит. Тайный советник повеселел. Сучье семя не пришлось даже искать!

Глава 11

— Куда ты её спрятал? Где она? — гаркнул с порога гость, схватив мужчину за грудки.

Шамси, перехватив его запястья, дёрнул вниз. Сжал так, что налитые кровью глаза Герарда помутнели от боли.

— Бригахбург, ты-то мне и нужен. — Араб свёл густые брови к переносице. — Спрашиваю тебя о том же: где она?

Вырвав запястья из захвата цепких пальцев, граф вплотную шагнул к гехаймрату:

— Где моя женщина?!

— Ты никудышный лицедей, Бригахбург, — скривился дознаватель, остановив напор незваного гостя. — Кого ты хочешь обмануть? То, что тебя не было здесь этой ночью, ничего не значит. — Тосканцы… — Его словно осенило. — Ты нанял их.

— Какие к дьяволу тосканцы?! — взревел мужчина. Рука легла на рукоять кинжала.

— Вижу, ты не уймёшься. — Злость рвалась наружу, требуя выхода. Лемма отступил на шаг, готовясь отразить атаку, ловя малейшее движение противника. — Мои люди достанут твою лицедейку из-под земли, а ты ответишь за похищение. — Голос звучал глухо, враждебно, угрожающе.

Вид и слова доверенного лица его величества — а именно, каким тоном они были произнесены — несколько охладили пыл сиятельного. Он выдохнул:

— Вы боитесь, что она уйдёт со мной, потому и спрятали. Обвиняете меня непонятно в чём. Хотите, чтобы я отступился от неё? — Глянул на араба, как на заклятого врага. Неприязненно процедил: — Она нужна вам не только для излечения сына. Она привлекает вас как женщина. Или… Всё уже слажено? Дайте мне поговорить с ней. Больше я ни о чём не прошу.

Абассинец сделал неутешительный вывод: «Бригахбург не имеет отношения к исчезновению пфальцграфини»:

— Вы уже знаете, что она пропала. — Не спускал с лика мужчины внимательного взора. — Я полагал, что это ваших рук дело.

— Сбежала… — Нервный смешок графа неприятно отозвался в душе Шамси. — От вас… — Герард ликовал. Его Птаха не изменяет себе!

— Представьте, сбежала от меня! — выпалил он. — Надеюсь всё же, что сбежала. Или на худой конец её похитили, а не ушла в своё время.

— Ушла в своё время? Почему?

— Из-за вас, ваше сиятельство! — Едкий возглас, взвившись к потолку, резанул слух. — Вы сегодня по соседству устроили ночь страстной любви. Со всеми этими обоюдными выражениями своих диких восторгов, — криво посмеивался, наслаждаясь замешательством противника, наблюдая, как вытянулось его лицо, и поползли вверх брови. — Кто из подавальщиц приглянулся вам до такой степени, что вы не смогли сдержаться, даже зная о тонкости здешних перегородок?

— О чём вы? — Герард удивлённо уставился на стену. — Этой ночью там… — Слова дознавателя дошли до цели. — Дьявол! Вэлэри слышала…

— Неуёмную страсть, — довольно заключил эксиленц.

— И подумала, будто это я?!

— А что ей оставалось думать после того, как вы столкнулись у каморы, которую сняли по соседству? Мне стоило большого труда её успокоить.

— Если вы притронулись к ней…

— Как вы ночью к подавальщице?

Граф рванулся к арабу, но властный окрик:

— Стоять! — остановил его.

Глядя на издёрганного воителя, Шамси поморщился:

— Что она в вас нашла? Хотя… Вы стоите друг друга. Вчера успокаивал одну, сегодня сдерживаю от глупости другого… А насчёт пфальцграфини… Ещё не родилась та женщина, которая меня заинтересует настолько, чтобы… — махнул рукой. — Пустые разговоры. Она мне нужна… — Потёр переносицу, уточняя: — Была нужна… Вы — отец и поймёте меня как никто другой. Вы знаете, что значит терять единственного сына.

— Не верю. Она не могла уйти, не поговорив со мной.

— Такая женщина, слыша, что происходило за стеной, не станет говорить с изменником ни о чём. Всё, Бригахбург. На постоялом дворе её нет. Мои люди прочёсывают округу. Уверен, что вернутся ни с чем. Она ушла. Улетела… Или как там они перемещаются. — Настороженно прислушался. «Tempo al tempo», — неслось ему в спину. Словно лицедейка стояла позади него и жарко шептала в ухо. Обернулся, шаря глазами по стенам, холодному очагу, разбросанным женским вещам.

Герард побледнел:

— Это вы виноваты во всём! — развернулся, схватив араба за горло, сжав, обрушив его тело на стену. — Сучий сын… — Ощутив укол, уставился на джамбию, уткнувшуюся в его бок. На светлом полотне рубахи проступило пятно крови. Ослабил хватку, шумно выдохнув. В тот же миг отлетел к ложу, корчась от боли. Подтянув ноги к животу, зажмурился, тихо постанывая.

— Ты вовремя, — эксиленц вытер полотенцем кончик джамбии, довольно поглядывая на Ингваза. — Я бы прикончил его. Свяжи его и рот заткни.

— Что делать с его людьми?

— Обезоружить и… Оставь их в кустах за конюшней. А вы… — чуть подумал, всматриваясь в Бригахбурга, которого ловко вязал охранник, — отдохните здесь, придите в себя. Вас какое-то время не побеспокоят. Надеюсь, этого хватит, чтобы остыть, всё обдумать и не наделать глупостей.

Его сиятельство, получив ещё один удар в живот за чрезмерную активность, притих.

Шамси, тяжело вздохнув, приблизился к нему:

— Признайтесь, вы убили Вилли Хартмана и его сообщников перед тем, как устроить поджог судна? Да ещё таким изощрённым способом? — На вопросительный взгляд графа кивнул: — Да-да, огонь не всё уничтожил.

— Зачем мне его убивать? — тяжело дыша, сплюнул Бригахбург. — Правосудие в вашем лице не дало бы ему уйти, верно?

— Верно. Только я бы не стал выпускать ему кишки и выдёргивать язык через рассечённое горло. Я бы добился признания в покушении на жизнь сиятельной особы, казнил его публично, пополнив его имуществом королевскую казну, и лишил бы его семью всех привилегий. В назидание остальным.

Герард, крепко связанный, с оскаленным, перетянутым верёвкой ртом, лишь выдавил подобие улыбки и качнул головой.

— Как думаете, господин граф, почему я вас не убью сейчас? — лучезарно улыбнулся дознаватель, закладывая кинжал в ножны, опускаясь на корточки рядом с пленённым. — Да, вы правы. Из-за герцогини Ангелики фон Вайсбах. — На очередное качание головой, ответил, растягивая слова: — Не-ет, что вы, она не замешана во всём этом. Я не могу разочаровать свою будущую королеву. Это мой подарок ей. Вы?.. — Окинул мужскую фигуру оценивающим взором. — Очень скоро забудете строптивую пфальцграфиню и найдёте утешение в объятиях другой женщины, как и ваша лицедейка найдёт себе достойного мужа. Там, в своём времени. — Похлопал по плечу обездвиженного Бригахбурга. — Ни одна женщина не стоит того, чтобы вы перестали быть мужчиной. Вы один, а их множество. Наслаждайтесь собственным непостоянством.

Сиятельный, мысленно послав эксиленца в жаркие тропики ада, и вложив в свой обжигающий взгляд всю силу собственного презрения, одарил им тайного советника.

— Итак, Ингваз, — отвернулся от него Шамси, вставая и одёргивая кафтан, забирая с крышки сундука сумочку Вэлэри, — я оказался прав: следов пфальцграфини вы не нашли.

— Нет, — услышал Бригахбург в закрывающуюся дверь.


Мелькнувшая тень в полутёмной конюшне постоялого двора, стремительно приближалась.

— Ингваз, где тебя черти носят?!

Раздражение доверенного лица его величества искало выхода. Его конь, чуя состояние хозяина, возбуждённо раздувал ноздри и нетерпеливо сучил ногами, косясь за его спину. Вскинул голову, вырвав уздечку.

— И ты туда же… — скривил губы гехаймрат, подтягивая подпругу. — Всё и все против меня…

От резкого движения рядом, жеребец всхрапнул, дёрнувшись в сторону и встав на дыбы.

Шамси, издав нечленораздельный звук, схватился за горло, опуская взор на свою грудь.

Горячая густая кровь, просачиваясь сквозь пальцы, струилась по коричневой коже куртки, окрашивая её багряным цветом.

— Ингваз… сюда… — прохрипел он, слабея и, рухнув у ног заржавшего коня, не мигая уставился перед собой.

Он помнил то чувство опасности, которое преследовало его последнее время. Что ж был так неосторожен и беспечен?

Тот, который не давал себе расслабиться ни на миг.

Тот, который всегда был собран и предельно внимателен.

Что теперь будет с его Наки? Сын…

Всему виной эта Дьяволица. Охотились не за ней. За ним. Он проиграл.

Смягчились толчки крови в ушах. Перед мутнеющим взором вспыхнули алые искры. Слившись в хоровод, ударили по слепнущим глазам, по затихающему беспокойному пылкому сердцу, по скорбящей и радеющей о сыне мятежной душе…

— Спи, Шамси, спи… — убаюкивал нежный голос лицедейки. — Tempo al tempo — всему своё время.

* * *

Снова и снова Наташа делала упражнение с Тэрэсией, отмечая частоту повторения схваток, входя в роль, чувствуя, как лопаются щёки и щемит в груди. Где же повитуха? Что будет, если та так и не появится? Утешало одно: при её появлении, баронесса больше не кричала, расслабилась и сосредоточилась на технике правильного дыхания, изредка постанывая, отдавшись власти завораживающих зелёных глаз незнакомки.

Герр Корбл, с интересом прислушиваясь к происходящему и поглядывая на Умертвие — так он окрестил искусанную кровососами болезную — наблюдал, как хозяйка безоговорочно слушается её, заглядывая в рот, вторя каждому её движению. Озадаченно почесал затылок, пригладив волосы и снова присматриваясь к девке. Платье, хоть и мятое, сшито из добротной ткани. Выглядывающие из-под подола меховые тапки с опушкой, пошиты из мягкой дорогой кожи. Странная она… Блудница трактирная? С такой рожей? Ах, да, покусанная… Открывшаяся дверь отвлекла его от размышлений.

Барон торопливо втолкнул немолодую худощавую женщину, посмотрел на Гоблина и указал на Наташу:

— Как у вас тут?

— Хорошо, хозяин, не беспокойтесь. Хозяйке лучше.

— Так может… — замялся он, — сейчас ничего и не будет?

— Ага, рассосётся, — хмыкнула пфальцграфиня, смерив «папашу» любопытным взглядом, исподтишка наблюдая за новым действующим лицом.

Эуген вскинул бровь:

— Корбл, вот повитуха. Я буду внизу. — Хлопнул дверью.

Девушка не вмешивалась в процесс родов, оставаясь в изголовье и помогая роженице правильно дышать и чётко следовать указаниям знахарки.

Когда раздался слабый детский писк, у переволновавшейся Наташи выступили слёзы. Родился человек! Она сжала потную холодную ладонь Тэрэсии:

— Поздравляю вас, госпожа баронесса…

— Мальчик, хозяйка, — радостно возвестила Вилда, принимая младенца.

— Всевышний, ещё один… — женщина ощупывала живот роженицы, кидая на неё удивлённые взоры. Её действия внушали уверенность, что всё будет хорошо.

Наташа расплылась в улыбке:

— Близнецы. Одноликие или нет?

То ли так было угодно Богу, то ли роженица родилась под счастливой звездой, но баронесса Тэрэсия фон Фестер благополучно разродилась одноликими близнецами.

— Сыновья, — шептала она обессилено, сжимая руку «девки». — Эуген будет счастлив…

Вилда колдовала над младенцами, укладывая их в плетёный короб, качая головой и осеняя их крёстным знамением. До пфальцграфини долетали тихие слова:

— Господи… Прилежно молю тя… И от всякого зла сохрани…

Баронесса успокоилась, но повитуха не расслаблялась. Наташа понимала почему. Рождение плаценты сродни родам. Стянув с головы чалму, устало опустилась на стул у камина.

— Божечки-божечки, — услышала над собой тихие причитания Вилды. — Два дитятки… А до Хаденхайма ехать и ехать… День ехать да пол ночи. С детками нас не ждут. Кто ж знал, что хозяйка разрешится не ко времени? И радость, и напасть… Ай-яй-яй…

— Сейчас собрались ехать? — удивилась девушка. — Вы же понимаете, что ей покой нужен. Неделя, точно. — Ждала поддержки знахарки, уединившейся в углу для омовения, тщательно оттирающей руки.

— Какая неделя, — замахала служанка. — День, два. Господину барону нельзя задерживаться. Он и так всю дорогу беспокоился. Вот и госпожа наслушалась его недовольства.

— Вилда, — услышала слабый голос баронессы. — Поди сюда…

Наташа подошла к коробу, в котором рядышком спали крошечные близнецы. Умилялась, улыбаясь, когда услышала:

— Как тебя зовут?

В её глаза, не мигая, уставились пронзительные серые глаза Гоблина.

Она раздумывала, стоит ли признаваться, что пфальцграфиня? Неприглядный вид, мятое платье, вела себя, как простолюдинка — не по статусу. Стало неудобно. Она этих людей видит в первый и в последний раз.

— Вэлэри, — скрывать имя не стала.

— Ты ведь на службе у корчмаря?

— А что? — настороженно уклонилась от ответа.

— Послужи моему хозяину. С твоим договоримся. Заплатим тебе. Нужно выехать в поместье и передать, чтобы приготовили всё к нашему приезду. — Чесал засаленную голову. — Ты, видать, толковая, всё запомнишь, что накажем передать.

— Так Вилда пусть поедет и передаст. — Девушка теребила кончик косы. Нечёсаные волосы доставляли дискомфорт.

— Глупая она, напутает, как всегда. К тому же здесь пригодится больше.

— Нет, не могу, — пфальцграфиня сочувственно качнула головой. — Наймите кого-нибудь другого. А мне пора. — Спешила к двери. Её обыскались. Пора выезжать.

Повитуха, собравшись спуститься в зал утренничать, копошилась в своей суме, доставая травы, рассказывая служанке, что и как заварить.

— Ты подумай, — увещевал герр Корбл, окидывая прищуренным взором девичью стать. — Не обидим.

Наташа, махнув на него рукой «отстаньте», краем глаза наблюдала за идиллической картиной.

Барон, стоя на коленях у кровати, неистово целуя ладони своей улыбающейся жене, обещал ей всё, что она пожелает. Девушка перевела дух. В этом времени такое проявление чувств между супругами она наблюдала впервые. Немолодой мужчина и в два раза моложе его жена, похоже, искренне любили друг друга. А она…

Ей хотелось погрузиться в горячую ванну, настоянную на ароматных травах, отогреться и расслабиться, отмыть дорожную грязь, привести в порядок не только лицо, но и душу. Тихонько выскользнув за дверь, она направилась к своему номеру. Потрогав завязанную вокруг ручки узкую полоску ткани, вошла в полутёмный и неожиданно тихий покой.

Остановившись посреди комнаты, огляделась. Разбросанные подушки, одеяла, опрокинутый стул, сдвинутые кресла. Достав зажигалку, чиркнула.

Огарок сальной свечи не хотел загораться.

— Ну, давай, — шептала, нетерпеливо покачивая плошку.

Не хватало, чтобы её увидели с зажигалкой. Облегчённо вздохнула, когда фитиль ярко вспыхнул, занимаясь.

Осветила покой.

Перевёрнутый короб у ложа. Её одежда и обувь на полу.

Шагнула к сундуку. Сумочка? Не веря, похлопала по пустой крышке, заглянула в него. Растерянно озиралась по сторонам. Что здесь произошло? Где все?

От раздавшегося у камина стона едва не выронила чадящее светило.

Осторожно приблизившись, рассматривала связанного мужчину, расплывшееся пятно крови на его порезанной рубахе.

— Герард? — Наташа не верила своим глазам.

Обездвиженный, привязанный к каминной решётке, с перекошенным лицом от стягивающей его верёвки, он уставился на неё, как на… привидение. В бездонных зрачках плясали язычки свечного пламени.

По тому, как рванулся мужчина, и на его лике мелькнула тень удивления, девушка поняла — её узнали. С трудом. Ингваз, как оказалось, вообще не узнал. Лицо чесалось. Не только лицо. Всё тело. Аллергия набирала обороты. Таблетки находились в сумочке, а та… Тю-тю.

Страшная? Именно так расценила дёрганье сиятельного.

«Ты тоже не красавец», — мысленно ответила на своё же предположение, медленно сканируя пленника, возвращаясь к его лику с посеревшими потрескавшимися губами над полоской белых зубов, прикусивших толстую пеньковую верёвку. Губы, которые не так давно целовали её, а сегодня ночью целовали трактирную потаскуху… Может быть, даже ту, которая мыла пол в соседнем номере. Чувствуя подкатывающую тошноту, сморщив нос, пфальцграфиня не спешила освобождать изменника от пут, тщательно всматриваясь в него. Нарастающая неприязнь мешала мыслить здраво. Щека дрогнула от гадливости.

Герард, заёрзал. Ей показалось, что он правильно понял причину её брезгливости. Он отрицательно закачал головой и, сопроводив действие глухим мычаньем, скосил глаза в сторону.

Наташа проследовала за его воспалённым взглядом. Кинжал Бригахбурга с чёрным мутным камнем на рукояти лежал вне зоны его досягаемости.

Поставив свечу на пол, подняла оружие, взвесив в руке, перехватив удобнее. Тяжёлый. Крупный.

Опустилась на корточки рядом с бывшим возлюбленным. Коснулась пропитанной кровью верёвки на боку. Судя по обсохшему краю пятна, расплывшегося на рубашке, рана не глубокая. Из-под полы кафтана выглядывал туго набитый монетами кожаный кошель, прикреплённый к поясному ремню.

Мужчина с ожиданием смотрел на неё. Глаза, с покрасневшими белками в сеточке лопнувших сосудов, полыхнули радостью. Кляп в виде верёвки, от уха до уха сковавший его челюсти, не давал произнести ни звука.

Девушка вздёрнула бровь. Хочет, чтобы она освободила его? Кто и за что его связал? Нужно ли спешить с освобождением? Что здесь произошло? Где Шамси? Вздохнув, села по-турецки на пол напротив сиятельного. Уперев кончик кинжала в половицу, и накрыв конец рукояти ладонью, вращала за гарду вокруг оси, прокручивая дырку в доске. Думала, прислушиваясь к своим ощущениям.

Мужчина перестал дёргаться. В глазах мелькнуло беспокойство. Он не спускал глаз с её сосредоточенного лица с отчётливо проступившими морщинами на лбу, со скорбными складками у губ.

Пфальцграфиня, прищурившись и наклонив голову набок, изучала подтянутую мужскую фигуру, распластавшуюся перед ней. Мысли рождались и исчезали, выстраивая последовательную цепочку событий. Самым простым и притягательным был вариант мести парня или мужа шлюхи, с которой сегодня ночью развлекался Бригахбург. Как у них тут говорят? Прелюбодействовал. Что ж, судя по всему, он получил по заслугам. Только почему его бросили связанного именно в этой комнате? Опустила взор в распахнутый ворот рубашки. Свежая широкая царапина с мазками подсохшей крови навела на другой вариант развития событий. Графа мог пленить темнокожий Бонд. За что? Пылкая дама и её кавалер не давали спать не только ей, но и гехаймрату и тот решил таким образом наказать бессовестных любовников. Такой вариант понравился больше. Да-а! Вот такая месть.

— Fignya, — отвернула голову, упершись глазами в дверь. Какая разница, что да как! Раз он связан, значит, есть за что.

Тяжёлый вздох Герарда вернул её к действительности.

Девушка поняла его уныние по-своему. Она не станет устраивать сцен ревности и требовать объяснений. Она ему никто. Он поступил, как типичный представитель своего племени. Сильная половина человечества во все века поступает аналогично. Предательство, измены, ложь, грязь.

Поймала себя на мысли, что ей нравится покорность мужчины и, главное, его молчаливость. Ей не мешали думать. Посмотрела на него и то, что увидела в глазах — не понравилось: грусть и… безграничная нежность? На миг заколебалась — а может всё-таки…

Неправильность происходящего напрягала. Он пленён и нуждается в помощи. Робкие ростки сомнения пробивались сквозь горечь предательства и циничной, безжалостной демонстрацией измены.

Недоверчиво фыркнула, качнув головой, приблизилась к нему:

— Ложь. — Злость охватила мгновенно, опутывая сознание. Её предали, растоптали, устроили под носом постельные игрища, а она ещё сомневается?

Ну, развяжет она изменника и что? Ничего на ум не приходило, кроме того, что он, скорее всего, скажет ей спасибо и уйдёт. А она уже привычно останется один на один со своими проблемами. Если раньше она находилась под кровом своего поместья и могла рассчитывать на защиту нанятых стражников, то теперь…

Наташа не спеша поднялась, отбросила кинжал, слыша, как звякнуло лезвие о черепки разбитого кувшина. Не оглядываясь на мычащего и задёргавшегося сиятельного, подхватила короб и, поставив на кровать, собрала одежду и обувь с пола. Машинально, как робот, аккуратно сворачивала и складывала в «чемодан».

Мысли витали у каминной решётки. Там, где мужчина её мечты ждал от неё помощи.

Отёрла баночку из-под горчицы, наполненную лечебной мазью, кладя сверху. Недовязанная пелерина, индийское платье, чудесное мыльце, банка с кофе. Кофе… Вспомнила, что почти ничего не ела. И не хочется. Может быть, потом поест? Поднос, уставленный яствами, возвышался на прикроватном столике. Собрав в глубокую миску немного еды и прикрыв её салфеткой, сунула в короб.

Прислушивалась к звукам в коридоре, поджидая, что сейчас войдёт Шамси и скомандует отправляться в дорогу. Замерла от пронзившей мысли: «Никто сюда не вернётся!» Сумочки-то нет. Гехаймрат покинул «отель». Она? Её бросили. Лемма получил весть о смерти сына и срочно отбыл? Нет, не мог он так поступить с ней, прихватизировав мешочек с золотом и оставив её без денег. Пфальцграфиня хмыкнула: «Всё, нажитое непосильным трудом…» Ирония судьбы. Всё, что связывало её с прошлым — пропало. Конечно, забрал любитель заморских вещичек.

Нет, не всё пропало. Коснулась цепочки с крестиком. В кармане звенели монеты. Фонарик тёрся о зажигалку…

Хоть особого доверия к супершпиону не было, но он за время пути показал себя с лучшей стороны. В любом случае он должен был объясниться, выделить охрану и доставить её обратно в поместье. Она одна из них — пусть и обедневшая — и это нельзя сбрасывать со счёта. Пазл не складывался. Что-то тревожило и настораживало. Спросить эту сволочь, притаившуюся у камина? Он-то знает, что здесь произошло. Обернулась к нему. Тряхнула головой: «Нет, солжёт и глазом не моргнёт». Умеет красиво говорить и быть убедительным. Запутает её, как путал раньше, используя в своих целях. Не выдержав его взгляда побитой собаки, отвернулась. Сердце сжалось от тоски. Умеет же, гад, давить на жалость.

Мысли побежали дальше. А если её потеряли? Решили, что она сбежала? И это её искали, устроив обыск в таверне. Ингваз заходил в соседний покой в поисках беглянки и не узнал её.

Чудеса! Может быть Шамси решил, что она сбежала в своё время? Она свободна? Мелькнувшее чувство радости померкло. Не верилось. Как же… А сумочка? Она бы никогда не оставила её в этом времени. В ней документы, ключ от квартиры. Но разве мужчина поймёт такое?

Было что-то странное в том, что охранник тайного советника, никак не производящий впечатления растяпы и болвана, её не признал. Жаль, нет зеркала. Хотелось хоть одним глазком взглянуть на своё отражение.

Что она имеет? Призрачную свободу? Её будут искать. Абассинец не простит побега. Речь идёт о жизни его сына, если он ещё жив. Он не пожалеет её, как не жалел других, выслеживая и отправляя на эшафот. Палач.

Руди сказал верно. Она должна сделать так, чтобы её не искали. Вот и подходящий случай. Случай ли? Вспомнились слова Рухи: «Всё идёт по намеченному пути Божьему и нужно довериться его воле… Пока ты не отдашь свою жизнь в руки Господа и не пройдёшь все намеченные им вехи, будешь подвергаться испытаниям».

Избегала смотреть в сторону камина, одёргивая себя, уговаривая. Он не стоит твоих слёз и бессонных ночей, проведённых в раздумьях о нём. Он не достоин тебя. Он лжец. И тогда, когда объявился в поместье с цветами, лгал. Увидел живой и сработал охотничий инстинкт — догнать ускользающую дичь. Он добился своего. Дичь угодила в расставленные сети.

Одежда собрана. Переобувшись в сапожки, вывернула накидку серой стороной наружу. Теперь она станет одной из всех: безликой унылой массой. Направившись к двери и услышав за спиной сдавленный стон, обернулась.

Бригахбург… Он не спускал с неё настороженного, дико вращающегося взора. Как поступить с ним?.. Никак. Поставив чемодан, подошла к нему, присев рядом. Протянула руку к его лицу. Видя, что он закрыл глаза, отдёрнула.

— Я хотела любить и быть любимой. Хотела, чтобы ты был рядом, когда вокруг беспросветная темень, чтобы крепко обнимал меня. — Глаза наполнились слезами. Не выдержала, притронувшись кончиками пальцев к заросшей щетиной щеке.

Почувствовала, как он напрягся. От вида увлажнившегося прямого молящего взора, неверяще приподняла бровь, продолжая:

— Хотела слышать стук твоего сердца под своими ладонями. Чтобы ты успокаивал, когда мне страшно, чтобы оберегал и защищал. Хотела родить тебе детей. Хотела, чтобы ты, доверившись мне, пошёл к открывшейся двери в неизвестность и, не раздумывая, шагнул в бездну следом за мной. Я думала — вместе мы преодолеем всё… Но для этого нужна взаимная любовь и доверие. Ты сделал свой выбор. Больше мне нечего здесь делать.

Шагнув к двери и уже взявшись за ручку короба, стремительно вернулась.

Размахнувшись, ударила его по лицу. Удар пришёлся по виску, щеке, мазнул по верхней губе.

— Вы знаете, за что, — судорожно вздохнула, пряча руку в карман. Нащупала зажигалку и, сжав её, постаралась взять себя в руки. — Вы лжёте, предаёте, убиваете. Я становлюсь похожей на вас. Я научилась изворачиваться и лгать. Любить и ненавидеть. Спасибо за науку, господин граф. Человек должен познать всё, совершать ошибки ради того, чтобы знать, почему их не следует совершать. Уже и не помню, кто это сказал. Передайте Лемме, чтобы не искал меня. Я возвращаюсь в своё время. Да, открылся проход. Я вернулась за своими вещами, но, оказалось, что потеряла их…

Отошла к двери и, уже взявшись за ручку, снова вернулась. Достав из кармана монеты, выбрала три и бросила к ногам мужчины:

— Теперь я вам ничего не должна.

Истошный скрип двери прошёлся огнём по обнажённым натянутым нервам.


Герард закрыл глаза. Обмякшее тело казалось раздутым и бесформенным. Он не ощущал покалывания в посиневших пальцах рук. Качнувшись в сторону, забился в приступе отчаяния, завыл, как дикий зверь, потерявший своё дитя. Проклятый Шамси! Лучше бы араб проткнул его насквозь своим кривым кинжалом.

Женщина, которая стала смыслом его жизни уходит…

Тяжело надрывно дышал, сознавая, как был прав тайный советник, сказав, что она не станет его слушать. Не просто не слушать! Она лишила его этой возможности, не ударив пальца о палец, чтобы освободить. Ушла, не позволив ему объясниться с ней.

А он всё понял. Не сразу, но понял. Выбрав роль корыстной твари, Птаха была слишком убедительна.

Сначала всё походило на балаган с участием доверенного лица его величества и Таши. Если в роли, выбранной арабом, сомневаться не приходилось, то пфальцграфиня в роли подозреваемой выглядела странно. К моменту его появления они продолжали начавшийся ранее разговор. Беседа велась на повышенных тонах, и Герард дивился тому, как смеет его Леди вести себя столь дерзко с тайным советником.

На смену непониманию пришло осознание, что его женщина совсем не та, за кого себя выдавала. Это возмутило. Не просто возмутило. Разозлило. А когда она выставила его идиотом, то и вовсе оскорбило. Он готов был её убить: за унижение, за небрежение, за ложь. И плевать было, что она иномирянка или кто-то там ещё.

То, что она помогла сбежать рабу, он подозревал и раньше. Только она была заинтересована в его свободе. Успокоившись и всё взвесив, он пришёл к неутешительному выводу: Таша принесла себя в жертву. Ради него, его семьи. Зачем? Она посмела лишить его — мужчину! — права решать как ему поступить, не оставив ему выбора. Это казалось настолько чудовищным, что он сомневался до последнего в её искренности.

Довершив в Алеме все дела, связанные с дарением его величеству рудника, он потратил часть дня на розыск поместья гехаймрата и убедился, что тот ещё не вернулся. С нарастающим беспокойством отбыл по предполагаемому пути его следования в город. Удача улыбнулась уже скоро. На первом же постоялом дворе он столкнулся с теми, встречи с кем так жаждал.

Когда увидел её и дознавателя в коридоре таверны, он всё ещё не верил ей. То, как она отшатнулась от него, её страх, так хорошо осязаемый им, её мятущийся взор, поведение араба, выдали, что всё гораздо запутаннее и сложнее. Добровольно пустившаяся в подобное путешествие женщина так себя не ведёт. Куда исчезла та низкая дрянь, которая опозорила его мужскую честь в глазах гехаймрата? Где её решимость и уверенность? Она даже не сообразила спрятаться за спину покровителя, а убежала в камору. От всех. Показав свою растерянность, беззащитность… Она всегда убегала в подобных случаях, когда боялась выдать себя взглядом или жестом. А он осёл. Он струсил, не потребовав встречи с ней тотчас. Он решил, что между ней и эксиленцем всё договорено и слажено.

Не желая стать свидетелем их пребывания в одном покое, он уехал в соседнюю корчму, чтобы утром отбыть в свой замок. Да, он напился. До беспамятства. И только утром, прозрев и поняв, что недоговоренность между ними будет ему мешать жить дальше, вернулся. Как оказалось — опоздал. Таша пропала. Он не поверил словам Шамси, что она ушла в свой мир. Она умела быть невидимой, умела прятаться.

Тогда он твёрдо решил, что найдёт её, достанет из-под земли. Где бы она ни была и кем, она только его! Всегда ею была. Тогда, когда её вытащили из-под тела бандита. Тогда, когда отбивалась от него, приняв решение пойти в подвал, а не лечь на его ложе. Тогда, когда ждала его из похода, когда помогла ему раскрыть заговор, спасая от смерти сына и его самого. Она была только его даже тогда, когда он счёл её погибшей и не смог смириться с потерей. Она — его женщина. Его жена перед совестью и Богом.

И вот сейчас она была здесь, а он ничего не смог сделать.

Когда скрипнула входная дверь, и он услышал такой родной голос, кровь ударила в голову.

Таша… Его Птаха. Живая… Ей удалось ускользнуть из-под опеки тайного советника.

Он не видел её лица и всё же узнал: своим замершим сердцем, рванувшейся к ней душой.

Присмотрелся. Хворь на её лике распознал сразу. Помнил, как мать отдала не один месяц труда, чтобы после завершения строительства замка избавиться от докучливых насекомых. Кровососы способны надолго лишить покоя и радости всех обладателей недвижимости, будь то хоромы вельможи или хижина бедняка.

Он слышал её шаги. Радовался её присутствию. Терпеливо ждал, следил за её действиями, с тоской смотрел на неё, не обращая внимания на путы. Злился на себя за свою беспомощность. Не араб, а он лежит связанный. Гехаймрат оказался хитрее и проворнее.

Нетерпеливо задвигался, подался к ней, повёл плечами с впившейся в них верёвкой, пытаясь освободиться.

Его кинжал в её руках. Медленно тянущееся время. Её раздумье.

Он видел, как она поднялась. Не глядя на него, собирала вещи.

Он понял всё.

Беззвучно взвыв, сжал до боли челюсти. Как всё нелепо и глупо!

Она вернулась и он, перестав дышать, молил об одном: «Развяжи или хотя бы ослабь тугой узел пут, дай сказать!»

Ждал её слов.

Ждал прикосновения. Так жаждет иссохшая земля живительной влаги капель дождя. Но услышал её глухой бесцветный голос:

— Я хотела любить и быть любимой…

Её близость, её нежное прикосновение к его лику… Жадно пожирал её слезящимися глазами.

Нет! — кричали и молили они, не в силах смотреть на неё.

Его Леди уходила. Навсегда. Налившиеся тяжестью веки опустились. Сердце замерло.

Лёгкий ветерок качнул воздух у обескровленного лица.

Грубая пощёчина отбросила голову в сторону. Он не открыл глаза.

— Вы знаете, за что, — услышал рядом её прерывистое обжигающее дыхание.

Лицо горело. По подбородку стекала струйка крови. Он не чувствовал боли. Сквозь нарастающий гул в ушах услышал звон падающих монет.

— Теперь я вам ничего не должна.

Не должна…

Теперь должен он.

Должен забыть аромат её кожи, волос, её голос, её смех, тепло податливого тела.

Забыть, как она принимала его в себя. Как стонала под ним. Как ласкала, счастливо заглядывая в его глаза.

Таша, не делай этого! — холодела обречённая на муки душа.

Не уходи… — разрывалось на части скованное путами пульсирующее болью тело.

Вернись! — обливалось кровью истерзанное сердце.

Я люблю тебя… — шептали онемевшие губы.

Глава 12

Закрыв створку двери, пфальцграфиня оглянулась по сторонам, прислушалась. Белёсый смог, пропитанный запахом пригоревшей еды, наполнил полутёмный коридор. Снизу нёсся гул голосов. Завязанная вокруг круглой ручки узкая лента полотна цвета бордо очень походила на своеобразную табличку «Не беспокоить» на дверной ручке гостиничного номера в современном мире.

Постучав и приоткрыв дверь в камору барона фон Фестера, уперлась в вопросительный взор Гоблина. Кивнула ему, чтобы вышел.

— Я согласна, — с тревогой смотрела на него, сдерживая порыв вернуться в соседний покой.

— Превосходно, — улыбнулся он краем рта. — Ты не пожалеешь.

Перехватив из рук Наташи короб с одеянием, тряхнул его, взвешивая, и подхватив её под локоть, втащил в помещение, поспешно прикрыв створку.

В лёгком замешательстве она присела на стул у двери. Знать бы, о чём не пожалеет. Ноги дрожали. Неизвестность угнетала. Она не только потерялась для всех, но и потеряла что-то более важное и значимое, чем статус и связанные с ним блага. Мысленно металась в комнате за стеной, где на полу лежал связанный мужчина с покорной обречённостью в глазах. «Ничего, — вздохнула, отгоняя видение, — придут убирать номер — освободят». Она в это время будет уже далеко.

У ложа слышались приглушенные голоса господ и их верного слуги. По тому, как часто и ненавязчиво вставлял замечания прислужник и к нему прислушивались, стало понятно, что этот человек играет не последнюю роль в жизни семьи барона фон Фестера.

За опущенным пологом Вилда шептала слова молитвы. Повитуха ещё не вернулась.

Вот так просто пфальцграфиня стала свободной? Радости не ощутила. Свобода в данном случае ассоциировалась с понятием «ни с чем». Бомжиха! Ни дома, ни золота, ни любимого. Ничего! В кармане по паре медных, золотых да серебряных монет. Вернуться в поместье нельзя. Там её будут ждать в первую очередь. Чтобы пленить и… О дальнейшей участи думать было страшно.

Из задумчивости её вывел слабый голос баронессы:

— Эуген, эта женщина очень помогла мне при рождении наших сыновей. Пожалуйста, любимый…

Барон шагнул к Наташе. Из-за его спины показался Корбл, не спуская с неё немигающих пронзительных глаз. Сейчас он не казался таким отталкивающим, как прежде. И всё же его пристальное внимание настораживало.

— Она ничего не напутает и передаст Ребекке всё, что вы пожелаете, — уверенно вещал он, заглядывая в лицо хозяина.

— Мне бы хотелось обговорить условия сделки. — Поднялась девушка, сокрушённо вздыхая и зная, что согласится на любые условия. Но поторговаться — это святое.

В Хаденхайме, раз уж попадёт туда бесплатно — не знала, насколько велик городок, — она попробует найти работу, чтобы оплатить возвращение в Страсбург, а там свяжется с Руди и Фионой. Они помогут забрать золото из тайника. Что она предпримет дальше, загадывать не имело смысла. Хочешь насмешить Бога — расскажи ему о своих планах.

Пока отец семейства, озадачившись вопросом замарашки, уставился на неё, из-за его плеча прошуршало:

— Я же говорил, не обидим.

— Понимаю, — кивнула пфальцграфиня, — но нельзя ли конкретнее узнать цену вашего «не обидим». Видите ли, я направляюсь в Алем. Хаденхайм совсем в другой стороне. — Она помнила, как Шамси показывал, где какой город находится.

— Тебя там ждут? — заинтересовался фон Фестер.

— Я рассчитываю найти в Алеме хорошую работу.

— Хорошую, говоришь? — не спускал глаз с её багрового лица.

Гоблин уставился в пол, где из-под платья Умертвия выглядывали носки новеньких сапожек.

Её же беспокоило, как он присматривался к ней. Да и барон сомневался в чём-то.

— Эуген, она мне нравится, — послышалось с ложа. — Её присутствие влияет на меня благотворно. — Баронесса зевнула. — Где повитуха? У меня тянет внизу живот. Куда она ушла?

— Успокойся, моя любовь, — мужчина кинулся к супруге, — она придёт. Пошла посмотреть, не нужна ли помощь. Внизу то ли подрались, то ли убили кого. — Обернулся к Наташе: — Ты грамотная?

Она замешкалась. Вот где Шамси! Там, где убийство. Но в таком случае он бы для неё оставил у двери охранника.

— Читаю не очень хорошо, но о чём идёт речь — пойму. — Так оно и было. Если бы не печальные обстоятельства, она бы уже освоила грамоту.

— Счёт знаешь?

— Да.

Он переглянулся с Корблом. Тот неуловимо повёл бровью и едва заметно кивнул.

— Как, говоришь, тебя зовут?

— Лэвари, — опередил её Гоблин, — как дальше? — Вывернулся к ней.

Девушка кашлянула, прикрыв рот ладонью, взяв паузу, быстро сообразив, что неожиданная путаница с её именем пойдёт только на пользу. Её будут разыскивать как пфальцграфиню Вэлэри фон Россен. Из-под опущенных ресниц следила за прислужником барона. Намеренно ли он перепутал её имя? Возможно, слух о пропавшей сиятельной особе достиг этой комнаты, и он обо всём догадался? Нужно ли остерегаться шантажа с его стороны? Выскользнув из одной ловушки она может угодить в очередную. По виду мужчины так ничего и не поняла. Усталое серое лицо с ярко выраженными носогубными складками, сгорбленный. И только глубоко посаженные строгие, без тени недовольства, глаза по-молодецки блестели из-под нависших бровей. Сколько ему лет? Сорок? Пятьдесят?

— Ольес, — ляпнула первое, что пришло в голову. — Лэвари Ольес, господин барон.

— Из Фландрии? — он с любопытством посмотрел на неё. — То-то слышу речь не здешняя. Что делаешь в Швабии?

— Я сирота. Жила в Штрассбурхе у дальней родственницы. Она умерла два месяца назад. Из съёмной каморы попросили уйти. Решила перебраться в Алем.

— Чем в Штрассбурхе занималась?

Допрос с пристрастием порядком надоел, но девушка понимала — без этого не обойтись. Как и не избежать лжи.

— У лекаря работала. Помогала по хозяйству.

— Я же сказала, что она мне нравится, — вмешалась совсем расслабившаяся и задремавшая Тэрэсия. — Эуген, найми её. Наши мальчики будут под присмотром.

Нянька? Для младенцев? Наташа пожала плечами. Не следовало говорить про лекаря. Лучше бы сказала, что помогала родственнице вязать вещи на продажу.

— Я не умею обращаться с детьми, госпожа баронесса.

— Она в Алем едет, — возразил барон.

— И не надо, — пропустила замечание супруга женщина. — Ты ведь у лекаря служила. Так много видела. Судя по твоей помощи, ты много знаешь полезного. Ах, как хорошо! Эуген, мне этот Берингар никогда не внушал доверия. Помнишь, когда тебя скрутило, он так ничем и не помог. Эти мерзкие пиявки… — Прикрыла рот ладонью, сморщившись: — Что в том Алеме… Думаешь, хорошую работу быстро найдёшь? Послужишь нам, а потом, если захочешь уйти, я тебе рекомендацию дам. У нас там много знакомых проживает.

— Я не лекарка, госпожа баронесса. Ничего не понимаю в… хворях.

— Ладно, потом разберёмся. — Махнул рукой фон Фестер. — Пока езжай в поместье. Корбл определит тебя в проезжий паланкин и расскажет, что и кому нужно передать.

Снова Корбл. Похоже, без него барон не может ступить шага. Пфальцграфиня вздохнула. Наверное, не следует слишком упрямиться. Пока её будут искать, она заляжет на дно в Хаденхайме. Заработает денег.

— Вы не определили размер вознаграждения, господин барон.

— Золотой, — ответил мужчина, отворачиваясь к супруге.

— Эуген, ты всё запомнил, о чём я просила тебя? Ничего не забыл?

— Да, моя любовь, всё для тебя и наших мальчиков.

Наташа отвернулась от приторно-сладких проявлений заботы и любви между её работодателями, натолкнувшись на цепкий взор серых глаз Гоблина. Личный слуга барона только внешне был непригляден. С головой у него всё было в порядке.

— Что нечёсаная до сих пор? — Он подозрительно всматривался в неё.

— Гребень вчера сломала. — Раздумывала, где купить новый?

— Возьми у Вилды, — кивнул в сторону опущенного полога, понижая голос до шёпота.

— Нет, — затрясла головой, будто ей собрались её отрезать, — это предмет личной гигиены.

Горбун почесал затылок, явно не понимая, что ей не понравилось в его предложении. Но уточнять не стал.

— Ладно, пошли вниз. Там есть лоток с дребеденью. Может, найдёшь чего. Расскажу, что кому передать. Правда, я с проезжими бюргерами договорился, но уже не нужно. Идём… Значит, ты не у корчмаря служишь?

Девушка отрицательно качнула головой. Дотошный герр Корбл — как ей показалось — вздохнул с облегчением, и подобие улыбки мелькнуло на его лице. Вопреки ожиданиям, он больше не стал её ни о чём спрашивать.

Опасливо оглядываясь по сторонам, высматривая знакомые лица стражников из отряда Шамси, Наташа не стала надолго задерживаться у стойки в зале. На вопрос Гоблина моложавый виночерпий, достав из-под прилавка деревянный ящичек с различной мелочью — начиная с кожаных шнурков разной длины, цвета и толщины, кошелей из плотной ткани и грубой кожи, медных колечек непонятного назначения, заканчивая детскими свистульками, — сразу же предложил на выбор несколько деревянных и костяных гребней. Девушка вертела их в руках, примериваясь к лохматому концу своей косы, не решаясь провести испытания, зная, что расчёсывание подобными предметами быта не принесёт удовольствия. Грубо обработанное дерево с заусеницами и сомнительного происхождения дурно пахнущая кость не привлекали никак. Неожиданно её спутник, отодвинув ящик в сторону, коротко сказал:

— Серебро покажи…

— Сколько? — не стала торговаться Наташа, выбрав простенькую прямоугольную расчёску с гладкими длинными зубьями.

— Я заплачу, — заглянул в её лицо провожатый. — Отдашь, как заработаешь.

— Спасибо, у меня есть, — достала золотой.

— Столько и будет, — не моргнул глазом пройдоха-виночерпий, накрывая ладонью монету.

— Хрюкало не треснет? — Гоблин водрузил неожиданно крупный кулак на столешницу и скосил на него глаза, красноречиво намекая на возможные последствия чрезмерной жадности.

Тот, шустро отсчитав сдачу, загремел кубками и плошками, делая вид очень занятого человека.

Герр Корбл Уц, довольно усмехнувшись, прихватив «чемодан» и подхватив под руку Умертвие, направил её к выходу.

— Спасибо, — покраснела девушка. Знает ли простолюдинка, сколько стоит такая расчёска? А пфальцграфиня?

Горбун заметно смутился. Видно нечасто ему приходилось слышать слова благодарности.


Позднее утро встретило погожим днём. Наташа зажмурилась от яркого солнечного света, вдыхая холодный воздух, насыщенный запахом дыма и конского навоза.

У конюшни толпились люди. Слышался тихий ропот и конское ржание. Из распахнутых ворот раздавались громкие мужские голоса.

Пфальцграфиня прислушалась. Шамси слышно не было. Натянув глубокий капюшон и склонив голову, молясь, чтобы не столкнуться ни с кем из знакомых, послушно шла рядом с мужчиной, который монотонно перечислял, что от неё требуется. Ничего сложного. Всё, связанное с рождением близнецов. На что особенно делался акцент — найти кормилицу, ибо двоих малышей баронессе будет прокормить не под силу. Лучше несколько разновозрастных кормилиц. Бывали случаи, когда младенцы отказывались брать чужую грудь.

Её вывели за ворота, где у обочины, готовый к отправке стоял запряжённый паланкин.

— Всё усвоила? Ребекке скажи, что хозяин велел поселить тебя у господских покоев. — Распахнул перед ней дверцу Корбл, заглядывая внутрь и кивая молодым людям в нём. — Твой короб. — Тряхнув его, задвинул под скамью, помогая девушке взобраться на подножку.

— С Богом. — Перекрестил чудо передвижения и исчез за воротами.

«Основательный мужчина», — подумала о нём с благодарностью, осматриваясь и здороваясь с пассажирами.

Молодые люди приветливо кивнули ей.

— Я — Улрике, — представилась молоденькая большеглазая брюнетка, заправляя выбившуюся прядь волос под закрученную наподобие шапки шаль. — А это мой супруг Ансельм. Мы позавчера стали мужем и женой. — Хвасталась она, улыбаясь, прижимаясь к угрюмому высокому парню с глубокой ссадиной на скуле и заплывшим цвета спелой сливы глазом, колени которого упирались в скамью, на которую села Наташа.

В открывшуюся дверцу протолкнулась большая корзина. Дразнящие запахи жареных цыплят с чесноком, свежего хлеба, сдобы, кислого вина наполнили маленькое пространство. Трактирная подавальщица, передав свёрток брюнетке, кивнула ей:

— Как просили.

У пфальцграфини мучительно заныло сердце. Постоялый двор за ночь стал тем местом, которое она должна покинуть с радостью. Но нет. В носу защипало. На душе лежала тяжесть. Тревожная. Гнетущая. Чувство вины не отпускало. Она глубоко вдохнула, задержав дыхание.

— Погодите, я быстро, — выпрыгнула из качнувшегося седана и, под недовольный возглас одного из четырёх охранников, забежала в ворота таверны. Оглядела чисто выметенный двор, косясь на конюшню, где по-прежнему было шумно. Ссутуленная спина Корбла мелькнула среди зевак.

У высокого забора с метлой в руках мальчишка лет десяти сметал в кучу натрушенную солому.

Кинулась к нему:

— Хочешь заработать медяк? — раскрыла ладонь, демонстрируя.

Тот, не раздумывая, с готовностью кивнул.

— Поднимись на второй этаж. В каморе с лентой на ручке найдёшь связанного мужчину. Развяжи его, пожалуйста. Только не сейчас. Доделай сначала свою работу, потом иди.

— А что сказать? — с нескрываемым любопытством рассматривал корявое лицо незнакомки.

— Что сказать? Ничего. Развяжи и уходи. Только не забудь. Он ранен.

Дорога, по которой двигался паланкин, не выглядела заброшенной и пустынной. В обе стороны следовали обозы и группы пеших путешественников. То и дело их обгоняли спешащие отряды вооружённых всадников в развевающихся накидках, издавая гортанные звуки, сгоняя зазевавшихся путников на обочину.

Наташа изредка выглядывала в оконце-щель, чтобы глотнуть свежего воздуха и одним глазком глянуть на меняющийся вдоль дороги пейзаж. Спать не хотелось. Дремлющие попутчики не навязывались с разговорами, что её вполне устраивало. В душе царил хаос. Она прокручивала события последних дней, всё больше дивясь своей несдержанности. Она позволила эмоциям взять верх над разумом. Устала? Пожалуй. Не хотелось никуда бежать. Хотелось вернуться под кров поместья, ставшего родным, прижать к себе тёплого и такого родного Гензеля, обнять Фиону. Она успела соскучиться по неуклюжей Маргарет и рябой Лисбет. Тяжело вздыхала, потихоньку бесшумно расчёсывая волосы, поглядывая на молодожёнов. Совсем молоденькие.

Герард… Не забыл ли мальчишка развязать его? Всё же стоило это сделать самой. Пусть бы он ушёл, ничего не сказав, пусть бы снова обозвал… Нет — качала головой на свои мысли, — она этого не заслужила. А ведь всё могло сложиться иначе. Нужно было объясниться с ним — раз он такой непонятливый, — рассказать всё и удалиться с гордо поднятой головой. Вернуться в таверну? Поздно. Что сделано, то сделано. Именно нежелание выслушивать незаслуженные обвинения в свой адрес вынудили её поступить так, а не иначе. Она найдёт в себе силы пережить и это.

Заглянула в оконце. Они ехали по склону, с одной стороны заросшему смешанным лесом, отделённому от дороги жёсткой порослью редкого безлистного кустарника. У подножия холма петляла широкая извилистая река с тёмными холодными водами, за которой местность снова повышалась, переходя в череду невысоких холмов. Погода менялась. Васильковое небо затягивали тёмные тяжёлые тучи.

На шорох сбоку, обернулась.

— Холодает. Дождь будет, — горестно вздохнула Улрике, жаманно поджав губы и косясь на молодого супруга, который, приоткрыв здоровый глаз, громко сглотнул. — Да, сейчас, — подхватилась она, склоняясь в узкий проход, высматривая ручку корзины с провизией.

Пфальцграфиня, почувствовав голод, потянулась к своему коробу, отмечая, что синяк на лице парня заметно увеличился и налился сочным иссиня-чёрным цветом.

Заметив внимание попутчицы к лицу любимого, брюнетка сокрушённо вздохнула:

— Я никогда больше не буду останавливаться на этом постоялом дворе. Лучше бы мы с Ансельмом всю ночь тряслись и качались в паланкине. Представляете, — расширила глаза, уставившись на Наташу, — на рассвете к нам в камору ворвался вооружённый мужчина и, не говоря ни слова, стал рыскать по углам. — Она откинулась на спинку сиденья и напряжённо выпрямилась. — Я до смерти перепугалась. — Торопливо перекрестилась. — Ансельм спрашивает его: что случилось? По какому праву вы устраиваете у нас обыск? А он, вместо того, чтобы принести извинения — мало ли что напутали, — ещё и избил его. Я думала, он убьёт его. И за что? Мы только позавчера поженились. Ночь застала нас в дороге. Ужасно устали. Хорошо, что нашлась свободная камора. Кто- то съехал как раз перед нашим приездом. Мы думали, нам повезло…

Она отвлеклась на движение мужа, покосившегося на неё. Подтянув корзину и неторопливо сняв с неё грубую полотняную салфетку, он буркнул:

— Есть давай, — аккуратно вытащил за горлышко заткнутый деревянной пробкой глиняный сосуд.

— Нет, лучше бы поехали в другую таверну, — продолжала девушка, расстелив салфетку на сиденье. — А то и вовсе… — Взглянув на раненого, всхлипнула.

— Улрике, успокойся, — супруг свободной рукой прижал её к себе, целуя в макушку. — Заживёт. Я этому пятнистому тоже хорошо врезал. Видела, как он рассвирепел?

— Видела, как он мутузил тебя. Всё ещё болит? — полными слёз глазами, смотрела на любимого. Подняла руку к его лицу, двигая пальчиками, не решаясь притронуться к ссадине на скуле. — Этот пятнистый искал кого-то. Вот кому не позавидуешь. Ещё и удивлялся, что в каморе мы, а не… Как же он его назвал? — Пытаясь вспомнить, подняла глаза, постукивая пальчиком по нижней губе. — Фон Б…

— Улрике, перестань, — мягко прервал её Ансельм. — Чего уж вспоминать.

В «пятнистом» Наташа узнала Ингваза. Вот, значит, как… Выходит, молодожёны пострадали из-за неё?

— Давайте мы смажем его синяк и ссадину. — Она достала баночку с мазью и, открыв, поднесла девушке. — Набирайте и осторожно втирайте в кожу. Я тоже с вашего позволения натрусь, когда поем. Кстати, и я пострадала в этой таверне. У меня от укусов насекомых, видите, как лицо разнесло? — Гладила шероховатые горячие щёки. — Надеюсь, мазь снимет красноту и отёк.

— Пожалуйста, поешьте с нами, — сочувственно улыбалась брюнетка, просительно заглядывая в глаза. — Не обижайте нас.

И Наташа не обидела. Улрике, вдохновившись, старательно нанесла на рану не сопротивляющегося любимого мазь, и в благодарность перешла к повествованию о своей беззаботной жизни в родительском доме. Пфальцграфиня не перебивала, особо не вникая в рассказ. Когда была необходимость в её согласии или реплике, поддакивала, соглашаясь. В долгой дороге, как водится, делать нечего, поневоле надо разговаривать, коротая время.

Попутчица, выговорившись, не дождавшись от соседки ответного откровения, больше ей разговорами не докучала. Устроила голову на плече супруга и закрыла глаза. Он, укрыв её одеялом и прижав к себе, съехав и уперев колени в сиденье напротив, вскоре заснул.

Получив от владельцев паланкина одеяльце, поджав ноги, подложив под голову свёрнутую накидку и прикрыв блестящее от мази лицо лоскутом ткани, Наташа задремала.

Проснулась от гулкого стука конских копыт по деревянному настилу, ржавого скрежета петель и громкого собачьего лая. Седан дёрнулся и замер. В щели обшивки пробивался свет огня. Дверь распахнулась и один из сопровождающих объявил:

— Госпожа, доставили вас, как было договорено. Поместье барона фон Фестера. — Отвернувшись, позвал кого-то: — Сюда иди.

— Кого привёз? — Низкий мужской голос звучал уверенно и бодро.

— Кого велел твой хозяин, — съязвил охранник и добродушно добавил: — Женщину.

Наташа, тепло простившись с молодожёнами, выбралась из «сундука», покачиваясь. Нет, она никогда не привыкнет к такому средству передвижения. Порыв ветра сбросил капюшон. Мелкий назойливый дождик брызнул в лицо колючей сыпью. Леденящий озноб сотряс тело, мгновенно покрывшееся гусиной кожей.

— Всё? — спросил басовитый мужчина. — Ещё что есть? — Факел в его руке осветил каменные колонны у приоткрытых внушительных ворот.

— Нет, — глянула она на короб, убеждаясь, что вещи её.

Крупный лохматый пёс, робко помахивая обрубком хвоста и вытянув шею, принюхивался к «чемодану» и его владелице.

Паланкин, развернувшись, удалялся по узкому мосту через ров.

— Держись за мной. — Бросили ей через плечо. — Что с хозяевами? Почему до сих пор нет? Все глаза проглядели. На рассвете собрались гонца снарядить.

— Госпожа баронесса в таверне родила близнецов. Мальчики. Двое.

— Ох, — приостановился, словно споткнувшись, дядька. — В таверне?

Девушка, налетев на него, толкнула в бок:

— Простите.

— Двое, — неверяще протянул он. — С одного лика али как?

— Одноликие… — Повторила она. Решив, что её не поняли, пояснила: — Одинаковые, как две капли.

— Это хорошо, что с одного лика. Посланники Божьи… Закрывай, — кинул кому-то в сторону.

Пересекли мощёный камнем двор.

Громада замка чёрной давящей массой нависла над Наташей, пригибая к земле, подчёркивая людскую ничтожность. Из темноты выступил угол низкой постройки с узкими бойницами.

Распахнув перед гостьей дверцу, сопровождающий молча вошёл следом.

«Боковая дверь в кухню», — определила пфальцграфиня.

И не ошиблась. Запах тепла и уюта, свежего хлеба, молока и мёда приятно щекотал ноздри. Свет свечи выхватил встревоженные, преимущественно женские лица. Похоже, шум за воротами поместья разбудил всех его обитателей. Они напряжённо всматривались в незнакомку, скинувшую капюшон.

— Вот, — обладатель баса опустил короб на скамью у длинного добела выскобленного массивного стола. — Хозяева вестника прислали. Хозяйка разрешилась двойниками. Мальчики.

Одобрительный гул прокатился под высокими сводами кухни.

— Садитесь, — подскочила к Наташе низенькая полная женщина, приветливо всматриваясь в её лицо. Потянула за накидку: — Дайте мне… Вы что-нибудь ещё знаете? — Крутнулась, повесив одеяние на крюк у очага с тлеющими углями.

— Как наша хозяйка?

— Всё ли хорошо?

— Расскажите, что знаете…

Неслось со всех сторон.

Перед пфальцграфиней появился кубок с молоком и тарелочка с выпечкой.

— Отведайте. Вы ведь останетесь до утра?

Из-за стола поднялась женщина средних лет в чепце и накинутой на плечи шали:

— Успокойтесь, — твёрдый голос заставил всех замолчать. — Дайте… фрау… — вопросительно посмотрела на гостью.

— Фрейлейн Лэвари Ольес, — украдкой вздохнула пфальцграфиня, не к месту вспомнив покойную Клару.

— Дайте фрейлейн Лэвари передохнуть. Я — Ребекка, экономка господ, — улыбнулась доброжелательно и открыто.

Наташа, пригубив молока и отломив кусочек печенья, рассказала притихшим слушателям всё, что ей было известно о рождении близнецов.

Уединившись с помощницей по хозяйству, передала указания барона и приказ поселить её у покоев хозяев.

— Как же, хозяин велел поселить… — ворчала она, кутаясь в шаль и сопровождая гостью на второй этаж, — герр Уц распорядился. — Вздохнула, косясь на неё и заглядывая в лицо. — Как он там? Нога не беспокоит?

— Нога? — переспросила пфальцграфиня. — Вы имеете в виду герра Корбла? Я не заметила, чтобы он хромал.

— Да, он не любит, когда его жалеют, — донеслось тихое.

Небольшая комната, куда её привели, понравилась с первого взгляда, напомнив подобную в замке Бригах. Высокое окно, закрытое ставней. Скамья у стены. Широкая кровать с балдахином и столиком в изголовье. Сундук в изножье. Свечи в кованой напольной подставке. У камина два одинаковых стула с высокой спинкой. Деревянными панелями отделана только половина комнаты. Со стороны очага стена оштукатурена и побелена. Зеркала, по понятной причине, не было. Умывальня и нужник находились в конце коридора.

— Сейчас затопят камин и принесут бельё, — экономка зябко передёрнула плечами, не торопясь уходить. — Отогреетесь, отдохнёте.

— Спасибо. — Наташа присела на стул, уставившись на свечу.

Спокойная обстановка и приятная обходительная женщина подняли в душе волну благодарности. Она помнила, как приняли её в замке Бригах и в поместье Россен. Она всегда знала, что мир не без добрых людей. Любой мир.

Тот самый басовитый мужчина принёс дров и, затопив камин, обернулся к экономке в ожидании указаний.

— Ступай отдыхать, Каспар. Дальше я сама.

Прибежала худенькая конопатая девушка, принявшаяся стелить постель.

Вид серых жёстких полотен вызвал у пфальцграфини неприятные зудящие ощущения на коже. Не думала же она, что ей постелют тонкое господское бельё?

— Вы надолго к нам? — спросила Ребекка.

— Пока не знаю. Госпожа баронесса предложила поработать у вас.

— Кем? — насторожилась женщина.

— Мы отложили решение этого вопроса до её приезда домой, — улыбнулась Наташа как можно мягче. — Госпоже баронессе понравилось, как я помогла ей во время родов.

— Так вы повитуха? — обрадовалась экономка.

— Нет, — поспешила возразить пфальцграфиня. — Так вышло, что я знаю, как правильно дышать, чтобы не было больно при родовых схватках.

— О-о, — удивилась она, вставая и поправляя кочергой занявшиеся дрова. — Хорошо как. Лекарка.

Скорее всего, Наташу не поняли. Объяснять ничего не хотелось:

— Можете идти, фрау Ребекка. Я справлюсь сама.

— Зовите меня Ребекка.

— А меня Лэвари.

Глава 13

Герард не пытался освободиться. Бесполезно. Меченый охранник тайного советника умеет вязать крепкие узлы.

В горле першило. Пересохший язык казался колючим шерстяным клубком. Но не это его заботило. Таша… Неужели конец? Вот так? На пустом месте? В виски била только одна мысль: догнать, остановить, не дать уйти. Не получится — шагнуть за ней в пропасть, куда угодно, хоть в преисподнюю. Почему она оставила его связанным? Почему лишила слова? Она всегда отличалась милосердием.

Ответом на вопрос голосом гехаймрата всплыла подсказка: «Такая женщина, слыша, что происходило за стеной, не станет говорить с изменником ни о чём». Дьявол! Как же нелепо всё вышло! Догнать и остановить — самое простое. А дальше? Как объяснить, что за стеной его не было и это жуткое недоразумение? Взять бы её за руку и отвести в соседнюю камору к этим… Пусть бы убедилась.

Сердце зашлось тупой ноющей болью. Почувствовал, что не может дышать. Ни вдохнуть, ни выдохнуть. Лицо покрылось испариной. Задержал дыхание, как это делал, когда нырял в тёмную мёртвую глубину холодной реки.

— Ого, — словно сквозь залитые водой уши услышал над собой.

Размытый силуэт качнулся в сторону и сиятельный неожиданно почувствовал облегчение. Его тело обмякло, наполняясь болью другого рода. Мириады колючек впились в него, терзая плоть.

— Пить. — Голос звучал хрипло и очень тихо. В ушах нарастал шум.

Маленькими глотками опустошил кубок с вином, игнорируя щиплющую боль в губе, чувствуя отталкивающую саднящую горечь напитка, как он течёт по пересохшему горлу, опускаясь в желудок благотворным исцеляющим бальзамом.

— Помоги мне, — прояснившимся зрением оценивающе глянул на мальчишку, хватаясь за него дрожащей рукой.

В боку кольнуло. Да, рана. Шамси.

Привалившись к спинке кресла, растирал непослушными руками плечи, колени. Вращал ступнями, восстанавливая кровообращение. Ощупал бок, елозя пальцами по задубевшей ткани рубахи, пропитанной засохшей кровью.

— Стой, — бросил в спину пацану. — Серебряный хочешь заработать?

— А что нужно делать? — Осторожный голос раздался рядом.

— Кто тебя послал? — Ухватил за тонкое запястье, сжимая.

— Женщина. — Спаситель не вырывался.

— Что за женщина. Знаешь её? — Отпустив его, растирал шею. — Подай ещё вина.

— Постоялица. — Мальчишка придержал кувшин, наклоняя, глядя, как дёргается кадык на шее пьющего мужчины.

— Какая она?

— Ну, — замялся он, — такая… Краснорожая. — Выпалил, словно обрадовался, что одним словом удалось описать её убожество.

Бригахбург качнул головой. Приметная стала пфальцграфиня. Легко найдёт. Не верилось в россказни об ином мире. Будто Птаха и тайный советник играли в игру, правила которой известны только им. Хотя…

— Видел, куда и с кем пошла?

Пацан пожал плечами:

— Как за ворота вышла одна, видел.

— С коробом?

— Нет, ничего не было.

— Что велела передать?

— Ничего. Сказала развязать. Всё. — Почесал пятернёй лоб. — Сказала, что раненый там… Здесь.

— Вспомни, кто-нибудь вошёл в ворота, когда она вышла. Кто мог видеть её там?

Лишь усиленное отрицательное качание головой в ответ.

— Ступай, — свесил голову Герард.

— А серебряный?


Распахнув дверь в коридор, ухватился за косяк. Кружилась голова. От выпитого вина закрывались глаза, слабость подкосила ноги. Что за чёрт? Будто подлито что в питьё. Недоумевал, куда пропала его стража? Почему никто из шестерых воинов не ищет своего хозяина? Они, что, всё ещё связанные за конюшней?

Из темноты выплыла сгорбленная невысокая фигура и прогундосила:

— Господину помощь нужна? — приблизила безобразное лицо к его, всматриваясь.

— Ты работаешь здесь? — он не помнил, чтобы видел его среди служащих таверны.

— Нет. — Вздёрнул кустистые клочковатые брови недомерок. — Могу позвать кого-нибудь. Вы ранены. — Уставился на его бок.

Граф, проигнорировав человечка, опираясь на стену, побрёл к лестнице. Будучи на площадке, задержался, всматриваясь в мужчину, быстро поднимающегося ему навстречу.

Его тоже заметили. Глаза, метнувшись к кинжалу за поясным ремнём сиятельного, к его испачканным кровью рукам, недобро блеснули жаждой расправы. Губы изогнулись в саркастической усмешке. Гримаса холодной подозрительности застыла на лике, обезображенном тёмными шероховатыми каплевидными пятнами.

— Вы-то мне и нужны. — Поравнявшись с Герардом, Ингваз схватил его за плечо, останавливая.

— Пошёл прочь, — рыкнул тот, вырвав руку и кладя её на рукоять кинжала. На этот раз цепному псу Шамси не удастся застать его врасплох.

Охранник, бросив взор выше плеча Бригахбурга, коротко кивнул.

Сильный удар по темени свалил графа с ног. Теряя сознание, он ощутил, как крепкие руки не дали ему упасть, подхватив, поволокли по коридору.

* * *

Глядя на это здание со стороны, казалось, что строилось оно исключительно в оборонных целях: круглые башни, соединённые между собой крепостными стенами; крошечные окошки и флигели на крыше; каменные колонны для укрепления ворот; узкий подъёмный мост на цепях; глубокий ров, соединённый с водами реки, с которой дул ледяной пронизывающий ветер.

Наташа ёжилась, рассматривая замок знатного древнего рода: без намёка на украшения и архитектурные изыски, грозный и мрачный, как эти суровые времена и нравы.

Тихий голос экономки временами переходил на шёпот, когда речь заходила о господине бароне и его супруге, и крепчал, когда поминался герр Корбл. Раскрасневшееся лицо и глаза, лихорадочно блестевшие в сгущавшихся сумерках, выдавали Ребекку с головой. Ей нравился герр Корбл Уц. Да, этот сутулый нескладный Гоблин, с крючковатым носом и гнусавым голосом. И надо быть слепой, чтобы этого не заметить. Лишнее подтверждение тому, что мужчин любят далеко не за внешнюю красоту.

Пфальцграфиня присматривалась к женщине, ставшей неожиданно разговорчивой после обеденной трапезы, где в связи с рождением близнецов, всем было дозволено выпить крепкого старого вина за их здоровье и благополучие господ.

Вызвавшись проводить, пожелавшую прогуляться гостью, проспавшую почти до обеденной трапезы и принявшую участие в застолье, Ребекка продолжала рассказывать:

— Когда хозяин схоронил первую жену — двенадцать лет назад, — здесь появилась госпожа Тэрэсия, тогда ещё совсем молоденькая. Следом за ней приехал герр Корбл, что поначалу вызвало много толков. Никто даже не догадался, кем он приходился нашей хозяйке. Вот, как думаете, Лэвари, кем? — Она в ожидании уставилась на Наташу.

— Кем? — пожала она плечами, вспомнив приезд графини ди Терзи в замок Бригах. — Ну, не духовник же. — Рассмеялась промелькнувшему перед глазами образу Гоблина в рясе.

— Господь с вами, — перекрестилась экономка, расширив бледно-голубые глаза. — Не старайтесь, не угадаете. Он незаконнорожденный старший сын отца хозяйки. Вот. — Смотрела на гостью, довольная произведённым эффектом.

— Бастард? — Брови девушки поползли вверх. — Госпожа баронесса такая симпатичная, а он… — кашлянула, задерживая вырывающееся нелестное определение, — нестандартный. Особенный.

— Как вы сказали? — наклонила голову женщина. Догадавшись, что та имела в виду, вздёрнула подбородок. — Что с того, что он не красавец? — Смущённо опустила глаза, придержав взметнувшуюся от порыва ветра полу накидки. — Здесь поначалу все к нему отнеслись с опаской. Но его миролюбивый нрав, доброта и справедливое отношение ко всем без исключения быстро перевесили все его изъяны. Теперь мы их вовсе не замечаем.

— Понимаю, — Наташа вспомнила, как он усмирил жадность виночерпия в таверне. — Глаз замылился.

— Его появление здесь стало для всех спасением. К тому времени хозяйство господина барона начало приходить в упадок. Благодаря стараниям герра Уца благосостояние вновь поднялось и теперь хозяйство процветает. А как он любит хозяйку. Души не чаял в её мальчиках.

— Мальчиках? У них есть ещё дети?

— Ах, — Ребекка прикрыла рот рукой, — как я болтлива. — Вздохнула виновато. — Это всё вино. Здесь не принято упоминать об этом. — Горестно поджала губы. — Но раз вы будете работать в поместье, вам нужно знать, чтобы ненароком не заговорить об этом с хозяевами. — Вздохнула смиренно. — Два года прошло с тех пор, как мальчики погибли страшной смертью. То лето было жаркое… Надо сказать, что они были примерными… — Стало заметно, что воспоминания ей неприятны и даются с трудом. — Но вот же случилось так, что пошли на реку.

— Утонули? — не выдержала девушка, внутренне сжавшись.

— Нет, так бы удалось спасти хоть одного. Осыпался берег, где они играли. Пока нянька сама выкопалась, да позвала на помощь. Пока откопали… — Она махнула рукой.

— А сколько им было?

— Старшему — десять годков, младшенькому — семь. А какие ласковые были… — Экономка смахнула выступившие слёзы. — Старший обучался военному ремеслу. Вот всё горело в его руках. За что не возьмётся, всё давалось. А уж как его все любили…

— Жалко, — вздохнула Наташа. — Это счастье, что госпожа баронесса родила снова. Рождение сыновей отвлечёт её от боли утраты. И господин барон вдохновится.

— Да, горе сблизило наших господ. Они и так жили в уважении и любви, а после и вовсе не могли друг без друга. Господин барон, он ведь слабый хозяин и после трагедии вовсе опустил руки. Благодаря стараниям Корбла, дела пошли в гору. Он взвалил на себя всё. У него будто нюх на выгодные сделки. Хозяйственный, — гордо произнесла, подняв вверх указательный палец. — И всюду норовит всё сам да сам. Если б не нога…

— А что у него с ногой? — осторожно поинтересовалась пфальцграфиня.

— Да кто ж его знает? То нормально, а то ступить на неё не может. Будто шип в подошве. Да, вы же лекарка, Лэвари. Может, поможете ему? У нас есть лекарь в Хаденхайме. Господин Берингар. Так после его пиявок только ненадолго легчает.

— Я не лекарь, Ребекка. Уже говорила об этом. Даже не знаю, чем смогу помочь.

— Вы же говорили, что хозяйке разродиться помогли. Несведущий человек разве сможет такое? Это же боли какие, а вы справились. А тут — всего-то нога. Вон, ваше лицо супротив вчерашнего вида, каким стало. Знаете, что да как надо делать.

Да, девушка, как проснулась, ощутила под пальцами спавшую за ночь отёчность и заметное разглаживание кожи. Зуд исчез. Действие целебной мази и здесь не подвело.

— Приедет герр Корбл, посмотрим его ногу, что за шип он в подошву вогнал. Может, отложение солей? У нашей соседки такое было. Или перелом старый болит.

— Вот-вот, нужно помочь. Герр Уц умеет благодарить. А соль… — Она задумалась. — Нет, не спрашивал у меня. Я бы дала.

— Вы говорите о нём с такой нежностью, — улыбнулась Наташа, — что…

— Да что вы, в самом деле, — перебила женщина, зардевшись. — О нём все… Здесь все так говорят. — Смущённо опустив глаза, отвернулась, словно не понимая, что имеет в виду приезжая. Зевнула, перекрестив открытый рот, кутаясь в накидку. — Идёмте, а то загулялись с вами. Мне пора глянуть, кого привели в кормилицы. — Поспешила сменить тему. — Наших маленьких надо беречь. Это ж надо, сразу двойников хозяйка принесла. Одноликих!

— Какая разница — близнецы одного лика или нет, лишь бы здоровенькие были. — Пфальцграфиня с готовностью последовала за ней.

— Не скажите. Если на лик разные — не к добру. Наказание господне. Два лика, значит, от двух разных мужчин зачатие. Одноликие — носители божественной силы. Дар небес. Род будет процветать и множиться.

Наташа приоткрыла рот, желая возразить. Но вовремя спохватилась. Какие могут быть споры с уверенными в своей правоте невежественными людьми? Надо радоваться, что баронессе крупно повезло родить близнецов. Роди она двуликих… Девушку передёрнуло. О последствиях, свидетелем которых она могла стать, думать не хотелось.

Всё произошло именно так, как она и предполагала. С лёгкой руки экономки, оброненное слово «Лекарка», подхваченное конопатой служанкой, стелившей постель, возымело своё магическое действие.

Уже вечером, ужиная в кухне, Наташа ловила на себе вопросительные взоры. Стоило отвернуться, слышала лёгкий шёпот за спиной. Кто-то рассматривал её в упор, не стесняясь, кто-то робко опускал глаза, избегая прямого взгляда. Дети работниц: три девочки, от пяти до восьми лет, и шестилетний мальчик, с любопытством присматриваясь к ней, обходили стороной.

Но не это тревожило пфальцграфиню. Она опасалась, что клеймо «Лекарка» прикипит намертво. Так же знала, что при своих скудных знаниях медицины, всё равно попытается оказать помощь нуждающемуся, и когда к ней после трапезы подсела женщина и тихо заговорила, просительно заглядывая в глаза, она знала, что сделает всё возможное, чтобы ей помочь.

— Фрейлейн Лэвари, посмотрите. — Положила перед собой бледные, с опухшими покрасневшими костяшками пальцев, руки. — Бывает так, что кажется, их вовсе нет. По утрам не могу сжать. Всё вываливается. Кому нужна безрукая работница?

— Покалывает в пальцах? — Наташа ощупывала узловатые суставы. На кивок подсобницы, вздохнула. Остеохондроз. — Наклоните голову в сторону… Теперь в другую. Слышите хруст в шее?.. Больно?

Женщина расширила глаза, хватаясь за голову:

— Да.

Их обступили со всех сторон. Расходиться никто не спешил. Послышалось:

— Я тоже рук по утрам не чую.

— Ведунья… — шептались за спиной. — Глянь на её очи. Ты видела у кого-нибудь такие?

— А волосы. Ребекка сказала, что она…

Наташа повернулась в сторону говоривших. Поднялась:

— Прошу внимания. — Похлопала ладонью по столу, призывая всех замолчать. — Хочу внести ясность. Я не лекарка. Не отрицаю, что могу обработать рану, как и любая из вас. Именно обработать. Не закрутить грязной тряпкой, а обеззаразить порез и наложить повязку.

Притихшие работницы недоверчиво уставились на неё. Косились, шептались, прикрывая рты:

— Вот так… Скрытная какая…

— Ну-у… Ребекка врать не станет…

Девушка покачала головой.

— Хорошо, всем желающим покажу, как это делается. Вам же, — обратилась к подсобнице со скрюченными пальцами, — покажу, как растирать руки и шею.

— Шею? — растерянно переспросила она.

— И шею тоже. Так же плечи. Руки откуда растут? Эта болезнь не лечится, но облегчить боль можно. Все желающие могут посмотреть и повторить. Кто хочет выступить в роли подопытного кролика? — пфальцграфиня обвела замерших женщин выразительным взглядом, ставя табурет у очага.

Завороженные стремительными движениями гостьи, забыв о предстоящих делах, они обступили её:

— Кролики у нас за конюшней, у стогов с сеном.

Зашептались между собой:

— Вон как…

— На кролях показывать будет…

На звук хлопнувшей боковой двери, примолкнув, дружно обернулись. Каспар, скинув капюшон, отряхивал промокшую накидку:

— Продрог совсем. Эля нальёте? — Провёл широкой ладонью по отсыревшим длинным седым волосам, отбрасывая их назад. Натолкнувшись на пристальное внимание пары десятков глаз, прищурился: — Чё притихли? Не нальёте?

— Он будет кроликом! — указала на него Наташа. — Желаете поучаствовать в нашем шоу?

— Каспар кроликом? — всплеснула руками Ребекка.

— Он будет кроликом, — ткнула в него пальцем стряпуха — пухленькая подвижная Ханна.

Поведя носом, мужчина насторожился:

— Как?

— Поди сюда, Каспар, — склонив голову набок и указывая на табурет, ласково подзывала его курносая кареглазая кухарка.

Мужчина, ничего не сказав, поспешно крутнулся на пятке, резво захлопнув за собой дверь, предпочтя вернуться в непогоду.

Махнув рукой и не откладывая в долгий ящик, пфальцграфиня начала:

— Хорошо, покажу на себе. Так даже лучше. Повторяйте за мной, — массировала свои пальчики, поглаживала, разминала, сжимала-разжимала ладони, потряхивала ими… Импровизировала, вспоминая чувство умиротворения и покоя от умелых действий рук темнокожего Бонда. Растирала шею. Перешла на плечи, закончив осторожным медленным вращением головы. После неожиданного прилива сил решила, что ей самой такая терапия не повредит. — Делайте по утрам и в течение дня, когда есть свободное время. Можете помогать друг другу. И ещё…

Испросив у Ребекки оливковое масло и пчелиный воск, на её вопрос:

— Сколько нужно?

Ответила:

— Сколько не жалко, — у всех на глазах приготовила мазь, ощущая себя факиром.

Водрузив котелок на стол на деревянную подставку, громко произнесла:

— Посмотрите, здесь лечебная мазь. Когда остынет, каждая из вас может взять для собственных нужд. Смазывайте порезы, ранки, потёртости. Но только после того, как очистите и промоете рану от грязи. Желательно крепким вином.

— А заговаривать когда будете? Когда остынет?

— Уже заговорила, — раздался шёпот. — Взора хватило. Такими-то глазищами.

Пфальцграфиня одарила высказавшуюся улыбкой:

— Ещё раз повторяю, я — не лекарка. И не ведунья. Такая, как все вы. Каждая из вас может повторить подобное и проверить на себе.

— Да уж, не ведунья, — прошёлся приглушенный недоверчивый ропот, — зря что ли Каспар убёг?

— Чует, чёрт старый…

— А свой лик как очистили? — подала голос бойкая Ханна.

— Этой же мазью. Меня на постоялом дворе покусали клопы. Моей коже это не понравилось. Вы видели. Через пару дней всё пройдёт окончательно. — Выдохнула, замечая, что женщин больше бы устроила — видимо, так необходимая им — надуманная версия, что она лекарка. Или, на худой конец, баба Яга.

Мазь, так и не остывшая окончательно, была разобрана в кубки и плошки. По массажу вопросов никто не задавал. Но её словам верить не спешили. Принять то, что приехавшая к ним женщина, обезображенная уродливыми ярко-розовыми пятнами, может очиститься без помощи потусторонней силы практически за одну ночь, стало выше их понимания.


Последующие два дня Наташа наблюдала, как за ней подглядывали и следили за каждым шагом. Проходя мимо, торопливо крестились, ускоряя шаг. Смотрели на неё недоверчиво и в то же время просяще: нам нужна помощь, но мы боимся.

Она не пряталась. Постоянно находилась на виду и ни во что не вмешивалась. Чтобы не бездельничать, носила с собой маленькую корзинку — позаимствованную у Конопатой — с клубками выбеленной шерсти. Закончив вязать пелерину, попросила у Ребекки шерсти и приступила к вязке пинеток и костюмчиков для близнецов, чем покорила всех без исключения, окончательно растопив недоверие. Хозяев здесь любили и молились об их благополучии. Безбедное существование работников и крестьян напрямую зависело от благосостояния господ.

Пошёл четвёртый день пребывания девушки в поместье фон Фестеров.

Было заметно, как все прислушиваются к каждому стуку и звуку, проникающему сквозь закрытую дверь.

Две кормилицы со своими малышами были поселены в отведённые для них покои.

Широкая детская кроватка, разделённая тонкой ажурной деревянной перегородкой, прикрытая воздушным пологом ждала в свои объятия близнецов. Рядом на столике аккуратной стопкой высились пелёнки из самой мягкой ткани. Комнаты регулярно протапливались. В каминах поддерживался слабый, готовый в любой момент вспыхнуть, огонь. Всё дышало любовью и радостным ожиданием.

Погода испортилась. По всей вероятности надолго. Серость. Сырость. Унылость. Зарядивший дождь навевал тоску. Клонило в сон.

Как-то стоя у окна, Наташа лениво провожала взглядом сползающие по мутному оконному стеклу крупные капли дождя, как вдруг её сердце сжалось от неожиданно нахлынувшей горькой тоски. Ей нестерпимо стало себя жаль. Ощущение беспомощности стальным кольцом сдавило горло, не позволяя вздохнуть. Слёзы, словно холодные дождевые струи, полились из глаз. В вечернем ноябрьском сумраке она отчётливо увидела образ Герарда фон Бригахбурга.

Как тогда, в первую их встречу взгляд его бледно-голубых глаз пронзил насквозь, вызвав озноб. Волевой подбородок с едва заметной ямочкой, плотно сжатые губы, влажные от пота волосы. Блики восходящего солнца на кольчуге, полы холщовой туники в утренней росе. Рядом его верный Бруно, а она лежит на смятой траве, прижатая мёртвым телом насильника.

Видение длилось всего мгновение, но она едва не упала. Цепляясь за обрывки сознания, успела опереться на подоконник. Как выброшенная на берег рыба, хватала открытым ртом воздух, медленно приходя в себя. Полузадушено напевала:

— Сто шагов назад тихо на пальцах,

Лети, моя душа, не оставайся,

Сто шагов назад, притяженья больше нет…


Пфальцграфиня больше не выходила на прогулку, довольствуясь тем, что прохаживалась по гулким коридорам замка, представляя, как здесь совсем недавно бегали сыновья фон Фестеров и звучал детский смех. Думала о том, что скоро всё повторится. Рисовала в воображении картины, в которых два темноволосых одноликих ангелочка, заливаясь заразительным счастливым смехом, наперегонки будут носиться по всем уголкам поместья. А за ними, едва поспевая, поддёргивая путающиеся между ног юбки, с улыбками на лицах будут следовать няньки.

Много времени Наташа — с вязанием в руках — проводила в кухне, наблюдая, как готовится трапеза и неутомимая Ребекка, всё чаще приостанавливающаяся и прислушивающаяся к звукам, изредка доносящимся с улицы, тяжело вздыхая, продолжала раздавать указания.

В очередной раз, перехватив на себе понимающий взор Лэвари, скупо улыбнувшись, довольно выдала:

— Сегодня приедут. — Развернувшись и отыскав глазами подсобницу, кивнула той: — Давай-ка, найди Каспара и подкиньте дров в очаги в господских покоях.

Два котла с горячей водой, прикрытых медными крышками, висели на цепях над тлеющими углями. Приготовленные мясные блюда, убранные за задвижку в тёплую печь, ждали своего часа.

Накануне испросив разрешения у экономки согреть воды для мытья, Наташа с помощью конопатой девчушки с забавным именем Уши, притащила глубокую бадью в свою комнату и долго нежилась в ней, отмокая. Золотая цепочка с крестиком, единственное украшение, оставшееся у неё после прихватизации Шамси, скользила между мокрыми пальцами. Мелькнула мысль, что её тоже следует скрыть от взглядов посторонних.

Уши вызвалась постирать и привести в порядок одежду Лекарки, как настойчиво все без исключения продолжали называть пфальцграфиню.

— Красивое одеяние, — разглаживала Конопатая высушенные платья и сорочки, складывая в сундук, ощупывая мягкий свёрток на его дне, гадая, что в нём может быть. — У хозяйки тоже такое же добротное.

Девушка украдкой вздохнула. Разве от всевидящего ока прислуги можно что-либо скрыть?


Ребекка не ошиблась. Ближе к полуночи Наташа услышала собачий лай и звуки сигнального рожка. Что случилось, догадаться не составило труда. Приведя себя в порядок, вышла в кухню. Горящие свечи трепетали от ветра, задувавшего с улицы в распахнутую настежь дверь, глухо бьющуюся о стену. Сквозь шум дождя слышался гул голосов. Девушка, прикрыв створку, вышла в ярко освещённый холл.

Вся прислуга, как на параде, выстроилась вдоль стены, приготовившись к встрече господ. Пфальцграфиня присоединилась к ним. Всеобщее радостное возбуждение, наполнившее замок, передалось и ей.

— Сколько хозяев не было дома? — поинтересовалась она у женщины, стоящей рядом.

— Хозяйки не было четыре месяца, а хозяин с герром Уцем неделю отсутствовали. У госпожи в Аугусте мать и младшая сестра, госпожа Элли.

Наташа вспомнила, как барон, когда его супруга собралась рожать в таверне, поминал её сестру, якобы виновную в их задержке.

Экономка, стоя во главе, не спускала глаз с распахнутой входной двери. Первым вошёл Корбл. Окинув строй ястребиным взором и, задержав его на помощнице по хозяйству, приветливо кивнул. Та, скромно потупившись, расцвела маковым цветом.

Следом вошла баронесса под руку с супругом, с беспокойством оглядываясь назад. Не отставая от неё, Вилда несла короб с младенцами.

По ряду прошёл приветственный ропот и женщины опустились в реверансе. Девушка, замешкавшись, что не осталось незамеченным, последовала их примеру.

Гоблин вырос перед ней:

— Кто такая? — бросил через плечо стоящей позади него Ребекке, бегло изучая женщину с опущенным ликом.

— Разве не вы её прислали? — недоумевала экономка.

Уц скользнул взором по скрещенным под животом ухоженным белым ручкам… Ниже… Тапки с меховой опушкой.

Наташа подняла на него глаза. Она видела перед собой совсем другого мужчину. Все разговоры, слышанные о нём в замке, возымели действие. Теперь в её понимании герр Корбл выступал в роли рачительного управляющего и бесспорного спасителя не только её, но и всего поместья. Не может человек, сделавший столько добра, быть плохим. Робкая улыбка тронула губы.

Гоблин замер, присматриваясь:

— Умертвие? — удивлённо прошептал он, уставившись в её прелестное личико, обрамлённое гладкими блестящими волосами цвета меди.

Глава 14

Эта комната больше напоминала камору писаря в поместье Россен. Широкие полки, церы на них, трубки папирусов со свисающими запыленными восковыми печатями. На столе в открытой узкой и длинной шкатулке несколько стилосов. Бумага и чернила здесь были не в ходу.

Наташа уже минут десять сидела на стуле с низкой спинкой и отполированными подлокотниками, рассматривая носки своих тапок. Заметив на одном из них глубокую царапину, машинально потёрла им о пятку. Посветив, поняла: не сработает. Поможет только воск.

В давно нетопленом покое пахло сыростью. В камине жалобно стонал ветер. Девушка, вздохнув, спрятала руки подмышки. Холод пробирался под плотное шерстяное платье. Знала бы, накинула бы вязаное пончо.

Герр Корбл не стал откладывать разговор на утро. Изумлённо уставившись на неё при встрече, скомандовал пройти в камору и ждать его там. «Что за необходимость беседовать именно сейчас, ночью? — недоумевала она. — Нельзя отложить до утра?»

Свеча отбрасывала яркое пятно света на стол. Пфальцграфиня придвинула шкатулку, перебирала простенькие — без украшений и резьбы — стилосы с остро отточенными кончиками.

Гоблин вошёл неожиданно быстро. Пламя свечи качнулось в сторону, отбросив на стену уродливую тень. Захлебнулось, погаснув.

Наташа вскочила, шагнув назад. Запахло пряным ароматом тушеного мяса и виноградного вина с приятным оттенком дубовой древесины.

— Ты где? — услышала у стола тихий низкий голос мужчины.

Загремел стул. Послышалось лёгкое постукивание огнива.

— У камина. — Потирала зажигалку в кармане.

Герр Уц шумно дышал, выбивая искру и, когда затеплился огонёк, повернул голову к девушке, смерив её быстрым взором:

— Садись, — кивнул на стул, заходя за стол, опускаясь в широкое кресло. Дождавшись, когда она села, опёрся на руки, сложенные на столе ладонями вниз и приблизил к ней лицо. — Тебе понравилось у нас? — Оценивающе разглядывал её.

— Да, спокойно. — Показалось, что не её похорошевшее обличье стало причиной пристального внимания. Было в его взгляде что-то тревожное, непонятное, заставившее внутренне сжаться и выставить мысленный барьер.

— Хочешь остаться?

— Смотря кем.

— А что, есть выбор?

— Выбор есть всегда.

Он замолчал и откинулся на спинку кресла, сложив руки на груди. Напряжённо всматривался в её лицо, желая получить ответы на вопросы, которые роем гудели в голове. Ради этого она сидит здесь перед ним.

Наташе стало не по себе. Герр Уц умел держать паузу.

Он придвинулся ближе, поглаживая подбородок, раздумывая:

— Тебе положат хорошее жалованье.

— Что я должна буду делать?

— Хозяйка желает, чтобы ты находилась при ней, когда будешь нужна. Ей не хватает общения.

— Компаньонка.

— Да.

— Сколько?

— Пятьдесят шиллингов.

Пфальцграфиня качнулась на стуле:

— Я уже служила компаньонкой у графини. Там мне платили сто и рассчитывали еженедельно. — Она умолчала, что ей платили сто пятьдесят, и она помогала графу Бригахбургу с расчётами. Чтобы пресечь предполагаемые дальнейшие вопросы относительно личности графини, дополнила: — Это было до отъезда из Фландрии.

— Рекомендация есть?

— Нет. — Возник интерес, насколько грамотен Гоблин?

— Плохо, — сказал он вставая. Заложив руки за спину, прошёл к тёмному окну. Не задерживаясь там, развернулся, возвращаясь: — Хозяйка хочет тебя… Вот ведь как? — полушёпотом повторял он, словно задавая себе риторический вопрос. Остановился перед Умертвием: — Сто — это слишком много. Семьдесят.

— Восемьдесят пять. — Наташа тоже встала. — Ваше питание, пара сезонной обуви — в данном случае зимней — и платье из хорошей ткани. — Удобный момент намекнуть, откуда у неё может быть дорогая одежда и обувь.

— Ладно, — наконец он кивнул, соглашаясь. — Мой тебе совет на будущее — всегда имей при себе рекомендации.

— Я не собиралась работать в качестве компаньонки, герр Корбл.

Когда она уже взялась за ручку двери, услышала в спину:

— Лэвари, ты знаешь, что на постоялом дворе произошло убийство?

— Убийство? — Она резко обернулась. Спазм перехватил горло, в глазах потемнело. Сжала до боли в пальцах округлую ручку.

— Да, убили какого-то чиновника.

Чиновника… С волнением удалось справиться быстро. Девушка равнодушно пожала плечами. Она помнит: у конюшни толпились люди. Туда ушла повитуха и там, скорее всего, находился Шамси.

— Убийцу нашли?

— Да, его поймали тем же утром и казнили. — Неспешно подошёл к ней. — На конюшне.

Она уже ничему не удивлялась. Правосудие? Сталкивалась с подобным в замке Бригахбурга. Феодальный строй. Жестокие нравы. Тёмный век.

— Я могу идти? — Приоткрыла дверь, но Гоблин, придержав створку, не дал ей выйти.

— Мутная история… — Прищурившись, помолчал, словно выжидая, и досадливо повторил: — Но, хозяйка хочет тебя, а рекомендаций у тебя нет.

— И что? — не выдержала пфальцграфиня, вздёрнув подбородок.

Мужчина, сверля её взором, прикрыл дверь.

— Тем утром какие-то люди искали женщину… Весь постоялый двор перетрясли. Не тебя ли?

— Почему вы так решили? Если бы искали меня, то нашли бы. Я ни от кого не пряталась и ни в чём подобном замешана быть не могу.

— Да, наверное, — задумчиво ответил он. — Ступай.


Герр Корбл Уц был озадачен. Сидя за столом, потирал лоб, разглаживая морщины. Умертвие… Так он окрестил убогую незнакомку, волей случая появившуюся у снятой ими на постоялом дворе каморы. Надо заметить, появившуюся очень своевременно. То, как она себя повела, и какое действие её умения оказали на обессиленную баронессу, указывало, что женщина непроста и, как оказалось, обучена грамоте.

Сегодня он так и не получил ответ на свой вопрос: «Почему её нанял?» Из-за баронессы? Нет. Тэрэсии он смог бы объяснить свой отказ не вдаваясь в подробности, и та бы его как всегда послушалась. Тогда почему?

Он знал, почему пожалел её. Эту… Язык не поворачивается снова называть её Умертвием. Тогда она была им. Убогость и увечье других людей вызывали в нём сочувствие и жалость.

Он сам был таким: убогим и жалким. Был таким за пределами поместья в чужих глазах. Здесь же, в замке барона фон Фестера, он чувствовал себя иначе: нужным, уважаемым. И любимым. Он знал, как относится к нему Ребекка — милая застенчивая женщина, служившая здесь ещё до его появления. Это вызывало в нём недоумение. Он привык к своему уродству, как привыкают к тому, от чего невозможно избавиться. Он принял его и всегда знал своё место, как и знал, что никогда не свяжет себя обязательствами по отношению к женщине. Что он может дать Ребекке? Ничего. Он бастард. Старый и уродливый. Он привык, что от него шарахаются и брезгливо отворачиваются, провожая презрительным взором. Он не такой, как все.

Будучи моложе, болезненно реагировал на проявление откровенного скотства и злых насмешек. С годами успокоился, стараясь реже покидать стены поместья. Да и необычайно сильные руки, сжимающиеся в тяжеловесные кулаки, придавали угрожающий вид его нескладной стати, охлаждая пыл задир. Нынче он оплошал. Желая помочь уродице, приобрёл в её лице проблему. Увидев Умертвие в ином обличье, насторожился. Женщина с такой внешностью доставит много хлопот. Хотя, она говорила, что её покусали клопы. Не понял. Не прислушался. Не присмотрелся.

Вот и сейчас, твёрдо намереваясь отказать ей в работе, всё же не смог указать на ворота. Почему? Она, как и он, не такая как все. Женская красота в данном случае опаснее уродства. Красота, вызывающая вожделение и часто приводящая к гибели её носительницы. Смерти Лэвари он не хотел. Может ли быть она замешана в той странной истории на постоялом дворе? Та ли она за кого себя выдаёт?

Герр Корбл Уц любил ясность во всём. Будучи управляющим поместьем, он всех работников помнил в лицо и знал, что ждать от каждого из них. Каспар, хоть и пьёт, но работник опытный и безотказный. Экономка вопросов никогда не вызывала. Ханна на кухне давно, с девичества. Остальные… Он знает всё обо всех. Все делают то, что должны делать.

И тут появляется Умертвие. Она понравилась хозяйке, завоевав её доверие своим желанием помочь и облегчить её боль. Он прислушался к Тэрэсии. Баронесса тот человек, ради которого он пойдёт на всё. Потому и помог этой незнакомке. Так вышло. Помог и всё. Да и как не помочь убогой, без крова над головой, без гроша в суме?

Помог, ну и ладно, но… Что-то насторожило. И не только перемена в её внешности. В утро, когда произошло убийство, искали женщину. Искали её? Сегодня он Лэвари узнал с трудом. Так может тогда её тоже не узнали? После укусов-то?

Мужчина, тяжело вздохнув и прихватив свечу, вышел из покоя, направляясь в свою камору.

* * *

Прошёл месяц с тех пор, как в замок привезли наследников барона фон Фестера.

Наташа улыбалась, глядя, как баронесса воркует над своими детьми, не позволяя оставлять их без присмотра ни на миг.

Вилда поглядывала на неё с пониманием, поддакивая и поддерживая во всём, что касалось малышей.

Отец семейства при каждом удобном случае заглядывал в покои супруги и, неизменно с осторожностью открывая дверь, с порога кивая в сторону кроватки, спрашивал:

— Ну, как вы? Всё в порядке?

И неизменно получал счастливую улыбку в дар.

Безразличным взором окидывал «замарашку» и спешил к жене облобызать ручки. Затем переходил к кроватке, где низко склонившись над сыновьями, созерцал их лица, и гордо выпячивая грудь, в который раз повторял:

— На меня походят. Верно, Тэрэсия? — Не ожидая ответа, резюмировал: — Наследники… Я снова не понимаю, кто из них Луц, а кто Леон, — поглаживал седой висок.

Пфальцграфиня в такие минуты грустила, вздыхая. Она бы тоже хотела такого внимания и заботы, защиты и стабильности.

А пока… Сидела в удобном мягком кресле у камина с очередным вязанием в руках. Её костюмчики и шапочки с узорами ромбами, косами и жгутами вызвали всеобщий восторг. Каждому хотелось их потрогать и рассмотреть, не говоря уже о том, чтобы научиться вывязывать подобную красоту.

— У меня так никогда не получится, — вздыхала баронесса, откладывая вязание.

— Получится, — подбадривала компаньонка. — Немного усидчивости и вам не будет равных во всём баронстве, а то и в Швабии.

Тэрэсия, прикусив нижнюю губу, снова бралась за спицы. Она любила наблюдать за Лэвари, неожиданно преобразившуюся из убогой болезной в прекрасную женщину. Глядя на неё, чувствовала, как душа наполняется покоем и верой в лучшее. Ещё больше любила её слушать. О чём они говорили? Обо всём. Но чаще всего компаньонка делилась своими фантазиями, так она называла те истории, которым не было конца. Это были истории о любви и верности, о коварстве и лжи, о рождении и смерти, в конце повествования которых всегда побеждало добро.

— Откуда ты черпаешь свою фантазию? — спрашивала баронесса, растроганная счастливым концом очередной истории о любви.

— Вижу в своём воображении, — усмехалась пфальцграфиня, раздумывая, какой адаптированный под средневековье фильм будет пересказан следующим. Да, это будет «Собака на сене». Там особо и менять ничего не придётся.

— Хорошее воображение, — выглянула из-за полога Вилда. — Будто сами всё своими глазами видели… — Высморкалась, умилённая счастливым окончанием истории Зиты и Гиты. — Хозяйка, пора мальчиков кормить.

Значит, у компаньонки есть время отвлечься и передохнуть.

Захаживал Корбл. Не часто, но всегда в одно и то же вечернее время. Молча проходил к госпоже, устроившейся на ложе, целовал ей руку и заглядывал под полог. Вскинув брови, смотрел на малышей, и тогда Наташа замечала, как теплел его взгляд, уголок губы приподнимался в улыбке. Одарив пфальцграфиню прежним изучающим многообещающим взором, вздыхал и выходил.

Сегодня он вошёл заметно прихрамывая.

Тэрэсия обеспокоенно склонила голову набок:

— Снова нога болит? — На его отмашку, закивала: — Знаю-знаю… Пошли за господином Берингаром.

В открывшуюся дверь просунулась детская голова, повязанная платком, и возбуждённо зашептала:

— Герр Уц, там вас стражники зовут.

— Кого черти принесли на ночь глядя, — буркнул он, морщась, направляясь к выходу.

С этой стороны замка сигнальный рожок был слышен только в ясную тихую погоду.

Близились Йольские празднества.

Наташа нетерпеливо гадала: «Рождество в средневековье? Какое оно?»

Снег за это время выпал несколько раз. Не дав порадоваться его белизне, растаял, превратившись в грязное месиво.

— Тэрэсия! — Услышала Наташа и в распахнувшуюся дверь вбежала девушка — едва ли старше Эрмелинды, — на ходу скидывая накидку с меховой лисьей опушкой.

— Моя дорогая! — протянула руки баронесса, приподнимаясь навстречу ей, усмехаясь. — Давно не виделись. Матушка тоже приехала?

— Где они? — восторженно оглядывалась гостья, наскоро прикасаясь к подставляемым для поцелуя щекам женщины. — Матушка?.. Её нет. Не отпустил этот тугодум и скряга. Вы же знаете его! Деспот!

— Да тише вы, стрекоза, — выглянувшая из-за полога Вилда, зашикала на неё, махая руками, — разбудите. — На кряхтение в кроватке, недовольно отреагировала: — Ну вот, разбудили… Божечки-божечки, госпожа Элли, вы как всегда такая шумная и неугомонная.

Девушка в несколько шагов оказалась за плотным балдахином, и оттуда послышались её восторженные возгласы:

— Ах, какие маленькие!.. Какие же они ангелочки!.. А можно их потрогать?

— А вы здоровы, госпожа Элли?.. — Строго спросила служанка, заслоняя близнецов. — Не наклоняйтесь так низко над ними. Нам немочь не нужна…

Пфальцграфиня, догадавшись, кто пожаловал, вопросительно посмотрела на баронессу. Та виновато пожала плечами, улыбаясь:

— Моя младшая сестра Элли. — И уже в сторону полога: — Ты надолго?

— Пока не надоем. Там я никому не нужна… Ой, какие пальчики крохотные, — восторгалась она. — Этот граф фон Лемке невыносим. Представляете, он после вашего отъезда запер меня в моём покое и сказал, пока я не научусь манерам, достойным девицы из приличной семьи, не выпустит меня.

— Ты научилась? — качала головой Тэрэсия, посмеиваясь. — Господин граф строгих нравов.

— Нет-нет, не трогайте их, — Вилда заметно нервничала, расставив руки над малышами.

— Элли, поди сюда, — баронесса быстро села в постели с беспокойством поглядывая на опущенный занавес. — Вилда, не позволяй ей трогать мальчиков.

Наташа, оставив вязание, уставилась на тёмное пятно полога. Тревога хозяйки передалась ей.

В дверях показался барон и непривычно резво направился к ложу, на ходу раздражённо брюзжа:

— Госпожа Элли, пожалуйста, не приближайтесь к моим сыновьям.

— Эуген, — укоризненно качнула головой супруга, — пусть она посмотрит на них. Всего лишь посмотрит.

— Вилда, не позволяй ей никого и ничего брать в руки, — приподнял тяжёлую ткань, схватив родственницу за локоть, уставившись в её большие глаза: — Госпожа Элли, мне хватило пары дней вашего общества, чтобы не желать с вами встречи очень долгое время.

— Я же попросила у вас прощения, господин барон, — девушка не вырывалась, недоумевая, просительно глядя на него. — Уверяю вас, подобное никогда не повторится. Вы же не отправите меня назад только потому, что я…

— Замолчите! — цыкнул он на неё, багровея. — Иначе…

— Эуген… — поспешно вмешалась Тэрэсия. — Прошу тебя…

— Я пойду. — Пфальцграфиня встала, привлекая к себе внимание. Семейные секреты должны остаться семейными. Натолкнулась на изучающий взор девичьих пронзительных светло-карих глаз.

Вскинув тонкую бровь, её рассматривали с нескрываемым любопытством.

Элли была необычайно хороша. Подвижное выразительное лицо с ярким румянцем и живой мимикой. Высокая и тоненькая, как тростинка, она выглядела вполне женственно.

— Это моя компаньонка фрейлейн Лэвари Ольес из Фландрии.

— Фландрии? — переспросила Стрекоза, остановив взор на вязаном изделии в руках Наташи, присевшей в реверансе. — Вы мне поведаете о Балдуине. Правду говорят, что он страшен, как смертный грех?

— Элли… — остановила её старшая сестра.

— Вы видели Балдуина? Какой он? — не обратила внимания на замечание.

«Что за Балдуин? — чертыхнулась пфальцграфиня. — Не хватало мне только какого-то Балдуина. Знать бы, кто это…». Не подав вида, скромно потупилась и на всякий случай открестилась:

— Видеть не пришлось, но слышать слышала.

— А нурманов живых видели?

Да, она видела. Слово, брошенное невзначай, вызвало страшное воспоминание: драконью голову с оскаленной пастью на носу драккара и викинга с бездушными злыми глазами. Услышала душераздирающий крик матери… Озноб, прокатившийся по телу, леденящим плотным кольцом свился вокруг неё, душа.

— Видели, да! — воскликнула настырная девчонка, захлопав в ладоши. — Как интересно!

— Нет, — выдавила из себя Наташа, поспешив к выходу, слыша, как за спиной разгораются страсти.

Барон не выдержал напористости неукротимой свояченицы:

— К госпоже Элли нужно приставить смотрителя, чтобы она за ночь не сожгла замок или не устроила его разрушение. И завтра же отправить её назад.

Элли надменно поджала губы, выпрямившись, не удостоив родственника вниманием. По всей вероятности в их отношениях зияла безразмерная брешь.

— В последний её приезд мы все долго отмывались от её… шалости! — повысил голос мужчина. Судя по гневному виду Эугена, озорство Стрекозы обошлось ему дорого.

— Любимый, будь снисходителен. Она так молода, — увещевала баронесса, поглаживая руки супруга.

— Молода? Через год она станет женой и матерью. Не пора ли вплотную заняться изучением домоводства и больше чтить Господа.

Элли, часто заморгав, сморщила хорошенький носик, намереваясь возразить. Но смолчала. Отбыть назад под опеку отчима не входило в её планы. Провести Йольские празднества под замком, когда все вокруг будут предаваться веселью? Никогда!

— Я постараюсь вести себя смирно. Обещаю.

— Она постарается, — покачал головой барон. — Посмотрим на эти старания.


Рано утром, подходя к кухне, Наташа почуяла неладное. Звуки перебранки и возмущённых голосов пробивались через закрытую дверь. Открыв её, в лицо девушки пахнуло смрадом пригоревшего масла и сбежавшего молока. Под закопчённым потолком собралось белёсое облако, потихоньку дрейфующее в сторону открытой настежь двери на улицу. А в полутёмном помещении…

Пфальцграфиня опешила. Все работники в застывших позах с различными предметами утвари в руках возбуждённо перекликались, глядя в угол, откуда слышалось злобное угрожающее рычание. Казалось, что там засела, как минимум, рысь. Наташа, приблизившись, узнала коричневого с чёрными полосами кота Ребекки. Присмотрелась. К его хвосту были привязаны два деревянных половника. Можно только догадаться, какой шум поднимали они, волочась по каменному полу вслед за животным. Неудивительно, что кот так напуган.

Огромный и упитанный, он, вывалив язык и показывая острые клыки, выпученными глазами смотрел на людей. Так зверь смотрит на охотника, загнавшего его в западню.

— Гони на улицу! — командовал Каспар, растопырив пальцы.

— Нельзя! У него грохоталка. — Подсобница постукивала согнутым пальцем по дну кастрюли. — Сначала нужно снять.

— Прибью тварюгу! — Ханна поглаживала полотенцем руку со следами кровоточащих царапин. — И на воротник! А если поймаю, когда крольчат таскаешь… — замахнулась на дикаря.

Тот злобно зарычал.

— Он-то в чём виноват? — заступилась за зверя вторая подсобница. — Ему свежая кровь нужна, мясо.

— Эх, Ребекки нет. Ей в Хаденхайме икается, поди.

Насадив на конец ножа внушительный кусок сырого мяса и подавшись вперёд, Конопатая поманила:

— Томас, Томас, кыс-кыс…

— Неси накидку, — махнул Каспар. — Если вырвется на лестницу — не догоним.

— Щас скакнёт… — отпрянула Ханна, когда котяра, показав клыки, зашипел.

— Ишь ты, понимает всё.

— Кто ж такое посмел сделать с ним? — Удивилась Наташа, отходя подальше, хорошо помня, что может сотворить животное с человеческим лицом. Как тогда, в избе ведуньи.

Впервые увидев кота месяц назад, она изумилась. Дикие коты, которых в детстве видела в зоопарке, казались по сравнению с ним дохлыми копиями.

Тридцатифунтового котяку обижать никто не решался. Он здесь пользовался особенными привилегиями. Корбл подарил его Ребекке шесть лет назад.

Эту историю Наташе рассказал подвыпивший Каспар:

— Ну, как подарил? Возвращался как-то наш герр Уц с весенней ярмарки. Вдруг в лесу у дороги видит дикого полудохлого котёнка. Представляешь, сосал цыцку погибшей матери. То ли от голода издохла, то ли задрал кто. В общем, сжалился наш управляющий. Нам всем на голову… А поскольку до замка оставалось всего ничего, решил забрать с собой, полагая, что если тот захочет жить — выживет. Этот ли не выживет? Глянь, как зыркает. — Кивнул в сторону наблюдающего за ними кота. — Значится, принёс на кухню, к Ребекке на откорм. И видишь, что из него получилось? — Каспар кряхтел, опасливо косясь на Томаса, по праву считавшего себя хозяином не только на кухне. — У-у, дьявол.

Дальше девушка узнала, что экономка приняла бедолагу, как подарок от сердобольного Корбла, отогрела, выкормила, никому не позволяя обижать сироту. Кот вырос и превратился в наглое прожорливое чудовище. Надо отдать ему должное — грызуны и другие мелкие животные обходили поместье стороной. Он успевал всюду: навести порядок на всех подворьях, призвав к порядку не только местных котов, но и всех собак без исключения, укрепил местную популяцию кошачьих выносливым и крупным потомством, наведываясь во все дома и сараи, как к себе домой, вызывая уважительный трепет арендаторов. Острые зубы и длинные когти держали от него подальше всех обитателей замка. Признавал только одну хозяйку, с которой у него было полное взаимопонимание. Но и герр Уц пользовался у него особым доверием. Видимо, звериная память оставила отпечаток, кто спас его от смерти. Казалось странным, что в присутствии мужчины он становился ласковым и совершенно безобидным, а завидев его, нёсся со всех сил и тёрся о его ноги, заводя утробно рокочущий моторчик.

Сейчас же Томас выглядел, словно вконец обезумевший, но не сдавшийся врагам воитель, готовый защищаться до последней капли крови.

— Кто посмел? Известно, кто, — обернулась Конопатая Уши. — Когда она приезжает, у нас и не такое случается.

Пфальцграфиня догадалась. Она уже поняла, что сестра баронессы и управляющего ещё та проказница, но чтобы вот так издеваться над животным? И это средневековая девушка, которая должна думать и поступать согласно лозунгу, определяющему роль идеальной женщины в германской системе ценностей, представленной четырьмя «К»: Kinder, Kche, Kirche, Kleider — дети, кухня, церковь, платье?

— Что здесь происходит? Что за галдёж?

Корбл, припадая на ногу, прошёл к столу, на котором в луже молока, вперемешку с черепками и бобами, намокали ломти хлеба. Щурясь, уставился в угол, куда осторожно ступая с расправленной в руках накидкой, направлялся Каспар.

Кот, быстро сориентировавшись, жалобно мяукнул и, как положено умирающему примерному домочадцу, пополз на полусогнутых лапах к спасителю.

Герр Уц во все глаза смотрел на крестника, за которым, гулко гремя и подпрыгивая, тащились половники.

Кашлянув и тяжело вздохнув, наклонился к обиженному, сгребая его в охапку, проронил:

— Ну и задам я этой девчонке. — Теребил хвост Томаса — засунувшего мурластую морду ему подмышку, — рассматривая тугие узлы.

— Я помогу, — отмерла Наташа, наблюдая, как по одному исчезали из кухни работники.

Первым вывалился в дверной проём Каспар. Конопатая, схватив ведро с водой, зацепившись за ящик с яблоками, облившись и выругавшись, выскочила следом за ним. Ещё две подсобницы ретировались в боковой проход. Ханна, складывая дрова у камина, косилась на коричневого тварюгу:

— Забыл, глупая животина, что от госпожи Элли можно ждать всякого? Небось, не первый день с нею знаком, — недовольно бубнила под нос. — Чует моя душенька — покой в этом замке закончился.

Глава 15

— Не нужно, — упрямился, красный как варёный рак, Корбл, отступая к столу.

— Нужно, — напирала Наташа, направляя его к стулу. — Меня попросили, чтобы я посмотрела вашу ногу. Я обещала.

— Я освобождаю тебя от обещания.

— Уши, ставьте воду сюда, — указала растерявшейся подсобнице с ушатом и ведром горячей воды на место возле стула. — Полотенце и коврик прихватили? — Уже управляющему: — Скидывайте сапоги.

— Мне некогда, — отнекивался, отступая, мужчина.

Развалившийся на столе кот, помахивая хвостом, благодушно щурился, глядя, как люди не могут договориться. Обласканный, он уже почти забыл о неудаче, постигшей его в самый неподходящий момент. Несносная девчонка, от которой, впрочем, приятно пахло мятой, подловила его, когда он уже почти сумел отшкрябать тяжёлую плотно закрытую дверь в камору с копчёностями. Она и в этот раз обманула неглупого, но податливого на съестное Томаса, как делала всегда, помахав перед влажным носом увесистым куском свежей корейки. Знала, плутовка, что за такой оковалок полосатый обжора отдаст все свои девять жизней.

— Хорошо. Только когда сляжете в кровать — обездвиженный — и за вами потребуется уход, меня не зовите. Поезд уйдёт.

— Кто это? — озабоченно потёр за ухом Гоблин. — Кто уйдёт?

— Поезд уйдёт, — с нажимом на слове «поезд» повторила девушка, усмехнувшись. — Не знаете, кто это такой? Узнаете, — медленно кивнула, вскинув бровь.

От того, как Умертвие повторила иноземное имя и как кивнула, пронзив его глазами цвета зимней хвои, у герра Уца неприятно заныло в области желудка. Откуда должен был уйти таинственный Поезд, и куда прийти — непонятно. Не в его ли поместье? Может это лекарь? Не нужен ему здесь посторонний, пусть даже и эскулап.

— Хорошо, — сдался он, — только посмотреть и всё. И этот… Как его… Не нужно…

— Поезд? — догадалась пфальцграфиня, сохраняя серьёзный вид. — Договорились. Закатывайте штаны, Уши вымоет вам ноги. Не волнуйтесь, больно не будет.

Герр Корбл снова озабоченно вздохнул. Он не любил, когда чужие руки касались его уродливого чувствительного тела.

Кивнув, чтобы Конопатая вышла, Наташа присела на прихваченную из кухни низкую скамеечку, водрузив мужскую ступню на свои колени.

— Элементарно, Ватсон, — вздохнула она, сразу увидев причину тяжёлой болезненной походки управляющего. — Плоскостопие правой стопы.

— Что? — нервно сглотнул мужчина, дёрнув ногой.

— Что-что… Безобразие! — воскликнула она, ощупывая голень и пятку больше для вида, роясь в памяти, пытаясь выудить, что она когда-либо читала или слышала о плоскостопии. Если она не ошибается, то есть врождённое и приобретённое. Но здесь, судя по всему — приобретённое. Хотя, откуда она может об этом знать? — Перелома стопы в этом месте не было? — Надавливала на подошву.

— Нет.

— Как давно вас беспокоят боли в ноге?

— Давно. Как приехал сюда.

— Много времени проводите на ногах. Верно? — Могла и не спрашивать. Задумалась. Попробовать массаж? Улучшает кровоснабжение, стимулирует рефлекторные точки, усиливает защиту организма. В данном случае он не повредит. — Хорошо. Будем делать растирание.

Корбл не спешил вырваться из цепких женских рук. Прикосновения Умертвия показались ласковыми и успокаивающими. Её ладони плавно перемещались по стопе, голени, поднимаясь к колену, вызывая приятную дрожь. Ему даже показалось, что она пойдёт выше, и он напрягся в волнующем ожидании. Но тёплые руки компаньонки баронессы, огладив колено, заскользили вниз. Это казалось таким несправедливым.

— Нужно делать массаж… растирание спины.

— Что? — очнулся мужчина, успевший расслабиться и даже задремать. Спохватился: — Спины? Зачем спины?

— Потому что так нужно. И следует обратиться к ведунье… У вас ведь есть ведунья в Хаденхайме, герр Уц?.. Она даст траву для ножных ванночек. Пока можно начать с солевых. И следует носить обувь из хорошей мягкой кожаной обуви. Слышите меня? — Заглянула в его осоловевшие глаза. — И сделать невысокий каблучок. Увидите, походка станет легче. Позовёте своего сапожника, я ему подскажу, как сделать каблук. — Похлопала по икре мужчины, разминая, расслабляя напрягшиеся мышцы.

Гоблин застонал от удовольствия:

— Умертвие… Тьфу, вот прицепилось… Руки у тебя колдовские.

На звук хлопнувшей позади двери, Наташа обернулась.

Кот, лениво подняв голову, коротко хрипло мяукнул и вернулся в исходное положение, прикрыв глаза.

Элли, замерев, уставилась на Корбла и женщину, сидящую у его ног.

— Пришла… — протянул он, не меняя позы. — Стань, чтобы я тебя хорошо видел. — Кивнул перед собой.

Девушка, протяжно тяжело выдохнув, беспрекословно подчинилась.

Пфальцграфиня, подхватив полотенце, передала его мужчине, опуская больную ногу на меховой коврик. Молча встала, собираясь уйти.

— Останься, — коротко бросил ей герр Уц.

Он сопел, вытирая покрасневшие ступни, не спеша натягивал шерстяные носки, обувался, осторожно пристукивая подошвами сапог о пол, и искоса поглядывал на притихшую младшую сестру.

Та, опустив голову, потупив потухший взор, теребила конец тёмно-русой длинной косы.

— Ну? — управляющий, хлопнув по коленям, поднялся со стула.

— Не понимаю, зачем вы меня звали, — пожала плечом девушка и подняла на брата полные непонимания и удивления глаза.

— Понятно, — вздохнул он, — значит, покаяния я не дождусь.

— О чём вы? К малышам я не заходила, господина барона и Тэрэсию не видела вовсе. Всё утро проспала в своём покое. А что-то случилось? — Последнюю фразу она произнесла настороженно и участливо. Вот скажи ей сейчас, что в замке пожар, тут же бросится к колодцу за водой.

— Элли, — Корбл, выпрямив спину и по обыкновению заложив за неё руки, встал перед сестрой, — знаешь ли ты, что главное в этом поместье?

— Высокие крепостные стены? — Пальцы путались в распущенных прядях косы.

Мужчина стоял перед ней, словно несокрушимая каменная башня той самой стены.

— Чтобы сена на зиму хватило? — Метнула на него настороженный взор. Молчание старшего брата, как всегда, не обещало ничего хорошего. — Новорожденные? — Лучезарная улыбка заискрилась на её порозовевшем личике.

В покое повисла гнетущая пауза.

Томас, выгнув спину и потянувшись, уселся на край стола, с любопытством наблюдая за людьми.

Наташа, стоя в стороне, сцепив руки под животом, не понимала, зачем она здесь. Нарастающее напряжение било по нервам. Она ждала всплеска мужских эмоций и приготовилась броситься на защиту девушки, если Гоблин посмеет поднять на неё руку.

Нет, Герр Уц не стал кричать и топать ногами. Он, подойдя вплотную к проказнице и уставившись в её лицо немигающим взором, своим обычным ровным голосом нравоучительно изрёк:

— Главное в поместье — это порядок.

У пфальцграфини отлегло от сердца. Физические наказания женщин в средневековье поражали своей жестокостью и изощрённостью, независимо от того, к кому применялись: к простолюдинкам или аристократкам. Корбл, будучи старшим братом Тэрэсии и Элли, хоть и был бастардом, но в этом поместье его власть никем не оспаривалась. За рамки дозволенного он не выходил, фактически оставаясь в тени и соблюдая субординацию с истинным владельцем — бароном Эугеном фон Фестером, — частенько завышая его значимость, но всем и так было понятно, кто в замке хозяин. Если бы он решил, что сестра должна быть наказана, никто не посмел бы ему перечить.

Не дождавшись никакой реакции от девушки на свои слова, он с нажимом продолжил:

— Терпеть не могу беспорядок. Первое правило этого дома — всё должно быть на своих местах. И терпеть не могу неопределённость. Я должен знать, что будет завтра, послезавтра, через месяц. И это моё второе правило. Неужели тебе об этом неизвестно, Элли?

Девичий вздох стал ему ответом.

Наташа присматривалась к Гоблину. В течение месяца, проведённого в поместье, ей приходилось не часто сталкиваться с управляющим, и каждый раз она ловила на себе его изучающий пристальный взгляд. Сейчас она недоумевала, почему он задержал её? Ему нужен свидетель разговора с проказницей? Или восторженный зритель? Он перфекционист? Стремится сделать всё образцово, безошибочно, всё разложить по полочкам, придерживаясь принципа: хочешь, чтобы было сделано хорошо — сделай сам. Он никогда не расслабляется, строго следуя своим правилам. Вот и добегался, нажив себе болячку в виде плоскостопия.

— Ты меня разочаровала, Элли. Что это было? — кивнул в сторону стола, где сидел Томас и очень внимательно следил за разворачивающимися событиями. Казалось, он понимает, о чём идёт речь.

Назидательно, тщательно подбирая каждое слово, Корбл отчитывал сестру за утреннюю выходку. Та покорно слушала, переступая с ноги на ногу, накручивая на палец шнурок, изредка бросая короткие горящие взоры.

— Ну, я слушаю тебя, — закончил герр Уц.

— Для вас кот важнее меня, — тихо начала девушка. — Посмотрите, он уже забыл обо всём. Ему здесь позволено всё, а я только и слышу: туда не ходи, это не трогай, не путайся под ногами. Томаса вы любите больше меня. Я никому не нужна! Дома меня маменька не замечает. Несносный граф Лемке манерам учит, а сам засыпает у камина и храпит, как… — она набрала полные лёгкие воздуха, выпалив: — как старый…

— Элли! — перебил её мужчина, едва сдерживая переполняющее его негодование. — Не забывайся! Мы все желаем тебе только добра.

— Добра? — она сжала кулачки. — А кто в прошлый раз грозился отправить меня в монастырь? Давайте, отправляйте! — На её глазах выступили слёзы. С лица сошёл румянец. — Там хотя бы меня будут замечать. А тут даже прислуга и та поучает. — Метнула взор на компаньонку баронессы. Та удивлённо приподняла брови. Это когда она её поучала? — Ребекка твоя тоже бурчит на меня, чтобы я занялась делом. Каким делом? Вы сами ничего не даёте мне делать и любите только себя! Вы ничего не понимаете!

— Элли, — растерянно смотрел на неё Уц, не ожидая отповеди младшей сестры. — Ты часть нашей семьи и мы обязаны любить тебя.

Она, неожиданно подбежав к столу, схватила кота на руки, закидывая на плечо и буркнув на него:

— Всё из-за тебя, бочка, — выскочила в дверь.

Наташа не успела испугаться. Ахнув, собралась догнать её. Томас в её руках выглядел хоть и увальнем, но утром она наблюдала, каким опасным он может быть.

— Оставь её, — махнул рукой Корбл, останавливая. — Пусть успокоится.

— А кот. Он же может…

— Томас? Нет… Кто уж терпит её, так это как раз он. Я часто вспоминаю, как привёз его в поместье. Тогда Элли было семь лет, и она очень просила, чтобы я отдал его ей. Но он был так слаб и я подумал, что если он умрёт на её глазах, для неё это станет непосильной ношей. Оказалось, что тогда я поступил неверно, отдав его Ребекке. — Он замолчал, устало опускаясь в кресло за столом. — Присядьте, Лэвари, — кивнул на стул напротив. — Что-то мы с Тэрэсией упустили в её воспитании. Она ведь много времени проводила здесь. Граф, её отец, сильно болел, и графине было не до неё. У Тэрэсии были свои заботы. Я не раз пытался поговорить с Элли, но всё заканчивалось как сейчас. — Кивнул на дверь.

— С возрастом это пройдёт, — решилась подать голос пфальцграфиня, понимая, что мужчина хочет выговориться.

— Я это знаю, — бросил Корбл, — и все же… Она становится своевольной. Не думаю, что Тэрэсия и графиня согласятся отдать её в монастырь, хотя, это пошло бы ей на пользу. Могут выдать её замуж.

— В тринадцать лет? — У Наташи похолодели кончики пальцев. Вспомнился Карл и муж Хельги. Попади девочка в руки таких мужчин…

Герр Уц наклонил голову набок, снова присматриваясь к ней:

— А ты, Лэвари, где обучалась грамоте? Твои манеры, поведение… — скользил взором по её лицу, платью. — Я никогда не спрашивал тебя ни о твоей семье, ни о том, где ты воспитывалась.

— Герр Корбл, прошу вас, только не сейчас, — смутилась она. Лгать этому человеку не хотелось. — Элли слишком молода, чтобы стать чьей-то женой. Вы можете погубить её.

— Она будет под опекой мужа. Уж он, точно, будет знать, чем занять супругу, а у неё не будет времени думать о шалостях. Да и не мне это решать. Есть её мать, опекун.

— Но вы ведь вмешаетесь? — расстроилась Наташа. Кто станет слушать бастарда? — Дайте ей ещё несколько лет для взросления. Самое страшное в жизни — это безразличие. Элли не чувствует свою нужность тем, кого любит. А любит она вас, госпожу Тэрэсию, новорожденных мальчиков. Предпочитает большую часть времени проводить с вами, а не под опекой отчима. Она бунтарка. Это свойственно многим детям в её возрасте. Своими выходками она пытается привлечь к себе внимание. Госпожа баронесса с рождением близнецов зациклилась на них. Она привязана к своему мужу. Ей не до сестры. Вы — её единственный настоящий родственник, который может дать ей всё: нежность, ласку, внимание. Она должна не просто чувствовать вашу заботу. Ей нужно общение и любовь. Она любознательна, как все подростки. Вы для неё образец для подражания.

— Нет, она прекрасно знает, что я привязан к ней и намеренно не придерживается правил, установленных здесь мною. Она пользуется моей любовью к ней.

— Поэтому вы вмешаетесь, если её мать решит выдать её замуж сейчас. Ведь неизвестно, кто достанется ей в мужья. Она может погибнуть, и виновны в этом будете вы. Ваше бездействие станет причиной её возможного несчастья.

— Думаю, мать и опекун тщательно подойдут к вопросу выбора мужа для неё, — возразил он.

— Вы не сможете знать наверняка, каким человеком окажется будущий супруг Элли. — Снова вспомнился Карл, его лицемерие и артистизм. — Это бегство, герр Корбл. Вместо того чтобы попытаться разобраться и решить проблему, вы бежите от неё. Возможно, дело не в коте, а в его хозяйке? Вам не приходило в голову, что девочка может ревновать?

— Ревновать? К Ребекке? — Мужчина встал и, припадая на больную ногу, стал мерить комнату шагами.

— Да.

— Не смешите меня, Лэвари. — Остановился перед ней, в упор глядя ей в лицо. — У меня с Ребеккой никогда ничего не было.

— Посмотрите на ситуацию глазами девочки. Котёнка, которого она очень хотела, кто получил? И это только то, о чём я знаю. Думаю, за прошедшие годы было много чего, что подтвердило её догадки.

— Признаюсь тебе, десять лет назад я подумывал взять Ребекку в жёны. Но сейчас всё уже в прошлом.

— В прошлом? Да вы не отпускаете её! Она могла бы уйти отсюда и составить счастье другого мужчины.

— Я разве держу её? — Задумчиво хмурил кустистые брови.

— Вы объяснились с ней? Сказали, что нет никакой любви и она вам не нужна? Уж простите, что вмешиваюсь в ваши отношения, которых по вашим словам нет. Я вижу, как она смотрит на вас. Вы посвятили этому поместью свою жизнь. На уме только дом, хозяйство и тяжкий труд. Вы равнодушны к мирским утехам. Всё интересное в жизни проходит мимо вас, герр Уц. Вся ваша семья — Тэрэсия и Элли. Что станет с вами, когда девочка уедет в дом мужа? Тэрэсия уже отрезанный ломоть. А теперь представьте, что Ребекка тоже уедет. Человек, который любит вас и может сделать счастливым.

— Я не питаю иллюзий на этот счёт, Лэвари, — горько усмехнулся он и Наташа поняла, что он имеет в виду свою внешность. — Любовь — это привязанность. А привязанность к кому-либо — первейший путь к утрате душевного равновесия. Вот какова ваша любовь! — Качнулся в сторону двери, отступая к окну. — Вот что значит привязанность.

Наташа молчала. Очень хотелось помочь ему. Но чем? Она себе не может помочь. Может, прав этот с виду угрюмый, но по-настоящему добрый человек, и привязанность с любовью приносят одно разочарование? Может, надо как он, закрыться от любви завесой долга и обязанностей?

— Настоящая любовь, — тихо сказала она, — это ежедневная забота о любимом, бескорыстное служение ему. Это взаимная забота друг о друге, о своих детях. Это тяжкий труд и радость одновременно. Можно, конечно, прожить всю жизнь без любви, избегая её, сохраняя душевное спокойствие, ревностно блюдя порядок вокруг себя, избегая неопределенности. Но получится ли? Вы боитесь страданий? — Ответа не последовало. Теперь молчал Корбл. — Скорее, безответную любовь испытывает Ребекка. Соглашусь, что любовь часто приносит страдания. Безответная любовь — это больно, но не смертельно. Гораздо страшнее предательство любимого и разочарование в нём. Вот где настоящая боль. Когда умирает растоптанная душа. Да, герр Уц, настоящая любовь, если она неразделённая — это мука. Ваш ли это случай?

Девушка смотрела на него, отвернувшегося к окну. Его напряжённая спина, приподнятые плечи, опущенная голова сказали о многом. Вряд ли он когда-либо говорил с кем-нибудь на подобные темы. Тем более с женщиной. Думал ли о подобном с другой точки зрения?

Сзади скрипнула створка.

Наташа обернулась: никого.

Корбл в несколько шагов достиг двери, рывком её открыв:

— Ребекка, — провожал взором женскую фигуру.

— Я сейчас, — подхватилась пфальцграфиня.

На её зов экономка остановилась:

— Не стала вам мешать. Корбла разыскивает управляющий соседнего поместья.

— Вы не помешали. Я смотрела ногу герра Уца. Идёмте со мной, я покажу вам, как делать её растирание. — На удивлённый взор женщины тряхнула головой. — Да-да, всё расскажу и покажу именно вам. На себе. А уж вы сами решите, будете это делать лично или поручите кому-нибудь другому.

Не ожидая ответа, взяла растерявшуюся Ребекку под руку, увлекая за собой.

Декабрь — время коротких дней и долгих мрачных вечеров.

В поместье готовились к встрече Йоля.

Наташа всё свободное время проводила на уютной тёплой кухне, прислушиваясь и присматриваясь. О том, что она не имеет понятия о средневековом Рождестве, предпочла помалкивать. К её присутствию привыкли. Женщины её не сторонились, то и дело подходя, поглядывая на вязание в её руках, интересуясь, что бы она посоветовала при болях в пояснице, головокружении или сильном ушибе ноги.

Элли, после последней отповеди Корбла, остаток дня просидела в своей комнате и неожиданно для всех появилась в кухне к вечерней трапезе, присоединившись к прислуге за общим столом. Выбрав место рядом с компаньонкой старшей сестры, присматривалась к тому, как и что та делает, что ест и как себя ведёт. Нельзя сказать, что девочка отличалась плохими манерами. Однако, сравнивая её с Эрмелиндой, Наташа отметила, что та была по сравнению с ней простовата. Видно, без Гоблина и здесь не обошлось. Уж не поставил ли он её в пример? После трапезы Стрекоза не ушла. Засмотревшись на вязание, сбегала за спицами и пристроилась рядом с пфальцграфиней, внимательно её слушая и старательно дублируя узор из воздушных петель.

Заметив, что несколько собравшихся женщин шушукаются в стороне, поглядывая в их сторону, Элли, наклонившись к Наташе, тихо произнесла:

— Решают, когда приступить к убою и готовке жертвенного кабана.

— Пора уже. — Пфальцграфиня не подняла глаз от вязания, моментально подобравшись и превратившись в слух.

— Правда, что вы сменили обличье, чтобы незаметно проследовать в Аугуст? Вы умеете наводить морок?

— Неправда, — Наташа опустила вязание, глядя в широко открытые глаза Элли, полные восхищённого ожидания. Пришлось рассказать ей версию, поведанную Корблу.

Далее разговор незаметно перешёл на празднование Рождества и Наташа узнала от разговорчивой и вмиг повзрослевшей девочки много интересного.

Йоль — древний праздник. Он длится 13 ночей: начинается 25 декабря и заканчивается 6 января по христианскому летоисчислению.

Люди верят, что в эту ночь накануне солнцестояния нельзя оставаться в одиночестве. Верят, что в эту ночь рождается божество, которое они называют Солнечным, и что в это время в гости к людям жалуют сошедшие на землю духи мёртвых и существа из иного мира — тролли и эльфы, чтобы пообщаться с простыми смертными. А они могут нести с собой как добро, так и зло.

Йольская ночь самая долгая, тёмная и самая волшебная в году. В полночь на некоторое время тушат все огни и вновь зажигают очаги во всех землях. Этой ночью мы всегда с теми, кто нам близок. У очага рассказываются сказки и истории, чтобы те, кто сейчас их слушает, потом так же собирал вокруг себя близких, рассказывал их вновь и зажигал огонь в очаге.

Старый год почти завершён. Закончены полевые работы, собран урожай. Пора подвести итоги прошлого и подготовиться к будущему году. Хозяйки тщательно убирают свой дом, стараясь закончить все работы до темноты. Затем они берут миску овсянки и кружку с элем и ставят их за камин на тёплые камни. Так благодарят домашних духов за помощь в течение года и просят их присоединиться к праздничному пиру. После этого хозяйка садится у домашнего очага и возле неё собирается вся семья. Женщина берёт в руки берёзовые розги, несильно хлещет ими сначала себя, а затем каждого домочадца, после чего дарит всем членам семьи по маленькому подарку. Смысл этого ритуала в том, что удар берёзового прута ограждает человека от болезней и недугов, а подарок, сделанный от сердца, служит оберегом весь следующий год.

Затем женщина окропляет молоком и посыпает овсом йольский венок, чтобы в доме всегда был достаток. Завершается ночь праздничным ужином. Стол уставляется всевозможными лакомствами, и каждый старается съесть как можно больше. Даже домашним животным дают побольше корма. Обильный ужин служит своеобразной гарантией того, что новый год будет успешным и прибыльным.

Венок — главный символ наступающего праздника. Его плетут из сосновых или еловых веток и водружают на каминную полку, где он находится до окончания праздника. Как только сгущаются сумерки, хозяйка зажигает свечи и следит, чтобы в доме не осталось ни одного тёмного уголка. После этого она берёт факел и выходит из своего дома, чтобы трижды обойти вокруг жилища и отпугнуть злых духов.

Завершается празднование светлого Йоля на двенадцатую ночь после зимнего солнцестояния, называемую ночью Судьбы. Всё сказанное в это время после захода солнца непременно исполнится в новом году. Нечаянно слетевшее с губ проклятие или просто грубое слово могут принести страшные беды как самому сквернослову, так и его близким. Считается, что в эту ночь боги дарят людям знамения, которые предсказывают судьбу. Именно в эту ночь многие гадают и ждут, что им приснится вещий сон. Женщины верят, что приворот, сделанный в двенадцатую ночь, — самый сильный.

Увлекательный рассказ Элли прервал громкий стук низкой боковой двери и по кухне пронёсся ледяной зимний ветер. Вслед за вбежавшим, запорошенным снегом Томасом и вошедшими мужчинами, роем влетели игольчатые снежинки, чтобы, не долетев до пола, растаять в воздухе, рассыпавшись крошечными невесомыми брызгами.

— Ребекка, — Корбл, топая и сметая снег с высоких меховых сапог, отряхнул накидку от снежной пыли, — К рассвету приготовь снеди и вина. Еду в Алем.

— В такую погоду? — всплеснула та руками, наклоняясь к коту, пристроившемуся у её ног, счищала снег с его шерсти. Он, выражая недовольство своей испорченной «причёской», нервно подёргивал хвостом.

— А что погода? Ветер утихает и мороз слабнет. — Каспар принял накидку управляющего, передавая её Конопатой. — Сколько той дороги. К обеденной трапезе уже вернёмся.

По устоявшейся в поместье традиции, за несколько дней до Рождества герр Уц ездил в Алем на праздничную ярмарку за покупками.

Наташа, вспомнив, что получила в этом доме свою первую зарплату семь шиллингов золотыми, серебряными и медной мелочью, вдохновилась:

— Герр Корбл, — взяла его под руку, отведя в сторонку, — а мне можно с вами? Очень хочется посмотреть город и купить кое-что. — Сама не знала — что, но душа требовала подарка для себя. — Пожалуйста.

Шопотерапия — лучший способ взбодриться и поднять настроение. К тому же на Рождество в её семье всегда друг другу дарили подарки. Хотелось и здесь отметить кое-кого своим скромным вниманием. А для остальных она приготовит огромный торт. Элли ей поможет. Девочка тянулась к ней, и следовало это закрепить. Часто думала о том, что нужно дать знать о себе Фионе. Только как? Чтобы отправиться в обратную дорогу, не хватало решимости. Неблизкий путь, а она одна. Нужно искать попутный транспорт, как поступил Гоблин, отправив её из таверны в поместье. Да и наступившие холода сдерживали пыл. Вот и герр Уц, словно прочитав её мысли, коротко бросил:

— Замёрзнешь. Не лето.

— У меня есть тёплые вещи. Даже рукавички и головной убор. — Сопроводила слова просительным взглядом Кота в сапогах из «Шрека». Сапожки ей уже пошили, как и шерстяное платье из плотной мягкой ткани, которую так расхваливала портниха, подчеркнув, что рулон привезён из самой Фрары (прим. авт., Феррара, город в Италии) с ярмарки. Ну, а вязание и демонстрация шапки-шарфа вызвала восторг и одобрение со стороны женской половины замка.

— Ладно, — усмехнувшись, неожиданно быстро согласился он, — идём со мной. Хотел тебе отдать на праздник, но раз уж так выходит… — Направился в сторону швейной мастерской. — Ребекка, доставай ключ.

За ними увязались Элли и на почтительном расстоянии Томас.

Не доходя до мастерской, свернули к неприметной двери. Наташа затаила дыхание. Это то, о чём она подумала? Да, все остановились у двери в камору, где хранились меха. Экономка загремела связкой с ключами.

— Вот, — герр Уц снял с шеста накидку из меха кролика, неловко накинув на плечи пфальцграфине, — тебе, Лэвари. — Поглядывал на Ребекку, словно ожидая поддержки и одобрения.

— Пушистый! — гладила мягкий серый мех Элли.

Кот, заглянув в камору, чихнул. Запах полыни ощущался явственно, щекоча в носу.

Наташа зарделась, растерявшись, не зная, как поступить, делая осторожное движение плечами, желая скинуть одеяние.

— Ты ведь не захочешь отказать мне, — буркнул мужчина, удерживая её на плечах. — Не гоже так поступать. Я от всей души. Ты столько делаешь для нас.

Заглянув в его грустные глаза, девушка вздохнула:

— Спасибо, герр Корбл. Мне очень приятна ваша благодарность.

16.1


Выехали затемно. Крытые сани легко скользили по укатанной широкой дороге. Пфальцграфиня, укутанная в кроличью накидку, прикрытая покрывалом из овчины, чувствовала себя комфортно. В ногах теплилась жаровня. Герр Уц на этот раз отказался от верховой езды. Взяв в сопровождение четверых всадников из замковой охраны и Каспара, он иногда прикладывался к фляге с вином.

— Напрасно отказываешься, Лэвари, — довольно крякая, вытер влажные губы. — Как начнёт мороз пробирать, говори. Для тебя взял красного молодого. — Кивнул на корзину у ног, прикрытую краем накидки.

— Вы сказали, что ехать недолго. — Из толщи ворса высунулся нос Наташи. Облачко пара, качнувшись, тут же растаяло. — Аугуст далеко?

— Дальше Алема вдвое. Я туда редко наведываюсь. Вся жизнь кипит в Алеме. Сейчас на Йольские празднества съедется весь двор. А с ним подтянется и всякая нечисть. Ты от меня не отходи ни на шаг, на рынке-то. И кошель стереги. А лучше, дай мне.

— Не дам, — засмеялась девушка. — Как жулик через меховую накидку руку просунет к кошелю на поясе?

— И не почуешь, — шмыгнул носом. — Как знаешь. Потом не плачь.

Выскочив на тракт, лошади легко несли низкие сани. К городу двигались пешие люди, ёжась от холода и оставляя в воздухе быстро тающие облачка пара от дыхания. Всадники, вздымая облака снежной пыли, спешили на ярмарку или по делам.

Ветер внезапно утих. Снежная позёмка улеглась. Сквозь низкие облака проглянуло скупое зимнее солнце, осветив проступившие вдали окрестные поселения. Никаких городских крепостных стен! Наташа зажмурилась от ослепляющего сияния.

Ульм (прим. авт., Алем) — важнейший город герцогства Швабия. Расположен на перекрёстке важных торговых путей, ведущих в Италию, в точке слияния рек Блау и Иллера с Дунаем. Впервые упоминается в 854 году. Основание города относят к XI столетию.

Чем ближе приближались к городу, тем больше прибавлялось людей и возов на дороге. Возницы покрикивали на волов, подгоняя тех ударами палок. Между повозками сновали крестьяне. Вездесущие лоточники предлагали проезжающим и прохожим свою продукцию в укутанных плотной тканью коробах, преимущественно булочки и пироги. Санные повозки, сопровождаемые криками их кучеров, обгоняя друг друга, скрывались из вида.

Наташа принюхалась. Запаха, присущего большому городу, не чувствовалось. Видимо, ветер относил его в другую сторону, да и мороз замедлял, а то и вовсе останавливал процессы разложения.

Снега заметали город на протяжении недели, но благодаря морозу, ни слякоти, ни грязи не наблюдалось. Вмёрзшая пыль не позволяла скользить подошвам обуви. Снег шапками лежал на крышах, на ветках деревьев, на заборах.

Вид города изнутри мало чем отличался от Страсбурга. Такие же узкие улочки с многочисленными мостами, нависающими над ними фахверковыми домами. Сани пришлось оставить в узком переулке, в длинном ряду таких же.

Наташа, уцепившись в локоть Корбла, ведомая им по лабиринтам улочек, успевала смотреть по сторонам, вверх, поддёргивая накидку и перешагивая, если под ногами оказывалось не что сомнительного происхождения.

По характерному усилившемуся гулу голосов, догадалась — близко шумит ярмарка.

Влившись в ряды покупателей и зевак, они, сопровождаемые Каспаром и двумя стражниками, продвигались вдоль торговых рядов и палаток.

У пфальцграфини от ярких тканей рябило в глазах. Разложенные рулоны с шерстью, связанные цветные ленты на шесте, порхающие в руках суконщика отрезы шёлка, поблёскивающая однотонная ломкая парча.

Глиняная, деревянная, оловянная посуда, медная утварь, сияющая натёртыми боками.

Птичий ряд проскочили быстро. Уши слегка заложило от ора петухов, воркования голубей, крика кур и гогота гусей. Пуще них горланили и нахваливали свой товар продавцы.

Тянуло дымком от мясных рядов. Наряду со свежим мясом здесь торговали разогреваемыми на большущих сковородах пряными колбасками и толстыми пластами жареной грудинки. Предприимчивый лавочник предлагал хлеб и поштучно головки лука и чеснока. Пристроившийся рядом с ним торговец вином и элем, щуря хмельной глаз, зазывал покупателей замысловатыми путаными выражениями своего почтения, обещая райское наслаждение, успевая отгонять настырных собак, сбежавшихся на запах и терпеливо ожидающих подачки.

Оружейный ряд. Сверкали сталью длинные прямые мечи и изогнутые клинки. Изящные кинжалы задерживали взоры покупателей. Рядом с ними скромно лежали кухонные короткие и длинные ножи, каминные принадлежности. Арбалеты, болты, копья, кольчуги и кольчужные чулки…

Едва поспевая за Гоблином, Наташа споткнулась. Перехватило дыхание. В нескольких шагах от неё стоял Ингваз, прицениваясь к широкому охотничьему ножу в ножнах. Не вид мужчины обескровил её лицо. Глаза остановились на кинжале на его поясном ремне, стягивающем полы короткого подбитого волчьим мехом кафтана. Она хорошо знала этот кинжал с чёрным мутным камнем на рукояти. Не так давно держала его в руках. Кинжал Герарда.

— Давай, Умертвие, шевелись… Тьфу, вот привязалось… Лэвари. — Взглянув на неё, Корбл приостановился, участливо приблизив лицо. — Что такое, девонька? Быстро иду?

— Ничего… — Дыхание рваным всхлипом со свистом вырвалось из лёгких. — Сейчас пройдёт. — Болью стянуло горло. Выступили слёзы. От плохого предчувствия потемнело в глазах. Услышала глухое, затихающее:

— Стой-стой… Каспар, держи её…

Сознание вернулось радужной вспышкой вместе со жгучей отрезвляющей болью в носу и подступающей тошнотой. Наташа отвернула голову от раздражающего резкого запаха, рассеянно заморгала, фокусируя взгляд на склонившемся над нею лице.

— Вот, хорошо, дыши, дыши, — повторяли монотонно, настойчиво продираясь через заслон отрешённости.

Перед глазами мелькала седая аккуратно подстриженная курчавая борода.

Глубоко вдохнула, отстраняя от себя руку с узловатыми пальцами, подсовывающими под её нос маленькую ёмкость с уксусом. Девушка поморщилась, окончательно приходя в себя, приподнимаясь, сознавая, что упала в обморок после того, как разум отреагировал на вид оружия Бригахбурга… Что же это было? Почему кинжал, которым так дорожил Герард, оказался на поясе охранника Шамси? В голову назойливо лезли мысли одна страшнее другой. Ярче всех пробивалась самая ужасная — графа убили. За что? Почему он лежал связанным в комнате, снятой арабом? Как он попал туда?

Если бы он представлял для тайного советника опасность, тот бы не оставил пленённого без охраны. Что между ними произошло, если утихомиривать его сиятельство пришлось таким способом? Мужчины не словами, а делами разрешают подобные конфликты.

Она же, оставив мужчину в таком состоянии, лишила его возможности защищаться. Но от кого? Шамси и Герард никогда не были врагами. Если кинжал принадлежал последнему, это не означает, что Брихабург мёртв. К тому же она чувствовала: абассинец — несмотря на стойко сложившийся образ «тёмной лошадки» — не мог причинить графу вреда. Он — один из них. Он — свой. К тому же посланный ею мальчишка развязал изменника. Конечно, всё так и было.

Успокоившись, осмотрелась. Она находилась в небольшом полутёмном помещении, на топчане.

— Как вы себя чувствуете? — Мужчина заглядывал в её лицо. Поддержав под локоть, помог сесть и кому-то кивнул. — Всё в порядке.

— Спасибо, господин Берингар. — Корбл вышел в полосу света, льющегося из смежной комнаты. — Как скоро она сможет идти?

— Скоро, — ушёл от ответа бородач, поспешив на зов посетителя. — Пока пусть немного посидит. Лора готовит для неё ромашковый чай с мёдом.

Берингар. Наташа уже слышала это имя. Да, из уст баронессы. Их лекарь из Хаденхайма. Тряхнула головой, наклоняясь в сторону, заглядывая в приоткрытую дверь. Пахло сыростью, травами, виноградом, чем-то приторно-сладким с примесью дыма и пряностей. Аптека. В Хаденхайме?

— А вы, значит, к сыну пожаловали на празднование? — Гоблин выглянул в дверь, откуда слышался разговор аптекаря с покупателем.

— Да, герр Уц, вот выбрался навестить внуков. Завтра с утра вернусь в Хаденхайм. Нельзя оставлять без присмотра жителей поместья на Йоль. Мало ли…

— Да-да, — согласно закивал Корбл, — нельзя. Можете понадобиться в любое время.

Низкорослая сутулая служанка в надвинутом до бровей чепце и накинутой на плечи шали, шаркая растоптанными чунями, внесла блюдо с кубком парящего напитка.

— Спасибо. — Пфальцграфиня приняла ароматный чай, с жадностью прикладываясь к нему, обжигаясь.

Чёрный агат на рукояти кинжала Бригахбурга снова ослепил взор. Рука дрогнула. Капли янтарной жидкости впитались в ткань платья. Девушка застыла, рассматривая мокрое пятно на подоле так похожее на след ожога на шее Ингваза. Картинка её встречи с ним всплыла перед глазами, раскачиваясь… Отогнала навязчивые мысли: «Всё, хватит заниматься самобичеванием. С Герардом всё в порядке, а кинжал… Да не его это кинжал! Просто похож».

Через нарастающий шум в ушах услышала тихий голос аптекаря:

— … Герр Уц, ваша подопечная не в тяжести? Бледна и вот, в беспамятстве принесли…

Наташа опешила от пристального внимания управляющего. Затрясла головой:

— Нет… Нет… — Не будет же она им рассказывать, что две недели назад ей потребовалась помощь Ребекки, чтобы заполучить материал для гигиенических прокладок.

— Не волнуйтесь, я дам вам успокоительные порошки, — любезно отозвался входящий в камору лекарь.

— Благодарю вас, не нужно. — Допив чай, пфальцграфиня поднялась. Отряхнув платье, поправила меховую накидку. В аптеке жарко не было. — У меня всё есть. А вот леденца я бы у вас купила.

— Зачем тебе леденец? — удивился Корбл. — Мёд лучше.

— Надо, — вымученно улыбнулась девушка. Попытки взять себя в руки не давали нужного результата. Перед глазами то и дело появлялся Ингваз с охотничьим ножом в руках. Думы о Герарде не давали покоя. При первой же возможности она наведёт о нём справки.

Забрав мешочек с сахаром, управляющий направил Наташу к выходу, на ходу обмениваясь любезностями с Берингаром и прощаясь с ним. Посторонился, придержав Умертвие, оберегая от удара распахнувшейся двери, давая возможность войти посетителям, окутанным оседающим снежным облаком.

Мужчина и женщина осматривались, отряхивая свои накидки.

— Снег пошёл, — услышала пфальцграфиня позади себя вздох Гоблина.

Задержала взор на высоком спутнике женщины, сравнивая его с Герардом.

— Вэлэри…

Повернула голову на едва различимый шёпот, прислушиваясь. Показалось?

Женщина, изумлённо уставившись на неё, сняла меховой капюшон:

— Хельга? — Наташа не верила своим глазам, жадно впившись в лицо графини Хильдегард фон Таубе.

— Госпожа Вэлэри! — бросилась та к пфальцграфине, душа её в объятиях. — Я думала, что вы умерли!

— Хельга… — от подступивших слёз Наташа с трудом выталкивала слова из горла. — Я выжила…

Спутник графини с интересом наблюдал за неожиданной яркой встречей, изучая низкорослого угрюмого мужчину, не разделяющего радость своей спутницы.

— Вы совсем не изменились, Вэлэри, — заглядывала в лицо подруги Хельга.

— Это я уже немного поправилась, благодаря господину Корблу, — обернулась к управляющему. — Познакомьтесь — это герр Уц, управляющий поместьем барона фон Фестера из Хаденхайма. Я сейчас проживаю там. А это графиня Хильдегард фон Таубе — моя давнишняя подруга.

Женщина просияла:

— Позвольте представить вам нотара — господина Эриха Фрейта. А это, — уже нотару, с обожанием глядя на Наташу, — пфальцграфиня Вэлэри фон Россен из Штрассбурха.

Корбл, всхрапнув, как споткнувшийся конь, подался вперёд, и, не мигая, впился в лицо Умертвия. Вэлэри… А ведь он именно от неё слышал это имя. Волнение, бессонная ночь, беспокойство за жизнь баронессы, родины… Не мудрено, что он позабыл, как тогда назвалась убогая. Его чёрт попутал, а она не призналась. Пфальцграфиня… И это её тогда искали по всему постоялому двору. А он…

— Господи, Хельга, даже не думала, что встречу вас когда-нибудь. — Девушка ухватилась за её руку, словно боялась, что видение исчезнет.

Исподтишка наблюдала за Гоблином, на лице которого эмоции устроили игру в салочки: недоумение сменилось пониманием, уступив место неодобрительному прищуру глубоко посаженных серых глаз, резко расширившихся от пронзившей догадки, и затихли, прячась в скорбно опустившихся уголках крупных губ.

— А я так плакала, когда ваш отец… Потом вы… — графиня прижала подругу к себе. — Как я благодарна вам за то, что вы сделали для меня! Что же мы здесь стоим? — Подхватилась она. — Вы какими судьбами здесь?

— А вы?..

Мысли материальны. Об этом знают многие. Сколько раз Наташа думала о Хельге, переживая о её дальнейшей судьбе, желая встречи с ней? Феномен случайных встреч в том, что судьба даёт вам подсказку не пройти мимо такой встречи. Посланный вам человек должен сыграть роль в вашей дальнейшей жизни. Либо такую роль в его жизни должны сыграть вы. Возможно, эта встреча принесёт вам новое знакомство, которое станет важным для вас. Пфальцграфиня подняла глаза на Эриха Фрейта.


В таверне недалеко от рыночной площади за большим дубовым столом, покрытым жирными застарелыми пятнами и глубокими царапинами, сидела четвёрка. Женщины, не обращая внимания на своих спутников, оживлённо делились новостями. Если речь заходила о событиях, не желательных для ушей присутствующих мужчин, они многозначительно замолкали, коротко кивая друг другу:

— Не сейчас…

— Да, об этом после…

— Я вас не отпущу, пока вы мне всё не расскажете, — Хельга держала Наташу за руку.

— Долгий разговор будет, — рассмеялась пфальцграфиня, посматривая на хмурого Корбла. — Вот и с герром Уцем предстоит серьёзная беседа.

Тот, тяжело вздохнув, качнул большой головой, продолжая тщательно разжёвывать жёсткое мясо, борясь с желанием швырнуть оковалок в маячившего за стойкой корчмаря в застиранном кале (прим. авт., кале — плотно облегающая голову шапочка типа чепчика).

Нотар Эрих Фрейт — так представила своего спутника графиня, — откинувшись на спинку стула, потягивал эль из высокого оловянного кубка, с интересом поглядывая на зеленоглазую подругу его клиентки, оживлённо перекидывающуюся с ней короткими фразами. Женщинам не хватало уединения, и это было заметно.

— Нам пора, Лэвари, — не стал подстраиваться под новые обстоятельства Корбл. — Ещё предстоит вернуться на ярмарку. Я не всё купил, что хотел. — Взор Умертвия показался ему слишком беспомощным. — Что-то не так? Возможно, ты желаешь остаться с госпожой графиней? Теперь ты не… Я… — Замялся, не зная, как себя вести и о чём говорить.

— Нет-нет, герр Уц, я по-прежнему нуждаюсь в вашей помощи и поддержке. Вы не знаете всего. К тому же я у вас пока ещё работаю. Ведь так? Надеюсь, вы не собираетесь дать мне расчёт сейчас же?.. — Вдохновилась его молчанием: — Я еду с вами.

— А как же я? — вскочила графиня. — Я больше не могу вас потерять. И мы не договорили. Я готова поехать с вами!

— Герр Уц, вы позволите Хельге поехать с нами и стать гостьей в поместье на время Йоля?

— Почему нет, — от неожиданности мужчина замялся, — если госпожа графиня хочет провести праздники в ничем не примечательном поместье в кругу его скучных обитателей.

— Почту за честь, — улыбнулась она.

— Вы позволите сопровождать вас, госпожа графиня? — подал голос нотар.

— Эрих, в этом нет необходимости, но если желаете… — взглянула на Корбла.

— Не стану возражать, — ответил он. — К тому же, как я понял, вы нотар, а у меня есть старое нерешённое дело о праве собственности на часть общинного луга. Мои свитки в полном порядке, но община требует уточнений. Поможете?

— С удовольствием. Если ваши хозяева, герр Уц, не будут против.

— Они не станут вмешиваться.

На удивлённый взор подруги Наташа шепнула:

— Потом объясню.


В поместье возвращались, поменявшись местами в санях: Эрих уступил своё место пфальцграфине, а сам занял её — рядом с управляющим.

Герр Уц, осторожно поинтересовавшись у господина нотара о его семейном положении, и узнав, что тот не обременён брачными обязательствами, оживился, тщательно присматриваясь к нему и выводя на разговор. Молодой человек оказался третьим и младшим сыном в семье графа. Несколько лет назад, повздорив с отцом, оставил родовое гнездо и подался в кандидаты на должность нотара. Являясь свободным человеком и христианином, он успешно сдал экзамены и доказал, что его пять органов чувств работают отлично, он имеет доброе имя и происхождение и не был объявлен вне закона или отлучен от церкви. Владение латынью, усидчивость и способность к делопроизводству укрепили его веру в правильности выбранного жизненного пути, а работа некоторое время в канцелярии, где он снискал авторитет смышлёного и подающего надежды молодого человека, наделила практическими знаниями и нужными связями.

Услуги нотаров были строго таксированы и приносили им большой доход. Клиенты предпочитали платить им, а не доводить дело до суда, избегая полного разорения. Репутация нотаров была высокой, что неудивительно, ведь их капиталом была порядочность.

Да и сам Эрих Фрейт, с виду высокий, интересный молодой человек с умным проницательным взором и отличными манерами мог составить выгодную партию не только для нетитулованной невесты среднего достатка, а и для девы из высшего сословия.

Герр Уц потихоньку вздохнул. От него не ускользнуло, какими глазами его новый знакомый время от времени поглядывал на подругу своей спутницы. И то правда — порозовевшее лицо Умертвия, её искрящиеся счастьем глаза, блуждающая на губах улыбка, то, как она вела беседу в таверне, впечатлили даже такого старого отшельника, как он. Всё же, будучи последовательным в своих действиях, Корбл, озарённый неожиданной мыслью, мечтал о претворении её в жизнь. Встреча с нужным человеком казалась весьма кстати. И не только по делу общинного луга.

Всю обратную дорогу домой управляющий хмурил лоб, обдумывая, как наилучшим образом представить успешному молодому человеку свою малолетнюю сестру?

Зима за высокими стенами неприступного замка, не считаясь с желанием людей, молящих о передышке, уж который день подряд засыпала дороги поместья плотным слоем колючего снега, кружила вьюгой, ревела ветром в каминных трубах, трещала жгучим морозом.

В жарко натопленном зале у огромного камина с полыхающим поленом размером с полдерева, собралась вся семья владельца замка и его гости. Раскрасневшиеся от выпитого вина и эля, раздобревшие от сытной поздней вечери, мужчины поглядывали на оживлённо гомонящих женщин, собравшихся в конце длинного стола у подноса с заморским пирогом, приготовленным пфальцграфиней. Наблюдали, как та, подвинув диковину к себе, длинным ножом разрезала его на части. Высокий и прямоугольный, украшенный ягодами вишни, земляники и брусники из варенья, он смотрелся инородно и величественно среди праздничных блюд, изобиловавших жареным мясом, рыбными и фасолевыми пирогами, протёртыми уваренными отварными овощами, копчёной рыбой и, конечно же, традиционным йольским окороком. Особое место заняли круглый лиственный хлеб и сладкая рисовая каша, похожая на кутью. Яблоки, различное варенье, сладкая выпечка никого не интересовали.

Элли, не выдержав напряжения торжественного момента, пользуясь тем, что все не спускают глаз с торта — так назвала пирог компаньонка баронессы — незаметно мазнула мизинцем у его основания, и, подцепив изрядную порцию сладкого крема, усеянного ореховой посыпкой, поспешно облизала пальчик, блаженно подняв очи к потолку. Кто бы мог подумать, что из масла, яиц и леденца с помощью обычной мутовки можно приготовить такое?!

Глянув в сторону мужской компании, расположившейся у другого конца стола, встретилась глазами с нотаром, потупившись, зарделась, прячась за спину сестры.

Эрих, улыбнувшись краем губ, вздёрнул бровь, чуть наклонив голову, следуя за ней взором.

Сегодня Стрекоза была необычайно хороша. Кукольное личико светилось мягким спокойствием, движения были плавными и грациозными. Сооружённая Наташей причёска в виде французской косы, заплетённой набок и украшенная крупной брошью с жемчугом, придала образу девушки таинственности, нежности и скрытой чувственности. Элли, смущённая, без грамма косметики выглядела слегка наивно и обезоруживающе. Куда пропала непоседливая, обиженная на всех девчонка? Было очевидно, что Эриху девушка приглянулась, причём взаимно.

— Этот с вишенкой я отнесу Эугену. — Оглянулась на мужа Тэрэсия, подставляя серебряную тарелку под кусочек кулинарного изыска. — А вон тем в клеточку Элли угостит господина нотара. — Легонько подтолкнула Стрекозу к столику, уставленному серебряной посудой. — Подай тарелку.

— Да, ему в клеточку как раз подойдёт, — усмехнулась Наташа, сглатывая слюну. Кофейные кремовые дорожки, сделанные с помощью кулька, свёрнутого из листа бумаги, позаимствованного у Эриха, вышли немного толстоватыми. — Пусть всегда помнит, что нужно действовать осмотрительно и воздавать должное Правде, советоваться с Честью, руководствоваться Справедливостью и работать с достоинством. — Перехватила взор молодого человека на Элли. Пришло в голову, что Ирмгарду такая красавица подошла бы больше. Вспомнив о Юфрозине, тяжело вздохнула. Захотелось узнать, как складывается семейная жизнь вице-графа и скоро ли молодая семья наградит его сиятельство наследным внуком. В душе шевельнулось беспокойство. Чёртов Бригахбург! Сколько должно пройти времени, чтобы забыть о нём?

Корбл, терпеливо выслушивал — в сотый раз! — рассказ подвыпившего барона о том, как он в прошлом году на охоте заколол кабана. Поддакивая ему и восторгаясь его смелостью, вполглаза наблюдал за пфальцграфиней. Вот уж кем нужно восторгаться! Два дня назад она, наконец-то, рассказала ему кто она и откуда. Повинилась, что под гнётом обстоятельств вынуждена была назваться вымышленным именем и солгать о том, что родом из Фландрии.

Он выслушал её молча, не перебивая и не торопя, когда она на какое-то время вдруг замолкала, нервно потирая руки и невидящим взором глядя сквозь него. Когда речь идёт о спасении собственной жизни, нужно ли осуждать за ложь? А вот то, что Вэлэри решилась на побег одна, без достаточного количества золота и без надежды на помощь, удивило его, повидавшего всякого в своей жизни.

Как он ни старался узнать, кто вынудил её покинуть своё поместье, женщина, вздыхая, неизменно повторяла:

— Нет, герр Уц, вам не нужно знать его имя. Поверьте, этот человек слишком опасен и может, просто проходя мимо, разрушить жизнь любого.

— Тебя тогда долго искали, — попробовал он зайти с другой стороны. — Весь постоялый двор перевернули, — усмехнулся, вспомнив, как насильно втянул её в камору к родильнице, — а ты находилась рядом. К нам тоже заходили…

— Да, я помню. Меня не узнали. Я сама себя не узнала бы.

— Что же они от тебя хотели? Не покрываю ли я опасную беглянку?

— Нет, я никого не убила и ничего не украла. Меня все почему-то принимают за лекарку, — пожала плечами. — Вот и он решил, что я смогу ему помочь.

— А ты отказалась… Но могла попробовать.

— Я не Господь Бог, герр Корбл. Когда обещают лишить тебя жизни, если ты не сможешь помочь, как думаете, это вдохновляет на то, чтобы попытаться? Да я от страха ничего перед собой, кроме виселицы, не видела!

Мужчина тяжело вздохнул. Мелькнула мысль, что Умертвие рассказала ему не всё. Да и кто он такой, чтобы рассчитывать на её полное доверие?

— Видно, от тебя ждали большего.

— Это самообман. Есть люди, которые в состоянии помочь себе сами. У них безграничная власть и много золота. Не мне вам рассказывать, какие двери оно открывает и какие творит чудеса.

— Даже так? — О том, что «этот человек» принадлежит к знати, усложняло дело. Пфальцграфиня должна находиться в розыске.

— Поэтому вам лучше не знать его имени. Он опасен.

— Не с ним ли связано убийство в таверне тем утром?

— Убийство? — Наташа задумалась. — Ничего не знаю про убийство. Впрочем, он способен на всё и данной ему властью может казнить и миловать любого. Говорю же вам, он опасен. И его слуги под стать ему. Видела одного на ярмарке, потому и плохо стало.

Корбл, соглашаясь, кивнул:

— Как я слышал, убийцу казнили сразу же.

— Без суда и следствия… — не удивилась девушка. — Это он. Его рук дело. И вы удивляетесь, почему я сбежала?

— Понятно, — управляющий вскинул голову. — Только слухи ходили разные, обрастая небылицами. То ли пьяный вельможа убил купца, то ли наоборот — купец зарезал вельможу из-за кувшина вина. Прислуга шепталась, что кто-то кого-то застал с собственной женой. А конюхи вообще заявили, что казнили как раз изменницу-жену. Кровищи на конюшне было по колено… Вот так. На постоялых дворах чего только не бывает. Всё слушать… — Махнул рукой.

Всё же она проболталась даже этого не сознавая. Герр Уц внутренне подобрался. Кем должен быть человек, которому дано право чинить расправу на месте? Ого! Пфальцграфиня сама не понимает, с кем надумала играть в прятки. А он? Прячет беглянку, из-за которой может погибнуть вся его семья! И поди потом докажи, что он не знал, кого приютил. Ладони мужчины покрылись липким потом.

Глава 17

Разрезая торт, Наташа чувствовала на себе взгляд Гоблина. Да, она рассказала ему всё! То, что сочла нужным. Ни больше, ни меньше. А вот что касалось Хельги… Однажды та доверилась ей, и это их сблизило, сделав подругами.

Стоило остаться им наедине, обмен рассказами о жизни вдали друг от друга начался с того момента, как Карл фон Фальгахен увёз пфальцграфиню из поместья.

Пока ехали до Хаденхайма, девушка рассказала графине всё, обходя в повествовании моменты, связанные с Бригахбургом и её попаданством.

— Ваш отец умер на моих руках. — Женщины сидели, обнявшись, утирая слёзы и шмыгая носами, как когда-то в замке фон Россена. Залетавшие под опущенный полог крытых саней редкие снежинки оседали на меховом покрывале, таяли на покрасневших влажных от слёз горячих щеках.

— Он так и не узнал, кто вы. — Наташа промокала платком воспалённые глаза. — Возможно, удалось бы разузнать ещё что-нибудь о вашей семье.

— Вэлэри, Манфред умер в беспамятстве. Несколько раз мне казалось, что он приходил в себя, повторяя ваше имя, другие имена и очень часто ещё одно — Стефания.

— Мама, — всхлипнула девушка.

— Мне не позволили проводить его в последний путь, — продолжала Хельга, крестясь. — Потом я была на могиле вашего отца. Он был хорошим человеком и хотел всё исправить, отменив решение о вашем сочетании с Карлом. К тому же рисунки, сохранённые в сундуке на чердаке, сказали о многом. Ваш отец никогда бы не смог предать друга. То, что он жил в этом поместье и владел им, ни о чём не говорит. Оно досталось ему в дар от его величества. Как известно, королю нельзя отказывать. Я понимаю вашего отца.

— Да, стены этого замка давили на него. Он признался мне в этом. Жизнь в нём не принесла ему счастья. Мне тоже. Вы не поверите — совсем недавно я поняла, что не хочу возвращаться туда. С ним связаны мои не самые лучшие воспоминания. — Наташа замолчала, вздохнув. — А вот герр Штольц, прислуга… К ним я бы вернулась.

— Всё так печально, — согласилась графиня. — Ваша сестра… Кто бы мог подумать… — Шептала она обескуражено. — Её компаньонка — Хенрике — без сомнения замешана во всём этом и ей удалось отвертеться… Верю, что кара Господня настигнет её, как настигла Вилли Хартмана. Такие злодеяния не должны оставаться безнаказанными.

— Что-то я уже не верю в торжество справедливости, — поникла девушка. — Что же дальше с вами произошло?

— Когда я узнала, что и вас похоронили, моему горю не было конца. Тогда я решила уехать из Штрассбурха и начать новую жизнь, как советовали вы, купить дом и имя.

— Купить имя? Вы думаете, что по прошествии стольких лет, кто-то сможет опознать в вас ту маленькую девочку из рода Стесселей? У вас же имя мужа. Вы вдова. Не думаю, что вас ищет племянник умершего супруга. Он вас давно похоронил.

— Да, я выросла и изменилась. Узнать меня невозможно, искать незачем. Бретань далеко. И всё же мне будет намного спокойнее, если я сменю фамилию. Эрих советует принять предложение графа Лотэйра фон Борха стать его женой.

— О-о, — удивилась Наташа, — вы доверились нотару?

— Частично. — Сжала пальцы подруги в поисках поддержки. — Это его работа — помогать тому, кто в этом нуждается. За это неплохо платят.

— У вас поклонник граф? — Улыбнулась девушка, пожав ответно руку Хельги и заглядывая ей в лицо.

— Нет, это сделка. Он даёт мне своё имя. Я ему — безбедную жизнь, а его дочери достойное приданое. Он разорён и находится в крайней нужде. К тому же граф давно вдовствует, немолод и болен. Прямых наследников нет. Кроме дочери были сыновья. Погибли семь лет назад во время военного похода в Италию.

— Странные эти господа, — возмутилась пфальцграфиня. — Имеется столько возможностей — даже с минимальным капиталом — наладить своё дело и процветать. Вместо этого они ищут богатых жён, чтобы продолжать тратить их наследство.

— Ну, здесь граф фон Борх не получит больше положенного. Эрих составит договор так, чтобы исключить давление супруга на меня и ограничит его доступ к моим деньгам. Я куплю дом в Аугусте и мы будем только поддерживать видимость семьи.

— Фиктивный брак, — задумалась Наташа. — А если вы встретите мужчину и полюбите?

Хильдегард опечалилась, опуская глаза:

— Нет, это исключено. В моём сердце место только для одного мужчины. Вы знаете его имя. Помнится, вы говорили, что некая прачка ждёт от него дитя?

— Эрна, — оживилась девушка. — По моим подсчётам, если всё будет хорошо, то она родит в конце марта. Уже скоро.

— Я хочу забрать его.

— У Бригахбурга? Пф-ф… — Наташа шумно выпустила воздух. — Даже не знаю… Они с Бруно были очень дружны и он говорил, что сам воспитает ребёнка, если не найдутся родственники… Да! Родственники! Вы же родственница! Только…

— Понимаю, — поникла графиня. — Опальная родственница и меня могут…

— Нет… — пфальцграфиня замялась. — Граф Бригахбург не станет вас сдавать властям…

— Я заплачу ему.

— Не думаю, что он согласится взять деньги. Вы должны быть убедительны. Если он решит, что ребёнку с вами будет лучше, думаю, не станет препятствовать и отдаст его. Только меня волнует его мать. Эрна тоже любила Бруно. Вы сможете отнять у неё ребёнка?

— Господи, как я люблю вас! — Хельга прижалась к Наташе. — Вы такая же честная и благородная, как ваш отец и дороже вас у меня никого нет. Посмотрим на эту Эрну и всё решим на месте. Непонятно только одно: почему вы не вместе с графом Бригахбургом?

— Я не хочу говорить о нём… И не хочу больше о нём никогда слышать… — Участившееся дыхание выдало волнение. Каждое упоминание о Герарде по-прежнему приносило боль. — Мы расстались.

— Жаль, — графиня качнула головой. — Очень жаль…

— Он изменник.

— Граф? Изменник? Когда я видела его в последний раз, он был очень взволнован и полон решимости догнать вас и всё прояснить.

— Он догнал…

Наташа, вздохнув, решила, что пора рассказать и эту часть истории вплоть до происшествия в таверне…

— Почему вы оставили графа фон Бригахбурга связанным? Почему не выслушали? — укоризненно качала головой Хельга.

— Что сделано, то сделано, — выдохнула пфальцграфиня. — Теперь я вижу, что совершила ошибку и мне от этого не по себе. Тогда у меня даже не возникло желания развязать его. Представьте, вы находите пленённым мужчину, с которым у вас были отношения, и он можно сказать на ваших глазах прелюбодействовал! — Снова вспыхнуло негодование. Девушка чувствовала, что заводится. — Он кем-то за что-то связан и с кляпом во рту! Может, его связал муж той… С кем он… Ну и пусть лежит дальше. Заслужил! К тому же я всё равно послала мальчишку развязать его.

— Странно всё это, — графиня устало провела ладонью по лицу. — Он граф. Кто его посмел связать и оставить в таком состоянии? И этот Шамси Лемма…

— Ай! Не хочу больше о нём ничего слышать! — вспылила Наташа — Бабник!

— Как вы сказали?

— Ну, это тот, кто любит всех женщин подряд.

— Нет, Бригахбург не такой. Вам нужно встретиться и поговорить.

— Не буду я с ним встречаться! — Возмущение зашкалило. — Что-то сам он не торопится объясниться со мной, не ищет меня.

— Конечно, это же не вы бросили его в беде, сменили имя и уехали в неизвестном направлении.

Пфальцграфиня задумалась. Хельге удалось заронить зерно сомнения в её душу.

* * *

Корбл стоял у окна, заложив руки за спину. Повисшую тишину нарушал дувший за окном зимний ветер, поскрипывая неплотно пригнанными ставнями. Единственный звук, сопровождавший его мысли. Присутствующие женщины — пфальцграфиня и её подруга — серыми мышками сидели у стола, не смея шелохнуться.

Да, Умертвие ему проболталась, что «тот человек» данной ему властью может казнить или помиловать любого, и мужчина, не зная его имени, интуитивно боялся. Не за себя. За тех, кого любил. За свою семью, ставшую ему опорой в этой жизни, его светом и его смыслом. Но он так и не понял, от кого скрывается Вэлэри, до сих пор оставаясь нанятой им компаньонкой для Тэрэсии. Пусть и пфальцграфиня. Мало их, разорившихся, лишившихся родных и крова, ищут работу и приюта в чужих семьях? Выживают, как могут. Взяв её по прихоти баронессы, он не нарушил закона.

Герр Уц, успокоившись и поразмыслив, пришёл к выводу: что говорит женщина и о чём не договаривает, может оказаться обычной любовной интрижкой, закончившейся побегом содержанки от надоевшего любовника. Стоит ли придавать большое значение её болтовне? Забот и без этого хватает.

— Как тебе удалось сбежать? — обернулся он к столу, уставившись на Наташу.

— Вообще-то, я не сбегала, — выпрямилась она. — Так вышло. Попросила стражника принести воды, а сама пошла в нужник. На обратном пути вы меня затолкнули к себе. Ну, я и подключилась к родам.

— Я принял тебя за прислугу. — Заметил, как Умертвие качнулась на стуле и коротко вздохнула. Видела бы она себя со стороны в тот день. — Хочешь вернуться в своё поместье? Я бы поостерёгся. Нужно выждать. Пусть пройдёт время. Оно научит, что делать.

Пфальцграфиня тряхнула головой, словно решившись произнести вслух то, о чём думала не раз:

— Знаю. Именно там меня будут искать в первую очередь. Мне не простят бегство. Хотя непонятно, почему я ощущаю себя преступницей и беглянкой? Это меня бросили, забрав часть моих вещей и золото. Меня не охраняли, как до этого. Герр Корбл, вы же помните, у соседней двери всё время стоял охранник. А потом — раз! — и пропал. Я стала никому не нужна. Осталась с копейками в кошеле. Именно поэтому и нанялась к вам на работу, чтобы заработать на обратную дорогу и вернуться домой, считая себя свободной. Но, как оказалось, меня искали. Ничего не понимаю.

— Пфальцграфиня на работу… — задумчиво произнёс он. — За поместьем большой долг?

— Да, — опустила глаза Наташа, — большой.

Перед отъездом она рассчиталась с самыми агрессивными и требовательными поставщиками. Чтобы не докучали герру Штольцу.

— Надо признать, у тебя хорошо получилось… работать. Не каждая сиятельная особа пойдёт на такое. Иной женщине легче согласиться… — не договорил, шагнув к ней. — Тебя оставили… Там, в таверне. Ничего, что я на «ты»? Не могу сосредоточиться…

— Ничего, — кивнула она.

— Тебя оставили на время, потому что были уверены, что ты никуда не денешься. Именно без денег и тех вещей, которых ты не досчиталась. Видимо, важных для тебя. Кто ж знал, что ты… — Снова замолчал. Ускользала какая-то важная мысль, путая ход рассуждений.

— Денешься, — подсказала Хельга.

— Да, денешься… Останешься здесь, у нас. — Подвёл черту Корбл. — Будешь служить дальше. Прятаться не будем. Найдут — так тому и быть. Бегать — не дело.

— Нет, она поедет со мной в Аугуст. — Голос графини прозвучал неожиданно громко и уверенно. — Побыла у вас компаньонкой, хватит. Я ей не позволю работать. Я перед ней в неоплатном долгу. А эти… Пусть попробуют найти. Вы ведь не направите ищеек по нашему следу, герр Уц? — С беспокойством заглянула в его лицо.

Нет, он не направит. Жизнь научила его поступать по совести. Чтобы потом не стыдиться своих поступков, не винить себя и не жалеть о случившемся.

— Что я могу сказать, если женщина получила более выгодное предложение и решила покинуть прежнее место? Куда отбыла? Возможно, домой во Фландрию. Господин барон знает, что она родом оттуда. Тэрэсия тоже. Все знают…


Все и знали.

Второй торт, больше и с цветочным рисунком — заметно кривым, поскольку его рисовала Элли — удивлял работников поместья, празднующих Йоль в кухне. Все дела были заброшены.

Начиная с того момента, как компаньонка баронессы повязала передник и стала у стола, потребовав муку, яйца, масло и другие продукты, а рядом с ней пристроилась Стрекоза, женщины только и делали, что неотрывно следили за ними. Поставив в печь выпекаться коржи, Лэвари, поручив Уши толочь в ступе леденец, поставила двух подсобниц с мутовкой у глубокой миски и вежливо выговорила:

— Будете мешать яйца с леденцовой пудрой, — кивнула на Конопатую. — Сейчас приготовим водяную баню. — В абсолютной тишине с помощью непривычно молчаливой Ханны, пристроила миску над котлом с горячей водой… — Хватит мешать. Теперь это ставим на стол. Взбивать будете по очереди. — На недоумённый взор работниц, пояснила: — Нужно непрерывно работать мутовкой… Да, вот так. Я скажу, когда хватит.

Вечно голодный Томас, позабыв о куске свежей рыбы на своей дощечке, усевшись на скамью, дёргая усами и поводя носом, с интересом наблюдал за быстро двигающейся лопаточкой в руках фрейлейн Лэвари.

И начались чудеса… Когда в миске появилось плотное пышное облако крема «Гляссе» — как назвала вкуснятину пфальцграфиня, дав всем присутствующим попробовать, — подоспели коржи, в последствии пропитанные вишнёвым сиропом, и из-под рук женщины появилось чудо под названием «Торт». Элли, жуя орешки, всплеснув руками, раскатала кулёк из дорогущего листа бумаги с остатками кофейного крема:

— Хочу такое каждый день! — Хоть участие в процессе украшения торта совсем обессилило девушку, она была полна энтузиазма.

— Нельзя, — улыбнулась Наташа. — Этот десерт хорош тем, что он готовится только в торжественных случаях и поэтому так желанен. Это мой подарок всем вам на Йоль. Назовём торт — «Праздничный». — Отставила большой поднос в сторону: — Это вам, — глянула на работниц, — а это вам, — подвинула меньший Стрекозе.

По кухне прокатился восторженный рокот.


Полыхающее жаром полено, подобное горящему в господской зале, освещало довольные хмельные лица челяди. Наполовину съеденный Йольский запечённый ароматный окорок, жареные на вертеле цыплячьи тушки, отварные яйца, холодные куски плотной пшеничной каши, квашеная капуста и кислые огурцы, тушёная фасоль с домашней колбасой, сыры, печёные медовые яблоки, сладкие пироги… Стол ломился от яств и кувшинов с вином и элем. Всеми любимые и уважаемые хозяева поместья не скупились на угощение и поминались только добрым словом.

— Эй, Каспар, ну-ка подлей вина, — Ханна заглядывала в пустой кубок. — Хватит глазеть на иноземный пирог.

— А чего не посмотреть? — довольно отозвался тот, дотянувшись до кувшина. Сунув в него нос, почесал голову. — Надо бы долить. Это вы, бабы, до сладостей охочи. Что по мне, так лучше кубка доброго эля ничего нет.

— Ага, а тебе бы только нос захмелить, — поддакнула конопатая Уши. — Смотри, когда-нибудь без нюхалки останешься. Небось, забыл, как на прошлый Йоль чуть не отморозил его? Запамятовал, как в сугробе заснул спьяну?

— Да не спал я! — встрепенулся Каспар, дёрнув взъерошенной бородой. — Просто прилёг отдохнуть.

— Ага, звёзды посчитать, — не унималась Конопатая. — Казначей!

— И не пьян я был, а так, — смущённо буркнул старик, отводя глаза от хихикающих женщин, — вам, бабам, лишь бы понасмехаться. Может, это немочь у меня такая…

— Какая такая? — прыснула повариха.

— Редкая, — серьёзно произнёс мужчина. — Стоит чуток выпить, как не могу остановиться. Затягивает, проклятая. Раньше эта моя болезнь на баб распространялась, а сейчас на вино перетекла. Лечить надо. — И полушёпотом добавил: — Может, наша лекарка-пфальца поможет?

— Сковородка тебе поможет, — показала кулак Ханна.

— Иэх… — укоризненно качнул головой Каспар. — И ты туда же. Лучше возьми нож да дай отведать старому служке кусочек заморского пирога-тота, приготовленного знатными белыми ручками. Когда ещё доведётся? Если он так же хорош, как она…

— О, старого мухомора на сладкое потянуло?! — Подхватилась стряпуха. — Что, пришлая понравилась? Думаешь, приедет твой сын и ты его и её…

Старик молча махнул рукой, направляясь к бочке с вином, у которой собрались мужики. Знал, начинаются откровенные бабские разговоры, которых он терпеть не мог.

— Давно бы так, — хлопали его по спине мужчины, наполняя кубки. — Этих баб слушать — ночь не спать да беложилье мотать.

— Вон, они уже компаньонку хозяйскую обмывают…

— …А что? — вмешалась подсобница. — Неважно, что бедная, такая как мы… Зато из господ.

— Как мы? Вы что, бабы, нам до неё не дотянуться. Видали, что она умеет. То-от, — произнесла с благоговением.

— Трот, гусыня ты глупая, — хихикнули рядом. — Трот «Глюси».

— Нет, «Глюсь» было вот это, — Уши ткнула пальцем в крем. — А трот назвался «Праздничным», значит, Йольским.

— Разве не «Дрисет»? — робко отозвалась, сидящая рядом с мамкой кареглазая девчушка.

— Нет, дочка, «Дрисет» — это то, что часто нельзя, — погладила малышку по голове.

— Ханна, и ты уступишь Витора пришлой?

— Он и не глянет на тебя больше.

— Надо тебе его «Глюсёй» накормить, — смеялись женщины, толкая в бока раскрасневшуюся Ханну, сердито поглядывающую на них.

— А вот накормлю я вас завтра прокисшим супом! — не выдержала она. — Тогда посмотрим.

— Ничего вы не понимаете. Я слышала, как хозяйка говорила, что её компаньонка пьёт по утрам пахучее чёрное горячее варево. Что за варево? Чё-ёрное-е…

— А эта, что с ней прикатила, не отходит от неё да всё лащится. С чего бы?

— И молодой нотар на госпожу Элли заглядывается. Дела…

— А помните, кто-то сказал, что она может морок навести? На нашего Корбла и навела. Ребекка, куда ты смотришь?

— Да уймитесь вы, сороки. Недаром говорят: две бабы — базар, три — ярмарка.

— А у нас что?

— Йоль у нас! Гэй, гэй, Йоль… — затянули весёлую песню.

Наливайте глубокие кубки вина,

Вновь приходит к нам праздник весёлый,

Человек ты, иль Бог или тролль,

Все сердца волнует Йоль.

И что будет с тобой, и что будет с тобой,

То решается в Йоль…

Застучали кубки, загомонили женщины, смеясь, радуясь, что встречают праздник в тепле и сытости, в кругу близких и детей, снующих без устали по кухне, горящими глазами поглядывая на чудо-пирог, хрустя сочными краснобокими яблоками, закусывая медовыми пряниками да сладкими творожными пирогами с ягодными начинками.

* * *

Чудесный день! Солнышко светило, бликуя на белоснежных шапках островерхих крыш замка и пологих уступах крепостных стен. Лёгкий морозец. Выметенный двор. Нетерпеливо переминающиеся с ноги на ногу кони, запряжённые в сани. Скользкая подошва кожаных сапожек. Мир вздрогнул, собираясь перевернуться.

— Осторожнее, госпожа Вэлэри.

Крепкая рука нотара ухватила её под локоть, удерживая от падения. На неожиданную помощь ответила улыбкой:

— Спасибо, Эрих.

— Здесь простимся, — поравнялся с ними Корбл. — Стрекоза, запахнись. — Не дожидаясь реакции на слова, стянул полы меховой накидки на груди Элли.

— Я буду скучать, — обняла она Наташу. — Вы ведь навестите нас весной, как обещали? А ещё обещали научить меня…

— Навестит и научит, — прервал словесный поток сестры Уц, обращаясь к нотару: — Значит, жду вас через две недели с бумагами по общинному лугу. А могу и сам приехать в Аугуст. Заодно и гляну, как сиятельные госпожи устроились. — Метнул взор на графиню, забирающуюся в сани. Вздохнул. Как некстати она появилась.

— Корзину… Корзину со снедью возьмите, — суетилась Ребекка.

— Я приеду, как договорились, господин управляющий. — Эрих прощался с Элли, целуя её руки и едва слышно прошептал: — До встречи, моя прелесть.

Стрекоза вспыхнула, сдерживая порыв броситься мужчине на шею и не отпускать. Сердечко зашлось в радостной сладкой истоме. Прикосновения тёплых рук нотара вызвали непонятные ощущения, когда в душе цветёт весна и хочется плакать от счастья.

— Герр Корбл, спасибо вам за всё. Простите, если что не так. — Наташа обняла мужчину, прижалась к нему, почувствовав тяжёлые крупные ладони на своих плечах и успокаивающие поглаживания по спине. Стало тепло и спокойно. Так делал папка — тот, другой, — когда она, напроказничав, искала утешения в его объятиях. Знала, поймёт и простит.

— Эх ты, Умертвие… Езжайте с Богом. — Засопел, отворачивая голову, встречаясь взором с Ребеккой. Улыбнулся ей.

Сани, сопровождаемые четвёркой всадников, выехали за ворота. Подняв облачко сухой морозной снежной пыли, проскрипели по узкому навесному мосту, спугнув двух крупных ворон на ели, с недовольным карканьем перелетевших на соседнее дерево. Скрылись за поворотом, унося пфальцграфиню в неизвестное тревожное завтра.

Глава 18

Посмотрев несколько вариантов, подобранных Эрихом, подруги остановили выбор на небольшом трёхэтажном доме, из окон которого хорошо просматривались низкие башни королевской резиденции, расположенной на природном уступе, её черепичные скаты крыш, трубы и флюгера.

Заметив интерес женщин, обозревающих зимний городской пейзаж, молодой человек пояснил:

— Весь двор собирается здесь на Йоль и его величество часто наведывается сюда летом.

— Плохо, что не продаётся домик рядом. Я бы купила, — вздохнула Наташа. Цены на недвижимость хоть и были немалые, но имеющегося у неё золота хватило бы на приобретение маленького домика, а также можно было подумать о преумножении оставшегося состояния. Раз нет возможности в ближайшее время вернуться в своё поместье, не сидеть же сложив руки? — Мы с Хельгой ходили бы друг к другу в гости.

— Хорошо, что такого варианта нет, — возразил нотар, улыбаясь. — В случае пожара — тьфу-тьфу! — выгорит вся улица. А так одна приютит другую.

Женщины переглянулись.

Располагаясь на пересечении важных торговых путей и на трёх реках, Аугуст считался крупным городом. Здесь кипела торговля. Речная пристань с примыкающей к ней улицей, занятой складскими помещениями, являлась не только перевалочной базой, но и источником поставки в город продовольствия и других товаров. Высокая дозорная башня и прилегающая к ней огромная рыночная площадь, так же служившая местом для проведения праздников и народных гуляний, да две церкви — вот и все достопримечательности древнего города. Узкие улицы с мостиками через многочисленные ручьи, деревянные фахверковые дома, крытые соломой и дранкой, лепившиеся друг к другу, в самом деле представляли опасность в случае возникновения пожара. По черепичным крышам безошибочно угадывались особняки богатых горожан, а обнесённые каменным забором небольшие приусадебные участки не давали возможности заглянуть во двор.

Покупка дома для Хельги в зимнее время оказалась не такой уж плохой идеей, как поначалу подумалось Наташе. Существенная скидка в цене сыграла решающую роль. Также Хильдегард не хотела жить до весны в поместье своего мужа графа Лотэйра фон Борха. Свадебная церемония состоялась в доме жениха в присутствии нотара и священника, ограничившись подписанием брачного соглашения обеими сторонами и обмена кольцами. Графиня, несмотря на бедность графа, получила на безымянный пальчик громоздкое золотое фамильное кольцо с сапфиром.

Поместье выглядело плачевно. То, что увидела пфальцграфиня, совсем не удивило.

Жених произвёл на неё двоякое впечатление. Высокий, прямой и седовласый, с орлиным носом и горделивой посадкой головы, с плотно сжатыми тонкими губами — всё говорило о жёсткой и властной натуре. И только блёклые слезящиеся глаза с выражением усталости и отрешённости выдавали состояние его души, наполненной болью. Человек, которого подкосили потеря сыновей и жизненные трудности. «Сломался», — поставила диагноз Наташа, проникнувшись к нему неожиданной жалостью. Когда-то внешне довольно привлекательный и, вероятно, проведший бурную молодость, полную любовных побед и уверенности, что весь мир у его ног, он оказался не готов к жестоким ударам судьбы, и сейчас искал опоры в близких, не находя её.

Под стать ему оказалась и его дочь Одилия: ничем не примечательная крупная бледнолицая блондинка лет двадцати, с чётко очерченным ртом и тревожным выражением глаз, нервно потирающая ладонью запястье другой руки.

— Моя вдовствующая сестра баронесса Махтилдис фон Винсенз, — представил граф женщину средних лет, внешне очень похожую на него. На немой вопрос Хельги посчитал нужным пояснить: — Поскольку теперь моей дочери потребуется компаньонка для выхода в свет, я счёл необходимым вызвать её из Франконии (прим. авт., Франкония — область на юго-востоке Германии).

Как и её брат, высокая и сухопарая, с застывшим ледяным взглядом и маской горделивой надменности на невыразительном, некогда красивом лице, в головном уборе, напоминающем нечто среднее между чепчиком и шляпкой, она показалась девушке похожей на престарелую Снежную Королеву из одноимённой сказки.

В отличие от брата, баронесса медленно и — как показалось пфальцграфине — предвзято просканировала острым взором невесту и её подругу, проигнорировав присутствие Эриха. Казалось, что это не её брат с племянницей нуждаются в помощи, а они оказывают милость двум женщинам, оказавшимся в затруднительном положении.

— Не нравится мне эта Мах… Матильда, — шепнула Наташа, упростив имя женщины, которая, обозрев Хельгу и потеряв к ней интерес, выбрала пфальцграфиню для особо тщательного исследования.

— Мы здесь не задержимся, — вздохнула графиня, осторожно оглядываясь, не подслушивают ли их. — Условности соблюдены. Отобедаем и вернёмся в Аугуст. Предстоит продумать, где какие покои разместить в доме, найти людей для ремонта, поставщика мебели.

— Люблю благоустраиваться, — улыбнулась Наташа. — Тебе нужен помощник по хозяйству. Роль экономки — пока решу свои финансовые вопросы — беру на себя. А вот когда весной куплю домик за городом…

— Фин… вопросы? — подняла бровь Хельга.

— Пока не свяжусь с друзьями в поместье и не заберу оттуда золото, — кивнула девушка, попутно подумав, что было бы неплохо вывезти Фиону и Гензеля. Руди тоже ой как пригодился бы.

— Я уже говорила тебе, что половина моего состояния — твоя, — фыркнула графиня. — Отказ не принимается.

— Я могу принять половину, но при одном условии: если вместе начнём какое-нибудь дело, и доход будем делить поровну.

— Позвольте вмешаться, — Эрих, до этого стоявший у горящего камина и рассматривающий закопчённый потрескавшийся козырёк над ним, подошёл ближе, понижая голос до шёпота. — Невольно услышал ваш разговор. Вы сказали: домик за городом? — В упор посмотрел на Наташу. — Не советую выезжать за пределы городских стен, если вы не собираетесь приобретать поместье.

— Поместье? Нет, — качнула головой пфальцграфиня. — Его содержание, как и покупка, обойдётся слишком дорого. Мне ещё долги за «виллу Россен» отдавать.

— Вы высказали мысль об открытии какого-нибудь дела. Вы что-то конкретное имеете в виду? Мы могли бы это обсудить.

— Есть соображения на этот счёт. Поговорим по приезду в Аугуст.

Услышав приглашение на праздничную трапезу, спонсированную невестой, все проследовали в обеденный зал.

* * *

Февраль выдался слякотным. Ночной мороз не вымораживал застывшее наледью снежное месиво, к полудню расползавшееся рыхлой массой, порой скрывающей под собой глубокие рытвины, наполненные ледяной водой.

Конные сани пришлось сменить на двухместную карету, за которой верхом на коне следовал Эрих Фрейт.

Предстояло подобрать здание, максимально подходящее для открытия гостиницы для обеспеченных господ, сделать его перепланировку, обеспечить удобной кухней, прачечной, подсобными помещениями и комнатами для прислуги, конюшней, складами и многим другим. Имея на примете недалеко от пристани большой дом с мощёным двором, Наташа, не слушая Хельгу, которую всё устраивало, хотела просмотреть оставшиеся варианты и сделать окончательный выбор. А он был не из лёгких.


Девушка потратила почти месяц для составления бизнес-плана, извела массу бумаги на сложные многоступенчатые расчёты, скрепляя их в книгу, провела бессонные ночи, анализируя и перепроверяя полученные результаты, желая оградить себя от всевозможных рисков и ошибок, на которые она не имела права. Речь шла о вложении её капитала и Хельги.

Нотар, за это время ставший им другом, всю работу по документальному оформлению гостиницы-таверны взял на себя, ведя переговоры и подготавливая почву, знакомясь с нужными людьми и устанавливая связи.

— Господи, и здесь нужно давать взятки? — возмущалась Наташа, слушая очередной рассказ Эриха о его хождениях по мукам.

— Что значит «и здесь»? — заинтересовался он. — Всем известно, что без этого дело не сдвинется с места.

— Не подмажешь — не поедешь, — вздохнула она, мысленно включая в список новую статью расходов.

— Этого мало, — продолжал он. — Управитель хочет процент с прибыли.

— Кто бы сомневался, — огрызнулась пфальцграфиня. — Но он хоть обеспечит нам «крышу»?

— Не понял, — поднял брови Эрих, всматриваясь в девушку.

— Защита от посягательств. Со всех сторон.

— Покровительство, — уточнил он. — Да, с этим всё в порядке.

За прошедший месяц молодой человек через каждые десять дней отбывал в поместье барона фон Фестера, то ли помогать управляющему в земельном споре, то ли повидаться с его младшей сестрой Элли. По возвращении он не делился о ведении дел с управляющим, зато сдержанно, с изрядной долей плохо скрытого интереса рассказывал о том, как Стрекоза угощала его саморучно приготовленным блюдом, с гордым названием «Торт», покрытым похожей на снежный сугроб огромной цветной сладкой шапкой из крема «Гляссе».

Герр Корбл тоже не забыл об Умертвии, неожиданно нагрянув в дом Хельги с полной корзиной гостинцев от баронессы и Ребекки. Из-за его спины, расставив руки в стороны, с восторженным возгласом: «Как же я скучала!» — выскочила Элли, повиснув на шее Наташи.

Уц, пока графиня, взяв под опеку Стрекозу, ни на минуту не оставляя её наедине с нотаром, всюду следовала за ними, внимательно выслушав пфальцграфиню о её задумке, озадаченно глядя на сшитый бумажный блок, подивился:

— Пока я не очень знаком с арабским счётом, — чесал голову. — Но вижу здесь всё серьёзно. Чем смогу — помогу. Нужен управляющий? Есть на примете честный и толковый человек.

Они проговорили до полуночи. Наташа, вдохновлённая и подбодренная мужчиной, уснула почти счастливой.


Оставалось исследовать последнюю, восточную часть Аугуста. Переехав через очередной мостик, карета, качнувшись, остановилась. Хельга, приподняв кожаный занавес, выглянула наружу.

— Кажется, заблудились, — повернулась она к подруге.

Наташа, решив размяться, вышла из «сундука». Предстояло осмотреть — последний на сегодня — третий дом. Эрих, проехав вперёд, не соскакивая с коня, склонившись, о чём-то расспрашивал прохожего.

Улица, усаженная старыми тополями, следуя вдоль каменного забора, поворачивала вправо. Здесь не было привычной скученности разномастных и разновеликих домиков с нависающими крышами, как в центре. И дышалось здесь легче. Тяжёлые запахи большого города относило в сторону круглогодично дующими ветрами с нижних предгорий Альп.

За каменными заборами — подобными этому — виднелись черепичные крыши усадеб состоятельных горожан. «Средневековая Рублёвка», — привстала девушка на цыпочки, пытаясь рассмотреть выглядывающую над верхом забора островерхую крышу беседки, увитую голым лианоподобным стволом растения. Взор наткнулся на виднеющиеся вдали за густыми посадками высоких деревьев башни дворца. Оглянувшись на Хельгу, вышедшую следом, удивилась:

— Это тот самый дворец, который виден из окон твоего дома?

— Палатинат? Похоже на то, — осматривалась графиня. — Только с противоположной стороны уступа.

Наташа изучала каменную кладку стены, не понимая, почему заныло сердце и неясные образы, всплывая перед глазами, поспешно таяли. Она направилась вдоль ограждения, ускоряя шаг, не слыша, как её окликает Хильдегард.

Неожиданно улица кончилась, упершись в массивные деревянные ворота с коваными узорчатыми металлическими накладками. Сбоку маленькая калитка со смотровым зарешеченным окошком. Услышав за спиной шум, девушка обернулась. Подъехавший на коне Эрих с беспокойством уставился на неё:

— Что-то случилось? Я звал тебя, — опустил глаза на её ноги.

Пфальцграфиня стояла в луже. Низ накидки, как и платья, напитался водой. Не отреагировав на пронзивший тело холод, она задумчиво сказала:

— Я знаю, что за этими воротами.

— Дом, — кивнул мужчина, соскакивая с лошади.

— Дом, в котором я когда-то жила. — Толкнула калитку. Заперто. — Я помню рисунок на воротах. — Не спускала глаз с окошка. — Мне нужно попасть туда. — Снова толкнула дверцу.

Наверное, она выглядела странно. Эрих, заглянув в её глаза и взяв под руку, потянул за собой:

— Ты промочила ноги, Вэлэри. Мы возвращаемся. Если хочешь посмотреть… Не сегодня.

— Ты не понимаешь, это дом моей семьи. Я хочу туда войти.

— Я понял. — Мягко направлял девушку к карете. — Я всё разузнаю о хозяевах и подумаю, что можно сделать.

Наташа словно очнулась:

— Да, теперь это чужой дом. — Тряхнула головой. — Нам нужно посмотреть следующий. Третий.

— Мы немного заплутали. Свернули не там. Завтра… Всё завтра. А сейчас возвращаемся.

Ночь принесла бессонницу и головную боль. Пфальцграфиня ворочалась на пуховых перинах, сбивая под собой простыню и терзая подушку, постанывая от бессилия перед плотной занавесью запрета — словно наложенного кем-то — на воспоминания. Да и чему удивляться? Ей тогда было четыре года. А так хотелось вспомнить! Хоть что-то. Мизер. Окунуться в секундную вспышку прежней жизни. И когда перед воспалённым взором всплыло очертание большого коттеджа, утопающего в меркнущей тёмной зелени, разбавленной яркими мазками августовских цветов, она не знала плод ли это уставшего сознания или приоткрылась завеса выпавшей из её жизни частицы прошлого. Под ногами мелькали широкие каменные плиты садовой дорожки, ведущей к чёрному ходу.

Дом…

Он не впустил её внутрь, закрыв свои глаза-окна тяжёлыми ставнями, оставив на узком крыльце перед запертой облезлой дверью, покрытой внизу бурым скользким налётом плесени.


Поздний зимний рассвет не спешил разгонять сумрак комнаты. Уставившись на низко свисающий полог, Наташа вздохнула: как только ей удастся проникнуть в родовое гнездо, её мучения закончатся. Почему душа так рвалась переступить порог — теперь уже чужого — жилища? Так ли уж важны детские воспоминания? Быть может, именно там она узнает нечто такое, что перевернёт её жизнь?

* * *

— Да-да, — на вопросительный нетерпеливый взор девушки, поспешно ответил Эрих, — мне удалось связаться с хозяевами дома. Сегодня после полудня они примут тебя.

— Что ты им сказал?

— Что с ними хочет встретиться женщина, которая когда-то жила в их доме. Разве не так? — насторожился он.

— Всё верно. Я только посмотрю и уйду. — Чувствовала нарастающее волнение. Будто от визита в коттедж зависела её судьба.

— Перед этим осмотрим последний вариант для таверны. На соседней улице. Правда, от центра далековато, но там значительно тише и уютнее.

— И воздух чище, — неожиданно согласилась Наташа. — Останется придумать название.

Хотелось заиметь таверну именно в этой части города. Почему? Да кто его знает! «Рублёвка» рядом!

— Название? — подключилась Хельга, перебирающая на столе образцы ткани, не понимая, зачем подруга настаивает на украшении окон полотнами. Да ещё в тон подушечек на скамьях и креслах, пологов над ложами. Слишком затратно. — Зачем название?

— Чтобы все спрашивали, как найти таверну «Пять звёзд», — напыщенно произнесла пфальцграфиня. — Её все должны знать.

— Почему «Пять звёзд»? — Эрих следил за руками графини, думая о своём.

— Это категория гостиницы. Её статус. — Она загибала пальцы, помахивая рукой. — Это чистота, комфорт, отменная кухня, санитарные удобства в каждом номере, напольные вешалки для одежды и местом для багажа. — Заметив, что её внимательно слушают, закончила: — Зерцала, тапочки и халаты, — добила онемевших слушателей с вытянутыми лицами.

— Где ты такое видела? — отмерла Хельга.

— Тапочки? — отозвался нотар.

— Мы разоримся, — стенала графиня.

— Халаты? — недоумевал Эрих.

— Электрическая розетка в номер и радиоприёмник с телевизором, — нервно рассмеялась Наташа, промокая кончиками пальцев выступившие слезинки. — И, конечно, минибар. Всё включено!

— Мини… что?! — в один голос прокричали графиня и нотар.

— Интернет! — Слова, слетающие с губ, когда-то такие привычные и земные, теперь звучали… иномирно, вызывая настороженность.

— Всевышний! На каком языке она говорит? — подняла взор к потолку Хильдегард.

— Похоже на бранные слова, — вздохнул мужчина, отмечая озорной блеск в глазах пфальцграфини.

Она, запрокинув голову, заразительно смеялась, раскачивая в руках тонкий длинный шест с крошечным колокольчиком на конце — гасильник, изготовленный по её заказу, — перед этим демонстрируя, как тушить свечи, изготовленные собственноручно и помещённые высоко на стене в трёхрогом экспериментальном держателе, пока заменившем настенный подсвечник.

— Это бизнес, — вздохнула девушка, успокаиваясь, поглядывая на увеличивающуюся в объёме «бухгалтерскую книгу». — Мне нужны счёты.

Эрих, закашлявшись, похлопал себя по груди:

— Нам пора. — Женщина часто настораживала его не только слетающими с её уст непонятными словами, но и тем, какое влияние оказывала на окружающих. Ей ничего не стоило привлечь к себе внимание лишь поворотом головы или вскользь брошенным взором. Было в её глазах что-то манящее, опасное, неподдающееся описанию, заставляющее его держаться от неё на расстоянии.

* * *

Последний дом как нельзя лучше подходил на роль таверны, и его владельцы постарались придать ему товарный вид. Здесь было всё: уложенный камнем просторный двор, огороженный высоким забором; конюшня на два десятка лошадей и колодец с поилкой; подсобные помещения и чудный ухоженный садик с вьющимися растениями, где в летнее время можно было поставить столики для отдыха и общения.

Двухэтажный, с маленькими каморами для прислуги на чердаке и чёрным ходом, он нуждался в минимальной перестройке. Серьёзных вложений требовало расширение кухни и, скрепя сердце, пришлось бы отказаться от умывальни в каждой комнате, ограничившись отделением ширмой угла для омовения и сделав туалеты для мужчин и женщин в разных концах коридора. Наташа прикинула: десяток номеров с повышенными удобствами для особо важных постояльцев, способных оплатить комфортное проживание, всё же можно оборудовать умывальней с нужником. Мысленно набросав план перепланировки, предвкушая конечный результат, она поперхнулась, услышав цену вопроса.

— Сколько?! — В горле запершило от возмущения. — Они, что, думают, мы Рокфеллеры? — В поисках поддержки глянула на Хельгу, покосившись в сторону двери.

Доверенное лицо хозяина, невысокий сутулый мужчина с болезненным цветом лица, заложив руки за спину и делая вид, что происходящее его не касается, прислонившись к дверному косяку, внимательно прислушивался к происходящему.

— Мой дом в центре стоит в два раза дешевле, — согласилась графиня.

— Он в три раза меньше, — Эрих развёл руками, — с крошечным внутренним двориком. Торговаться бесполезно. Представитель хозяина не имеет права вмешиваться в вопросы торга. Владелец приедет только через два месяца. Можем подождать.

— Ждать? Два месяца? — пфальцграфиня взялась за голову — А потом окажется, кто-то его уже купил, дав сколько просят?!

— И такое не исключается, — пожал плечами нотар, дивясь прозорливости женщины, указав глазами на тень в дверном проёме.

— Вэлэри, даже если он скинет немного, у нас всё равно не хватит на всё задуманное. Купим дом — не останется средств на его переустройство.

Девушка поникла. Хельга права. Вот так всегда. Как что-то стоящее, так не по карману. Теперь хоромы у пристани, по сравнению с этим подворьем, казались убогими, а тошнотворный запах в той части города, нёсшийся со стороны реки и складов, казался особенно зловонным.

— Уходим, — рванулась к выходу, едва не плача. — Мне сегодня предстоит ещё один стресс.

Она не ошиблась.

* * *

На этот раз калитка, хлопнув створкой смотрового окошка, распахнулась перед ними тотчас. Их ждали.

Оставив у ворот карету и коня на попечение кучера, троица, сопровождаемая пожилым мужчиной, похожим на лакея, направилась к парадному входу.

Наташа слышала грохот собственного сердца в ушах. Она узнала дом из видения. Двухэтажный, огромный, он, с закрытыми ставнями окнами вызвал в ней щемящее чувство тревоги. На миг показалось, что сейчас распахнётся входная двустворчатая гладкая дверь и навстречу ей выбежит мама. Дверь действительно открылась. На пороге показалась опрятная женщина в чепце. Пелена слёз мешала рассмотреть её. Пфальцграфиня мазнула ладонью по щекам, стирая влажные дорожки, поднимая глаза на держатель для факела, пристроенный на стене. Его она не помнила. Оступившись на широких ступенях перед входом в жилище, поддерживаемая Эрихом, пришла в себя. Хельга сжала её ладонь, подбадривая.

Мужчина проводил их в полутёмный холл — на свечах в этом месте явно экономили, — обернулся и, указав на кресла у низкого столика, обратился к женщине:

— Табея, предложи господам чай.

Девушка осматривалась, чувствуя боль за грудиной, боясь глубоко вдохнуть. Она помнила этот холл другим. Дневной яркий свет лился через… Уперлась взором в тёмные высокие узкие окна, перевела его на голый дощатый пол. Тогда на нём лежал яркий ковёр.

Видела себя маленькую, изящную, в удлинённом простеньком платьице, с распущенными по плечам гладкими густыми волосами, весело бегающую вокруг красивой женщины. Та, громко смеясь, хлопала в ладоши, шутливо пытаясь поймать её, настаивала:

— Вэлэри, ну же, повтори…

Она, капризно сложив губы, хныкала:

— Мама, где моя белка? Мама…

— Вэлэри, — строгие нотки прорывались сквозь смех, — девочка моя, запомни: твоё имя Вэлэри фон Россен. Ты уже большая и должна уметь представляться. Сегодня у нас гости и тебя обязательно спросят. Повтори… Повтори ещё раз и получишь свою белку.

Мама улыбалась, помахивая произведением искусства таксидермиста.

И всё начиналось сначала…

Из-за спины появлялся отец, и крепкие мужские руки высоко подбрасывали лёгкое тельце дочери и неизменно ловили. Она не боялась, восторженно заливаясь звонким смехом. Знала — эти руки никогда не дадут ей упасть…

— Кого представить госпоже пфальцграфине? — Услышала Наташа старческий голос.

— Госпожу графиню Хильдегард фон Борх, — поспешно представилась Хельга, повернувшись к девушке, благодарно кивнувшей ей в ответ.

Если она не подумала о том, что ещё долгое время ни при каких обстоятельствах её истинное имя не должно нигде упоминаться, то подруга напомнила ей об этом.

— Пфальцграфиня… — Хильдегард, проводив слугу взором, тяжело втянула воздух. — Эрих, почему ты не предупредил нас? Это же… — Она запнулась, бледнея и злобно шепча: — Хорошо, что я быстро сообразила.

Словно прочитав её невысказанные мысли, нотар виновато опустил глаза:

— Вэлэри, будет лучше, если для всех ты какое-то время побудешь компаньонкой графини, оставаясь в тени.

Да она уже сама догадалась! Расслабилась. Забыла напрочь, что беглая. Что в любой момент может натолкнуться на слуг Шамси, как тогда на ярмарке в Алеме. От него до Аугуста день пути и в пятистах метрах от стен этого коттеджа находится резиденция короля. Жизнь в поместье фон Фестера, приятные хлопоты с покупкой дома для Хельги, затем поиски вариантов для таверны вытеснили из памяти предшествовавшие этому события, которые искренне хотелось забыть. Воспоминания о той ночи и утре, проведённом на постоялом дворе, жгли калёным железом. Герард… Сердце ныло, а чёртова совесть кричала о том, как неправа была его хозяйка, бросившая человека связанным. Ну что ей стоило развязать его и уйти? Так бы она знала, что с ним всё в порядке.

Когда на лестничной площадке второго этажа в неясном свете, льющемся со стороны коридора, появилась высокая мужская фигура, у Наташи перестало ныть сердце. Оно остановилось. Герард? Понимала, что это невозможно, но…

Мужчина спускался к ним не спеша, всем своим видом давая понять, что здесь он…

— Хозяин, — раздалось за его спиной, — её сиятельство позволили госпоже графине подняться к ней.

— Я провожу графиню, Волфганг. — Безошибочно выделил — из двух женщин, стоящих перед ним — высокопоставленную гостью, не удостоив другую холодным взглядом стального цвета глаз.

Кто бы сомневался! Кто привлечёт ваше внимание: высокая женщина с царственной осанкой в накидке из шкуры чёрно-бурой лисы — светлой с тёмными вкраплениями — или скромно стоящая рядом невысокая пигалица в одеянии из меха кролика?

Мужчина поприветствовал Хельгу поцелуем руки и услышав: «А это моя компаньонка фрейлейн Вэлэри Ольес из Фландрии», облагодетельствовал ту лишь лёгким высокомерным кивком.

Наташа, скрипя зубами, присела в реверансе. Могла бы и не утруждаться! Он больше не повернул голову в её сторону.

Пока поднимались наверх, она прожигала взглядом спину хозяина — её! — дома. И совсем не похож на Бригахбурга. Голос, да, похож. Негромкий, проникновенный. Возможно, одного возраста с Герардом или чуть моложе. Не более. Ниже ростом и волосы длинные, тёмно-русые, густые и блестящие, стянутые в тугой хвост. Одет простовато, но со вкусом. Пройдясь взором по его широким плечам, узким бёдрам, округлым ягодицам и сильным мускулистым ногам, отметила его хорошую физическую форму. Стало любопытно, как выглядит его жена. Было бы неплохо, если бы она относилась к женщинам из породы «Так тебе и надо». Девушка усмехнулась в предвкушении.

Позади в холле послышался шум. Табея уводила Эриха в кухню пить чай. Нотара мужчина вообще не заметил.

Глава 19

Коридор второго этажа освещали свечи. Запах чеснока и можжевельника, так похожий на аромат домашней колбасы со специями, витал в воздухе, вызывая слюноотделение.

Мужчина, придерживая Хельгу под руку, уверенно вёл её к покоям, в которые перед ними прошла служанка с подносом, оставив приоткрытой дверь.

— Сюда, — хозяин распахнул перед графиней створку шире и задержался, пропуская следом запнувшуюся компаньонку, мазнув по ней сверху вниз ничего не выражающим взглядом.

У камина, из которого валил едкий душный дым, укутанная в плед, потирая покрасневшие глаза, сидела грузная женщина. Она чихнула, промокнула полотенцем капельки пота, скатывающиеся по широкому бледному лицу, и глотнула из кубка, поданного служанкой. Чепец, сдвинувшийся на затылок, открывал гладкий высокий лоб с прилипшими к нему седыми выбившимися прядями волос.

В очаге тлели сухие стебли чеснока. «Понятно», — констатировала Наташа. Так хозяйка дома лечилась от простуды и рисковала обжечь слизистую оболочку носа и гортань, находясь слишком близко к источнику целебного дыма.

Девушка, сдав прислуге накидку и сделав следом за Хельгой реверанс, поглядывала на больную. Явно не жена хозяина. На вид лет шестидесяти — шестидесяти пяти, она необычайно походила на мужчину. Тот же разлёт густых бровей, прямой заострённый нос, выраженный сильный подбородок, смягчённый полными аккуратными губами. Пытливые, чуть насмешливые живые глаза.

Увидев его, утробно кашлянула, качнувшись в кресле, отдала кубок с парящим содержимым служанке, мгновенно оказавшейся рядом:

— Витолд! — радостно воскликнула она простуженным грудным голосом, протягивая ему руку для поцелуя. — Ты давно приехал?

— Только что, бабушка. К тебе гостья, — повернул голову в сторону вошедших.

— Да, графиня Хильдегард фон Борх, — улыбнулась она.

— Фон Борх? — Мужчина с интересом посмотрел на Хельгу.

— Если бы не это… Я в таком состоянии никого не принимаю. — Прикрыв рот полотенцем, снова чихнула. Уже графине, с достоинством и гордостью: — Мой внук Витолд фон Шоленбург… — Ей же доброжелательно, указав на скамью у столика напротив: — Садитесь, пожалуйста. — Служанке повелительно: — Лени, неси напитки и выпечку. Пошевелись, копуша. И убери стебли. Мочи больше нет выносить это.

Пока соблюдалась церемония знакомства, суетилась прислуга и за графиней ухаживал хозяин дома, Наташа, сев на указанный ей стул у двери, оставаясь практически в тени, могла спокойно изучить обстановку большой комнаты.

Её трудно было не узнать. Удивительно! Здесь всё осталось по-прежнему: деревянные резные панели из ясеня; широкое ложе с фигурными стойками по углам; прямоугольное зерцало во весь рост в витой кованой оправе; два сундука под цвет стен, обитые сотнями маленьких медных гвоздиков, образующих узоры на их поверхности. У камина с выцветшей фреской на козырьке, тот самый гарнитур из скамьи с подлокотниками, низкого столика да двух стульев с высокими спинками, украшенных резьбой.

Девушка помнила, как сидела на кровати и примеряла на себя высыпанные из шкатулки украшения матери, нанизывая на тонкие пальчики кольца, обвивая запястья золотыми цепями и жемчужными ожерельями. Сменилось только бельё, придав обстановке изысканную простоту. Если тогда балдахин, подушки и покрывало, были вышиты многоцветным цветочным рисунком, то сейчас они, украшенные однотонным незамысловатым геометрическим узором, напомнили вышивку в технике «Монохром». На полу, вместо всех оттенков лилового персидского исфаханского ковра, в ворсе которого по самые щиколотки утопали детские ступни, лежал турецкий безворсовый, выполненный традиционным орнаментом в пурпурном и ярко-жёлтом цвете.

В ушах шумело. Запах чеснока щекотал в носу. Прикрыв глаза, Наташа слышала мелодичный голос матери, которая сидела у этого самого серебряного зеркала и служанка причёсывала её. Казалось нелепым видеть в этой — такой родной — обстановке чужих людей. Поспешно смахнула сорвавшуюся с ресниц слезу, замирая. Не хватало разреветься. Глянула в сторону беседующих, не заметил ли кто торопливое движение. Нет. Она для них прислуга, пустое место. Уставилась на стенную панель у ложа. Память услужливо открыла за ней потайную дверцу. Там мама хранила шкатулку с украшениями. Ту самую, серебряную, чеканную, с вензелем рода Виттсбахов, усыпанную драгоценными камнями.

Не вслушиваясь в вяло текущую беседу, Наташа терпеливо ждала окончания визита. Сложенные на коленях дрожащие ладони сжались в кулачки. Больше не хотелось осмотреть дом. Слишком больно. В горле стоял ком чесночной горечи. Переключила внимание на внука хозяйки. Он стоял у камина, сложив руки на груди, отбивая такт указательным пальцем с нанизанным на нём крупной печаткой с квадратной площадкой. Лениво, едва не зевая, переводил ироничный взор с одной женщины на другую, старательно делая вид, что увлечён светской беседой.

Наташа видела его чёткий красивый профиль с аккуратной короткой бородкой. Кто он, этот мужчина? Удастся ли сегодня взглянуть на его жену? Снова вспомнился Герард. Прошло почти четыре месяца с их последней встречи. Иному мужчине достаточно, чтобы увлечься новой пассией. Более того — жениться. Теперь уже рядом с Бригахбургом пфальцграфиня вполне ожидаемо обнаружила — материализовавшуюся из воздуха — герцогиню Ангелику, вцепившуюся в его предплечье. По сердцу прошлись острые коготки ревности. А как же то, что произошло в таверне? Простила? Качнула головой, ведя мысленную беседу с собой: «Нет, не простила». Но боль утихла, уступив место накатившей тоске. Прочь! Хватит!

Стряхнув наваждение, прислушалась. Не к беседе. К дому. Ей казалось, что он тоже узнал её. Старый и немного запущенный, он дышал, разговаривал с ней, поскрипывая половицами, раскачивая блуждающим потоком горячего воздуха невесомую пыльную паутину, свисающую с балок высокого потолка, ненавязчиво гремел ставнями и хлопал входной дверью. Он впустил её.

Очнулась, когда заметила движущиеся тени перед собой. Хельга прощалась с хозяйкой дома. Витолд услужливо накрыл её плечи накидкой и, повернувшись к её сопровождающей, удостоил её не только своим вниманием, небрежно накинув одеяние, но и невзначай спросил:

— Фрейлейн Ольес, я вас не мог видеть раньше?

От его пристального внимания она вздрогнула, тихо ответив: «Нет», кутаясь и пряча глаза. Как и положено безликой компаньонке. Не хотелось смотреть на него, так похожего на другого мужчину.

— Я вас определённо видел, — настаивал он, следуя за ними по коридору.

От незаметного рывка Хельги за ворс накидки, Наташа замедлила шаг.

— Вэлэри, ответь ему, — шептала она возбуждённо. — Он истолкует твоё молчание, как оскорбление. Мне придётся тебя… рассчитать.

Наташа резко обернулась, упершись взглядом в грудь Витолда. Вот привязался!

Он отступил на шаг, сузив глаза и наморщив лоб. В сумраке коридора влажно блестели колючие глаза компаньонки гостьи, а её голос показался раздражённым:

— Ваше сиятельство, вы не могли видеть меня раньше. Я недавно прибыла сюда из Фландрии и, пожалуйста, скажите вашему лекарю, что небольшое количество лечебного дыма действует более эффективно, чем сильное задымление, которое может оказаться вредоносным. Нельзя так близко и долго находиться у источника жара. — Он непонимающе смотрел на неё. — Очага. — Добавила снисходительно. Отвернулась, следуя за графиней.

— Я вспомню, — холодно пообещали ей в спину. — У меня на редкость отличная память на лица.

Дёрнула плечом: «Ну-ну…», пряча в меховых складках сложенные кукишем пальцы. Опомнившись, развернулась, церемонно присев в прощальном реверансе.


На обратном пути, качаясь в карете, главной темой разговора был визит в родовое гнездо фон Россенов. Хельга коротко пересказывала разговор со старой пфальцграфиней, сетуя, что Вэлэри не слушала беседу.

— Я не могла, — оправдывалась Наташа. — Меня одолели воспоминания. К тому же нынешние хозяева мне не интересны. Я их видела в первый и в последний раз.

Уже не было любопытно, как выглядит супруга этого Витолда. Какая разница: породистая, не породистая — одного с ним поля ягода. А она? Она ведь тоже пфальцграфиня и уже успела забыть об этом. Словно прочитав её мысли, подруга задумчиво произнесла:

— Вэлэри, тебе нужны бумаги на имя Ольес. — Метнула взор на зашторенное окно, откуда доносился звук копыт, вязнущих в мокром снежном месиве.

— Где я их возьму?

— Поговорим с Эрихом.

— Это будет подлог. Он не пойдёт на это, — сокрушённо вздохнула Наташа.

— Другие пойдут. Золото может всё. А ты и впрямь очень похожа на фламандку. Твоё произношение…

— Я мечтаю избавиться от него и нужно освоить грамоту.

— Так в чём задержка? У нас по соседству снимает камору писец, очень приятный старичок и дорого не возьмёт.

— Не откажусь. Подожду только ещё кое-кого, чтобы уж всем вместе сесть за парту.

Она всегда хотела, чтобы Фиона и Руди — не говоря о Гензеле — были грамотными.

— И ещё, Вэлэри. — В голосе Хельги проскочили тревожные нотки. — Думаешь, почему пфальцграф так настойчиво присматривался к тебе?

— Разве? — насторожилась она. — Не заметила.

— Я бы тоже не заметила. Случайно перехватила на тебе его взор. Эта семья покупала дом у твоей семьи. Они знали твоих родителей. И, мне кажется, я слышала о Шоленбургах от твоего отца. Правда, он тогда был в беспамятстве. Возможно, Витолд видел тебя.

Девушку обдало жаром. Она действительно пропустила всё самое интересное. Может быть, к лучшему? Слыша всё это, смогла бы под льдистым взглядом мужчины удержать эмоции и не выдать себя?

— И что? Мне тогда было четыре года. Даже если они меня видели ребёнком, то сейчас во мне невозможно узнать ту девчушку. Отец продал этот дом спустя пять лет, когда уже отчаялся нас найти… Подожди, ты сказала пфальцграф? Этот Витолд — нынешний пфальцграф?

— Палатин. Должность досталась ему после смерти деда. Он лишился родителей в юном возрасте. Его бабушка Ретинда фон Ашберг — пфальцграфиня и хозяйка дома, старшая женщина рода.

— Зачем ты мне всё это рассказываешь? — Наташа передёрнула плечами.

— Ещё не всё. — Упавшим голосом продолжала графиня. — Они хорошо знают моего нынешнего мужа Лотэйра. А его сестра баронесса Махтилдис фон Винсенз была подругой пфальцграфини.

— И по нашей версии ты жила в доме моей семьи. Когда только успела? — улыбнулась, вздёрнув бровь.

— Мне пришлось сказать, что я долгое время, будучи девочкой, гостила со своей матерью у фон Россенов, и теперь, вернувшись на родину из — запомни! — Фландрии, откуда прихватила тебя, пытаюсь их разыскать.

— Мир тесен. — Пфальцграфиня утрамбовывала полученную информацию.

— И ещё. — Выпрямилась женщина. — Пять лет назад Витолд был обручён с дочерью моего мужа Одилией. Помолвка была расторгнута, когда Лотэйра обвинили в подлоге и выгнали из королевской канцелярии, где он занимал должность старшего помощника палатина, тогда ещё деда господина Шоленбурга.

— Бросили друга семьи по ложному доносу, — укоризненно качнула головой девушка.

— Он не отпирался. Вина была доказана.

— И Одилия с таким пятном на родословной хочет найти себе мужа?

— Придётся поусердствовать. — Хельга потрясла кошелём. — Мне это дорого обойдётся.

— Ты ведь ничего не знала? — Наташа сжала пальцы подруги. — Это на твоём будущем не отразится?

— Я не собираюсь выходить в свет и участвовать в королевских празднествах. Меня всё устраивает. Вот привезу малыша Брунса и займусь его воспитанием.

Как бы она хотела, чтобы её тоже всё устраивало. «Ничего, — вздохнула тяжело, протяжно, — надо подождать всего год. Обо мне все забудут и я никому не буду нужна». Если дела с таверной пойдут хорошо, выплатит долг за поместье и вернётся туда. Или не вернётся? А что будет с бизнесом? Можно вести дела и здесь и там. Пока жив герр Штольц, она будет спокойна за «Villu Rossen». Разобраться бы с Жуком, найти ему замену…

— Когда ты собираешься навестить графа фон Бригахбурга?

— Сначала пошлём гонца, узнаем, всё ли там в порядке, кто родился, как граф поступил с матерью. Потом решим. Ты ведь поедешь со мной? — С надеждой глянула на пфальцграфиню.

— Я всё испорчу, — возразила та.

— Что значит, испорчу? Никто лучше тебя не знает этого мужчину. Я помню его. С ним невозможно разговаривать спокойно, — горячилась Хильдегард. — Ты должна мне помочь сладить с ним.

— Давай об этом поговорим после. Сейчас мне и так не по себе.

— Прости, дорогая. Этот дом… Как я тебя понимаю.


По приезду их ждал сюрприз. Стоило открыть входную дверь, как на Наташу ураганом налетел Гензель. Повиснув на её шее, захлебнулся слезами:

— Моя любимая хозяйка… — от всхлипов повлажнела шея девушки.

— Мой мальчишка, — шептала в его макушку, прижимая подрагивающее тело пастушка. — Теперь всё будет отлично… Как я скучала без вас всех.

— Я чувствовала, что с вами всё в порядке, госпожа Вэлэри, — присоединилась к ним Фиона, обнимая свою госпожу.

— Ты ведь не одна прибыла? — беспокойно заглядывала в её лицо, придерживая прилипшего пацана.

На молчаливую улыбку и осторожный кивок в сторону, повернула голову, встречаясь с кошачьими глазами Руди. От его широкой белозубой улыбки, от «горячих» золотых голов Рыжих, на душе стало спокойно и светло. Словно в мутное слюдяное стекло узкого оконца пробился солнечный свет, чтобы мягким сиянием разогнать уныние и сумрак этой жизни. У ног мужчины барином развалился увесистый мешок. Наташа знала, что в нём. Ответно улыбнувшись кузнецу, кивнула:

— Привет, Золотой. Ты ведь не оставишь нас одних?

Лёгкая улыбка и едва заметный кивок в знак согласия подтвердили: он с ними.

Распорядившись нагреть воды и отправив троицу приводить себя в порядок, пфальцграфиня утащила мешок к себе. Перекатывала золотые драже на ладони, перебирала монеты, бережно перекладывала украшения матери… Вот оно золото, которое правит миром и распахивает ворота королевских дворцов.

На стук двери обернулась.

— Эрих приехал, — сообщила Хельга. — Сказал, срочно переговорить нужно. — Заметив разложенное богатство, подивилась: — Я думала, будет меньше.

— Да, здесь переплавленная золотая цепь. Я рассказывала тебе.

— Так это же всё меняет! — Графиня кончиками пальцев осторожно касалась блестящих горошин. — Теперь нам хватит на всё! Мы купим тот шикарный дом.

— Думаешь? — задумалась Наташа. — Хотелось бы оставить заначку. На всякий случай… Запас.

— Ты права, — согласилась подруга.


В маленьком кабинете горели свечи, экспериментальные, ароматические. Горьковатый тонкий аромат лаванды холодной свежестью снял переутомление и придал бодрости собравшимся.

— Простите за поздний визит. — Эрих заметно волновался. — Вот, не утерпел до утра. Я подумал и решил помочь вам. — Женщины переглянулись. — Хочу внести всю сумму на покупку дома и стать вашим совладельцем. Ваши деньги пустим на его благоустройство и наём работников. У меня достаточно сбережений. Всё оформлю должным образом. Прибыль будем делить согласно участию каждого. Что скажете? Уж больно хорош тот дом для задуманного.

Наташа и Хельга посмотрели друг на друга:

— Нам нужно переговорить.

— Я пойду выпью чего-нибудь. — Нотар смахнул бисеринки пота с верхней губы.

Проверив, нет ли кого за дверью, Хельга повела бровью:

— Вот и решение нашего вопроса. Останется — как ты сказала? — запас?

— Заначка, — моргнула Наташа. — Учти — прибыль поделится на троих.

— Она будет значительно больше. У пристани достаточно постоялых дворов и забегаловок для матросов и торговцев низшего сословия. Наша таверна будет для знати.

— Да, — подключилась пфальцграфиня, — свежий воздух, тишина, комфорт, ограждение. К тому же нас не сожгут, как конкурентов. Чем мы рискуем? Надёжен ли Эрих?

— Уже проверен в деле. Я ему верю, — кивнула Хельга. — Да и свой нотар лучше наёмного. Всегда будет под рукой.

— Согласна. Герр Корбл о нём тоже хорошо отзывался. Зовём?

— Зовём.


Поздний вечер последнего зимнего месяца. С неба валили густые бесформенные мокрые хлопья снега, подгоняемые бешеной круговертью, напомнив, что зима ещё не сдала свои позиции. Она опомнилась, заявив о своих правах, намереваясь наверстать упущенное.

Начавшийся так печально день на удивление и к всеобщей радости закончился вот так неожиданно и прекрасно. Сытный ужин с вином при свечах в обществе близких людей наполнили сердце Наташи покоем. Её радость разделили друзья, ставшие для неё дружной семьёй.

Засыпала девушка счастливой под самое утро на не разобранной постели под огромным пушистым покрывалом в объятиях Фионы и Гензеля, не пожелавшего оставить любимую хозяйку. В ногах, свернувшись клубком, безмятежно спал сытый серый Куно. Кот, прибывший в корзине, долго принюхивался к новому месту, насторожено обходя углы кухни и Наташиной комнаты. Обнюхав и потёршись о её ноги, доверительно заглянув в глаза, слабо мяукнул, признавая.

— Хорошо, когда все дома. — Спокойная улыбка раздвинула её губы.

Оформление покупки дома не должно было занять много времени. Эрих, с энтузиазмом взявшись за дело, набросав текст купчей, положив её перед женщинами для ознакомления, вышел в кухню — как он выразился — поправить здоровье кубком хорошего эля.

Наташа, склонившись над свитком, уставилась на ровные буковки, выполненные с нажимом. Снова турецкая грамота.

— Хельга, прочти это внимательно. — Глянув на подошедшую подругу, взявшую папирус и отошедшую к окну, вдогонку спросила: — На чьё имя купчая?

— На имя Эриха, — спокойно ответила та. — Тебя что-то смущает, Вэлэри? Он ведь сразу сказал, что даёт деньги на покупку дома, а мы…

— Я помню, — подошла к ней пфальцграфиня. — Только почему не наоборот? Идея принадлежит нам и у нас так же хватает средств купить этот дом, а его деньгами можно воспользоваться при его переустройстве.

— Какая разница? — Графиню ничего не смутило. — Мы все совладельцы.

— Тогда почему в купчей только его имя?

Хильдегард медленно раскатывала свиток, пробегая по нему глазами:

— Есть и наши… Вот, — вчитываясь, чиркнула пальцем внизу. — Свидетели.

— Это ни о чём, Хельга… Хорошо, изучай содержание, потом спросим у Эриха.

Задумалась, покусывая губу.

Эрих Фрейт… Немногословный, конкретный, умеющий коротко и доступно излагать свои мысли, с умным проницательным открытым взглядом, располагающей к себе внешностью. С деловой хваткой, он повсюду имел нужных людей. К судейским он заходил, как к себе домой, поэтому без проволочек решил земельный вопрос герра Уца в его пользу и недорого. Корбл остался очень довольным и, поглядывая на Элли, не упускал случая каждый раз подчеркнуть это, нахваливая молодого человека.

Наташа не удивилась бы, узнав, что он так же спокойно войдёт к местному священнику для оформления доли пожертвований на благотворительность от богопослушных прихожан, или переступит порог любого дома на «Рублёвке», не слишком склонив при этом голову. Он часто отлучался на пристань, и по его возбуждённому горящему взору можно было только догадаться, что его связывает с контрабандистами и скупщиками краденого, менялами, ссужающими немалые суммы под умеренные проценты. Она может лишь предположить, откуда у нотара в столь молодом возрасте взялась крупная сумма для покупки дома при том, что наследства ему не видать, как своих ушей без зеркала. Эрих был в курсе всего происходящего во всех сферах жизни города. Ему доверяли. А она? Если отбросить мнение Хельги и Корбла о нём, доверяла ли она ему, как будущему совладельцу? Причём, совладельцу только на словах. В свитке, который сейчас читала подруга, об их совместном владении нет ни строчки. Они всего лишь свидетели, что мужчина купил дом.

— Что скажешь? — Наташа, видя, что графиня закончила чтение, без особого энтузиазма смотрела на документ в её руках.

Та пожала плечами:

— Меня всё устраивает. Не понимаю твоего волнения. Эрих — честный мужчина. Он мне очень помог, посоветовав оформить брак с графом Лотэйром фон Борхом.

Стук в дверь прервал их диалог. Нотар с улыбкой на лице поспешил сообщить:

— Молочник и мясник согласились нам поставлять свой товар первый месяц бесплатно.

Пфальцграфиня вопросительно подняла брови. Бесплатный сыр бывает только в мышеловке.

— Так уж бесплатно? Они хотят рекламу? То есть, мы должны каждому постояльцу сообщать, кто поставляет нам мясо и молоко? — Усмехнулась.

— Они уж лет десять снабжают город продуктами и нареканий в их сторону я не слышал. К тому же кое-кто замолвил за нас словечко.

Эрих в последнее время, считая, что вопрос с совладением решён, неизменно говорил «нас», «мы», «нам». Наташу это подкупало. Между настоящими друзьями так и должно быть. И он вовремя появился со своим предложением, не ограничившись только вложением средств, а и взяв все хлопоты на себя. Разумеется, это тоже в его интересах, но всё же. Она привыкла сама принимать решения и участие мужчины приятно расслабляло.

— И кто же это такой добрый? — Помнила, сколько у них запросили за «крышу».

— Я скажу. Только вы понимаете, что это имя должно остаться в стенах этого покоя. — На безмолвное кивание подруг, с хитрецой прищурился: — Городской судья Христофер фон Шмидт. И ещё. Перестройка обойдётся нам вдвое дешевле, если мы пообещаем ему личные благоустроенные покои с отдельным входом для… эмм… приятного отдыха. — Он тонко улыбнулся.

— Понятно, — протянула девушка, морщась. — Бордель в нашем элитном заведении.

— Фу, как гадко, — отряхнула ладони Хельга. — Он будет приводить блудниц.

Нотар рассмеялся:

— Вы ничего не поняли. Это предложение самого судьи. Здесь нужно соглашаться, не задумываясь. Ему шестьдесят два года и количество его утех будет составлять в сумме максимум неделю в год. Остальное время будем сдавать покои без опаски и в три раза дороже.

— А он заявится как раз в этот момент, когда там остановится какой-нибудь заморский герцог. — Не сдавалась пфальцграфиня. Неделя в год? Не верилось.

— Господин судья — человек, не изменяющий своим привычкам. Мы будем загодя знать о его намерениях. Зимой покой должен быть протоплен, а в летнее время, будьте уверены, он не заявится. Какие утехи в зной и духоту в преклонном возрасте, да еще хворающего одышкой?

— Что думаешь, Хельга?

— Думаю, если мы откажемся… Как бы не пришлось забыть о покупке и всём остальном, — вздохнула она.

— А сейчас он как решает свою проблему? — съехидничала Наташа. И правда, куда средневековый мужчина ходит налево от жены? Понятно, что и в это время есть различные дома утех или как их тут называют? Вот пусть и продолжает туда ходить. — У него есть жена?

— Есть. Очень благочестивая женщина и живут они в согласии. Так что, думаю, решает с трудом.

— Чёрт с ним! — в сердцах вскрикнула пфальцграфиня, понимая, что выхода всё равно нет. — А теперь объясни нам, почему купчая только на тебя? Разве нас не трое?

Эрих опешил от натиска женщины:

— А разве не мужчина должен вести все дела? Присутствовать при сделках, ходить на приёмы и заседания, общаться со сборщиками подушной, поимущественной и поземельной податей, решать вопросы притязаний церкви на десятину с прибыли. А оплата разнообразных временных налогов? К тому же не исключены всяческие пересуды и сплетни в деловых кругах.

— Так и веди, как нотар. А вдовы? За них ходит и решает нотар.

— А кто здесь вдова? С вдовами другой вопрос. Я вижу только графиню и её компаньонку. И не думайте, я не претендую на главенство в нашем общем деле. К тому же незнатная компаньонка Вэлэри Ольес из Фландрии не может об этом даже мечтать. Если не я, то на роль хозяйки заведения как раз подходит графиня Хильдегард.

Наташа глянула на книжную полку. Там лежала особая грамота на имя Вэлэри Ольес из города Иперн графства Фландрия, дочери купца-переселенца, аккуратно состряпанная каким-то всезнающим нотаром, имя которого ей было неинтересно.

— Я — хозяйка таверны? — приятно удивилась Хельга.

— Послушайте меня, — начал Эрих низким, мягким голосом, глядя на графиню, — с этим тоже не всё просто. У тебя есть муж, который должен стать во главе начинания. Обратное вызовет подозрение и ненужные толки, что повлияет на репутацию таверны. И я отлично понимаю твои опасения, Вэлэри. Сам бы не доверил такое непростое дело первому встречному. Если пожелаете, я вам хоть сейчас готов отдать свою долю наличными и распоряжайтесь ею как вам заблагорассудится.

— Ну что ты, Эрих! — всплеснула руками графиня. — Как можно тебе не доверять?

Девушке стало неловко за свою подозрительность:

— Я просто хотела всё прояснить до конца.

Мелькнула мысль купить дом на своё истинное имя, а не по подложным документам. Но тогда уже через неделю после открытия таверны весь город будет знать имя владелицы. Этого не избежать. Да и в процессе перестройки нотар во всех сделках будет действовать от её имени, которое пока необходимо сохранить в тайне. Как оказалось, в Аугусте кое-кто ещё помнит семью фон Россена. Могут помнить и другие. Слухи очень скоро достигнут ушей Шамси Лемма — тайного советника короля.

— Я всё понимаю, — проникновенный голос мужчины отогнал невесёлые мысли. — Как скажете, так и будет. Давайте оформим купчую на графиню фон Борх. Если её не пугают всяческие формальности и вероятность делить свою долю с супругом.

— Вэлэри, дорогая, — всполошилась Хельга, — будь добра, уволь меня от всего этого! Я с радостью готова помогать тебе в любом твоём начинании, но… — её лицо скривила гримаса боли. — Ты же знаешь, что для меня истинно важно в этой жизни, кому я хочу посвятить себя полностью. Боюсь, я стану только обузой для вас.

— Ты права, дорогая. — Выдержав паузу, Наташа в упор посмотрела на нотара. — Я всецело доверяю тебе, Эрих. Делай, как считаешь нужным.

Приняв решение, пфальцграфиня успокоилась. Нотариус — должность, подразумевающая высшую степень ответственности, лежащую на нём. Он не только информирует граждан обо всех нюансах сделки, но и проверяет их законность. Он — представитель закона. Свершись что не так, наказание за незаконность проведённой операции коснётся Фрейта в полной мере.

Утром следующего дня купчая, составленная на гербовой бумаге из папируса, подписанная сторонами и свидетелями, удостоверилась подписью нотара и опечаталась. Для придания документу характера публичного акта его необходимо было внести в судебный протокол — для чего Эрих отбыл к известному нам судье, — после чего спор о подлинности этого акта становился невозможным.

Глава 20

Снег, навеянный разозлившейся зимой, под натиском тёплых влажных ветров, принёсших с собой благодатные дожди, сошёл быстро. Разлившаяся на окраинах города вонючая вязкая жижа, смешанная с навозом и натрушенной с возов соломой не спешила испаряться под холодно скользящими по ней солнечными лучами, весело играющими на серых стенах домов, остроконечных крышах и покосившихся заборах.

К будущей таверне можно было проехать — не плутая по лабиринтам переулков — по набережной и затем, свернув в переулок, напрямую выехать к арочному мостику через Вертах, откуда виднелась добротная черепичная крыша дома. Погодные условия не позволяли выполнять работы на улице, поэтому стоящий на всех этажах грохот не давал сосредоточиться ни на чём. Стук молотков, звон пил, гул голосов, постоянное дёрганье — все два месяца, что шло переустройство дома под таверну, — доводили пфальцграфиню до полуобморочного состояния.

Благодаря каменному покрытию двора и подсыпанному — где требовалось — между булыжником гравию, не приходилось пачкать обувь в непролазной весенней грязи. Наташа, спрыгнув с лошади и попав на руки Руди, неотступно следующего за ней, поблагодарив его, уверенно направилась в распахнутые настежь двери здания. На эту парочку уже не обращали внимания. Владелец дома, практически отдав все бразды правления женщине с иноземным говором, показал полное ей доверие, чем вызвал недоумение окружающих.

С неизменной церой в руках, в юбке-брюках, замызганной по низу уличной грязью, и пончо поверх тонко связанного свитера с воротником гольф, она поначалу вызвала удивление у рабочего люда, нанятого для строительных работ. Оно и понятно — женщина, сующая нос во все участки строительства, указывающая управляющему, что и как делать, помахивающая дощечкой перед лицами торговцев и поставщиков, при этом не повышающая голос и предельно вежливая, заставила прислушиваться к ней и относиться с уважением. И дело не в рыжем верзиле, стоящем за её спиной, сжимающим рукоять кинжала. Просто она знала, чего хочет и могла это выразить в двух словах — правда, не всегда и сразу понятых, — позвякивая золотом в объёмном вышитом кошеле. «Ничего не поделаешь, — вздыхали поставщики, не спуская жадно горящего взора с туго набитого мешочка на поясе иноземки. — Она платит, значит, права» и безоговорочно забирали не понравившийся товар, заменяя более качественным и отвечающим её требованиям. Звон монет делал их понятливыми и сговорчивыми.

Самым сложным и хлопотным выдался первый месяц.

Девушка не подозревала, что столкнётся со сложностью в общении. Если с работниками переговоры вёл управляющий, прибывший по протекции Корбла, взявший все вопросы по снабжению объекта строительными материалами на себя, то с купцами ей приходилось торговаться самой. Они понимали её с трудом.

Сапожник чесал макушку, уставившись в церу, где она набросала эскиз лёгких туфель без носков и задников, названных шлёпанцами.

Столяр долго торговался, заглядывая в дощечку заказчицы, безуспешно пытаясь понять: зачем отгораживать в покоях углы для омовения деревянными каркасами; на кой чёрт нужны непонятные арки с перекладинами и деревянные уголки с крючками к ним; какого дьявола к высоким и узким столикам с двумя продольными сквозными полками приделывать колёсики, чтобы они катились, словно телега? На его тихий вопрос, скорее обращённый к себе: «Где ж вы такое видели?», поддавшись гипнотическому взору зеленоглазой заказчицы, получил совсем уж сбивший с толку ответ: «Где-где, в Караганде». Решив, что «Караганде» — это самое диковинное место во всей Фландрии, сунув задаток за пазуху и больше не дивясь, спешно отправил своего сынишку за подмогой и приступил к исполнению.

Неожиданно самым приятным оказалось общение с гончаром. Кувшины, вазы, миски всех размеров, тарелки, горшочки и даже плоские крышечки с ручками к ним, не вызвали ни удивления, ни вопросов.

— А такое сможете? — хитро прищурилась Наташа, подсунув под его руку заранее приготовленный рисунок простенького заварочного чайника, кружки с ручкой, курильницы для благовоний и подсвечника в виде кувшинчика, объяснив для каких целей требуется каждое изделие. — По несколько единиц для начала.

— Смогу, — кивнул он, небрежно махнув бурой от въевшейся глины ладонью, словно делал такое по десятку в день.

— Здесь отверстия должны быть, — уточнила она, указав на чайник и курильницу.

— Сделаем. — Воздух наполнился стойким запахом чеснока.

— Заплачу хорошо, если мне понравится…

— Понятно, — безучастно обронил мужчина, намекая, что деньги для него имеют второстепенное значение.

Девушка насторожилась. На редкость молчаливый мастер, спросив сроки исполнения заказа, с достоинством откланялся. Подумав немного, успокоилась. Аванса она не давала. К тому же показалось, что именно так и должен вести себя настоящий художник.

Заказывалась медная и оловянная кухонная утварь.

Резчики по дереву трудились, вытачивая черпаки, ложки, лопаточки, тарелки, круглые, овальные и прямоугольные блюда и миски, фигурные разделочные доски под холодные закуски.

Нанятые швеи шили халаты из мягкой ткани.

Вышивальщицы послушно украшали отворот логотипом «отеля» с изображением пяти звёзд различной величины с минимальным количеством линий и завитков, выполненных в одном тоне. Такой же рисунок вышивался на всевозможных цветов и размеров салфетках, скатертях, на подушечках для сидений, полотенцах и постельном белье. Исключение составили шторки на непонятные ширмы, где заказчица, выставив корзину с разноцветными лентами разной ширины, показала, каким образом нашить её на ткань.

Кроме этого фирменный знак гостиницы присутствовал на кованой вывеске над воротами таверны, искусно выжигался на деревянных спинках стульев в обеденном зале для постояльцев.

Утверждённую перепланировку, не вызвавшую споров, Эрих взял на себя. В отличие от остальных подрядчиков, плотники, которых он нанял, были немногословны и всё понимали с полуслова. Хитрый и ушлый мастеровой люд сразу сообразил, кто в доме главный и с пониманием кивая, отвечал на требования и просьбы пфальцграфини одной фразой:

— Понятно, хозяйка.

Делали всё как надо, без лишних напоминаний и объяснений. Без лишних вопросов маскировали стенными панелями потайные дверцы — со смотровыми глазками, — ведущие в узкие коридоры, выходящие к винтовой лестнице, спускающейся к низкой двери, пристроившейся с обратной стороны дома и спрятанной за густыми широкими посадками акации.

«Такая дверца спасёт кому-нибудь жизнь, а не только поможет тайно заявиться на свидание с любовницей», — подбадривала себя Наташа, вспоминая судью, усыпляя недремлющую совесть и принимая работу.

Прибытие заказанной мебели — кроватей, стульев, кресел и столиков, ждали к середине мая. Её несвоевременная доставка могла отсрочить открытие таверны на неопределённое время. Но хозяин судна заверил, что проволочек не будет, обязуясь в противном случае покрыть нанесённый заказчику ущерб золотом.

Девушка настояла, чтобы Эрих договорился с владельцем пристани и официально арендовал у него самую заметную часть стены их здания, где можно будет разместить рекламный баннер с приглашением воспользоваться таверной «Пять звёзд» для комфортного отдыха и проживания, делая акцент на элитарности заведения. Она долго спорила с нотаром по поводу не только нужности рекламы, но и её содержания.

— На открытие нужно сделать пригласительные — с коротким лаконичным текстом — и разослать за неделю до торжества всем влиятельным лицам города, не забыв об их жёнах и детях, — настаивала она.

— Устные приглашения? — недоумевал мужчина.

— Нет, сделаем из плотной бумаги открытки, а ты своим красивым почерком заполнишь их.

— Открытки? Заполнить? — Смотрел на неё с недоверием.

— Я больше никого не знаю с таким красивым почерком. — Немного лести не повредит. — Устроим бесплатный фуршет с различными видами закусок и платным буфетом для тех, кто захочет отведать образцы мясных и овощных блюд, выпечку из возможного меню. В заключение каждому подарим корзиночку с печеньем и сборами чая. — Беря на заметку, проговорила для себя: — Пошить мешочки для чая с логотипом и заказать плетёные корзиночки для подарков, на столы для хлеба и выпечки.

— Фур… Буф… Что? — Эрих напряжённо выпрямился на стуле.

— Потом поймёшь, — отмахнулась она. — Да, эль должен быть не одного вида, как и вино… Устроим экскурсию по таверне. Пусть поползут слухи. В смысле — хорошие слухи. Если будет недоставать постояльцев — будем готовить на заказ торты, ещё что-нибудь. Будет зависеть от спроса. А он обязательно будет. Ты даже не подозреваешь, чего я только не умею готовить.

— Даже Элли уже умеет готовить торт, — сглотнул слюну молодой человек.

— Потому что я её научила.

— Кухарка, которую ты обучишь, научит ещё кого-нибудь и не станет тайны приготовления.

— А ты прав, — задумалась пфальцграфиня. Пройдёт немного времени и все её блюда станут общим достоянием для любого желающего. — И что же делать? Я не смогу всё держать под контролем, стоя круглосуточно у плиты. Нужна надёжная женщина. Лучше несколько. Заинтересованных в неразглашении. Желательно немых.

— Рабыни, — кивнул нотар. — Отрезать языки. Вот и всё решение вопроса.

— С ума сошёл! — возмутилась она. — Что за садистские замашки?

— Подумай. Через пару недель герр Уц едет на ярмарку в Нёрдлинген. Попросим доставить нужных рабынь. Он не откажет.

— Корбл едет на ярмарку? — У Наташи заблестели глаза. — Я еду с ним. Мне не хватает многого, без чего никак нельзя обойтись.

— Скажешь, чего не хватает. Он привезёт.

Если бы она знала, как называются пряности, приправы и специи. Да мало ли что ещё попутно высмотрит на торговых прилавках!

— Нет, поеду сама. Уже достаточно тепло. Вон, солнце какое тёплое. Это далеко?

— Световой день пути на север. Ночи холодные. — Дёрнул плечом. — Нужно будет спать в обозе. Женщине там не место.

— День пути? Ерунда… Ковровые дорожки, гобелены… — Уже не слушала его доводы. — Нам нужны ковры. Здесь они очень дорогие, хоть и предлагают со скидкой сразу с торгового судна. Могу представить, сколько они стоят оптом на ярмарке. А ткани, меха, благовония, столовое серебро для высокопоставленных гостей, для себя и Хельги? Сахар, в конце концов! Соль! Зачем переплачивать? Два дня мучения и… — От суммы экономии глаза увеличились до размеров блюдца.

— Напрасно я упомянул о ярмарке, — вздохнул Эрих. — Не поедешь.

— Поеду, — вздёрнула бровь девушка. — Доставят всё недостающее и можно будет назначить день открытых дверей.

Нотар знал надёжных менял, которые по хорошей цене скупили часть золотого запаса пфальцграфини и семейные реликвии Хильдегард, снабдив предприятие деньгами.

Дела шли в гору, но отнимали массу физических сил и душевной энергии.

Хельга появлялась в доме редко. Но Наташа с пониманием относилась к отсутствию деловитости у подруги. Зато в другой сфере она оказалась незаменима. Подбор будущей прислуги полностью лёг на её плечи, и графиня с этой задачей справлялась как нельзя лучше, согласившись с тем, что для роли кухарки и её помощницы подойдут рабыни. Кроме этого она подыскивала жениха для дочери мужа. Пока безуспешно.

— Вывези её на какой-нибудь бал, — посоветовала девушка. — Одилия всё же дочь графа и ей нужен хотя бы барон. Никак не ниже.

— Только осенью. На Самайн. Или вовсе на Йоль. Да и как попасть в палатинат? Ты же знаешь мою ситуацию, — опустила глаза Хельга.

— Придумаем что-нибудь, — обнадёжила её пфальцграфиня. — Вот откроем таверну, обзаведёмся нужными знакомствами, подключим Эриха…


Безмерно была благодарна Корблу, часто наведывающемуся к ним, помогая дельным советом, ценной подсказкой. Его одобрение и поддержка действовали на девушку лучше кубка укрепляющего отвара, приготовленного Фионой и употребляемого каждый вечер по её настоянию.

— Что-то не очень он вкусный, — привередничала Наташа, маленькими глотками поглощая тёплое варево.

— Зато будете спать беспробудно до самого утра.

— Я и так сплю, — кривила душой, слизывая горькие капли микстуры с горячих губ.

В последнее время то ли от переутомления и недосыпа — ложилась поздно и вставала с первыми лучами солнца, — то ли от весеннего авитаминоза, спалось плохо. Каждую ночь Он выходил из тёмной тени в углу, ложился рядом с ней и обнимал, прижимая к себе, прогоняя озноб. Разбуженное тело тосковало по нему, его рукам — сильным и нежным, по всё понимающим глазам, по голосу, по запаху. Искала себе оправдание. Нет, не она предала его. Он не принял её жертвы, отвернулся, не поняв мотивов её поступка, приняв слова спасения за оскорбление, поспешив отказаться от своей любви. Снова слышала стоны. Снова закрывала уши ладонями, твердя, что правильно сделала, уйдя, не развязав. Только тот его взгляд — тревожный и нежный не давал спокойно спать. Бередил душу недосказанностью, чувством неправильности происходящего. Почему она до сих пор цепляется за воспоминания, которые не отпускают?

Длинный обоз из телег, небольших возков и громоздких повозок, сопровождаемый нанятыми на время путешествия охранниками и слугами, которые должны были обслуживать своих господ, медленно двигался по узкой лесной дороге. В предрассветных сумерках, размытых лёгким туманом, проступали скелеты деревьев с пробивающейся сквозь набухшие треснувшие почки молодой липкой листвой. И только прохладный весенний запах пробудившегося от зимней спячки леса приятно щекотал ноздри. Пахло свежей хвоей, мокрыми ветками, напитанной влагой землёй, зеленью первой пахучей травы, острыми иглами прорезавшую прибитую прошлогоднюю растительность. Слышалось робкое птичье треньканье и отдалённый слабый треск сухих сучьев под весом осторожного зверья. Уже которую милю тянулся дремучий лес. Наташа выглянула из-под опущенного полога крытой повозки, глубоко вдыхая, кутаясь в толстое шерстяное одеяло, настороженно поглядывая по сторонам. Глухое, мрачное место.

Сбоку по борту верхом на коне просматривалась крупная мужская фигура. Руди. Он дремал, опустив голову на грудь, расслабленно покачиваясь в такт движениям лошади. Раздавшийся всхрап и тихий стон, спящего под ворохом шкур Корбла, напомнили, что такие поездки давались ему тяжело. Хотя, трясло не сильно. Открытая, ровная местность до самого Нёрдлингена и сравнительно твёрдая глинистая почва в этой части Швабии делали просёлочные дороги в течение большей части года вполне удобными для движения.

Не большой любитель проводить много времени в седле, герр Уц после каждой такой поездки на ярмарку, долго отходил, маясь болями в искривлённых костях. Но пропустить оптовую распродажу нужного и порой редкого товара, сэкономив на этом, было выше его сил. Что боль? Она утихнет. А вот купленное льняное сукно, шерсть, изделия из металла, зерно пополнят склады и закрома поместья, а на сэкономленные деньги можно прикупить другого, не менее нужного, товара.

— Руди, — тихонько позвала Наташа, не желая будить Гоблина и не особо рассчитывая, что её услышат.

— Да, хозяйка, — так же тихо отозвался он, не подняв головы и не открыв глаз.

— Иди сюда, поспи. Здесь места всем хватит.

В ответ лишь качнул головой, отказываясь. Девушка, вздохнув, нырнула в нутро повозки. Она переживала за кузнеца и Фиону. Так хотелось, чтобы эти двое соединили свои судьбы. Видела, что Руди покорил сердце ведуньи, но взаимности с его стороны не замечала. Старалась при любом удобном случае оставить их наедине или ненавязчиво похвалить Рыжую, подчеркнув её достоинства. Бесполезно. Иногда между ними вспыхивала незлобивая шутливая перебранка и тогда казалось, что между ними что-то есть, но всё быстро сходило на нет, возвращая их отношения в прежнее спокойное русло. Чаще всего такое случалось на занятиях обучению грамоте, где высокий крепкий кузнец со стилосом, кажущимся соломинкой в его руке, выглядел нелепо.

Рекомендованный Хельгой сосед-писарь исправно приходил четыре раза в неделю сразу после обеда и пфальцграфиня, задумавшая сделать из своих друзей грамотных граждан, строго следила за их посещаемостью. Терпеливо постигала азы средневековой письменности и чтения, делая успехи и постепенно избавляясь от акцента.

Комфортнее всех за «партой» чувствовал себя Гензель. Незамутнённый ничем детский разум легко впитывал новые знания.

Фиона к учёбе отнеслась ответственно, поскольку понимала, что умение считать и читать ей не повредит. К тому же ей доставляло удовольствие лишний раз побыть рядом с Рыжим и поддеть его незлобивой шуткой, получив щекотный щипок в бок.

Руди ходил на занятия в угоду хозяйке, поскольку на его удивлённое: «Мне это зачем?», получил от неё строгий взор и предупредительно-угрожающий шёпот: «Попробуй не приди». Его руки, неуверенно держащие стилос и церу, соскучились по истинно мужскому делу. Проезжая мимо кузниц, изобилующих на городских окраинах, он жадно принюхивался к ветру, приносящему запах окалины, прислушивался к раздающимся стукам молота о наковальню, с пренебрежительным интересом дотошно рассматривал кованые изделия, сваленные под навесом на заднем дворе таверны, сосредоточенно роясь в ящике с накладными и навесными замками, цокая языком и качая головой.

Большую часть времени Рыжий проводил за спиной пфальцграфини, охраняя её, и тогда она могла, не оглядываясь, ходить везде, зная, что её жизнь находится в надёжных руках. На территории таверны ей ничто не грозило, а вот по дороге от ворот отеля до дома графини могло произойти всякое, учитывая, что возвращаться приходилось в сумерках. Движение на набережной с наступлением ночи вопреки ожиданию оживлялось. Снующие безмолвные сгорбленные тени, напоминающие призраков, гремя тачками, испарялись в весеннем тумане, наплывающем с реки. Бродячие собаки, принюхиваясь, пробегали мимо, изредка глухо рыкнув вслед проскочившему возмутителю спокойствия.


Ранним утром обоз выкатился на прямую дорогу, ведущую к Нёрдлингену.

Корбл, щурясь, всматривался в невысокие постройки маленького городка, раскинувшегося на равнине. Оптовая ярмарка, одна из крупнейших в графстве, куда съезжались в основном купцы и иноземные торговцы, находящиеся под особым покровительством короля, изобиловала разнообразием товара, пользующимся большим спросом. Здесь заключались договора по его закупке.

Вся базарная площадь была запружена подводами и телегами. Шум толпы, смех, шутки, брань, крики зазывал — всё слилось в многоголосый праздник. Слышалась иностранная речь. Наташа прислушалась, выделяя итальянские певучие слова, французский прононс, раскатистые и грубоватые английские звуки.

Здесь всё было поделено на зоны торговли идентичным товаром, давая возможность выбрать нужное по качеству и цене.

Девушка следовала за Гоблином, доверившись ему, не раз здесь бывавшему.

— Где твой кошель? — обернулся он, указывая взором на хорошо одетого мужчину, растерянно озиравшегося и хлопавшего по своим бокам.

— Понятно. Прощай, золото! — Пфальцграфиня коснулась небольшого мешочка на своём поясе под накидкой. Часть денег носил Руди во внутреннем кармане кафтана, который она лично пришила ему. Обернувшись, убедилась, что у кузнеца всё в порядке.

Герр Уц качал большой головой:

— Как всегда, будет знатный улов. Разини и простаки никогда не переведутся. Давай-ка, зайдём сюда, — кивнул на крытую будку с охранником у входа, откидывая тяжёлый полог. — Эти пусть тут подождут.

Пропустили выходящего мужчину с деревянной коробкой в руках.

Внутри палатка оказалась просторнее, чем выглядела снаружи. Через отверстие под потолком пробивался дневной свет, бликуя на полированной поверхности низких прямоугольных ящичков, стоящих на высоком узком столе. Пожилой продавец и юноша лет шестнадцати с ожиданием уставились на вошедших.

— Что желают господа? Серебро, золото? Для красивой госпожи или… — Чернявый заросший владелец заискивающе заглядывал в лица посетителей.

«Ювелирная лавка», — догадалась Наташа, вопросительно глянув на Гоблина.

— Покажи-ка кольца серебряные, — облокотился тот на скрипнувший «прилавок». — Женские.

— Всё покажу, что есть. Не понравится имеющееся, скажете, что хотите, изготовим в кратчайшие сроки, доставим, куда пожелаете… — нескончаемый поток красноречия сопровождался открыванием коробов.

Девушка, не совсем понимая цель визита, ждала развития событий, неподдельно интересуясь серебряными изделиями, аккуратно размещёнными в ячейках ювелирного лотка. Пока Корбл, наклонившись над одним из них, рассматривал массивные чернёные — от серебристо-серых до чёрно-бархатных тонов — кольца с камнями, она изучала содержимое другого, заполненного тонкими колечками с мелким жемчугом и цветными камешками, а то вовсе без них, пропуская мимо ушей навязчивое гудение продавца.

Задержала взор на лёгком изящном колечке с квадратной вставкой из оникса, тут же слыша нахваливание:

— Чудесный выбор, красивая госпожа! Колечко так и просится на ваш пальчик! — Не заметила. Как оно уже красовалось на её руке. — Причудливый объёмный узор плавно переходит в гладкую, узкую шинку. Благодаря этому, украшение так удобно сидит на пальчике, что его и не чувствуешь. Верно? — Заглядывал в её глаза. — Несмотря на крохотность, оно весьма заметное, и так вам подходит.

Наташа без сожаления вернула украшение продавцу. Если бы он видел ларец с её украшениями, не рассыпался бы здесь перед ней, демонстрируя серебро.

— Вот, Лэвари, что скажешь? — На ладони Гоблина покоилось массивное грубоватое кольцо с бирюзой.

— Прекрасный выбор!.. — открыл рот продавец, но натолкнувшись на тяжёлый взгляд посетителя затих, сникая. Парень, сидящий на корточках у стола, многозначительно хмыкнув, схлопотал подзатыльник.

— Герр Уц, понимаю так, что вам нужен мой совет? Тогда озвучьте, кому вы собираетесь сделать подарок? — Улыбнулась, догадавшись, получив в ответ робкую улыбку.

— Как думаешь, ей понравится?

— Бирюза — камень счастья и удачи. Он сделает Ребекку счастливой.

— Да-да, — не утерпел торгаш, — ваша спутница разбирается в камнях. Это роскошное украшение для любой женщины.

Девушка вздохнула. Мужчина действовал на нервы.

— Герр Уц, посмотрите вот это, — выбрала очаровательное колечко с квадратной вставкой. — Гранат вызывает любовь и страсть. Оно яркое и подойдёт в качестве подарка мудрой и немногословной Ребекке. А размер? — спохватилась она.

Гоблин надел кольцо на мизинец, относя его от лица, всматриваясь:

— Самый раз будет, — довольно крякнул. — И правда, хорош альмандин.

Хозяин помалкивал, боясь спугнуть покупателя, отсчитывающего плату.

— А на заказ можете сделать? По моему рисунку? — Наташа в упор смотрела в колючие бегающие глазки ювелира. Или перекупщика.

— Можем, можем, — защебетал он. — Доставим, куда прикажете.

— В Аугуст можете?

— Ах, какое чудесное совпадение, госпожа. Позвольте представиться — Хайнц Либенхофен из Аугуста. Желаете сейчас снять мерку и оставить заказ? — Ткнул ногой в парня, который тут же вскочил, бесцеремонно уставившись на пфальцграфиню.

— Раз мы из одного города, пожалуйста, придите недели через две в таверну «Пять звёзд» и спросите Вэлэри Ольес. Это я.

— Не слышал о такой таверне. — Торговец в замешательстве огладил чёрную бороду.

— Услышите.

— Обязательно придём, госпожа Ольес, — снова толкнул беднягу-парня в бок. — Всё сделаем наилучшим образом.

— Это ваш сын? — спросила из вежливости, отмечая измождённый вид юноши.

— Ученик, сиятельная госпожа. Бестолочь. Шесть лет уж как учу его и всё без толку.

Тот, глянув на учителя, дёрнул щекой, на которой проступал едва заметный старый синяк. Назвать их отношения уважительными не повернулся бы язык.

— Приходите, — вздохнула она.

Лишившись утума и комплекта с гранатами, Наташа переживала до сих пор. Мысль восстановить утерянные украшения пришла неожиданно. О фианитах, конечно, придётся забыть. А вот подобрать камни и воссоздать серьги и кольцо, попробовать можно. Сложнее обстояло дело с кольцом-утумом. Сможет ли ювелир повторить тонкий витиеватый рисунок? Не попробуешь — не узнаешь.


Наташа присматривалась и прислушивалась к тому, как ведёт переговоры и торгуется Гоблин, покупая у фламандских купцов хорошо выделанные сукна, игнорируя дорогие восточные шелка и ткани. Заметив её интерес к такому рода товарам, помог ей выторговать приличную скидку не только на ткани, благовония, сахар, а и на пряности: перец, корицу, имбирь, шафран, гвоздику, мускатный орех, лавровый лист, длинный индийский горький перец и другие. Соль, неочищенная, крупными кусками не понравилась. Вспомнив о солеварне Бригахбурга и его белой соли, спросила торговца:

— А из графства Бригах соль бывает?

— От графа фон Бригахбурга? — не удивился торгаш. — Как же, знаю такого. Что-то нет в этот раз ни его, ни управляющего.

Убедившись в очередной раз, что мир тесен, девушка загрустила. Если бы сейчас повстречала Герарда, мимо бы не прошла, сделав вид, что не знакома с ним.

Месяц назад Хельга всё же отправила гонца в замок графа. Тот, вернувшись через две недели, за которые Наташа извелась от плохого предчувствия, привёз неутешительные вести. К его визиту в замке отнеслись сдержанно. Вышедшая экономка, выслушав мужчину, гостеприимно предложив кров и еду, сообщила, что хозяин в отъезде и во время его отсутствия вопросы о чём бы то ни было, обсуждать никто не вправе. О графине Хильдегард фон Борх, там никто, естественно, не слышал и о причине отсутствия графа ему не посчитали нужным сообщить. Удалось переговорить с его братом, бароном Дитрихом фон Бригахбургом, который соизволил поделиться скупыми сведениями, что упомянутая прачка родила здорового мальчика, которого решено было до исполнения им годовалого возраста оставить при матери, поселенной в выделенном покое в замке и находящейся под присмотром нанятой надзирательницы.

Решив, что при первом удобном случае подруги навестят ребёнка и проведут переговоры по его усыновлению, они успокоились. Главное — малыш жив и здоров. Эрих, однако, несколько озадачил их, заявив, что дело может принять неожиданный оборот. Всё будет зависеть от поведения и желания владельца графства вести переговоры.

— Всё же я единственная родственница мальчика и к тому же имею мужа. Господину Бригахбургу необязательно знать истинные причины моего замужества, — упорствовала она.

— Посмотрим, что скажет господин граф, — не стал спорить нотар.

В обоз отправились ковры и дорожки, два больших — особенно понравившихся — дорогущих гобелена с видами райского сада и охоты. Остановив выбор на небольших вышитых шпалерах, решила оформить их в рамы в виде картин, предвкушая результат. Стены в комнатах, большей частью украшенные стенными панелями, не требовали дополнительной маскировки.

Тщательно подошла к выбору бумаги: дешёвой для ежедневного использования и дорогой для пригласительных открыток.

Последним пунктом в списке покупок значилось приобретение рабынь. Самое сложное она оставила на «потом», совершенно не представляя, как справится с этой задачей даже с помощью Корбла.

Глава 21

Невольничий рынок находился в некотором отдалении от базарной площади в конце кривой, залитой нечистотами улочки. Здесь оказалось не менее оживлённо, чем на оптовой ярмарке. Чему удивляться? Рабы и есть товар, счастливые обладатели которого, расталкивая встречных и угрожающе размахивая плёткой, уверенно вели за собой на верёвках себе подобных. Они, со связанными руками, в изодранной одежде, с покорными, опущенными, ничего не выражающими лицами, порой своим могучим телосложением превосходили новых щуплых хозяев.

Наташа, уцепившись в руку Гоблина, во все глаза рассматривала живой товар, выставленный на продажу на деревянных помостах, как на витрине универмага: женщины, мужчины, дети, карлики, невольники с физическими недостатками. Светлокожие, смуглые, темнокожие, с волосами всех оттенков и структуры, различными размерами и формой глаз, они не выражали ни протеста, ни отчаяния, безропотно ожидая своей участи. Продавцы, тыкая кнутом то в одного, то в другого, описывали интересующимся покупателям достоинства «товара»:

— Ест мало, послушный…

— Знает французский язык, служил важному господину…

— Кривой на один глаз, булочник, отдам дёшево…

— Домашняя прислуга, хороша в постели. С ребёнком…

Обеденное солнце, несмотря на прохладный ветерок, припекая тёмную ткань накидки, жгло шею и щёки. От тошнотворного запаха прелой кожи и едкого пота, источаемого немытыми телами, у пфальцграфини кружилась голова. Чувствовала себя рыбой, выброшенной на берег. Уже жалела, что согласилась на предложение Эриха купить рабынь.

— Хочу уйти отсюда, — приостановившись, потирая шею, потянула Уца назад, заметив среди покупателей немногочисленных женщин.

— Тебе же нужна кухарка и помощница? — возразил он, бегло просматривая ряды рабов. — Каких хочешь — постарше или молодых?

— На ваш выбор, герр Корбл, — решила довериться ему. — Только чтобы мы понимали друг друга.

Следовала за ним от помоста к помосту, прислушиваясь, как он торгуется, разглядывая рабынь, оценивая их «качество», не доверяя работорговцу, смягчающему недостатки и скрывающему увечья своих подопечных, готовый на всё ради наживы.

Наташа отвернулась, ступив за спину Руди, когда увидела, как рядом продают молодую женщину. Перед похотливым взглядом грузного и потного покупателя ей открыли рот, демонстрируя зубы, ощупали обнажённые груди, огладили живот и ягодицы.

— Погоди-ка, — отвлёкся Уц от разговора с очередным торгашом, переключив внимание на спешащих людей.

— Рус, рус! — неслось со всех сторон.

Громкий гул голосов и толчея у ближайшего настила привлекли не только покупателей, но и зевак. Желание поглазеть на редкий товар собрало большую взволнованную толпу.

Девушка вздрогнула. Тело покрылось холодной испариной.

— Рус? — переспросила она, беспомощно уставившись на Гоблина. — Русич? — Рванулась в сторону сборища.

Руди успел ухватить её за руку:

— Хозяйка, не нужно вам туда.

— Я только взгляну. — Брошенного на кузнеца тяжёлого взора хватило, чтобы он отпустил её.

Корбл, едва поспевая за женщиной, проталкивающейся сквозь плотный заслон человеческих тел, натолкнулся на неё, когда она, вдруг остановившись, вынырнула прямиком напротив места торга. Надвинув ей на глаза капюшон, оторопел:

— О…

На помосте на коленях, со связанными руками и кожаным ошейником, склонив голову, стоял мужчина. Влажные волнистые волосы падали на его лицо. Под мокрой рубахой, прилипшей к телу, бугрились мышцы. Белокожий, могучего сложения, раб не выглядел измождённым.

Торговля шла бойко. Горящие взоры торгующихся, перекрикивающих друг друга и выбрасывающие перед собой кулаки с растопыренными пальцами, показывали повышенный интерес к товару. В многоголосом шуме слышался довольный дребезжащий от волнения голос продавца, успевающего отвечать на вопросы:

— Рус, рус… — кивал, как китайский болванчик. — Силён, как вол… Сами видите. Хоть в каменоломню, хоть в поле, хоть в рудник… Зубы? Рост?

Не церемонясь, дёрнул за конец верёвки, привязанной к ошейнику и, ухватившись за волосы невольника, вывернул его голову.

Наташа обмерла, чувствуя подступающую тошноту. Яробор? Снова плен? Она-то считала, что он уже давно дома, в кругу семьи, женился. Отступила чуть в сторону, упершись в чью-то спину, пытаясь рассмотреть его тщательнее. Пока торгаш, перехватив раба за шею, раздвигая грязными пальцами губы, демонстрировал его сцепленные крепкие белые зубы, она увидела, что хотела. Мочка левого уха была на месте, уродливый шрам на шее отсутствовал. С облегчением выдохнула: не Яробор. Но она готова была поклясться, что это он! Пусть со щетиной на лице и разбитой опухшей губой, но этот мужчина, как две капли, походил на него. Брат? Родственник? Просто похож? Торговец потянул раба вверх, поднимая. Тот повёл покатыми плечами, отказываясь. На помост вскочил крепкий охранник, мало уступающий пленному в росте. Рванув того на себя, вздёрнул на ноги, удерживая. Шатающийся раб выглядел странно. Соловый рассеянный взор светлых глаз, вялые замедленные движения. Продавец, разорвав на нём ветхую рубаху, демонстрировал его мышцы, хлопая ладонью по плечам и груди, поглаживая икры и бёдра.

— Опоили, — хмыкнул Корбл. — Перестарались. Боятся его. Непростой раб. Воин. Идём, Лэвари. Нам здесь делать нечего.

— Я хочу купить его, — неожиданно для себя выпалила она, рассматривая грудь пленника со следами старых шрамов.

— Зачем он тебе? Такой работать не будет, — отмахнулся, поворачиваясь спиной, намереваясь уйти.

— Герр Уц, мне грех замолить нужно! — крикнула Наташа ему в спину.

Корбл остановился, внимательно глядя на неё.

— Не понимаю тебя.

— Возможно, по моей вине погиб похожий на него раб, русич, который спас мне жизнь. Я должна спасти этого.

— Как это? — удивлённо вскинул брови. — Это он что ли, погибший?

— Нет же, — не знала, как объяснить свой внезапный порыв. — Похож на того.

— Похож? — герр Уц пребывал в замешательстве. — И что с того, что похож?

— Ну…

— Погоди, — подошёл к ней вплотную. — Зачем ты поехала со мной? Тебе нужны работницы или нет?

— Да, но здесь другое…

— Лэвари, — тон мужчины стал назидательным и твёрдым, — я думал, ты хозяйственная. Думал, что знаешь счёт деньгам. Думал, что не такая как моя младшая сестра Элли.

— Я же сказала, грех…

— Погоди, — он огляделся по сторонам, — мы вроде не в церкви. Или ты видишь здесь алтарь, образа… — Всматривался в Наташу: — Ты убила кого?

— Нет! — встрепенулась та.

— Ну, на нет и суда нет, — резко развернулся и бросил властно: — Пошли.

— Я его куплю! — крикнула пфальцграфиня, слыша прерывистое дыхание Руди за своей спиной, чувствуя, что он тоже на стороне управляющего. Покосившись на него, отметила прищуренный взор и подрагивающие крылья носа. Кузнец принюхивался к накалённому страстями воздуху.

В который раз остановившийся Корбл повернулся к ней, глубоко вздохнул и спокойно ровно произнёс:

— Послушай, Лэвари, я никоим образом не могу тебе запретить что-либо. Ты это прекрасно знаешь. Но я не стану помогать тебе совершить явную глупость.

— Мне… — девушка запнулась, — мне это очень нужно, — прошептала тихо, просительно, вдруг поняв, что, конечно же, Гоблин прав. Рассказать ему, что связывало её с пропавшим Яробором она не могла. — Пожалуйста, помогите мне. И не спрашивайте, почему.

Между ними повисло долгое неуютное молчание.

А толпа галдела, раздавались крики торговцев, возгласы покупателей, смех зевак и лай обезумевших от окружающей суеты дворняг.

Герр Уц смотрел на свою собеседницу, хмурил кустистые брови, жевал губами тяжёлый воздух и думал. Неожиданно резко и нервно махнул наотмашь:

— Ладно, если не сладишь с ним, заберу себе.

Шагнув в сторону работорговца, пытаясь перекрыть шум сборища, зычно прокричал, как припечатал:

— Такой горло перережет и не посмотрит, кто перед ним, женщина или ребёнок! Варвар!

Толпа вмиг стихла.

— Не видите, он смирный, — возразил опешивший продавец.

— Видим ошейник и связанные руки. А ты развяжи, — поддержали из толчеи желающие побузить. — Да штаны спусти. Может, он для чего другого сгодится?

— А ты купи, тогда узнаешь, — гоготала толпа, беснуясь.

— Да он больной, шатает его. Купишь и до места не довезёшь, — не унимался Гоблин.

— Не больной, а успокоенный. Немного. Не сомневайтесь. Меня здесь все знают, я плохой товар не вожу.

— Нет, — протянул Корбл, — хороший-то он хороший. Только такого купишь, а потом жалеть будешь. Непокорный. Вон, ручищи какие. Доберётся до горла и всё, отлетит душа к праотцам. Такой работать не будет. Выброшенные деньги. — Увлекая за собой Наташу, подался в редеющую толпу. — Отойдём чуток. Сейчас увидим, что будет.

Верно, озабоченный работорговец, видя, что желающих купить подозрительного раба поубавилось, немного скинул цену, принявшись пуще прежнего нахваливать свой товар. Но уже начатую «игру» подхватили другие, желая продолжения развлечения:

— Да, такой себе кишки выпустит, а работать не станет. Вот был похожий случай…

— Верно. И женщины их такие же. Сказывали, что…

— Пошли отсюда. Лучше темнокожих рабов нет. Выносливые, тихие, покорные…

Толпа снова забурлила, негодуя, что работорговец продаёт некачественный товар.

Торгаш, плюнув, отвернулся от несостоявшихся покупателей. Он хорошо знал, что это означает. Со злостью толкнув пленника снова на колени, обрушил плеть на его спину. Бесчувственное тело мужчины не отреагировало на хлёсткий удар.

* * *

— Корбл, он долго будет такой? — Пфальцграфиня вытирала пот с лица и шеи раба, который изредка открывал глаза, вздрагивал и порывался бежать. Тогда она склонялась к нему, придерживая его руки, шептала: — Тсс, успокойся, ты в безопасности.

— Да кто ж его знает, — вздыхал Гоблин.

— Он не умрёт?

— На всё воля Всевышнего.

Посматривал в угол повозки, где дремала женщина, выторгованная в довесок к приобретённому кухарю.

Вручив Руди верёвку с русичем, купленным не дороже, чем другие рабы, довольный Уц остановил Наташу у помоста с «товаром», кивнув на мужчину средних лет:

— Лэвари, вот посмотри на этого булочника. Ну, кривой на один глаз, не беда. Продадут за бесценок. — Отвернулся от хозяина товара, потерявшего надежду продать увечного. — Я вот что думаю. Бабы есть бабы. Как бы ты ни старалась, а языки у них — дурное мясо. Вечные свары, склоки. К тому же падки на золото. Ты ведь хочешь сохранить секреты блюд?

— Думаете, мужчина… — Присмотрелась к рабу. Внешность заурядная. Невысокий, темноволосый. Как выяснилось, славянин. Некогда травмированное и нависшее на один глаз веко, прятало здоровый глаз. Вот тебе и кривой. — Кроме выпечки хлеба и сдобы с другой готовкой справитесь? — С интересом глянула в карие глаза булочника, понимает ли её? Ответил утвердительным кивком.

Девушка улыбнулась. Молчун? А ведь Корбл прав. Сколько поваров-мужчин было на службе у герцогов и королей? Не счесть. Сколько женщин было сражено их темпераментом, чувством вкуса, сноровкой, умением удивлять качеством приготовляемой пищи, затмив их кулинарное искусство?

Единственное, чего она никак не ожидала, что вслед за уводимым мужчиной, из нескольких сидящих на настиле грязных рабынь, за ним рванётся одна из них. Удерживаемая верёвкой на шее, от рывка распласталась на досках. Её протяжный хриплый стон: «Казимир…», как предсмертный вскрик раненой птицы, поразил Наташу в самое сердце. По тому, как сгорбился невольник, сдавленно вздохнув, опустив голову, пряча глаза и спеша за ними, девушка поняла — пара. Не колеблясь, потянула Гоблина за руку, останавливая и глядя на раба, спросила:

— Казимир… Ваше имя? — Когда он кивнул, встрепенулась, расширив глаза. Немой? — Почему молчите?

— Моё, — почтительно склонившись, покосился на Корбла. Поклонился и ему, решив, что не будет лишним.

— Вы заинтересованы в том, чтобы эта женщина была рядом с вами? — Указала на рабыню, под угрожающее шипение хозяина отползающую на своё место. Мало ли… Может, он будет рад избавиться от неё.

Тот, не поднимая головы, коротко кивнул.

Наташа усомнилась. Не всегда молчание есть золото.

— Не слышу.

— Да, хозяйка. — Мужчина упал на колени перед опешившей пфальцграфиней. Целуя руку, горячо шептал: — Да, да… Вы не пожалеете. Лея очень послушная.

— Герр Уц, поторгуйтесь, пожалуйста, как вы умеете. Будет помощницей, — освободившись от растерявшегося булочника, улыбнувшись, качнула головой. — Ничто так не вдохновляет, как любовь и не окрыляет, как надежда на лучшее.

Управляющий с напускным гневом сдвинул брови:

— Но знай, — буркнул, грозя указательным пальцем, окидывая торговца оценивающим взором, — это в последний раз. Никогда, слышишь, я больше никогда не стану потакать твоим надуманным желаниям. Разоришься — мне не жалуйся, слушать не стану. — И уже отвернувшись, направляясь к торгашу: — Послушай, любезнейший…

Наташа ничего не ответила, лишь улыбнулась в его сгорбленную спину. Чувствовала себя безмерно счастливой.

* * *

Графство Бригахбург


— Устал… Жарко сегодня. — Бригахбург-старший, сняв поясной ремень с оружием и бросив его на ложе, скинул на пол пропыленный кафтан. Усевшись в кресло, потянул сапог с ноги. — Как ты сказал? Графиня фон Борх?

— Да, Хильдегард фон Борх. — Дитрих поглядывал на раскрасневшегося брата в ожидании вестей. — Из Аугуста.

Две недели его не было дома. Срочный вызов к монарху нарушил спокойное течение жизни в замке. Хоть и понятно было, по какому поводу его величество требует прибытия вассала ко двору, но последние события настолько вымотали графа, что в хорошее просто не верилось.

— Не знаю такую. Откуда она узнала об Эрне и ребёнке? — Второй сапог полетел к входной двери. Мягко шлёпнув по створке, упал рядом с первым.

— Я не спрашивал гонца. Было велено передать, что она единственная родственница из этой графской семьи. — Проследив за приземлением обуви, барон вскинул бровь: — Она намерена забрать Брунса на воспитание.

Осунувшийся Герард с залёгшими синяками под глазами и яркой проседью на висках, вызвал у брата нежное щемящее чувство жалости. Один Всевышний знает, сколько ему пришлось пережить за последние полгода. Если бы не участие Дитриха, его поддержка и порой наигранная весёлость, удалось бы вытащить его из навалившегося мрака уныния и хандры?

— Не может такого быть. Бруно говорил, что никого не осталось. Он выжил один. — Жадно пил прохладный чёрносмородиновый морс.

— Как бы там ни было, нам не нужна огласка. Не хватало из-за глупой женщины навлечь беду на нашу семью. Она, что, не понимает, что и себя ставит под удар?

— Её нужно найти и узнать, что она хочет. Возможно, мальчик ей не нужен и она самозванка. Кто-то надоумил. Денег хочет? Надо разобраться. Ей нужно будет доказать своё родство. Передала, где её искать?

— Да… Как наши дела?

— Отлично. Первые партии золотого песка отправились в королевскую казну. Его величество доволен. Привёз монарший Указ о пожаловании усадьбы в Аугусте в знак благодарности. — Кивнул на столик, где лежала узкая длинная шкатулка. — Заехал туда. Теперь не знаю, как быть.

— Так плохо? — Дитрих раскатывал свиток со свисающей сломанной восковой печатью.

— Сам суди. Большой земельный участок со старинным домом. Из окон видны башни палатината. Отошёл казне после смерти последнего наследника. Потребует значительных вложений на ремонт и можно переезжать. Не понравилось мне, что соседи больно шумные. Какой-то нотар купил дом и надумал сделать в нём таверну.

— Что? Таверну? В этой части Аугуста? Представляешь, что там будет через пару месяцев? Окна летом не откроешь, детей не выпустишь в сад.

— Вот и я о том же. Заглядывал к ним. Хозяина, правда, не было. С управляющим переговорил, так он заверил, что беспокоиться не о чем. Таверна не для простого люда. Сам городской судья Христофер фон Шмидт одобрил эту идею… Где-то я это имя слышал… — Упёрся взором в балки потолка. — Не так давно…. Потом вспомню. В какой-то степени неплохо иметь в соседях нотара да ещё хорошо знакомого с судьёй.

— Раз так, то неплохо. И что тебя гложет?

— Ты знаешь, я не люблю быть на виду. Тебе отпишу. Или Ирмгарду. Как он?

— Мне и здесь хорошо. Детям тоже. Ирмгард? — Вздохнул барон. — Неделю не пьёт. Зато с утра до вечера стал пропадать в лесу. Два дня назад вернулся в изодранном одеянии, мокрый, грязный, с шишкой на лбу. Съехал от стражников. Его жену дня три не видел. Ей-богу, побаиваюсь её. Ходит неслышно, словно тень. Того и гляди, налетишь в тёмном коридоре и дух от испуга испустишь. Вмешайся, наконец, найди сыну занятие! Меня слушать не хочет.

— Не знаю, что с ним делать. Хотел в Бретань отправить… Здесь он хоть на глазах, а там пропадёт. Кто ж знал, что он…

— А ты себя забыл? Как вытаскивали тебя из пьяного угара после возвращения из-под стражи? Агна тогда правду сказала, что погубит она всю нашу семью. Как в воду глядела.

— Замолчи! — Герард ослабил ворот рубахи, чувствуя, как при упоминании пфальцграфини лицо заливает жар. — Агна? Забыл, кто кого хотел погубить? Если бы не Та… не она, где бы был мой сын? Где бы был я?…

— Я не о том, что случилось тогда. Я о недавнем. Что лучше — умереть с оружием в руках, защищая свою честь или стать жертвой глупой случайности? Тебя обвинили в том, чего ты не совершал, а всё потому, что не умеешь держать себя в руках. Не из-за неё ли ты едва не лишился жизни? Зачем ты тогда вернулся в таверну? Что хотел доказать? Кому?

— Её хотел вернуть, дьявол тебя дери! — Тонкая ткань рубахи трещала под пальцами его сиятельства. — Да долг кое-кому отдать! Кулаки чешутся до сих пор.

— Что за блажь, Герард! — Дитрих всплеснул руками. — От тебя беду Бог отвёл, а не она!

— Всё! Хватит! — Дышал тяжело, утробно. — Говорил тебе, чтобы не поминал её боле!

— Вот и я о том же. Забудь! Славно, что ушла. Куда ты сказал? На луну? — рассмеялся. — Лежит теперь в объятиях какого-нибудь герцога в Алеме да…

— Дитрих, замолчи…

Угрожающий тон брата подействовал, будто удар. Барон вскочил:

— Ты и со мной драться будешь, как тогда с Шамси? Месяц! Месяц ты отсидел под запором! Чудом тебя отпустили! Господа благодари за дарованную милость, а не её! Забыл, каким тебя привезли? В чём жизнь держалась?! — Сдерживал себя от порыва тряхнуть Герарда за плечи. — Лживые суки! Из-за них все беды!

Тяжёлый потемневший взор брата из-под сведённых к переносице бровей пригвоздил к полу. Замолчал, успокаиваясь, следя за отошедшим к окну молчаливым Герардом. Верить в историю, рассказанную им, отказывался. Иномирянка? Какого чёрта? Ослом будет тот, кто поверит в это. Напустила морок, не иначе. Вывернула всё так, как ей нужно и сбежала от дознавателя. Кто знает, что там между ними произошло на самом деле? Слава Господу, что брат жив. Перекрестился, облегчённо вздыхая, и примирительно, спокойно продолжил:

— Теперь всё наладится. В объятиях жены оживёшь. Можно ускорить свадебный пир.

— Её мать препятствует. — Сиятельный собирался с мыслями. — Год скорби и плача ещё не вышел. Как договорились с самого начала, так пусть и будет.

— Кстати, два дня назад был от них гонец. Беспокоятся. Что ж не завернул к ним? Не успокоил? — Грустная улыбка тронула пухлые губы.

Бригахбург-старший поморщился, покрутив на безымянном пальце тонкое витое помолвочное золотое кольцо:

— Успеется. Домой хотелось. Завтра поеду. Или послезавтра. Идёшь со мной в купальню?

— С утра воду спустили. Чистим.

Герард распахнул дверь. Звать Франца не пришлось. Привалившись к стене, он сидел на корточках напротив покоя, поигрывая небольшим ножом.

— Ты здесь, — рассеянно мазнул по мальчишке взором. — Спустись в кухню, передай Берте, пусть воды нагреют и скажи экономке, чтобы отправила ко мне… Как её…

— Знаю, — буркнул Франц, кривясь и сплёвывая в сторону.

Он ненавидел эту женщину для господских утех. По осени, застав её в конюшне с приехавшим с рудника управляющим, с этим старым мерином, от которого смердит горьким потом и помоями, и после, видя, как она виляет задом перед Кристофом, наказал по-своему, подсунув в её сундук с одеянием старую облезлую крысу, вывалянную в дерьме. Два дня довольная ухмылка не сходила с его лица, а в ушах стоял сладостный душераздирающий вопль замковой блудницы.

Не обходил вниманием и жену вице-графа, эту иноземную графиню Юфу, чёрной тенью скользившую по коридорам замка. С ней дело обстояло сложнее. Напугать её было невозможно. Казалось, явись перед ней дьявол собственным ликом, она и бровью не поведёт. Он до сих пор безуспешно вынашивает мысль, отметая одну за другой, как же довести её до обморочного состояния? В ушах свербело от желания услышать не только низкий подобно набату вой, но и насладиться сухим грохотом её мощей о дубовый пол. А ещё лучше с лестницы, чтобы освободить искренне любимого брата от удавки на шее в её образе.

— Вспомнил! — встрепенулся его сиятельство. — Экономка… До того, как приехать сюда, прослужила у судьи Христофера фон Шмидта из Аугуста восемь лет. А вот почему расчёт взяла, толком не поведала. — Герард обулся в низкие кожаные сапоги. — Пойду к Ирмгарду. Он здесь?

— Перед твоим приездом вернулся. Аланов загонял. Сука неделю как ощенилась. Хорошо, что в лес не пустили.

— Правда?! Сколько?

— Шесть. Все здоровы. Три кобеля, три суки… Через два месяца можно будет выполнить заказы. Снова Дирк просит кобеля.

— Нет, не в этот раз. Со следующего помёта. Если не передумаю. — Зная жестокий нрав младшего брата почившего Карла фон Фальгахена, отдавать щенка в его руки не спешил.


— Хозяин вернулся, — радостная улыбка осветила лицо Кивы, сворачивающей грязное одеяние своего любимчика и тревожно косясь в его сторону. Обернулась от двери: — Вам что-нибудь принести?

— Выпить. И побольше. — Ирмгард с отросшими спутанными мокрыми волосами, спадающими на лицо, закрывая лиловую шишку, и с полотенцем на плечах, скакал на одной ноге, пытаясь попасть в штанину. Глянув на вошедшего отца, нахмурился.

— Рад тебя видеть, сын, — улыбнулся Герард, обнимая его, похлопывая по спине.

Тот отвернулся, пряча потухший взгляд.

За последние полгода он возмужал, покрупнел и как будто стал ниже. Скорбные складки у губ стали чётче. Юношеский румянец сменился бледностью, а в глубине глаз поселилась боль. С тех пор, как отсюда уехала пфальцграфиня, граф не слышал смеха сына. Догадался, что весть о том, что она выжила, вдохнула в Ирмгарда веру на новую встречу. Но его рассказ о пленении и о том, что этому предшествовало, возымело обратный эффект. Хотя прошло больше полугода, Герард слово в слово помнит тот их разговор.

— Не верю! — горячился парень, молотя рукой по столу.

— Мне не веришь? — повысил голос его сиятельство, захлебываясь кашлем. Месяц, проведённый в сырой подвальной каморе, давал о себе знать.

— Она не лживая тварь. Она не могла так поступить. Ты чего-то недоговариваешь, отец. Не ты, так я найду её.

— Ты… Найдёшь? — Герард, вне себя от бешенства, мерил покой торопливыми шагами. — Что тебе ещё рассказать? Повторить, как её этот… со своим головорезом связывали твоего отца? Как затыкали ему рот? Как чуть не вспороли его брюхо? Или ещё раз поведать о том, как она даже пальцем не шевельнула, чтобы освободить меня? Твоего отца не привезли сюда с перерезанным горлом лишь благодаря провидению Божьему. Ты это понимаешь? — Остановился напротив сына.

— Я… я… — задохнулся тот.

— Думаешь, после всего этого я её не искал? — Бригахбург не мог остановиться. Опершись о столешницу, ослеплённый безудержной яростью, давясь болезненным кашлем, продолжал: — Я, как осёл, прошёл весь путь от той таверны до Алема и снова вернулся туда. Её никто не вспомнил! И следа не нашлось! Ты понимаешь это?!

— Она не такая… — шептал Ирмгард не столько в ответ, сколько себе.

В покое повисло тягостное молчаливое непонимание, нарушаемое хриплым дыханием графа.

— Запомни, сын, — успокаивался он, сжимая кулаки. Кровь отхлынула от лица. Мертвенная бледность заливала лоб и щёки. — Запомни, если женщина уходит, это навсегда. Бессмысленно пытаться вернуть её. Я не виню её. Будь мои глаза затуманены как её, сам поступил бы так же. Ушла, значит, ушла. Это её выбор, и его надо принять. И не важно, иномирянка она или нет…

— Иномирянка? — встрепенулся юноша, — Чушь! Такого быть не может, потому что…

— Почему же? Что же ты замолчал? На, смотри! — Достав из кошеля, толкнул в руки сына плоский прямоугольный предмет, гладкую чёрную сторону которого покрывала сеточка трещин, словно ударили чем-то острым в затянутую первым морозом неглубокую лужицу.

— Что это? — вице-граф опасливо гладил кончиками пальцев тонкую паутину разбежавшихся во все стороны дорожек.

— Не знаю. Вещь из её мира. Видишь, отверстия и глазок? Внутри что-то есть. — Устало сел на неприбранное ложе. — Ты не видел и не слышал того, что видел и слышал я. Для меня это тоже стало неожиданным. Потом я долго думал об этом. Времени хватило. Шаг за шагом, начиная с нашей первой встречи, восстанавливал события. Вспоминал, что она говорила, как говорила, её одеяние, украшения, её знания. Обладает ли кто здесь из женщин такими знаниями, какими обладает она? Она спасла тебе жизнь. Нам… И те семена в сотах, которые передавала для тебя… Всё! А Шамси Лемма? Или ты считаешь, что тайная служба его величества в игрушки играет? Что тайный советник — выживший из ума дознаватель? Ты ничего не знаешь!

Отпрянув от отца, будто обжёгшись, Ирмгард сипло выдавил из себя:

— Это ты виноват в том, что она ушла.

— Что?! — вскочил Герард, чувствуя, как накатывает клокочущий в лёгких кашель. В лицо ударила кровь. — Ты меня будешь в чём-то винить? Ты?!.. Щенок!.. Чёрт!..

Тогда они ни до чего не договорились, едва не подравшись. Сын запил, оказавшись изворотливым и изобретательным, доставая питьё там, где, казалось бы, его быть не должно.

Сейчас, обнимая его, Бригахбург-старший уже не был так категоричен. Он чувствовал боль сына, как свою собственную и понимал, откуда она появилась. Если бы он мог придушить её, как придушил свою…

— Что ты ищешь в лесу, загоняя коней и калеча собак? Её? Думаешь, Всевышний смилостивится и снова свергнет её с небес? Она ушла. Сама. Добровольно. — Гладил сына по подрагивающим плечам. — А ведь могла не уйти. Она как-то говорила мне про край над бездной, куда нужно шагнуть за ней. Только я не видел этого края.

Ирмгард напрягся, словно тетива арбалета. Едва слышно прошептал в ухо отца:

— А ты бы шагнул?.. За ней?.. Что молчишь?.. — По впалой щеке скатилась слеза. — Я бы шагнул, не думая.

А он бы шагнул? Герард задумался.

Глава 22

— Люди всё же странные создания, — произнёс герр Уц, зевая, сонно глядя в крытый верх повозки, — иногда не делают того, что явно необходимо, а иногда совершают такие поступки, что ни в какие ворота…

— Вы это обо мне? — как можно смиреннее спросила Наташа.

— И о тебе тоже, — буркнул он. — Думаешь, я не понимаю, что они такие же люди как мы? Но что поделать, так угодно Господу. Что может человек? Даже близкого понять не в силах. Почувствовать его боль, его радость, его тоску.

— Как же не может? Может! — Девушку озадачили неожиданно хлынувшие откровения Корбла.

— Ну да, как же! Когда человек явно нуждается в помощи, мы не помогаем ему. Ждём, когда попросит. Требуем к себе внимания от других, но обделяем их своим вниманием. Не в силах переступить через собственную гордыню, не слышим никого кроме себя. Если чего не понимаем, ждём объяснений от других, и не пытаемся объясниться сами. Потому думаем, что любим, а на самом деле жестоко обманываемся. Не самообман ли сопереживать тем, кого видишь впервые и безразлично относиться к боли самых близких? Все мы рабы Господа, и страдаем одинаково за грехи наши.

— И какие же у меня грехи? — От слов мужчины похолодело и неприятно кольнуло в груди. Опомнилась и быстро переспросила, меняя тему: — И какие же у рабов грехи?

— Не были бы грешны, волей Божиею были бы свободны.

— А волей человеческой? — Затаила дыхание.

— Никак нельзя. Не вправе смертный решать, кому какой крест нести по жизни. — Каждое слово управляющему давалось всё труднее, и наконец, герр Уц заснул глубоким праведным сном.

Наташа притихла, думая о том, что не стоит говорить ему, как она обрадует купленного воина вестью об освобождении от рабства. Кто, попав в плен, не мечтает о свободе? Мало просто составить вольную грамоту — в этом поможет Эрих, — нужно снабдить его в дорогу всем необходимым: конём, оружием, деньгами. А там уж пусть сам… Чихнула, успев зажать нос ладонью, и хмыкнув: «Верно», прислушалась, не разбудила ли Корбла. Что будет, когда он узнает о её поступке? Впрочем, она не обязана отчитываться перед ним о своих тратах.

Повозка тряслась по лесной дороге, приближая путников к дому. Девушка, укрывшись с головой, прижавшись к плечу сопящего Гоблина, со спокойной совестью переключилась на думы об открытии таверны.

Безветренная майская ночь подходила к концу, когда пфальцграфиня неожиданно проснулась от потока прохладного воздуха, обрушившегося на её лицо, прикрытого уголком одеяла и сдёрнутого с неё. Вздрогнув и широко открыв глаза, уставилась в бледное расплывшееся перед глазами пятно, обрамлённое огненным ореолом.

— Тьфу, Руди, напугал. — Перевела дух, успокаивая бьющееся в сумасшедшем ритме сердце.

— Приехали, хозяйка.

Села, скрестив ноги, разминая шею, заглядывая в откинутый полог повозки:

— Что? Это я столько проспала? А где герр Уц?

— Так он уже давно отъехал от обоза, свернув к своему поместью. Велел вас не будить и сказал, что на днях заглянет. Привезёт от своего поставщика вино и эль на пробу. Куда этих? — Кивнул в сторону стоящих посреди двора таверны озирающихся рабов.

— Куда? В комнаты для прислуги. — Накинув капюшон, ёжилась от сырого предрассветного тумана, сквозь который проступали очертания таверны. Вкусно пахло дымом, свежевыпеченным хлебом и жареной рыбой. — Только сначала…

Озадаченно тёрла лицо, собираясь с мыслями, которые упорно не желали шевелиться. Оглянулась на управляющего, раздающего указания у разгружающихся телег. Став перед рабами, осмотрев их, задержала взор на воине. Тяжело дышащий, пошатывающийся, с холодным блеском в глазах, он казался безразличным к происходящему вокруг него.

— Ему не лучше. — Услышала за спиной голос Руди.

— Помогите ему подняться в комнату. — Когда Рыжий и Казимир, подхватив русича с обеих сторон, направились к чёрному ходу, Наташа кивнула Лее: — Идёмте. — Говорила на ходу, поднимаясь по крутым ступенькам, оглядываясь на идущих позади:

— Вы находитесь в городе Аугусте, в таверне нотара господина Эриха Фрейта под названием «Пять звёзд». Будете здесь жить и работать. Вы, Казимир, будете готовить для постояльцев трапезу. Вы, Лея, будете ему помогать. — Задержала взгляд на высоком рабе, физически не уступающем кузнецу и беспомощном сейчас, думая о том, если эти двое схлестнутся, то предугадать, кто окажется победителем, будет трудно. — Получите одежду и приведёте себя в порядок. Вода в колодце во дворе. Грейте сами. Вёдра найдёте на кухне. Очаг растоплен. Распоряжусь, чтобы вас покормили. До обеда отдыхайте. Потом с каждым из вас поговорю отдельно.

Ремонт в доме был закончен. Наёмные слуги, нуждающиеся в жилье, наводили порядок в каморах на чердаке, обставленных нехитрой крепкой мебелью.

Под тяжёлым телом русича кровать жалобно скрипнула. Он, прищурившись, присматривался к женщине, склонившейся к его лицу.

— Что у вас болит? — Наташа, сев на край ложа, ощупывала его горячую голову. Он был так бледен, что это не могла скрыть даже темень в комнате. Видела, что он понимает её, но ни одного звука не слетело с его обветренных потрескавшихся губ. — Он, что, немой? — Обернулась к неподвижно стоящему у двери Руди. — Хотя, нет. Продавец открывал его рот… Привези Фиону. Пусть посмотрит его.

— Сейчас?

— Да, Руди, да. — Заметив его колебание, повысила голос: — Я смогу постоять за себя. — Коснулась изогнутой рукояти нового серебряного кинжала на поясе. Отметила, что это уже третий. Панцербрехер, который дал ей Дитрих и кинжал «от Руди» так и не вернулись к хозяйке. — Да он в таком состоянии мухи не обидит. Ступай.

Когда за Рыжим закрылась дверь, пфальцграфиня вздохнула:

— Вижу, что вы меня слышите. Вы не понимаете меня? Вы из Руси?

— Не узнала…

От звука его голоса девушка вздрогнула, расширив глаза. Пока смысл сказанного доходил до отказывающегося верить сознания, русич коснулся её ладони, сжав пальцы.

— Яробор… — выдохнула она, удерживая его на кровати, порывающегося встать. — Лежи.

— Узнала всё же…

Было в его низком глухом голосе что-то до боли знакомое, тревожное и трогательное, от чего сердце сдавило тисками. На глазах выступили слёзы:

— Не может быть… — Вязкий ком подступил к горлу. Вырвав руку, коснулась заросшего щетиной лица. Очертив скулу, откинула прядь волос. Открыв ухо, неверяще дёргала за ранее отсутствующую мочку, дивясь: — Как такое возможно?

Мужчина перехватил её руку:

— Шаманка лечила.

— Что? — Она сдёрнула с его плеча край порванной рубахи, склоняясь к шее, ощупывая и рассматривая чистую ровную кожу, где ранее находился длинный уродливый шрам.

Он молча прижал её ладонь к груди. Улыбнулся. Озорно. Открыто.

— Я думала, что ты давно дома. — Недоумевала она. — Тебя снова пленили? Как ты попал в рабство?

— Глупо попался… Тонул… Выбрался на берег и пока приходил в себя… Их было много. — Отвёл глаза в сторону, словно стыдясь случившегося. — Был бы здоров, живым бы не дался.

— Ты мне должен всё рассказать. — Что-то вертелось в мыслях и вызывало недоумение. — Шаманка?

— Этот нотар… Твой муж? — сузил глаза.

Убедилась — перед ней тот самый непокорный бунтарь Яробор. Затрясла головой:

— Нет. С тех пор столько всего произошло. Господи… Яробор… — смеялась сквозь слёзы. — Я купила тебя…

— Да… — улыбался краем губ. — Выходит, снова тебе должен?

— Мы не виделись… девять месяцев…

— Долго…

На шум приближающихся шагов в коридоре обернулась.

Дверь распахнулась.

— Вэлэри, вот ты где…

Эрих в заляпанных грязью сапогах с плетью в руке уставился на раба, удерживающего пфальцграфиню, утирающую слёзы.

— Что такое? Где охрана? — В два шага достиг ложа и, дёрнув женщину на себя, замахнулся на лежащего мужчину.

Плеть, со свистом описав в воздухе дугу, с оглушительным отрывистым хлопком опустилась на выставленную над головой раба ладонь. Он резко дёрнул за плетёный кожаный хвост, и рукоять, выскользнув из руки нотара, гулко ударилась о пол.

Эрих замахнулся кулаком, но Наташа повисла на его плече:

— Это не то, что ты подумал! Мы знакомы! Он когда-то спас мне жизнь! Успокойся!

Тяжело дыша, нотар подозрительно косился на пфальцграфиню. Презрительно глянув на настороженного, приподнявшегося на локте раба, процедил сквозь зубы:

— Вэлэри, идём. Графиня Хильдегард тоже здесь. — Подхватив её под руку, торопливо увлёк к двери. — У меня к вам разговор.

— Эрих, ему нужно дать вольную.

— Потом, потом, — на ходу обронил он.

Успела махнуть Яробору в закрывающуюся створку:

— Отдыхай. Я вернусь.

— Вэлэри, что за нежности с рабом? — Нотар с чёрной лестницы на втором этаже, крепко зажав локоть девушки, направил её в низкую дверь.

— Мне больно, — вырвала она руку, потирая. Неожиданная грубость Эриха насторожила. Всегда предупредительный и любезный, он не походил на себя. — Что ты себе позволяешь?

— Прости, — вздохнул он, меняясь, виновато-просительно заглядывая в её глаза, становясь прежним милым молодым человеком. — Я испугался за тебя, когда увидел, что он…

— Я всё тебе объяснила. Он свой человек… Что за срочность? — Обычно ни Эрих, ни Хельга так рано в таверне не появлялись.

Из короткого узкого коридора вышли к номерам люкс — с повышенным уровнем комфортности и круглосуточным обслуживанием — с поблёскивающими на них медными номерками и перевёрнутыми тыльной стороной табличками «Не беспокоить» на круглых ручках. По лестнице спустились в просторный холл.

Из него, мимо трапезного зала и номеров среднего уровня прошли в конец коридора и остановились перед незапертой дверью переговорной комнаты. Ею — предназначенной для ведения деловых переговоров — могли пользоваться при необходимости не только гости, но и клиенты нотара. Он распахнул перед пфальцграфиней дверь.

Густой аромат мёда и сдобы ударил в нос. От растопленного камина веяло уютным теплом. За большим сервированным к завтраку столом, уставленном кувшинами с молоком и горячим морсом, тарелочками с творогом, бруском сливочного масла, вишнёвым вареньем, ломтиками белого хлеба и сыра, отварными яйцами с кусочками варёно-копчёного бекона, высилась горка треугольных пирожков, сидела Хельга и пила напиток. Отставив кубок, она бросилась к подруге:

— Вэлэри, дорогая, — они обнялись, — я так беспокоилась. Мне снились плохие сны. Как хорошо, что ты дома.

Наташа, подвинув к себе кубок с молоком, выбрала пирожок.

Эрих, устроившись напротив женщин, сглотнув слюну, последовал её примеру.

— Забыл, как это называется. — С аппетитом принялся за трапезу.

— Эчпочмак, — напомнила пфальцграфиня. — Пирожки с начинкой из мяса птицы и лука.

Мужчина кивнул, прихватив второй.

— Как съездила? Всё купила? — Хильдегард отвела взор от жующего нотара.

— Поездка была не из лёгких. Не думаю, что скоро решусь повторить её. — Качнула головой Наташа, хмурясь: — Начинку пересолили…

— Расскажи, где ты такого буйвола откопала, — поморщился Эрих, глянув на плеть, свёрнутую на соседнем стуле. — Во сколько он обошёлся нашей казне? Разве такой будет кухарить и готовить эч… поч…

— Мак, — подсказала графиня. — Буйвол? Вэлэри, он о чём?

— Ай, — отмахнулась девушка. — Ни во сколько не обошёлся казне. Я купила его за свой счёт и намереваюсь оформить для него вольную грамоту. Я знаю Яробора давно. Когда-то он спас мне жизнь. Мой долг отблагодарить его.

— Кто это? Ты мне расскажешь? — У Хельги загорелись глаза. — Когда это случилось? Где?

— Погодите, — вмешался Эрих, — давайте сначала поговорим о моём деле. Рассказывать друг другу сказки будете потом. Без меня. К тому же прибыла мебель для покоев. Сегодня разгрузят и доставят во второй половине дня. Капитан сдержал слово. Вэлэри, ты же помнишь, что господин судья любит меха и его покой должен быть самым-самым… На полу обязательно должен быть мягкий ковёр. И ещё, мне бы тоже хотелось иметь здесь скромную маленькую камору для работы. А тот угол, что я снимаю… Откажусь от него, — улыбнулся он, скромно опустив глаза.

Подумалось: «Почему нет? Дом на нём. Логично, если он будет жить в одной из комнат» У неё с Хельгой есть комната на втором этаже, где можно уединиться и посекретничать, отдохнуть или переночевать в случае необходимости, или вовсе незаметно покинуть таверну через потайную дверцу.

Обставив по своему вкусу, Наташа не стала загромождать её помпезной кроватью со стойками и вечно пыльным балдахином. Минимум необходимой мебели, выдержанной в едином стиле и ей могли бы позавидовать демонстрационные залы всех музеев мира XXI века, экспонирующие жилые комнаты и предметы быта средневековья.

— Не вопрос. — Глянула на графиню девушка. Та кивнула, соглашаясь. — Выбери, где тебе будет удобнее. Обставим и закажем шкаф с ключом. То есть… Ну, потом увидишь. Чтобы никто не смог добраться до твоих документов.

— Вэлэри, ты у нас казначей. Так? — издалека начал Эрих, довольный сговорчивостью компаньонок. — Как обстоят наши дела в этом смысле? Много ли осталось золота после твоей поездки на ярмарку?

— Осталось не так, чтобы много. Точно не скажу. Мне удалось сэкономить на оптовых закупках. Гер Уц поспособствовал. А что?

— Нам нужен запас не меньше, чем на месяц. Пока пойдёт прибыль — ждать и ждать. Опять же неизбежные убытки.

— Основная масса продуктов закуплена. Свежая зелень стоит копейки. Сейчас сяду писать, что и по чём купила на ярмарке. Когда обставим номера, сделаю опись каждого покоя. Если постоялец что-то испортит или сломает, будем включать стоимость ремонта или самой вещи, не подлежащей исправлению в счёт проживания. Здесь убытков не будет. Хельга, нужен грамотный человек, чтобы при выезде постояльцев осматривал покои. Возможно, он будет вести запись, кто прибывает и на сколько дней снимает покой, чтобы заранее знать о свободных местах. Будем приучать гостей пользоваться бронью и её оплачивать. Всё равно господа высылают гонцов вперёд. А нас это подстрахует от возможных накладок.

— Броня? Защитные доспехи? — Эрих уставился на пфальцграфиню.

— Бронирование — это предварительный заказ покоя в таверне. Прошу не путать. Очень удобно. Это позволит нам подготовиться к приёму гостя.

— Хмм… Неплохо. — Нотар прислушался к себе, поглядывая на пирожок. Облизав губы, решил больше не брать. Хоть и вкусно, но достаточно четырёх. Он ценил в себе умение вовремя остановиться. — Посмотрите, что у меня есть.

На стол легла большая тяжёлая золотая брошь. Наташа, приподнявшись, склонилась над ней, не решаясь взять, рассматривая драгоценные камни.

Усыпанная разноцветными кабошонами, она выглядела великолепно. Золото тепло бликовало в отблесках каминного огня. Его искорки играли в глубинах крупных самоцветов: рубина, граната, изумруда, сапфира, незнакомых девушке камней, возбуждая воображение.

— Дорогая фибула, — Хельга взяла украшение, осматривая его со всех сторон. — Ты хочешь её продать?

— Возможно, но… — Эрих запнулся, — не стоит пока особо надеяться на эту вещицу. В лучшем случае скупщики краденого дадут за неё треть от настоящей стоимости.

— Краденого?! — одновременно вырвалось у женщин.

— Нет, что вы? — по-детски улыбнулся мужчина. — Я же не вор. Как вы могли… — Он непринуждённо рассмеялся, стараясь развеять возникшее напряжение. — Герцогиня фон Мидем дала мне это… м-м… как бы на хранение.

— На хранение? — недоверчиво переспросила Наташа.

— Как бы? — усомнилась Хильдегард.

— Пожилая вдова весьма благосклонна ко мне. — Нотар аккуратно изъял брошь из рук графини, любуясь ею.

— Пожилая? — Удивилась Хельга. — Имела удовольствие видеть её. Ей лет под семьдесят, не иначе. Едва ходит.

— Так и есть. Её наследники — все до единого! — от родных сыновей до дальних троюродных племянников ждут не дождутся её смерти. И она знает об этом. Конечно, поместье и все богатства достанутся им, и, похоже, довольно скоро. Герцогине осталось… — Эрих в раздумье поднял глаза к потолку. — Впрочем, я не лекарь. Но что касается фамильных драгоценностей… — Он замолчал, обдумывая дальнейшие слова. — Не желает гордая старушка оставлять дорогие её душе вещи этим стервятникам. Я же помогал ей с делами на протяжении нескольких лет, и вот её благодарность. — Взвешивал на ладони дорогое украшение.

— Значит это не на хранение, а дарение, — деловито заключила Наташа.

— Ты права, — Эрих опустил глаза.

— А документ о законном дарении нужен? — Подозрительно косилась на поблёскивающую роскошь.

Хельга с интересом переводила взор с одного на другого, внимательно следя за разговором, который, казалось, принимал неожиданный поворот.

— В этом-то всё и дело. — Мужчина заёрзал на стуле, оглядываясь на закрытую дверь. — Безусловно, герцогиня вправе распоряжаться своими драгоценностями как ей заблагорассудится, но как этот её поступок расценят ненасытные до денег сыновья, прекрасно ознакомленные с содержимым ларца с фамильными реликвиями? Решат, что она раздаёт — как они считают — уже их собственность. Как бы они за это не отправили её раньше времени к своим предкам. Вот она и подарила мне фибулу… Отблагодарила за хлопоты.

— Но ты же не сможешь её хорошо продать. — Хильдегард всматривалась в нотара, сосредоточенно о чём-то думая. — Её нельзя носить. Скорее всего, добрая половина двора знает, кому она принадлежит!

— Значит, — вздохнул Эрих, — она побудет у вас на «чёрный день». Распоряжайтесь ею как вам заблагорассудится. — Подвинул брошь пфальцграфине.

— Что? — встрепенулась она, откидываясь на спинку стула и постукивая указательным пальцем по столу, с опаской глядя на сверкающее всеми цветами радуги золотое украшение, борясь с желанием задать своему деловому партнеру прямой вопрос: какие цели он преследует? Действительно ли желает помочь общему делу, отдав подаренную вещь, или таким образом хочет избавиться от приобретённой нечестным путём фибулы — попросту украв её! — возможно, поставив под удар их всех? Или только её, Наташу? Хильдегард для него не представляет никакой опасности. Если сейчас нагрянут представители закона по чьему-нибудь навету — да чего уж там! Не чьему-нибудь, а конкретно Эриха! — вещь найдут в её комнате. Последствия известны — отрубят руку и изгонят из города. Господи, лучше бы они с Хельгой купили дом у пристани и никаких нотаров не подпускали бы на пушечный выстрел! — Ни за что не возьму! — Решительно отодвинула фибулу к центру стола. — Понимаю так: раз тебе подарили вещь, носи открыто. Хочешь помочь общему делу — продай, сославшись на дарителя, не делая из этого огласки. Ювелиры люди алчные и осторожные. Они обязательно подстрахуются и наведут справки у хозяина вещицы. Внеси деньги в кассу, я оприходую.

— Ты мне не веришь?! — Эрих поднял на неё глаза, полные глубокой неприкрытой обиды. — Кто я для вас с графиней? Простой нотар, обслуживающий аристократов, не имеющий права принять в дар вещь от благодарного клиента без дарственной.

— Эрих, какие обиды? Ты — нотар! — и тебе как никому другому известны последствия таких поступков. В общем, не мне тебя учить. Поступай, как считаешь нужным.

— Хорошо, — вздохнув, мужчина больше не стал ничего доказывать. — Раз золота хватает, пусть фибула полежит у тебя несколько дней. Будет вам дарственная.

— Эрих… — Наташа встала.

— Я прошу два дня. — Выставил руку, останавливая девушку. — Не могу же я носить такую вещь с собой.

— Дорогая, — Хельга уставилась на подругу глазами, полными слёз, — милая моя Вэлэри! Не способен Эрих на подлость. Не верю в такое. Скольких знаю его клиентов, все в восторге от его честности. Или ты мне тоже не веришь?

— Тебе верю, — тяжело вздохнула. — Пусть брошь два дня полежит здесь.

Решив, что за два дня ничего страшного не произойдёт и можно украшение спрятать так, что сам чёрт не найдёт, Наташа, глядя в закрывшуюся за компаньоном дверь, повернулась к графине.

— Ты умница, Вэлэри! — восторженный возглас Хельги подлил масла в огонь.

— Поговорим, дорогая? — Пфальцграфиня села напротив подруги. — Ты так ничего и не поняла?

— Да всё я поняла. — Скулы графини покрылись густым румянцем. Рука потянулась за пирожком. — Вэлэри, нельзя быть настолько подозрительной. Нужно верить людям.

— И об этом говоришь мне ты? — Наташа укоризненно качала головой, подвигая к себе хлеб, сыр и бекон. Не хотела напоминать подруге, как её, вдову, имеющую право на долю наследства, обобрал племянник умершего мужа, как больную обокрали в дороге, оставив умирать на помойке, как выгнали за ворота «Villa Rossen» голую и босую, не заплатив жалованье.

Слова не понадобились. Алый цвет лица графини сменился мертвенной бледностью. Она догадалась, что имеет в виду подруга.

— Возможно, я не разбираюсь в людях, как ты, Вэлэри, — рука с эчпочмаком застыла на пути ко рту, — но речь идёт о человеке, который помог мне в трудную минуту. Я ему доверяю. Поэтому не отказалась от участия и вложения средств в совместное дело. Да и сама подумай, зачем ему нас обманывать? Не только с фибулой, а вот со всем этим? — Она обвела взором покой.

— Хороший вопрос.

Наташа, собирая бутерброд, думала, как, не обидев Хильдегард, доходчивее объяснить, что она имеет в виду? Кто знает, чем закончится их разговор? Ссорой? Нелепой и никому не нужной? Или всё же кому-то нужной? Кто-то из мудрых предков сказал: «Разделяй и властвуй». Не это ли произойдёт сейчас? И не нотар ли в данный момент стоит за потайной дверцей этой комнаты, слушая их, предвкушая результат? Не есть ли это одно из звеньев его хитроумного плана под названием «Как приграбастать таверну»? Девушка вздохнула, наливая остывший морс в кубок. А если она ошибается, в самом деле став слишком подозрительной? Нужно время привести мысли в порядок. Она не позволит обвести себя вокруг пальца. Нотар — если задумал что-то нехорошее — не знает, с кем столкнётся в её лице.

— Хельга, я буду рада ошибиться в своих подозрениях. Эрих мне тоже симпатичен, но, согласись, всё складывается не в нашу пользу.

— Я ему доверяю, — упрямо повторила та.

— Что ж, — пфальцграфиня подвинула фибулу подруге, — тогда возьми её на хранение в свой дом.

— И возьму, — графиня закладывала брошь в кошель. — Знаешь, даже если бы она была краденая, я бы её всё равно взяла, потому что об этом попросил мой друг, которому нужно помочь.

— Да ты влюблена в него! — От озвученной догадки Наташа едва не поперхнулась. — Хельга!..

— Что ты такое говоришь, Вэлэри? — серьёзно произнесла она, хмурясь. — Он мой друг. Надеюсь, и твой тоже,

Девушка улыбнулась:

— Я этому буду только рада, и пусть мои сомнения через два дня развеются.

Глава 23

Она, подперев голову рукой, продолжала неподвижно сидеть за столом даже после того, как графиня, поцеловав её в щёку, ушла взглянуть на привезённые с ярмарки товары. Несмотря на то, что всю ночь проспала в повозке, усталость сковала мышцы. Настроение ухудшилось. Посоветоваться было не с кем. Герр Корбл? Он тоже отзывался об Эрихе хорошо. Только она одна не понимала, почему щемит сердце, стоит ей подумать о своём бесправии и беззащитности. Не хотелось быть нагло использованной мужчиной и вернуться в поместье без золота, которым можно было оплатить большую часть долга. И это в лучшем случае. В худшем, есть вероятность оказаться с перерезанным горлом в сточной канаве. Отгоняя яркую кровавую картинку, качнула головой. Хельга разорится тоже. Но у неё есть дом, который она продаст, лишившись средств на его содержание. Вернётся в поместье к мужу и встретит старость там. У Наташи же останутся только увеличивающиеся долги. Такой вариант развития событий её не устраивает. Значит, нужен не просто чёткий план действий в непредвиденной ситуации, но и следует возможно максимально просчитать ходы противника, проанализировав их. Как в шахматной партии, где игроками будет она и нотар.

В приоткрывшуюся дверь показалась детская головёнка и, задержав взор на девушке, Гензель с порога выпалил:

— Вчера от меня сбежал Куно. — Его губы задрожали и сложились в страдальческую гримасу.

— Идём ко мне. — Усадила его на колени, прижимая к себе, целуя в макушку и гладя по вихрастой голове. Пора стричь. Не заказать ли изготовление небольших ножниц Руди? Где он их сделает? Теперь он не кузнец. Вздохнула: — Ты ел? — Не дожидаясь ответа, подвинула кувшин с молоком и блюдо с пирожками. — И где ты его потерял?

— Во дворе.

— Там же четыре ёлки и два куста!

— Он прыгнул на ограду и удрал. Теперь он потеряется.

— Он обязательно вернётся. — Вытирала со щеки мальчишки горючую слезу. — Проголодается и вернётся. Кто даст ему вкусный кусок свежей корейки и сладкого молока? К тому же ему тоже нужны друзья, такие же хвостатые и пушистые, как он. У тебя есть Фиона, Руди, я, Хельга, а у него только ты. Ему этого мало.

— Думаете, вернётся? — Повеселел пастушок. — Я положу в его миску большой кусок мяса.

— Обязательно вернётся. Ты с Фионой приехал?

— Да. И с Руди. Они в каморе на чердаке.

— Я знаю. Фиона будет лечить Яробора. Пойдём к ним. Возьми ещё пирожков.

Их шаги гулко звучали в пустом коридоре. Скоро он наполнится шумом постояльцев, суетой слуг, запахами трапезы.

Гензель, задрав голову и перестав жевать, остановился, указывая пальцем на длинную плотную паутину, свисающую с потолочной балки. Его рот, набитый едой, приоткрылся.

Направляемая воздушным потоком, она грациозно и плавно колыхалась, гипнотизируя.

— Непорядок. — Наташа вспомнила, как смеялись женщины, сметая немногочисленные ловушки пауков с балок и потолка. — Беги в подсобку, принеси метлу с длинным черенком, а я пройдусь, гляну, может, есть ещё.

Шла, по направлению к обеденному залу, внимательно осматривая потолок. Недостаточность освещения затрудняла задачу.

Запыхавшийся пастушок притащил метёлку с торчащими во все стороны прутьями.

— Молодец, — похвалила его за оперативность. — Кажется, паутины больше нет.

Снять её оказалось не так-то просто. Тяжёлое средневековое «чудо техники» с кривой рукоятью норовило нырнуть в сторону, промахиваясь от цели. Руки, вытянутые вверх, быстро устали.

— Да чтоб тебя!.. — смеялась пфальцграфиня, промахнувшись в очередной раз.

— Надо позвать Руди. Он достанет, — посоветовал развеселившийся пацан, бегая вокруг хозяйки.

— Обойдёмся. Ещё немного и мы её поймаем. — Наконец, захватив хвост паутины, метла поплыла вбок.

— Может, стоит кого позвать из прислуги?

От звука голоса за спиной, Наташа, вздрогнув, резко обернулась. Метёлка, от рывка изменив направление и выскочив из рук, с глухим шлепком опустилась на мужское плечо. Съехав по предплечью, хлопнулась о пол, подняв облачко пыли.

Девушка, ахнув, чихнула в ладошку.

Следом послышался детский чих. Гензель, смешно морщась, во все глаза смотрел на недовольного высокого хорошо одетого господина, приглаживающего выбившиеся из низкого хвоста волосы.

— Уже не надо. — Пфальцграфиня косилась на прилипшую к рукаву кафтана паутину.

Гость, криво усмехнувшись, двумя пальцами снимал ловчую паучью сеть с дорогой ворсистой ткани одеяния.

— Чёрт! — бросив попытку, он брезгливо принялся оттирать прилипшее паутинное волокно. — Здесь нет прислуги? Почему этим занимаетесь вы?

— Ваше сиятельство, — Наташа присела в приветственном реверансе и, достав из кармана платок, присоединилась к процедуре чистки, пряча глаза, — простите, пожалуйста, что так вышло. — Душил прорывающийся смех. Огреть всеми уважаемого пфальцграфа поганой метлой, да ещё при свидетелях!.. Гензель не преминёт рассказать об этом Фионе и Руди.

Витолд, видя искрящиеся смехом глаза женщины, нахмурился:

— Фрейлейн Ольес…

На послышавшееся позади шарканье они обернулись.

Гензель, держа метлу за рукоять, тащил её по коридору.

Девушка, не выдержав, сдержанно улыбнулась:

— Вам нужна госпожа графиня? Вы можете найти её со стороны чёрного входа в дом. — Там разгружались телеги с товаром. — Если нужен господин нотар…

— Нет, мне нужны вы!

От решительного возгласа мужчины у Наташи ёкнуло сердце. Многообещающий смысл сказанного увёл мысли в заведомо ложном направлении. В его голосе слышались едва уловимые нотки того голоса — снова вызвав ненужные болезненные воспоминания, — который хотелось забыть. Замерев и затаив дыхание, она вопросительно уставилась на визитёра. От его изучающего прямого взора почувствовала себя неуютно. Как при первых раскатах грома надвигающейся грозы хотелось забиться в тёмный угол, зажать уши ладонями и крепко зажмуриться. Вспомнив, что прислуге не положено обладать смелым прямым взглядом, потупилась, сминая платок в руке, притворно пряча замешательство, терпеливо ожидая пояснения.

— Моего слугу из дома графини направили сюда. Эта таверна вызывает столько толков в городе. Она принадлежит нотару Эриху Фрейту. — Мужчина ничего не заметил и машинально провёл ладонью по рукаву кафтана, словно стряхивая налипшую пыль. — Что вы здесь делаете… вот с этим? — Повернулся в сторону заворачивающего за угол мальчишки.

— Как видите, ловлю паутину, — стрельнув по сиятельному взором, улыбнулась она, уходя от прямого ответа.

Ничего удивительного в том, что графиня приехала к нотару, являясь его клиенткой, нет. Именно вид её компаньонки с метлой в руках вызвал его недоумение. Подумав, что такое поведение объяснить нечем, решила не юлить. Хильдегард ни от кого не пряталась, и её участие в подобном бизнесе по понятной причине не афишировалось, но было ей по статусу и средствам. Подумалось, если об этом узнает облечённый властью человек, то, кто знает, возможно это поможет в случае необходимости доказать её с Хельгой совладение. Недаром же народная мудрость гласит: «Вперёд кинешь — сзади найдёшь».

— Госпожа графиня и господин нотар совместно владеют таверной. Я помогаю, чем могу. — Призвав на помощь всё своё обаяние, обворожительно улыбнулась, стыдливо опуская глаза.

Витолд фон Шоленбург — один из влиятельнейших вельмож в городе и она попробует завоевать его расположение и заручиться поддержкой. Палатин осуществлял не только судебные функции, руководя королевским трибуналом, но и назначал судей, писцов, а также управлял канцелярией его величества и подчинялся только ему. Если удастся заманить его с бабушкой на открытие отеля, это, несомненно, поднимет престиж заведения.

— Вот как… — Он снова изучал её, не спеша раскрывать цель своего визита.

— Может быть, желаете выпить чаю? — снова улыбнулась. — С эчпочмаком.

— Чаю?

— Да, идёмте, господин пфальцграф, — оживилась она, указывая направление, не выпуская платок из рук. Сердце болталось где-то в пятках, а голос, став на несколько тонов ниже, годился разве что для озвучивания последней воли умирающего. Она не переигрывает? — Заодно посмотрите наш обеденный зал. Не знаю, понравится вам или нет, но мастер творчески подошёл к вопросу. Если хотите, покажу вам, что у нас где. — Глянув на гостя, поняла — этого ничем не удивишь. Пресыщенный, холёный господин, повидавший немало интересного в своей жизни. Не ошиблась ли она на его счёт? Упрямо продолжала играть выбранную роль скромной радушной компаньонки своей хозяйки: — Правда, ещё не все номера обставлены мебелью. Сегодня как раз привезли последний заказ. Вы ведь придёте с госпожой пфальцграфиней на открытие отеля?

— Я здесь не за этим, — в голосе мужчины отчётливо слышались нотки недовольства. — Вы должны поехать со мной. С вами желает поговорить пфальцграфиня Ретинда фон Ашберг, моя бабушка.

Девушка озадаченно оглянулась, будто упомянутая женщина стояла позади неё и могла ответить на закономерный вопрос, зачем она ей понадобилась? Связывала это только с одним — своей несдержанностью. Что она тогда сказала в адрес нерадивого лекаря? Что дозированное количество лечебного дыма действует более эффективно, чем дымовая завеса? Всё так, но… Зачем указывала, что и как делать их высокооплачиваемому дуремару? Женщине стало хуже?

— Я не могу. — Лёгкий сквозняк тронул прядь волос у уха. Призрачный образ занесённой над головой секиры сковал мышцы.

Они вошли в зал и Наташа отметила, как приостановился Витолд, выпрямляясь и вскидывая подбородок. Прищуренным взором он бегло окинул большой светлый зал, окрашенный в спокойные естественные оттенки светло-коричневой гаммы. Грубоватая мебель в деревенском стиле — стулья с низкими спинками и столы, накрытые скатертями и контрастного цвета подтарельниками — гармонировала с каменной кладкой широких арочных проходов и барельефом на стенах. Несмотря на кажущуюся простоту, в помещении царила приятная атмосфера уюта, покоя и комфорта.

Она никогда не забудет, как была изумлена, когда гончар принёс ей исполненный заказ, и в его ящике она увидела овальный медальон серого цвета с оттиском кленового листа.

— Гипсовый? — вертела симпатичную вещицу, исследуя подушечками пальцев рельефную поверхность.

— Гипрос, — подтвердил её догадку немногословный мужчина, доставая завёрнутые в холст керамические изделия. — Баловство.

Вот тогда девушке пришло в голову пригласить его в обеденный зал и рассказать, что бы она хотела видеть на стенах.

Мастер, выслушав и не удивившись — будто подобные предложения получал регулярно — медленно кивнул, соглашаясь, и пфальцграфиня следующий день провела рядом с ним, делая на стенах наброски будущего барельефа.

Результат превзошёл ожидания, а гончар получил дополнительные заказы на изготовление курильниц для благовоний, заварочных чайников, чашек с блюдцами и подсвечников, забрав эскизы, над которыми Наташа трудилась урывками несколько дней. Разыгравшаяся фантазия подкидывала картинки, увиденные в интернет-магазинах, на праздниках ремёсел и выставках народных умельцев, на которые её в той жизни водили родители.

Идея занять скучающего Гензеля лепкой из солёного теста пришла после того, как заметила его тихо сидящим с открытым ртом в зале и наблюдавшим за работой мастера на все руки.

Сделав для пробы немного «пластилина», устроившись за столом в кухне, вместе с ним слепила улитку, чем привела пацана в неописуемый восторг.

— А маленькую лошадку можно сделать? — Его глазёнки, размером с шарики для пинг-понга, лихорадочно блестели.

— Если только малюсенькую, — кивнула она. — Всё, что хочешь можно. Оставим высохнуть на несколько дней и можно играть. А хочешь, слепим героев сказки «Стойкий оловянный солдатик»? Или из «Волшебника изумрудного города»?

Не раз слушая эти истории, Гензель задавал множество вопросов, интересуясь, как выглядят герои. Только беда заключалась в том, что уделять столько времени мальчику она не могла, а больше детей в доме не было. Ему не с кем было играть.

— Хочу, — захлёбывался он от волнения. — А Куно слепить можно?

— Можно. Вот как видишь его, так и лепи. — Легко сказать такое семилетнему мальчишке, впервые держащему в руках «пластилин»! Приходилось показывать на дощечке вместо коврика, что и как делать, поясняя процесс придания формы пластичному материалу с помощью деревянных лучинок, заменивших стеки.

В дальнейшем для окраски поделочного материала использовали свекольный и морковный соки. А вот для зелёного естественного красителя она ничего не нашла. Шпинат? Такую траву здесь не знали и Наташа ничего подобного ни на рынке, ни на подворьях не видела.

— Где вы сказали ваша хозяйка? — отвлёк её от воспоминаний голос пфальцграфа.

— Идёмте. — Девушка крутнулась на пятке, направляясь к выходу. Кажется, её мнение этого мужчину не интересует.

Как поведёт себя Хильдегард? Скорее всего, не осмелится возразить сиятельной особе и готовься пфальцграфиня выслушивать стоны и жалобы больной пожилой женщины.

Так и произошло. Графиня, выслушав гостя, коротко глянув на «компаньонку», милостиво согласилась отпустить её в дом королевского палатина. Разве можно отказать вельможному пану?

«Кто есть компаньонка? — Спрашивала себя Наташа, настраиваясь на предстоящий диалог. — Правильно, никто. Поэтому молчи и со всем соглашайся. Авось, пронесёт и в этот раз».

Забежав на минутку к Яробору и увидев его спящим, кивнула Фионе, сидящей у его ложа:

— Что-нибудь серьёзное?

— Ослаб. Отвара дала. Будет долго спать. — Всматривалась в его лицо.

— Долго? Насколько долго? — забеспокоилась девушка. — Он должен мне о многом рассказать. — И ей нужно срочно переговорить с Эрихом насчёт вольной. А тут этот пфальцграф со своей бабулей неожиданно свалился на её голову. Что за срочность?

— Думаю, до утра. А вы как съездили на ярмарку?

— Нормально. Всё купила, что хотела. Даже больше, — качнула головой в сторону спящего. — Тебе подарок привезла.

— Мне? — Рыбка зарделась.

— Тебе. Только отдам, когда приеду. Сейчас нужно срочно отъехать на соседнюю улицу.

— Руди сказал, что раб русич. Никогда их раньше не видела. — Поправила одеяло на груди Яробора. — Такой…

— Какой? — улыбнулась Наташа.

— Красивый, — вздохнула Фиона, смущаясь.

— Да, он классный. Ну всё, я побежала. Присмотри за Гензелем и не давай ему много леденца, а то зубы выпадут. Руди где?

— Видела в кухне. Что-то мастерит.


Пфальцграф ехал молча в окружении своей охраны, косясь на рыжего сопровождающего фрейлейн Ольес.

— Вы хорошо держитесь в седле. — Вздёрнув бровь, окинул её ничего не выражающим взглядом.

— Спасибо, — довольно ответила она, погладив красивую чёрную смирную кобылу, купленную два месяца назад.

Знал бы он, чего ей стоило это умение. То, что когда-то начал Бруно, завершать пришлось Руди. Надо признать, наставником он оказался терпеливым и внимательным, а Наташа — послушной и усердной ученицей. Изредка ловила на себе его задумчивый взор и тогда его кошачьи глаза темнели, и он отводил их, пряча за опущенными густыми белёсыми ресницами.

Часто вспоминала мулицу, утешая себя, что у новых хозяев ей живётся тепло и сытно. Мысли о Зелде потянули за собой другие. Эрмелинда. Ссылка её в монастырь уже не казалось жестоким наказанием. Сотни женщин проходят через это, набираясь ума, постигая премудрости веры, очищая душу от грехов и выполняя данные обеты. Как бы там ни было, она навестит сестру осенью.


Соседняя улица, усеянная липкими от покрывающего их клейкого налета, крупными тополиными почками, встретила тишиной. Распустившаяся гладкая молодая листва и длинные пушистые серёжки соцветий, покрытые жёлтой пыльцой, насквозь просвеченные солнцем, издавали дивный смолистый аромат. Скоро созреют и лопнут семенные коробочки тополя, и они, нарядно одетые в нежный белый пух, снежной метелью понесутся по улицам. Разнесутся ветром по городу, серея от пыли, забиваясь в щели оград и каменной мостовой, оседая в канавах и в речных зарослях, скапливаясь во дворах бюргеров, невидимкой проникая в дома, нервируя зарёванную прислугу и вечно бранящихся хозяев.

Наташа не думала, что снова посетит этот дом. В зелёной дымке сада слышалось редкое птичье треньканье. Сердце беспокойно забилось при виде парадного входа.

Пфальцграф, довольно бесцеремонно ухватив её за талию и заглянув в лицо, оказавшееся близко от его, быстро снял её с лошади и опустил на землю, поддерживая под локоть, пока она, качнувшись, приходила в себя.

— С вами всё в порядке?

— Да, — отстранилась от него, отмечая сухой тон, полагая, что интерес к её самочувствию, скорее вызван вежливостью, нежели участием.

Забрав у Руди небольшую плетёную корзинку, уверенно направилась к входной двери.

Витолд, кивнув на сопровождающего гостьи и дав указания своим людям, поспешил за ней. Догнав на крыльце, распахнул дверь, пропуская вперёд.

— Позвольте, — невесомо коснулся её плеч, и тёмно-серая накидка опустилась в руки прислуги.

Пфальцграфиня Ретинда фон Ашберг сидела в кресле у камина и больной не выглядела. Напротив, раскрасневшаяся, с возбуждённо горящим взором, энергично сматывала нитки в аккуратный клубок, выговаривая служанке, выпрямившейся на маленькой скамеечке у её ног, держа на вытянутых руках пряжу:

— Лени, в следующий раз за подобное ты будешь наказана.

За что хозяйка вычитывала прислугу, приходилось только догадываться. Та, недовольно поджав губы и опустив глаза на шерсть, молчала.

Низкий широкий короб с разноцветными нитками и торчащими из них деревянными спицами с недовязанным гладким полотном стоял в угрожающей близости к растопленному камину. Горьковатый пряный запах полыни наполнял жарко натопленную комнату. Пахло летом и детством.

Сделав реверанс, Наташа водрузила привезённую корзинку на столик:

— Госпожа пфальцграфиня, позвольте угостить вас выпечкой и чаем. Вот этот, с розовой завязкой — успокоительный. — Демонстрировала округлые аккуратные мешочки. — Там есть мята, ромашка и боярышник. А вот этот, с голубой завязкой — укрепляющий — с одуванчиком, крапивой, мятой и лопухом.

— Лопухом? — Ретинда, передав клубок служанке, поднесла мешочек к лицу, вдыхая аромат трав. — Откуда ты знаешь об этом?

— У меня живёт травница. А вот заварочный чайник. — Протёрла ещё влажный после мытья сосуд, поставив на стол. — Траву варить нельзя. Рекомендуется залить кипятком и немного настоять. Можно пить с мёдом. Если бы знала заранее, что нанесу вам визит, то наша лекарка приготовила бы для вас ароматическую смесь для дыхания.

— Сядь, — женщина указала на стул напротив себя. — Лени, согрей воды, как говорит… Запамятовала твоё имя…

— Вэлэри Ольес, госпожа пфальцграфиня.

— Да, конечно, теперь я вспомнила… Вэлэри… — она обернулась на внука, отошедшего к окну. — Витолд, разве ты не должен идти в палатинат?

— После обеда, бабушка. Ожидаем гонца из Алема. До тех пор я свободен.

Ретинда, обхватив пухлыми пальцами ручку керамической крышечки, заглянула внутрь заварочника. Отставив его в сторону, подтянула корзиночку с выпечкой. Подхватив пирожок треугольной формы, понюхала его:

— Это должно быть вкусно, если бы только не мой зуб… Витолд, попробуй и скажи.

Пфальцграф не спеша подошёл, без стеснения откусил кусочек, пробуя, утвердительно кивнул.

Наташа, помня, что эчпочмак немного пересолен, ожидала приговора. Но нет, видимо, мужчине было в самый раз.

— Где тебя носит, Лени! — набросилась хозяйка на вошедшую служанку с подносом, на котором возвышался кувшин с кипятком и три толстостенных низких кубка неоднородного медового цвета с плоско-параллельными розовато-серыми полосками. — За это время можно было сходить в палатинат и вернуться.

Наблюдала, как гостья, сполоснув чайничек и насыпав горсть травы из мешочка с розовой завязкой, налила в него воды и, укутав в салфетку, оставила в покое.

— Подождём немного, — девушка села в кресло, поглядывая на красивые кубки из камня. Оникс?

— Мне помнится, графиня фон Борх говорила, что ты из Фландрии?

От неожиданного вопроса женщины Наташа насторожилась:

— Да.

— Кто твои родители?

— Я — дочь купца-переселенца из Иперна. — Замолчала. Этим её знания о «семье», выуженные памятью из подорожной грамоты, исчерпывались. — Это красивый город и мне было жаль оттуда уезжать. — Пожала плечами, гадая, зачем понадобилась пфальцграфине? Если это не связано с лечением травами, то что?

Пфальцграф, сидя к ним вполоборота у окна, казалось, не слушал, о чём говорят женщины.

— Иперн… — задумчиво протянула Ретинда. — Как же, знаю. Сукно, доставленное оттуда, считается самым лучшим. Твои родители живы?

— Маму я помню плохо. Была маленькой, когда она… умерла. А отец… Скоро будет год, как его не стало.

— Другие родственники есть?

— Нет.

— Стало быть, сирота, — горестно вздохнула женщина, крестясь.

Наташа, поднявшись, сняв салфетку с чайника, ощупала его, встряхивая, разливая отвар по кубкам.

— Витолд, дорогой, идём к нам пить чай, — пфальцграфиня кивнула служанке и та подвинула стул к столику.

— Спасибо, не хочется.

Девушка, теряясь в догадках, изнывала от неведения. Происходящее казалось прелюдией к чему-то ужасному. От нехорошего предчувствия засосало под ложечкой.

Его сиятельство, однако, приглашение сесть к столу принял. Отодвинув короб от камина ногой, повернул стул так, чтобы держать в поле зрения обеих женщин и, дождавшись, когда Ретинда поставит кубок на стол, развалившись на стуле и закинув ногу на ногу, в упор посмотрел на гостью:

— Фрейлейн Вэлэри, — его тон не сулил ничего хорошего, — пока мы ехали сюда, вы не задавались вопросом, какова цель моего визита? Каков мой интерес к вам?

— Ваш интерес ко мне? — удивилась Наташа, унимая дрожь пальцев. — Разве не её сиятельство желали поговорить?..

— Витолд, подожди… — Лёгкое беспокойство сквозило в просьбе Ретинды. — Я всё же не уверена. Прошло столько времени…

Пфальцграф пристально посмотрел на гостью:

— Да, бабушка, мы не в суде и не можем ни подтвердить, ни опровергнуть фактами наши догадки. Их попросту нет. И всё же… Десятилетним ребёнком я себя помню не очень хорошо, но некоторые яркие моменты отпечатались в памяти.

— Не думаю, дорогой, что фрейлейн Вэлэри намеренно скрывает от нас что-либо. Скорее всего, мы стали пленниками своей фантазии. Или желания поверить, что так может быть. В своей жизни я повстречала много людей, похожих друг на друга и не связанных родством. К тому же тогда та девочка была совсем крохой. Её мать я знала не очень хорошо, а вот Манфред… — Она перекрестилась. — Это был видный мужчина. Мой покойный муж — твой дед — дружил с ним, и он часто бывал в нашем доме. Глядя на тебя, — сочувственно смотрела на побледневшую Наташу, — я бы сказала, что ты очень похожа на фон Россенов. Глаза… Такого цвета глаз я ни у кого больше не видела.

— А мы спросим фрейлейн Вэлэри, так ли это?

— Что «это»? — Побелевшие пальцы до боли сжали каменный кубок. Стеклянный лопнул бы, не выдержав давления.

— Вы и есть пфальцграфиня Вэлэри фон Россен? — Он улыбнулся краем губ.

Девушка не спускала глаз с его лица. Что он прячет за кажущейся дружелюбной улыбкой? Да и улыбкой лёгкий изгиб губ не назовёшь. Кем для неё может стать этот человек? Другом или врагом? А она так хотела заполучить его и пфальцграфиню в покровители!

— Пфальцграфиня Вэлэри фон Россен… — Наташа, осторожно поставив кубок на стол, задумчиво смотрела на мужчину, с ожиданием уставившегося на неё. Перевела взгляд на женщину. Её открытое добродушное лицо с полными губами и пытливыми голубыми глазами располагало к себе. Она не отказалась бы иметь такую бабушку: уютную, мудрую и всё понимающую. — Наверное, я вам напомнила её и вы решили выяснить это, — тихо сказала она, поднимаясь и опуская глаза, не зная, как себя повести. Может ли она, сославшись на дела, уйти? Или нужно ждать, когда хозяева её отпустят? К своему сожалению, девушка понятия не имела о средневековом этикете, продолжая стоять, думая о том, что одно неверное слово или поступок могут перечеркнуть её будущее. Одно знала точно: просто развернуться и уйти, как поступила бы в том времени, недопустимо. — Мне очень жаль, но вы ошиблись.

— Я так и думала, — вздохнула Ретинда с облегчением, беря кубок, отпивая из него.

— Возможно, так оно и есть. — Витолд поднялся и не спеша подошёл к гостье, буравя взором опущенную голову. — Но видели бы вы себя со стороны при упоминании этого имени… И прошлый ваш визит с графиней…

Наташа молчала, косясь на короб с клубками, изображая безликую серую массу, покорную и тихую.

Хозяин дома — высокий, величественный и строгий — продолжал нагнетать обстановку:

— Я человек прямой — задаю вопросы, получаю ответы. — Его глаза сузились, став пугающе-серебристыми. — Ваша похожесть на Вэлэри напомнила мне об одном старом, забытом деле, в котором нужно поставить точку, соблюдая интересы обеих сторон — моей семьи и фон Россенов.

— Фон Россены… — Подняла глаза, натыкаясь на его холодный взгляд. Для него привычное дело вершить правосудие. Такого не разжалобишь. Неудивительно, что она здесь чувствует себя преступницей. — Госпожа графиня рассказывала мне об этой семье. Печальная история, — грустно ответила она, вспомнив слова Хельги о том, что пфальцграф наблюдал за ней и мог видеть её слёзы. Поспешила сменить тему. — У вас красивый дом. Он напомнил мне мой дом и счастливое детство. — Картинки потерянного мира сменяли одна другую. Глаза наполнились слезами.

Повисло тягостное молчание. Шумное дыхание пожилой пфальцграфини нарушило милостивое позволение его сиятельства:

— Можете идти.

Опустившись в почтительном реверансе, держа спину прямо, плечи — расправленными, а подбородок — приподнятым, Наташа с достоинством вышла за дверь. Мутным взором осмотрела пустой коридор. «Господи, он же не дурак, этот палатин. Он всё понял». С силой растерев лицо и собираясь с мыслями, поспешила вон из этого дома, обещая себе, что больше никогда добровольно не переступит его порога. Было немного обидно, что всё закончилось ничем. А чего ты ждала? Такие люди сами выбирают, с кем дружить и кому оказывать покровительство.

— Что-то случилось, хозяйка? — Руди заглянул в её глаза, когда за ними со скрипом закрылись ворота.

— Ничего такого, о чём нужно жалеть. — Подставила лицо тёплому ветерку, раздувающему полы накидки. Жаркое майское солнце ласкало бледные щёки. — Прорвёмся, Золотой. Не впервой. — Ободряюще улыбнулась ему, пряча наворачивающиеся слёзы, сожалея, что пыльная метла не огрела высокомерного пфальцграфа по голове с его идеальной — волосок к волоску — причёской.

Глава 24

В кухне за столом напротив Наташи сидели Казимир и Лея — в свежей одежде, опрятные, отдохнувшие, посветлевшие ликом.

Ни один из них не смог сказать точно, откуда родом. Попав в рабство в малолетнем возрасте, быстро забыли, кто они и откуда. Если мужчина был славянской внешности, то женщина — на вид лет сорока — имела в облике азиатские черты и, отмывшись, приведя в порядок роскошные иссиня-чёрные длинные косы, выглядела привлекательно.

Рассудив, что для владения рабами не так важна их биография, пфальцграфиня, выяснив, что Казимир действительно умеет печь хлебобулочные изделия, а Лея сколько себя помнит, ухаживала за птицей, решила, что эта пара вполне подойдёт для возложенной на них миссии.

— Будете готовить еду, — буднично напомнила девушка. — Сначала под моим руководством, затем самостоятельно. Поэтому прошу все рецепты выучить и точно им следовать. Главное — их должны знать только вы и я. Если кто-то будет у вас интересоваться ими, я должна узнать об этом первой. Хоть вы и рабы, охранять вас никто не будет, но территорию таверны покидать вы не должны. Захотите сбежать — бегите. — Окинула смешливым взором насторожившихся подопечных. — Только сначала советую не спешить, пожить среди нас и определиться, насколько здесь вам будет лучше, чем где-нибудь в шалаше в качестве беглых рабов. Искать вас будут и что сделают после поимки, думаю, вам известно. Вопросы есть? — Показалось, что её не очень хорошо поняли. — Если есть вопросы — спрашивайте. Без причины вас никто наказывать не будет. — Посматривала на травмированный глаз Казимира, догадываясь, что веко могли рассечь ударом хлыста. — А сейчас посмотрим, на что вы способны. Будем готовить вечерю.

Закончив приготовление и отдав последние указания, дуэтом Казимир — Лея, осталась довольна. Похоже, она не ошиблась, послушавшись своей интуиции. Немногословный пекарь выполнял всё чётко и без промедления, повторяя за хозяйкой несложную последовательность приготовления судака, запечённого под сметанным соусом и зажаренного в сырном кляре лосося. Отборная сельдь, засоленная по маминому рецепту, задуманная так же для рольмопсов, будоражила воображение витающими запахами ароматных душистых трав и специй, придаюшими ей изысканный оригинальный вкус.

Молчаливая птичница, оказавшаяся быстрой на руку, не спускавшая глаз с пфальцграфини, ловила на лету каждое слово. В нужный момент кивала мужчине, иногда поглядывающего на неё в поисках поддержки.

Наташа одобрительно подбадривала смущающуюся парочку:

— Ну, что сказать… Очень хорошо, — сдержанно улыбнулась она. — Если и дальше так пойдёт, ежемесячно будете получать вознаграждение, чтобы к праздникам покупать себе что-нибудь… эмм… для души.

Расширившиеся от удивления узкие глаза Леи и тихие слова «Спасибо, хозяйка» стали своеобразным приятным бонусом к трудному вечеру.


Фиона была права. Яробор спал.

Наташа, усевшись у кровати на стул и поджав под себя ноги, смотрела на него. Яркий румянец на щеках, тяжёлое дыхание, сбившиеся нечёсаные волосы. Ему бы в баню. Да в парилку, да с берёзовым веником… Наклонившись к нему снова всматривалась в ухо, не веря, что не так давно мочки не было. Что за шаманка сумела такое сотворить? Шаманское камлание с бубном — погружение в транс? Если верить в такое, то возможно лишь изгнание болезни из организма, но не очищение поверхности тела от шрамов и восстановление его недостающих частей.

— Расскажешь… Всё расскажешь, — шептала, мысленно уносясь на соседнюю улицу к недавнему разговору с пфальцграфом.

Что за старое общее дело их семей он имел в виду, которое волнует его до сих пор? Что за точку нужно поставить, учитывая интересы обеих сторон? О чём может идти речь? Общий бизнес её отца и деда Витолда? Совместные вложения, которые дали прибыль и нужно вернуть долг? Почему он не возвращён напрямую Манфреду? Да, он вёл замкнутый образ жизни, и болезнь подкосила его, но ни от кого не прятался. Если её отец был вхож в семью Витолда фон Шоленбурга и у него были общие дела с его дедом, то почему он нич