Book: Калейдоскоп (пер. Ю. Левашева)



Калейдоскоп (пер. Ю. Левашева)
Калейдоскоп (пер. Ю. Левашева)

Рэй Брэдбери

Калейдоскоп

Ray Bradbury

Kaleidoscope

© Перевод: Ю. Левашев.

© Рисунки Г. Новожилова.


Калейдоскоп (пер. Ю. Левашева)

Сокрушительный удар гигантского консервного ножа вспорол корпус ракеты, и люди, как дюжина серебристых извивающихся рыбёшек, высыпались в пространство. Взрыв вышвырнул их в море мрака, а ракета, рассыпавшись в пыль, метеорным роем понеслась дальше, в неведомое.

— Баркли, Баркли, где ты?

Так перекликаются дети, заблудившись в холодной ночи.

— Вуд, Вуд!

— Капитан!

— Холлис, Холлис, это я, Стоун!

— Стоун, говорит Холлис, где ты?

— Не знаю, как я могу знать? Я падаю, боже, я проваливаюсь, не знаю куда!..

Они падали. Как мелкие камушки в колодец. Могучий удар разметал их, словно пригоршню песка, и теперь вместо людей остались лишь голоса, непохожие один на другой, но все бесплотные и безликие, выражающие ужас или вялую покорность.

— Нас разносит в разные стороны!

Таи оно и было. Холлис, переворачиваясь на лету, был уверен в этом. Этот факт он отметил со смутным безразличием. Каждый мчался своим путём, и никакая сила не могла объединить их.

На них были герметические скафандры, сквозь прозрачные маски которых виднелись бледные лица. И никто не успел прикрепить двигатель! Если бы они сделали это! Тогда можно было бы надеяться на спасение себя и других, собраться бы всем вместе плотным островком и что-нибудь придумать. Но без ракетных двигателей за спиной они неслись беспомощными метеорами навстречу неотвратимой судьбе.

Прошло не меньше десяти минут, прежде чем панический страх уступил место спокойствию. Во тьме космоса, словно на огромном прядильном станке, плелись и расплетались неведомые звуки, сталкиваясь к разбегаясь, складываясь в готовые узоры.

— Говорит Стоун. Вызываю Холлиса, долго ли мы сможем поддерживать связь?

— Смотря с какой скоростью мы движемся.

— Что-нибудь около часа, а?

— Я полагаю, не дольше.

Голос Холлиса прозвучал спокойно и отрешённо. Спустя минуту он спросил:

— Что произошло?

— Взорвалась ракета. Это иногда случается.

— В какую сторону ты летишь?

— Похоже, что свалюсь на Луну. а ты?

— Меня несёт к Земле. Назад к родной планете со скоростью десять тысяч миль в час. Сгорю, как спичка…

Холлис представил это со странной отрешённостью: будто он отделился от собственного тела и наблюдает, как оно падает и падает в чернильную тьму космоса так же спокойно. как в давно ушедшие зимы следил за первыми снежинками.

Остальные молчали, мысленно проходя путь, который привёл их к концу, и продолжали падать в бездонность, бессильные что-либо изменить. Даже капитан не подавал голоса: не было плана, не было приказа, не было спасения.

— О-о-о, как долго мне падать? Я падаю и падаю, и нет конца — забился в наушниках голос. — не хочу. не могу умирать! Я боюсь смерти! Как глубока пропасть!..

— Кто это?

— Не знаю.

— Должно быть, Стимсон. Это ты, Стимсон?

— Стимсон, это я, Холлис. Ты меня слышишь!

Молчание, каждая секунда которого разносила их дальше и дальше.

— Стимсон!

— Слушаю, — наконец отозвался он.

— Возьми себя в руки, старина, мы все влипли одинаково.

— Я не хочу умирать, я хочу спастись!

— Держись, нас могут разыскать!

— Да, да, разыщут, — подхватил Стимсон. — Я не верю, не хочу поверить, что это всё происходит с нами!

— Дурной сон, — вмешался чей-то голос.

— Закрой глотку! — оборвал его Холлис.

— Иди сюда и заставь меня замолчать, — предложил голос.

Это Эплгейт. Он засмеялся с безразличием постороннего.

— Что же ты? Иди сюда, не бойся!

Холлис впервые осознал полную беспомощность своего положения. В душе поднялась злость, и больше всего на свете захотелось добраться до Эплгейта и задать ему взбучку. Много лет он сдерживал это желание, а теперь слишком поздно: Эплгейт стал всего лишь голосом в наушниках.

Падаю, падаю, падаю…

Внезапно, словно ужас катастрофы лишь сейчас дошёл до сознания, пронзительно закричали два голоса. Как в кошмаре, Холлис увидел одного из кричавших: он приближался и летел уже почти рядом, ни на секунду не прерывая безумных воплей, от которых звенело в ушах.

— Прекрати это, слышишь?

Нет, он теперь не умолкнет, миллионы миль вокруг пронизаны криком, и, пока он не выйдет за пределы радиосвязи, никто не сможет говорить. Холлис протянул руку. Так будет лучше. Он рванулся и ухватил кричавшего за ногу: медленно подтягиваясь, глянул в маску — лицо под нею искажено в отчаянном вопле, который, казалось, переполнял Вселенную. Судорожно, как утопающий, он вцепился о Холлиса. «Не одно, так другое, — думал Холлис, — умрёт ли он от удара о Луну или о метеор, зачем тянуть?» Железная перчатка Холлиса с силой ударила по маске. Медленно кувыркаясь от толчка, тело отделилось от Холлиса.

Водовороты безмолвия снова охватили Холлиса и остальных, летящих вниз, вниз, вниз, сквозь мрак Вселенной.

— Холлис, ты ещё слышишь меня?

Холлис промолчал, чувствуя, как лицо заливает краска.

— Это снова Эплгейт.

— Слушаю, Эплгейт.

— Давай поболтаем, всё равно больше нечего делать.

— Хватит болтать, — подключился капитан, — надо что-то придумать.

— Капитан, советую вам заткнуться! — предложил Эплгейт.

— Что?!

— То, что слышал. И не лезь со своим чином. Между нами десять тысяч миль, и незачем себя дурачить. Стимсон правильно заметил: падать нам глубоко.

— Послушай-ка, Эплгейт…

— Заткни глотку. Считай, что я взбунтовался. Терять мне нечего. Ракета твоя была дрянь, и сам ты как капитан никуда не годился. Желаю тебе свернуть шею, когда грохнешься на Луну.

— Я приказываю тебе замолчать!

— Приказывай, сколько влезет. — Голос принёс насмешку за десять тысяч миль.

Капитан умолк. Эплгейт продолжал:

— О чём мы говорили, Холлис? Ах, да! Тебя я тоже ненавижу, ты это знаешь. Много лет знал.

Холлис бессильно сжал кулаки.

— Я хочу тебе кое-что сказать, — не замолкал Эплгейт. — Сделать тебе приятный сюрприз? Помнишь, пять лет назад тебя провалили на выборах в правление фирмы? Скажи за это спасибо мне, ха-ха…

Рядом промелькнул метеор. Холлис глянул вниз: на месте левой руки фонтаном била кровь, давление в скафандре упало. Задержав дыхание, он дотянулся правой рукой и повернул зажим на левом локте. В скафандре снова появился воздух. Всё произошло так быстро, что он не успел удивиться. Его больше ничто не удивляло. Он всё плотнее затягивал зажим, пока не остановилось кровотечение. Всё было проделано в молчании. Теперь Холлис прислушался к разговорам. Один из членов команды, Леспер, без устали болтал о своих жёнах: и на Марсе, и на Юпитере, и на Венере, о своём богатстве и развлечениях, кутежах и азартных играх, о своей удачливости в жизни. Всё дальше и дальше погружались они в глубины космоса, и Леспер, падая навстречу гибели, забывался в счастливых воспоминаниях.

Как всё странно: на миллионы миль кругом простиралась Вселенная, и в самом центре перекликаются отрывистые голоса. Непроглядная темень, но упруго звенящие радиоволны отыскивают людей и будят чувства.

— Ты рассердился, Холлис?

— Нет.

Он не солгал: нм снова овладела отрешённость, будто не он, а бетонный блок проваливался в бесконечное никуда.

— Всю жизнь ты стремился пробиться наверх, Холлис, и не понимал, почему тебе не удавалось. Это я преградил тебе путь как раз перед тем, как меня самого оттуда сбросили.

— Теперь это не имеет значения, — устало сказал Холлис.

Так оно и было. Всё позади. Оглядываясь назад, видишь жизнь, как фильм, промелькнувший за несколько мгновений: все заблуждения, страсти и порывы собраны вместе и яркой вспышкой отброшены на экран Вселенной, прежде чем успеешь воскликнуть: «Вот счастливый день, а вот плохой: вот злое лицо, а это-доброе», — как фильм рассыпается пеплом, а экран поглощает тьма. Стоя на краю жизни и бросая взгляд в прошлое, он сожалел об одном: что желание жить его не покинуло. Неужели каждый умирает с чувством, будто он и не жил вовсе? Или жизнь в самом деле так коротка, что не успеешь войти во вкус, а она уже промчалась? А вдруг смерть кажется преждевременной и жизнь внезапно оборванной только для него именно сейчас, когда на размышления остались считанные часы?

А Леспер всё ещё хвастался:

— Уж я-то время проводил как следует: жена на Марсе, жена на Венере, жена на Юпитере, и у всех полно деньжат, а мне отказа ни в чём не было. Пил поверх головы, играл — однажды просадил в рулетку двадцать тысяч долларов!

«Но ты всё равно здесь, — подумал Холлис. — У меня ничего такого не было. Я завидовал тебе, Леспер, когда я не смотрел в глаза смерти, я завидовал твоему успеху у женщин и твоим кутежам. Женщины пугали меня, а, улетев в космос, я тосковал без них и не переставал завидовать твоим победам, твоему богатству и необузданному образу жизни, в котором ты находил счастье. Но теперь… теперь мы проваливается в пустоту и твёрдо знаем, что жизнь кончена, и я больше не завидую тебе: для тебя и меня всё позади, а значит, словно не было». Холлис повернул лицо к микрофону и крикнул:

— А теперь всё кончено, Леспер!

Молчание.

— Считай, что ничего у тебя не было, Леспер!

— Кто это? — запинаясь, спросил голос.

— Это я, Холлис.

Подлость, это подлость: Холлис ощутил бессмысленную подлость умирания — Эплгейт уязвил его, и вот он отыгрывается на другом. Эплгейт и космос ранили его, а он причиняет боль Лесперу.

— Ты вместе с нами, Леспер. Всё кончилось, значит, ничего не было, не так ли?

— Нет!

— Когда событие прошло, то это равносильно, будто его не было. Кто скажет, что твоя жизнь прошла лучше, чем моя? Имеет значение только то, что есть в данный момент, а чем твоё положение лучше?

— Оно лучше!

— Чем?

— У меня остались воспоминания, я всё помню, всё! — с негодованием возразил Леспер из глубины пространства, цепляясь за утешение памяти.

И он прав. Сознание его правоты ледяным потоком пронизало тело и мозг Холлиса. Воспоминания и мечты — это не одно и то же. У него только мечты о том, что он желал сделать, у Леспера — память о свершении. Понимание разницы безжалостно сокрушало Холлиса.

— Какая тебе польза от того, что прошло и не вернётся? — крикнул он. — Чем мы сейчас отличаемся?

— Я чувствую себя спокойнее. — ответил Леспер. — я изведал всё и теперь не опускаюсь до подлости, как ты.

Подлость! Холлис повторил про себя это слово: насколько он помнил. при жизни он никому не делал подлостей. Не мог позволить себе такую роскошь. Видимо, всё низкое, что он сдерживал всю жизнь, вырвалось в такую минуту. Подлость. Он вдумался в слово. Слеза обиды покатилась по щеке. Кто-то уловил его прерывистое дыхание.

— Успокойся, Холлис!

Смешно. Минуту назад он сам пытался успокаивать других. Не сомневался в неподдельности своей храбрости. Оказывается, это не храбрость, а замедленная реакция на нервное потрясение, и теперь он пытается выложить в оставшиеся минуты всю низость, скопившуюся в течение жизни.

— Я понимаю, что тебе невесело. Холлис. — Голос Леспера замирал, пробиваясь за двадцать тысяч миль. — Я на тебя не обиделся.

Но неужели мы и теперь не равны? Леспер и я. Здесь, сейчас? Что толку от событий, прошедших давно? Нас всех ждёт близкая смерть. Но в душе он понимал, что пытается обмануть себя. Всё равно что не замечать разницу между живым человеком и трупом. Сияние жизни, таинственная искра в одном, а в другом — холод и пустота. Так и они с Леспером. Леспер жил полной жизнью, и это отличало его от Холлиса, который давно уже отгородился от жизни. Разными путями пришли они к смерти, и если бы смерть имела разные формы, то они и умерли бы по-разному. Смерть, как и жизнь, должна быть неповторимо многообразная, и уж если он давно не жил, то чего ему бояться настоящей смерти?

Секундой позже метеор срезал, как бритвой, правую ногу до лодыжки, и чуть не рассмеялся. Из скафандра снова исчез воздух. Он быстро согнулся: кровь хлестала из раны. Как забавна смерть в космосе: в непроглядном мраке невидимый мясник рубит тело кусок за куском! Боясь потерять сознание от боли, туманящей мозг, он затянул винт на колене, остановил кровь и распрямился. Воздух наполнил скафандр, и он по-прежнему летел и летел в пропасть, и это было всё, что оставалось ему делать.

— Холлис!

Холлис равнодушно кивнул, обессиленный ожиданием конца.

— Это опять я, Эплгейт.

— Слышу.

— Я слушал тебя и думал: всё это плохо, так не следует встречать смерть. Не к чему наливать желчь на других. Ты слышишь, Холлис?

— Да.

— Я солгал тебе: я тебя не провалил на выборах. Не знаю, зачем так сказал; должно быть. хотел сделать тебе больно, именно тебе из всех других, мы всегда ведь боролись друг против друга. Похоже, что я старею на глазах, раз меня уже потянуло каяться. Мне стало стыдно, когда я слышал, как низко ты обошёлся с Леспером. Слушай, я признаю, что вёл себя по-дурацки, и в том, что говорил тебе, нет ни крупицы правды. А теперь проваливай ко всем чертям!

Холлис ощутил, как снова толчками забилось сердце и по телу разлилась тёплая волна. Нервы приходили в порядок после катастрофы, а последующие вспышки страха, злобы и одиночества утихали. Словно он вышел утром из-под холодного душа и собирается приступить к завтраку перед длинным рабочим днём.

— Спасибо. Эплгейт.

— Пустяки. Не вешай носа, бродяга!

— Эй! — Это вмешался Стоун.

— Что случилось? — крикнул Холлис через пространство. Стоун был его хорошим другом.

— Я попал в поток метеоров и астероидов!

— Метеоры?

— Я полагаю, это мирмидоны. Каждые пять лет они проходят между Землёй и Марсом. Меня занесло в самую середину. Каких только нет расцветок, форм и размеров! Словно в калейдоскопе. Красота — не оторвать глаз!

Молчание.

— Они меня увлекают с собой, придётся лететь вместе. Чёрт побери, как красиво! — Он рассмеялся.

Холлис огляделся, но не заметил ничего. Только россыпи изумрудов, сапфиров и алмазов на чёрном бархате Вселенной, сквозь пристальный блеск которых пробиваются неведомые звуки. Было что-то чудесное и поражающее воображение в том, что Стоун уносится, смешавшись с метеорным роем, и каждые пять лет вместе с ними будет мелькать между Марсом и Землёй, и так миллионы столетий Стоун в бесконечности бессмертия, перемещаясь в кишащей массе метеоров, будет плести новые узоры и расцветки, как в детстве, когда он вертел длинную трубку калейдоскопа, направив её на солнце.

— Прощай, Холлис! — Голос Стоуна едва слышен. — Прощай!

— Желаю удачи! — громко крикнул Холлис, чтобы перекрыть разделяющие их тридцать тысяч миль.

— Брось свои шутки! — в последний раз долетел голос Стоуна.

Звёзды сомкнулись.

Все голоса стали замирать. Каждый уносился по своей орбите — кто к Марсу, кто ещё дальше. А сам Холлис… Из всех только он один возвращался на Землю.

— Прощайте.

— Держись молодцом!

— Прощай, Холлис! — Это Эплгейт.

Скупые слова расставания, прощальные напутствия. И вот распалось то, что в могучем корпусе ракеты, как в черепе, составляло мозг корабля, огненной струёй пронзавшего Вселенную. Их совместная работа лишилась смысла, и один за другим они застывали в ледяном безмолвии. Как после гибели мозга начинают отмирать клетки тела, так постепенно отмирало всё, что связывало их в долгие годы полётов, чем они были дороги друг другу. Эплгейт значит теперь не больше, чем оторванный палец, нет смысла презирать его или бороться с ним. Взрыв разнёс мозг корабля на мелкие осколки, далеко разлетевшиеся во все стороны. Голоса стихли, и космос вернулся к безмолвию. Голоса их поднялись и замерли, подобно эху, многократно отражённому звёздными глубинами. Холлис остался один: он падал, и падение не имело конца. Каждый из них теперь одинок. Капитан на пути к Луне, Стоун в гуще метеоров. Стимсон, Эплгейт несутся к Плутону. Куда летят Смит, Тернер, Андервуд? Все те, кто, как стекляшки калейдоскопа, так долго плёл узор мысли?

А я? Что я ещё могу сделать? Неужели ничем нельзя возместить ужас впустую прожитой жизни? Если бы сделать хотя бы одно доброе дело, чтобы сгладить мелочность потраченных лет! Но я здесь совсем один, а как делать добро в одиночку? Невозможно. Завтра ночью я врежусь в атмосферу Земли. Я сгорю, и мой пепел разлетится по всем континентам. Ничтожная, но польза. Очень мало, но пепел есть пепел. он тоже нужен Земле…

Он падал стремительно. Как пуля. как камень, как кусок железа. Мысли были ясные, не печальные и не радостные. И только одно желание: успеть сделать что-то полезное, пусть никто об этом не узнает, неважно.

— Когда я попаду в атмосферу — громко сказал он, — я вспыхну, как порох. Хотел бы я знать, заметят ли хоть это?..


Малыш остановился на деревенской улице глянул вверх.

— Мама, смотри, смотри, — радостно закричал он, — звезда падает!

Сверкающая белая полоса прочертила сумрачное небо Иллинойса.

— Скорой загадай желание, — сказала мать.


Калейдоскоп (пер. Ю. Левашева)





home | my bookshelf | | Калейдоскоп (пер. Ю. Левашева) |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу